Book: Непорядок вещей



Непорядок вещей

Рут Ренделл

Непорядок вещей

Когда закончилась эта история, он назвал ее «Детским Крестовым походом», потому что дети сыграли в ней важную роль. Хотя дети здесь на самом деле ни при чем. Никто из них физически не пострадал, ни у кого ничего не болело, никто даже не плакал больше обычного для такого возраста. А моральный ущерб, душевные муки и эмоциональные потрясения — вещи совсем иного порядка. Кто знает, какое впечатление производят на детей определенные зрелища и к чему это может привести в будущем? Если вообще приведет. Возможно, неприятности закаляют характер, как принято считать. В конце концов, наш мир довольно суров, и понять это мы можем еще смолоду. По словам Фрейда, в детстве каждый человек несчастен. Но некоторые, думал Вексфорд, несчастнее других.

Эти дети, крестоносцы, стали свидетелями. По мнению многих взрослых, детей нельзя привлекать к даче показаний. Существует даже такой закон. Но как уберечь их от того, что они невольно могут увидеть? Дочь Вексфорда, Сильвия, социальный работник, однажды призналась ему, что, насмотревшись на службе всякого, пришла к выводу, что всех детей нужно забирать у родителей сразу после рождения. Однако попытайся какой-нибудь доброхот или коллега по работе отнять сыновей у нее самой, она бы вцепилась в него зубами и когтями.

Дети, о которых идет речь и о которых постоянно думал Вексфорд, родились в Кингсмаркэме, а также в других небольших городах и деревнях, в разных семьях — тех, которые пресса величает своим излюбленным словечком «низы», в богатых, иначе говоря, «сливках общества», и среднего класса. Имена, данные им при рождении или крещении, были очень популярны в восьмидесятых и девяностых: Кайли и Скотт, Гарри и Ли, Саша и Санчия.

В одном из классов Кингсмаркэмской средней школы Святого Петра считалось бестактным посылать за чьим-нибудь отцом, так как большинство детей не знали, кто их отец. Выросшие на хлопьях, чипсах, шоколадных батончиках и фаст-фуде, они представляли тем не менее самое здоровое молодое поколение, какое только знала эта страна. Если бы кого-нибудь из них ударили, ребенок сам потащил бы обидчика в Европейский суд по правам человека. Но моральные издевательства — совсем другое дело. Как сообщить о них, никто не знал, хотя пытались многие и почти каждый день.

Старшая девочка среди детей, которые привлекли внимание Вексфорда, уже достигла порога юности. Ей исполнилось шестнадцать, и она могла выйти замуж, хотя еще не имела права голосовать. И вполне могла бросить школу или уйти из дома, если захочет.

Звали ее Лиззи Кромвель.

Глава 1

В день, когда Лиззи воскресла из мертвых, полиция, семья и соседи уже начали поиски ее тела. Стоял апрель, но было еще холодно, сыро, и дул резкий северо-восточный ветер. Люди обшарили всю округу от Кингсмаркэма до Майрингема, исходили все холмы, прочесали все окрестные леса. Не самое приятное дело, поэтому никто не смеялся, не шутил, почти не разговаривал.

В поисках участвовал и отчим Лиззи, мать же была слишком подавлена и вообще не выходила из дома. Накануне вечером они оба выступили по телевизору, упрашивая Лиззи вернуться домой и умоляя ее похитителя или обидчика, кем бы он ни был, отпустить девочку. Мать говорила, что ей всего шестнадцать, об этом все уже знали, и что она отстает в развитии, а это оказалось новостью. Отчим выглядел очень молодо, намного младше матери, где-то лет на десять. Он носил длинные волосы, эспаньолку и несколько сережек в одном ухе. После телепередачи в полицейский участок Кингсмаркэма позвонили несколько человек и рассказали, что именно Колин Краун убил падчерицу. Один заявил, что отчим закопал ее тело на стройплощадке на Йорк-стрит, в четверти мили от квартала Мюриэль Кэмпден, где жили Крауны и Лиззи. Другой сообщил сержанту уголовной полиции Вайну, будто слышал, как Колин грозился убить Лиззи за то, что та «тупая, как веник».

«Те, кто мямлит по телевизору о своих пропавших детях, — высказалась дама, пожелавшая остаться неизвестной, — сами и виноваты в их пропаже. Чаще всего отец. Я много таких случаев знаю. И если до вас это еще не дошло, вам нечего делать в полиции».

Старший инспектор Вексфорд считал, что Лиззи уже нет в живых. Не потому, что прислушивался к звонкам анонимов, а потому, что к этой мысли подводили все улики. Лиззи — девушка робкая и застенчивая, с низким коэффициентом интеллекта, физически не слишком развитая, ни с кем не встречалась. Три дня назад вечером она с двумя подругами отправилась в кино в соседний Майрингем. Но после фильма девушки расстались с ней, предоставив одной добираться до дома. Они, конечно, предложили пойти с ними в клуб, но Лиззи сказала, что мама будет волноваться. Подруги решили, что если кто волнуется, так это сама Лиззи, и бросили ее на автобусной остановке. Дело происходило примерно в половине девятого, уже смеркалось. В Кингсмаркэм она должна была вернуться к четверти десятого, но так и не вернулась. В полночь ее мать позвонила в полицию.

Будь она другой, то есть обычной девочкой, Вексфорд не придал бы такого значения этому происшествию. Будь она такой, как, например, ее подруги. Он поколебался, обдумывая это выражение, потому что не только на словах, но даже в мыслях старался соблюдать корректность. Не до абсурда, конечно, он не употреблял глупых фраз вроде «не очень интеллектуально развитая». Но в то же время ему не хотелось обидеть Лиззи Кромвель, называя ее «умственно отсталой» или «неполноценной». К тому же ни к тем, ни к другим ее нельзя отнести. Она умела читать и писать, была более-менее самостоятельной и ходила всюду сама. Во всяком случае, днем. Но ее нельзя оставлять одну в темноте на пустынной дороге. Ну и как назвать эту девочку?

И Вексфорд считал, что она уже мертва. Что ее кто-то убил. Колин Краун ему не очень нравился, но оснований подозревать его в убийстве падчерицы не было. Правда, за несколько лет до женитьбы на Дебби Кромвель Крауна судили за нападение на мужчину возле паба, а второй раз — за желание прокатиться на чужом автомобиле, другими словами, за попытку его угнать. Но как все это относится к данному делу? Почти никак. Скорее всего, кто-то предложил подвезти Лиззи.

— Она могла сесть в машину к незнакомцу? — спросил Вайн у Дебби Краун.

— Видите ли, ее не так-то легко понять, — ответила мама Лиззи. — Она обычно отвечает «да» или «нет», или просто улыбается, она у нас жизнерадостная девочка. Но вот что она при этом имеет в виду, ясно не всегда. Правда, Кол?

— Я ей тысячу раз говорил, чтобы не болтала с незнакомцами, — произнес Колин Краун. — Я ей это талдычил буквально до посинения, и толку? Знай себе улыбалась, кивала, снова улыбалась, а потом вдруг морозила что-то такое бессвязное, полную ерунду, типа «какое солнце яркое» или «а что у нас к чаю».

— Не ерунду, Кол, — вступилась мать, очевидно, задетая его словами.

— Ну ты понимаешь, о чем я.

На третье утро с момента исчезновения Лиззи Кромвель, Колин Краун и соседи Краунов из Мюриэль Кэмпден вышли на ее поиски. Вексфорд к тому времени уже поговорил с подругами Лиззи и водителем автобуса, в который она могла сесть, но не села, а инспектор Бёрден и сержант Вайн опросили дюжину автомобилистов, которые часто ездили по той дороге. Около четырех начался ливень, и поиски решили свернуть, условившись продолжить их завтра на рассвете. Вексфорд же вместе с констеблем Линн Фэнкорт отправился на Пак-роуд, чтобы еще раз побеседовать с Колином и Дебби Краунами.


В шестидесятых годах на открытой местности («зеленой зоне», как назвали бы ее сейчас) между началом Йорк-стрит и западной стороной Глеб-роуд, построили квартал из трех улиц, образующих треугольник, в центре которого возвели многоквартирный дом и назвали все «кварталом Йорк». Тогдашний председатель жилищной комиссии, который в школьные годы поставил «Сон в летнюю ночь», за что получил аттестат и приобрел определенную эрудицию, — чем очень гордился, — назвал улицы в честь трех персонажей комедии — Оберона, Титании и Пака. Имя последнего обернулось для местных жителей и властей немалой проблемой из-за свойства быстро преобразовываться из невинного слова в непристойность под пером, точнее, аэрозольным баллончиком какого-нибудь юнца.

Свое современное название квартал Мюриэль Кэмпден получил в честь женщины, которая дольше всего была главой (как говорят сейчас, мэром) городского совета Кингсмаркэма. Предложение отлить после ее смерти еще и статую, чтобы украсить лужайку перед городской управой или, по-новому, муниципалитетом, поддержала только половина жителей, остальные выступили резко против.

— Я раньше думал, что это старинный район, — заметил Вексфорд, окидывая взглядом треугольник приземистых зданий в стиле шестидесятых и куцую шестиэтажную башню в центре. Казалось, что каменные блоки, которыми вымощены Ариэль, Оберон и Пак-роуд, впитали в себя все дожди за последние четверть века и стали почти угольно-черными. — Мостовая в духе Мюриэль Кэмпден. Она была такой же хмурой, угрюмой и тяжеловесной. — Он указал на табличку в начале Пак-роуд, в очередной раз испоганенную. — Полюбуйся. Пора бы уже и угомониться.

— Малые умы малым тешатся, сэр. — Только Линн это произнесла, как дверь 45-й квартиры распахнулась. Их встретила Сью Ридли, соседка из 47-й, и провела к Дебби и Колину Краунам, которые сидели рядом на диване, курили и смотрели по телевизору какую-то викторину — по крайней мере, глядели в экран.

Увидев их, Дебби подскочила и закричала:

— Ее нашли! Моя девочка мертва!

— Нет-нет, миссис Краун, никаких новостей. Ничего подобного не случилось. Можно присесть?

— Да бога ради, — ответил Колин Краун в своей обычной манере.

Он закурил и протянул сигарету жене, хотя она об этом не просила. В их комнатушке и так уже было не продохнуть от дыма. В окна барабанил дождь. В телевизоре одного участника викторины спросили, что такое «оазис» — город в Саудовской Аравии, поп-группа или кинотеатр в Вест-Энде, и он не знал ответа. Дебби Краун капризным тоном попросила соседку принести чаю: «Сью, милая, будь так добра».

Вексфорд и его коллеги все основные вопросы уже задали, и этим визитом они скорее хотели показать миссис Краун, что делают все возможное для поисков ее девочки. Тем не менее он еще раз уточнил у нее имена всех родственников и даже знакомых, живущих в самых отдаленных районах Англии, к которым Лиззи могла бы поехать. Вдруг ситуация прояснится именно благодаря какому-нибудь обитателю отрезанного от мира островка вроде Внешних Гебрид, где нет ни газет, ни радио, ни телевидения, который слыхом не слыхивал о пропаже Лиззи Кромвель и о том, что ее разыскивает полиция? Кроме того, инспектор пытался хоть немного отвлечь Дебби Краун от ее переживаний и страхов.

В тот момент, когда Сью Ридли внесла в комнату четыре чашки, в которые положила пакетики с чаем и налила молоко, раздался звонок в дверь. Она поставила поднос на стол и пошла открывать, предположив вслух, что это ее подруга, которая тоже участвовала в поисках.

От ее громкого возгласа Вексфорд даже подскочил на месте.

— Вот негодная девчонка, где ж тебя носило?

Все поднялись, дверь широко распахнулась, и на пороге появилась девочка. С ее волос стекала вода, одежда промокла насквозь, словно она вылезла из ванны. Дебби Краун вскрикнула и бросилась обнимать дочь, не обращая внимания на промокшую одежду.

— Мама, я замерзла, — произнесла Лиззи с жалкой улыбкой, стуча зубами. — Мне ужасно холодно.


Она вернулась целой и, похоже, невредимой, что на данный момент самое главное. Вексфорд сразу ушел, поручив Линн Фэнкорт и Майку Бёрдену поговорить с Лиззи после того, как она примет горячую ванну. Сам он расспросил ее на следующий день, и потом еще несколько раз в течение недели, поскольку так и не смог добиться внятных ответов. То есть она отказывалась — или не могла — объяснить, что с ней случилось.

Вексфорд вернулся домой к шести, — неслыханно рано для него, — и сказал жене, что Лиззи Кромвель нашлась, больше рассказывать было нечего.

— Кажется, она вернулась по собственной воле. Подождем, что скажут об этом в девятичасовых новостях.

— А где она была? — спросила Дора.

— Не знаю. Могу предположить, что уехала куда-нибудь со своим парнем. Как обычно происходит. То, что родители не подозревают о парне, еще ничего не значит.

— Да и мы наверняка не догадывались. Думаю, у Сильвии и Шейлы были мальчики, о которых мы не знали. Ты вспомни нас с тобой. Кстати, Сильвия сегодня приведет на ночь Робина и Бена. Нил куда-то уехал, а у нее самой — дежурство на новой работе.

— А, на телефоне доверия «Убежища»? Не знал, что ей и ночью приходится работать.

— Хорошо бы, если бы не приходилось, потому что при ее дневной загруженности это как-то чересчур. Да и вряд ли «Убежище» ей много платит.

— Насколько мне известно, — ответил Вексфорд, — ни гроша оно не платит.

Когда старшая дочь пришла с внуками, он разговаривал по телефону. На том конце провода разгневанный Бёрден докладывал ему, что Лиззи Кромвель наотрез отказывается говорить.

— То есть не хочет признаваться, где была?

— Нет! Вообще не говорит. Я сначала даже подумал, что она немая. Ведь она, похоже, не вполне нормальная, да?

— Она разговаривает, — ответил Вексфорд с нажимом. — Я сам слышал.

— Да и я вообще-то. Вот прямо сейчас.

— С умом у нее тоже все в порядке, как у тебя или у половины людей в нашем городе. Разумеется, она не гений, — Вексфорд откашлялся, — как ты и тебе подобные, — добавил он язвительно, намекая на то, что Бёрдена недавно приняли в «Менсу».[1] По слухам, его коэффициент интеллекта 152. — Как думаешь, почему она отказывается говорить, где была?

— Не знаю. Из страха. Из упрямства. Или не хочет, чтобы об этом проведали ее мать и местные сплетницы.

— Ладно, оставим это до завтра.

Дочь Вексфорда, Сильвия, работала в социальной службе. Свой диплом по социологии она получила в уже зрелом возрасте, будучи старше основной массы студентов, так как еще в восемнадцать вышла замуж и родила двоих сыновей. Они-то и выбежали из кухни, едва он закончил разговор. Вексфорд поздоровался с внуками, восхитился новыми «нинтендо» и «геймбоем» и спросил, здесь ли еще их мама.

— А-а, шепчется о чем-то с бабушкой, — сказал Бен таким тоном, словно порицал глубоко антисоциальное поведение.

У каждого родителя есть любимчик среди своих детей, хотя они, подобно Вексфорду, стараются этого не показывать. Ему не удалось скрыть большую привязанность к младшей дочери, но он продолжал попытки. С Сильвией он старался быть как можно нежнее, при встрече всегда ее целовал, внимательно выслушивал и сдерживал недовольство, когда она ему перечила. Сильвии не хватало обаяния ее сестры, и при довольно приятной внешности, она не могла сравниться по красоте с Шейлой. Она вела себя как упрямая, вечно поучающая, часто агрессивная феминистка. С ее талантом к обличению она не спускала никому ни единой ошибки. Из Сильвии получилась неважная жена, но очень хорошая мать. А еще она была — и Вексфорд осознавал это — просто золотым человеком, с огромным чувством долга.

Сильвию он обнаружил на кухне, где она пила чай и поучала мать на тему насилия в семье. Скорее всего, Дора задала ей классический вопрос, который, по мнению Сильвии, является признаком полного неведения: «Почему же они не уходят от мужей, которые их бьют?»

— Типичный вопрос, — сказала Сильвия. — Его задают женщины, которые просто не представляют, что творится в мире. Уйти, говоришь ты. Но куда ей уходить? Она же полностью зависит от мужа, у нее нет ничего своего. К тому же у нее дети, куда она пойдет с детьми? Да, он ее бьет, ломает ей нос и выбивает зубы, но ведь потом он просит прощения, обещает больше так не делать. Она хочет, чтобы все было хорошо, хочет сохранить семью. Ой, привет, папа! Как дела?

Вексфорд поцеловал ее, ответил, что дела в порядке, и спросил, как ей работается в кризисном центре.

— Нет, правильно говорить «на телефоне доверия». Я как раз маме об этом рассказывала. Когда это слушаешь, внутри все переворачивается. А хуже всего — отношение людей. Удивительное дело, но многие до сих пор считают, что когда муж бьет жену — это забавно. Вроде анекдота или смешной открытки. Видели бы они травмы и шрамы. А что касается полиции…

— Так, Сильвия, подожди, — спокойствие и безмятежность Вексфорда вмиг испарились. — В Мид-Суссексе мы проводим программу по предотвращению случаев насилия в семье. Мы тоже не считаем, что избиение жен мужьями — дело житейское, мол, всякое случается между супругами. — Он повысил голос. — В рамках акции мы призываем друзей и соседей сообщать нам о конкретных случаях домашнего насилия. Разумеется, потом мы поощряем свидетелей. Программа называется «На страже боли», и очень жаль, если ты о ней не слышала.



— Ладно, ладно. Но признай, что все появилось недавно. Совсем недавно.

— А мне все это напоминает Штази или КГБ, — сказала Дора. — Государство-нянька сошло с ума.

— Мама, даже если государство и нянька, что плохого, если о тебе заботятся? Мне самой иногда хочется, чтобы за мной присматривали. Некоторые из этих женщин совершенно беспомощны, никто не обращал на них внимания, пока не появились приюты вроде нашего. Если и это тебя не убеждает, скажу, что таких центров еще слишком мало, а те, которые есть, не могут приютить и половины нуждающихся.

Вексфорд тихо вышел из кухни и отправился играть с внуками.


Школа, в которую ходили его внуки, находилась в соседней деревушке под названием Майфлит, куда Вексфорд и повез их следующим утром перед работой. Дорога до Майфлита пролегала по долине Бреде вдоль Сэйвсберийских холмов и Фрамхёрстского леса. Всякий раз, когда Вексфорд оказывался тут, он с благодарностью думал о правительстве, запретившем прокладывать в этих местах объездную дорогу, которую начали строить с прошлого года. Ее уже проложили до Ньюбери, а до Кингсмаркэма и Сэйлсбери не проложат никогда (конечно, если о подобных вещах можно уверенно говорить «никогда»). Редкий случай, когда он радовался ограничению, недоступности некоего удобства, ведь благодаря этому спасены желтые ручейники и пестрокрыльницы. Более того, отдельные животные, например, барсуки, даже выиграли от объезда, не только сохранив исконные места обитания, но и получив во владение искусственные карьеры, бабочкам же вместо одной плантации крапивы досталось две.

У начала предполагаемой объездной дороги экскаваторы разворотили землю, но о восстановлении первозданного вида никто, похоже, и не думал. Теперь насыпи и рытвины зарастали травой и дикими растениями, так что в будущем все это покажется естественным природным ландшафтом. Приблизительно так Вексфорд прокомментировал столь странный пейзаж.

— А через сто лет, дедушка, — сказал Робин, — археологи будут думать, что это погребальные холмы древнего племени.

— Вполне возможно, — согласился Вексфорд, — интересная мысль.

— Курганы, — добавил Робин, довольный тем, что знает такое слово, — вот как их назовут.

— Ты что, рад? — спросил Бен.

— Что не будет объезда? Да, очень. Не люблю, когда валят деревья и ломают кусты. Не нравится мне строительство дорог.

— А мне, наоборот, нравится, — сказал Бен. — И экскаваторы нравятся. Когда я вырасту, то буду водить экскаватор и перекопаю весь мир.

Стоял лучший месяц года — апрель. Превзойти его по буйству зелени и цветов может разве что ранний май, когда Большой Лес устлан ковром колокольчиков; сейчас же все деревья стояли в зеленой и желтой дымке. Расцвели чистотел и аконит, усеяв лес ярко-желтыми искрами. Вексфорд высадил мальчиков у ворот школы, с минуту постоял, провожая их взглядом до входа, и поехал обратно. По дороге он размышлял над предпочтениями внуков и о том, в каком возрасте дети впервые начинают видеть красоту природы. Девочки определенно раньше, думал он, уже годам к семи, а их ровесников мальчишек пейзажи оставляют равнодушными. Лишь с наступлением отрочества они начинают ценить красоту рек, гор, лесов, холмов, облаков, и при этом лучшие стихи о природе создали именно мужчины. Хотя, как сказала бы Сильвия, наверняка были и великие, но безвестные, поэтессы, растратившие свой дар в какой-нибудь глухомани.

Между тем ему предстоял разговор с девочкой, которую могли и не волновать пасторальные прелести, барсуки и бабочки, но она казалась довольно дружелюбной. И он помнил, как робко она улыбалась, вымокшая до нитки, в то время как отчим распекал ее. Не бунтарка и не дикарка.


Лиззи сидела на диване в гостиной 45-й квартиры и, не отрываясь, смотрела мультсериал о динозаврах «Цирк Юрского периода», адресованный детям примерно вдвое младше нее. Или делала вид, что смотрит, подумал Вексфорд, лишь бы не глядеть на него с Линн.

По кивку Вексфорда Линн взяла со стола пульт дистанционного управления.

— Придется выключить, Лиззи. Нам нужно с тобой поговорить.

Когда розовый бронтозавр померк и птеродактиль с ихтиозавренком в пасти пропали во вспышке, Лиззи возмущенно заворчала.

— Вы слова из нее не вытащите, — предупредила Дебби Краун. — Говорить с ней сейчас — все равно что со стенкой.

— Лиззи, сколько тебе лет? — спросил Вексфорд.

— Шестнадцать, — сама Дебби не дала дочери возможности ответить. — В январе исполнилось.

— В таком случае, миссис Краун, будет лучше, если мы побеседуем с Лиззи наедине.

— То есть мне уйти?

— По закону присутствие родителей или других взрослых, которые опекают ребенка, обязательно, лишь если ребенку еще нет шестнадцати.

— Я не ребенок, — подала голос Лиззи, не поворачивая головы.

— С вашего позволения, миссис Краун.

— Ну раз так, то ладно. Только она вам ничего не скажет. — Дебби Краун приложила указательный палец к губам, словно что-то вспомнила. — Но если она все-таки заговорит, вы дадите мне знать? Ну, вдруг она с кем-то. А то ведь так пока неясно. Я имею в виду, вдруг беременна.

Лиззи заворчала так же, как и когда выключили ее мультики.

— Фыркай не фыркай, а у врача провериться надо, — отрезала Дебби Краун и вышла из комнаты, хлопнув дверью. Девочка не шелохнулась.

— Лиззи, тебя не было дома целых три дня, — начал Вексфорд. — Чего прежде с тобой не случалось, верно?

Молчание. Лиззи еще ниже опустила голову, почти полностью спрятав лицо за распущенными прядями. У нее были очень красивые волосы — рыжие, длинные и волнистые. Руки с обгрызенными ногтями лежали на коленях.

— Лиззи, ты ведь не сама ушла? Тебя кто-то увез, верно?

Когда стало ясно, что отвечать она не собирается, Линн сказала:

— Независимо от того, где ты была и что делала, тебя за это не накажут. Ты боишься неприятностей? Не бойся, все будет хорошо.

— Да, Лиззи, не бойся, — повторил Вексфорд. — Мы только хотим знать, где ты пропадала. Если тебе хотелось побыть с любимым человеком, то ты имеешь на это полное право. Никто не стал бы возражать. Но, видишь ли, слишком много людей тебя искали — полиция, родители, друзья. И теперь у нас тоже есть право знать, где ты была.

Опять какой-то сдавленный звук — как будто ей больно.

— Если ты меня стесняешься, — сказал Вексфорд, — я выйду. А ты расскажешь обо всем Линн. Хорошо?

Тут Лиззи подняла голову. Она оказалась довольно симпатичной девочкой: круглолицей, с веснушками и голубыми глазами, которые сейчас отрешенно смотрели в одну точку. Она облизала тонкие розовые губы. На лбу пролегли морщинки, словно девочка пыталась сосредоточиться на чем-то непосильном для нее. Потом кивнула. Причем не так, как обычно кивают — несколько раз подняв и опустив голову, а единожды, резко, отрывисто.

— Вот и замечательно. — И Вексфорд направился в коридор — узкий проход, где стояли велосипед и ящик с пустыми бутылками. Пройдя в другой его конец, он постучал в дверь кухни-столовой. Колина Крауна там не оказалось. Его жена сидела на высоком стуле за стойкой домашнего бара, пила кофе и курила.

— С женщиной-констеблем ваша дочь, быть может, почувствует себя раскованней, — пояснил он Дебби.

— Хорошо, если бы так, но она ведь с родной матерью отказывается говорить…

— Скажите, как бы вы отнеслись к тому, что ваша дочь могла быть с парнем?

— Такого быть не может, — отрезала Дебби Краун, гася сигарету в блюдце. — Поэтому никак бы не отнеслась.

— Тогда я скажу иначе: могла ли она бояться вашей реакции на то, что у нее появился парень?

— Послушайте, нет у нее никого. Уж я бы знала. Я знаю, где она в любое время дня и ночи, я должна знать, она ведь… ну вы видите, какая она… За ней надо постоянно присматривать.

— И все же в субботу вечером она отправилась с подругами в Майрингем сама, причем туда они ехали вместе, обратно же ей пришлось добираться одной.

— Они не должны были так поступать. Я им тысячу раз говорила, чтобы они не бросали Лиззи ни при каких обстоятельствах. Я ведь говорила им, Лиззи…

— Девочкам всего по шестнадцать, миссис Краун, и они не всегда делают то, что им говорят.

Дебби сменила тему на более близкую ей.

— Но если она беременна, надо ее показать врачам, осмотреть. Вдруг он сделал что-то с ней, мы же не знаем.

— Думаете, ее изнасиловали?

— Нет, разумеется, нет. Уж это я точно знаю.

«Если у нее нет парня и ее не насиловали, то как она могла забеременеть?» Но Вексфорд не произнес этого вслух и направился обратно в гостиную. Постучав в дверь, он вошел в комнату и увидел там одну Линн.

— Сэр, я не смогла ее удержать. Она вдруг захотела подняться в спальню, и я ничего не могла сделать.

— Ничего. На сегодня мы закончили.

Уже в машине он спросил, что удалось выяснить в ходе беседы, если таковая вообще случилась.

— Она тебе что-нибудь сообщила?

— Наврала с три короба, сэр. Лгала, уверяю вас. Будто она понимала, что должна сказать хоть что-то, лишь бы мы отвязались. К несчастью, у девочки весьма ограниченное воображение. Хотя она очень старалась.

— И какую же историю поведало ее ограниченное воображение?

— Якобы она ждала автобус на остановке. Шел дождь. Через какое-то время подъехала леди — так она ее назвала — и предложила ее подвезти. Но Лиззи отказалась, потому что Колин запретил ей садиться к незнакомым людям. Автобуса все не было и не было, а дождь все шел и шел, тогда она забралась в пустой дом с заколоченными окнами — дом с яблоней, как она выразилась, — села на пол и стала дожидаться, когда закончится дождь.

— Ерунда какая-то!

— Вот и я о том же.

— А как она проникла в дом?

— Говорит, он оказался не заперт, так что она просто толкнула дверь. А когда дождь перестал, она решила, что пора возвращаться на остановку, но не смогла выбраться, потому что ее кто-то запер. Так она и просидела три дня и три ночи, без еды, а воду, по ее словам, брала из крана, еще нашла старые одеяла, закуталась в них и так согревалась. Потом дверь открыли, она вышла и домой доехала на автобусе.


История Лиззи выглядела неправдоподобной, но все же стоило съездить в Майрингем и осмотреть место происшествия.

— Сэр, вам незачем туда ехать, — сказала Линн, имея в виду, что ему не по рангу. — Это и я могу сделать.

— А иначе придется заниматься бумажками, — ответил Вексфорд.

Вайн уже беседовал с Лиззиными подружками, Хэйли Лоури и Кейт Бёртон. Они обе утверждали, что проводили Лиззи до самой остановки; они обещали не оставлять ее одну и почти не оставили, всего-то на пять минут, ведь автобус по расписанию шел через пять минут. Хэйли сокрушалась, что лучше бы дождалась автобуса Лиззи, а Кейт сказала, что это неважно, ведь с Лиззи ничего страшного не случилось.

Автобусная остановка на старой Кингсмаркэмской дороге находилась неподалеку от кинотеатра, почти на самой околице Майрингема. Первое, что заметил Вексфорд, — тот самый заброшенный дом. Прямо за остановкой. Окна забиты досками, на крыше лишь половина шифера, ворота парадного въезда висят на одной петле, а вокруг дома буйно разросся сад, единственным украшением которого служила цветущая вишня, а не яблоня, как утверждала Лиззи. Лет двадцать назад входная дверь была темно-зеленого цвета, а теперь почти вся краска облупилась. Вексфорд дернул медную ручку — что ему думать о Лиззи, если дверь сразу поддастся? Но та оказалась заперта.

Они обошли дом. На одном из окон доски будто расшатались, или кто-то их расшатал.

— Полезли, — моментально скомандовал Вексфорд. — А на обратном пути вправим доски, окажем услугу хозяину дома.

Быть может, Лиззи проникла в дом или покинула его именно через дыру? Или то и другое. В нее бы свободно пролезла миниатюрная и хрупкая девочка, но только не Вексфорд, поэтому шоферу Дональдсону пришлось взять в машине инструменты и расширить лаз. Первым ступил на оконный карниз Вексфорд, за ним Линн и Дональдсон. Изнутри повеяло холодом, сыростью и запахом плесени. Пол разобран, на месте досок — черные вмятины, в некоторых виднелись мутные лужи. Мебель уже давно почти всю вынесли, кроме черного, набитого конским волосом дивана, так и стоявшего на прежнем месте, и железной корзины в камине, полной пакетиков из-под чипсов и окурков. Со стен свисали длинные ошметки обоев.

На плесневелой стене второй, если не считать кухни, комнаты первого этажа до сих пор висели две картины маслом. На одной — олень пьет из пруда, на второй — девочка в стиле прерафаэлитов собирает ракушки на морском берегу. Ни одного одеяла. Оставалось проверить еще второй этаж, но Вексфорд пока решил осмотреть кухню, совершенно загаженную. Покрутил оба крана: в одном сухо, из второго потекла струйка очень ржавой, цвета крови, воды. Пить такую невозможно. И через двери девочка сюда бы не проникла. Запасная наглухо заколочена, а парадная запирается изнутри на задвижку, которая так проржавела, что голыми руками ее не открыть.

— Мы поднимемся по лестнице? — спросил Вексфорд у Линн. — Такое впечатление, что по ней основательно прошлись киркой.

— Попробуем, сэр, — сказала Линн, оглядев его, а не лестницу, словно сомневалась не в прочности ступенек, а в его атлетических способностях.

Вероятно, хозяева хотели заменить ступени, убрать их или расширить пролет, но потом отказались от этой затеи, успев разобрать лишь половину лестницы. Вексфорд пропустил Линн вперед не столько из вежливости, сколько для того, чтобы в случае падения не придавить хрупкую женщину, весившую не больше восьми стоунов.[2] Осторожно ступая и несколько необдуманно держась за расшатанные перила, он благополучно поднялся наверх. Его усилия были вознаграждены — большое серое одеяло прикрывало нечто вроде цистерны. Иных предметов в обеих спаленках мансарды не наблюдалось.

— Скорее всего, этим она и укрывалась, — сказала Линн, показав Вексфорду влажную ладонь, которой только что трогала одеяло. — Хотя пахнет плесенью.

Сквозь дыру в грязной штукатурке на потолке виднелся край черепицы, а над ним — кусок голубого неба с белыми облаками.

— А пить могла бы из крана в ванной, — предположил Вексфорд, — если бы здесь таковая имелась. — Он покачал головой. — Возможно, она здесь и была, но вряд ли трое суток.

— Скажите, сэр, к чему это все? — спросила Линн, когда они уже спускались по опасной лестнице. — То есть, девочка ведь дома, цела и невредима. Наше ли дело выяснять, где она провела эти дни?

— Может, и нет. Может, ты и права. Просто хотелось бы знать наверняка.

Примерно то же самое он ответил на следующий день инспектору Бёрдену, когда тот пожурил его за озабоченность столь пустячным делом. Они сидели не в полицейском участке, а в «Оливе и голубе», куда зашли после работы выпить по кружке пива.

— Мне кажется, что я не довел дело до конца, — объяснил Вексфорд, — лишь протоколами отписался.

— Возможно, мы наконец-то раскрыли преступление.

— Все шутишь. Я не говорю, что эта девочка — жертва преступления или сама преступница. Просто хочу знать наверняка. Ее трое суток не было дома, Майк, три дня и три ночи. И в том доме она явно не оставалась — разумеется, доказать это можно, только проверив, нет ли там отпечатков ее пальцев. Она не могла туда забраться, а если бы и забралась, не смогла бы выйти и вернуть окно в то положение, в каком мы его увидели. Она лгала, что пила воду из-под крана, что накрывалась какими-то одеялами, что вначале ее заперли, а потом выпустили. Она туда вообще не заходила. Вот я и думаю, не обратиться ли нам к той даме, которая ее подвозила, с просьбой заглянуть в полицию.

— Она и насчет этого могла солгать.

— Верно. Могла. — Вексфорд залпом допил пиво. — Но тогда где она была?

— С мужчиной. Причина всегда в этом, сам знаешь. Если мать уверяет, что у девушки нет парня и даже возможности с кем-то познакомиться, это ни о чем не говорит. Пусть даже девушка некрасивая или недалекая — не смотри так, ты же понял, о чем я, — или слишком скромная, инстинкт продолжения рода толкает даже тех, кого в этом и не заподозришь, на соответствующие поступки. Их как… как магнитом друг к другу тянет.

— Надеюсь, в данном случае ничей род не продолжился. Хотя я соглашусь, что вероятнее всего она убежала с мужчиной, с парнем. Но вот куда — неизвестно.

— К нему, разумеется.

— Совсем необязательно. Если он ее ровесник, то, вероятно, живет с родителями или с кем-то из них, возможно с братьями и сестрами. Если он старше, то может быть женат или, как это сейчас говорят, «состоит в отношениях». И кто-нибудь из его окружения узнал бы о пропаже Лиззи и сообщил бы нам.

— Но он мог поселиться с ней в отеле.

— На три дня и три ночи? У него что, денег куры не клюют? Нет, Майк, единственное разумное объяснение — он живет один в собственном доме или квартире, куда привел Лиззи и продержал трое суток под замком, поэтому никто из соседей ее и не заметил. Я сам не в восторге от такой версии, но помнишь, что говорил Шерлок Холмс?



Бёрден слышал это выражение из уст Вексфорда много раз, поэтому ответил, не задумываясь:

— «Если отбросить всё совершенно невозможное, то именно то, что останется — каким бы невероятным оно ни казалось — и есть истина!» — И ушел за новым пивом. Расследование дела Лиззи ему порядком надоело, но он пока не решался сказать об этом вслух. Вексфорда, по его мнению, обуяла очередная навязчивая идея, причем гораздо менее серьезная, чем все прежние. Вернувшись к столику с двумя полпинтовыми кружками «Аднамса», он ожидал, что Вексфорд наконец сменит тему. Но был разочарован.

— Итак, подруги ушли, и она стала задать машину своего парня. Но почему на автобусной остановке, а не в теплом и уютном кафе, например?

— Наверно, хотела убедить подруг в том, что ждет именно автобуса, — удрученно ответил Бёрден, убедившись, что данная тема неисчерпаема.

— Ты уже сыт по горло, да? Вижу-вижу. Скоро перестану тебе докучать. Думаю, ты верно рассудил, почему она ждала именно на остановке, но хотелось бы раскопать глубже. Зачем ей обманывать подруг?

— Чтобы они не знали, что у нее есть парень.

— Но почему она этого не хотела? Разве это не повод для гордости? Парень, да еще с машиной и собственным домом? Думаю, она им доверяла. Они бы в последнюю очередь выдали ее матери.

— Может, он женат?

— Тогда ему некуда было бы везти ее, — изрек Вексфорд и, хотя Бёрден ждал новых аргументов, больше ничего не сказал. — Утром собрание «На страже боли», — неожиданно произнес он. — Помнишь? Ровно в десять. Там будет Саутби, если ты еще не в курсе.

При упоминании о грядущей встрече с заместителем начальника полиции Бёрден тихо вздохнул. Его не интересовала эта программа, изначально названная «Защита». По его убеждению, любые проблемы семьи должны разрешаться только в ее пределах, а закон должен вмешиваться только в крайнем случае. Но, зная о пристрастиях Вексфорда, он решил придержать язык.


Следующим утром за полчаса до собрания в полицейский участок заглянула женщина, которая по пути на работу зашла сказать, что в минувшую субботу вечером видела Лиззи Кромвель на автобусной остановке. Вексфорд заметил ее чисто случайно. Он как раз проходил с Барри Вайном мимо конторки в фойе и услышал ее разговор с дежурным сержантом. Барри выскочил вперед с привычной тирадой о том, что он сам ее примет, и Вексфорду вовсе необязательно «напрягать свои крохотные мозги», — недовольно подумал, но не произнес вслух Вексфорд.

— Поднимемся в мой кабинет, — сказал он даме.

Глава 2

Сейчас пятница, а Лиззи вернулась домой во вторник. Вексфорд сообщил об этом миссис Полине Уорд и удивился тому, что для нее это новость.

— Скажите, а почему вы не пришли сюда раньше? — спросил он.

— Но я только вчера вечером увидела ее фотографию. В газете, в которую были завернуты крабы.

— Простите?..

— Понимаете, я газет не читаю, точнее, ежедневных. И по телевизору новостей не смотрю. Все другое смотрю, а новости меня расстраивают. Там ведь обычно показывают если не зверства в Албании или сгоревших детей, так забитых до смерти морских котиков. Потому я их больше не смотрю.

— Но причем тут крабы, миссис Уорд?

Это была дама средних лет, хорошо одетая, в слишком короткой юбке и с чрезмерно синими тенями на веках, но красивая и ухоженная. Она приехала на отполированном до блеска темно-синем «ауди», поставив его туда, где обычно парковался заместитель начальника полиции. Когда она улыбалась, — как сейчас, например, — обнажался ряд ровных белых зубов.

— Ах, крабы. Дело в том, что вчера же вечером по пути домой я заскочила на Йорк-стрит, там продают отличную рыбу. Я ждала гостя к ужину, а закуски нет, и я решила, что крабы будут в самый раз. А торговец завернул их в газету. Кажется в «Таймс. В общем, когда я дома их развернула, то заметила ее фотографию и вспомнила, что в субботу вечером я ее видела.

— Понятно. А когда пришла ваша подруга, вы ей об этом рассказали?

— Ему, а не ей, — ответила миссис Уорд таким тоном, будто ради гостьи даже не потрудилась бы покупать краба. — Нет. А надо было?

— Просто он мог вам сообщить, что Лиззи Кромвель уже нашлась. Разумеется, если он не избегает новостей, как вы.

Полина Уорд с подозрением глянула на него.

— Я не знаю, избегает или нет. Мы с ним о таких вещах не говорим, — она чуть заметно вскинула голову. — Так вы хотите знать, что было в прошлую субботу вечером?

Вексфорд кивнул.

— Я работаю в Майрингеме. У меня свой магазинчик в торговом центре «Потерянный рай». В субботу мы закрываемся в половине девятого, и домой я стала собираться без двадцати. Пока закрыла магазин, вывела машину, туда-сюда, к остановке подъехала без десяти девять.

— Вы так уверены во времени? — прервал ее Вексфорд.

— Я всегда уверена, до минуты. Я постоянно смотрю на часы. Я запомнила, в котором часу вышла, потом уже в машине глянула на электронное табло над банком «Мидлэнд», где светилось 8:54. Я еще подумала, что быть такого не может, сверилась с наручными и автомобильными часами — они у меня точные до секунды — и на обоих оказалось 8:49. Я решила заехать в «Мидлэнд» и сообщить об этом (что я и сделала, во вторник). Как раз в это время я поравнялась с остановкой, где и увидела ту девочку. «Бедняжка, — подумала я, — ждет автобус под дождем. Может, ее подвезти?» Но потом решила, что не стоит. А то ведь мало ли, верно?

Значит, какая-то другая женщина предложила подбросить ее домой. Но без десяти девять. Неужели Лиззи прождала на остановке целых двадцать минут?

— Вы действительно уверены, что тогда было 8:50?

— Я же вам сказала. Я всегда знаю, который час. Только зачем вы меня об этом спрашиваете? Девочка-то уже дома.

— Я не могу вам это сказать, миссис Уорд.

— Даже из благодарности? — Она поднялась с кресла. — Я вообще не обязана была сюда приходить. И не пришла бы, если бы не те крабы.

Он проводил ее к выходу, и уже в дверях она оглянулась через плечо и произнесла сурово:

— Вы пренебрежительно относитесь к людям. Нельзя так.

Вексфорд сдерживал смех, пока дама не скрылась из виду. У него, конечно, есть недостатки, но в пренебрежении его не упрекнешь. Напротив, он, пожалуй, слишком проникся делом Лиззи Кромвель. Она вернулась, как все ему твердили, наверняка убегала куда-то с парнем, но теперь-то она дома, и все хорошо. Парень заставил ее ждать целых двадцать минут? Под дождем? Почему бы и нет. Всякое бывает. Тут ему пришла в голову мысль — и весьма неприятная — что Лиззи, эта милая беззащитная девочка, не очень умная и, судя по всему, слишком доверчивая, вполне вписывается в образ жертвы подлеца.

Интересно, она учится в спецшколе для детей с отклонениями? Если нет, то почему? А если да, то прививают ли там азы житейской мудрости, воспитывают ли уверенность в себе? Вряд ли. Вексфорд, однако, решил, что пора отойти от проблем Лиззи и ее семьи. Не полиции же этим заниматься. Ее поиски отняли немало времени и денег налогоплательщиков, правда, так всегда случается. Хорошо еще, что не было преступления как такового, никто не погиб и не пострадал, а раз все закончилось благополучно, значит, деньги и время можно считать не зря потраченными. Так что до свидания, Лиззи Кромвель, и будем надеяться, что ты не беременна.

Встреча участников программы «На страже боли» прошла без эксцессов, даже успешно. В кои-то веки Вексфорд и Саутби пришли к согласию. Оба считали, что насилие в семье следует рассматривать как серьезное преступление и заниматься им надо в приоритетном порядке (хотя этот оборот Саутби очень не понравился Вексфорду). Оба также поддержали идею о раздаче мобильных телефонов и пейджеров женщинам, ставшим жертвами насилия. Каждой из них станет легче, если они будут знать, что полиция на их стороне.

— А как быть с теми, кто никогда к нам не обращался? — спросила Карен Малэхайд. — Вы же знаете, что подобные вещи не принято афишировать. Многие женщины ни за что не признаются, что мужья их обижают.

— Даже не знаю, сержант Малэхайд, что мы можем для них сделать, — ответил Саутби, весьма рачительный в отношении денег налогоплательщиков. — Разве что раздать телефоны всем женщинам Кингсмаркэма. — Заместитель начальника полиции не смог удержаться от сарказма и уточнил: — О, простите, я имел в виду тех, кто состоит в законных отношениях, — он хохотнул над собственной шуткой.

Карен это не показалось смешным, ее лицо оставалось серьезным и строгим. Она с укором посмотрела на коллег — кое-кто из них подхалимски улыбался.

— Все это, конечно, ясно, сэр, — она не решилась сказать, что все это, конечно, очень смешно и что «сэр» не ответил на вопрос. — Но разве мы не должны разыскивать жертв этих преступлений? Я говорю о тех, кто готов любой ценой скрывать случившееся.

— Карен, для этого и создана программа «На страже боли», — сказал Вексфорд и перехватил взгляд Саутби, который услышал, что он обращается к подчиненной по имени. — Мы дали рекламу в «Курьере», напечатали листовки, которые будут разносить по домам. Представитель полиции — очевидно, кто-нибудь из нас — выступит с обращением в «Новостях Саут-Иста». Я пока не вижу, что еще мы можем сделать.

— Ясно. Благодарю, сэр. Просто число таких преступлений постоянно растет. Но, так или иначе, спасибо.

Целый час Вексфорд не отвлекался от собрания, и также остался равнодушен к шутке заместителя начальника полиции. Но когда все закончилось, его мысли опять вернулись к тайне Лиззи Кромвель: что это за парень, о котором она не признается ни родителям, ни подругам? Почему она даже сейчас не хочет о нем рассказать?

«Убежище» было, пожалуй, не худшим из кингсмаркэмских зданий. Башня Мюриэль Кэмпден и некоторые конторы явно превосходили его в архитектурном уродстве. Но среди особняков оно не имело конкурентов по части заурядности. Именно то, что человек не удостоит этот дом второго взгляда, а то и вообще не заметит, и побудило Гризельду Купер и Люси Анджелетти купить его под кризисный центр и приют для жертв домашнего насилия.

Они подыскивали именно такой дом: не привлекающий к себе лишнего внимания и в то же время не слишком на отшибе, хмурый, но не зловещий, и настолько серый, чтобы это не хотелось даже обсуждать. Когда-то на нем висела табличка «Кингсбрукский проезд, 12», потом ее сняли, а когда он стал называться «Убежищем», новой вывески так и не появилось. И в телефонном справочнике его номер отсутствовал. Все знали только номер телефона доверия по визиткам кризисного центра «Убежище», висевшим в каждой телефонной будке Кингсмаркэма, Стовертона, Помфрета и других окрестных деревень. Однако ни адрес центра, ни его цель, ни даже информация о том, для кого предназначено это убежище, на визитках не указывались.

Когда Сильвия только устроилась на эту работу, она чуть ли не в первую очередь поинтересовалась: «Чем вызвана такая секретность?» На что Гризельда Купер ответила: «В девяти из десяти случаев мужья, любовники, сожители, в общем, виновники происшествий пытаются разыскивать своих женщин. А так им будет сложнее искать. Не то чтобы невозможно, но сложнее».

— Значит, и сюда добираются?

— Да, кое-кому удается. Один как-то раз перемахнул через трехметровую стену с битым стеклом наверху. После этого пришлось провести колючую проволоку.

Рядом с особняком рос большой сад, огороженный со стороны владений 10 и 14 по Кингсбрукскому проезду высокой решеткой. За ним никто особенно не ухаживал, хотя лужайку периодически косили и кусты подрезали. В саду стояли качели и гимнастическая стенка, и Люси Анджелетти, координатор фонда «Убежище», пыталась найти средства для постройки нормальной детской площадки.

О ее планах стало известно соседям из 10-го и 14-го домов, а также 8-го и 16-го, и они решили ей воспрепятствовать. Жители Кингсбрукского проезда в целом неодобрительно относились к «Убежищу» и его обитательницам, усматривая в подобном соседстве угрозу своему покою и фактор роста преступности.

Особняк, возведенный в 1886 году отцом большого семейства, желавшим максимально сэкономить затраты на строительство, имел вид большого куба безо всяких крыльев, флигелей, фронтонов и веранд. Даже крыши не было видно с улицы, ее скрывала сплошная кирпичная стена, опоясывающая дом над окнами третьего этажа. Весь дом и был построен из обыкновенного красного кирпича, и единственным его украшением служили темно-желтые камни, обрамлявшие ничем не примечательные оконные рамы. Строение наполовину скрывали лавровые деревья и два остролиста, кладбищенских дерева, листва которых не опадала, а со временем все больше темнела и пылилась.

Изнутри дом выглядел совершенно иначе. Интерьер в пастельных тонах, уютные занавески, картины на стенах. Хотя скорее не картины, а постеры. Люси придумала вырезать из оберточной бумаги фрагменты с цветочными композициями, географическими картами и рисунками, как, например, «La Dame a la Licorne»[3] и вставлять их в рамки. Вся мебель была или подержанная или подаренная, паласы куплены в оптовом ковровом магазине на Стовертон-роуд, где по низким ценам продавали подпорченный при пожаре товар. Денег в «Убежище» всегда не хватало. Постоянные заботы, связанные с их добыванием, привели Люси к преждевременной седине, хотя, может, в ее роду все рано седеют.

Из-за нехватки денег работа Сильвии, Джил Льюис и Девины Кроу, отвечавших по телефону на звонки женщин, которые просили помощи, а иногда и убежища, не оплачивалась. В идеале службу телефона доверия следовало бы организовать в другом месте, но другого места попросту не было. Гризельда Купер жила в этом же здании, а Люси Анджелетти снимала в Стовертоне небольшую квартиру. В доме № 12 по Кингсбрукскому проезду не имелось других служебных помещений, кроме двух тесных подвальных комнатушек. Две телефонные линии, на которых дежурили Джил и Левина, иногда Гризельда и Люси, а теперь и Сильвия, занимали одну из верхних комнат «Убежища» рядом с миниатюрной квартирой Гризельды. В оставшихся двух комнатах этого этажа устроили спальни для пострадавших — в одной стояло две кровати, в другой — три взрослых и одна детская кроватка. Не лучший вариант, но в данных условиях идеальнее некуда.

Дом был без лифта, поэтому наверх Сильвия поднималась по лестнице. На первом этаже размещались холл, гостиные, комната с телевизором, детская, кухня и прачечная, а весь второй и третий этажи занимали спальни и ванные комнаты — ванных не хватало, но на них опять-таки нужны деньги. На лестнице обычно играли дети. Эти игры, а также съезжание по перилам, в планы не входили, но когда шел дождь, а в детской толпилось много народу, ничего другого не оставалось.

Сильвия дежурила в «Убежище» дважды в неделю, не всегда в одни и те же дни, с вечера до полуночи. За мальчиками тогда присматривал муж, а когда он не мог — ее родители. Эту работу она выбрала отчасти из чувства долга перед жертвами семейного насилия, а отчасти, чтобы иметь возможность уходить из дома. Оставаясь вдвоем с Нилом, они или молчали, или общались через детей, или ссорились. Хотя она не обсуждала проблемы своего брака с родителями, но с подругами делилась, и быстро подружилась с Гризельдой Купер.

С приходом Сильвии Гризельда заканчивала свое дежурство, но иной раз оставалась поболтать на полчаса или дольше. Она была на двенадцать лет старше Сильвии, не замужем, но с любовником, с которым они встречались по выходным и на зависть хорошо проводили время. Сильвия ей завидовала, несмотря на то, что детей у Гризельды нет и уже не будет. В один из вечеров она рассказала ей, как рано вышла замуж за Нила и как слишком поздно выяснилось, что они не самая подходящая пара.

— Слишком поздно? — спросила Гризельда, сама разведенная.

— Я не могу разрушить семью. Это негативно скажется на детях.

— Ты повторяешь слова наших клиенток. Он ее чуть ли не до смерти забивает, она знает, что так и будет продолжаться, но не может разрушить семью.

Зазвонил телефон, и Гризельда сняла трубку.

— Кризисный центр «Убежище». Чем я вам могу помочь? — произнесла она как можно более спокойно, сердечно и ободряюще.

На том конце провода молчали. Такое часто бывает. Женщина теряется, не может подобрать слов или, самое худшее, в комнату вдруг зашел муж.

Гризельда подождала и повторила вопрос «Чем вам помочь?», затем сказала:

— Мы хотим помочь вам. Расскажите, что у вас стряслось? Все сказанное останется между нами.

Через десять минут настойчивого выпытывания она с сожалением повесила трубку.

— Она дышала в трубку, — пояснила Гризельда, — и вздыхала. Но, даст бог, она перезвонит. Тогда, может, ты снимешь трубку.

— До звонка ты говорила о том, — произнесла Сильвия, — что муж до полусмерти избивает жену, а она не хочет разрушить семью. Так вот, за всю нашу совместную жизнь Нил меня пальцем не тронул. И еще знаешь, когда я стала работать здесь и выслушивать истории стольких женщин, узнавать, через что они прошли, мне стало лучше. В смысле, что мой брак предстал в лучшем свете.

— Серьезно?

— Однажды я вернулась с дежурства, как всегда за полночь, легла рядом с ним — да-да, мы спим в одной кровати… странно звучит, да? — и увидела, как он мирно спит, словно ребенок… и я подумала «Ты всегда был ко мне добр, нежен, терпелив, а я этого не ценила». И тогда… я обняла его и прижала к себе. Я этого уже целую вечность не делала.

— Ну-ну, — сказала Гризельда, — не плачь. Не надо. Хотя, может, и надо, если тебе так легче.

Она обняла Сильвию, и через секунду снова зазвонил телефон.


В Помфрете у дизайнера по тканям украли всю ее коллекцию стеганых пальто, жилетов, покрывал и накидок, батиковых гардин, скатертей и салфеток. Коллекция хранилась в подвальном помещении, два года тому назад переделанном под мастерскую. На подвальном окне решетка, дверь в мастерскую заперта на два замка и задвижку, только окно в уборную размером с буфет, где стоял один унитаз и крохотная раковина, открыто. Проникнуть через это отверстие мог лишь худой и гибкий человек, который, очевидно, и всю добычу вынес тем же путем.

— Или изнутри снял задвижку, открыл замки, — предположил Бёрден, — вынес добро, вернулся, чтобы запереть дверь, и вылез через разбитое окно.

— Я бы так не смог, — произнес Вексфорд печально. — Даже будь оно вдвое шире, и то не смог бы. — Он придирчиво осмотрел Бёрдена, который в новом темно-сером костюме выглядел подчеркнуто стройно. — И должен сказать, Майк, ты тоже не смог бы. Ребенка туда, что ли, запустили? Как Оливера Твиста.

— Бог его знает. Кроме отпечатков пальцев хозяйки и парня, который с ней живет, других не нашли. Украденные вещи она оценивает в пятьдесят тысяч фунтов.

— В самом деле? Я думал, эти люди искусства в очереди за бесплатной едой стоят. Знаешь ведь, как они говорят, что мытьем полов заработали бы больше, чем своими рукоделиями, керамикой, батиком и прочим.

— Это она так оценивает свою коллекцию. А сможет ли продать ее по этой цене — вопрос другой. Да, пока не забыл, недавно звонила еще одна мать, у которой дочь пропала.

— И что же ты молчал? — воскликнул Вексфорд, ударив кулаком по столу.

Бёрден не ответил. Всегда внимательный к своему внешнему виду, он поправил галстук — тоже темно-серый, но с мелким бордовым и бледно-голубым рисунком — и осмотрелся в поисках зеркала. В кабинете Вексфорда прежде висело маленькое зеркало между дверью и шкафом для документов.

— Его нет, — раздраженно произнес Вексфорд. — Не люблю зеркала или, как их называл мой старомодный отец, «зерцала». Мне хватает одного, чтобы утром побриться. Я не манекенщик.

— Воистину, — ответил Бёрден, изучая свое отражение в стекле, закрывающем репродукцию картины Шагала. — Не пойму, что не так с этим галстуком, вечно он сползает набок.

— Да сними ты его, бога ради. Или носи только два галстука. Я вот, например, в понедельник, среду и пятницу ношу синий, а во вторник и четверг — красный, на следующей неделе наоборот. Теперь ты, наконец, расскажешь о пропавшей девочке?

Бёрден сел за стол напротив Вексфорда.

— Да сказать-то пока нечего, Рег. Ты знаешь, что в нашей стране около сорока тысяч пропавших подростков? Наверняка знаешь. А этой девушке восемнадцать, она не ребенок. Я думаю, что никуда она не пропала. И с ней наверняка повторится то же, что и с Лиззи Кромвель.

— Что именно?

— Уехала с парнем, отправилась к друзьям, загуляла или что-то в этом духе.

— Что значит «загуляла»?

— Она студентка, на выходные приехала домой, в субботу вечером пошла прогуляться, и с тех пор ее не видели.

— В прежние времена, — произнес Вексфорд, — студентов не отпускали домой на выходные. Жаль, что традиция поменялась. Полагаю, ее мать знает, что она не вернулась в свой колледж. Они не ссорились накануне?

— Мать утверждает, что нет. И девушка сейчас точно не в колледже. Барри уже связался с комендантом ее общежития.

— Ее имя и адрес?

— Рэчел Холмс, живет в Стовертоне на Овал-роуд. Ее мать, миссис Розмари Холмс, разведена, живет одна. Работает секретарем в частной клинике доктора Аканда.

Отвернувшись от своего отражения, расплывчатого лица на фоне репродукции Шагаловских «летающих любовников», Бёрден стал рассказывать, как было дело. Рэчел ушла из дома в субботу примерно в восемь вечера и отправилась в паб, где собиралась посидеть с друзьями. В какой именно паб, мать не знает, и не знает, куда Рэчел могла пойти после — в клуб или в гости. Так что она ждала ее не раньше двух или трех ночи.

«Когда она была помладше, — рассказывала миссис Холмс детективу-сержанту Барри Вайну, — я заставляла ее брать мобильник, чтобы она всегда могла позвонить и сказать, где находится. Но от восемнадцатилетней девушки не станешь этого требовать, верно? Она ведь уже студентка. Я никогда не спрашивала, чем она тут занимается на выходных. Вы считаете, это неправильно? Я не знаю, в котором часу она возвращается домой после ночных гуляний. Но мне казалось, что незачем беспокоиться, раз она дома. Хотя, конечно, я все равно беспокоилась. Дожидаясь ее в ту субботу, я глаз не сомкнула».

— Так, значит, она сегодня нам позвонила? — уточнил Вексфорд.

— И позвонила, и принесла заявление об исчезновении дочери.

— Почему же она так долго ждала?

— Не знаю. Вайн со слов матери понял, что ее дочь — строптивая девица, которая закатила бы сцену, если бы мать сразу заявила о пропаже, когда она просто отправилась куда-то по своим делам.

Вексфорд помолчал. Он старался не слишком увлекаться, не позволять пустяковому делу овладеть его мыслями. Но разве изменишь характер, к тому же в таком возрасте? Такова его натура, и попытка измениться — это насилие над собой, вряд ли оно приведет к чему-то хорошему.

— Надеюсь, ты не собираешься навестить миссис Холмс? — почти насмешливо спросил Бёрден. — Барри держит это дело в своих руках.

— Я думаю, надо вернуться к Краунам и Лиззи Кромвель, — Вексфорд встал из-за стола. — Если они знают Холмсов или девушки знакомы, это будет уже интересно.

Глава 3

— Нет, мы ее не знаем, — резко произнесла Дебби Краун. — Она ведь не нашего круга, да? Такие, как она, вряд ли будут знаться с людьми вроде нас.

Рэчел Холмс с матерью жили на тихой улице в маленьком невзрачном доме, гораздо меньше того, где сейчас находился Вексфорд, поэтому его удивило, что миссис Краун так подчеркивает разницу в их положении. Но понял, что кривит душой. Разница была. Розмари Холмс жила в собственном доме, на работе рук не пачкала, Рэчел училась в университете. Более того, если миссис Холмс и начинала с рабочей профессии, она все равно поднялась на одну или две ступени по социальной лестнице, тогда как статус Краунов не менялся. При всей нелюбви к подобному делению, он признавал, что такова реальность, а не особенность культуры или, как сказали бы, этой страны.

— Ваша дочь и Рэчел ходили в одну школу?

Едва спросив об этом, он понял, что лишь усложнил ситуацию. Даже Лиззи посмотрела на него исподлобья взглядом затравленного кролика. Так мог бы взглянуть ребенок вдвое младше ее.

— Вы сами сказали, что у них два года разницы, — ответила ее мать. — А в таком возрасте это все равно что два столетия.

— Но Лиззи учится в той самой единой средней школе Кингсмаркэма, — настаивал он, — где училась и Рэчел?

— И еще две тысячи других детей. Да. Но она в классе для труднообучаемых. — Дебби Краун посмотрела на него таким же взглядом, что и дочь. — Это как бы в самом низу.

Значит, они учились в одной школе в одно время, причем не один год, а, по меньшей мере, четыре. Есть ли здесь связь? Хоть какая-нибудь? В комнату вошел Колин Краун, и нить разговора прервалась. Далее миссис Краун принялась в очередной раз излагать опасения, что во время отсутствия с Лиззи что-то произошло, причитая насчет ее возможной беременности. При этом она все время поглядывала на мужа.

Колина Крауна многие, наверное, сочли бы красивым. Он был высоким, стройным брюнетом с карими глазами, волевым лицом и правильными чертами, но из-за длинных волос, недельной щетины и трех сережек в ухе имел несколько зловещий вид. Дебби со своим исхудалым лицом и сухими всклокоченными волосами выглядела почти нелепо рядом с молодым и чувственным супругом. Вексфорд вспомнил, как во время телевизионного обращения Краун очень красноречиво просил Лиззи вернуться. Он смотрел прямо в камеру, чеканил каждое слово, тогда как его жена молча сидела рядом, кусая губы, и пыталась сдержать слезы. И хотя анонимное заявление, что родители, с экрана телевизора призывающие своих чад вернуться, часто сами виноваты в их смерти, не подтвердилось, доля правды в нем, видимо, есть.

Случалось так, что родители, которые оказывались убийцами собственных детей, так бурно изливали свое горе, что телезрители плакали. И это не всегда было лицемерие. Они могли искренне страдать, горько сожалеть о случившемся. В конце концов, что может причинить большую боль и вызвать большее раскаяние, чем совершенное убийство? Но Лиззи жива, она вернулась, поэтому Вексфорд не имел оснований подозревать Крауна в причастности к ее исчезновению или в чем-либо еще.

Поразмыслив, он решил упомянуть при Лиззи о заброшенном доме в Майрингеме. Хотя ее разговор с Линн Фэнкорт был конфиденциальным, констебль не обещала молчать о нем. К тому же Лиззи, скорее всего, лгала о том доме. Таких, как она, может, и грех ловить на лжи, но ее история шита белыми нитками.

И Вексфорд осторожно спросил:

— Лиззи, ты ведь не была в доме за автобусной остановкой, верно? Ты сказала… — он стал подбирать понятные ей слова. — Помнишь женщину в полицейской форме? Так вот, ты ей сказала, что три дня провела в заброшенном доме. Там еще нашлись какие-то одеяла, кран, откуда ты пила воду. Но на самом деле всего этого не было, да?

По реакции Колина и Дебби Краунов, вернее, по ее отсутствию, Вексфорд понял, что они уже слышали эту историю. Скорее всего, Лиззи молчала не из страха перед матерью и отчимом, а придумала все прямо перед беседой с Линн. А когда констебль ушла, пересказала то же самое и Дебби Краун.

— Нет, было! И я была там! — ответила она с преувеличенным негодованием лжеца.

— Но, Лиззи, водопровод там не работает. Дом ужасно холодный. А одеялом, которое там нашли, не укроешься, такое оно мокрое.

— Нет! Я была там!

— Ну что, добились своего? — резко сказал Краун. — Чего вам еще надо?

Да уж, добились. Но продолжать допрос бесполезно и бессмысленно. И вдруг Вексфорд понял, что она действительно была в доме, может, не трое суток, но определенно заходила туда, это место ей знакомо. И одеяло она видела, и кран наверняка пыталась открывать. А что, если там была и Рэчел?


Бёрден дал понять, что Вексфорду совсем необязательно ехать в Стовертон на Овал-роуд, что второе исчезновение никак не связано со случаем Лиззи Кромвель. Рэчел старше, она самостоятельная, умная девушка, которая привыкла жить вне дома и способна за себя постоять. Но следствие по ее делу зашло в тупик, и где сейчас Рэчел, не знали ни ее родственники, ни друзья.

После второго звонка в Эссекский университет стало ясно лишь, что она не пришла на утреннюю лекцию. Но выяснилась новая деталь: Рэчел, похоже, не сразу отправилась в паб, а сначала собиралась заехать к подруге, Каролине Стрэнг, жившей во Фрамхёрсте. Из-за строительства объездной дороги прямой автобус между Фрамхёрстом и Стовертоном отменили, и подруги надеялись, что в «Крысу и морковку» их отвезет мама Каролины. Миссис Стрэнг, возвращаясь с работы по Кингсмаркэмской дороге, должна была около восьми вечера подобрать Рэчел на остановке, доехать с ней до Фрамхёрста, забрать Каролину и отвезти их в паб. Миссис Стрэнг призналась Вайну, что из-за пробок на несколько минут задержалась, припарковалась у остановки и стала дожидаться Рэчел.

— Но эти девушки вечно опаздывают. У меня две дочери, так что я знаю. И хотя я сама припозднилась, все равно приехала наверняка раньше Рэчел. Я прождала ее минут десять и уехала домой. Если бы я знала ее адрес, то заехала бы к ней, но у меня был только ее телефон.

Каролина Стрэнг предположила, что Рэчел могла забыть об их договоренности и сразу направиться в «Крысу и морковку». Перед выходом Каролина пыталась ей дозвониться, но никто не брал трубку. Девушка решила, что Рэчел, скорее всего, уже направляется в паб, а ее мама куда-то вышла.

Вайн поговорил с тремя молодыми людьми, которые должны были встретиться с девушками в пабе, и они сказали, что Рэчел в тот вечер так и не появилась. Никто не беспокоился, так как все решили, что у нее просто изменились планы на вечер. Вайн сделал вывод, что они весьма легкомысленны в отношении обязательности, им не приходит в голову позвонить и предупредить об изменении планов на вечер или извиниться.

Есть вероятность, что Рэчел добралась до Кингсмаркэма на автобусе, поэтому сержант зашел в местный автопарк. На маршруте «Стовертон-Кингсмаркэм-Помфрет» билеты продавали водители, и Вайн показал фотографию Рэчел двоим, которые выехали на маршрут в 8:10 и 8:32. Никто не узнал ее, но первый сказал, что такую девушку он не помнит, а второй — что у него плохая память на лица.

Показания водителей автобусов убедили Вексфорда, что к ним Рэчел не садилась, потому что такую красавицу запомнил бы даже мужчина с самой плохой памятью на лица. Роскошные темные волосы, огромные карие глаза, пухлые губы, округлый подбородок и высокий гладкий лоб достались ей, по всей видимости, от матери. Самой Розмари Холмс было около сорока на вид, не больше. Вексфорд подумал, что их с дочерью, наверное, часто принимают за сестер. Ее пышные волосы, заплетенные в косу и уложенные на затылке в слегка старомодное кольцо, выгодно подчеркивали овал лица. Стройная фигура и длинные красивые ноги. Доктору Аканду надо бы прятать свою помощницу от посторонних глаз, потому что сам Вексфорд запомнил бы ее, доведись ему повстречать эту женщину в клинике.

Сравнивая оба дома — на Пак-роуд и этот, — он подумал, что при всей аккуратности в доме Краунов не обращали внимания на обстановку, а у Розмари Холмс мебель хоть и недорогая, но подобрана со вкусом. На подоконниках стояли красивые и ухоженные комнатные растения, стол украшала большая ваза с оранжевыми тюльпанами, а одну стену целиком занимали книжные полки. Жители британской глубинки по-прежнему зависят от классовых предрассудков, хотя их аристократическое высокомерие или, наоборот, чувство униженности не всегда оправданны.

Вексфорд не мог отделаться от мысли, что эти два случая связаны, хотя и понимал, что напрасно. Он почему-то убедил себя, что раз Лиззи вернулась через трое суток — значит, и Рэчел вернется дня через три. Во вторник, то есть завтра после полудня. Поэтому он не мог до конца разделить страхи миссис Холмс. Когда она говорила, вот как сейчас: «Все время думаю, что я больше никогда ее не увижу», он ловил себя на странном ощущении, что ему дано высшее знание, некая секретная информация, не поделиться которой жестоко по отношению к этой женщине. Хотя он понимал, что это все лишь его домыслы, а не достоверное знание, и нет оснований сравнивать исчезновение Рэчел с прошлым случаем. Однако успокаивать ее, заверять, что все в порядке, что не надо волноваться, еще бессердечней с его стороны. Ведь как узнать, когда наши догадки верны, а когда — нет?

— Ее будут… разыскивать? — спросила мать. — Я по телевизору видела, как разыскивают с помощью шеста. В общем… протыкают землю, да?

Она стала заламывать руки. Вексфорд понял, что она имеет в виду. К такому способу поиска и вправду пришлось бы прибегнуть в случае уверенности, что ее дочь мертва.

— Нет, миссис Холмс, еще рано об этом говорить…

Карен Малэхайд спасла его от затруднений.

— Подождем немного. Рэчел пропала в субботу вечером, значит, двух суток еще не прошло.

О приятелях Рэчел у матери уже спрашивали, вначале Вайн, а теперь и Карен.

— Так говорите, в последнее время она ни с кем не встречалась? А в школе, когда она жила с вами, у нее кто-то был?

Розмари Холмс назвала два имени. Она их уже называла другим полицейским, но даже если эти бесконечные повторения и раздражали, она не показывала виду. Ей хотелось помочь следствию всем, чем только можно, она ни на что не жаловалась и готова была сделать все, лишь бы нашли ее дочь.

— А вы, миссис Холмс? — деликатно осведомилась Карен. — Как у вас в этом отношении?

— Да, у меня есть кто-то. Но вы, надеюсь, не подумали, что…

— Мы пока ни о чем не думаем, — ответил Вексфорд, осознавая, насколько его слова далеки от истины. — Мы пока только опрашиваем людей, анализируем информацию. На данном этапе важно установить имена друзей и приятелей, ваших и вашей дочери.

И она назвала имя довольно известного врача, с которым уже год как встречалась. Иногда они вместе проводили выходные. В порыве откровенности она сообщила, что Рэчел он не нравился, впрочем, как и все ее ухажеры. В обществе столь высоко ценится звание доктора медицины, что Вексфорд сразу вывел Майкла Девоншира из круга подозреваемых, но потом отругал себя и ввел его обратно. Врачи тоже люди, и мало ли какие.

— Миссис Холмс, в субботу вечером вы куда-то выходили, не так ли?

Она чуть заметно покраснела.

— Да. Могу я узнать, от кого у вас эти сведения?

— Примерно в половине восьмого вам звонила Каролина Стрэнг. И никого не застала дома.

— Майкл пригласил меня на ужин. Нелепо, но я чувствую себя виноватой, потому что ушла гулять в то время, когда… когда с Рэчел что-то происходило.

— Вы знали, что ее должна была подвезти миссис Стрэнг?

— Я знала, что она собирается с кем-то встретиться на Кингсмаркэмской дороге, — неловко произнесла Розмари Холмс. — Так она сказала. И я подумала, что это… парень из их компании. — Внезапно она сорвалась на крик: — В таком возрасте они просто неуправляемы. Невозможно постоянно держать их на поводке. — Затем снова взяла себя в руки. — Вряд ли это важно, но должна признать, что у нас с Рэчел сложные отношения. Поверьте, она очень хорошая девушка, и человек замечательный. Я с ней отлично лажу, но вот ей со мной, боюсь, не так легко. Думаю, это типично для ее возраста, как вы считаете?

— Вполне типично, миссис Холмс, — ответила Карен.


Уже в машине Вексфорд предложил заехать к Майклу Девонширу, может быть, перехватить его перед вечерней сменой.

— Хотя и так понятно, что благодаря матери Рэчел у него гарантированное алиби. Как ты думаешь, может, стоит наведаться еще раз в дом на окраине Майрингема?

— Но, сэр, Рэчел не подъезжала к Майрингему, — с удивлением возразила Карен.

— Откуда нам знать.

— Это просто совпадение, что в прошлую субботу пропала Лиззи Кромвель, а в эту Рэчел Холмс.

— Мы же не любим совпадения, верно? Мы знаем, что если события происходят друг за другом или по определенной логике, значит, с очень большой вероятностью, они связаны.

Карен явно сомневалась. Ничего удивительного, сказал себе Вексфорд. Пора, наконец, выбросить из головы мысль, что эти случаи — звенья одной цепи. Какой смысл возвращаться в заброшенный дом, если между девушками нет явной связи, кроме того, что они ходили в одну школу. Кроме того, что они — хорошенькие юные девушки, ни у одной из них нет парня… и обе пропали в субботу вечером. Все, хватит, оборвал себя Вексфорд. Но, встретив Бёрдена после рабочего дня, он предложил сходить выпить пива не в «Оливе и голубе», как обычно, а в «Крысе и морковке».

Бёрден искоса глянул на него.

— Она туда не добралась. Рэчел Холмс, то есть. С ней все случилось в Стовертоне, когда она ждала автобуса.

— Как с Лиззи Кромвель, — ответил Вексфорд.

— Нет никаких причин связывать эти два случая, говорю тебе. К тому же Рэчел не автобус ждала, а машину. Но эти девушки так беспечны и прямо-таки по-стариковски забывчивы. Вот если бы Лиззи Кромвель нашли убитой, а потом бы пропала и Рэчел Холмс, тогда я бы тебя послушал. А так у тебя просто очередная навязчивая идея. Я надеялся, что ты выбросил ее из головы, но ты, как всегда, в своем духе.

— Может леопард изменить свои пятна? — ответил ему риторическим вопросом Вексфорд. — Или эфиоп свою кожу?

— Если я скажу, что думаю, обзовешь меня расистом.


Ближайшая остановка автобуса, следовавшего до Кингсбрукского проезда, находилась на восточном конце Хай-стрит. До паба «Крыса и морковка», вычурного здания в викторианском стиле, расположенного на углу Кингсбрукского проезда и Сэйвсбери-роуд, идти минут десять. Квартал преимущественно жилой, но рядом с пабом еще стоял небольшой супермаркет и ювелирная лавка, а через дорогу — аптека. Все они к этому часу уже закрылись, а ювелир снял с витрины драгоценности и опустил металлическую решетку.

Это был квартал смешанной застройки: коттеджи тридцатых годов стояли рядом с особняками, многоквартирные дома семидесятых годов — вперемешку с мрачноватыми зданиями конца девятнадцатого века. «Крыса и морковка» считалась местной пивнушкой. Не так давно паб украшала вывеска «Герцог Олбани», но некие авторитеты сочли ее старомодной и большинству людей непонятной, и он получил новый титул, по мнению авторитетов, забавный. Однако уже через полгода местные жители окрестили паб «Крысоморкой», и так это прозвище к нему и приросло.

Паб подавал себя как заведение, где есть все, что посетители хотят от настоящего паба, и даже больше. Здесь готовили сносные блюда, не только в ресторане, но и в баре, а закуски и сэндвичи можно было заказать в любое время суток. В пабе разыгрывали свою моментальную лотерею, карточки которой выступали призами в конкурсах вроде того, где отгадывали, сколько пинт в пабе выпивается за день или сколько денег на благотворительность пустили его хозяева с Рождества. По вторникам и четвергам проводились рок-вечеринки. Детям отвели специальный «Зал Крысиного Короля», где подавали апельсиновый сок и кока-колу. А в хорошую погоду работала игровая площадка с большим фиолетовым динозавром Барни, медведем Йоги, двумя лестницами и огромной фигурой персонажа из «Песенок с приветом», в чьем полом животе поместился целый стол и пара кресел. Как заметил Вексфорд, тут без труда можно забыть, что основной целью сего заведения является продажа спиртного.

Они прошли в паб через главный вход, под вывеской, оповещающей посетителей о том, что пабом владеет некто Энди Ханимэн, и, срезав угол, направились между стендов с рекламными плакатами экзотических блюд, народных танцев и конкурсов талантов вроде «Стань новой Пош Спайс».

— Не хотел бы я оказаться здешним местным жителем, — проворчал Бёрден. — По вечерам летом тут, наверно, черт знает что творится.

— Это точно, — согласился Вексфорд, неся к столику заказанные напитки. — Прожил здесь полжизни — и на тебе, караоке. Кстати, и тебя это может коснуться. Паб на твоей улице пока еще независимый.[4] А вот сменится у него владелец, и ты тоже начнешь любоваться из гостиной героями мультиков и слушать полуночные серенады «Спайс Гёрлз».

Притворившись, будто не слышит, Бёрден взял стакан и огляделся. Бар выглядел довольно красочно. Его стены, частично оклеенные красно-золотыми тиснеными обоями, частично обитые панелями под лен, украшали портреты волооких красавиц, резвящихся котят, унылых псов и горных пейзажей. Стулья черно-золотые с бледно-желтой обивкой. Девушка, протирающая и без того чистые столики, носила алые облегающие брюки и длинные, до самых ключиц, серьги.

В пабе кроме них и официантки находился лишь бородатый мужчина, — девушка называла его Энди, — который сидел за барной стойкой и листал свежий номер «Спортлайф».

Бёрден укоризненно покачал головой, словно сетуя «и куда катится мир».

— Можешь мне объяснить, что такая девушка, как Рэчел Холмс, могла здесь делать?

— Осмелюсь предположить, что многие мужчины у нее об этом спрашивали, — серьезно ответил Вексфорд.

— Что-что? А, нуда. Да, конечно. Но если серьезно — что искала тут симпатичная студентка из добропорядочной семьи?

— Друзей, например. Правда, она так ничего и не нашла, ее здесь не было. О, еще посетители. Очень даже кстати. Не хочется быть единственными посетителями паба.

В зал вошли двое мужчин, следом за ними мужчина и женщина.

— Лично я как раз не против, — ответил Бёрден. — Предпочитаю тихую обстановку.

Вексфорд улыбнулся, поскольку именно такого ответа и ждал.

— Я вот о чем подумал. Миссис Стрэнг подъехала к месту встречи с опозданием на несколько минут, так? Предположим, оказалась там в пять минут девятого. И допустим, Рэчел не опоздала, а пришла ровно в восемь или даже чуть раньше. Кто-то другой предложил ее подвезти, и она согласилась.

— Но зачем? Она ведь ждала миссис Стрэнг.

— Верно. Но на сей счет у меня возникла мысль.

Не договорив, он отодвинул свой стул, освобождая проход для вновь прибывших посетительниц — двух девушек и двух женщин средних лет. Вексфорд поразился тому, какие настороженные и робкие у них лица. Однако шедшая впереди красивая и стройная брюнетка в джинсах и поношенном свитере, с волосами, стянутыми сзади шифоновым шарфом, решительно двинулась к барной стойке, словно еще на улице стиснула зубы и поклялась взять ее штурмом. Будто «натянула решимость на колки»,[5] подумал Вексфорд.

Остальные подтянулись за ней и выстроились вдоль стойки. Брюнетка прокашлялась, но Ханимэн продолжал изучать «Спортлайф».

После краткой паузы женщина набрала в грудь воздуха — Вексфорд даже слышал ее вдох — и окликнула бармена чуть громче, чем в обычной ситуации.

— Будьте любезны, два стакана белого вина и два лагера с лаймом.

Хозяин шумно сложил газету и поднял глаза.

— Это вы из того дома, да?

— Простите? — переспросила она, шагнув ближе.

— Я спрашиваю, не из того ли вы дома, где женщины прячутся от своих мужчин. Вы же оттуда?

Собравшись с духом, ему ответила женщина постарше:

— Это несколько необычное определение, но что, если так?

— А то, что я не стану вас обслуживать, вот что.

Брюнетка побледнела. Вексфорд заметил, как задрожала ее рука, лежащая на стойке.

— Но так же нельзя, — сказала она. — На каком основании вы нам отказываете?

— А не нужны мне основания. Любой вам скажет, что я могу отказать любому, кто мне не понравится.

— Это верно, — негромко произнес Бёрден.

Вексфорд кивнул. «Вряд ли они станут препираться», — подумал он. Так и вышло. Женщины молча развернулись и направились к выходу.

— Идите на Хай-стрит, там пока не знают, что вы за пташки, — проорал им вдогонку бармен.

Брюнетка обернулась и звонко крикнула:

— Ублюдок!

— Потрясающе! — сказал Ханимэн, когда дверь за ними закрылась. — Вы слышали, джентльмены? И это говорит женщина.

Вексфорд подошел к бару и, заказывая еще по кружке «Аднамса», достал свое полицейское удостоверение.

Ханимэн поспешно добавил:

— Но я же прав, да? Я могу любому отказать без оснований.

— Вы вправе так поступить, но основания у вас были, и мне интересно узнать, какие.

Хозяин наполнил две кружки пива.

— За счет заведения.

— Благодарю, не стоит. — Вексфорд вытащил пятифунтовую банкноту и аккуратно положил на стойку. — Мы собирались расспросить вас о пропавшей девушке, Рэчел Холмс, но сначала поведайте нам об этих женщинах.

— Они из дома по Кингсбрукскому проезду.

Ханимэн преобразился, стал воплощением любезности. Даже речь переменилась, акцент кокни сменился благородным протяжным произношением.

— Это так называемые жертвы насилия, вы понимаете, о чем я. Такими они себя считают. На самом же деле мужья слегка наподдали им за сварливый нрав.

— Понятно. Но вам-то они чем не угодили?

— Сейчас скажу. Пару недель назад сюда зашли две из того дома, а следом — какой-то бедолага, схватил одну из них за руку и стал звать домой, она ведь бросила на него детей, какова, да? Она, конечно же, его не послушалась. И вряд ли когда-то слушалась. Короче, она вырвалась и оттолкнула его, тот, понятно, ее ударил, после чего подскочила подруга и стала дубасить его по спине кулаками, тут уж и я был вынужден вмешаться. Само собой, я их погнал из паба, предупредив, чтобы не приходили больше. Хотя жалею, что пришлось и того парня выставить, он показался мне славным малым. И знаете что? Хотя знаете, конечно. В старые добрые времена жена давала слово у алтаря беспрекословно подчиняться мужу. Теперь все изменилось и очень зря, такое мое мнение, если хотите знать.

— Я сомневаюсь, что хотел бы это знать, мистер Ханимэн, — вежливо ответил Вексфорд. — Я склоняюсь к мысли, что вряд ли ваше мнение понадобится мне и по другим поводам. — При этих словах Ханимэн заморгал и слегка отпрянул. — Но мое мнение может понадобиться вам. В следующий раз, когда в вашем заведении какой-нибудь славный малый начнет избивать женщину, потрудитесь вызвать нас. А теперь не соизволите ли вспомнить, появлялась ли у вас эта девушка?

Ханимэн густо покраснел и, вероятно, был рад сменить тему и во что-то уткнуть взгляд. Он изучил фотографию, которую показал Вексфорд, и пробормотал:

— Не знаю ее, не помню.

Бёрден, который подошел к стойке, спросил:

— Значит, вы никогда не видели ее с друзьями по субботам? Девушка видная, не так ли? Такое лицо трудно забыть.

— Ну, может, и видел ее. — Он снова надулся и закартавил. — Кажется, месяца два или три назад. Приходила сюда с другими ребятишками… не в смысле, что с детьми, нет, — быстро поправился он, вспомнив закон, запрещающий продавать спиртное несовершеннолетним. — В ее компании все были старше восемнадцати. помню, они еду заказали.

— Но в прошлую субботу вы ее не видели?

— Исключено, — ответил Ханимэн и для пущей убедительности покачал головой.


— Не помню, говорил ли я, что здесь работает Сильвия, — сказал Вексфорд, когда они проходили мимо «Убежища». — Консультирует на телефоне доверия. Ты когда-нибудь бил женщину?

— Конечно же, нет, — обиделся Бёрден. — Что за вопросы?

— Сам не знаю. Я тоже никогда. Но знаешь, что мне как-то раз заявил Барри? «Все мужчины хотя бы раз в жизни бьют жен». Меня тогда это потрясло.

— О, господи, — ужаснулся Бёрден. — Надеюсь, хоть среди наших полицейских нет домашних тиранов. А то славное начало могло бы получиться у программы «На страже боли». Кстати, как мы будем раздавать мобильники? Домашнее насилие распространено повсюду, но у нас таких случаев раз два и обчелся, верно? Это не значит, что в здешних семьях отношения лучше, или что наши мужчины более спокойные. Просто женщины не обращались к нам, не желали нашего вмешательства.

— Иными словами, как нам искать таких женщин? Ты это хотел спросить? Может, нам помогут здесь.

Вексфорд подошел к «Убежищу» и оглядел окна.

Окна первого этажа почти полностью скрывал высокий палисад. А из верхнего окна на него смотрела темноволосая женщина, та самая брюнетка, которая накричала на Энди Ханимэна.

— Должен быть какой-то способ. Не рекламу же давать в «Курьере» о раздаче бесплатных мобильников всем желающим. Как говорит Саутби — тогда все женское население захочет себе такие.

Бёрден явно потерял интерес к этой теме.

— Кстати о женском населении. Какая мысль тебе пришла в голову?

— Мысль?

— Ты говорил, что тебе пришла мысль о том, как Рэчел ждала миссис Стрэнг. Я предположил, что ты нашел ответ на некий вопрос.

— Да, верно. Нет, до ответа дело не дошло. Просто я подумал, а знакомы ли Рэчел и миссис Стрэнг? То есть могла ли девушка ее с кем-то спутать?

Бёрден, казалось, озадачился. Затем сумрачно взглянул на Вексфорда и сообщил, что ему пора домой, потому что к нему должны прийти мама с отчимом, а он и так непозволительно опаздывает. Вексфорд тоже отправился домой. Но и за ужином, и сидя у телевизора, по которому шел фильм о единой европейской валюте, он не мог отвлечься от замечаний Бёрдена. Понятно, что успех операции «Защита» и дочернего проекта «На страже боли» зависит только от того, как он и его команда разберется в ситуации с домашним насилием.

Ему представилась абсурдная картина: полтысячи сотовых телефонов и пейджеров свалились к нему в кабинет, может, даже на его стол, а он понятия не имеет, каким женщинам все это раздавать, как не оскорбить их, предлагая способ защиты от близкого человека, с которым они делят кров. Положим, эти вопросы решатся. Но как реагировать на звонки, полученные с таких телефонов? Приехать к позвонившей женщине и арестовать злоумышленника? Как просто. Только в реальности все окажется куда сложнее. Сама женщина может не захотеть, чтобы мужа увели из дома, он ведь кормилец, к тому же обещал больше не распускать рук, ему стыдно, зря она позвонила в полицию, просто испугалась, растерялась, ей было больно. Но ломать семью она не желает. Надо обсудить это с Сильвией. А тут еще исчезнувшая девушка, Рэчел Холмс.

Дора, казалось, увлеклась этой нудной передачей, и он не стал выключать телевизор. На улице стемнеет не раньше восьми вечера, и он вышел в сад. Погуляв там, он дошел до розария Доры и присел в одно из двух садовых кресел, представлявших собой сплошные петли и завитушки из светло-серого металла. Кресла им подарила на Рождество Шейла. Изысканные, но не слишком удобные. По темно-синему небу в сторону Помфрета плыл красно-желтый воздушный шар. Вексфорду показалось, что воздухоплаватели машут ему. Или кому-то другому. Он помахал в ответ и чуть не упал со своего изящного и опасного кресла.

Завтра уже вторник, а значит, где-то после полудня должна вернуться Рэчел Холмс. Обе девушки ходили в одну школу, обеим нет двадцати, обе привлекательны, хотя и очень по-разному, у обеих матери в разводе, обе ждали автобуса, только одна возвращалась домой с вечеринки, а другая, наоборот, ехала к друзьям. И пропали обе в субботу с промежутком в одну неделю. Несмотря на все это, Бёрден считал, что глупо строить предположения. Но Вексфорд строил их каждый раз, как вспоминал о Рэчел. Поэтому и не беспокоился о ней, как следовало бы. Не по этой ли причине он не предпринял все возможное по ее розыску?

Может, стоило показать Розмари Холмс по телевидению? И начать поиски в окрестностях Стовертона и Кингсмаркэма? Или вопрос следует поставить так: стал бы он все это делать, если бы Лиззи Кромвель не нашлась через три дня после пропажи?

Шар уплыл, от легкого ветерка затрепетали молодые листья груши, и посыпался дождь лепестков. До чего же неудобно это красивое кресло, настоящий пыточный инструмент. Полдня посидишь в нем под яркой лампой — и на все вопросы ответишь. «Господи Иисусе», — подумал Вексфорд. Затем поднялся и направился к дому. Завтра он первым делом встретится с матерью Каролины Стрэнг.

Глава 4

Во вторник днем начались поиски Рэчел. Поисковую группу составили десять полицейских, некоторые из них были сотрудниками регионального управления по борьбе с преступностью, вызванными в подкрепление, и шестнадцать добровольцев, а именно соседи и друзья семьи Холмс. К ним хотела подключиться и Розмари, но Вексфорд ее отговорил. Вопреки всему он не терял надежды, что Рэчел вернется домой к вечеру, и то, что он узнал сегодня утром во Фрамхёрсте, лишь укрепило его веру. Ольга Стрэнг действительно не имела представления, как выглядит Рэчел, даже по фотографии. Ее дочь подружилась с ней уже в университете, хотя девочки жили в пяти милях друг от друга и учились в одной школе.

— А как бы вы узнали ее? — спросил Вексфорд. — Вас попросили подвезти девушку, но как бы вы поняли, какую именно?

— Вы имеете в виду, она — с желтой лентой, а я — с большой красной розой? Нет, ничего подобного. Признаюсь, я даже не думала, как ее узнать, просто собиралась подъехать туда, а она должна была стоять там, но не стояла.

Миссис Стрэнг, странноватая женщина, которая, казалось, дольше двух минут ни на чем не могла сосредоточиться, производила впечатление человека, раздраженного всем подряд, а то и самой жизнью. В доме, где она жила с мужем и тремя детьми, царил страшный беспорядок. Бумаги лежат вперемежку с одеждой, стулья завалены старыми газетами и журналами, грязная посуда брошена рядом с вазой с засохшими цветами, а между буханкой хлеба и открытым пакетом средства от накипи мигал красной лампочкой включенный утюг.

Поверх блузки и топа хозяйка надела прозрачный пеньюар. Очевидно, она приготовилась гладить, потому что в левой руке держала мятую красную вещицу, похожую на юбку или летние брюки. Не выпуская ее, она присела на край стола, смяла вещь еще сильнее и пригладила правой рукой редкие рыжеватые волосы.

— Я вас не задержу, — произнес Вексфорд. — Вы, я вижу, заняты. — Он не мог отвести взгляда от утюга, к которому она, нервно раскачиваясь взад и вперед, едва не прикасалась муслиновыми оборками халата. — Скажите, Рэчел знала хотя бы марку вашей машины? Или цвет?

— О, нет, не скажу. Не знаю.

— Каролина описала вас подруге?

— Лучше спросите у нее. Я не помню. — Тут она просияла и улыбнулась. — Я знаю, что у нее темные волосы. Я высматривала темноволосую девушку. И еще, по словам Каролины, она очень красивая.

— Миссис Стрэнг, вы сейчас опалите свой… свой халат.

— Правда? О боже. Спасибо, что предупредили. Каролины сейчас нет, она в колледже, но вы можете ей позвонить. Или давайте я. Только вот доглажу юбку, вы уж простите, я опаздываю.

Он узнал достаточно. Рэчел не имела представления, кто ее будет подвозить, кроме того, что за рулем должна быть дама средних лет. Значит, она могла сесть в машину к другой женщине, проезжавшей около восьми. Вероятно, Рэчел спросила, например, «Вы миссис Стрэнг?», та подтвердила это и воспользовалась ситуацией в своих целях.

Та ли это женщина, что предложила подвезти и Лиззи Кромвель? А Лиззи, хоть и отрицает это, согласилась? Полагаться в этом деле на одну интуицию — преступно. Надо срочно искать Рэчел, а завтра, если она не вернется, показать Розмари Холмс по телевидению. Но Рэчел должна вернуться. Она войдет в дом на Овал-роуд. Она не будет испуганной или промокшей до нитки. Просто подождет, пока мать выкричится, и спросит, из-за чего сыр-бор. Или так — сразу поедет в университет, где ей самой придется долго объясняться. Вексфорд переключил внимание на стопку свежих писем и взял в руки верхнее.

Когда в письме к вам обращаются по имени и подписываются «всегда ваш», вы вправе подумать, что его автор — ваш добрый приятель. Это распечатанное электронное послание начиналось «Дорогой Рег», а заканчивалось «Всегда ваш, Брайан». Только Брайана Сент-Джорджа, редактора «Кингсмаркэмского курьера», Вексфорд к своим друзьям не относил. Первый же взгляд на письмо насторожил инспектора, потому что Сент-Джордж еще ни разу не помог, даже не посодействовал полиции. Очков он не надел, поэтому текст расплывался перед глазами, но и так было ясно, что ничего хорошего письмо Сент-Джорджа не предвещает. После секундного колебания он все же взял очки и стал читать.

Дорогой Рег,

До меня дошли сведения, что в конце этой недели, а именно 17 апреля, из-под ареста выходит печально известный педофил Генри Томас Смит, отсидевший в тюрьме девять лет. Мне достоверно известно, что этот бесславный уроженец Кингсмаркэма собирается вернуться в свой дом, расположенный в квартале Мюриэль Кэмпден, где в настоящий момент проживает его дочь со своим сожителем.

В Мюриэль Кэмпден много семей с маленькими детьми, для которых Смит может представлять реальную угрозу. Поэтому я считаю своим долгом известить об этом всех заинтересованных лиц, опубликовав в воскресном номере «Курьера» передовую статью. Уверен, вы согласитесь, что дети не могут быть в безопасности, когда такой человек на свободе.

Хотелось бы узнать ваше мнение. Если полиция Мид-Суссекса согласится снабдить меня информацией о Смите, а также прокомментировать, какие меры принимаются в отношении освобожденных педофилов, я буду рад напечатать ваше заявление.

С наилучшими пожеланиями,

Всегда ваш,

Брайан.

Вексфорд со вздохом отложил письмо. Удивило не только обращение по имени и столь нежная концовка, осталось загадкой, почему Сент-Джордж вообще обратился к нему. Во время их последней беседы на тему захвата заложников на объездной дороге Вексфорд обошелся с редактором «Курьера» весьма (хотя и оправданно) грубо, и в ответ получил изрядную порцию оскорблений. Разгадка, без сомнения, заключается в том, что редактору от него что-то нужно. Но что? Поддержка?

Сначала он решил не отвечать. При всем желании, он не смог бы удержать Сент-Джорджа со всем его «Курьером» от выполнения важной миссии. Если правосудие не запретит, они ринутся в бой несмотря ни на что. Попытавшись представить Смита, он вспомнил только старый газетный снимок толстяка с обрюзгшим лицом и отвисшим подбородком. Это, разумеется, ни о чем не говорит. На этих увеличенных кадрах любой может превратиться в страшилище. А Смит как человек напрочь стерся из памяти. Скорее всего, его задержали не в Кингсмаркэме, так что Вексфорд не участвовал в аресте.

Он подумал, можно ли отыскать досье Смита в компьютерной базе, заполнить полезной информацией голубой экран с облаками и птичками, и тут в кабинет зашел Барри Вайн.

— Как продвигаются поиски Рэчел Холмс? — спросил Вексфорд.

— Ничего нового, сэр. Но я к вам по другому делу. Знаете, что недавно ограбили лавку секонд-хэнда?

— Да-да. Лавочка «Первая скорость».

— Так вот, есть подозреваемый и в этом деле, и в ограблении дизайнера. Вы, кстати, верно предположили, что в ее дом проникли, запустив ребенка. Прямо как Оливер Твист, вы еще сказали. Не знаю, сколько лет Оливеру Твисту, — признаться, книги я не читал и фильм не смотрел, — но этому малышу четыре года.

Вексфорд не сразу нашелся, что ответить. В голове всплыла та фотография Смита, и он задумался, что хуже — использовать маленького ребенка в качестве сексуального объекта или обучать его воровству. Разумеется, первое, тут и речи быть не может, и тем не менее.

— Хочешь сказать, тот грабитель… кстати, как его зовут?

— Флэй. Патрик Флэй. Живет на Глеб-роуд.

— Что, этот Патрик Флэй запустил четырехлетнего мальчика через фрамугу и велел открыть дверь?

— Не совсем так, сэр, — ответил Вайн. — Это девочка, его дочь. И если в первом случае она проникла в дом через фрамугу, во втором, как мне кажется, пробралась через кошачий лаз.

— Кошачий лаз?

— Именно, сэр. Небольшое отверстие, сверху которого на петлях крепится заслонка. Кошка толкает ее головой и…

— Я знаю, как это выглядит. — Вексфорд покачал головой, скорее огорченно, чем сердито. — До того, как придумали такой лаз, дыру делали в самой двери. Говорят, что Исаак Ньютон прорезал дырку для своей кошки, а когда та окотилась, еще шесть — для котят.

Вайн изумленно уставился на него.

— Рехнулся он, что ли?

— Вовсе нет. Хотя в те времена «Менсу» еще не придумали, этот человек был столь же умен, как мистер Бёрден. В историю он вошел как великий физик, открывший в числе прочего гравитацию. Дело все в том, что у больших умов и большие странности. Правда, я так не считаю. А рассказал я это к тому, что знаю, как выглядит кошачий лаз. Где сейчас Флэй? Внизу?

— Да, вызвал адвоката, и тот уже в пути.

— Смею надеяться, что вы не привели заодно и малышку?

Вайн слегка обиделся.

— Она осталась дома с матерью. Я поговорил с ней.

— В присутствии матери, надеюсь?

— Само собой. Мать утверждает, что ничего не знает об этом. А девочка — ее зовут Кайли, — призналась, что папа велел ей надеть перчатки. Сказал, что холодно, и не позволил снять. Они вместе гуляли, зашли за один дом, где папа показал ей маленькую дверцу, для «кошечки», цитирую дословно. И запретил ей рассказывать, что она там делала, так что девочка не стала говорить. А за это папа купил ей «Дракулу».

— Что-что он ей купил?

— Это мороженое такое, — пояснил Вайн.

Они вдвоем спустились на первый этаж. По дороге Вексфорд расспросил Вайна о судьбе пропавших работ дизайнера по текстилю, которые так и не нашлись.

Флэй, парень лет двадцати пяти, с рыжими волосами, заплетенными в дреды (хотя он был белокожим, а волосы — жидкими), сидел за столом в комнате для допросов и курил сигарету в ожидании адвоката. Его караулил констебль Мартин Демпси. Прислонясь к стене, он невозмутимо созерцал ножки стола.

Вайн включил диктофон и произнес:

— Старший инспектор полиции Вексфорд и сержант Вайн вошли в комнату в 16:52. Присутствуют также констебль Демпси и Патрик Джон Флэй.

— До прихода адвоката я не скажу ни слова, — заявил Флэй.

Вексфорд промолчал. А буквально через минуту в сопровождении Линн Фэнкорт явился и адвокат. Этого молодого человека Вексфорд раньше не видел, но знал, что его зовут Джеймс Бимиш, и он из агентства «Проктор, Бимиш и Грин» на Хай-стрит. Запротоколировав его появление, Вайн приступил к допросу Флэя, мрачность которого сменилась в присутствии адвоката радостным ожиданием. Когда Вайн спросил его о дочери, он рассмеялся.

— Не с того вы начали. Это не моя дочка, а жены. Она родилась еще до того, как мы с женой сошлись. Так что я ей вроде отчима.

— Однако вы с ней, похоже, неплохо ладите, — заметил Вексфорд.

— С кем? С Кайли? Ну конечно. Я вообще люблю детей.

— Настолько, что учите влезать в чужие дома и воровать чужие вещи?

— Я не понимаю, о чем вы, — ответил Флэй с широкой ухмылкой. — Если вы верите словам четырехлетнего ребенка, практически несмышленыша, вы сильно ошибаетесь. Кайли у нас большая выдумщица. Она вам много насочиняла, верно? Некоторые сказали бы — наврала. Но я лично нормально воспринимаю ее фантазии, за которые другой бы уши ей надрал.

— Значит, вы не заставляли девочку надеть перчатки и лезть через фрамугу в туалете в одном случае и через кошачий лаз в другом?

Вексфорд понимал, как нелепо этот вопрос прозвучал со стороны. И то, что Флэй в ответ лишь прыснул, непосвященному человеку показалось бы вполне адекватной реакцией. Флэй остановил взгляд на Бимише, улыбаясь и качая головой.

— Вы не учили ее, как отпирать окно и выносить вещи?

— Чушь полнейшая. Вы что, смеетесь надо мной?

— Стало быть, вы не учили Кайли, как пробраться в дом дизайнера и похитить ее работы?

Бимиш флегматично посмотрел на него.

— Мистер Вексфорд, мой клиент вам уже ответил — нет.

Вексфорд задумался, как бы перефразировать вопрос, когда Линн Фэнкорт сунула ему записку. В полной уверенности, что там сказано о возвращении Рэчел Холмс, он даже не взглянул на нее, произнес в диктофон, что уходит, и его заменит Линн Фэнкорт. В коридоре он развернул записку. Заместитель начальника полиции просил срочно с ним связаться. Конечно, Рэчел пока рано возвращаться. Если ориентироваться на случай Лиззи Кромвель, то ее стоит ждать не раньше шести. Зайдя к себе в кабинет, он сразу набрал номер Саутби.

— Смит! — рявкнул голос, который всегда изрекал рубленые фразы. — Генри Томас Смит. Говорит вам о чем-то?

Если бы не письмо Сент-Джорджа, знал бы он о нем? Вексфорд представить себе не мог, что будет признателен редактору «Кингсмаркэмского курьера».

— Это педофил, сэр, — ответил он, не задумываясь. — После девяти лет тюрьмы в пятницу выходит на свободу.

— Верно, — Саутби был слегка разочарован. — Я просто решил, вам надо знать, что местная газетенка готовит о нем материал под рубрикой «горячая тема». К пятнице. Надеюсь, все пройдет без эксцессов.

И Саутби, значит, получил письмо от Сент-Джорджа. Интересно, подумал Вексфорд, оно тоже начиналось «Дорогой Малькольм»? Он включил компьютер, и после нескольких ошибочных действий (в результате которых на экране появились грозные предупреждения) ему удалось открыть — компьютерный язык ненавистен, но когда его понимаешь, то можно собой гордиться — досье на Генри Томаса Смита.

«Родился в Южном Вудфорде, Лондон, Е18, — читал он, — 20 февраля 1928 г., третий сын в семье Джорджа и Энни Смитов из Черчфилдз, Южный Вудфорд. До 16 лет учился в окружной средней школе в Бакхерст Хилл. Был осужден за грубое непристойное поведение в 1949-м и повторно в 1952-м году, в первый раз на два месяца, во второй — на восемнадцать. В 1958-м году осужден за непристойные действия в отношении несовершеннолетнего сроком на восемь лет».

Устав от унылого перечисления фактов, а также от мерзостного содержания обвинений, Вексфорд нажал клавишу прокрутки страницы вниз и с удовлетворением отметил, что она сработала действительно так, как на ней написано. Чего нельзя сказать о большинстве других компьютерных команд. На экране появилась последняя страница списка печальных деяний Смита, и Вексфорд глубоко вздохнул. За «непредумышленное убийство» двенадцатилетнего мальчика в результате группового изнасилования приговорен к пятнадцати годам заключения, позже срок сокращен до девяти.

Одному сообщнику Смита вынесли такой же приговор, второй получил восемь лет. В досье ни слова не говорилось о браке или браках Смита, о его дочери. Вексфорд отметил, что сейчас он уже старик, где-то за семьдесят. Он все еще опасен для детей? Чтобы ответить на этот вопрос, надо знать больше как о самом человеке, так и о педофилии. В одном он убежден: что-то не в порядке с обществом, где подобный изверг, пусть даже ветхий сломленный старик, выходит на свободу и поселяется в квартале, где маленьких детей больше, чем где-либо в городе.


К девяти вечера он понял, что ошибался — Рэчел Холмс не вернется через три дня, как Лиззи Кромвель. Его захлестнуло чувство вины, словно девушка не вернулась из-за него. Хорошо, что он не поделился своими гипотезами ни с кем, кроме Бёрдена. Это останется между ними. Чтобы загладить вину, он решил не прекращать на ночь поиски, но пришлось признать, что в густой темноте и под сильным ливнем это невозможно.

Уже дома, перед сном, он позвонил Вайну и узнал, что Патрика Флэя пришлось отпустить в виду отсутствия необходимых доказательств. И тот, по-прежнему ухмыляясь, ушел вместе с адвокатом. Какое-то время Вексфорд постоял у окна, вглядываясь в ночь. Он любил так постоять, когда все затихало, и очень удивился, заметив ту же склонность у Сильвии. Неужели тяга к созерцанию ночного неба передается по наследству? Ливень шел, не переставая, длинные серебристые иглы пронзали тьму. На ум пришли строки из Шекспира: «Бездомные, нагие горемыки, где вы сейчас?»,[6] и он с сожалением подумал, как мало внимания он уделял людям, лишенным дома, женщинам, которые просили о помощи Сильвию, несчастным детям, вроде Кайли Флэй, и пропавшей девушке. Вдруг она уже мертва и лежит где-нибудь в канаве?


Сержант Вайн считал — и, в отличие от Сильвии, его позиция не терпела никаких оговорок, — что таким людям, как чета Флэев, надо запрещать иметь детей, а если бы они в обход закона все-таки их рожали, то лишать родительских прав. Зачем нужна такая система опеки, если она не защищает детей от мерзавцев вроде Патрика? Для чего все эти органы по усыновлению, если они ничего не меняют?

Он пришел к Флэям, квартира которых занимала половину запущенной одноэтажной развалюхи на Глеб-роуд, и застал там Патрика, мать Кайли, и саму малышку. Едва он обратился к девочке, как та села на потрепанный грязный диван и втиснулась между родителями. Девочка от смешанного брака. Мать белая и, под стать Патрику, рыжеволосая и веснушчатая. Кайли же темноволосая и кудрявая, глаза темно-карие, а кожа светло-оливковая. Под левым глазом виднелся синяк, которого раньше не было. У Вайна не возникло сомнений по поводу того, что руку приложил один из этой парочки. Может, и Джеки Флэй, но вероятней всего Патрик. Не сомневался Вайн и насчет причин появления синяка.

Волна бессильного гнева почти лишила его дара речи. И это, как он признался потом Вексфорду, было худшим из всего — понимать, что здесь ничего не изменишь.

— Можно сообщить социальной службе, — предложил Вексфорд. — Отличный повод припугнуть Флэев тем, что Управление опеки и попечительства заберет у них девочку. Но что там с кражами?

— Кайли сказала, что ничего не было. Смышленая девочка, знаете ли. Большая умница. Сообщила, будто все выдумала, что все это неправда. В общем, как и говорил Флэй. А тот посмел ее припугнуть: «Ты же знаешь, что случается с врунами, да, Кайли?» И как всегда гнусно ухмыльнулся.

— А что мать?

— Сидела забитая, с таким видом, что скажет или сделает все в оправдание Флэя. Она, может, и держала девочку, когда он ее бил. Так и вижу, как он поучает малышку: «Ты им скажешь, что ничего не делала и нигде не была, ясно? Или хочешь еще понюхать мой кулак?»

Вексфорд покачал головой.

— Джеки Флэй тоже может оказаться жертвой. Хуже всего то, что Флэй заставит девочку снова проделать нечто подобное. Она привыкнет, и ей даже в голову не придет рассказать когда-нибудь правду. Бедная Оливия Твист.

Мрачное лицо Вайна слегка посветлело, и он спросил:

— Сэр, а что с ним стало? С Оливером Твистом?

— Его спас один старый джентльмен, оказавшийся по удивительному совпадению его родным дедом.

— С Кайли так не получится.

— Возможно, хотя мне кажется, что о своих дедушках она имеет не большее представление, чем Оливер.

Вайн поразмыслил над этим, поджал губы и кивнул.

— Но как вообще можно выйти замуж за такого типа, как Флэй? Если они, конечно, женаты. Как можно захотеть жить с ним под одной крышей? Неужели она готова стать жертвой и сделать жертвой ребенка?

— Когда начинаешь спрашивать, почему женаты те или иные люди, то всегда оказываешься в трудном положении. Это загадка. Хотя не каждый сам решит стать жертвой, если только нет склонности к мазохизму, но мазохистов немного. Суть в том, что люди хотят быть с кем-то рядом, или, как теперь говорят, «иметь отношения». И большинство предпочитает хоть как-то, чем никак. Так устроено. Кстати, ты ведь не хотел сказать, что бьешь свою жену?

— Я? А, ну да. Было дело один раз. Она меня ударила, и я дал сдачи. Вот это и хотел сказать.


Почти все утро Вексфорд провел в доме Розмари Холмс на Овал-роуд. Зная о Лиззи Кромвель, она, видимо, тоже надеялась, что ее дочь вернется прошлым вечером. Но Рэчел не вернулась, и Розмари пришла в полное отчаяние, металась по комнате, потом рухнула в кресло и разрыдалась. Вексфорд спрашивал себя, с какой стати он решил, что история этого исчезновения закончится так же благополучно, как и с Лиззи. Слава богу, он не послушался своего нелепого предчувствия, не свернул розыск и не прекратил расследование.

С рассветом спасатели снова приступили к работе, прочесывая вымокшие поля, укрываясь от ливня под сводами леса и удваивая усилия, когда дождь переходил в морось. Карен Малэхайд и Линн Фэнкорт опросили еще и давних школьных товарищей Рэчел и сейчас находились в Брайтоне у отца девочки, бывшего мужа Розмари. По его словам, последние семь лет он дочери не видел. А Майкл Девоншир, семейный врач с практикой во Флэгфорде, откровенно признался, что провел с Розмари не только весь вечер в ресторане, но и большую часть ночи в ее доме, откуда ушел только в пять утра.

Рэчел не было уже почти четверо суток. Вексфорд нехотя созвал на пять часов вечера пресс-конференцию, — его нежелание было вызвано уверенностью, что туда явится и Брайан Сент-Джордж, — где, кроме всего прочего, Розмари Холмс должна была выступить с обращением. Поначалу Розмари решительно отказывалась. Сказала Вексфорду, что может все испортить, поскольку совершенно выбита из колеи.

— Это неважно, — мягко убеждал он, — Не хочу показаться циником, но чем более взволнованной и… куда деваться, более огорченной вы будете выглядеть, тем больше шансов на успех.

— Но зрителям все равно. Они будут просто пялиться.

— Позвольте с вами не согласиться, миссис Холмс. Многие люди вам по-настоящему сочувствуют.

«Не говоря уже об эффекте, который вы произведете своей внешностью», — подумал он, но не сказал вслух. Красивое молодое лицо, бархатный голос, не говоря уже о фигуре и ногах. Да, мы живем в мире, где красота открывает многие двери, а забота о молодости вознаграждается сторицей. Журналисты напишут более яркие и объемные статьи лишь потому, что героиня — красавица с голосом шекспировской актрисы. Фотографы станут ее снимать более тщательно, а телеоператоры — более активно.

Но поможет ли это вернуть Рэчел? Одному богу известно.

В половине пятого за Розмари Холмс отправили машину. Вексфорд с одобрением отметил, что несмотря на свое волнение, она оделась весьма удачно — в черный костюм и бело-розовую блузку. А также сделала макияж для съемки, уложила волосы и покрасила ногти розовым лаком. Репортер Сент-Джорджа уставился на нее так, словно никогда не видел эффектной женщины. Когда же она села за стол между Вексфордом и Бёрденом, на нее нацелились все камеры.

— Розмари, посмотрите сюда!

— Розмари, поверните голову чуть правее!

— Спасибо, великолепно! Еще разок, Розмари, и все!

Вексфорд стиснул зубы. Почему они позволяют себе такой фамильярный тон? Думают, что, называя ее по имени, а не миссис Холмс, помогают успокоиться и расслабиться? Какая все-таки наглость.

Он слушал, как она, не поднимая глаз, обращалась к телезрителям своим глубоким богатым голосом.

— Если у вас моя… моя любимая доченька, отпустите ее, пожалуйста, позвольте ей вернуться домой. Будьте милосердны. Она — все, что у меня есть, а я — все, что есть у нее. Ради бога. Она милая, славная, умная девушка. За всю свою короткую жизнь никого не обидела. Прошу вас, верните…

Больше Розмари Холмс не могла сдерживаться. Она принялась всхлипывать, красивые руки взметнулись к лицу, закрывая полные слез глаза. Вексфорд помог ей встать и вывел из зала. Он попросил принести чаю и оставил женщину у себя в кабинете с Линн Фэнкорт. Пресс-конференцию вел Бёрден, так что Вексфорд мог и не возвращаться, но он все же вошел в зал, и как раз в тот момент, когда один журналист, не из «Курьера», пытался довольно резким тоном выяснить, правда ли, что завтра в дом на Оберон-роуд возвращается Томас Смит.

— На вопросы, не имеющие отношения к исчезновению Рэчел Холмс, мы не отвечаем, — отрубил Бёрден.

Но журналист его будто не слышал.

— Так он выходит из тюрьмы завтра?

— Нет, — сказал Бёрден, что было чистейшей правдой. Смита выпускали в пятницу, а не в четверг. — И на этом позвольте завершить пресс-конференцию. Леди и джентльмены, благодарю всех за внимание.

Вексфорд опять поднялся к себе. Каково это — быть педофилом? Желать сексуальной близости с детьми? Ему говорили, что можно представить себе, будто ты садист или некрофил, представить как можно живее, и тогда сможешь понять. «Понять» означает «простить» то, что должно изменить. Представить — значит понять, простить и отойти в сторону. В молитве «Отче наш», которую он уже лет сорок не читал ни в храме, ни где-либо еще, говорится «и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим».

Именно «наших» должников, а не чужих. Он не мог простить обиду, причиненную другому, и Бог, если Он есть, тоже не должен бы. Хотя верующие, скорее всего, и сочли бы такие мысли богохульством.

Зайдя в кабинет, он решил, что пора домой, и стал укладывать бумаги в дорогой кожаный чемоданчик, еще один подарок Шейлы. Она никогда не позволяла им с Дорой самим покупать подобные вещи. Брать работу на дом, что может быть хуже. Но когда зазвонил телефон, он, не задумываясь, снял трубку.

Говорил кто-то незнакомый, дежурные постоянно менялись:

— Сэр, на линии миссис Холмс.

Затем в трубке раздался бархатный голос, который всего полчаса назад призывал вернуть дочь:

— Рэчел дома! Она уже была тут, когда я приехала. Я вне себя от счастья. Не могу поверить, но это правда! Она дома!

Глава 5

С опозданием на целые сутки она все-таки вернулась. Вексфорд был рад вдвойне — во-первых, он оказался прав, во-вторых — и это главное — Рэчел, высокая стройная красавица с идеальной кожей и темными блестящими волосами, скорее всего, цела и невредима. Однако она совсем не радовалась их с Карен Малэхайд присутствию. Будь ее воля, подумал Вексфорд, о возвращении полиция так бы и не узнала.

Он почти видел, какие мысли рождаются в ее голове. «Уеду спокойно в Эссекс, и пусть мама с ними разговаривает. Их мои дела не касаются». В качестве приветствия девушка громко и раздраженно объявила, что у нее очень болит голова.

— Вам надо показаться врачу, — посоветовал Вексфорд. — В любом случае не помешает.

Рэчел вспыхнула.

— Не надо никакого врача. У меня просто болит голова. Со мной ничего не случилось.

Было ясно, что она имеет в виду. Но девушка все же пояснила, обратившись к Карен Малэхайд:

— Это все потому, что я женщина. А раз женщина, значит, не обошлось без изнасилования. Но ничего не случилось. Я бы знала.

Очень странное замечание, подумал Вексфорд. Интересно, как она могла об этом не знать?

— Может, вас как-то иначе обидели?

— Нет. Никоим образом.

В ее голосе отчетливо прозвучало пренебрежение. Рэчел была из тех умных девушек, которые с младых ногтей знают себе цену, и уже в столь юном возрасте показывают свое превосходство, презирая тех, кого считают менее умными. К последним явно относились и полицейские, отметил он про себя, пряча улыбку.

— Я бы советовал вам сделать анализ крови. Вам давали какие-нибудь препараты?

— Не знаю, — ответила она резко. — Не помню, что мне давали. Но анализ крови я не стану делать. Если это тонкий намек на СПИД, то, повторяю, меня не насиловали.

Он и не думал о СПИДе.

— Весьма желательно, чтобы вас осмотрел врач.

— Не хочу и не буду, — гневно сказала она. — К врачу не пойду и к себе не подпущу. Ненавижу врачей. Обхожу за километр. Если понадобится, лучше схожу к нетрадиционным докторам. Китайскому медику или травнику.

— Сомневаюсь, что в данной ситуации вам поможет травник, — холодно ответил Вексфорд. Он подумал о Розмари Холмс и ее связи с доктором. Не потому ли Рэчел столь яростно отвергает традиционную медицину? Вполне вероятно. — Если вы так настроены против медосмотра, я не вправе настаивать. Но тогда, может, расскажете нам, где вы были?


Здорово съезжать по этим старинным перилам из темно-красной махагони, отполированным за целый век сотнями рук в перчатках, а в начале своей жизни — горничными в фартуках. Они стекают сплошной деревянной волной, меняя угол наклона. На лестничных пролетах он составляет примерно сорок пять градусов, чуть выше поворотов делается почти отвесным, на площадках же поручни становятся горизонтальными. И если бы Сильвия, поднимаясь к себе, вовремя не отскочила на площадке второго этажа, ей бы не миновать столкновения с ногами шестилетнего малыша, который с диким визгом проносился вниз, уцепившись за перила. «Дети до семи лет, — подумала Сильвия, — сопровождают визгом любую свою радость». Мальчишке не хватило скорости преодолеть горизонтальный участок, и он махнул рукой Сильвии:

— Мисс, толкните!

К ней, Люси и Гризельде так обращались все дети «Убежища» — словно к школьным учительницам. Она решила не делать ему замечания, хоть и опасалась несчастного случая. Положила руку ему на спину и легонько подтолкнула.

— Сильнее! — крикнул он. — Давайте!

Сильвия толкнула чуть сильнее, мальчик проехал по прямой и опять с воплем понесся вниз. Она проследила, как он добрался до очередного изгиба и, главное, как одолел отвесный участок, после которого благополучно покорил и последний пролет. В рабочем кабинете сидела одна Люси, оба телефона молчали.

— Надеюсь, я сегодня не одна?

— Боюсь, что одна, — сказала Люси. — Джил простудилась, а Дэвина ушла от нас. Говорит, больше не может работать за «спасибо», и ее можно понять.

— А если одновременно зазвонят оба телефона? — спросила Сильвия.

— Слава богу, это случается редко. Наш городок все-таки небольшой. Но если такое произойдет, придется поднять только одну трубку. Сама решишь, какую.

— Когда женщинам раздадут мобильники, работы у нас прибавится, верно? Но на это нам грех жаловаться.

Люси засмеялась.

— Грех, конечно, хотя я тебя понимаю. Ладно, отдаю тебе бразды правления.

Оставшись одна, Сильвия подошла к окну и посмотрела на сад у дома, затем на следующий, и те, что за ним, все заросшие кустарником, с большими деревьями. Сады разделялись каменными и кирпичными заборами, или решетками с вьющимися лианами, или живыми изгородями из кипарисов или тисов. Нигде ни души, лишь издалека доносится слабый гул газонокосилки. В саду «Убежища» два малыша под присмотром матерей лазают по лестнице, а дети постарше сидят на качелях. Появился перильный наездник с красно-бело-синим футбольным мячом. Бросив его на траву, он сильно ударил по мячу ногой и попал в ствол цветущей вишни, с которой посыпались лепестки. Розовый снег ему, очевидно, так понравился, что он еще разок прицелился в дерево. Добившись желаемого эффекта, мальчик издал свой излюбленный вопль.

Сильвия вернулась в комнату. Две стены были сверху донизу заклеены газетными вырезками о случаях домашнего насилия. Кричащие черные заголовки, беззащитные лица женщин. У одной синяк под глазом, у другой рассечена губа. Были снимки и мужчин-агрессоров, в частности, известного чернокожего боксера с ослепительной улыбкой и не менее известного белого футболиста с хищным пронзительным взглядом. Первый, помимо спортивной славы, еще известен тем, что приковал свою подругу к инвалидному креслу до конца жизни, а второй случайно убил жену, ударив ее по голове. На стене возле стола с телефонами висел календарь и большой стенд с информацией о четырех убежищах округа, а также со сведениями о свободных местах в них — если таковые еще имелись. В данный момент в Кингсмаркэме и Майрингеме резерв был исчерпан, одно место оставалось лишь в небольшом убежище в Сьюинбери, и два — в дальней ночлежке, даже не приюте, за городком Льюис. Сильвия, изучившая настенную галерею вдоль и поперек, обычно читала книгу, если никто не звонил.

После пятнадцати минут безмолвия раздался телефонный звонок, и Сильвия вздрогнула.

— «Убежище». Чем я могу вам помочь?

— Понимаете, я не жертва домашнего насилия. — произнес интеллигентный, застенчивый, тихий женский голос.

— Понятно, — бодро ответила Сильвия. — Расскажите, что у вас стряслось? Не торопитесь. Времени предостаточно. Все произнесенное вами останется строго между нами.

В трубке тяжко вздохнули, после чего женщина опять заговорила.

— Вы не могли бы порекомендовать хорошего психиатра?

Такой поворот несколько озадачил Сильвию.

— Это телефон доверия кризисного центра «Убежище». Вы уверены, что позвонили именно туда?

— О, да, — ответила женщина. — Я звоню именно вам и очень прошу порекомендовать врача. Муж сказал, если я пройду курс у психиатра, он перестанет меня бить.


— Я многое не помню, — сказала Рэчел Холмс. — Вам придется смириться. У меня что-то вроде амнезии. Из-за шока, наверное.

— Расскажите, что помните, — холодно произнесла Карен Малэхайд. Если девица собирается вести себя высокомерно, ее нужно осадить. — Начните с самого начала. С восьми вечера субботы. Миссис Стрэнг должна была вас встретить именно в восемь, так?

— Вы же сами все знаете. Мне что, повторять все это? — сказала девушка. — Я пришла раньше. Маме позвонил ее приятель, и я не хотела им мешать. — При этих словах она обиженно посмотрела на мать. — Хотя я не так часто бываю дома, она могла бы и пожертвовать одним вечером в его обществе.

— Но Рэчел, — слабо возразила Розмари, — ты же сама собиралась вечером куда-то пойти.

— Ну и что?

Рэчел явно хотела дать волю своему негодованию, но Карен Малэхайд ее снова резко осадила.

— Давайте вернемся к событиям субботнего вечера. Не возражаете?

Рэчел насупилась.

— Из дома я ушла без пары минут восемь. На остановку пришла в восемь ровно. Села на скамейку и стала ждать. Что тут рассказывать?

Вексфорд невольно вспомнил слова миссис Холмс, произнесенные не более часу назад в телеэфире, о том, какая «милая, славная, умная» у нее дочь. Умная — несомненно.

— Вы знали, какая машина у миссис Стрэнг? Марка, цвет? — спросил он.

Девушка бросила на него досадливый взгляд, но ответила более сдержанно.

— Да, верно, я должна была спросить и про это, и как выглядит мать моей подруги, но не спросила и за это поплатилась?

— Продолжайте, — спокойно произнес Вексфорд.

— Я и продолжаю. Подъехала машина, остановилась. За рулем была женщина лет… пятидесяти, скорее всего. Может, старше, я не знаю, — произнесла Рэчел с небрежностью восемнадцатилетней девушки, говорящей о человеке старше тридцати пяти. — Она опустила окно, я подошла, сказала «Здрасьте» или что-то в этом роде, что меня зовут Рэчел, а она мне «Садись, Рэчел», и я села. Я думала, это миссис Стрэнг, это как бы само собой разумелось. Уже в машине она сказала «А я Вики», но я не знала, как зовут миссис Стрэнг, вот в чем дело.

— Миссис Стрэнг зовут Ольга.

— Жаль, никто раньше не сказал, — ответила Рэчел неожиданно любезно. — Но они ведь не знали, что так будет. В общем, я звала ее Вики, мы болтали, и за дорогой я не слишком следила. Впрочем, даже если бы следила, толку мало. Я плохо знаю местность, никогда не бывала во Фрамхёрсте, вот почему не скажу вам, где именно мы проезжали. Но явно где-то за городом, помню, вокруг были поля, леса и все в таком духе. Я ей что-то рассказывала, она активно расспрашивала обо мне.

— Она просила рассказать о себе?

— Да, и можно сказать, я клюнула на ее удочку. Рассказала, что родители в разводе, что живу с матерью, что в июне мне исполнится девятнадцать, что учусь в университете и… да кучу всего на самом деле, о друзьях, увлечениях. — Она вдруг издала злой смешок и добавила не без горькой самоиронии: — Вики оказалась хорошей слушательницей.

— Куда она вас привезла?

— Не знаю. В тех местах я не бывала. Понимаете, я просто думала, что она везет меня к себе домой, где ждет Каролина. Она ведь и о Каролине говорила. Теперь-то понятно, почему, — я сама выболтала, что мы с ней познакомились на первом курсе Эссекса, а потом уже выяснили, что мы почти соседи. Я упомянула и о том, что Каролина изучает латиноамериканскую культуру, а я — антропологию. Вики сказала, что у Каролины такой хороший испанский потому, что в раннем детстве она год прожила в Испании, на что я ответила — впервые слышу. Понятное дело, она мне наврала… но теперь вы представляете, почему я ей поверила, да?

— Что произошло, когда она привезла вас на место?

Рэчел вздохнула.

— Увы, не смогу описать тот дом. Смутно помню черепичную крышу и хвойное дерево наподобие елки и… все, пожалуй. Я не присматривалась, я же не знала тогда, что будут нужны детали. Вики открыла дверь, я вошла за ней, она еще громко позвала Каролину, словно та находилась внутри. Господи, она такая хорошая актриса, что я, честное слово, даже слышала, будто Каролина откликнулась. — Она перевела взгляд на мать. — Можно воды?

Розмари Холмс сорвалась с места, готовая выполнить любое пожелание вернувшейся дочери. Карен со скрытым неодобрением наблюдала, как она принесла высокий бокал со льдом и бутылку «Перье».

Не сказав матери ни слова, Рэчел высыпала лед в пепельницу и налила полный стакан.

— Дальше?

— Если можно, — ответил Вексфорд.

— Вики предложила мне сесть, я села, предложила выпить, я согласилась, и очень зря. Но я же не знала.

— Чего? — уточнила Карен.

— Она мне что-то подсыпала. Я так думаю.

— О… Рэчел! — с болью в голосе вскрикнула Розмари.

— Я же сказала, ничего страшного не случилось! — повысила голос Рэчел. — Ничего такого, о чем ты подумала. Так что успокойся. — Она, похоже, заметила реакцию двух полицейских, которые, внешне спокойно, но с явным неодобрением восприняли ее выпад, и сбавила тон. — Я попросила водку с тоником или лимонадом. Сама Вики ничего не пила, объяснив, что ей еще садиться за руль и везти нас в «Крысоморку». Да, я сказала ей, и куда мы собрались, она не телепат. Водка с тоником, которую она принесла, показалась совершенно обычной на вкус, других ощущений я тоже не заметила. Правда, лишь поначалу. Потом я подумала, где же Каролина. Я ждала уже больше десяти минут. Мы думали прийти в паб к половине девятого, а было уже гораздо больше. Тогда Вики предложила еще выпить. «Обнови бокал», — сказала она, но я отказалась, меня стало клонить в сон. Затем в комнату вошел мужчина. Я решила, что это, должно быть, брат Каролины, хотя на вид он явно старше. Что-то около тридцати, низенький худощавый парень со странными глазами.

— Что значит «странными»?

Карен подумала, что Рэчел сейчас пошлет ее к словарю — таким надменным был ее взгляд, — но та лишь вздохнула с раздражением.

— Необычные, — проговорила она, — пронзительные и в то же время тусклые. Будто каменные. У него еще высокий голос, и при разговоре он отводил взгляд. — Отпив минералки, она поставила стакан на столик. — А что было после, я не помню, не помню до следующего полудня, середины воскресенья.

— Господи, Рэчел! — снова воскликнула Розмари Холмс.

— «Господи, Рэчел», — передразнила дочь. — Я говорила, что ко мне не прикасались. Выражаясь словами бабушки, «на мою честь никто не посягнул». — Она взглянула на Вексфорда, словно и его относила к категории бабушек. — Опомнилась я уже на кровати, Вики — уверена, что Вики, не он, — сняла с меня джинсы и свитер. На мне остался топ, лифчик и трусы и — со мной никто ничего не делал. Это понятно? Вики принесла чашку чая, велела вставать, умываться, одеваться. — На миг она запнулась. — Что я и сделала. Не безропотно, конечно. Я спросила, где нахожусь, потребовала отвезти домой, но когда поняла, что мне отсюда не выбраться — комнату она заперла и не открыла бы, пока я не приняла бы душ, — пришлось подчиниться. Вики забрала мои джинсы и дала взамен длиннющую юбку-колокол, жуть. Но не гулять же мне в одних трусах… короче, я ее надела. Вышла из комнаты и увидела его — Джерри — так Вики его звала. Потом она заставила меня готовить завтрак.

— Она заставила вас готовить завтрак? — недоверчиво переспросил Вексфорд.

— Сначала приготовить, потом убрать со стола, помыть посуду. Я возмутилась: «Что за бред? Отвезите меня немедленно домой». Ведь увозить человека и запирать против воли — преступление, я им так и сказала, но Вики ответила «Что поделать» или в таком духе. Я бросилась к входной двери, но она была заперта на все три замка. Я попыталась открыть окна, но они тоже оказались закрыты и к тому же были двойными. Я еще не сказала, что чувствовала себя ужасно, словно с жуткого похмелья, голова раскалывалась, руки дрожали, и все тело трясло. В общем, пришлось ей подчиниться. Но сначала я попросила парацетамол, и она дала две капсулы. Я видела, что она вытащила их из стандартной упаковки, и не сомневалась, что лекарство настоящее.

Рэчел снова горько усмехнулась.

— Я не умею готовить — никогда не было необходимости — но кое-как почистила картошку, помыла цветную капусту. — Девушка с укором посмотрела на мать, как, вероятно, смотрела в далеком прошлом, когда ее безуспешно пытались научить простым кулинарным премудростям, вроде того, как сварить яйцо или пожарить отбивную. — Вики и Джерри глаз с меня не сводили. Кстати, Джерри за все время не произнес ни слова, только смотрел на меня. После обеда и мытья посуды я взялась за пылесос и стала убирать в спальнях. Вики, разумеется, заставила. Лишь к своей она меня не подпустила, закрыв ее на ключ. Когда я спросила «После этого я могу вернуться домой?», Вики сказала «Посмотрим». После уборки я опять подошла к ней, и на сей раз она вручила груду дырявых носков Джерри. «Заштопай», — велела она. Я не поняла, что от меня требуется.

— Рэчел, — прервал Вексфорд, не удержавшись, — вы не читали детектив Джозефины Тэй «Дело о привилегиях»?

— Что? — переспросила она, вскинув удивленно брови.

— Девушка, героиня книги, обвинила двух женщин в том, что они ее похитили и заставили заниматься домашней работой. На самом деле она их оговорила, а провела это время с мужчиной, с которым познакомилась в отеле. Роман местами напоминает школьную книгу для чтения.

На щеках Рэчел вспыхнул такой густой румянец, какого Вексфорд давно не видел. Но он знал, что люди краснеют не только от стыда или вины, но и когда их уличают во лжи.

— Вы читали эту книгу? — спросил он на этот раз более мягко.

— Да, читала, — ответила она.

— И что же?

Рэчел закричала, она была близка к истерике.

— Вы сами пришли сюда… хотели говорить со мной… и я согласилась… я вам все рассказала… а теперь… теперь… вы мне еще и не верите! Обвиняете, что я дурачу вас по какой-то книжке!

— Вы заштопали ему носки? — спросила Карен, еле сдерживая смех.

— Нет, потому что я не умею! Я не знаю, как их штопают! Вместо этого я приготовила ужин и выстирала в стиральной машине свои джинсы и блузку, а Джерри все время молчал и смотрел. Почему вы мне не верите?

— Продолжайте, — попросил Вексфорд.

— Если только она перестанет смеяться надо мной.

— Я не смеюсь, — ответила Карен. — Сами понимаете, как нелепо было заставлять вас штопать носки. Вы не пытались сбежать?

— В этом доме не было телефона, или его от меня прятали. Я передергала все оконные задвижки. Пробовала привлечь чье-нибудь внимание, но рядом проходила безлюдная проселочная дорога, по которой изредка проезжали машины, водители бы меня попросту не заметили. На ночь Вики запирала мою спальню, а снаружи окно закрывала решетка.

— Что это был за дом?

— Ну, вроде бунгало. Одноэтажный, но большой, и комнат много. В понедельник я чувствовала себя лучше, головная боль прошла. Вики меня рано подняла, велела разморозить холодильник и вымыть духовку. А затем подать Джерри завтрак в постель. Это был единственный раз, когда она прикоснулась ко мне. Встряхнула и даже хлопнула по щеке. Я же… я не знала, как реагировать… меня раньше никто не бил. Я не знала, что делать, не умею драться. В общем, меня это потрясло. Я понесла Джерри завтрак — хлопья, тосты, мед и апельсин. Он сидел на кровати в полосатой пижаме. Взял у меня поднос, сказал «спасибо». Первое слово, сказанное мне, до этого он общался только с Вики.

Рэчел, казалось, отбросила сдержанность. Слова полились из нее рекой.

— Целый день я занималась работой по дому и готовила еду. Думала, если буду слушаться, меня отпустят. Впроголодь меня не держали. Вики предлагала напитки, но я отказывалась, боялась, что она мне снова чего-нибудь подсыплет. Но однажды я опять сглупила. Во вторник мне стало нехорошо перед месячными, и я попросила у Вики парацетамол. Она принесла ту же упаковку, но как-то подложила туда и капсулы с тем веществом, не повредив обертку. Это меня и обмануло. Я выпила две капсулы, и повторилось то же, что и в первый раз, только хуже. Остаток дня стерся из памяти. Я не помню вообще ничего, может, снова делала что-то по дому, не знаю даже, ела или нет. Проснулась я уже сегодня около полудня, а постель оказалась. — она покосилась на Вексфорда, — не очень чистой. Рядом лежала упаковка «тампакса», мои джинсы и свитер. Хотя я чувствовала себя ужасно, Вики заставила меня постирать простыни. Правда, белье сама развесила, меня на улицу не пустила. А около шести объявила, что я свободна. Голова так сильно болела, что я почти ничего не видела. Джерри куда-то пропал. Вики отперла входную дверь и повела меня к машине. Я могла бы убежать, но мне было очень плохо, да и какой смысл? Так что она отвезла меня на то же место, где подобрала.


Не Вексфорд и не Карен Малэхайд уговорили Рэчел провериться у врача, а Линн Фэнкорт. Как-то ей удалось расположить к себе эту надменную девушку. Возможно, потому, что они примерно одного возраста. К Девонширу она идти отказалась наотрез, скривившись, как от дурного запаха. Рэчел осмотрел доктор Аканд, а также, после очередных ее капризов и колкостей, проверил зрачки и горло, и взял анализ крови.

— Скорей всего, ей давали рофинол, — сказал Вексфорд. — Аканд не обнаружил следов, но его трудно выявить, а сейчас он уже почти вышел из ее организма.

— Это его называют «таблеткой для изнасилования»? — спросил Бёрден, приподняв брови. — Без запаха, без вкуса, в растворенном виде действует как снотворное, на следующий день страшная головная боль и никаких воспоминаний о случившемся.

— Что-то в этом роде.

— Значит, выясним, кому в этом районе прописали рофинол, и все дела.

— Не все так просто, — ответил Вексфорд. — Это сейчас рофинол можно купить только по специальному рецепту, а до недавнего времени он свободно продавался везде.

Бёрден бродил взад и вперед по комнате, размышляя, затем присел на край письменного стола Вексфорда.

— Насколько ее рассказу можно верить? То есть, там меньше нисенитницы, чем в истории Лиззи Кромвель?

Вексфорд задумался. Вначале он сомневался в правдивости слов Рэчел. Недоверие отчасти возникло из-за явного сходства с «Делом о привилегиях», его любимой книгой; но постепенно он стал сомневаться в правильности своих подозрений. В данный момент он стоял на распутье. Та дама действительно могла завезти Рэчел в какой-то дом на отшибе. Также вполне могла ее усыпить, запереть в этом доме. Но молчаливый Джерри с каменным взглядом и требования готовить еду и убирать в доме, и, что вообще непостижимо, штопать мужские носки, скорее всего, фантазии.

— А что такое «нисенитница»? — произнес он невпопад.

— Кто знает. Это просто слово. Оборот речи такой. Ты же у нас педант. Это тебе пристало быть профессором в Оксфорде.

— Может, и пристало, — задумчиво произнес Вексфорд.

— Говорят же — паутина лжи. Во всяком случае, я говорю. Вот нисенитница — то же самое, нечто вроде ткани.

Внезапно начался ливень. Бёрден снова подошел к окну, в которое барабанили градины.

— Этих людей она описала довольно подробно, — сказал Вексфорд. — У женщины седые волосы и голубые глаза, носит обручальное кольцо, полноватая. Хотя для этих девушек любой нормальный человек выглядит полноватым. — Вексфорд втянул живот, как поступают люди, когда речь заходит о весе. — Мужчина лет тридцати, невысокого роста, по ее словам, около пяти футов четырех дюймов, темные редеющие волосы, каменные глаза. В описаниях она не путается, дважды повторила их при мне и то же самое сказала Линн. Тут ей можно верить.

Бёрден зачарованно смотрел на град, стучавший по стеклу.

— Так ли это важно? — произнес он, не поворачивая головы. — С ней же все в порядке. Цела и невредима. К тому же испорченной юной леди полезно иногда готовить, убирать и так далее.

— Майк, ты же прекрасно понимаешь. Насильственное задержание — это преступление. Не забывай, что ее к тому же накачивали снотворным. И случилось это с двумя девушками. Разумеется, важно.

— Ладно. Принято. Ты считаешь, что эта Вики увезла и Лиззи?

— Помнишь, Лиззи говорила о даме, которая предложила ее подвезти, а она отказалась? Думаю, она все-таки согласилась, угодила в тот самый дом и с той же целью. Не ясно, правда, с какой.

— А женщина, стало быть, мать того парня?

— Не знаю. Может, и мать. — В своей практике Вексфорд встречал много странных и неравных по возрасту пар. Потому он не спешил делать выводы и в отношении этих людей. — Чем ты так увлекся? — спросил он у Бёрдена. — В первый раз увидел град?

— Иди сюда, сам увидишь.

Вексфорд подошел. Сквозь струи дождя на стекле он разглядел мужчину и женщину, укрывшихся под навесом магазина. На обоих щиты-бутерброды в виде детей, с реалистично изображенными лицами, прической и одеждой. На женщине — девочка, на мужчине — мальчик. На одном начертан лозунг «Спасите наших детей!», на другом — «Педофила гнать!». Когда ливень прекратился — также внезапно, как и начался, — они вышли на тротуар, подняв руки вверх, пересекли дорогу, не обращая внимания на гудки клаксонов и крики водителей, добрались до полицейского участка и остановились перед его окнами.

Вексфорд протер запотевшее стекло.

— Мужчина — Колин Краун, — объявил он. — Имени женщины не знаю, но она, кажется, тоже из квартала Мюриэль Кэмпден, с Оберон-роуд.

— Туда завтра возвращается Смит, — зловеще произнес Бёрден. — Может, сходить туда и убить сразу двух зайцев, как считаешь?

— Прежде поговорить с этими двумя.

Но когда они вышли на крыльцо, людей с плакатами там уже не оказалось.


По какой-то причине квартал Мюриэль Кэмпден спроектировали таким образом, что все дома стояли не параллельно, а треугольником, в центре которого находилась башня. И сейчас по всему ее периметру на высоте второго, так называемого, «спального» этажа, висел красно-черный транспарант с лозунгами, уже знакомыми по щитам: «Педофила гнать! Педофил, прочь от наших детей!» Сами щитоносцы куда-то делись.

Тюльпаны на клумбе у подножия башни основательно побило градом. Сломанные оранжево-зеленые с махровыми лепестками цветы валялись на светлой земле. Град сбил также весь цвет с вишен и слив, и теперь тротуар был устлан скользким ковром из розовых лепестков, которые под лучами вышедшего из-за туч солнца отливали нежным перламутром. На фоне потемневших после дождя серых домов дальние луга казались ослепительно изумрудными.

Вексфорд позвонил в дом № 16 по Оберон-роуд. Транспарант он заметил еще с порога. Он был виден с любой точки внутри треугольника, на что и рассчитывали организаторы акции протеста, но в этом месте, по тщательно разработанному плану, взгляду представало именно слово «педофил».

Дверь им открыла женщина, выглядевшая лет на шестьдесят, хотя на самом деле ей, наверное, было лет сорок. О своей внешности она совершено не заботилась, словно бы не знала о существовании дантиста, утюга, пилочки для ногтей, шампуня, духов и всего прочего. Лицо лоснилось от жира, а стянутые резинкой волосы казались такими же тускло-серыми, как и ее жилище. Она была в допотопном, судя по фасону, чуть ли не бабушкиных времен, платье без пояса (хотя он явно прилагался), сползших чулках и тапках. От нее шел запах, будто от лотка с гамбургерами на Куин-стрит в базарный день, как потом заметил Бёрден. А зубы — но про ее зубы он предпочел не помнить вообще.

— Мисс Смит? — обратился к ней Вексфорд. — Мисс Сьюзан Смит?

— Да, это я. Что вам нужно?

— Старший инспектор Вексфорд и инспектор Бёрден, уголовная полиция Кингсмаркэма. Нельзя ли войти на минутку?

Она посторонилась, чтобы их впустить, и захлопнула дверь.

— Мало мне мучений, так еще и этот шум, — сказала она, ни к кому конкретно не обращаясь. В гостиной перед телевизором сидел мужчина. Он словно и не заметил, что в доме гости, что Сьюзан Смит вернулась в комнату не одна, а может, и саму ее не заметил.

— Скажите, в пятницу, то есть уже завтра, ваш отец вернется именно сюда? — спросил Вексфорд.

— Куда ж ему еще вернуться, старому придурку, — ответила она.

При этих словах мужчина в кресле зашевелился. Оторвался от телевизора, обернулся и воззрился на пришельцев.

— Это мой жених, — представила его Сьюзан Смит.

Оба инспектора видели его впервые.

— Надеюсь, обойдется без происшествий, — Бёрден старался говорить уверенно, хотя был далеко не уверен. — Но на всякий случай оставлю вам свой телефон. Если что, спрашивайте инспектора Бёрдена. Запомните мое имя?

Она кивнула, беря у него листок. Затем раздраженно хмыкнула и возвела очи горе — дочерних чувств у нее, судя по всему, не осталось, решил Вексфорд.

Из кресла донесся голос мужчины:

— Вот именно, милая. — И добавил с такой злобой в голосе, что Вексфорд передернулся: — Таких надо отправлять в газовую камеру. Или на электрический стул.

Уже на улице, на относительно свежем воздухе, Бёрден заметил, что «жених» Сьюзан Смит, видимо, и не догадывается, что смертная казнь в его стране отменена более тридцати лет назад. Свои представления о жизни он почерпнул из телевизора — настолько пропитался заокеанской культурой, что считал, будто газовая камера и электрический стул применяются в Великобритании.

— Главное, чтобы они не отдали беднягу Смита на растерзание толпе, — ответил Вексфорд.

— Надеюсь, ты пошутил, — строго произнес Бёрден.

— Я тоже надеюсь. Толпы еще нет, пока только лозунги повесили, но будем оптимистами.

Вексфорд огляделся. Солнце зашло, но еще не стемнело, небо оставалось голубым, и по нему бежали облака. Ветер трепал транспарант на башне. Двое добропорядочных с виду граждан стригли свои газоны.

— Не самое красивое место, но приятное, — заметил Вексфорд. — Деревенский покой, свежий воздух и все удобства. Не вино, конечно, но лучшая минеральная вода. И хулиганов нет, или почти нет. Муниципалитет сажает деревья, и их никто не ломает. Тюльпаны побиты градом, а не руками человека. По сравнению с центром города огромная разница, верно? Там старики боятся выходить из дома, в парках хозяйничают банды, а на улицах торгуют наркотиками.

— Конечно, разница ощущается. К чему ты клонишь?

— Просто надеюсь, таким все здесь и останется. А теперь идем к Краунам.


Из окна, у которого сидела Лиззи Кромвель, разумеется, тоже виднелся транспарант. Девочка смотрела на него так, словно он в любой момент мог изменить форму, отвалиться или загореться. Вексфорд, которого не остановили ни сигаретный дым, ни мрачная Дебби Краун в термобигуди, придвинул стул к Лиззи и вновь принялся спрашивать ее о событиях двухнедельной давности.

— Ты ждала автобус двадцать минут, затем появилась дама на белой машине, и ты согласилась с ней поехать. Она отвезла тебя в какой-то дом за городом. Там был мужчина. Ее звали Вики, его Джерри. Тебя чем-то напоили, ты быстро заснула и забыла все, что с тобой происходило. Так, Лиззи?

Она повернулась к Вексфорду, и он отметил, какой у нее цветущий вид. На щеках румянец, а в ясных глазах — понимание.

— Мне нельзя об этом говорить.

— Кто сказал, что нельзя? Женщина, которая тебя увезла? Или мужчина, Джерри?

Ответить Лиззи не успела — Дебби Краун втиснулась между ними. Резко запахло перегретыми волосами. Ее заметно трясло.

— Миссис Краун, что случилось?

— Я вам скажу, что. Она беременна, вот что. Он сделал моей девочке ребенка.

Глава 6

— Еще рано делать выводы, — это первое, что сказал Вексфорд. — Двух недель еще не прошло.

— Вы что, на Луне живете? — грубо осадила его Дебби Краун. — А тесты на что? Продается домашний тест на беременность, если вы не в курсе, и вышло, что моя девочка беременна. На прошлой неделе результат был бы такой же. А теперь позвольте узнать, что вы намерены делать по этому поводу?

— Нам бы очень помогло, — ответил Бёрден, — если бы Лиззи рассказала, что с ней случилось. Но только правду.

— Вы не видите, что ли? Она боится. Он ее изнасиловал, и она боится его.

При слове «изнасилование» веки Лиззи дрогнули. Будто к ее глазам поднесли что-то жаркое или слепящее. Она дернула головой.

— Лиззи, там, куда тебя отвезли, ты много спала? — спросил Вексфорд. — Тебе давали пить, и ты засыпала?

— Не знаю, — ответила девочка. — Мне нельзя об этом говорить. Меня накажут.

В комнату вошел Колин Краун.

— Неправда, Лиззи. Тебя никто не накажет, — продолжал Вексфорд. — А если ты расскажешь нам о том доме, мы его найдем и накажем тех, кто тебя держал там. Ты ведь понимаешь, да?

Вдруг Дебби Краун закричала:

— Оставьте ее в покое! В таком положении ее нельзя пугать! У нее может случиться выкидыш.

Лучшее, что может случиться, подумал Вексфорд, но тут же укорил себя за бесчувственность.

— Никто не пугает Лиззи… — начал он, но недоговорил, потому что его перебила Лиззи. И он забыл, что считал ее кроткой и безропотной.

— Нет! У меня не случится выкидыш. У меня будет ребенок. Я хочу ребенка! Я тогда уйду отсюда, у меня будет свой дом, я буду жить с ребенком. Я уйду от тебя, от него, стану жить сама и стану… стану счастливой! — ее лицо сморщилось, и она разрыдалась.

— Вот до чего вы ее довели, — сказала Дебби Краун. — Чушь какая. Ребенка она хочет! Надо было принять «утреннюю» таблетку. Если б она сделала это, когда вернулась домой.

— То сейчас бы так не влипла, — закончил Колин Краун.


— Я посмотрел в словаре, что такое нисенитница, — сказал на следующее утро Вексфорд. — Это не ткань, а то же самое, что чепуха, бессмыслица. А еще — трубная сажа. Интересно, ты не находишь?

Бёрден бросил на стол свежий номер «Кингсмаркэмского курьера».

— Ты читал эту газету?

С ощущением, о котором обычно говорят «с упавшим сердцем», Вексфорд спросил:

— А что там? — Он знал, что там, но не знал, насколько оно ужасно. — О господи. Это еще зачем? Чего Сент-Джордж добивается?

— Скорее всего, хочет поднять тираж. Видит бог, это ему необходимо.

Заголовок передовицы гласил «СМИТ НА СВОБОДЕ» и пониже «КИНГСМАРКЭМСКИЙ ПЕДОФИЛ ВОЗВРАЩАЕТСЯ».

Родители маленьких детей, — читал Вексфорд, — отныне будут жить в постоянном страхе, зная, что вернулся преступник Томас Смит, педофил и детоубийца. Отбыв восемь из пятнадцати лет тюремного заключения, Смит, которому семьдесят один год, сегодня возвращается в Кингсмаркэм, в свой дом, что в квартале Мюриэль Кэмпден на Оберон-роуд, откуда он ушел около десяти лет тому назад.

— Мог бы и номер дома указать, — мрачно прокомментировал Вексфорд. — Странно, что его тут нет.

Несмотря на свой преклонный возраст, Смит может по-прежнему представлять угрозу для наших детей. Дом по Оберон-роуд, где в данный момент живет его дочь, мисс Сьюзан Смит, и ее сожитель, мистер Гарри Уиллс, соседствует с единственным в Кингсмаркэме общественным парком, где есть большая детская площадка. И если не принять регулирующих мер, запрещающих Смиту появляться в местах, где часто бывают дети, такая популярная зона отдыха, как Йорк-парк, может опустеть, и это в самое лучшее время года для прогулок на свежем воздухе.

— Каким скверным языком написано, не говоря уже о содержании, — поморщился Вексфорд. — А этого слова, «педофил», пять лет назад никто и не знал. Конечно, кроме психиатров и знатоков греческого. А теперь оно просто с уст не сходит. Даже Колин Краун знает, что оно означает.

— Здесь еще есть основная статья, — сказал Бёрден. — Давай перескажу краткое содержание. Сам лучше не читай. Давление у тебя, судя по лицу, и так подскочило.

— Давай, — вздохнул Вексфорд. — Что там еще?

— Далее он предлагает оставлять педофилов в тюрьме пожизненно, разрешать им, при условии кастрации, селиться лишь в тех местах, где нет ни одного ребенка. Не уверен, что передал в том же порядке, но суть такая. И еще автор статьи — это, кстати, Сент-Джордж собственной персоной — сетует, что государство не спешит реагировать на сложившуюся ситуацию, и спрашивает, предпринимают ли меры по наблюдению за освобожденными педофилами. В общем, хуже некуда.

— Я бы так не сказал. Он мог бы пропагандировать принудительную кастрацию. — Вексфорд бросил газету на пол с глаз подальше. — Майк, насчет того транспаранта на башне. Мы не можем как-нибудь заставить снять его?

— Боюсь, что нет. Только если возникнут неприятности. Тогда его можно счесть нарушением общественного порядка. Но неприятностей нет.

— Пока нет. Сегодня Смит вернется домой. Мне приснился квартал Мюриэль Кэмпден, и я проснулся с воплем, что под башню подложили бомбу. Дора решила, что я сошел с ума. Но что будем делать с Лиззи Кромвель?

— Пусть с ней поработает Линн, как ты считаешь? Посмотрим, вдруг она выведает, что произошло на самом деле. С Рэчел Холмс они поладили, может, и с Лиззи получится.

— Эти девушки очень разные, Майк. Хотя мысль неплохая. Пусть Линн уговорит миссис Краун показать Лиззи врачу. И если он подтвердит ее двухнедельную беременность, тогда и я в нее поверю.


Поиски дома с черепичной кровлей и большой елкой у фасада еще не начинались, но Вексфорд уже обдумывал их. Он хорошо знал окрестности и представлял себе разные деревни, видел церкви, дома, усадьбы, сельские парки с памятниками жертвам войны. Вспоминал также и бунгало, но ни одно из них не стояло особняком в открытом поле. С дорогами, холмами и долинами оказалось сложнее. Поэтому вечером он сел за руль и поехал осматривать район объездной дороги.

Он признался себе, что с радостью смотрит по сторонам. Вексфорд получал почти физическое удовольствие, созерцая свежую зелень, деревья, отданные в прошлом году под сруб, слушая пение птиц, готовящихся ко сну. Узкая дорога пролегала через Фрамхёрстский лес, на длинных прогалинах цвел чистотел и лесные анемоны. Один раз он остановил машину у такой поляны и представил, что на этом самом месте уже сейчас могло проходить скоростное шоссе. Временами он думал, как же хорошо, вот так сидеть, смотреть и радоваться, это умиротворяет. И он с новыми силами садился за руль и пускался по дорогам Фрамхёрста, Сэйвсбери и Майфлита.

Следуя по этим дорогам, иногда совсем узким, с высокими обочинами, усеянными первоцветами, он искал дом, подходящий под описание Рэчел Холмс. Черепичные крыши в Суссексе встречаются довольно часто, однако между Майрингемом и Стрингфилдом за час поисков Вексфорд заметил только два таких дома.

Но один из них стоял посреди деревни и был трехэтажным, а перед вторым не росло деревьев, если не считать кипарисовой изгороди.

Вторую разведку он решил предпринять на следующий день утром, вместе с Рэчел и Карен Малэхайд, очень надеясь, что Рэчел не нарушила обещания и еще не уехала в Эссекский университет.


Через десять минут после того, как Сильвия зашла в «Убежище», позвонили в дверь. Она пришла не в свой день и не к своему часу. На самом деле она взяла выходной на основной работе и собиралась провести его дома: поработать с утра в саду, а после полудня пойти в кино. Но позвонила Люси Анджелетти, сообщила, что Джил Льюис еще болеет, а ей назначена встреча в Майрингемской жилищной комиссии, и попросила подежурить вместо нее. Всего несколько часов, а в три ее сменит Гризельда. Сильвия, конечно, согласилась и, попросив мать забрать мальчиков из школы, если сама не успеет, к десяти приехала на работу.

Когда Сильвии было десять лет, никто не беспокоился, когда она возвращалась из школы одна с маленькой сестрой. Никому тогда и в голову не приходило, что это может быть опасно. Сейчас родители боятся выпускать детей из виду даже на пять минут, а после статьи в «Курьере», которую она прочла утром в постели за чашкой чая, их страх только усилится. Во времена ее детства тоже наверняка существовали педофилы, и вряд ли их было меньше, — люди не меняются, — но тогда о них редко говорили. А сейчас такое впечатление, что они прячутся за каждым кустом и подстерегают на каждом углу.

В прихожей кроме Сильвии и двух малышей на ступеньках никого не было. Значит, дверь открывать ей. Она уже протянула руку к щеколде, но тут вспомнила инструкцию для сотрудников кризисного центра: «Открывайте дверь предельно осторожно. Сначала посмотрите в глазок и набросьте цепочку. За дверью может стоять разъяренный муж или сожитель, преследующий женщину». Сильвия отдернула руку, накинула цепочку и посмотрела в глазок.

Перед дверью стояла старушка, сильно обеспокоенная. Сняв цепочку, Сильвия открыла дверь. Гостья протянула ей пачку бумаг, прикрепленных к планшету.

— Не подпишете ли вы петицию Ассоциации жителей Кингсбрука? Это протест против строительства детской площадки возле приюта, — старательно выговорила она, словно заучила свою речь наизусть.

— Вы имеете в виду «Убежище»? — спросила Сильвия.

— Да, так его и называют. Можете сначала прочесть эту брошюру. Здесь подробно описано, почему жители Кингсбрука так возмущены.

Сильвия еле сдержала смех. Она прикрыла рот рукой, глубоко вдохнула и вежливо ответила:

— Это и есть «Убежище».

— Это? Это оно? — известие буквально ошеломило старушку. Чтобы скрыть смущение, она, как обычно поступают люди, стала бурно возмущаться. — Но как, ради всего святого, об этом можно узнать? Нет ни названия, ни номера дома. Когда у дома нет номера, это противозаконно!

— Вы правы. Я извещу об этом полицию, — сказала Сильвия и, закрыв дверь, расхохоталась. Конечно, она известит полицию. Она расскажет все отцу, если увидит его вечером. Его это позабавит. Она поднялась по лестнице. На площадку второго этажа вышла негритянка с двумя маленькими детьми в ходунках. Высокая, с царственной осанкой, волосы заплетены в косички и уложены в виде короны. В Кингсмаркэме и окрестностях редко встречались чернокожие, хотя год назад их было еще меньше. Интересно, подумала Сильвия, откуда эта женщина и что привело ее сюда. Сильвия поздоровалась, посетовала на дождь и поднялась к себе на третий этаж.

В кабинете она обнаружила Люси Анджелетти с телефонной трубкой в руке. Не похоже, чтобы она утешала какую-то женщину.

— Да, спасибо, — поблагодарила кого-то Люси. — Если ваши люди зайдут сегодня, я им покажу это письмо. Всего доброго.

Сильвия удивленно подняла брови.

— Письмо с угрозами, — объяснила Люси. — Само собой, анонимка. «У тебя моя жена. Если она не вернется, я тебя убью, сука».

— Ты звонила в полицию? Кого они пришлют?

— Вряд ли твоего отца, — засмеялась Люси. — Слишком большой начальник. Но хорошо, что они в курсе. Оставлю тебе это послание, ладно? Да, и к нам вот-вот должна прибыть новая женщина. Бедняжка всю ночь просидела в полицейском участке с младенцем и двухлетним малышом. Ей достается последняя комната, после чего я даже не знаю, что нам делать. А сейчас мне пора в Майрингем.

Новую обитательницу «Убежища» Сильвия увидела в окно. Она приехала на такси, расплатившись за него, очевидно, талоном социальной службы. Спереди у нее в рюкзаке-кенгуру, как птица в гнезде, сидел младенец. Второй малыш тер кулачками глаза и плакал. Люси вышла во двор и забрала с заднего сиденья чемодан женщины. Водитель даже не пошевелился, чтобы ей помочь. «Видимо, чаевые по талону не положены», — подумала Сильвия. Когда такси уехало, она вернулась на свой пост, и сразу зазвонил телефон.

— «Убежище». Чем я могу вам помочь?

Молчание. Так всегда — или молчат, или говорят без умолку. Большинство женщин, набирая этот номер, чувствуют себя очень неловко. Они ни в чем не виноваты, но им стыдно. Так или иначе, им приходится жаловаться незнакомым людям на тех, кого они сами выбрали в спутники жизни. Нередко они сразу оправдываются или вступаются за своих обидчиков. Но на этот раз молчание затянулось, и Сильвия подумала, что на линии та самая женщина, которая звонила предыдущей ночью, чей муж жестоко обращается с ней потому, что считает сумасшедшей, но обещает все прекратить, когда она вылечится. После этого она больше не объявлялась, и Сильвия никак не могла узнать, обратилась ли она в полицию по ее совету.

— Это «Убежище», — снова произнесла она в трубку. — Чем я могу вам помочь?

— Английская федерация по защите женщин? — раздался неожиданный вопрос.

— Нет, это телефон доверия кризисного центра «Убежище». Но мы занимаемся примерно тем же, чем и федерация. Чем вам помочь?

— А чем… чем вы мне поможете?

— Расскажите, что у вас произошло? — осторожно стала расспрашивать Сильвия. — Вас кто-то обидел? Вам плохо?

— Это случилось вчера вечером. До того, как он ушел на работу. Он до сих пор на работе, но скоро вернется, к одиннадцати или раньше. Я думала, он сломал мне руку. Но все-таки нет. Раз она двигается, значит, цела, правда? У меня все тело в синяках и на лице сплошной кошмар.

Сильвия посмотрела на часы. Почти половина одиннадцатого. Но она не спрашивала, почему женщина не позвонила раньше, и зачем было так тянуть. Она догадывалась, чего ей стоило просто набрать этот номер и, пожертвовав гордостью и тайной личной жизни, рассказать незнакомому человеку, в какой плачевной ситуации находится ее брак.

— Лучше всего прямо сейчас обратиться в ближайший полицейский участок. Вы живете в Кингсмаркэме? — «Она, конечно, не ответит», — подумала Сильвия. Но женщина пробормотала «да». — Как вас зовут?

— Мне бы не хотелось.

— Хорошо, я понимаю. Идите в кингсмаркэмский полицейский участок. Вы знаете, где это? На Хай-стрит, рядом с Помфрет-роуд напротив Табард-роуд. Вас будут ждать, я сейчас туда позвоню и предупрежу о вашем приходе. Вы готовы?

— Я не знаю.

— Я им позвоню сразу после нашего разговора. Скажу, что вы придете примерно через полчаса.

— До свидания, — вдруг произнес голос. — Спасибо вам. Прощайте.

Из трубки раздались прерывистые гудки. Сильвия не была уверена, что женщина последует ее совету, но все же позвонила в участок. Ответил сержант Кэмб, которого она знала с детства. Сильвия предупредила, что в полицию может зайти неизвестная женщина со следами множественных побоев на лице. Только она положила трубку, как снова раздался звонок. Голос был мужской.

— Ты, сучка драная! — произнес он. — Фригидная лесбийская корова! Знаешь, что я с тобой сделаю? Я тебя так…

Сильвия отодвинула трубку подальше. И заметила, что рука дрожит. Такое уже случалось, и когда она рассказала об этом Люси, та засмеялась и ответила, что ей это знакомо, что с ней тоже так бывало, но все пройдет, она привыкнет к подобным звонкам и станет относиться к ним совершенно спокойно.

Из телефона продолжали извергаться потоки брани. Сильвия положила трубку и отдышалась. Кто он? Муж звонившей до этого женщины? Вдруг он вернулся домой раньше и застал ее у телефона? Хотелось надеяться, что все-таки нет. Самое тяжелое в ее работе то, что в половине или даже в большинстве случаев неизвестно, каковы последствия этих разговоров, что происходит дальше в опасной жизни женщины, обратившейся за помощью.

Полчаса телефон молчал. Следующий звонок раздался минут через сорок пять. После долгой тишины он показался более громким и настойчивым. Из трубки раздался приятный интеллигентный голос.

— Меня зовут Анна. Фамилию я называть не хочу.

— Понимаю, — сказала Сильвия. — Что у вас случилось?

Помолчав немного, женщина смущенно ответила:

— Я думаю, проблема всегда одна и та же.

— В основном, да. Но детали у всех разные. Сюда звонят преимущественно женщины, которые пережили насилие, но не только они. Насилие как физическое, так и психологическое.

В трубке раздался натянутый смех, самый безрадостный смех, который когда-либо слышала Сильвия.

— В моем случае оно отнюдь не психологическое.

— Анна, я вам помогу, насколько это в моих силах, — сказала Сильвия, обратившись к собеседнице по имени, хотя и сомневалась в его подлинности. — Я правда очень хочу вам помочь. Расскажите, что у вас случилось?

— Мне надо с вами встретиться лично. Понимаете, это долгая история, и рассказывать ее можно долго, не одну неделю.

Женщина опять замолчала. Сильвия слышала только дыхание.

Совершенно неожиданно тишину прорезал самый отчаянный крик о помощи из всех, что она когда-либо слышала.

— Что мне делать?

— Вы из Кингсмаркэма?

— Да.

— Вы сейчас дома одна?

— Он в саду. С ребенком. Я вижу их в окно. Боже, он идет сюда. Больше не могу говорить. Я не должна была звонить вам, он спросит, с кем я разговаривала. Что мне сказать?

— Перезвоните, когда будете одна, — произнесла Сильвия как можно спокойнее. — А пока давайте прервемся.

На другом конце бросили трубку. Сильвия склонилась над столом, обхватив голову руками. Этот звонок ее глубоко потряс. За все время своей работы она, пожалуй, еще так сильно не переживала. Было что-то особенно ужасное в том, что интеллигентная, судя по всему, обеспеченная женщина, говорит с интонациями загнанной жертвы. «И это в нашей стране, нашем городе», — думала Сильвия. Она представила, как в ту далекую комнату входит мужчина, одной рукой вырывает у женщины трубку, другой бьет наотмашь, и содрогнулась.

При такой работе иногда необходимо выпить, подумала Сильвия, но это невозможно. Она знала, к чему может привести выпивка средь бела дня. Потом, сказав себе, что кроме «Анны» есть другие, позвонила в Кингсмаркэмский полицейский участок и выяснила, что женщина с синяками на лице так и не пришла.


— Опиши еще раз тот дом, пожалуйста, — попросил Вексфорд.

Они ехали в машине Карен Малэхайд. Карен сидела за рулем, Рэчел Холмс рядом с ней, а инспектор сзади.

— Я же говорила! — у Рэчел есть одна сильная черта — она не боится полиции. — Дом из красного кирпича, вокруг поля и леса, черепичная крыша, в саду перед ним росло большое дерево. Кажется, обычная сосна.

— Раньше ты говорила, что елка.

— Какая разница — сосна или елка? Я в этом не разбираюсь. Просто когда я закрыла глаза и попыталась представить себе это место, то увидела что-то вроде елки.

«Значит, она имела в виду просто хвойное дерево», — уточнил про себя Вексфорд. Он знал, как легко вывести ее из себя, и тогда она замкнется в недовольном молчании. Знать бы еще, как расположить ее к себе!

— Рэчел, — обратился он к ней, — когда тебя держали в том доме, ты должна была знать, что, когда тебя отпустят, этим займется полиция. Ты думала об этом?

— Иногда казалось, что меня никогда не отпустят.

— Хорошо. Но с твоих слов у меня сложилось впечатление, что ты не очень боялась своих похитителей — Вики и этого… Джерри. Скорее всего, ты думала, что придет время, и полиция попросит тебя описать как можно подробнее это место. Ты не обратила внимания, что видно из окон?

Рэчел фыркнула. Неприятная черта — фыркать, когда другой просто пожал бы плечами.

— Но вы же знаете, что меня поили какой-то дрянью, вы ее как-то еще назвали. От нее у меня в голове все смешалось. А из окна были видны только поля, больше ничего. Одни поля до самого горизонта.

Они ехали на юг от Стовертона, к Флэгфорду. Незастроенных участков почти не попадалось, но дома находились довольно далеко друг от друга, примерно в четверти мили. Строения встречались самые разные — начиная с фермерских усадеб, «вдовьих» домиков и перестроенных амбаров и заканчивая современными коттеджами и модными виллами. Несколько многоквартирных домов стояло на окраине Флэгфорда. Но бунгало почти не видно. Рэчел сделала недовольную мину, и Вексфорд решил, что, наверное, она заметила дом доктора Девоншира или его клинику.

В самом городке не имело смысла задерживаться, поскольку Рэчел твердо заявила, что ее бывшая тюрьма стояла посреди чистого поля, и Карен свернула на проселочную дорогу, которая пролегала по лесистой возвышенности. Повсюду виднелись пологие холмы, на которых обитали только овцы. Ни одного дома. Но Рэчел настаивала, что здесь она вообще не была, это совершенно другие места.

— Я же сказала, поля. Поля и деревья, но не холмы.

— Здесь в окрестностях, — холодно произнесла Карен, — трудно найти что-то, кроме холмов.

Вексфорд заметил, что Рэчел ей не нравится, и она этого почти не скрывает. Не слишком правильное поведение в данной ситуации.

— Значит, будем искать дальше, — сказал он ей. — Держись к северу от холмов.

К юго-западу от Помфрета они увидели дом, который, как показалось Вексфорду, прекрасно подходит под описание Рэчел. Он стоял на перекрестке двух дорог — или, скорее, дорожек, — и представлял собой бунгало из рыжеватого кирпича с мансардой, крытое волнистой черепицей. На окнах ажурные решетки, входная дверь с витражом. На газоне с гравиевой дорожкой росло большое красивое дерево, похожее на пирамидальный тополь, и явно не хвойное. На нем только-только начали распускаться листья, и дерево окутывала светло-зеленая дымка. Вексфорд подумал, что, возможно, это болотный кипарис, родиной которого является Луизиана, и произнес это вслух.

— Я же сказала, сосна, — ответила Рэчел.

— Сосна или ель. Давай пока называть то дерево просто хвойным.

— Тогда почему на нем нет… как их там… иголок?

Вексфорд решил с ней не спорить.

— Похоже на тот дом?

— Нет, — отозвалась Рэчел. — Совершенно не похоже.

— Но он соответствует твоему описанию, — отметила Карен.

— Входная дверь другая. Я ничего не говорила о входной двери, но сейчас я вспомнила, что она не такая. Дерево не такое, дверь не такая и черепица не того цвета. И к тому же, — торжествующе выдала Рэчел, — тот дом не стоял на перекрестке.

Они повезли ее домой, чему она, несомненно, обрадовалась. В воскресенье она уедет в Колчестер, в Эссекский университет, и думать забудет о Вики, Джерри и доме с елкой, если такой вообще существует, сказала Карен по дороге в Кингсмаркэм. Если вообще был дом. Эта девица гораздо изобретательнее Лиззи Кромвель, но не намного умнее.


— И все же, что так упорно скрывают эти девушки? Что они обе пережили? — спрашивал Вексфорд.

— Лиззи, наверное, изнасиловали.

— Я в это не верю.

Во взгляде Карен он уловил некоторое разочарование. Словно она до сих пор считала его мужчиной, который не позволяет себе шутить на эту тему, а тут ей пришлось изменить свое мнение.

— Но, сэр, она же беременна.

— Так говорят. Но забеременеть можно и в другой ситуации. — Вексфорд сурово посмотрел на нее. — В дальнейшем, сержант Малэхайд, будьте любезны скрывать свою неприязнь к этой девушке. Эмоциям не место в полиции.


За два последних года никто из местных врачей не выписывал рофинол пациентам. Но даже если кто-то и выписал, то вряд ли вспомнил бы, кому именно. Аптекари Кингсмаркэма, Стовертона и Помфрета в один голос говорили, что раньше продавали это лекарство, но теперь уже нет. Никто из них не вел учет закупок, а у тех четверых, кто вел, записей о данном препарате не оказалось.

Пока Рэчел Холмс каталась по окрестностям и помогала (или мешала) следствию, семейный врач Краунов осмотрела Лиззи и подтвердила факт ее беременности. Вернее, так утверждали Дебби Краун и сама Лиззи, поскольку врач отказалась предоставить Вексфорду какие-либо сведения о своей пациентке.

После долгих бесед с Линн Фэнкорт у Лиззи появилась «мечта». «Хочу стать полицейской, когда вырасту», — заявила она, чем едва ли не до слез растрогала эту юную железную леди.

— Только правильно говорить «полицейским», — мягко поправила Линн.

— Ладно, буду полицейским.

— Но мне кажется, ты уже и так выросла. Не думаешь? Только у взрослых могут быть дети.

Если бы это было правдой!

— Если у меня будет своя квартира, мама станет приходить и смотреть за моим ребенком, пока я учусь на полицейскую, то есть полицейского. Маме можно, а его я не подпущу к своему ребенку.

Линн рассказала Вексфорду, что Лиззи, оказывается, терпеть не может Колина Крауна, и заподозрила его в сексуальных домогательствах. Беременность Лиззи становилась заметной, значит, срок не двухнедельный. Но когда она, видя, что девочка явно хочет рассказать обо всех грехах и «пакостях» Колина Крауна, намекнула на сексуальные притязания с его стороны, Лиззи так искренне рассмеялась и удивилась, что Линн почти отказалась от своего предположения. Но, возможно, ее намеки оказались слишком туманными. Сама Лиззи выражалась более откровенно.

— Я бы ему так врезала, что больше ко мне не подошел бы, — заявила она с неожиданной враждебностью.

Линн больше убедил ее смех, чем упорное отрицание. Лиззи не казалась расстроенной. С другой стороны, случай с Рэчел ее очень огорчил. Она не хотела слушать. Отказалась от своей истории о трех сутках в заброшенном доме, говорила, что ей все «приснилось», и она никогда там не была.

Никуда ее не увозили, она сама бродила по окрестностям, ночевала в сараях и на улице. Она ушла от него, Колина Крауна, который обзывал ее дурой и постоянно орал на нее за то, что она не очень умная.

— Лиззи, а тебе понравился Джерри? — спросила Линн.

И вздохнула с облегчением, когда Лиззи, утратив бдительность от злости на Колина, сказала:

— Не знаю никакого Джерри. А Вики да, понравилась.

Похоже, дело сдвинулось с мертвой точки.

Глава 7

Уже стемнело, когда Томас Смит, которого все звали Томми, вернулся в свой дом на Оберон-роуд. С вокзала он шел пешком, и поскольку все, кого интересовало его возвращение, ожидали, что он приедет на такси или на полицейской машине, или даже в тюремном фургоне, его прибытие осталось незамеченным. В Кингсмаркэм он прибыл последним поездом, а в дверь позвонил в половине двенадцатого. Конечно, у него был ключ, но за восемь лет в тюрьме он его потерял. Свет в доме не горел, словно он пустовал.

Открыла его дочь Сьюзан. Он молча вошел, и она закрыла за ним дверь.

— Ты постарела, — сказал он, когда она зажгла свет.

— А ты, значит, нет?

Последний раз она навещала его в тюрьме шесть лет назад. Ей не нравилось, как на нее там косились, зная, за что сидит ее отец. Только она тут при чем? Она не виновата. Он зашел в гостиную и выглянул в окно. Еще на улице он заметил что-то на башне, но разглядывать при тусклом свете единственного фонаря и нескольких окон не стал. Фонарь еще горел, но через двадцать минут его выключат. Томми равнодушно прочел надписи на транспаранте. Сейчас он мало на что реагировал, его интересовало только одно — выжить. Хотя он не смог бы объяснить, почему хочет жить. Тюремный капеллан ему однажды сказал: «Ты можешь загубить свою бессмертную душу». Томми лишь пожал плечами.

— Что это такое? — спросил он у дочери.

Она промолчала. Он различил слово «педофил», но с виду остался равнодушным. Он отвернулся от окна и поинтересовался:

— Твой хахаль еще здесь?

— Он мой жених, — ответила она.

Томми Смит засмеялся. Смех звучал так, словно его издавал некий старый механизм, который давно не использовали. Он будто пытался говорить на языке, впитанном с молоком матери, который за долгие годы вытеснило более грубое наречие. В тишине и полумраке дома его смех отозвался слабым эхом.

— Я тебе постелила, — произнесла она, и добавила, — в задней комнате.

— А в моей теперь вы, да? С женихом? — последнее слово он произнес с неприкрытой издевкой. — Есть не буду, — сказал он так, будто она предлагала.

Он взял оставленный в холле чемодан и, не зажигая свет, стал подниматься по лестнице. Сьюзан проводила его взглядом, затем приоткрыла входную дверь и оглядела тихую пустынную улицу, дома и башню с транспарантом. Когда пробило полночь и фонари погасли, она заперла дверь, задвинула щеколду, повесила цепочку и тоже отправилась спать.


Сильвия с мужем и двумя сыновьями жили в большом, неудобном, не до конца отремонтированном, но довольно красивом бывшем доме пастора. Ей не спалось и, лежа в кровати, она с беспокойством думала про «Убежище». Женщина с двумя маленькими детьми, пришедшая вчера утром, заняла последнюю свободную комнату. Что теперь делать с теми, кто попросит убежища? Буквально через пару часов после ее прибытия позвонила очередная женщина и с надеждой спросила: «Можно мне побыть у вас? С ребенком?» А когда Сильвия стала уточнять ситуацию, попросила: «Я могу рассчитывать на комнату для себя и малыша?»

Одни женщины не теряют надежды, у других ее почти нет. Кто-то хочет просто выговориться и облегчить душу. Однако всегда найдется и такая, которая думает — раз она решилась на первый шаг, почти невозможный, немыслимый шаг, дальше все сложится само собой. Государство ей поможет, закон ее защитит, а мужчину, источник всех ее бед, накажут и заставят вести себя так, как она хотела, когда только решила связать с ним судьбу.

А как складывается судьба тех, которые, позвонив по телефону доверия, так и не обратились в полицию или в социальные службы? Например, та женщина с разбитым лицом? Или Анна, которая горько рассмеялась в ответ на слова Сильвии о психологическом насилии и так испугалась, заметив идущего из сада мужа?

Что он с ней сделал, если догадался, куда она звонила? Снова ее бил? Опять оскорблял? И что с ребенком, о котором она упомянула? Каково ему жить в таком кошмаре? Эти мысли не давали покоя Сильвии, и она никак не могла уснуть, лежа рядом с милым добрым скучным человеком, которого давно уже не любила. Он бы точно не поднял на нее руку. Это почти то же самое, как если бы он вдруг превратился в очаровательного, страстного, сказочного любовника, каким казался ей до свадьбы. Жестокие мужья, сожители, «женихи» и кавалеры часто очень привлекательны — галантны, тактичны, любезны со всеми женщинами, кроме тех, которые с ними живут. Но почему? Сильвия спросила об этом отца, когда зашла вечером к родителям за Робином и Беном.

— Это маска, за которой они скрывают истинную натуру, — ответил он. — Но ты ведь скажешь, что это психологически необоснованно.

— Да, потому что это нелепо, — по обыкновению возразила Сильвия. И как всегда пожалела о своем резком тоне.

Он всеми силами пытался показать, что любит ее так же сильно, как и сестру. Она это замечала и поэтому не испытывала к отцу особой нежности. Не понимала, как так можно. Своих детей она любила одинаково, не делала между ними различий.

— В среду у нас собрание, — продолжил он, словно не заметив ее резкого тона. — Будет заместитель начальника полиции, я, несколько ребят из бригады по борьбе с преступностью и сотрудница «Убежища» Гризельда Купер. Обсудим, как лучше раздавать средства связи женщинам из группы риска.

«Доверие оказывает. Нарочно сменил тему, зная, что она мне интересна», — подумала Сильвия.

— Ты ведь знаешь мисс Купер?

Она отметила это непривычное «мисс». Несомненно, пытается задобрить.

— Еще бы не знать, — тон ее так и не смягчился. — Штату нас, увы, совсем маленький.

А теперь, беспокойно ворочаясь рядом с Нилом, она укоряла себя за эту резкость. Она ведь уже не ребенок. Да что с ней, в конце концов, такое, если она не может поладить ни с мужем, ни с собственным отцом? Да и с матерью, если на то пошло. Она умеет ладить с детьми. Все отмечали, как легко она находит общий язык с любым несчастным изгоем и горемыкой. Но тогда почему ей так тяжело общаться с добрым, терпеливым отцом? Вдруг ей в голову пришла мысль, столь дерзкая и отчаянная, что Сильвия даже села в кровати. Разве ее книги по психотерапии не советуют в подобной ситуации все «проговорить»? Так, может, попытаться проговорить все с отцом?

Она произнесла это вслух, разбудив Нила, который спросонья пробормотал «А? Что случилось?»

Правда, каждый раз, когда она предлагала мужу поговорить об их проблемах, он резко отвечал, что тут нечего обсуждать, что уже ничего не изменишь, что у них полная несовместимость и все, но ради детей надо держаться вместе. В полумраке Сильвия вгляделась в его лицо, в закрытые глаза, в складки между бровями, которые никогда не разглаживались. Склонившись, она нежно поцеловала его в щеку. Муж улыбнулся во сне. От этого на глаза навернулись слезы, и она подумала: «Когда он спит, я все еще люблю его». После чего снова легла, тесно прижавшись к нему.


День выдался чудесный, первый погожий день за весь месяц. На безоблачном небе сияло яркое солнце, и каждая травинка, каждый свежий лист, каждый цветок дышали свежестью после нескольких дождливых недель. Вексфорд и Дора решили съездить в Лондон, пройтись по магазинам, посмотреть выставку Боннара в галерее Тейт, а вечером сходить на возобновленную постановку «Дома и красоты» Сомерсета Моэма в Королевском театре «Хеймаркет». До вокзала они прогулялись пешком, наслаждаясь чудесной погодой и обсуждая, чем займутся после спектакля. Что лучше — отправиться сразу на вокзал, чтобы успеть на последний поезд или, если представление закончится рано, посидеть в гримерной Шейлы и выпить по бокалу шампанского?

Бёрден решил заняться садом. Его жена обсадила клумбы самшитом, и теперь он раздумывал, как бы подстричь эти кусты. Прямоугольником или конусом? Или каждый кустик в форме шара? Он усомнился, что справится с последним. Или еще рано заниматься кустами? Может, обрезать только торчащие ветки? В конце концов он передумал стричь кусты и взялся за газон.

На вывеске с названием улицы Пак-роуд в квартале Мюриэль Кэмпден в очередной раз подправили букву «П». «Вряд ли надолго», — сказала Хэйли Лоури своей подруге Кейт Бёртон по пути к дому Краунов. Они думали предложить Лиззи сходить с ними в новый торговый пассаж Майрингема. Кейт недавно исполнилось шестнадцать, и она горела желанием истратить полсотни фунтов, которые ей подарили мать, отчим и два сводных брата.

Лиззи, которая с момента похищения так и не вернулась (и не собиралась возвращаться) в школу, ответила, что не может с ними пойти, потому что беременна и ей нужен покой. Новость сразила подружек наповал. Потрясенные, восхищенные и отчасти благоговеющие, девушки потребовали подробностей. С кем, как и когда? Едва Лиззи начала рассказ, в комнату вошел Колин Краун и прикурил от бычка очередную сигарету. Он слышал, как Лиззи отказалась идти на прогулку, и, желая отправить ее из дома, заявил:

— Ты что, глупая? Иди на улицу, в твоем положении гулять полезно. Слава богу, сейчас не «старые добрые времена».

Кейт, обожавшая Колина, то и дело бросала на него томные взгляды, которых он не замечал, у него были дела поважнее.

Когда девочки ушли, они с женой тоже вышли на улицу и направились к дому Бренды Босворт, матери трех малышей. Юные Босворты без присмотра резвились в Йорк-парке с другими детьми. Колин и Дебби Крауны и Бренда Босворт свернули с Пак-роуд на Оберон-роуд и позвонили в дом Томми Смита. Им открыла Сьюзан, но дверь оставила на цепочке.

— Где он? — спросил Колин Краун.

— А вам какое дело? — огрызнулась Сьюзан.

— Он здесь?

— Может, здесь, а может, и нет.

— Мы хотим услышать четкий ответ на четкий вопрос, — Бренда Босворт отпихнула Колина локтем и попыталась разглядеть, что у Сьюзан за спиной. — И вот каков вопрос! — воскликнула она театрально. — Где прячется гнусный педофил Томас Смит?

— Да идите вы к черту, — ответила Сьюзан, захлопнув дверь у нее перед носом.

Неустрашимый отряд из женщин во главе с Колином совершил обходной маневр. В этом доме жили две семьи, и примыкавший к нему сад разделял забор, в котором прямо у стены дома находилась калитка. Колин пинком открыл калитку, и они попали во двор. На фоне других участков с аккуратными газонами и клумбами этот поражал запущенностью. У соседей цвели тюльпаны и желтофиоли, а в саду Смитов буйствовали крапива, чертополох и дикий щавель. У других стояла купальня для птиц, а здесь в бурьянах валялась ржавая кровать.

Но Колин, Дебби и Бренда всего этого не заметили. Они ринулись к задней застекленной двери и увидели перед телевизором Гарри Уиллса, жениха Сьюзан, а рядом старика в кресле, неподвижно смотрящего в стену. Невысокого роста, коренастый, с болезненно-одутловатым лицом, седыми и на удивление густыми и длинными волосами. Огромные руки со вздувшимися венами устало покоились на коленях, желтые ногти напоминали когти животного. Серые фланелевые брюки были ему велики, а сине-белая полосатая футболка больше подходила человеку помоложе.

Дебби Краун постучала в окно. Гарри Уиллс обернулся, увидел ее и нахмурился. Старик и бровью не повел, все так же смотрел в стену, его руки, лежащие на костлявых коленях, не шевельнулись.

— Томми Смит, мы тебя видим! — закричала Дебби Краун. — Мы знаем, это ты!

— Мы знаем, что ты здесь, — подключился Колин, будто Смит прятался от него в шкафу. — Не думай, что легко отделаешься.

Жених Сьюзан отвернулся к телевизору. Смит оставался неподвижен, похожий на собственную восковую фигуру. Слегка растерянные, Колин и Дебби Крауны вместе с Брендой Босворт обогнули дом, вышли на улицу и встретили двух женщин с водруженными на метлы плакатами. На одном начертано «Педофила гнать!», на втором «Спасите наших детей!». На башне все так же трепетал опоясывающий ее транспарант. Колин предложил женщинам присоединиться к его команде, после чего все они отправились в Йорк-парк, забрали сопротивляющихся детей с качелей и лесенок и повели на Оберон-роуд.

Затем тем же составом, за исключением Бренды Босворт, встали перед домом Смита и на мотив марша «Мужи Харлэка»[7] стали распевать «Позор педофилу» и «Спасите наших детей». Очень скоро из окон башни высунулись головы, и ряды митингующих пополнились соседями. Бренда Босворт, придя домой, первым делом позвонила в «Кингсмаркэмский курьер». В редакции никого не оказалось, кроме сотрудницы отдела частных объявлений, которая дала Бренде домашний телефон Брайана Сент-Джорджа. Бренда позвонила ему и, выказав некоторое презрение к газете, выходящей раз в неделю, спросила, как ей связаться с «Ай-Ти-Эн».[8] И Сент-Джордж любезно вызвался помочь ей, с легкостью отказавшись от скачек, на которые собирался пойти.


Главной новостью субботы стала железнодорожная авария между Батом и Бристолем из-за неполадок со светофором. Примерно в то же время, когда пригородный поезд врезался в задний вагон междугородного экспресса «Паддингтон-Бристоль», в одном из пабов Белфаста взорвалась бомба, четверых ранило. На этом фоне Кингсмаркэмский скандал не привлек ни радио, ни телевидение. Газеты вроде «Сандэй Миррор» и «Мэйл он Сандэй» хотя и оценили усердие Брайана Сент-Джорджа, пытавшегося раздуть из этого происшествия «новость дня», вышли без его статьи.

С трех до пяти дня большая часть жителей Пак, Ариэль и Оберон-роуд бросила Колина и Дебби Краунов вместе с Брендой Босворт в гордом воинствующем одиночестве и отправилась смотреть матч международного турнира по футболу в прямом эфире.

— Что за дурацкий цирк! — сказал миролюбивый сосед Смитов, который наблюдал за Крауно-Босвортской деятельностью и, пока мог, терпел песнопения. Но за пять минут до футбольного матча его терпение лопнуло.

Он отправился на Йорк-стрит и отыскал там двоих констеблей, которые совершали обход, — Мартина Демпси и Лидию Уингейт.

Полицейские пришли с ним на Оберон-роуд и попросили всех певцов и знаменосцев разойтись по домам. Колин Краун пытался возражать, но недолго. Приведенные из парка дети громко требовали еды. Так или иначе, к трем пятнадцати все разошлись по домам, то есть «рассредоточились», как выразился констебль Демпси.

После этого представители правопорядка поднялись на третий этаж башни и, постучав в дверь квартиры Джона и Рашель Кинанов, попросили хозяев снять транспарант. Ожидая протеста, они удивились, встретив молчаливое согласие. Джон Кинан был согласен на все, лишь бы его не отвлекали от футбола. Он отправил жену к соседкам, и женщины совместными усилиями сняли подстрекательские лозунги. Когда Демпси на углу улицы обернулся, то с удовлетворением отметил, что инцидент исчерпан и можно спокойно возвращаться на свой пост.

В течение всего этого времени Томми Смит ничем не выдал своего присутствия в доме № 16 по Оберон-роуд. В четыре Сьюзан Смит рискнула выйти в магазин и через сорок пять минут вернулась с двумя большими пакетами продуктов. Вокруг не было ни души, квартал будто вымер, на самом деле все, включая отца с женихом, прильнули к экранам телевизоров и смотрели матч. В семь вечера Гарри Уиллс тоже вышел из дома и по привычке отправился в паб. Но вместо обычной «Короны и якоря» на Йорк-стрит он решил, что разумнее пойти в отдаленную «Крысу и морковку», где его никто не знает.


Воскресные газеты пестрели сообщениями о крушении и взрыве бомбы. Вексфорд принес их в спальню вместе с чашкой чая для Доры. Вчера она поздно легла, и сейчас все еще нежилась в кровати. Но сначала он проверил, что о Смите в прессе нет ни слова. В миле от их дома, в треугольном дворе с башней, было тихо и спокойно. Транспарант исчез, а окна дома № 16 по-прежнему закрывали глухие шторы. К десяти утра Колин Краун еще не продрал глаза после ночной пьянки с Брендой Босворт и ее сожителем Мирославом Златичем. Мирослав с Брендой тоже еще спали, поэтому два маленьких сына и дочь Бренды встали сами, сами приготовили завтрак и сами пошли в Йорк-парк в компании двоих юных Кинанов и троих Хебденов с Ариэль-роуд.


Суббота для Лиззи Кромвель стала одним из самых приятных дней в жизни. Она находилась в центре внимания, все ею восхищались, баловали. Хэйли купила ей мороженое, а Кейт угостила всех обедом на именинные деньги и уговорила ее выпить водки со вкусом черной смородины, «для здоровья». В ее «положении» нужно о себе особенно заботиться, говорили они. Посидев немного в баре, вывеска которого гласила, что это заведение «которое никогда не закрывается», они выпили несколько неположенных им по возрасту коктейлей и отправились на Стовертон-роуд к матери Кейт. Брат Кейт, Даррел, угостил их рыбой с жареным картофелем и гороховым пюре, а потом они все вместе смотрели «Секреты Лос-Анджелеса».

Домой Лиззи вернулась почти в полночь. Она ожидала неприятностей, но Дебби сказала только: «Не поздновато ли?» А Колин Краун добавил: «Какой смысл запирать конюшню, когда дурная лошадь уже понесла?»

Воскресенье, казалось, будет не хуже. В десять к ней снова зашли Кейт и Хэйли с новой девушкой Шарлоттой. Эта Шарлотта, потрясающая красавица ростом более шести футов, с рыжими волосами до пояса, была знакома с сотней парней, включая четырех мотоциклистов из Помфрета, обещавших подъехать в одиннадцать к парку. Девушки чинно прошлись по Хай-стрит, заглянули в единственный магазин в центре города, открытый по воскресеньям, накупили батончиков «Твикс», чипсов и направились к парку.

Увы, ожидания дня не оправдались — парни не приехали. Лиззи, Хэйли, Кейт и Шарлотта слонялись по парку, поедая чипсы и шоколадки, валялись на траве и слушали историю беременности Лиззи. Каждый раз она рассказывала по-новому, и на данный момент у ожидаемого ребенка оказалось три предполагаемых отца. Хэйли заметила это, но Лиззи велела не спорить с ней, поскольку в ее положении вредно нервничать.

Когда девушки окончательно поняли, что мотоциклистов сегодня не дождутся, они пошли домой. Но другим путем, не через Хай-стрит, а через детскую площадку — так ближе всего до Мюриэль Кэмпден. На детской площадке юный Кинан и Босворт-первый сидели на качелях, Босворт-второй вместе с двумя Хебденами лазали по шведской стенке, остальные гоняли мяч. Девушки замедлили ход, и Хэйли сказала, что хочет прокатиться с горки, которой в детстве она боялась.

Большинство домов Оберон-роуд выстроились вдоль парка, но дома с 14 по 19 выходили прямо на детскую площадку. Хэйли скатилась с горки второй раз, подняла голову и заметила мужчину, который стоял у окна верхнего этажа и явно наблюдал за играющими детьми. Это был не 16-й дом, а мужчина не Томми Смит, а его сосед из 18-го, который вчера привел полицию. Тони Митчелл на шесть дюймов выше Смита и лет на двадцать моложе, но на такие мелочи Хэйли не обратила внимания. Неловко съехав с горки, она завопила: «Педофил! Педофил на нас пялится!» Ее крик подхватили подружки, а затем и дети, которым уже надоели качели и горки. Все они, с Хэйли во главе, вопя: «Педофил! Педофил», побежали к Мюриэль Кэмпден.

Девять детей и четыре подростка — Лиззи со всеми наравне, о «положении» даже не вспоминала — с громкими воплями промчались по Оберон-роуд, подняв по дороге неимоверный шум. Жители Оберон и Пак-роуд выглядывали из окон, выходили на улицу, желая узнать, что стряслось.

— Старый извращенец высунулся из окна и пялился на детей, — выдохнула Шарлота.

Ей вторила Лиззи, тоже задыхаясь от бега:

— Он смотрит на них и хочет к ним подобраться.

Бренда Босворт выскочила на улицу в ночной рубашке и плаще, взвизгнула и сгребла своих ненаглядных Шона, Дина и Келли в спасительные материнские объятия. Правда, тут же их отпустила, когда Колин Краун скомандовал детям пройти в его дом, где они будут в безопасности, пока «взрослые не разберутся со всем этим». Он захлопнул дверь, и решительно направился вместе с Дебби к дому № 16.

Тем временем Джон и Рашель Кинаны добежали до лужайки перед башней, где их уже встречали человек двенадцать, двое из которых вооружились — один свинцовой трубой, а второй — кирпичом. Снова появились плакаты «Педофила гнать!» и «Спасите наших детей!». Их водрузили на себя Джо Хебден и его приятель, заглянувший к нему поговорить о двадцатипятилетнем «триумф-геральде», которого собирался продать за двести фунтов. Владелец старого автомобиля стал первым из многочисленной группы поддержки, кто почуял драку. Как они узнали об этом, каким образом разнеслась по городу эта новость, остается загадкой. Но к моменту, когда почти все родители из квартала Мюриэль Кэмпден собрались на газоне перед башней и слушали речь Бренды Босворт о «зле среди нас», к Ариэль-роуд уже стекались люди со всех концов Кингсмаркэма. Большинство добирались пешком, но были и те, кто ехал на машинах, мотоциклах и даже микроавтобусах.

Миротворец Тони Митчелл, принятый Хэйли за Томми Смита, видел все, но уже не вмешивался. Прошлым вечером, когда он поливал свой газон, проходившая мимо старушка плюнула в его сторону и обозвала «Квислингом».[9] И хотя значения этого слова он не понял, так как родился слишком поздно, оно ему не понравилось, как не понравилось и то, что соседка из дома № 19 в ответ на вечернее приветствие повернулась к нему спиной. Поэтому он решил больше не встревать ни во что. То же сказал и жене, которая обещала, что не будет вмешиваться. Она лишь незаметно пробралась в башню и снимала из окна верхнего этажа все, что творилось внизу, видеокамерой своей сестры, Рашель Кинан.

Все три улицы оказались забиты машинами. На Йорк-стрит многие водители, пытаясь выехать на объездную дорогу, не снимали рук с клаксонов и громко ругались из окон. Среди них был и Брайан Сент-Джордж. Не выдержав, он бросил машину на дороге и побежал на Оберон-роуд. Призывы Бренды Босворт толпа на газоне подхватывала дружными рукоплесканиями и улюлюканьем, и двое мужчин предложили нести ее на плечах.

Так ее и доставили к дому № 16. Там они и стояли, со знаменосцами по бокам, а позади них уже собралась чуть ли не сотня людей. Пока все шло более-менее организованно, толпа просто пела, на сей раз выбрали гимн «Пребудь со мной»,[10] исполняемый, правда, на мотив гимна болельщиков «Манчестер Юнайтед». Кто бросил первый камень — неизвестно. Перед участком 21-го дома по Оберон-роуд, хозяева которого в тот день куда-то отлучились, лежала груда кирпичей, предназначенных для возведения стены на месте проволочного забора. Каменщик накрыл их полиэтиленом и оставил до понедельника.

Полиэтилен снял Джон Кинан, но он ли первый поднял кирпич, неизвестно. Но кто-то это сделал и бросил его в дом № 16. Этот первый кирпич просвистел над ухом Бренды Босворт, так что ее носильщики пригнулись, а знаменосцы отшатнулись, но в окно не попал. Он ударился о стену дома и разлетелся на осколки. При звуке удара все вздрогнули, толпа притихла.

Именно в этот момент человек по имени Карл Микс обнаружил, что кого-то из детей не хватает. Например, его сына.

— Где мой Скотт? — вскричал он.

— Где мой Гари? — поддержал его Джон Кинан.

Бренда Босворт спрыгнула с плеч носильщиков, огляделась, и, не обнаружив своих детей, возопила:

— Они там! Педофил забрал их!

Юные Босворты, Кинаны и Хебдены, а также Скотт Микс сидели в доме Краунов, и хотя входная дверь осталась незапертой, они предпочли остаться, грызть чипсы, найденные на кухне, и смотреть порнуху из коллекции Колина Крауна. Никто не знал, что они там, а сам Колин об этом забыл. Поэтому он тоже заорал, что Смит забрал детей, и тоже бросил кирпич. Этот попал прямо в переднее окно дома № 16. За ним на окна обрушился град из кирпичей, а когда они закончились, в ход пошли камни с клумб. Кто-то в толпе услышал крик в доме Смита. Кричала Сьюзан, но Линда Микс утверждала, что узнала голос своего сына Скотта. Толпа ринулась на штурм калитки, смяла ее вместе с хилой проволочной сеткой и навалилась на дверь тараном из человеческих тел.

Полиция прибыла в тот момент, когда дверь не выдержала натиска. Полицию вызвала Сьюзан после первого брошенного кирпича. Она бы позвонила и раньше, но ее жених заявил, что не допустит, чтобы кто-то из его семьи позвал фараонов. Что обо всем этом думал Смит, неизвестно. Он сидел молча в кресле с высокой спинкой и время от времени наливал себе еще чаю. С девяти утра до трех дня он выпил пятнадцать чашек.

Полицейские разогнали толпу, арестовали за нарушение общественного спокойствия и нанесение ущерба Джона Кинана, Бренду Босворт и Мирослава Златича. Также они вызвали плотника, чтобы он поставил на место дверь и заколотил досками разбитые окна. Сержант Джоэл Фитч долго обсуждал сложившуюся ситуацию с обитателями дома № 16, говорил об их будущем. Вернее, он говорил в присутствии Смита, а уж слушал его Смит или нет — это другой вопрос. Намерен ли он здесь оставаться или, может, планирует переехать, а если так, то куда? И не считает ли он, что в данном положении полицейский участок — для него лучшее, хотя, разумеется, временное убежище. А если так, то, очевидно, ему придется выехать из Кингсмаркэма, потому что в здешнем участке всего две камеры, где уже сидят Джон Кинан и Мирослав Златич. Бренду Босворт пришлось отпустить, иначе ее малыши останутся без присмотра.

Этих малышей, а с ними крошек Кинанов и Хебденов, несколько часов не могли найти. К моменту возвращения Дебби, Колина и Лиззи дети из дома куда-то подевались, а также пропало все съедобное в доме и пятьсот пачек сигарет, которые Колин купил в «дьюти-фри» во время поездки во Францию. Как потом выяснилось, дети отправились купаться на Кингсбрукскую плотину.

Когда все улеглось, Ширли Митчелл вышла во двор и собрала в пакет для мусора то, что оставила толпа у нее на газоне: пакеты от чипсов, обертки от шоколада и жестяные банки из-под кока-колы. И некому было выслушать ее сердитое брюзжание о бескультурии и равнодушии к окружающей среде.

Поздним вечером из дома № 16 по Оберон-роуд вышел мужчина с чемоданом. Жених Сьюзан Смит, — а это был он, — спешил на последний лондонский поезд. Он собирался пожить в Белхэме у приятеля. Когда «буря стихнет», сказал он Сьюзан, возможно, он вернется, но теперешняя ситуация для него невыносима.


Вексфорд узнал о случившемся из девятичасовых новостей. Основной видеоматериал предоставил анонимный любитель. Инспектор подумал, что в репортаже напрасно показали фотографию Томаса Смита, взятую из «галереи уголовников», на которой человек выглядит отпетым негодяем. Возможно, конечно, Смит таковым и является, подумал он со вздохом. Не хотелось бы с ним встречаться, но, видимо, вскоре придется.

Вид дома № 16, даже после того, как его более-менее привели в порядок, глубоко потряс Дору. Когда она только приехала в Кингсмаркэм, нельзя было даже представить себе подобное. Тихий, спокойный городок, законопослушные граждане.

— Не то чтобы все, — заметил Вексфорд.

— По крайней мере, Рег, не так, как сейчас, и ты это знаешь.

— Согласен. Но что делать с этим стариком, Смитом? Посадить навечно в тюрьму?

— Может, так будет лучше. Меня бросает в дрожь при одной мысли о нем.

— При мысли о нем всех нас бросает в дрожь, — ответил Вексфорд.

По кварталу Мюриэль Кэмпден поползли слухи. Знаете, сколько Ширли Митчелл получила за видео — пять тысяч фунтов; нет, десять тысяч; как же, не больше пятисот; да ничего ей не дали. И та пленка явно не ее, а профессионального оператора, который спрятался в квартире Кинанов. А Тони Митчелл, узнав о пленке, разбил камеру свояченицы, в результате они с Ширли развелись.

Смит похитил детей, а Колин Краун их освободил. Нет, похитили одних Босвортов, а освободил их Мирослав Златич. Смит покончил с собой. Нет, он только собирался, как говорила Сьюзан. А Бренде Босворт, словно ее и не арестовывали, все пророчили медаль «За храбрость».

Подобные сплетни росли, как снежный ком. Но в понедельник утром по кварталу пошла гулять более важная и серьезная новость. А именно, что накануне в половине десятого вечера из дома № 16 по Оберон-роуд вышел не жених Сьюзан, а сам Смит. Сосед Кинанов клялся, что уверен в этом, поскольку лично видел Гари Уиллса в окне его спальни в десять утра. Кто-то из старожилов квартала Мюриэль Кэмпден также подтвердил, что узнал Смита, так как его походку и манеру нести чемодан в левой руке он откуда угодно различил бы.

Никто не знал, куда он подался, и домыслы продолжали множиться.

Глава 8

— В окрестностях Кингсмаркэма нет дома, похожего на тот, что описала Рэчел, — сказал Вексфорд. — Она его выдумала. Почему-то она не хочет, чтобы мы нашли Вики и Джерри.

— Если они вообще существуют, — заметил Бёрден.

— Вики существует. Ее назвали обе девушки. Только где правда, а где ложь? Срок беременности Лиззи не две недели, а минимум три месяца. А Рэчел на самом деле собиралась в «Крысоморку», но что-то или кто-то ей помешал в тот вечер туда добраться. Их обеих отвезли в какой-то дом, только пока неясно, в один или разные. Похититель Лиззи сильно ее запугал, она боится говорить из страха, что ее найдут и накажут. С Рэчел такой номер не прошел бы, и я думаю, не стыдится ли она чего-то, что произошло с ней во время похищения. Чего-то, о чем она предпочитает молчать.

— Возможно, все прояснится, когда исчезнет еще одна девушка.

— Боже упаси!

— Ты всегда рассказываешь мне, откуда что берется, — сказал Бёрден. — Выражения, цитаты и так далее. Уверен, что ты не знаешь, откуда произошло то, что ты сейчас произнес.

— Что произошло откуда?

— «Боже упаси».

— Что? — удивился Вексфорд. — Ах, да. И откуда же?

— Из Апостола Павла. Довольно часто звучит в его посланиях.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю. Просто знаю.

Вексфорд предполагал, что в субботу вечером может произойти очередное похищение. Когда он находился в Лондоне и когда на следующий день в квартале Мюриэль Кэмпден случился бунт, он иногда вспоминал о Рэчел, Лиззи, Вики и Джерри, о таинственном доме. И если бы в понедельник утром ему сообщили, что снова пропала девушка, он бы не удивился. Но ему не сообщили. Поэтому сейчас все его мысли занимал старик, который попросил у полиции защиты. Вексфорду об этом сообщил старший офицер патрульной службы Смит.

В квартале Мюриэль Кэмпден воцарилось спокойствие. Суд магистрата разбирал дело Мирослава Златича, Джона Кинана и Бренды Босворт. Вексфорд не сомневался, что после обеда всех их отпустят на поруки или приговорят к условной мере наказания. А вот что случится, когда Смит выйдет из своего убежища? Ведь не может он вечно оставаться в доме № 16 по Оберон-роуд. А вдруг очередной заботливый родитель решит, что его ребенок в опасности, и снова поведет толпу на погром дома Смита? После воскресного происшествия Вексфорд несколько изменил свое мнение о том, что этот квартал сильно отличается от центра города: его жители уже не казались ему такими законопослушными. Но, с другой стороны, где бы Смит ни жил, большинство родителей точно так же переживали бы за своих детей.

При выходе из тюрьмы Смит попросил у полиции защиты, как сообщил Вексфорду старший офицер патрульной службы Роджерс. Старик признался, что не может за себя поручиться. Неизвестно, как он поведет себя в присутствии детей. В любом случае, ему нравится как минимум смотреть на них. И он не видит причин, по которым его можно лишить этого удовольствия. Это никому не навредит. Томас Смит уверял, что погибший мальчик исключение, несчастный случай, а так он никому не причинил вреда. Он был одним из тех педофилов, которые утверждают, что дети, даже самые маленькие, хотят секса и получают от него удовольствие. «Он сам просил меня, сам приставал ко мне», — их главное оправдание.

Если сначала Вексфорд скорее жалел Смита, то именно из-за этого его отношение изменилось. «Зло» — это слово звучало в эти дни почти на каждом углу. Инспектор не одобрял этого, но Смит и его деяния — самое настоящее зло. Когда он узнал, чем Смит оправдывает свои действия даже после стольких лет, он понял, что чувствуют обитатели квартала Мюриэль Кэмпден. Если бы его внуки жили рядом с домом Смита, не поступил бы он так же, как эти люди?

Тем не менее в интересах общественного спокойствия и традиций цивилизованного общества приходилось оберегать педофила от его соседей, так же как от него самого оберегать маленьких мальчиков. Старший офицер Роджерс предложил перевести Смита в Майрингем, в Главное полицейское управление Мид-Суссекса, а не в Кингсмаркэмский полицейский участок. В обоих зданиях были все условия, чтобы временно предоставить ему укрытие. Роджерс считал, что каким бы отвратительным ни казался этот человек и его деяния, «свой долг обществу он заплатил», а значит, невиновен, и по закону его нельзя посадить в камеру, если только не приспособить ее под убежище.

Заместитель начальника полиции считал, что Смит должен оставаться в своем доме. По крайней мере, пока. Он надеялся, что суд и суровое внушение повлияют на зачинщиков бунта — Джона Кинана, Мирослава Златича и Бренду Босворт — так что серьезных проблем с ними уже не будет. И вообще, на месте этого квартала раньше стояла деревня, и его жители, если подумать, не так уж и далеко ушли от своих предков — крестьян, которые пасли овец и работали на какого-нибудь землевладельца. Значит, эти люди по самой сути своей законопослушны, миролюбивы и терпимы. Рано или поздно они привыкнут и примут его. А он подтвердит, что уже безвреден, и все успокоятся.


Констебль Линн Фэнкорт наладила с Лиззи Кромвель неплохие отношения, несмотря на то, что первая скорее сочувствовала, а вторая — заискивала. Лиззи обращалась к Линн по имени, радуясь такой привилегии. В понедельник вечером Линн в очередной раз зашла к Краунам, и во время дружеской беседы Лиззи призналась, что женщина по имени Вики действительно ее подвозила, и что машина у Вики белая, а номер и марку она не помнит. Добившись столь грандиозного успеха, Линн решила не продолжать, и перевела разговор на тему ее беременности, которую сама категорически не одобряла, считая лучшим вариантом аборт.

Дебби сообщила, что к Лиззи недавно — «даже странно, что вы разминулись» — заходила сотрудница социальной службы, предложив ей поучаствовать в каком-то новом проекте. Дочь с гордостью, что ее тоже выбрали, согласилась. Нет, о беременности дама не говорила, сама же Лиззи промолчала. Да это и неважно, к тому же не ее ума дело, социального работника, то есть.

Линн догадалась, что речь идет о проекте социальной службы Кингсмаркэма под названием «Имитатор младенца», цель которого — предотвращение подростковой беременности. Переступив порог гостиной, она увидела на коленях у Лиззи куклу-младенца в натуральную величину, в комбинезоне, подгузнике и белых носочках.

— Это Джоди, — пояснила Лиззи. — Мне его дали на неделю.

Вид у нее был ошеломленный.

«Ничего странного», — подумала Линн.

— Он вроде робота? — спросила она у Лиззи. Но, решив, что та вряд ли разбирается, спросила иначе: — Он плачет, писает? Его надо кормить?

— Да, уже плакал. И я поменяла ему подгузник. Я учусь за ним ухаживать.

Линн подумала, что от Лиззи и, наверное, даже от Дебби ускользнул истинный смысл акции. Джоди вручали несовершеннолетним девушкам, чтобы дать им прочувствовать за неделю груз материнских забот, бессонницу, показать, какая это ответственность — иметь ребенка. Тогда они дважды подумают, прежде чем заниматься сексом, не предохраняясь.

— Боюсь, тебя ждет несколько бессонных ночей, — сказала Линн. — Кстати, сколько недель, по-твоему, ты беременна? — спросила она как приятельница, а не как строгий представитель закона, и Лиззи, глядя в голубые бездонные глаза Джоди, бесхитростно ответила: — Вроде недель четырнадцать, как говорит мама. У меня уже с февраля не было.

Последняя фраза озадачила Линн, но, примерно догадываясь, что это значит, она спросила:

— Значит, Джерри тут ни при чем?

Невнятный ответ Лиззи заглушил рев Джоди, который заплакал совершенно неожиданно, как самый настоящий младенец. Лиззи ушла на кухню за бутылочкой, вручив робота Линн, и констебль Фэнкорт оказалась в забавной ситуации — с орущей куклой на руках, которая жалобно раскрывала рот, а по пластиковым щекам струились слезы из воды.

Она встала и принялась ходить взад-вперед, как это делала ее мама, нянча младшего брата. Джоди продолжал плакать и размахивать ручонками. Когда его вопли достигли пика, вернулась Лиззи с бутылочкой. Она бережно взяла его на руки, что-то ласково шепнула и вложила в ротик соску. Робот активно засосал, и Лиззи счастливо улыбнулась. Она посмотрела на Линн глазами, полными любви и гордости, так что та почти отшатнулась. Допрашивать ее сейчас равносильно вторжению в некий священный ритуал. Лиззи с куском пластика на руках казалась жрицей, вселенской кормилицей, воплощением святого материнства.

Чувствуя себя крайне неловко, Линн наблюдала за пустеющей бутылочкой, затем за сменой подгузника Джоди. Однако при всей трогательности зрелища — Линн почему-то подумала о пристроившихся за собакой утятах, считающих ее от рождения своей мамой — особых сантиментов эти гигиенические процедуры у нее не вызвали.

— Лиззи, ты собиралась что-то сказать о Джерри, — напомнила она.

— Он меня не трогал, — ответила Лиззи. — И ни слова не сказал. — Тут она поняла, что выдала себя, и прикрыла рот рукой.

— Тебе понравился их дом? — как ни в чем не бывало продолжала спрашивать Линн.

Уложив Джоди в люльку, Лиззи обиженно взглянула на девушку.

— Ты же знаешь, мне нельзя об этом говорить. Они меня найдут и накажут. Просверлят дырки в коленях и сломают пальцы. А мама сказала, если мне будет очень больно, я потеряю ребеночка.

— Так ты и маме об этом рассказала?

— Нет! — закричала Лиззи. — Только сказала, что хочу такой же миленький дом, как там — современный, за городом и чтоб не было соседей.

— Я правильно поняла — Джерри с тобой не разговаривал?

— Ни слова не сказал, — повторила с горечью Лиззи. — Но это так всегда. И он не говорил, только знай себе — «Лиизззии, Лиизззии».

Только Линн собралась спросить, кто «он», как в комнату на крик дочери вбежала Дебби.

— В чем дело? Что вы ей сказали?

— Миссис Краун, все в порядке. Я уже ухожу. Лиззи мне сегодня очень помогла.

— Вот как? Значит, чудеса еще не перевелись. Да, кстати, думаю, вы будете рады узнать, что старый педик убрался отсюда. Вы ведь еще не в курсе? — Дебби самодовольно улыбнулась. — Просто удивительно, как полиция умудряется не знать того, о чем знают все? Сбежал он, прошлой ночью. Люди вам подтвердят. У него был чемодан, такой, на колесиках, и он мчался, словно черти за ним гнались. И скатертью дорога! Никто здесь не станет уговаривать его остаться. Только не спрашивайте меня, куда он отправился, — словно Линн собиралась ее спросить. — Я не знаю. Пусть хоть под поезд бросается. Мертвый он как-то безопаснее. Но меня поражает, что на суд повели не преступника, которого давно надо было вздернуть, а невиновных Джона, Бренду и Миро Как-бишь-его.


Когда Вексфорд узнал об этом разговоре, то сказал:

— Очень хорошо, что они уверены, будто его нет в городе. Нам спокойнее. Конечно, рано или поздно они узнают, что ошибались. Но пока он сидит дома, — а я сомневаюсь, что он станет выходить, — это нам на руку.

— А я думал, что ты согласен с Саутби, — заметил Бёрден.

— В каком-то смысле да. Но я знаю, что толпа везде одинакова — и в больших городах, и в глубинке. Кстати, не пора ли нам снова поискать бунгало?

Они уже не сомневались, что это бунгало. Девушки не могли солгать одинаково. Лиззи назвала дом «современным», значит, никакой черепицы там нет. Как сказала Линн, если для Смита «современное» — это все, что построено при его жизни, то для Лиззи — все, чему не больше десяти лет. И дом стоял отдельно, то есть рядом нет соседей. Лиззи тоже предложили проехаться по окрестностям и поискать дом, но она отказалась. Сказала, что ей нехорошо и она боится — вдруг у нее случится этот ужасный выкидыш. Мама однажды потеряла ребеночка, когда ехала на грузовике по ухабистой дороге.

По какой-то окольной дороге они проехали до самого Майфлита, потом свернули на юг и направились в сторону Флэгфорда, Пиквэла и Сэйла. Им встретились три бунгало, одно из которых сразу забраковали. Никто, даже Лиззи Кромвель, не назвал бы переоборудованный железнодорожный вагон «миленьким» и «современным».

Другое дело — дом на окраине Пиквэла. По местным законам новые здания разрешалось строить только на месте старых. Возможно, внутри этого бунгало и сохранилось что-то от прежнего дома, но снаружи его покрывала новая штукатурка цвета слоновой кости, белая краска и черная облицовка. Других зданий в поле зрения не оказалось. Сад довольно пустынный, гравиевых дорожек больше, чем лужаек, деревья и кусты низкорослые.

Бёрден позвонил в дверь, и вскоре к ним вышла молодая пара. Увидев их, Вексфорд каким-то образом сразу понял, что дом не тот. Они предъявили хозяевам свои удостоверения, те их внимательно изучили. О Вики и Джерри они не знали, и вряд ли солгали, если только не были искусными притворщиками. А машина у них черный «БМВ», «можете проверить в гараже», что Вексфорд с Бёрденом и сделали.

Когда они направились в сторону Сэйла, Бёрден снова заявил, что все это напрасная трата времени. Ведь с Рэчел и Лиззи ничего плохого не случилось и такое впечатление, что девушки сами не хотят продолжения расследования.

— По-твоему, беспокоиться не о чем, — Вексфорд отвернулся от окна машины, за которым проплывали поля и холмы. — А закон был нарушен, более того, нарушен дважды, и очень серьезно. Двух девушек похитили, продержали три дня в каком-то доме. Деньги налогоплательщиков уходят на два расследования. А ты говоришь, что ничего не случилось.

Бёрден хотел было возразить, однако не решился в присутствии Дональдсона. Этот молчаливый водитель мог оказаться очень внимательным слушателем. И Бёрден сказал:

— Если продолжать расследование, то мы потратим еще больше денег налогоплательщиков. Ради чего? Что за…

— Посмотри! — перебил его Вексфорд. — Вот он!

Дональдсон притормозил у обочины. Этот дом они уже видели, но не приняли во внимание, так как не было черепицы. Бунгало под названием «Солнечный склон» действительно стояло на склоне, засаженном альпийскими растениями и низким можжевельником. И склон действительно был бы солнечным, не будь небо затянуто тучами. Правда, перед его фасадом посредине газона росло не хвойное, а лиственное дерево. Вексфорд такого раньше не встречал. Бледно-зеленые листья выглядели по форме как приставленный к треугольнику квадрат. Но когда Рэчел привезли сюда, на месте листьев могли быть длинные почки. Разумеется, если ее привезли именно сюда.

— Мы здесь уже были, — сказал Бёрден. — И не стали смотреть.

— Потому что дерево оказалось не то и не было черепицы. Но мы знаем, что Рэчел солгала. А Лиззи не упоминала о черепице и дереве. Именно такой дом мог бы понравиться Лиззи.

Ослепительно-белые стены, розовая входная дверь, совершенно неуместный портик с колоннами в георгианском стиле и желто-зеленая крыша из желобчатой черепицы — вполне «миленькое бунгало». Гараж, отдельное строение с двумя небольшими ромбовидными окнами, покрыт такой же черепицей. Описывая этот дом как одноэтажный, с черепичной крышей и гравиевой дорожкой, Рэчел не могла уйти дальше от истины.

Она это сделала нарочно? Чтобы заставить их искать полную противоположность?

Только и здесь они ничего не добились. Хотя на этот раз даже вошли в дом, присели и полчаса говорили с миссис Полиной Чорли. Это была высокая худая пепельная блондинка лет сорока, жена бизнесмена. Мистер Чорли работал в Лондоне и приезжал домой вечером, не раньше половины восьмого. Миссис Чорли оказалась страстным садоводом и большую часть времени проводила в саду и в заботах по дому. Фасад она сама покрасила в прошлом году и собиралась вскоре обновить. Дожди смывают белую краску, что делает ее не самой подходящей для британских домов, но хозяйка, судя по всему, была поклонницей белого. В этом доме даже мебель, например в огромной гостиной-столовой, оказалась белой, не говоря уже о занавесках, коврах и диванных подушках. На самой хозяйке была кружевная снежно-белая блуза и белые с глянцевым отливом домашние тапочки.

Но апогей белого приходился на кухню, которая, как было видно через двойные стеклянные двери, сверкала, будто айсберг. Однако в саду ей нужны были яркие цвета. И через французское окно виднелась клумба с розовыми и оранжевыми азалиями, желтым дороникумом и цветами «царской короны». С растениями по собственной инициативе их познакомила миссис Чорли.

— А как называется дерево, что растет перед домом?

— Лириодендрон тюлипифера, — без запинки отчеканила она.

— Вряд ли я это запомню, — сказал Вексфорд. — У него нет обычного названия?

— Кажется, тюльпанное дерево, — проговорила миссис Чорли, поморщившись, словно удивляясь, как можно столь низко пасть, чтобы называть растения простыми английскими словами.

На вопрос, знает ли она Вики и Джерри, дама ответила, что у нее нет знакомых с такими именами, и что уже несколько месяцев они не приглашали гостей.

— Понимаете, у меня нет времени на развлечения. Я отдаю его саду и дому. Езжу? Вы имеете в виду, на машине? Муж ездит. Сама я не умею водить.


И все же они что-то упустили, сказал Вексфорд на обратном пути, словно он о чем-то ее не спросил.

— Такая женщина не стала бы держать у себя дома девушек, — сказал Бёрден. — Ни при каких обстоятельствах. Они испачкали бы ковры. Жаль мне этого беднягу Чорли.

— Неужели? А мне всегда казалось, что тебя самого заботит порядок в доме.

— Но не до фанатизма, — обиделся Бёрден. — Спасибо тебе большое.

— Все-таки что мы забыли спросить? — размышлял Вексфорд вслух, но Бёрден не знал, что ответить.


Имея трехлетний стаж в полиции, немалые амбиции и надежду на повышение, Линн Фэнкорт никак не выглядела на свои двадцать пять. За круглое свежее лицо, ярко-синие глаза с зеленоватым отливом, густые короткие темные волосы и челку, как у мальчика, стриженного под горшок, все ей давали не больше восемнадцати. А однажды какой-то пьяница, которого она задержала за нарушение общественного порядка, поинтересовался, знают ли ее родители, где их дочь шляется по ночам. От родителей она жила за добрых двести миль, во Фрамхёрсте, где снимала верхнюю половину дома с садом и навесом для машины, куда ставила на ночь свой «форд».

Однако с недавних пор, а именно со дня возвращения Рэчел Холмс, «форд» вообще не выезжал из-под навеса, потому что у Линн появился план. Теперь она часть пути на работу ехала автобусом, вторую шла пешком. Дорогу домой она спланировала еще более хитро. Один вечер она полмили шла до пустынного участка Помфретской дороги, где на остановке дожидалась автобуса, где не голосовала, но всем своим видом показывала, что не прочь, если ее подвезут. Другим вечером все это повторялось на Флэгфордской дороге, более темной из-за раскидистых деревьев и менее оживленной.

Первым, кто перед ней остановился, был водитель грузовика, который окинул ее таким мерзким плотоядным взглядом, что Линн в любом случае отклонила бы его предложение. Обычно она в конце концов садилась на автобус. Но в тот самый вечер, когда у Лиззи появился игрушечный малыш Джоди, она впервые согласилась, чтобы ее подвезли. Вполне естественно, что она решила садиться только в машину с женщиной за рулем. У остановки притормозила кремовая «хонда», которую вела приветливая пожилая дама с седыми волосами. Не желая называть свой адрес, Линн попросила ее высадить в Сэйвсбери.

Она еще больше взволновалась, когда дама повернула в сторону заброшенной объездной дороги. Но оказалось, что она просто заблудилась — «Я совершенно не ориентируюсь, милочка!» — и спустя десять минут Линн уже стояла на одной из улочек Сэйвсбери, весело помахивая вслед удаляющейся «хонде».

После этого она две мили шла домой пешком.


Еще два часа назад Вексфорд собирался лечь спать. Но случайный телефонный звонок — какая-то дама ошиблась номером — напомнил ему о вопросе, который он забыл задать миссис Чорли. По сути, это даже не вопрос, а скорее ощущение, что в ее доме чего-то не достает. Наконец он вспомнил, чего — телефона.

Не исключено, что он его просто не заметил. Но его учили подмечать как наличие вещей, так и отсутствие, а телефона он не видел. В наши дни это большая редкость, едва ли не эксцентричность. Рэчел Холмс говорила — в том доме не было телефона.

Его размышления прервал очередной телефонный звонок. В такой час? Та дама снова ошиблась номером?

Он поднял трубку и услышал голос, которого не слышал много лет, — голос испуганного ребенка, голос взрослой, образованной, уверенной в себе старшей дочери.

— Папа, это ужасно! Я понимаю, это глупо, но ты можешь сюда срочно приехать? Пожалуйста!

Глава 9

Он натянул свитер вместо обычного твидового пиджака и за четверть часа добрался до «Убежища». Женщина, которая подошла открывать, приняла его за разгневанного мужа, добирающегося до своей жены, и не захотела впускать. Наконец, после долгих препирательств и неловких извинений, он встретился с сержантом Фитчем и констеблем Демпси. Они задержали некоего Куинси Миллера, который, по словам Сильвии, перерезал телефонный провод на заборе. Пока они волокли его под руки из одного конца коридора в другой, он с криками «Трейси, где ты? Вот я доберусь до тебя!» пинал одну дверь за другой и по пути едва не сбил незнакомую женщину, которую никак не мог спутать с женой. А Трейси и две ее дочери в это время мирно спали.

Сильвию Вексфорд обнаружил в кабинете на третьем этаже. Она пила чай и приходила в себя после столкновения с Миллером. В первый раз она его увидела, когда он перелезал через забор. Второй раз — когда он ворвался в кабинет, начал трясти ее за плечи и осыпать грязной бранью. Вексфорд прижал ее к груди и крепко обнял.

Несколько минут она всхлипывала и прижималась к нему, твердя:

— Папа, я-то думала, что я сильная. Столько лет работаю в социальной службе.

— Никто не может быть сильным все время, — отвечал он. — Поверь мне.

Она вспомнила о своем намерении все «проговорить». Теперь это казалось совершенно лишним. Страх и унижение сменились облегчением, внутри разлилось тепло, словно от горячительного напитка. Сильвия взяла отца за руку и сжала ее в ладонях.

— Расскажи, что тут у тебя, — попросил он. — Что это за список? Откуда вырезки? — Она провела Вексфорда по комнате, объясняя, что к чему. — Что ты говоришь женщинам, которые звонят? Как им помогаешь?

Сильвия рассказала об «Анне», не успевшей поделиться своей бедой, женщине, которую муж избивал потому, что считал сумасшедшей. Рассказала о своих удачах и победах. Когда ближе к полуночи ее сменила Джил, отец велел оставить машину здесь и сам отвез ее домой. Сильвия с Нилом жили за городом в десяти милях от Кингсмаркэма, и к себе Вексфорд добрался только к двум ночи.


Наутро он решил дойти до работы пешком, поскольку чувствовал себя разбитым, и кружилась голова. Доктор Аканд всегда советовал больше гулять на свежем воздухе. День выдался погожий, теплый и безветренный, солнце мягко грело сквозь легкую дымку. «Как же приятно, — думал он, — видеть на тротуарах не окурки с обертками, а цветочные лепестки». Эта ночь, практически бессонная, оказалась одной из лучших в его жизни. Он вновь обрел любовь своей трудной старшей дочери, и может выясниться, что он любит ее не меньше, чем младшую. Придя в полицейский участок, Вексфорд не стал садиться в лифт, а одолел пешком все четыре лестничных пролета.

На столе его ждала записка.

Порядок действий в отношении лиц, совершивших насильственные действия сексуального характера.


Постановлением министра внутренних дел Великобритании с этой недели вводится новый порядок надзора за освобожденными сексуальными преступниками.

С этой целью будет создана Национальная координационная группа из представителей Министерства внутренних дел, Ассоциации начальников полиции, Ассоциации начальников службы пробации и службы исполнения наказаний.

Задачи и полномочия группы:

Учет опасных сексуальных преступников, находящихся в исправительных учреждениях, и рассмотрение запросов о возможности их освобождения;

Наблюдение за ними после освобождения из мест заключения;

Разрешение проблемных ситуаций, связанных с размещением бывших заключенных, и рассмотрение вопросов касательно их финансовой поддержки. Ввиду того, что сам факт освобождения лиц, совершивших тяжкие сексуальные преступления, вызывает у общественности тревогу.

Да еще какую, подумал Вексфорд. Жаль только, что для Смита уже слишком поздно. Одна надежда, что жители квартала Мюриэль Кэмпден со временем угомонятся. Он свято придерживался того убеждения, что люди ко всему привыкают. И если Смит, бывший опасный преступник, больше ничего не сделает, а он вряд ли станет рисковать, если будет вести тихую мирную жизнь, соседи рано или поздно оставят его в покое.

Размышления прервала Карен Малэхайд.

— Сэр, еще одна девочка пропала.

— Тоже похитили и спрятали в «миленьком» бунгало с деревом? — произнес он шутливо, за что позже упрекал себя.

— Не думаю, сэр, — сухо ответила Карен. — Все гораздо серьезней. Речь идет о трехлетнем ребенке.


Плоуменс-лейн считалась улицей Кингсмаркэмских миллионеров. Правда, она скорее походила на проселочную дорогу, ведущую через лес. А Суссекские леса славятся на всю Англию — там выше и разнообразнее деревья, гуще листва, там встречается красная и черная калина. Но главным украшением считаются серебристые буки, ветви которых распростерты, словно зеленые крылья, а стволы — мягкого серебристо-серого цвета, и грабы с идеально круглой кроной, словно подстриженные рукой искусного обрезчика.

Большие холмы той Южной страны —

вдоль моря сплошной чередой;

Бродить меж высоких деревьев их

Как хотел бы я, Боже мой,

И те, с кем я бегал мальчишкой, идут

По этим холмам со мной.[11]

Примерно такие чувства испытывал Вексфорд в этих краях. Правда, моря, конечно, не было — до него целых двадцать миль. А в здешних лесах всегда строили дома, даже в пору его детства. Но их можно заметить, лишь вглядываясь в рощу, где должен стоять дом, судя по тому, что перед вами ворота и почтовый ящик, или даже название, вроде «Лесной хижины» или «Буковых зарослей». Одно время здесь жила и Сильвия, когда бизнес Нила шел особенно в гору. Но даже тогда они могли позволить себе лишь скромную усадебку. Особняк же, к которому сейчас направлялся Вексфорд, один из самых шикарных, с самыми высокими деревьями, самой длинной подъездной дорогой и самой плохой видимостью со стороны.

В радиусе мили не найдется двух более разных мест, чем Мюриэль Кэмпден и эти края. Даже далекому от радикальных убеждений человеку трудно эту разницу не заметить, и ему невольно станет не по себе. Всякий раз, попадая сюда, Вексфорд размышлял об этом контрасте. Вот и сейчас, когда водитель свернул на дорогу к «Лесной хижине», которая походила скорее на тропинку, он смотрел по сторонам и думал о несправедливости жизни.

«Лесная хижина» представляла собой большую усадьбу с элементами народного стиля, построенную в начале прошлого века, из красного кирпича с белой отделкой, со створчатыми окнами и дубовой дверью. Большой гараж на две машины, наверно, перестроили из каретного сарая. Вексфорд заметил, что соседних домов отсюда почти не видно, как не видно и самой усадьбы со стороны соседей. Для следствия данное преимущество «Лесной хижины» и всей Плоуменс-лейн, воспеваемое агентами по продаже недвижимости, может оказаться помехой.

Еще до того, как инспектор вместе с Карен Малэхайд зашли в дом и встретили отчаявшихся родителей девочки, он понял, что новое происшествие существенно отличается от случаев с Лиззи Кромвель и Рэчел Холмс. Дочь Девенишей на попутке никто не подвозил, ее выкрали ночью из собственной кровати. Но кто знает, вдруг прецеденты с Кромвель и Холмс были предвестниками, своего рода репетицией похищения малышки.

Дверь открыл отец семейства, Стивен Девениш. Он очень беспокоился о жене и сначала не хотел, чтобы она отвечала на вопросы. «Жена слишком расстроена, — объяснял он, — она ничего не сможет сказать. К тому же она знает не больше, чем я».

— Сэр, боюсь, нам все же придется побеспокоить миссис Девениш, — сказал Вексфорд. — Мы будем очень деликатны. Думаю, она захочет нам помочь.

Девениш вел себя любезно, возражать не стал, лишь кивнул с печальной улыбкой. Он провел их в шикарную гостиную. Французское окно на одной из стен выходило на зеленую лужайку. За ней возвышались старые, даже древние деревья, посаженные задолго до постройки этого дома, но и они не могли скрыть дальних холмов в синеватой дымке.

На большом диване, обитом кремовым атласом, сидела миниатюрная женщина с узким лицом и огромными, будто у летучей мыши, глазами. Данный брак представлял собой далеко не редкий случай того, когда высокий, необычайно красивый мужчина женат на простой и невзрачной женщине. Инспектор уже знал, что им обоим тридцать шесть, но если Стивен выглядел лет на тридцать, то Фэй можно было дать за сорок.

Когда они вошли в комнату, она встала с дивана и протянула руку. Хорошо воспитанная женщина, которая не может забыть про манеры даже после кошмарного утра.

— Благодарю вас, что пришли, — произнесла она тихим приятным голосом.

— Дорогая, присядь, — обратился к ней Девениш. — Тебе нельзя волноваться, береги силы.

«Интересно, на что их беречь?» — подумал Вексфорд, но вслух спросил:

— Вашей дочери три года?

— Если быть точным, два года и девять месяцев, — поправил Девениш.

— И зовут ее. Санчия?

— Совершенно верно.

— У вас есть другие дети, мистер Девениш?

— Два сына. Они в школе. Я решил, что им сейчас лучше быть там. Эдварду двенадцать лет, Роберту десять.

— Миссис Девениш, опишите нам вчерашний вечер и сегодняшнее утро, — попросила Карен.

Хотя вопрос задали жене, Девениш поспешно ответил сам:

— Самый обычный вечер буднего дня. А ночью случился этот… этот ужас. — Он сел рядом с женой, взял ее руку и положил себе на колено. Он казался вдвое больше нее, плотный, но не толстый мужчина, очень смуглый, с байроновским профилем и точеными чертами. — Санчия отправилась спать как обычно в семь часов, жена прочла ей сказку, тоже как обычно. Все было как обычно.

— Я не закрыла окно ее спальни, — добавила Фэй с таким отчаянием, словно сознавалась в непристойном поступке. — Ночь была очень теплой, и я оставила окно приоткрытым. Мне и в голову тогда не пришло, что это опасно — в такое-то время, в нашем районе, у нас, в Англии.

— Дорогая, успокойся, — произнес Девениш, — ты ведь иногда делаешь глупости.

Он говорил ласково, словно бы шутил, но Вексфорд удивился. Не «все мы иногда делаем глyпocти», но «ты опять сглупила, ты виновата».

— Мы хотим осмотреть комнату Санчии, — сказал инспектор. — Скажите, вы ничего подозрительного этой ночью не слышали?

— Я ничего не слышу по ночам, потому что принимаю снотворное. — Довольно неожиданное признание из уст сильного и здорового на вид мужчины. — Я обычно сплю как убитый. У меня ответственная работа, надо хорошо высыпаться.

— А кем вы работаете, мистер Девениш?

— Я президент компании «Морские авиалинии», — Девениш назвал одну из крупнейших транс-европейских авиакомпаний, приписанную к аэропорту «Гатуик». — Я и сейчас там должен быть, но как видите. — и развел руками.

— Миссис Девениш, вы тоже ничего не слышали? Вы принимаете снотворное?

Она покачала головой, затем посмотрела на Вексфорда с такой мольбой, что он отвел глаза. И все же продолжил расспросы.

— Когда Санчия обычно просыпается?

И снова ответил отец девочки.

— В шесть. Очень редко в половине седьмого. В таком возрасте дети просыпаются очень рано, — сказал он с улыбкой, словно один отец другому.

— В котором часу вы зашли к ней в комнату? — спросила Карен.

Отец семейства и тут хотел было ответить, но Карен добавила:

— Миссис Девениш.

— Я… мы, то есть, немного проспали, — Фэй взглянула на мужа, словно спрашивая «мне продолжать?». Тот ободряюще кивнул. — Я встала в семь и сразу пошла к Санчии. Я еще думала, она уже час как должна проснуться и странно, что ее не слышно. Конечно, будь она там, то встала бы и пришла к нам, как всегда. Но я тогда об этом не подумала. Я зашла в ее спальню и увидела, что кровать пуста… о Боже… я подумала… я подумала…

— Не расстраивайся, дорогая, — произнес Девениш. — Постарайся взять себя в руки. Тебе не стоит так убиваться. Дальше расскажу я. — Он снова взял руку жены и положил себе на колено. — Мы подумали, что Санчия проснулась и спустилась вниз. Раньше она так не делала, но в этом возрасте дети быстро меняются, все время что-то новое. Только и внизу ее не оказалось. Мы искали везде, даже в саду, хотя все двери были заперты. Эта тоже, — указал он на французское окно. — Ее заперли на ночь и вытащили ключ из замочной скважины. Лично я, — заявил он так, будто больше никто в доме не умел вынуть ключ из замка.

— Если вы не против, мы бы хотели осмотреть комнату Санчии, — сказал Вексфорд, поднимаясь с кресла.

Особняк Девенишей поражал красотой и безупречным порядком. Деревянные предметы, характерные для своего времени, темные, резные, тщательно отполированные. Просторная прихожая и широкая лестница на второй этаж с дорожкой цвета слоновой кости. Довольно странно, подумал Вексфорд. Одно дело — увидеть такой ковер в девственно чистом жилище бездетной миссис Чорли. Но в доме с тремя детьми, старшему из которых только двенадцать. Тем не менее на ковре не было ни пятнышка. Возможно, у миссис Девениш есть помощница по дому или даже прислуга. И, поднимаясь по лестнице, старший инспектор не преминул об этом спросить.

— Нет, жена сама следит за домом, — ответил Девениш с гордостью. — Она замечательная хозяйка. Насчет другого так же не поручился бы, — и он улыбнулся в знак того, что пошутил.

Цвет слоновой кости правил бал и на втором этаже. Все обставлено мебелью в духе очень богатых домов — белые кресла с позолоченными ручками, жардиньерка, пышно украшенная цветами, и розовый шезлонг. На двери справа блестел медальон с надписью «Комната Санчии». Девениш открыл ее, и они вошли в детскую. Мать пропавшей девочки спрятала лицо в ладонях и тихо всхлипнула.

— Присядь, дорогая, — кинулся к ней Девениш. — Зря ты сюда пошла. Для тебя это слишком. — Он поднял глаза и выразительно посмотрел на Вексфорда, правда, непонятно, что он хотел выразить. — Моя супруга довольно слаба.

Казалось, Девениш вкладывает в эти слова нечто большее, чем общепринятое, хотя и устаревшее, значение. Его жена выздоравливает после какой-то болезни? Или у нее слабое сердце? Вексфорд терялся в догадках. Он осмотрел детскую. Комната располагалась в задней части дома, окнами выходя в сад. Здесь ковер оказался розовым, над кроватью висел розовый полог. С тех пор, как девочка встала, с тех пор, как ее забрали, все осталось нетронутым — пуховое одеяло в бело-розовых тонах откинуто, в ногах лежат мягкие игрушки — несколько мишек, собака, два кота и жираф. Одно окно приоткрыто, причем через отверстие мог пролезть и взрослый. Второе напоминает скорее стеклянную дверь. Открыв ее, Вексфорд вышел на балкон с коваными перилами. До земли футов пятнадцать, и спрыгнуть с ребенком на руках не так просто.

— В другое время кровать, разумеется, уже была бы застелена, — сказал Девениш, явно оправдываясь. — Но в данных обстоятельствах…

Вексфорд ничего не сказал, этого и не требовалось.

— У вас есть лестница? — спросил он Девениша, который вышел следом на балкон.

— Одна есть. Раздвижная. В гараже хранится, и… это я недоглядел… я не запер его на ночь. У нас, то есть за городом, в элитном квартале, незачем запирать гараж каждую ночь.

— Боюсь, что именно в элитном квартале все же разумнее это делать, — сухо заметил Вексфорд.

Девениш пожал плечами.

— Теперь можно закрыть окно? Ваши люди тут все уже осмотрели, сняли отпечатки пальцев. И я показал им гараж и лестницу.

Вексфорд подсел к Фэй Девениш. Она отвела руки от заплаканного лица и посмотрела на него.

— Миссис Девениш, какая ваша Санчия? Ей три года, значит, должна уже хорошо говорить. И голос, наверное, звонкий. — Он вспомнил детей, которых видел с мамами в супермаркетах. Голос трехлетнего малыша просто оглушителен. — Ходить она начала рано?

— Нет, пошла она довольно поздно, — ответила Фэй Девениш, поколебавшись. — В полтора года. — Она говорила монотонно, словно под действием наркотиков. — И разговаривает она меньше, чем должна бы.

— Дорогая, не выставляй мою девочку умственно отсталой. — Резкий упрек Девениша несколько смягчался его снисходительным тоном. — Господин старший инспектор, Санчия просто молчаливый ребенок. Оба моих сына в год уже ходили, а в два отлично разговаривали. Но Санчия девочка, возможно, дело в этом.

Карен сделала глубокий вдох, не более того, но Вексфорд на всякий случай предостерегающе посмотрел на нее.

— Как вы считаете, она позволила бы незнакомцу вынести себя из спальни? Стала бы она кричать?

Отец не смог ответить, и Вексфорд подумал, сколько времени он проводит с детьми на самом деле? Не занят ли он настолько своей работой, что видится с ними только утром, и то недолго, а вечером возвращается домой, когда они уже спят?

Фэй Девениш всхлипнула и произнесла:

— Санчия добрая приветливая девочка, она пойдет с любым, кто будет с ней ласков.

После этих слов она зарыдала, раскачиваясь из стороны в сторону. Муж сел на место Вексфорда и обнял ее за плечи.


Объяснять все было необязательно. Монтегю Райдер в телефонном разговоре с Вексфордом не отдал прямого приказа, но намекнул вполне прозрачно. А Вексфорд не называл имен и деталей Карен, Бёрдену и Вайну — все его отлично поняли. На данном этапе следствия не стоит предавать огласке похищение Санчии Девениш, важно не дать этой информации просочиться в печать и на телевидение.

Значит, и телевизионного обращения Фэй и Стивена Девенишей с просьбой вернуть дочь не будет. Вексфорд облегченно вздохнул, он чувствовал, что после обращений Краунов и Розмари Холмс третье — это уже слишком. И он больше не сомневался в существовании Вики и Джерри. Сколько бы ни выдумывали Рэчел и Лиззи, эти двое присутствовали в рассказах обеих.

— Кто-то должен поехать в Эссекский университет, — сказал Бёрден. — Встретиться с Рэчел и заставить ее сказать правду. Я надеюсь, она не останется равнодушной, когда узнает об исчезновении трехлетней девочки.

Вексфорд покачал головой.

— Нет, Майк, так не пойдет. Рэчел нужна мне здесь. В Колчестер поедет Карен и привезет ее. Пусть отпросится у ректора, декана или кто у них там. Достаточно одного дня, я сам буду катать ее по округе до тех пор, пока она не найдет тот дом и не опознает этих людей.

— Она может отказаться.

— В таком случае я обвиню ее по статье «Препятствование осуществлению правосудия». Ей уже восемнадцать, она взрослая.

Вики определенно умела уговаривать, наверняка обаятельная женщина. А иначе как она заманила в машину Лиззи и убедила гораздо более умную Рэчел, что она мать ее подруги? Может, она из тех, кто ладит с детьми, и за ней, не задумываясь, пойдет маленький ребенок? Как говорится, «пустите детей приходить ко мне»,[12] и они охотно и с радостью пойдут куда угодно. Потому что если ее увел не легендарный Крысолов из Гамельна,[13] думал Вексфорд, то это мог быть лишь тот, кого Санчия знает, родственник или друг семьи, частый гость в доме на Плоуменс-лейн. Но кажется невероятным, что такой человек глубокой ночью берет лестницу из гаража, забирается в окно детской, будит спящую девочку и уводит ее, а та молчит.

В тот день он еще раз съездил в «Лесную хижину» и добыл у Стивена Девениша список — очень короткий — всех родственников и друзей, которых знает и часто видит Санчия. Именно «добыл», поскольку Девениш крайне неохотно сообщил имена. Никто из этих людей, убеждал он инспектора, вообще не способен украсть ребенка, не говоря уже о его девочке. Складывалось странное впечатление, что немногочисленные друзья Девениша боготворят, глубоко уважают даже боятся его. Но затем он улыбнулся, и в который раз Вексфорда поразило, что он не настолько убит горем, как должен бы. Он попытался представить себе, что бы чувствовал, если бы трехлетнюю Сильвию или Шейлу выкрали прямо из детской. Он был бы в ярости, паниковал, подозревал бы всех подряд. Этот же отец улыбался, хотя и печально. Но что поделать, люди разные, и некоторые очень хорошо умеют скрывать чувства.

Итак, Стивен составил свой перечень, а Фэй — свой. Муж посмотрел на список жены и покачал головой.

— Смотри, дорогая, ты же упомянула Джерарда Моргана, Сару Пилгрим и… как ее… Кармел Финн, не знаю, кто она. Они же много лет у нас не были, во всяком случае, после рождения Санчии. — Он улыбнулся, как и утром в подобной ситуации, чтобы смягчить свои слова. — Я бы и не пустил их в дом, — он ободряюще пожал руку жены. — Санчия никого из них не знает, и с ними она не пошла бы. Их жуткие лица напугали бы нашу девочку до смерти.

Фэй снова зарыдала.

Вексфорд взял оба списка, сомневаясь, что они помогут следствию.

— Надеюсь, у вас есть недавняя фотография Санчии? — спросил он.

Но таковой не оказалось.

— Может, на семейном снимке… — нерешительно произнес Девениш.

Вексфорд перевел взгляд с одного на другого. Когда у них с Дорой родились дети, фотография не была таким обычным делом, как сейчас, но они постоянно снимали своих дочерей. При том что едва сводили концы с концами.

Девениш провел Вексфорда в свой кабинет, где инспектор спросил, есть ли у него враги.

— Враги? — переспросил Девениш таким тоном, словно в жизни не слышал более нелепого предположения.

— Вам кто-нибудь угрожал?

— Разумеется, мне угрожали. Любому человеку моего положения угрожают.

— Вот как? — Вексфорд очень удивился этому признанию.

— Я имею в виду письма с угрозами. Я получил несколько, с оскорблениями, и автор грозился меня убить.

— Вы очень легко к этому относитесь. Вы обращались в полицию? Эти письма сохранились?

— Нет в обоих случаях. Послушайте, я знаю, что среди моих подчиненных или тех, кто со мной работал, есть люди, которым я не нравлюсь. Но вряд ли это имеет отношение к похищению моей дочери.

Вексфорд промолчал. Когда речь идет о человеческом поведении, любая мелочь имеет значение. Он оглядел комнату. Этакая «мужская берлога», и вместе с тем — словно пародия на солидный кабинет, где решаются сугубо мужские вопросы, вершатся сугубо мужские дела и хозяин отдыхает среди сугубо мужских вещей. Подобная обстановка стала бы отличной декорацией для пьесы о жизни какого-нибудь магната или политика. В кабинете стояла массивная мебель из красного дерева с обивкой из коричневой кожи и медной оковкой. Ни фотографий, ни цветов, ни календаря. На одной стене — скрещенные шпаги в кожаных ножнах, под ними кинжал, в стеклянной витрине — старинное кремневое ружье, а рядом чучело огромной рыбы. На окнах вместо штор жалюзи, у камина из черного мрамора великолепный медный прибор.

— Вы упомянули тех, «кто с вами работал». Что вы хотели этим сказать, мистер Девениш?

— Я уволил управляющего за некомпетентность и пьянство. Конечно, он обиделся. Были и другие. Но это все в прошлом.

— Сэр, добавьте к вашему списку имя управляющего.


По пути из «Лесной хижины» Вексфорд внимательно осмотрел подъездные дороги к соседним домам, расположенные не менее чем в сорока футах по обе стороны от особняка Девенишей. Вайн уже опросил соседей и выяснил, что прошлой ночью никто ничего не слышал и не видел. После чего они с Линн продолжили обход.

Как только Вексфорд вернулся в полицейский участок, ему позвонил начальник полиции.

— Рег, а когда выходит ваша газета?

— Очевидно, сэр, вы имеете в виду «Кингсмаркэмский курьер»? В пятницу утром.

— Ясно. Скажите, вторую девушку, которую недавно похищали, зовут Лиззи Краун?

— Лиззи Кромвель, — поправил Вексфорд.

— Да, Лиззи Кромвель. Надеюсь, вы ее не расспрашивали о малышке?

«Сколько лишних слов вместо того, чтобы назвать вещи своими именами», — подумал Вексфорд.

— Нет, сэр.

— Вот и правильно. Вот и хорошо.

Нельзя сказать, что Лиззи Кромвель — умственно неполноценная, она не из тех, кого отправляют в соответствующие заведения. Но эта девушка действительно медлительная, наивная, умом не блещет. Что же до Санчии, Девениш отрицал, что его дочь отстает в развитии. Но это и понятно. У него все — жена, дети, дом — должно быть идеальным. Тем не менее слишком поздно для ребенка начать ходить в полтора года, особенно в наши дни, когда дети развиваются все быстрее и быстрее. Если бы его собственная дочь плохо говорила в три года, Вексфорд бы всерьез обеспокоился.

Есть ли тут связь? Что если для неизвестных похитителей Лиззи и, возможно, Санчии, именно их некоторая недоразвитость стала приманкой, поводом и главным мотивом? Неприятная мысль. Но тогда почему те же самые люди, — если, конечно, они те же самые, — похитили умную Рэчел Холмс? Жаль, что он не знает, как выглядит Санчия. Но, к сожалению, ее фотографии у родителей так и не нашлось, а семейный снимок он смотреть не стал.


Этим же вечером Карен привезла Рэчел в Кингсмаркэм. Та отказывалась ехать, так что Карен не стала ее больше уговаривать, а просто разъяснила, по какой статье она будет отвечать за свое упрямство, после чего поговорила с ее куратором, затем с деканом, а потом и с проректором. И Рэчел надулась, но подчинилась. Дорога из Колчестера в Кингсмаркэм оказалась долгой. Из-за пробок на дорогах им пришлось ехать через Лондон. В Стовертон они приехали в девять, и Карен сдала девушку на руки матери.

Вексфорд сказал, что утром первым делом встретится с Рэчел. Он лично обзвонил всех из списков Девенишей, даже тех, кого не знает Санчия. Всех, с кем он говорил, известие потрясло, они искренне сочувствовали. Инспектор просил их сохранить разговор в тайне, и они обещали, но в подобной ситуации нельзя ручаться, что каждый сдержит слово.


Обитатели квартала Мюриэль Кэмпден в большинстве своем были убеждены, что Смит уехал. Ведь из дома № 16 по Оберон-роуд ушел именно он, кому еще оттуда уходить? Другой вопрос — «куда он ушел?» По этому поводу высказывались самые разные предположения. Колин Краун утверждал, что его перевели в Майрингем, в Главное полицейское управление Мид-Суссекса. Здание там просторное, и много комнат, это он знал наверняка. Надо было его снова упечь за решетку, но фараоны на это не пойдут, они слишком снисходительны. Наверняка его поселили в номер люкс, с шикарной ванной и кухней со всем необходимым. Бренда Босворт говорила, что его отослали в бывший санаторий, переделанный под колонию, куда отправляют всех вышедших на свободу опасных сексуальных маньяков.

Миротворец Тони Митчелл считал, что Смиту дали жилье где-то в глуши, скорее всего, на севере страны, в рамках правительственной программы по защите свидетелей. Но Джон Кинан возразил, что Смит никакой не свидетель и что такая программа есть только в Америке. Его жена Рашель склонялась к версии о самоубийстве. Смит якобы ушел из дома, чтобы той же ночью покончить с собой. «Вот увидите, — пророчествовала она, — его тело найдут или в реке, или на дереве в Черитонском лесу. И черт с ним, туда ему и дорога». Лишь Мирослав Златич ничего не говорил, потому что не мог и двух слов связать по-английски, хотя и прожил здесь уже целый год. Зато он энергично размахивал руками и выкрикивал проклятия на сербскохорватском. «Живите и дайте жить другим, — урезонивала всех Сью Ридли. — Старик уже не опасен, он слишком дряхлый».

Практически все были солидарны только в одном — Смит убрался из их квартала. Ни Сьюзан, ни ее жениха давно не видели. «А этим стыдно показаться людям на глаза», — заявила Дебби Краун. Но однажды, возвращаясь с работы по Оберон-роуд, Джо Хебден заметил в дверях дома № 16 мужчину, который поставил на крыльцо две бутылки из-под молока. Это был низкорослый старик с детским сморщенным лицом и седыми космами, в футболке и штанах не по размеру. Он шмыгнул в дом и захлопнул дверь, словно в него целились из ружья, но Хебден успел его разглядеть. Вне всяких сомнений, это Томми Смит.

По его собственным словам, Хебден помчался домой и засел за телефон.

Глава 10

По случаю приезда дочери Розмари Холмс не вышла на работу. «Словно Рэчел маленькая, — с некоторым раздражением подумал Вексфорд, — и не может сама о себе позаботиться». Если бы еще при этом дочь хоть немного лучше к ней относилась. У них дома, наверное, ад кромешный. Розмари, наверное, с облегчением вздыхает, когда Рэчел уезжает на учебу.

— Рэчел, пора рассказать правду, — сказал Вексфорд. — Думаю, ты это и сама понимаешь. Ты знаешь, что на днях похитили трехлетнюю девочку?

— Они бы ее не похитили.

— Рэчел, милая, почему ты так в этом уверена? — спросила Розмари как можно мягче.

— Потому что она не умеет делать то, что им нужно, — ответила дочь, обращаясь к ней, как к слабоумной. — Потому что я была в том доме и знаю, что это за люди. А ты там не была и не знаешь.

По лицу Карен Малэхайд было видно, как ей хочется сказать девушке, что та сама ничего не знает, но под взглядом Вексфорда она сдержалась.

— Мне все-таки кажется, что ты знаешь, где находится тот дом, — произнесла она.

— Того бунгало, о котором ты говорила, — продолжил Вексфорд, — к сожалению, не существует. Во всей округе нет дома с «черепичной крышей и хвойным деревом в саду». — Он не обратил внимания на ее раздраженный протестующий взгляд и продолжил: — Но в Сэйле есть дом с большим лиственным деревом. Белое одноэтажное бунгало, крытое зеленой черепицей, которое называется «Солнечный склон».

Рэчел Холмс невольно вспыхнула, к явной своей досаде. Она закрыла лицо руками, но не смогла скрыть густой румянец, по цвету схожий с дверью дома миссис Чорли. Поэтому ее «не понимаю, о чем вы говорите», прозвучало неубедительно.

Она фыркнула, посмотрела на мать и отвернулась. Не зная, куда девать глаза, она уставилась на дверь, словно хотела, чтобы пол сейчас разверзся и поглотил ее.

— Миссис Полина Чорли, — Вексфорд решил идти напролом. — Что тебе о ней известно?

— Ничего! Даже не слышала о ней!

Люди лгали бы меньше — или лучше бы скрывали обман — зная, насколько заметна их ложь опытному следователю. Когда Рэчел впервые рассказала о своем похищении, Вексфорд ей поверил. В основном потому, что она жертва, и у нее вроде не было причин лгать. Теперь же он прекрасно видел, что она действительно не знает Полину Чорли, зато хорошо знает ее дом.

— Детектив Карен Малэхайд тебе, наверно, уже сообщила, что мы хотели бы еще раз проехаться с тобой — на сей раз до Сэйла — и посмотреть, узнаешь ли ты дом.

— Ладно, я не против, — буркнула Рэчел. Она выпрямилась в кресле и словно обрела часть былой уверенности в себе. — Только мне надо к вечеру в университет.

— Доченька, мне поехать с тобой? — спросила Розмари Холмс.

Вексфорд задумался, вспоминая, не обращался ли он к Сильвии столь робко и заискивающе. Хотелось надеяться, что нет, очень хотелось. Подобный тон лишь раздражает, что и продемонстрировала Рэчел.

— Не надо! Я не маленькая!


Сложно сказать, кто больше удивился очной ставке — Полина Чорли или Рэчел Холмс. Если только они не договорились, — в чем Вексфорд сильно сомневался, — встречаться им не приходилось. Миссис Чорли, подобно многим людям, ведущим уединенную жизнь, боялась, что ее обвинят в чем-то, чего она не совершала даже в мыслях. Рэчел стояла, потупившись, и лишь иногда украдкой смотрела куда-то в центр гостиной, словно искала нечто, что видела там прежде и чего сейчас не было. Вексфорд предположил, что таким образом она пытается отвлечься, и предложил осмотреть другие комнаты.

Уже в машине Рэчел призналась, что если миссис Чорли не Вики, то дом тот самый. Именно здесь ее держали две недели назад, накачивали снотворным, заставляли готовить и штопать носки. Она узнала одну из спален, где ее запирали на ночь и где ей дали «подходящую» одежду. Но между Вики и Полиной Чорли нет ничего общего, кроме пола и возраста. Внешне они совершенно разные. Вики водит машину, а миссис Чорли нет. Миссис Чорли застенчивая, а Вики казалась неустрашимой.

— В этом доме ты убирала? — спросил Вексфорд, вспомнив, как тогда усомнился в ее словах. — Чистила эти белые ковры?

— Да, эти самые ковры. И пыль стирала с тех вещиц. Еду готовила. Я же говорила. И даже пыталась штопать носки.

Вексфорд вернулся в дом. Полина Чорли нерешительно открыла дверь и ужаснулась, увидев его на пороге. Она побледнела. Вексфорд, опасаясь, что она сейчас упадет в обморок, быстро вошел внутрь.

— Присядьте, миссис Чорли. Поверьте, я вас ни в чем не подозреваю. Думаю, вы тоже стали жертвой каких-то негодяев, но вы ни в чем не виноваты.

На ее худом лице снова проступил слабый румянец.

— Удивительно, что вы меня не подозреваете, — сказала она с нервным смешком. — Ведь я так волнуюсь и чуть не упала в обморок.

— Так бывает только в кино, — ответил Вексфорд. — А сейчас я надеюсь на вашу помощь. Разрешите задать вам еще несколько вопросов.

Она кивнула.

— Вы с мужем никуда не отлучались на выходные?

— Откуда вы узнали?

— Скажем, догадался.

— Мы уезжали на Кипр на две недели, вернулись в конце прошлой недели.

— И вы наняли кого-то присматривать за домом? Не могли же вы бросить такой чудесный особняк, — прости господи, подумал Вексфорд, — на произвол судьбы? И кто-то посоветовал вам женщину по имени Вики. Рекомендации, разумеется, у нее были безукоризненные.

Миссис Чорли смотрела на него с нескрываемым изумлением.

— Ее звали Виктория Смит, и у нее действительно были прекрасные рекомендации. Но я не проверила их. Она выглядела такой деловитой, практичной, приятной женщиной, и я решила, что она наверняка хорошая хозяйка. Наверное, я повела себя как дура.

«Так оно и есть, раз не проверила», — подумал Вексфорд, но вслух этого не сказал.

— А Джерри? Он ее муж или сын?

— Не знаю, о ком вы говорите. Эта женщина приехала сюда одна за сутки до нашего отъезда, чтобы я ввела ее в курс дел. Ни о каком Джерри речи не шло. Скажите, — спросила миссис Чорли смущенно, очевидно, не надеясь на ответ. — А что она натворила?

— Боюсь, на этот вопрос я ответить не могу.

— Понимаю.

Вексфорд видел, что его слова ее обрадовали. На самом деле знать она и не хотела, все могло оказаться слишком неприятным. Но спросить пришлось, потому что муж обязательно захочет узнать подробности. Вексфорд почти слышал ее мысли.

— Миссис Чорли, не могли бы вы дать ее адрес?

— Да, с радостью.

Вексфорд сомневался, что адрес фальшивый. Конечно, в Майрингеме наверняка есть указанный дом — одно из типовых строений на неприметной улице, расположенной между автовокзалом и — по иронии! — полицейским участком. Этот адрес Виктория Смит — неужели и правда Смит? — видимо, нашла в городском справочнике или на карте. Он поблагодарил миссис Чорли, пообещал известить ее о результатах расследования, и уже в дверях задал ей последний вопрос.

— Телефон? — переспросила она. — Есть, конечно. В моей спальне. Но в основном я пользуюсь мобильным, потому что много времени провожу в саду.

Последний штрих, подтверждающий рассказ Рэчел. Телефон стоял в главной спальне, которую Вики запирала. Он направился к машине. Миссис Чорли придется что-то рассказать мужу, когда он вернется вечером с работы. Интересно, он из тех людей, которые сочли бы эту историю забавной, увлекательной и с нетерпением ждали бы, чем все закончится? Или же он воспримет ее как предлог, чтобы отругать жену за беспечность?

Рэчел сидела сзади, поджав губы, и хмурилась.

— Теперь мне можно вернуться в Эссекс?

— Извини, Рэчел, — ответила Карен, — но осталось еще несколько вопросов к тебе. — Она снова вела машину. — В участок, сэр?

Вексфорд кивнул.

Возвращались они через Помфрет. Минут через десять Рэчел не выдержала.

— Вы же знаете, я ничего плохого не сделала. Вы не имеете права так со мной обращаться. — Не дождавшись ответа ни от Вексфорда, ни от Карен, она повторила это уже поникшим голосом.

— Ты сделала все, чтобы запутать следствие, — тихо произнес Вексфорд. — Тебе повезло, что тебя за это не наказали.


Предки Тесним Фаулер жили в Пакистане, но сама она родилась в западном Лондоне, в семнадцать лет вышла замуж за англичанина и до того, как ей исполнилось двадцать, родила двоих детей. На групповой терапии, которую вела Гризельда Купер, она призналась, что много лет подряд терпела жестокость мужа. И когда он ее бил, — чаще всего это происходило по субботам, — она никогда не жаловалась на него в полицию. Боялась разрушить семью и лишиться кормильца. Но когда он сломал ей челюсть и выбил три зуба, — прежде он не выбивал больше одного за раз, — она неделю провела в больнице. Побоявшись возвращаться домой, она попросилась в «Убежище».

Здесь у нее появилась надежда, что дела пойдут на лад. Так оно и случилось. Ей восстановили зубы, муниципалитет Кингсмаркэма обещал предоставить квартиру, и, несмотря на возраст, она поступила в Майрингемский университет, чтобы получить высшее образование. Но ей пришлось оставить сыновей. Одному шесть лет, другому четыре, и они прекрасно ладили с отцом, который ни разу не поднял на них руку. Тесним дожидалась развода, с мужем по решению суда они жили раздельно. Но пока у нее нет своего жилья, она не могла получить право опеки над Кимом и Ли.

Тесним не рассказала на групповой терапии, что каждый день звонит подруге и бывшей соседке по Ариэль-роуд, Марии Майклз, и расспрашивает о детях, помнят ли они ее. Она звонила Марии из телефона-автомата в фойе «Убежища», или та звонила ей. Тесним очень хотела повидаться с сыновьями, но идти домой боялась, а приходить к ней детям запретил отец.

— Если хочешь, я навещу твоих мальчиков, — предложила ей Сильвия. — скажу, что я социальный работник. Хотя я и есть социальный работник.

— Ты очень добра.

— Ужасно, когда мать разлучают с детьми. Я знаю, что чувствовала бы на твоем месте.

Сильвии хотелось заплакать, но она сдержалась. На следующий день она отправилась в квартал Мюриэль Кэмпден и, представившись сотрудником городского управления по делам семьи, посетила дом № 27 по Ариэль-роуд. Терри Фаулер оказался невысоким тщедушным мужчиной, на вид столь же хрупким, как его жена. Сильвия, высокая, крупная женщина, подумала, что напади он на нее, она дала бы ему достойный отпор. Хотя прекрасно понимала, что на самом деле все могло быть по-другому. Мужчины, так или иначе, сильнее, а женщины в критической ситуации настолько теряются, что часто перестают сопротивляться.

Несмотря на свою тщедушность, он агрессивен, как мелкий зверек, подумала Сильвия. Или вечный сержант, который надеется, что когда-нибудь получит власть и возможность унижать подчиненных. Но точно ли он не вымещает злость на сыновьях? Нет, вряд ли. Хотя с ней он разговаривал довольно резко, бросая лишь короткие «да», «нет», «верно», с детьми был мягок и терпелив. Все-таки люди очень странные.

Когда она уже прощалась в прихожей, старший мальчик, Ким, сказал:

— А от нас мама ушла. Навсегда.

Всю душу перевернул, думала Сильвия, возвращаясь по Оберон-роуд. Об этом она рассказывать не будет. Она надеялась остаться с сыновьями Тесним наедине, сказать, как сильно мама их любит, но не получилось. Из дома она сразу позвонила в «Убежище» и сообщила Тесним, что ходила на Ариэль-роуд, что там все хорошо, ее дети здоровы и счастливы. Она еле удержалась от соблазна сказать, что мальчики скучают и передают ей привет, но лгать в такой ситуации не стоило.

После звонка Сильвии Тесним долго стояла с трубкой в руке в огромном холле «Убежища». Слова, что ее дети «счастливы», острой болью отозвались в сердце. Одно дело «здоровы», и это просто замечательно, но «счастливы» могло означать лишь «счастливы без нее». Даже когда Терри разбил ей лицо, ей не было так больно. Но, может, Сильвия это придумала, чтобы сделать ей приятное? Мария Майклз никогда не говорила такого. Она просто сообщала, что все в порядке. Но Тесним понимала, что за этим стоит «дети здоровы, им ничего не угрожает», а большего ей и не надо. Она опустила в автомат двадцать пенсов и набрала номер Марии. Лучше выяснить все сейчас же, потому что позже у телефона могла собраться очередь.

Трубку сняла Мария. Подруга Тесним милая приятная женщина, но у нее забавная привычка то и дело вставлять слово «голубушка».

— Счастливы? Да кто тебе такое сказал, голубушка? Сотрудница соцслужбы? Вот что я тебе скажу: держись подальше от таких сотрудниц! Поняла, голубушка?

— Значит, мои сыновья не счастливы? — мысль, что они несчастны, расстроила Тэсним не меньше.

— Я этого не говорила! Но сама понимаешь, голубушка, каково сейчас твоим детям. Они скучают по маме, и нельзя сказать, что прыгают от радости. Теперь о наших новостях, голубушка. Вернулся этот Смит, старый педик. Ты ведь не слышала о нем, голубушка? Он сидел в тюрьме. Хотя ты, голубушка, была тогда маленькой. А теперь он вернулся, так сказать, во всей красе.

— Какой еще педик? — спросила Тесним.

— Пе-до-фил — иначе говоря, «совратитель детей». Но этот тип их еще и убивал, голубушка.

Тэсним заплакала. И пока Люси Анджелетти не спустилась узнать, в чем дело, она всхлипывала, подвывала и билась головой о стену.


Рэчел дала подробное описание Вики и Джерри, вплоть до цвета глаз, одежды и примерного возраста, но продолжала настаивать, что в «Солнечном склоне» ее заставляли убирать, готовить и штопать носки.

— А «Дело о привилегиях» тут ни при чем, — сердито сказала Рэчел. — Так все и было, — она раздраженно передернула плечами. — Джерри при мне ни слова не сказал, просто сидел и смотрел на меня. Да, я еще кое-что вспомнила, хотя, может, это неважно. Вики выглядела не очень здоровой. Она часто кашляла, быстро уставала. Поэтому я решила…

— Решила что?

— Ничего. Это неважно.

Вексфорд строго посмотрел на нее, подумав, что как раз это может быть важным. Но сегодня она и так рассказала больше, чем когда-либо. Он попросил Рэчел описать машину Вики. Номер она, конечно, не запомнила, но сказала, что машина обыкновенная, «средняя», белая, или, скорее, кремовая, с автоматической коробкой передач.

— А почему тебя отпустили, как ты думаешь?

— Просто отпустили и все, — ответила она в своей обычной манере. — Когда я пропылесосила и протерла всюду пыль, то заявила, что хочу домой. Так и сказала: «Я хочу домой». Она ответила: «Ради бога», и отвезла меня обратно.

— Именно так? — удивился Вексфорд. — Они тебя похитили, продержали два дня взаперти, накачали наркотиками, использовали как прислугу, а потом просто отпустили, не возражая?

— Не Джерри. Он вообще молчал.

— Хорошо, значит, Вики отпустила.

— Я же сказала!

— Интересно, что еще там происходило? Ты там ничего не натворила? Может, что-то такое сделала, за что тебя могут наказать?

— Ничего такого я не делала! — закричала Рэчел. — Вы меня назвали преступницей, а должны, прежде всего, думать о том, что сделали мне! Мне сделали!

— Ладно, Рэчел. Значит, Вики отвезла тебя прямо домой?

— Нет, на остановку, где меня подобрала. А потом я еще несколько часов ждала автобус. Теперь мне можно вернуться в Эссекс или опять что-то не так?

— Да, можешь.

После ухода Рэчел Вексфорд проанализировал полученную информацию. Родственники и друзья Девенишей, похоже, вне подозрений. Если не считать этого, самые полезные сведения предоставили соседи, чета Уингрейвов, которые живут напротив «Лесной хижины». В ночь, когда похитили Санчию, Мойра Уингрейв видела машину, выезжающую от Девенишей. Примерно в два ночи.

Благословенны страдающие от бессонницы, подумал Вексфорд, не такие, конечно, как Стивен Девениш, а те, кто не принимают снотворное. Мойра, которая не могла заснуть, заметила через шторы спальни свет фар. Она встала с постели и выглянула в окно, но не потому, что забеспокоилась, а чтобы отвлечься от бессонницы. И, разумеется, она посмотрела на часы, так как в течение бессонной ночи смотрит на них каждый час.

Когда она тихо, чтобы не разбудить мужа, подошла к окну, машина как раз выезжала с аллеи Девенишей на трассу и ослепила ее фарами, так что Мойра не разглядела ни цвет, ни тем более номер. И не могла сказать, кто был за рулем — мужчина или женщина.

Другие соседи не видели и не слышали вообще ничего. И все же из дома как-то похитили трехлетнюю девочку: разбудили, подняли с постели, спустились с ней по лестнице, посадили в машину — и все это без единого звука? Ей, наверное, зажали рот, а она пыталась вырваться. Или ей могли вставить кляп и вынести в мешке. Вексфорд поморщился, представив себе жуткую картину. И все же это казалось неправдоподобным.

— Дело о ребенке, который ночью не плакал, — сказал Вексфорд.

— Мне кажется, девочке могли что-нибудь подсыпать, — мрачно отозвался Бёрден. — Мы уже знаем, что Вики это практикует. Может, ей тоже рофинол дали?

— Но для этого ее должны были разбудить, и она увидела бы незнакомца. Возможно, похититель заткнул ей рот кляпом и сделал укол снотворного? Кстати, по тому адресу в Майрингеме проживает молодая пара. Вильям-стрит — это бывшие трущобы между полицейским участком и автовокзалом, где живут яппи. Дома там строили максимум на десять лет, а они простояли уже сотню.

— Джерри и Вики там, конечно, не знают? — поинтересовался Бёрден.

— Нет, конечно. Никто не слышал ни о нем, ни о его матери, или кем она ему там приходится.

Бёрден, который обычно предоставлял Вексфорду строить интуитивные догадки, вдруг спросил:

— Интересно, почему она выбрала эту улицу? В нашей стране есть еще Вильям-стрит, которая не выглядит грязной дырой?

— Вильям-стрит есть в Лондоне, в Найтсбридже, там шикарное место, но я догадываюсь, к чему ты клонишь. Думаешь, Вики что-то связывает с этой улицей? Возможно, она сама там жила, или ее родители, или знакомые? И поэтому она ее выбрала.

— Так бы поступил человек с ограниченным воображением. Мне кажется, стоит обойти все дома на Вильям-стрит. Жаль, что у нас нет ее фотографии. Или номера машины.

— С фотографией или номером машины мы бы уже давно ее нашли. Но давай сделаем обход. Или предоставим это нашим коллегам из Майрингема. Им нужно только дорогу перейти. — Вексфорд поднялся. — Уже поздно, а завтра утром очередное собрание «На страже боли».


Сержант Вайн обошел уже всю Плоуменс-лейн, когда, наконец, встретился с Мойрой Уингрейв, которая поведала ему, что видела прошлой ночью. Вайн человек сдержанный и невозмутимый, но ему, скорее всего, не удалось скрыть радость по поводу того, что в деле появился пусть единственный, но действительно важный факт. Поскольку, когда он ушел, Мойра уже считала себя самым главным свидетелем, хотя совсем недавно сокрушалась, что больше ничего не разглядела, а главное — не увидела номер машины. Если повезет, ее покажут по телевизору или, по крайней мере, о ней напишут в «Кингсмаркэмском курьере».

«Что не так-то просто», — подумала она, вспомнив просьбу полицейского не сообщать никому об их разговоре. О похищении дочери Девенишей наверняка скажут по радио и телевидению, и когда эту информацию донесут «общественности» — Мойре нравилось это слово, и она мысленно повторила его — ей можно будет говорить с кем угодно. А главное, рассказать, какую важную роль она сыграла в расследовании.

В доме Уингрейвов стояло четыре телевизора, так что они могли настроить любой канал. Мойра включила новости сразу на трех каналах, на четвертом их передавали в три сорок пять, а по радио обзор новостей — без пяти минут четыре. Но самое удивительное, нигде не сообщили о похищении. Это вызвало у Мойры смешанные чувства. С одной стороны, она испытала радостное волнение оттого, что чуть ли не единственная знает о случившемся, — кроме родителей, конечно, — а с другой, возмутилась по поводу бездействия средств массовой информации. Скоро с работы вернется муж и привезет из Лондона «Ивнинг стандарт», но и там наверняка нет ни слова о Саше или, как ее там, Сандре Девениш.

К четырем пришла горничная, которая убирала дом дважды в неделю. Обе дочери Трейси Миллер пошли в школу, и она каждый день с девяти утра убирала в чужих домах. Заказов было так много, что к Мойре она могла приходить только во второй половине дня. Правда, Мойру это не очень устраивало, потому что ровно в шесть возвращался домой Брайан Уингрейв, который не любил заставать в доме уборщицу. Но что Мойра могла с этим поделать? Ей нужна уборщица, пусть даже похожая на Синди Кроуфорд, стройная, как девушка, и с косой до пояса.

Трейси была загадкой. Она уже полгода работала у Мойры, но та до сих пор не знала, где она живет, есть ли муж, дети, любовник и прочее. Казалось, что у работницы нет ни дома, ни имени, и Мойра не удивилась бы, узнав, что Трейси заканчивает рабочий день в шкафу рядом с пылесосом, которым сейчас орудует. Трейси никогда не заговаривала первой, а Мойра считала ниже своего достоинства расспрашивать о чем-то уборщицу. Хотя она никогда не называла так Трейси, боясь ее потерять.

Но сегодня Мойра сама подозвала Трейси под предлогом, что на зеркале остались следы от пальцев и кофейный столик плохо отполирован. На самом деле ей хотелось поделиться новостью хоть с кем-нибудь, а общаться с Трейси — все равно что с кирпичной стеной.

Трейси ее молча выслушала, продолжая вытирать пыль, а когда Мойра закончила, сказала только:

— Бедная мать.

— Я то же самое сказала полисмену: «Бедная мать». Но как они найдут похитителя девочки, если скрывают этот случай от общественности?

— Не знаю.

Вскоре пришел Брайан и принес вечернюю газету. Как Мойра и предполагала, о похищении ни слова, как и в шестичасовых новостях «Би-Би-Си». В семь часов она заплатила Трейси двадцать пять фунтов, и, конечно, забыла взять с нее слово «не сообщать никому об их разговоре». Но кому она скажет? «Никому», — решила Мойра. Уборщица, что с нее возьмешь.

Молчаливая и замкнутая Трейси вернулась в дом на Кингсбрукском проезде. Мойра Уингрейв очень удивилась бы, узнав, где она живет и что находится в этом доме. Но проблему домашнего насилия миссис Уингрейв считала личным делом супругов, неинтересным «общественности».

Трейси открыла входную дверь своим ключом и прошла через весь дом в сад, где в это время обычно играли ее девочки. Но нашла там одну Тесним Фаулер, которая собирала брошенные детьми игрушки. Тесним сообщила Трейси, что ее дочери смотрят перед сном телевизор.

— Спасибо, ты прелесть, — поблагодарила ее Трейси, которая охотно общалась с теми, кто ей нравился. — Представляешь, в квартале миллионеров похитили девочку. Мне рассказала об этом старая сплетница, у которой я работаю. Девочке года три, она из очень богатой семьи. Не зря говорят, что не в деньгах счастье.

— Похитили? — ужаснулась Тесним. — Девочку?

— Да, Сандру Как-то-там. Красивое имя. Если у меня еще родится девочка — только не от него, боже упаси — я назову ее Сандрой.

Но Тесним ее уже не слушала.

— Это педофил! — завопила она. — А там мои детки! Это педофил ее похитил!

Глава 11

Утро выдалось прекрасным, сквозь туман светило солнце. В квартале Мюриэль Кэмпден царили тишина и покой, лишь в парке щебетали птицы. Те, кому рано на работу, только проснулись. Чуть позже семи прошел молочник, оставляя почти у каждого порога молоко, но не пинтовые стеклянные бутылки, а пластиковые литровые пакеты. Через полчаса тем же маршрутом прошел Даррен Микс, развозя утренние газеты на украденной из супермаркета тележке.

Мария Майклз собиралась на работу к половине девятого. Она подняла с коврика «Сан» и пошла на кухню, где пила чай с круассаном. Ее мысли вертелись вокруг вчерашнего телефонного разговора с Тесним Фаулер, о котором знал пока лишь Монти Смит; ее сожитель. С другими она еще не успела поделиться, потому что Тесним звонила в половине одиннадцатого, выстояв большую очередь к телефону «Убежища».

Мария не сомневалась, что передовица сегодняшней «Сан» будет посвящена похищению девочки. Но она не нашла ни слова не только на первой полосе, но вообще во всей газете. Что это значит? Мария отнесла чай Монти, — он был безработным и все еще валялся в постели, — и спросила, что он думает по этому поводу.

— Нельзя же так, — изрек он, принимая из ее рук чай и газету. — Такое событие, а они молчат. И по телику ничего, и в газетах. Представь, как бы мы переживали, если б у нас были дети?

— Да уж, ты бы просто озверел. Но я лично виню не газетчиков, а полицию.

— Да, они всегда на стороне преступников, — согласился Монти. — Их послушать, так всякие педофилы, насильники, грабители, убийцы и тому подобный сброд — сама невинность.

— Надо предупредить людей. Перед работой позвоню Рашель. О Боже, я опаздываю!

Итак, в спешке Мария позвонила Рашель, но, забыв имя девочки, сказала, что пропала Шона или Шана, или что-то вроде, а полиция бездействует. Рашель тут же перезвонила Бренде Босворт и раздула историю до сенсации. По ее словам выходило, что девочку прямо из кровати похитил Томми Смит и увез на краденой машине. Бренда поинтересовалась, почему об этом ничего нет по телевизору и в «Миррор». Рашель ответила, что полицейские таким образом пытаются скрыть, что они выпустили Смита на свободу.

Именно в эту минуту из уст Бренды впервые прозвучало название, затем подхваченное газетчиками. Имея в виду себя, Мирослава, Колина Крауна, Джо Хебдена и чету Кинанов, она произнесла:

— Кингсмаркэмской шестерке пора действовать!

Бренда забежала к Ширли Митчелл (которая, правда, уже знала главную новость от сестры), объявила, что собирает Кингсмаркэмскую шестерку, погрозила дому Смита кулаком и отправилась мобилизовать Хебденов, Миксов и Краунов. А Ширли поднялась на второй этаж, выглянула из окна спальни, откуда хорошо просматривался двор Смитов, но не заметила ничего нового. Там все так же валялась ржавая кровать, правда, сорняки выросли почти на целый фут.

Муж Ширли спешил на работу, но она не отпустила его, пока не пересказала всю историю о том, что эти Смиты — старик и его дочь, Сьюзан — похитили девочку по имени Сара и держат в своем доме.

— Смита не интересуют девочки, — заметил Тони Митчелл. — Ему всегда нравились мальчики.

— Значит, он изменился. Его изменила тюрьма.

— Бред собачий! — ответил Тони. — Это все равно, что тебе вдруг начали бы нравиться женщины. Не вмешивайся в эту историю, держись от всего подальше. Сколько раз повторять?

К тому моменту, когда Тони Митчелл свернул на Йорк-стрит к автобусной остановке, на Оберон-роуд уже собралась толпа под предводительством Бренды Босворт.

Солнце светило все ярче, туман растаял, и тишину взорвал вопль двадцати голосов, которые скандировали «Нам нужен Смит! Нам нужен Смит!»


Занятый непрерывными поисками Санчии Девениш Вексфорд не смог посетить собрание «На страже боли» и отправил вместо себя Бёрдена. Старший инспектор пришел на работу в половине девятого и сразу начал просматривать то, что удалось, вернее, не удалось, найти по Виктории Смит. Как и советовал Бёрден, Барри Вайн с двумя полицейскими из Майрингема обошел всю Вильям-стрит, но безрезультатно. Никто не опознал ни женщину средних лет, ни молодого человека, и никто не слышал о Вики или Джерри. В списках избирателей за последние двадцать лет нашлась всего одна Виктория с Вильям-стрит, да и ту вычеркнули, потому что, как выяснилось, два года назад она умерла.

Вексфорд отложил отчеты, скрестил руки на груди, прикрыл глаза и стал размышлять, по какому принципу человек выбирает фальшивый адрес. Если Вики не жила на Вильям-стрит, то могла регулярно ходить по ней на работу, в школу, к родителям, к ребенку, к дантисту или педикюрше. Когда он выяснил, что на улице нет ни дантиста, ни педикюрши, ни школы, пришлось думать снова.

Вероятнее всего, Вики просто выбрала этот адрес на карте Майрингема. Он бы и сам так поступил, если вдруг — что маловероятно — решил обзавестись фальшивым адресом. Но как же тогда найти Вики? Поток его мыслей прервал телефонный звонок. Сильвия. Она никогда не звонила ему на работу. Он еле удержался от вопросов «что случилось?» и «все ли в порядке с мамой?», и просто приветливо поздоровался.

— Здравствуй, дорогая.

— Папа, правда, что в Кингсмаркэме пропала маленькая девочка?

Он задержал дыхание.

— Почему ты спрашиваешь?

— Одна из наших женщин узнала об этом на работе и рассказала мне вчера. Она зашла ко мне в кабинет перед сном. Но было уже поздно, иначе я бы тебе сразу перезвонила.

Профессиональная этика не позволяла ему раскрыть столь тщательно оберегаемую тайну даже члену семьи, а может, особенно члену семьи. И он ответил, тщательно подбирая слова:

— Да, пропала. Но в силу определенных обстоятельств мы пока не можем разглашать эту информацию. Надеемся скоро найти ее, и тогда вообще не придется об этом говорить.

— Твои определенные обстоятельства связаны с Томасом Смитом?

— На этот вопрос я не могу ответить, Сильвия.

— Об этом уже знают его соседи, те, которые устроили погром в прошлый раз. Та женщина известила свою подругу из Мюриэль Кэмпден. И сейчас, возможно, уже весь квартал стоит на ушах.

— О господи, — выдохнул Вексфорд. — Спасибо, что рассказала, Сильвия. Твой звонок, может, предотвратил катастрофу.

Ему очень хотелось сказать «и наверняка предотвратил бы, сообщи ты мне об этом еще вчера», но он сдержался. Их отношения наконец налаживались, пусть так и остается. Единственное, что он мог сейчас сделать — связаться со старшим офицером Роджерсом и попросить его немедленно отправить своих людей на Оберон-роуд — усмирением толпы обычно занимались полицейские патрули. А что мешает ему самому туда отправиться?

«Интересно, где работает та женщина, которая первой узнала о Санчии Девениш? — думал Вексфорд. — Надо будет спросить у Сильвии. Скорей всего, или на Плоуменс-лейн, или на Винчестер-драйв, рядом с домом Девенишей. Но сейчас уже поздно об этом думать», — сказал себе старший инспектор, когда Дональдсон свернул с Хай-стрит на Йорк-стрит.

Подъезжая к кварталу Мюриэль Кэмпден, он ожидал услышать пение, скандирование, рев толпы, но там царила тишина, даже глухое безмолвие, словно смолкли все звуки, обычные для буднего дня. Въезд в квартал перекрывали красно-сине-желтая патрульная машина Главного полицейского управления Мид-Суссекса и металлические заграждения поперек дороги. За рулем сидел незнакомый полицейский.

— Дальше я пойду пешком, — сказал Вексфорд, когда Дональдсон остановил машину.

Было необычно жарко для начала мая. Все ярче светило солнце, и глубже казались тени. Вскоре он увидел толпу, а посреди Оберон-роуд стояла «скорая помощь». Когда старший инспектор подходил к дому № 20, машина тронулась с места и завыла сирена. При виде дома Смитов он замер. Окна, которые муниципалитет заменил всего день назад, снова выбиты, входная дверь высажена, и кому-то удалось сбить с крыши несколько плиток черепицы. За воротами он увидел сержанта Джоэла Фитча, а перед зияющей дырой на месте двери стояла констебль Венди Бродрик, если он правильно помнил ее имя. Люди сбились в кучу у лужайки и наблюдали оттуда.

— Кто в «скорой помощи»? — спросил Вексфорд у Фитча.

— Сьюзан Смит, сэр. Попали в голову кирпичом. Они бросали те же кирпичи, что и в воскресенье. Кто-то их собрал и вот — снова пригодились.

— Сейчас почти все используется по второму разу, — вздохнул Вексфорд.

— Какое счастье, сэр, что в доме не оказалось пропавшей девочки. Они бы ее точно забили.

— А где мистер Роджерс?

— В доме, со Смитом. Он хочет вывести его оттуда. Для этого мы ждем фургон.

Притихшая толпа заволновалась. Гул нарастал, затихал, опять нарастал, как вдруг раздался женский крик:

— Я не сяду в «воронок»! — кричала Бренда Босворт, с ней рука об руку стоял Мирослав Златич, а с ним — Лиззи Кромвель.

У дома № 16 не было гаража, что усложняло задачу. В квартале Мюриэль Кэмпден все гаражи собраны в одном месте, на пересечении Йорк-стрит и Ариэль-роуд. Дональдсону пришлось припарковаться на тротуаре. Не успел он отжать ручной тормоз, как машину окружила толпа.

— Все назад! — громко сказал Фитч. — Всем разойтись! Здесь вам делать нечего!

Люди не послушались, но все же попятились, к фургону уже никто не прикасался. Водитель, стройный мужчина среднего роста, рыжий и кудрявый, вышел из кабины и вместе с двумя патрульными офицерами попытался оттиснуть к лужайке Кингсмаркэмскую шестерку с группой поддержки.

— Гомик, — сказал Колин Краун водителю. — Посмотрите на его локоны, на бигуди небось крутит. Гомик несчастный.

— И извращенец! — поддержал его Монти Смит. — Гомик и извращенец, — сказал он и засмеялся.

— Вот почему они заодно со старым педрилой, — заявила Бренда. — Все они педики и извращенцы, все до единого. Рыбак рыбака видит издалека — вот что я вам скажу!

Лиззи Кромвель истерически захохотала и стиснула руку Мирослава. Тем временем Рашель Кинан из окна своей квартиры на втором этаже башни снимала все происходящее на видеокамеру. Чтобы ничего не пропустить, она перегнулась через подоконник.

Обойдя Фитча, Вексфорд приблизился к полуразрушенному дому, сказал констеблю Венди Бродрик «Прошу прощения» и шагнул в проем. Изнутри он, как мог, прикрыл за собой дверь. Большинство кирпичей попали сюда, повсюду битое стекло. Инспектор шел очень осторожно, и осколки хрустели под ногами. Дом оказался таким маленьким, что Вексфорду не понадобилось повышать голос, чтобы его услышали в гостиной:

— Джордж, помощь нужна?

Роджерс позвал его, и Вексфорд вошел в комнату. В гостиной, кроме Роджерса и Томми Смита, находились еще двое полицейских — один высокий, второй приземистый. Если раньше Вексфорд считал, что у Смита не осталось никаких чувств, то сейчас он понял, что ошибался. Смит плакал. Но что он оплакивал — раненую дочь или собственную участь? Понятно, что не свое преступное прошлое. Слезы катились по его бурым обрюзгшим щекам, и он не вытирал их.

— Возьми себя в руки, — резко, но без неприязни сказал ему Роджерс. — Надо тебя еще отсюда вывести. Или кого-то.

Вексфорд сразу понял, о чем он.

— Наденем плащ на… прошу прощения, как вас зовут?

— Диксон, сэр.

— Наденем на Диксона плащ. Можно мой — все равно я напрасно его надел в такую погоду — и проведем его между нами.

— Правильно, — подтвердил Роджерс.

Невозможно не пожалеть плачущего, сказал бы неделю назад Вексфорд. Но к Смиту он сочувствия не испытывал. Глядя на него, инспектор с трудом сдерживался, чтобы не содрогнуться от омерзения. Рядом со Смитом невольно думаешь о том, что совершил когда-то этот человек, начинаешь представлять себе, чем он занимался, и что удовольствие оказалось для него превыше всего.

— Он немного выше тебя, — обратился Вексфорд к Смиту как можно спокойнее. — Но если наденет шляпу, вряд ли кто-то заметит. Ну что, идем?

— А как же я? — спросил Смит, вытирая слезы рукавом.

— Ради тебя и стараемся, — проворчал Роджерс. — Попробуем их обмануть, выдать за тебя Диксона. Надо чтобы толпа разошлась, и ты смог выскользнуть отсюда и сесть в одну из наших машин.

— А потом куда? — Смит беспокойно переводил взгляд с одного на другого.

— Что-нибудь придумаем, — ответил Роджерс.

У Роджерса кровоточила рука — наверно, порезался о разбитое стекло, — и Вексфорд отдал ему свой чистый носовой платок. Иногда он думал, что единственный еще не перешел на бумажные салфетки. Диксона закутали в плащ инспектора, чтобы его не узнали. Смит снова заплакал, беспомощно глядя на замаскированного под него человека.

Вексфорд и Роджерс оба крупные мужчины, так что Диксон, втиснутый между ними, выглядел ниже своих пяти футов восьми дюймов. Когда они открыли входную дверь, толпа завыла. «Как собаки, почуявшие дичь», — подумал инспектор. Констебль Бродрик посторонилась, пропуская Вексфорда, Роджерса и Диксона, и все трое спустились по ступенькам.

Восемь полицейских, взявшись за руки, удерживали толпу, но не могли заставить людей молчать. Пока Вексфорд находился в доме Смита, на башне снова появился транспарант и щиты с фигурками детей. Один щит надел на себя толстый Карл Микс, и передняя часть щита почти горизонтально покоилась на его брюхе, второй нес Джо Хебден. Толпа непрерывно скандировала «Педофила вон! Педофила вон!»

Когда Вексфорд, Роджерс и Диксон между ними вышли за ворота, толпа навалилась на полицейский кордон и прорвала его в тот самый момент, когда Диксон забирался в фургон. Следом за ним сел Роджерс, и едва Вексфорд отступил от машины, водитель съехал с тротуара.

На миг инспектор задумался, не кинется ли толпа на него и не придется ли обороняться, но вскоре понял, что интересует их не больше, чем ворота или фонарный столб. Бренда Босворт, Монти Смит, Джон Кинан и еще какие-то незнакомые люди уцепились за фургон, дергали ручки, стучали в окна и вопили. Водителю пришлось затормозить, пока Фитч с двумя полицейскими их отгоняли. Монти Смит заехал кулаком в лицо Фитчу, и констебль Демпси с торжествующим криком «Вы ареcтoвaны!» немедленно задержал его.

Фургон набрал скорость и поехал в сторону Йорк-стрит. Вексфорд велел Венди Бродрик зайти в дом и дожидаться машину, которая заберет Смита, когда все утихнет. Сам он больше не хотел встречаться со стариком. Его общество угнетало старшего инспектора, поскольку они оба мужчины. Возможно, женщине на его месте было бы легче. Но с другой стороны, женщины — матери.

Вексфорд пересек лужайку, довольный, что с пользой избавился от плаща в этот весенний, но уже жаркий день. На газоне до сих пор стояли Бренда Босворт, Мирослав Златич и Лиззи Кромвель, но при виде инспектора спешно ретировались, так и не разняв рук. Лиззи хихикала, выпячивала и без того заметный живот. Инспектор решил проследить за ними до Пак-роуд, чтобы по дороге они больше ничего не устроили и благополучно добрались домой. Сегодня вряд ли кого-нибудь еще арестуют. Этих людей судить бесполезно — они не станут давать показания друг против друга.

Оставшиеся полицейские увезли с собой Монти Смита. Венди Бродрик вошла в дом, Вексфорд оглянулся и увидел, как отъезжает красно-сине-желтая патрульная машина. «Не лучший способ избежать лишнего внимания, — с досадой подумал Вексфорд». К счастью, на лужайке не осталось ни души, и окно на втором этаже башни, откуда велась съемка, оказалось закрыто. На мгновение он отвлекся от удаляющейся троицы, но внезапный крик заставил его обернуться и побежать к ним. Бренда Босворт и Лиззи, сцепившись, катались по земле — ноги на тротуаре, головы на свежей городской клумбе. Лиззи жалобно хныкала, Бренда вопила и рвала на девушке волосы, а Мирослав, сложив руки и качая головой, молча стоял в стороне.

Для Вексфорда в эту минуту многое прояснилось и перестало быть загадкой. Он схватил Бренду за руку и попытался оттащить от Лиззи, которая, согнувшись пополам, прикрывала живот обеими руками. Бренда замахнулась на Вексфорда, но не дотянулась до него, а ему пришлось применить захват и нейтрализовать ее. Лиззи встала на колени, затем присела на корточки. Судя по всему, она не сильно пострадала, только расцарапала колени и запачкала лицо. Она протянула руку Мирославу, чтобы тот помог ей подняться, но тот смотрел в другую сторону, внезапно заинтересовавшись новым мотоциклом в саду 42-го дома.

— Иди домой, Лиззи, — сказал ей Вексфорд, все еще усмиряя Бренду. — Я загляну к вам минут через пять.

Ослабив захват, он подвел Бренду к ее дому, за ними робко семенил Мирослав. Оказавшись на своей территории, Бренда повернулась к Вексфорду и набрала слюны.

— Не стоит этого делать, — предупредил Вексфорд.

Она не плюнула, вместо этого заявила:

— То, как вы держали меня, верх неприличия! Вы ответите мне по закону.

— Я сам закон, — сказал Вексфорд. — Так что замолчите и ступайте в дом.

Бренда хлопнула дверью с такой силой, что дом содрогнулся. Мирослав, забытый на улице и, видимо, не имевший своего ключа, просительно посмотрел на Вексфорда, как только что на него самого смотрела Лиззи. Инспектор пожал плечами и ушел. Дважды брошенный Мирослав принялся стучать в окно гостиной. На развороченной клумбе чахли сломанные анютины глазки и примулы. Вексфорд подобрал пурпурно-оранжевый цветок анютиных глазок и вставил в петлицу.

Дверь Краунов оказалась не заперта, инспектор позвонил и вошел внутрь. Дебби Краун смывала кровь с разбитых коленей Лиззи.

— Ее нужно показать врачу, — заметил Вексфорд. — Вряд ли она что-то повредила, но лучше проверить.

— Сука, — процедила сквозь зубы Дебби Краун. — Тварь. Потаскуха. Придушу на месте, если увижу, глаза ее паршивые выцарапаю.

— Миссис Краун, как только вы закончите промывать раны Лиззи, я бы хотел, с вашего позволения, поговорить с ней наедине.

К его удивлению, Дебби тут же молча вышла. Вексфорд прикрыл за ней дверь, хотя никто не мешал ей подслушивать в замочную скважину. Лиззи угрюмо смотрела на него, чуть выпятив нижнюю губу, и сердито хмурилась.

— Лиззи, ты уже примерно на четвертом месяце?

Она кивнула, продолжая хмуриться.

— Отец ребенка — Мирослав Златич, я прав? Вы с ним встречались в заброшенном доме на окраине Майрингема, только там вы могли уединиться. Вот откуда ты знаешь об одеяле, которое вам, несомненно, пригодилось. А Бренда узнала об этом, когда все вместе шли домой. Так?

— Не понимаю, как она узнала, — простодушно ответила Лиззи. — Он как бы прикоснулся ко мне, когда думал, что она не смотрит, но на самом деле она, наверное, смотрела. И заметила. А дальше она спятила. Скажите, я потеряю ребенка?

— Не думай об этом сейчас. Детей так просто не теряют. А он не говорил, что собирается оставить Бренду и жить с тобой, когда родится ребенок?

Лиззи покачала головой.

— Он не умеет говорить. Он говорил всегда только «Лиизззии, Лиизззии». Откуда мне знать, чего он хочет?

Вексфорд подумал, что Мирослав иногда вполне понятно выражает свои желания. Кто знает, сколько девушек он соблазнил и водил в тот заброшенный дом? Ничего удивительного, что он не учил английский.

— А теперь, когда уже все известно о тебе, Мирославе и ребенке, не расскажешь ли ты мне, что на самом деле случилось в том красивом бунгало в Сэйле, которое тебе так понравилось? Ты убирала дом? Готовила еду, шила?

Она кивнула и снова стала рассматривать свои разбитые колени.

— Вики и Джерри тебя предупредили, что если ты кому-нибудь расскажешь о них, они тебя найдут и накажут. Верно?

Она снова медленно кивнула. Вексфорд почувствовал, что его предположения и выводы произвели на нее сильное впечатление. Как Бренда поняла, что было у них с Мирославом? И как он сам, Вексфорд, так легко догадался об этом? Словно он был там лично или умел говорить на родном языке Мирослава. Во взгляде Лиззи, устремленном на него, читалось изумление, даже почтение. Наивная, бесхитростная девушка отличалась от себе подобных тем, что восхищалась, почти благоговела перед чужим умом.

— Они не могут наказать тебя, Лиззи. Я не позволю. И ты поможешь их найти, если расскажешь все, что запомнила.

Девушка молчала, но смотрела все так же изумленно.

— Лиззи, исчезла девочка. Ты это знаешь, потому и вышла со всеми на улицу. Но, возможно, ты не знаешь, что ей нет и трех лет. Томми Смит не похищал ее, все это глупые выдумки из страха перед ним. Его уже увезли, но девочку так и не нашли. Ее могли забрать Вики и Джерри?

— Она не сможет работать по дому, — сказала Лиззи.

— Верно. Но ты там не только этим занималась?

— Он не делал мне ничего такого, что делал Мирослав.

— Хорошо, ясно. Почему они отпустили тебя?

— Я не управлялась. Ну, не со всем. Я могу пылесосить, но не умею готовить и шить. Вики сказала мне: «Ты глупая, ты не подходишь». И отвезла меня назад на машине.

— Что значит «не подходишь»? Для чего именно?

— Не знаю. Они не говорили.

— Опиши мне, как выглядит Вики.

Вексфорд ожидал услышать «ничего особенного» или «ну, пожилая», как ответил бы обычный рассеянный человек. Но Лиззи оказалась в чем-то более наблюдательной, чем Рэчел Холмс.

— Она лысая, — сказала она. — У нее парик, большой и седой. Я один раз видела, как он висит в спальне на подставке. И голова у нее совершенно лысая.


— Что было на собрании?

— Да почти ничего, — ответил Бёрден. — Что там может быть, когда его ведет Саутби? Эта Гризельда Купер предложила стоящие идеи по поводу того, как распространять мобильники, но наш заместитель начальника полиции все отверг. Зато он придумал учредить комиссию, — Бёрден поморщился, — которая будет, цитирую, «рассматривать и анализировать предложения по проекту «Взаимодействие с жертвами домашнего насилия». Самое интересное, я в нее попал.

Вексфорд засмеялся.

— А что там с особым подразделением в Майрингеме? Я слышал, для него обучают двадцать полицейских.

— Туда я не попал, — ответил Бёрден. — Стар уже, слава богу, зато Карен взяли, мы лишились ее на целых три месяца. Что нового с Вики и Джерри?

— Лиззи Кромвель припомнила интересную деталь. — Вексфорд вкратце описал напарнику события сегодняшнего утра и рассказал о парике. — И Рэчел говорила, что Вики нездорова, кашляет. От какой болезни лысеют женщины?

— Алопеция, — не задумываясь, ответил Бёрден.

— Да, но почему тогда кашель? Допустим, у нее рак, она проходила курс химиотерапии, в результате чего облысела, как часто бывает.

— Может быть, но не представляю, как это нам поможет. Ты ведь не пойдешь к доктору Аканду или в Королевский госпиталь, чтобы узнать, сколько пациентов проходили химиотерапию за последние несколько недель. Ты, конечно, можешь и пойти, но никто тебе не ответит.

— Майк, пойдем пообедаем? Только давай сходим в наш буфет, так быстрее. А потом я собираюсь к Девенишам, составишь мне компанию?

Буфет на верхнем этаже заметно изменился в лучшую сторону с того времени, как Вексфорд пришел на службу в полицейский участок. Тогда он в основном ходил обедать в другие заведения, а если был занят, то заказывал сэндвичи или фаст-фуд. Но теперь в меню буфета имелись паста, карри и ризотто.

— Здесь уже не подают старый добрый паштет из почек и телятины, — меланхолично произнес Бёрден. — Ты это заметил?

— Конечно, заметил. Но я в любом случае не собирался его заказывать.

Упомянутое блюдо входило в диету Вексфорда, которую он практически не соблюдал, что, в свою очередь, напомнило ему о семейном враче, и вообще о врачах. Поставив на поднос миску с тальятелле, салат и маленький карамельный десерт, он направился к столику, за которым сидели детектив-сержант Вайн и констебль Венди Бродрик.

— Разрешите? — Вексфорд подсел к ним и сразу изложил сержанту свой план. — Я понимаю, Барри, что необходимость посетить стольких врачей — удовольствие весьма сомнительное, но вдруг это наш единственный шанс найти ребенка.

— Будет сделано, сэр. Вы знаете, что экспертиза показала, что лестницу из гаража Девенишей никуда не выносили, не говоря о том, чтобы подниматься по ней.

— Как им это удалось? — спросила Венди Бродрик.

— Лестница совсем новая, только из магазина. Девениш снял с нее упаковку и просто положил на пол, там в пыли остались следы. Найдены отпечатки только Девениша и только на верхней ступеньке.

— Хорошо, допустим, эту лестницу не брали, но могли взять другую.

— И что, ее привезли на легковом автомобиле? Это невозможно. Навестим Мойру Уингрейв, может, она еще что-нибудь вспомнит, — Вексфорд повернулся к Венди Бродрик, которая ела серую клейкую массу, по всей видимости, ризотто. — Что со Смитом?

— Я собрала ему чемодан, напоила чаем, и когда все стихло, мы с ним уехали. Мистер Саутби распорядился отвезти его в Майрингем, в Главное полицейское управление.

— А там есть, где его разместить?

— Нашлась одна комната с ванной. Ведь несправедливо отправлять его снова за решетку, сэр? Он уже выплатил свой долг обществу.

Вексфорд пропустил мимо ушей фырканье Вайна и невеселый смешок Бёрдена.

— Он присоединится к 110 000 осужденных педофилов нашей страны, из которых, кстати, всего четыре процента сидит в тюрьме. Но это никого не интересует. И как было дело? Вы привезли его сюда и стали ждать инструкций?

— Да, доставила в участок. Ему не пришлось выходить из машины, так как мистер Саутби как раз выходил после собрания и распорядился отвезти его в Майрингем. Если слово в слово, сэр, он сказал «избавиться от него как можно быстрее».

Вексфорд кивнул: очень похоже на Саутби. Он мастерски умеет перекладывать ответственность на других. Решение проблемы домашнего насилия поручил комиссии, педофила-убийцу отослал подальше.

— Кто-нибудь видел вас по пути сюда?

— Нет, я уверена. Я за этим следила, да и людей почти не было. Смит сидел сзади. К тому же, сэр, кроме соседей мало кто знает его в лицо.


Сначала Мойра Уингрейв не думала, что поступила плохо, рассказав Трейси Миллер о похищенной девочке. И только ночью, когда она опять не могла уснуть, заговорила ее совесть. И эти уколы совести к утру переросли в угрызения, а когда она увидела у ворот Стивена Девениша, обострились до предела. Поэтому, когда появились двое полицейских и направились к ее дому, она решила, что они все знают и пришли с упреками, или чем похуже. А телевидение и утренние газеты по-прежнему молчали об этом происшествии.

Но делать нечего, пришлось открыть дверь. Высокий полисмен уже приходил к ней, второго она прежде не видела, но не сомневалась, что он тоже детектив, несмотря на элегантный костюм в мелкую клетку и шелковый темно-зеленый галстук. Мойра едва сдержалась, чтобы не признаться: «Я все разболтала».

Но их, казалось, это не интересует. Ее попросили еще раз описать машину, которую она видела в два часа ночи у дома Девенишей. Высокий полисмен, чей костюм был не столь хорош, как у его коллеги, — мешковатый, возможно, не слишком чистый, и того цвета, который она всегда называла «костюмно-серый» — предложил ей закрыть глаза, представить тот автомобиль и попытаться вспомнить его цвет и водителя.

Закрыв при чужих людях глаза, Мойра почувствовала неловкость. Уязвимость. Она была открыта им, они же — наоборот. Словно разделась при посторонних. Сквозь сомкнутые веки Мойра видела лишь красноту и мелькание черных пятен. Но вдруг, хотя образ машины так и не всплыл, она вспомнила две вещи.

— Мне тогда показалось, что машина врежется в ворота, — проговорила она. — Я чуть не открыла окно, чтобы крикнуть водителю, но не хотела будить мужа.

— Значит, вы подумали, что это кто-то из своих, верно? — спросил полицейский в зеленом галстуке. — И не заподозрили, что это чужой человек, так?

— Не знаю. Я видела, что машина не здешняя. Кто-нибудь в гости приехал — вот что я решила. Хотя друзей у них мало, насколько я знаю.

Высокий кивнул.

— А что второе? — спросил он.

— Второе?

— Второе, что вы вспомнили. Вы сказали о двух вещах.

— Это и есть второе. Я подумала, что к ним заехал друг.

— Кто сидел в машине? — спросил зеленый галстук.

— Только водитель. Но утверждать не берусь. Я плохо разглядела, что там сзади.

— Мужчина или женщина?

Мойра снова применила метод закрытых глаз. На сей раз она чувствовала себя свободнее. И действительно, возникла картинка. Это показалось невероятным. Наверное, дело в том, что она расслабилась. Но кто же за рулем? Она видела лишь очертания, безликий силуэт.

— Нет, не знаю, — произнесла Мойра. — Кажется, мужчина, но вполне могла быть и женщина.

— Миссис Уингрейв, вы не заметили в машине лестницу? Чтобы везти лестницу, нужно открыть либо багажник, либо задние окна. Вы ничего такого не видели?

Мойра покачала головой.

— Ведь сзади сидела девочка, так? И лестницу было бы некуда положить.

— То есть вы видели девочку на заднем сиденье?

— Нет, — обиделась она. — Вы сами сказали, что она сидела сзади, значит, так и было.

Они перешли дорогу и направились по аллее, над которой склонились деревья. Дверь открыл Стивен Девениш и, пропуская их, спросил, нет ли новостей.

— Мы прорабатываем несколько версий, — ответил Бёрден.

Он понимал, как нелепо это звучит для отца, потерявшего ребенка, но что тут еще скажешь? Во всяком случае, это правда. Но Девениш, как показалось им обоим, выглядел не таким удрученным, как Рэчел Холмс в тот момент, когда пропала ее дочь. Даже Крауны в подобной ситуации переживали куда больше, чем этот сдержанный мужчина, который любезно пригласил их в рабочий кабинет. На кожаном диване под пледом лежала его жена. Наверное, женщина в этой сугубо мужской обстановке должна чувствовать себя неуютно, подумал Вексфорд, но Фэй Девениш, похоже, именно здесь нравилось отдыхать.

— Дорогая, — тихо окликнул ее супруг, — к нам пришел старший инспектор Вексфорд и… — он повернулся к Бёрдену. — С кем имею честь?

— Инспектор Бёрден.

— Очень приятно. Не сочтите за назойливость, но мы очень беспокоимся за нашу девочку.

Женщина выглядела больной. Лицо даже не бледное, а серое, ее знобило, хотя она с ног до головы закуталась в плед. Она с трудом села, подтянула плед к подбородку. Ее руки, вцепившиеся в край одеяла, напоминали лапки обезьяны, ухватившейся за прутья клетки.

— Лежите, миссис Девениш, — сказал Вексфорд. — Вам нужно отдыхать. Вы не вызывали врача?

В последнее время он, казалось, только и делает, что советует людям провериться у доктора.

Она покачала головой, затем кивнула.

— Конечно же, доктор приходил, дорогая, — произнес Девениш, осторожно разжал ее тонкие бледные пальцы и положил ее ладони на плед. — Успокойся и попытайся расслабиться, — он погладил жену по щеке и убрал волосы со лба. — На все вопросы старшего инспектора я сам отвечу.

Вексфорд кивнул.

— Мистер Девениш, тот, кто похитил Санчию, не мог воспользовался вашей лестницей, чтобы попасть в спальню через окно. Также маловероятно, чтобы этот человек привез лестницу с собой. Скорее всего, злоумышленник пробрался в комнату вашей дочери не снаружи, а изнутри дома. Следов взлома не обнаружено. У кого, кроме вас, есть ключ от дома?

— Ни у кого, — ответил Девениш.

Бёрден, который не мог отвести взгляда от Фэй Девениш, настолько ее вид потряс его, спросил:

— Сэр, а у садовника или горничной?

— Садовник не заходит в дом. А с домашней работой жена справляется сама. — Заметив удивление гостей, он быстро, словно оправдываясь, пояснил: — Она вам не сказала, наверное, что у нее нет профессии, поэтому уход за домом и есть ее работа. И в услугах горничной она никогда не нуждалась.

Слишком много оправданий, подумал Вексфорд. И к тому же, интересно, какая профессия у самого Девениша? Да, он президент авиакомпании, ну и что?

— А у ваших сыновей?

Словно по сигналу отворилась дверь, и в кабинет робко заглянули оба мальчика. Они застыли на пороге, словно ожидали увидеть здесь что-то неприятное. Младший, Роберт, посмотрел на мать и быстро отвел взгляд. Эдвард, ростом почти со взрослого, но с беззащитным детским лицом, взглянул на Стивена Девениша и неожиданно сжал кулаки. Словно хотел ударить, мелькнула у Вексфорда мысль. Вернее, словно подождет год-другой и тогда ударит.

Но Девениш ласково улыбнулся мальчикам, подошел к ним и обнял обоих за плечи.

— У них нет ключей, — сказал он. — Они уже большие, но недостаточно взрослые для этого, верно, мальчики?

Впервые за все время заговорила Фэй Девениш. Видимо, от слабости ей было трудно произносить некоторые звуки, и она слегка шепелявила.

— Из школы их забирает сосед. А в дом они заходят через заднюю дверь. Днем мы ее вообще не запираем.

— А ночью?

— На ночь, конечно, всегда запираем.

Она сказала это с нарочитой убедительностью, словно боялась сомнения в голосе.

Мальчики выскользнули из отцовских объятий и скрылись за дверью.

— Хотя взрослеют они очень быстро, — печально улыбнулся Девениш.

— Если сейчас ключ есть только у вас, — проговорил Бёрден, — то раньше он мог быть у кого-то еще? Ведь можно изготовить дубликаты ключей.

Фэй Девениш уткнулась лицом в подушку. Муж натянул одеяло ей на плечи и обратился к полицейским:

— Пусть жена отдохнет. Давайте продолжим разговор в гостиной.

Как бы плохо она себя ни чувствовала, в доме царил все тот же идеальный порядок. Шикарная комната убрана, мебель отполирована, свежие цветы в вазах. В воздухе пахло белой и лиловой сиренью, которая стояла в огромной китайской вазе. Несмотря на то что ее дочь пропала, Фэй Девениш все равно украшала дом цветами, протирала серебро и взбивала диванные подушки.

— Присаживайтесь, пожалуйста, — пригласил Девениш. — Я бы предложил вам чаю, но супруга в таком состоянии, что не может его приготовить.

А сам? Но вслух Вексфорд спросил о другом:

— Мне кажется, мистер Девениш, вы нас пригласили сюда, чтобы рассказать, у кого еще был ключ от дома. Я прав?

— Да. Но я чувствую, что… должен был раньше вам сообщить.

— Вы имеете в виду, что того человека нет в списках родственников и друзей?

Делая вид, что это пустяки, Девениш резковато засмеялся.

— Лучше все прояснить, верно? Та женщина — подруга жены. И я, говоря откровенно, терпеть ее не могу. Точнее, была подругой. После нескольких весьма неприятных инцидентов — полагаю, я могу не вдаваться в подробности — я…

— Положили этому конец?

— Да нет же, — Девениш впервые выказал раздражение. — Я убедил жену, что та женщина совсем не подходит ей в качестве подруги, особенно учитывая, что у нас дети. Тогда были еще только мальчики, но даже…

— Как ее зовут? — перебил Бёрден.

Зайдя так далеко, Девениш был вынужден назвать ее имя.

— Мисс Эндрюс, Джейн Эндрюс. Живет в Брайтоне. У меня нет ее адреса, но вы наверняка его найдете в телефонном справочнике. Мы дали ей ключ, чтобы она присматривала за домом, когда мы уезжали. Разумеется, это предложила жена. Роберту тогда исполнилось три года, и был еще кот, так что она ухаживала и за котом. Когда жена согласилась, что с подругой лучше расстаться, я попросил вернуть ключ. Но она ведь могла изготовить себе дубликат, верно?

Вексфорд кивнул. Надо будет встретиться с этой Джейн Эндрюс и расспросить о той истории. Слова Девениша показались старшему инспектору паранойей, и он увидел его с другой стороны. Какой нормальный человек станет подозревать подругу жены в умышленном изготовлении копии ключа от его дома?

Вексфорд резко сменил тему разговора.

— Полагаю, мистер Девениш, вам больше не приходили письма с угрозами?

— Письма? Нет, я бы вам сказал.

— Вы, сэр, уже кое о чем нам не сказали.

— Я не понимаю, какое они имеют значение, — ответил Девениш.

— Теперь, думаю, понимаете, — заметил Бёрден. — Они доказывают, что у вас есть враги, не так ли? Вы не думаете, что автор тех писем мог похитить Санчию? Вам не угрожали, что отомстят через близких?

— В нескольких мою жену грозились сделать вдовой, а детей сиротами, если вы это называете «местью через близких». Но нигде не говорилось о том, что месть падет на них.

Необычное выражение, подумал Вексфорд, когда они вышли из гостиной. В нем есть что-то библейское, словно оно из какого-то псалма. Одного из тех ужасных жестоких псалмов, полных метафор об огне и сере и угроз предать мечу целые народы. Снизу донесся бой часов с кукушкой. Прокуковало пять раз.

Глава 12

Улицы этого квартала назвали в честь геометрических фигур — Ромб-роуд, Овал-роуд, Пирамид-роуд и Ректангл-роуд — что на фоне цветочной, девчачьей и военной традиций выглядит несколько необычно. Почему их так назвали — неизвестно, а поскольку им лет сто, то вряд ли уже узнают. Пирамид-роуд не имела никакого отношения к Египту, горным пикам или королевским гробницам. Подобно своим спутницам, это захудалая улочка с убогими домами без садов и деревьев. Первоначально она была построена для рабочих с меловых каменоломен.

Такие улицы есть в любом провинциальном городе Англии, но их фотографий вы не встретите ни в путеводителях, ни на открытках. Вдоль Пирамид-роуд проходит Стовертонская односторонняя магистраль, которая соединяет кольцевую дорогу с торговой зоной. По ней с утра до ночи громыхают тяжелые грузовые фуры, для удобства движения которых, и вопреки желанию жильцов, трасса всю ночь ярко освещена. Но сейчас стоял ранний полдень и вместо фонарей светило яркое майское солнце.

Дом Тревора Ферри практически не отличался по форме и размеру от дома Розмари Холмс, которая жила всего в нескольких улицах отсюда. Но настолько разных домов Бёрден еще не встречал. Казалось, что Розмари начала обустраивать свое жилище, как только въехала, уже лет десять, вероятно, тому назад, и благодаря ее неустанным заботам дом выглядел почти роскошно — уютный, много книг и цветов, музыкальные инструменты, и все это в маленьком пространстве. Переступив же порог дома Тревора Ферри, Бёрден повторил про себя первую реплику из фильма по пьесе «Кто боится Вирджинии Вулф?», который они с женой посмотрели накануне: «Что за бардак!»

Хотя, как признался Ферри, он сюда въехал всего год назад, в гостиной до сих пор стояли коробки с вещами из прежнего жилища. Немногочисленная мебель — кресла у камина, диван с деревянными ручками, раздвижной стол и тростниковые табуреты — казалось, выставлена с единственной целью: смотреть телевизор. Ферри сидел перед ним даже в два часа дня. Причем смотрел он не спортивный канал или передачу о политике, даже не викторину, а кулинарное шоу, в котором жизнерадостная молодая дама показывала, как печь круассаны. Он производил впечатление безработного с большим стажем. Мрачное лицо, непреходящая усталость, неприкаянность.

— Я не работаю с того дня, когда в «Морских авиалиниях» мне заявили: «Придется отпустить вас», — рассказывал он. — Ничего себе формулировочка, да? «Нам придется отпустить вас», словно я умолял их меня освободить. Почти два года прошло, и знаете, сколько раз я за это время пытался устроиться на работу? Триста. Точнее, даже триста двадцать один.

— Значит, у вас есть причины недолюбливать Стивена Девениша?

Ферри выключил телевизор как раз тогда, когда Бёрден собирался его об этом попросить. Хозяин дома был невысокий, с бледным одутловатым лицом, тучный, с той нездоровой полнотой, что бывает у любителей пива и фаст-фуда. Он прибегал к не самой удачной хитрости лысых мужчин — зачесывал прядь волос на лысину, чтобы замаскировать ее. Его светло-карие глаза с сеткой красных сосудов на белках пристально смотрели на Бёрдена, который ожидал от Ферри совсем другого ответа:

— А что? Что он на сей раз сделал?

— А что бы он, по-вашему, мог сделать, мистер Ферри? — спросил Бёрден уклончиво.

— Я думал, кого он еще выгнал с работы. Или, раз уж зашла речь, на ком сорвал злость.

— То есть вы бы не назвали его приятным человеком?

— Мог быть и приятным.

— С женщинами?

— Нет, он не из тех, кто гуляет на сторону. Надо отдать ему должное, он предан своей жене. Видно, есть у него и хорошие черты. Я у вас спросил, что он сделал.

— Верно, мистер Ферри, спросили, — ответил Бёрден, не собираясь продолжать разговор в таком тоне. — Я помню. Но вопрос стоит иначе. Не что он сделал, а что ему сделали. — Только рано пока рассказывать Ферри или кому-то еще о пропавшей дочери Девениша. — Он получал письма с угрозами. Анонимные, разумеется.

— Серьезно? — Ферри явно воспрянул духом. — И чем угрожали?

Бёрден не ответил на вопрос.

— У него есть маленькая дочь. Ей почти три года. Вы ее видели когда-нибудь? — судя по тому, что Ферри явно потерял интерес, к похищению дочери Девениша он не причастен.

— Его жена приходила с ней в Кингсмаркэмский офис авиакомпании, — сказал Ферри. — У них еще офисы в «Гатуике» и в Брайтоне. И я видел ее. Не могу сказать, что люблю детей, а уж младенцев.

— Полагаю, мистер Ферри, вам выплачивают пособие по безработице?

— Да, если полиция так интересуется. И, судя по всему, буду получать его до пенсии. Моя жена, к счастью, работает. И к счастью, у нас нет детей, маленьких девочек, — добавил Ферри с едким сарказмом. — Жена снова стала преподавать, когда Девениш «отпустил» меня. Не хотела, конечно. Да и кто захотел бы, будь он неработающей леди с Кингсбрукского проезда? А теперь она смогла устроиться лишь в частном секторе, где платят меньше.

— Вы упомянули, что мистер Девениш не всегда сдержан с подчиненными. Не припомните имена тех, на кого он срывался?

Ферри резко засмеялся.

— Таких будет очень много. Да по сути все, кто с ним работает.


Джейн Эндрюс вышла в магазин, но дома была ее мать, болтливая старушка с ясным умом. За десять минут она поведала Вексфорду, что ей семьдесят два года, что она вдова, что уже сорок лет живет в этом викторианском доме (и собирается здесь умереть), что у нее двое дочерей — Джейн и Луиза, что Луиза тоже вдова, а Джейн дважды была замужем и дважды разводилась. О последних двух обстоятельствах жизни дочери миссис Пробин говорила так, словно это симптомы опасной болезни.

— Мои дочери не очень счастливы, господин старший инспектор. Бедняжка Джейн из тех женщин, для которых главное карьера, и они жертвуют ради нее семейным счастьем. Она работает по связям с общественностью, не знаю, правда, что это значит.

— Джейн всегда жила с вами?

— О боже, нет, конечно. Меняла квартиру за квартирой, и можно сказать, одного мужа за другим. Когда умер мой супруг, — и я уверена, что у бедняги помрачился рассудок, — то оставил весьма странное завещание. — Эту фразу миссис Пробин произнесла в манере старинной сказительницы, собирающейся поведать историю, полную загадок и приключений. Выдержав драматическую паузу, она продолжила. — Моя дочь Луиза — очень богатая женщина. Когда умер ее муж, то оставил ей огромное состояние. Теперь ей хотя бы не приходится работать. Не повезло ей лишь в одном, кроме смерти мужа, конечно, — она бездетна. По крайней мере, я считаю, что не повезло. Однако я отвлеклась. Разумеется, мой муж не хотел ей ничего оставлять, и сомневался насчет бедняжки Джейн, которая, надо сказать, сама и виновата в своих проблемах. Но увы. Согласно его завещанию, этот дом, где я прожила сорок лет, отписан Джейн, а у меня лишь пожизненное право. Иными словами, мне позволили здесь доживать, но фактически дом принадлежит Джейн. Каково! Что вы об этом думаете?

Вексфорд не имел ни малейшего желания говорить, что он об этом думает. Но главной его мыслью было, что на месте Джейн Эндрюс он бы лучше снимал квартиру, чем жил под одной крышей с этой болтливой гарпией. Но тут открылась дверь, и его избавили от необходимости утешать старуху.

Вначале показалось, что в комнату зашел мужчина, и эта иллюзия держалась несколько секунд. Мужчина, правда, несколько женоподобный, со вздернутым носом и полными губами, довольно высокий (не ниже шести футов) и с плоской грудью. Но потом инспектор рассмотрел руки, и, кроме того, не обнаружил адамова яблока. Она сказала матери несколько слов, протянула Вексфорду ладонь и поздоровалась. Голос оказался низкий и резковатый. Мужского в ее одежде было не больше, чем в одежде любой другой женщины — обычные джинсы, белая футболка и кроссовки, плюс модная короткая стрижка. Иллюзия рассеялась.

Женщина лет сорока на вид, очень худая и довольно симпатичная. Хотя немного косметики ей бы не помешало, чтобы скрыть следы угревой сыпи на щеках. Судя по напряжению на лице, две сумки, с которыми она зашла в комнату, были тяжелые. Бросив их на пол, она непринужденно развалилась в кресле. Представившись, Вексфорд сразу спросил ее о дружбе с Фэй Девениш, предположив, что она все еще хранит ключ от «Лесной хижины». Прежде чем ответить, она попросила мать оставить их наедине.

— У нее своя гостиная, — пояснила она после того, как старая женщина с обиженным видом удалилась. — Не эта. Понимаете, дом такой огромный и комнат в нем так много, что мы с матерью можем жить, даже не встречаясь друг с другом. — Она улыбнулась, смягчая резкость своих слов. — Вероятно, вы подумали обо мне дурно. Простите. Но я сама себя виню, что решила сюда переехать, лучше бы оставалась на прежнем месте или перебралась к сестре, как она предлагала. Сестра, кстати, живет неподалеку отсюда.

Вексфорд не знал, что на это ответить, и промолчал.

— Что вас интересует насчет меня и Фэй? — спросила она сама.

— Насколько мне известно, вы с ней подруги.

— Были когда-то, — сказала она, — только мы уже давно не общаемся.

— Поссорились?

— Мы с ней не ссорились, если вы об этом.

— Тогда что-то произошло между вами и ее мужем?

— Давайте объясню все по порядку. Ее муж всегда выступал против того, чтобы она с кем-то дружила. И прекратить со мной общаться ее уговорил именно он. Потому что ревнует. Он ее ревнует даже к собственным детям. Больше мне сказать вам нечего.

Даже самый нерадивый полицейский не обращает внимания на это столь часто повторяемое утверждение.

— Но с какой стати он их ревнует? Он не любит своих детей? И младшую дочь? — Вексфорд намеренно говорил о ней в настоящем времени. — Не любит ее?

— Я не говорила, что он их не любит. Только ревнует. А Санчию я ни разу не видела, просто знаю, что она есть, и все. Мальчиков тоже много лет не видела.

Вряд ли она поняла, что выдала себя. Вексфорд внимательно посмотрел на нее.

— А что с ключом, мисс Эндрюс?

— С каким ключом?

— С тем, который вам дал Девениш, чтобы вы присматривали за их котом, когда они уезжали.

— Это было очень давно.

— Семь лет назад. — Вексфорд пристально смотрел на собеседницу, и заметил, что у нее стало подергиваться левое веко. Слабо-слабо, но она все же поднесла руку к глазу, чтобы его успокоить. — Вы не подумали, что можно сделать с него копию?

Она посмотрела на него слишком негодующе.

— Это было бы нечестно, а я не совершаю нечестных поступков. Я действительно не хочу больше говорить о Девенишах, поэтому, если не возражаете.

— У вас есть машина, мисс Эндрюс?

— Разумеется.

В ее тоне сквозило не только раздражение. Что еще, нервозность? Но большинство людей, общаясь с полицией, нервничают. Виновные, невиновные — все чувствуют себя неуютно. Вексфорд попытался представить, как она ночью приезжает на Плоуменс-лейн, паркует машину на аллее, ведущей к «Лесной хижине», заходит в дом, поднимается наверх, подходит к кроватке, забирает девочку, которую прежде никогда не видела, зажимает ей рот — и не смог. Но все же кое-что казалось необычным.

— Мисс Эндрюс, меня смущает одна вещь, — сказал он, взглянув на часы. — Мы разговариваем четверть часа, а вы так и не спросили, почему я к вам пришел. Мне это кажется странным, а вам?

Она ответила быстро, без малейшего колебания.

— Мне не нужно было уточнять причину вашего визита. Вы пришли потому, что пропала дочь Девенишей, маленькая Санчия.

— Но как вы об этом узнали?

— Из газет, и по телевизору сообщали.

— Не сообщали. Скажите, откуда вы узнали, что девочку зовут Санчия, если уже семь лет не видели Девенишей?

У нее опять задергалось левое веко, и на секунду она зажмурилась, снова открыла глаза и взглянула прямо на Вексфорда. При обычном разговоре люди не смотрят друг на друга так.

— Итак, мисс Эндрюс?

— Фэй рассказала мне. Позвонила и все рассказала.

— Значит, вы продолжаете общаться, хотя прежде утверждали обратное?

Джейн Эндрюс сцепила руки на коленях.

— Стивен не знает, но мы до сих пор звоним друг другу. В прежние времена Фэй мне все рассказывала. Стивен ненавидел это. Он сказал ей, что я лесбиянка и у меня на нее свои виды. Но это же смешно, нелепая ложь. Ведь я была замужем, даже дважды. Стала бы лесбиянка выходить замуж?

За время всего разговора она впервые так разволновалась. Ее бледные щеки окрасились румянцем, глаза сверкали, словно от слез.


По пути домой Вексфорд заехал на Плоуменс-лейн. Дом, где жила семья Сильвии до того, как переехать за город, находился по соседству с «Лесной хижиной», если можно так сказать о владениях, между которыми как минимум пятьдесят ярдов. Ему всегда нравился этот уютный дом в деревенском стиле из тесаного камня, один из самых скромных в квартале. Фасад украшали фронтоны, сад простой, деревья посажены как придется. Новые хозяева пристроили к дому стеклянную веранду и второй гараж. Департамент планирования, наверно, дал разрешение, подумал Вексфорд, с сожалением вспоминая былую простоту и простор. Красоту деревьев сложно было погубить, если только их не обрезать, и буки, как всегда в мае, рдели золотым багрянцем, цвели конские каштаны, а на дубах распускались янтарно-зеленые листья. Усадьба по-прежнему называлась «Дом в ракитниках». Почки на ракитнике еще не раскрылись, зато скоро появятся ярко-желтые цветы. Но старший инспектор не любил эти деревья с тех самых пор, когда трехлетняя Сильвия наелась в бабушкином саду семян и попала в больницу.

В голову ему пришла любопытная мысль: в таких случаях родители точно знают, что ждет их ребенка. Через несколько минут после того, как Сильвии промыли желудок, им с Дорой сообщили, что девочка жива и все будет хорошо. А Девениши не знают, где находится их дочь, здорова ли, жива ли она вообще.

Дверь «Лесной хижины» открыл старший мальчик, Эдвард. Не дожидаясь вопросов, он сообщил:

— Мать спит, а отец в саду.

— Тогда я поищу его там, — ответил Вексфорд и направился в сад.

Его удивило, как официально называет своих родителей двенадцатилетний мальчик.

Интересно, что делают с газонами, чтобы они выглядели как зеленый войлок? Стивен Девениш стоял в центре лужайки и стриг большими ножницами траву вокруг огромного куста роз. «Какие странные мысли приходят сегодня в голову», — заметил про себя Вексфорд, приближаясь к хозяину дома. Почему он вдруг подумал, что лучше бы ему встретиться с Девенишем, когда тот не вооружен этим опасным инструментом? Ведь этот человек обаятелен, любезен, спокоен и уравновешен, так ведь? Не всегда. Не в тот момент, когда он говорил о Джейн Эндрюс.

Словно прочтя мысли Вексфорда, Девениш заговорил именно о ней, положив на траву свой грозный инструмент.

— Боюсь, во время нашей последней встречи я довольно резко высказался о мисс Эндрюс, — проговорил он с улыбкой, неизменной даже в столь тяжелых обстоятельствах. — Она порядочная женщина. Но какому мужчине понравится, когда между ним и женой втирается посторонний? Можно сказать о ней «третье лицо»?

— Это термин из бракоразводных процессов, мистер Девениш, — ответил Вексфорд. — Если бы дошло до этого, ее называли бы «соответчицей» по делу.

— Вот как?

— А насчет «посторонних», как вы сказали, то у большинства женщин есть подруги, а нередко дружат и семьями.

— Мы не дружим, — ответил Девениш. — Мы есть друг у друга, и нам не нужен никто. Пройдемте в дом.

Он провел Вексфорда через заднюю дверь в кладовую, а оттуда в большую, сверкающую чистотой кухню. В обеденной части сервирован стол на четыре персоны. Белая скатерть, серебряные столовые приборы, цветы в вазе. Как Фэй Девениш удается вести огромное хозяйство, снова подумал Вексфорд, содержать дом в таком идеальном состоянии даже сейчас, когда она нервничает из-за похищения дочери, принимает успокоительное и часто отдыхает по совету врача?

Примерно это он хотел сказать Девенишу, а также то, что он в затруднении, словно заблудился в темном лесу. С одной стороны, в дом никто не мог проникнуть без взлома, но с другой — злоумышленник как-то сумел обойтись без лестницы. Но самым невероятным казалось то, что чужой человек вынес Санчию из спальни, и она не закричала, не разбудила родителей. Вексфорд собирался сказать об этом, как вдруг Стивен Девениш заплакал, уронив голову на стиснутые руки. Плечи его тряслись от рыданий.

В крайнем изумлении старший инспектор сел напротив. Сделать он ничего не мог и не знал, зачем пришел сюда. Вероятно, чтобы еще раз просто увидеть этого человека, этот дом. Он огляделся. На кухонной стойке — кастрюли, пароварка, котел для риса, устройства для приготовления пасты. В держателе из темного дерева семь или восемь кухонных ножей с роговыми рукоятками. Стены увешаны бело-голубыми делфтскими фарфоровыми тарелками. Еще календарь с видами Шотландии и часы с кукушкой, которые Вексфорд слышал в прошлый раз, но издалека. Вдруг створки часов распахнулись, выскочила ярко раскрашенная птица и прокуковала шесть раз.

На четвертом «ку-ку» Стивен Девениш поднял голову и так ударил кулаками по столу, что опрокинулись перечница и ваза с цветами. Один из стаканов покатился и упал на пол. Вексфорд поднялся, взял другой стакан и налил воды.

— Вот, выпейте, — тихо проговорил он. Странно, почему он не может положить руку на плечо Девенишу, почему это нежелание граничит едва ли не с отвращением.

— Я глупец, — Девениш выпрямился и взял стакан с водой. — Не мог сдержаться. Мне все время кажется, что я никогда ее больше не увижу, что она мертва. — Его глаза были сухими. Он плакал без слез. — В голове все время крутится: «Я никогда ее не увижу в этом мире».

— Надежда умирает последней, — произнес Вексфорд шаблонную фразу, чего обычно не делал.

— Но все же она умирает, — Девениш прерывисто вздохнул. — Простите меня за этот срыв. Просто я очень люблю свою девочку. Я хочу видеть, как она вырастет.

Когда Вексфорд выходил из кухни, у него мелькнула нелепая мысль, что когда Фэй Девениш проснется, первое, что она сделает — или должна будет сделать? — это перестелет испачканную скатерть.


Вексфорд так часто задерживался на работе, что Дора давно перестала его упрекать, тогда как от старшей дочери он ждал замечания на этот счет. Сильвия заехала к ним вечером по пути домой из Кингсмаркэмской социальной службы, и теперь они с матерью сидели на диване и пили белое вино. Но вместо выговора в его адрес Сильвия сама принялась оправдываться.

— Папа, я за рулем, поэтому всего один бокал.

— Знаешь, дорогая, я не могу представить, чтобы ты сознательно нарушила закон, — улыбнулся он.

Она покраснела от удовольствия.

— Правда? Как приятно.

— Если у тебя найдется свободная минута, у меня к тебе несколько вопросов по детской психологии.

Дора поднялась с дивана.

— Пойду приготовлю тебе ужин, Рег. То есть разогрею в микроволновке.

— Не надо. Я сам. Через минуту. — Ему вдруг стало неприятно при мысли, что он ждал от нее этого. — Останься.

Сильвия допила вино и надела очки.

— Папа, я ведь не психолог. Ни детский, никакой. Хотя меня часто за него принимают. А психологию нам читали только на одном курсе.

— Думаю, на этот вопрос ты ответишь, — заверил Вексфорд. — Дарвин говорил, надеюсь, что не перевираю его слова, «человек имеет инстинктивную склонность к говорению, что мы можем заметить в лепете наших маленьких детей; в то время, как ни у одного ребенка нет инстинктивной склонности печь, варить пиво или писать». В каком возрасте дети обычно начинают говорить?

Она пожала плечами.

— Точно не знаю… года в полтора, в два. Если ты имеешь в виду осмысленное говорение. Робин заговорил в два, а Бен гораздо раньше. Наверное, потому, что старший брат все время с ним общался.

— Ты сама, Сильвия, заговорила очень рано, — сказала Дора. — В полтора года свободно болтала о чем угодно. А Шейла научилась говорить чуть позже.

— Удивительно, как матери это помнят. А у меня все вылетело из головы. Скажи, а как объяснить, что ребенок почти не говорит в два года и девять месяцев?

— Два года и девять месяцев? Это почти три года. — Сильвия удивленно приподняла брови. — Мозговых нарушений нет?

— Думаю, нет.

— Тогда у ребенка может быть глухота. На мой взгляд, это вполне вероятно. Но в наши дни подобные вещи определяют в раннем возрасте. Еще возможно нарушение в эмоциональной сфере. Тесним Фаулер из «Убежища» как-то рассказала, что после рождения младшего ее старший сын не разговаривал два месяца.

— Но раньше он говорил? — уточнил Вексфорд. — И замолчал из-за ревности к младенцу?

— Думаю, да. Просто так строить догадки сложно, надо знать хоть какие-то подробности. Из какой семьи ребенок, какая обстановка в доме?

— Семья среднего класса, может, даже выше, богатая. Прекрасный дом, — это мягко сказано, — родители живут вместе и, похоже, очень любят друг друга. Есть еще два сына. Ребенок желанный и любимый.

— Тогда не знаю, в чем дело, — развела руками Сильвия.

— Я читала, что Эйнштейн не разговаривал до трех лет, — вставила слово Дора.

— И что ты этим хочешь сказать, мама?

После ухода Сильвии Вексфорд посмотрел девятичасовые новости, затем передачу о новых активистах — эко-воинах, группа которых объявила войну генной инженерии. В Шропшире они скосили целое поле трансгенной пшеницы, а в Сомерсете потравили яблоневые сады. Предполагалось, что хлеб из этой пшеницы будет более пышным, а яблоки были краснее обычных и без сердцевины. По телевизору как раз показывали их в разрезе, когда в комнату вошла Дора. Она сказала, что собирается сдать одежду в химчистку и не может найти его плащ.

— Господи, — вздохнул Вексфорд. — Я одолжил его Диксону для роли педофила и забыл забрать.

Дора как-то странно посмотрела на него.

— Тогда забери. Это же «Бёрберри». Не стоит терять такой плащ.

Она выключила телевизор, и они легли спать. Вексфорду редко снились кошмары. В этом сне они с Дорой были молодыми, а их дочери — совсем еще маленькими. Вначале он любовался, как жена расчесывает свои длинные темные волосы — обычное романтическое клише — затем вдруг оборачивается и тихо говорит, что их Шейла, их малышка пропала, ее похитили. Что она зашла в детскую, а кроватка пустая.

Его горе и ужас безмерны. Он бегает по всему дому, зовет Шейлу, умоляет ее вернуться, затем выбегает на улицу и поднимает на ноги весь город, весь мир. Потом, как это бывает во сне, картинка меняется. Он уже в телестудии, разговаривает с каким-то демоническим персонажем с лицом Питера Кушинга.[14] Он обращается к похитителям, обещает выкуп за Шейлу, и выкуп этот — самый ужасный, самый постыдный момент сна — его старшая дочь Сильвия. Возьмите ее, слышит он свой голос, и верните мне Шейлу. И он проснулся, дрожа и в холодном поту.


Вечер Линн Фэнкорт провела со своим парнем, сначала в кино, затем в «Крысе и морковке». Они расстались на углу Йорк-стрит около полуночи, и девушка принялась ловить попутку. Вскоре перед светофором остановилась машина. Линн постучала в окно и попросила подвезти. За рулем сидела женщина средних лет, рядом с ней — мужчина лет тридцати, который сказал, что они едут в Майрингем, но могут высадить ее около Фрамхёрста, если ей надо именно туда.

Из разговора Линн вскоре поняла, что происходит нечто необычное, но не такое, за которым она охотится. Когда мужчина предложил на десять минут заехать на стоянку у старой объездной дороги, Линн подумала, не в наркотиках ли дело, и как действовать, если обнаружатся эти незаконные вещества. Самой арестовать их? Или связаться по мобильному с полицейским участком? Но дело оказалось совсем в другом. Как только машина остановилась, они подсели к ней с намерением соблазнить. Линн стала отказываться, но дама на это ответила, что прекрасно ее понимает, и можно поехать к ним домой, где им втроем будет гораздо удобнее.

Линн поняла, что ее приняли за проститутку — явление для Кингсмаркэма новое, но вообще известное. Надо быть умнее, не стучать в окно машины, да еще на красный свет светофора, ругала она себя. Но они оказались милыми, вежливыми людьми, и когда она сказала, что передумала, довезли ее до Фрамхёрста, как обещали, и даже оставили свой телефон на случай, если она опять передумает.


Уже больше года Вексфорд не брал в руки городскую газету. Однажды «Кингсмаркэмский курьер» со статьей Брайана Сент-Джорджа о захвате заложников на объездной дороге вызвал у него больше раздражения, чем должно испытывать человеку во время завтрака. Не хотелось проходить через это снова, поэтому больше он «Курьер» не выписывал. Ни «Таймс», ни «Индепендент» подобных чувств у него не вызывали, и этим газетам он хранил верность.

Но после благополучного освобождения от «Курьера» владелец киоска, присылавший ему прессу, нанял новых разносчиков, в большинстве своем бестолковых. Когда шел дождь, они позволяли газетам намокнуть, а если нужной газеты не оказывалось сверху, то оставляли, что попадало под руку — бульварщину, к примеру, или «Финансы». Но любую из этих газет он предпочел бы тому, что сейчас лежало на коврике у двери. Вверху первой страницы восседал орел со свитком в клюве, на котором готическим шрифтом было написано «Курьер». Внимание Вексфорда привлекла передовица.

Вексфорд закрыл глаза, но, конечно же, пришлось открывать их снова. Так всегда бывает. «ГДЕ САНЧА?» — гласил заголовок, набранный самым крупным шрифтом, какой только есть в издательстве «Курьера», и ниже, чуть помельче и не так жирно — «ФАРАОНЫ ПРИКРЫВАЮТ СМИТА». О чем статья, он понял, не читая. Все понятно из заголовков: пропала девочка, это долго скрывали, пока Смита куда-то вывозили — в общем, налицо сокрытие страшного преступления. Вексфорд только не ожидал, что Сент-Джордж, который и написал статью, станет утверждать, будто Томас Генри Смит скрывается в Кингсмаркэмском полицейском участке, в переоборудованной камере «со всеми удобствами».

Текст сопровождали два снимка: уже классическая фотография — Смит выходит из тюрьмы, и портрет Санчии Девениш, которого он не видел. Девочке не больше полугода, ее круглая, почти безволосая голова лежит на кружевной подушке. Изображение размытое, вероятно, многократно увеличенное. В углу видна рука взрослого — Фэй Девениш? — и край чего-то, похожего на детскую коляску.

Вексфорд мысленно взревел, как рассерженный медведь, пришел с газетой на кухню и поставил на плиту чайник. Как у многих людей в наши дни, когда их переполняет сильное чувство — радость или горе, изумление или ужас — его первым желанием было кому-нибудь позвонить. Но кому? Саутби, разумеется. Но с заместителем начальника полиции Вексфорд старался общаться как можно реже. Офицеру патрульной полиции Роджерсу? В участок, дежурному сержанту? В конце концов, когда он отнес Доре чай, выглянул в окно, увидел, что снова идет дождь, — который не навел его на мысль о забытом плаще — он вспомнил о старых друзьях и решил позвонить Бёрдену.

— Уже видел, — сказал Бёрден.

— Я думал, ты больше не читаешь эту газетенку.

— Да, но мне принесли ее по ошибке.

— Как и мне. Сент-Джордж, наверное, видел, как Венди Бродрик привезла Смита в полицейский участок Наверное, рыскал по округе или из машины выследил. Но они же там находились всего пять минут!

— Для него достаточно. Но где он достал портрет Санчии?

— Бог его знает. Для нас Девениши его не нашли, а для Сент-Джорджа — пожалуйста. Но снимок в любом случае бесполезен — шестимесячный младенец совершенно не похож на трехлетнего ребенка. Фотография, которую откопал Сент-Джордж, поможет отыскать Санчию не больше, чем моя или твоя.

— Кстати, этот снимок он мог получить и не от Девенишей, — задумчиво сказал Бёрден. — Ты знаешь, что «Курьер» регулярно проводит всякие акции, якобы в сугубо благотворительных целях: конкурс на самую большую ступню, идиотские забеги хорьков, выборы Мисс Кингсмаркэм — их, правда, феминистки сорвали. Возможно, Санчия участвовала в конкурсе младенцев, может, даже победила, поэтому в газете оказался ее снимок Она ведь была очень милой малышкой, правда?

Эти слова, неожиданные для Бёрдена, так глубоко тронули Вексфорда, что весь его гнев прошел, сменившись печалью о «былых временах», и он промолчал. «Бедная девочка, — подумал он. — Пусть высшая сила — Бог, норны, фурии, кто бы там ни был — будет милосердна к ней».

— Ты еще там? — напомнил о себе Бёрден.

— Здесь, — Вексфорд кашлянул. — Девениши не из тех, кто посылает своих детей на такие конкурсы. Как считаешь?

— Кто знает, что это за люди. Я не знаю, спроси у Сент-Джорджа.

— Я и собирался, — ответил Вексфорд, и неожиданно для себя добавил: — Надо бы его проучить.

Глава 13

На этот раз волнения начались в Стовертоне, на Ректангл-роуд. Неподалеку от домов Тревора Ферри и Розмари Холмс жил брат Джо Хебдена со своей подругой, двумя ее детьми и двумя своими детьми. Дэвид Хебден с шести часов утра развозил на грузовике свежий номер «Курьера» владельцам газетных киосков в Кингсмаркэме, Стовертоне и Помфрете. При такой работе сам он газет не читал, не умел потому что; хотя мог разобрать заголовки на спортивной странице. Но этим дождливым утром его внимание привлекло имя на первой полосе «Курьера». Одно из немногих, которое он мог прочесть, потому что Санчией звали младшую дочь его подруги.

Санчию Дэвид Хебден нежно любил. Неродная девочка была ему дороже собственных детей, которые напоминали о бывшей жене. Не представляя, что с ней случилось, — почему же тогда написали в газете? — он полчаса провел в страхе.

Он всячески избегал просить людей, чтобы ему читали. Поэтому он ничего не сказал владельцам киосков, но тревога его росла с каждым взглядом на любимое имя, напечатанное этими ужасными громадными буквами. Домой Дэвид Хебден вернулся, когда все еще спали. Он бросился на второй этаж и увидел Санчию в кровати рядом с матерью, куда она, видимо, перебралась, как только он уехал, и разбудил весь дом радостными воплями.

Мать Санчии, Катрина, взяла газету и прочла ему статью вслух. На крик прибежали другие дети, и расселись на кровати, предвкушая развлечение.

— Стыд и позор, — сказала Катрина. — Девочка пропала в понедельник, а полиция что творит? Вместо того чтобы ее искать, — скорее всего, ее тело, — устроили в участке пансионат, где этот педофил как сыр в масле катается.

— Мама, а кто такой педофил? — спросила шестилетняя Джорджина.

— Не спрашивай, и тебе не солгут, — отрезала мать и перевела взгляд на мужа. — Дэйв, позвоню-ка я Джо и Шарлин. Или позвони ты. Это твой долг. Они имеют право знать.


Когда Смита увезли из квартала Мюриэль Кэмпден, массовые волнения постепенно улеглись. А вскоре новое событие взбудоражило умы обитателей Пак, Ариэль и Оберон-роуд — нападение Колина Крауна на Джоди, младенца-робота, и его уничтожение. Случилось это за день до того, как Лиззи Кромвель должна была вернуть Джоди в социальную службу. После драки с Брендой Босворт, и после того, как все, кроме Мирослава, узнали, кто отец ребенка, Лиззи утратила всякий интерес к Джоди. Она перестала за ним ухаживать, кормить, менять подгузники, класть в колыбель, носить на руках и постоянно его тискать. Такого пренебрежения Джоди еще не видел за всю свою короткую жизнь, и как настоящий младенец — ведь к Лиззи он попал прямо с конвейера — начал орать. Он хныкал, плакал, рыдал, ревел белугой, после чего его рыдательная кассета перематывалась, и все начиналось заново.

— Ты ведь знаешь, его нельзя бросать, — ругала ее Дебби.

Колин не сказал ни слова. Он даже не попытался нейтрализовать Джоди, вытащив из него батарейки. В девять вечера, когда робот орал шестой час подряд, он взял его за ноги и ударил о стену ванной. Джоди разлетелся на кусочки, его руки, ноги, моторчик и красивая голова упали на дно ванны, где Колин растоптал их.

Лиззи отнеслась к этому равнодушно, ей все это надоело, но пришлось объясняться с социальным работником. Колин в тот момент дома не было, он отмечался на бирже труда. Социальный работник сказал, что это неслыханно, и какой матерью будет Лиззи, когда у нее родится ребенок И конечно, ей, или матери, или отчиму придется возместить стоимость Джоди. А представляет ли она, сколько стоит эта кукла?

Колин, вернувшись, домой, заявил, что только через его труп они получат деньги за идиотскую сломанную куклу. Дебби ответила, что тоже не собирается платить, из принципа. Колин сказал, что такая лялька в доме кого хочешь до гроба доведет, и, между прочим, у него уже появилась какая-то сыпь на пояснице и пониже. И всем наплевать, что пока эта вещь находилась в его доме, он пережил настоящий стресс. И бог знает, что устроит настоящий младенец.

Новость о несправедливой претензии со стороны Кингсмаркэмской социальной службы распространилось по кварталу Мюриэль Кэмпден подобно лесному пожару. Почти все его обитатели заняли сторону Крауна-Кромвель, кроме Митчеллов, Монти Смита и Марии Майклз. Монти Смита осудили условно и заставили выплатить заоблачный штраф за нападение на сержанта Фитча (деньги он одолжил у Марии), и он считал, раз его несправедливо наказали, почему другим должны делать поблажки?

— Как делают зажигательную смесь для бутылок? — спросил Колин Краун у Джо Хебдена, когда они сидели в «Крысе и морковке».

— Что делают? — переспросил Джо. — Ты о чем?

— Я по телику видел. Не то в Алжире, не то в Ираке, где-то в тех местах, такие бутылки бросали в дом правительства. Я и подумал, вот бы наш муниципалитет расшевелить.

— Нужно налить бензин в бутылку вроде молочной, — сказал незнакомец, сидевший рядом.

— У нас уже нет молочных бутылок, — ответил Колин.

— Верно, молочных нет. Подойдет любая, только не пластиковая. Наполняешь ее бензином, затыкаешь горлышко тряпкой, пропитанной керосином, тряпку поджигаешь и бросаешь бутылку подальше от себя. Как можно дальше, а то сам загоришься. Если интересно, могу помочь. Я знаю место, где все это продают.

— Мы пошутили, — сказал вместо приятеля Джо.

Мужчина рассмеялся и предложил угостить их выпивкой, а затем показать кое-что.

В половине восьмого утра Шарлин, жене Джо, позвонил деверь. О пропавшей девочке она выслушала без интереса — весь квартал знает об этом, в отличие от газетчиков. Но то, что Смит укрылся в Кингсмаркэмском полицейском участке! Да еще в роскошных апартаментах! Для Шарлин все люди делились на тех, кто действует, и тех, кто бездействует. Себя она относила к первым. Поэтому быстро оделась, взяла зонт и обошла весь квартал, постучала в каждую дверь.


Есть крепко сбитые толстяки вроде Карла Микса, у которых массивные плечи и огромный живот выпирают барабанами, а все тело будто стянуто корсетом. А есть расплывшиеся толстяки, в которых жир словно бултыхается в тонкой оболочке, кажется, проткни их булавкой — и они сдуются, как шар. Именно таким толстяком был Брайан Сент-Джордж, редактор «Кингсмаркэмского курьера», и сейчас его телеса перетекали через подлокотники инспекторского кресла и накатывали волнами на край стола. Его рубашка, судя по всему, когда-то белая, выглядела так, словно ее постирали вместе с черными джинсами и красной футболкой. Галстук он если и носил, то в кармане. Когда он начал лысеть, то решил отрастить оставшиеся волосы. Так что если посмотреть на него сверху, как это сейчас делал Вексфорд, его голова казалась огромной белой ромашкой с розово-желтой серединой.

Сент-Джордж явно не желал видеть старшего инспектора в стенах редакции «Курьера», поэтому, получив повестку, он сам пришел в полицейский участок, где ему устроили допрос по полной программе. Он отчаянно оборонялся, то плакался, то нападал, и настаивал, что был вынужден, «импровизировать», ведь от Кингсмаркэмской полиции никогда ничего не добьешься.

— «Кингсмаркэмская шестерка»! — произнес Вексфорд с отвращением.

— Это не я придумал, — оправдывался Брайан Сент-Джордж. — Люди жаждут возмездия и справедливости. Боюсь, вы неправильно меня поняли, Рег.

— Не называйте меня так, — поморщился Вексфорд.

— Простите, я думал, мы тут все старые друзья. Вы — Рег, я — Брайан. Когда вы зовете меня «мистер Сент-Джордж», меня коробит от такой официальности.

— Думайте, что хотите, но в этих стенах я намерен соблюдать формальности. Если вы были уверены, что Смит находится у нас, почему не позвонили своему старому другу и не спросили, так ли это? Не трудитесь отвечать. Вы знали, что мы это не подтвердим. А этого вам меньше всего хотелось, иначе не было бы статьи.

Сент-Джордж поерзал в кресле своей дряблой тушей. При этом между пуговицами рубашки показался островок волосатой розовой кожи. Вексфорд брезгливо отвел взгляд. Главный редактор «Кингсмаркэмского курьера» вытащил из кармана пачку «Мальборо» и поискал взглядом пепельницу. Не найдя ее, он все равно закурил.

— Здесь не курят, — сделал ему замечание Вексфорд.

— А раньше курили. С каких это пор? — возразил Сент-Джордж.

— С девяти утра сего дня, — ответил Вексфорд и посмотрел на часы, которые показывали три минуты десятого. — Так что советую бросить сигарету.

Медленно, с оскорбленным видом Сент-Джордж вытащил ее изо рта.

— Статья вышла во всех национальных газетах, — взмолился он. — В «Мэйл» даже на первой странице.

— Вы же им сами рассказали. Нам всю ночь звонили из редакций, просили подтвердить эти данные. И всем отвечали одно и то же: «Смита здесь нет». Он пробыл во дворе участка ровно пять минут, даже из машины не выходил. Тогда вы его, наверно, и заметили.

— Каюсь, милорд, — сказал Сент-Джордж, пытаясь изобразить мальчишескую ухмылку.

— К счастью, не все успели ее напечатать, но вы со своим «Курьером» проявили оперативность.

— А чтобы бы вы сделали на моем месте, Рег? То есть, я хотел сказать, мистер Вексфорд?

— Я повел бы себя ответственно, хотя очевидно, что это понятие вам чуждо. Но сейчас уже поздно что-либо менять. Остается надеяться, что никто не пострадает. Откуда у вас фотография Санчии?

— Но вы же знаете, я не могу раскрывать свои источники.

— Я спрашиваю не о ваших источниках, а о фотографии, которую вы могли получить или от родителей девочки, или когда-то сделали снимок сами.

— Это случилось, когда ее отцу повысили зарплату, тысяч на сто или около того, и мы о нем написали статью «Оправдает ли самолетный магнат солидную прибавку к жалованью?»

— А какое это имеет отношение к Санчии?

— Людям интересно, вы же знаете. Семейные ценности. Наш фотограф случайно увидел миссис Д., когда она гуляла с ребенком. Кстати, имя девочки мы узнали из архивов. А до этого как ее только ни называли — Саша, Сара и так далее.

Вексфорд посмотрел на него с отвращением.

— Мы прекращаем делиться с вашей газетой информацией по любым вопросам. Так что предупредите сотрудников, которые приходят к нам за еженедельными пресс-релизами, что их здесь больше не ждут.

Сент-Джордж поднялся с кресла, его тело всколыхнулось.

— Вы не имеете права. Это возмутительно, я пойду к начальнику полиции. Вы поступаете, как Штази, КГБ, — он повторил слова, которые старший инспектор недавно услышал от своей жены.

— Да хоть Талибан, мне все равно, — ответил Вексфорд.

Больше он не успел ничего сказать, потому что снизу раздался звон разбитого стекла. Судя по звуку, попали камнем в одно из окон первого этажа. Вексфорд выглянул на улицу. Постоял немного, затем повернулся к Брайану Сент-Джорджу и подозвал его к себе.

— Полюбуйтесь, что вы натворили.


К половине девятого почти весь Кингсмаркэм и окрестности знали, что пропала девочка и что известного педофила покрывает полиция. Слухи, будто Смита спасают от праведного гнева родителей в полицейском участке за то, что он добровольно признался в убийстве Санчии Девениш, пустила женщина с Глеб-роуд. Мать двоих детей, старший сын которой некогда стал жертвой непристойных действий жителя Стовертона, кипела от возмущения, и со сводной сестрой Джеки Флэй и с Кайли, дочерью Джеки, а также с группой соседей двинулась в поход на четверть мили. На полпути они встретили группу, двигавшуюся с другого конца города. Вторая группа несла самодельные плакаты с надписями: «Выдайте нам Смита!» и «Спасите наших детей!» Если бы дождь не перестал, говорил впоследствии Вексфорд, демонстрации не было бы. Кому охота мокнуть? Но дождь закончился без четверти восемь, небо прояснилось, засияло солнце, и поднялся сильный северо-западный ветер.

Группы встретились напротив биржи труда, где и объединили свои силы. Полусонные прогульщики из Кингсмаркэмской средней школы уже сидели на заборе. Сегодня родители подняли их пораньше и отправили учиться. В этом болоте никогда ничего не происходит, считали подростки, поэтому они с радостью согласились присоединиться к митингующим. Когда шествие свернуло на Хай-стрит, около «Оливы и голубя» остановился автобус из Стовертона, и высадил Дэвида Хебдена с Катриной, а также их детей — Джорджину, Санчию, Гранта и Джейсона — которых забрали из школы ради более важного дела.

Разглядев плакат, который нес Гарант (с вырезанными из бумаги фигурками держащихся за руки детей и надписями «Спасите детей» спереди и «Педофилов на кол» сзади), толпа с Глеб-роуд приняла их с распростертыми объятиями, и теперь уже тридцать взрослых продолжили шествие по Хай-стрит. Шли они так организованно, что констебли Лидия Уингейт и Лесли Уилсон даже перекрыли движение по Кингсбрукскому мосту, чтобы люди с плакатами спокойно перешли дорогу.

Тем временем еще большая толпа двинулась из квартала Мюриэль Кэмпден в сторону Йорк-стрит. Некоторые — Лиззи Кромвель, Сьюзан Смит, Сью Ридли, Пит Макгрегор и Монти Смит — остались в стороне. Причина у каждого нашлась своя — беременность, осторожность, болезнь, страх перед штрафом или арестом. Но Хебдены, Кинаны, Карл и Линда Миксы, Мария Майклз и Ширли Митчелл, Терри, муж Тэсним Фаулер, с сыновьями Кимом и Ли вышли дружным строем во главе с неизменной Брендой Босворт, которую сопровождал Мирослав Златич. Многие несли полные чего-то пакеты или сумки, но что в этом подозрительного? Когда и они промаршировали перед Лидией Уингейт, та даже не заметила, что это те самые жители квартала Мюриэль Кэмпден, которых недавно усмиряла полиция.

Впитав новую группу людей, процессия подступила к торговому центру «Потерянный рай». Братья Джо и Дэвид Хебдены, обрадованные встречей, заключили друг друга в объятия и хлопали по спине, чего ни разу не делали за тридцать с лишним лет своей жизни. Демонстрацию братской любви толпа из более чем полусотни человек встретила бурными аплодисментами, после чего, растроганная и воодушевленная, направилась к полицейскому участку.

Прибытие мюриэль-кэмпденцев нарушило стройные ряды процессии — вот вам разница между вялым старым центром и бодрыми новыми районами. Словно старику впрыснули стимулятор, кровь быстрее побежала по венам, все запели, сначала робко, а потом все громче и громче. На мотив «Будь опорой» пели «Будь опорой детям, докажи им, что их любишь.» Кто додумался переложить строки этой песни Тэмми Винетт, неизвестно, но решили, что запевалой была Бренда Босворт.

Так они и шли по Хай-стрит, группа людей всех возрастов, от двух до сорока. Кого-то везли в колясках, а у кого-то уже блестели лысые макушки и выпячивались животы. И все пели эту знаменитую песню-кантри, пусть и старомодную для большинства. Люди шли с сумками и плакатами, солнце припекало все сильнее, порывистый ветер развевал волосы женщин. Около девяти они подошли к ограде Кингсмаркэмского полицейского участка. Через открытые ворота виднелась автостоянка, полная машин, и ни души вокруг.

Митингующие остановились в нерешительности. Карл Микс потом сказал на допросе в участке, что отсутствие людей застало их врасплох. В безлюдье крылось что-то зловещее. Даже главный вход закрыт. «Если бы в тот момент вышло какое-нибудь «ответственное лицо», — вспоминал Микс, — мы бы изложили свои требования: увезти Смита подальше от Кингсмаркэма. Но никто не вышел».

Кто повел их во двор, где стояла одна полицейская машина и еще машина без номеров? Предположили, что все та же Бренда Босворт, но точно никто не помнил. Но одну вещь запомнили все: как только процессия вошла в ворота, песня смолкла и наступила тишина. Ширли Митчелл показалось, что весь город погрузился в безмолвие, уличное движение стало бесшумным, и даже дрозд на клене перестал щебетать. В гробовой тишине толпа заполнила двор и остановилась в нескольких ярдах от крыльца, чтобы пропустить вперед женщину, которую все называли «представителем».

Этой женщиной, конечно, была Бренда Босворт, которая почему-то оказалась позади всех. Пока она пробиралась через толпу, одно из окон полицейского участка открылось, и оттуда выглянул сержант Джоэл Фитч. Что он собирался сказать людям, чтобы убедить их разойтись, никто не узнал, потому что его вид подействовал на Марию Майклз, как красная тряпка на быка. Конечно, она узнала в нем виновника ареста Монти Смита, но не это главное. В первую очередь — из-за Фитча ей пришлось забрать все свои сбережения из Банка сотрудничества, чтобы одолжить их Монти. Она запустила руку в свою сумку, достала из нее кирпич и метнула в сержанта.

В молодости Мария занималась толканием ядра, а в 1984 году даже выиграла чемпионат по этому виду спорта среди женщин графства Суссекс, и до сих пор метала дальше и точнее многих мужчин. К счастью для него и для себя, в Фитча она не попала. Но только потому, что он успел пригнуться, и кирпич пролетел слева от створки, как раз там, где секундой раньше находилась его голова. Толпа ошеломленно замерла, но после короткой паузы снова хором завела «Выдайте нам Смита! Выдайте нам Смита!»

Мелодией для этого стройного скандирования выбрали марш «Полковник Боуги»,[15] при звуках которого останавливались все прохожие. Возможно, именно эта невольная аудитория по ту сторону забора спровоцировала людей достать из сумок и пакетов свои боеприпасы. Следом за первым камнем полетел целый град. Но цели достиг лишь один, и как раз тогда Вексфорд услышал звон разбитого стекла. Все остальные кирпичи утонули в пышной клумбе желтофиолей. После камнепада на улицу выбежала дюжина полицейских, которые выстроились цепочкой перед толпой. Тогда же на балкон второго этажа вышел с мегафоном Роджерс.

«Выдайте нам Смита! Выдайте нам Смита!» — скандировала толпа.

Здание полицейского участка строили в шестидесятых годах двадцатого века, и балкон приделали именно для того, чтобы кто-то из начальства мог выйти к толпе и успокоить ее. На эту тему в участке ходили шутки, что здесь настоящий дворец правосудия, как на Диком Западе, где часто случались беспорядки. Однако до сих пор балкон не использовали, и Джордж Роджерс не без труда — и не без помощи констебля Арчболда — открыл его двери. И когда он наконец вышел к народу, сопровождаемый Арчболдом и Фитчем, то увидел, что людей гораздо больше, чем он ожидал, не менее пятидесяти. Толпа, увидев представителя власти, затихла, прекратила скандирование и просто гудела, как потревоженное осиное гнездо. Кирпичи уже никто не бросал.

Этажом выше у окна стоял Вексфорд с Брайаном Сент-Джорджем. Услышав шум внизу, старший инспектор открыл окно настежь, чтобы в случае чего не попасть под осколки. Редактор «Курьера», разумеется, был последним, кого ему сейчас хотелось видеть. Но не выгонять же его на улицу, в лапы разъяренной толпы, и в коридор его не выставишь, чтобы он бродил по участку и совал нос, куда не следует.

В прежние времена Роджерс или другой офицер на его месте зачитал бы толпе «Закон о бунтах»,[16] а сейчас просто объявил в громкоговоритель:

— Те из вас, кто бросал камни, понесут наказание. Их арестуют. Все прочие должны разойтись по домам. Смита здесь нет, и никогда не было. И неправда, что ребенка убили. Вас ввели в заблуждение ложные слухи, напечатанные в газете. Вашим детям ничего не угрожает. Смит для них не представляет опасности.

— Тогда где он? — крикнул кто-то из толпы.

— Я не уполномочен отвечать на этот вопрос, — сказал Роджерс.

— Значит, он у вас! И вы его покрываете!

— Выдайте нам Смита! Смита! Смита! — вновь заревела толпа.

— Вам бы понравилось, если бы вашим соседом был насильник и убийца детей? Это правильно, по-вашему? Это справедливо? — кричала ему Бренда Босворт. — Вам бы понравилось, если бы полиция стала его защищать, вынуждая добропорядочных родителей нарушать закон?

При всей нелюбви к этой даме, Вексфорд вынужден был признать, что в чем-то она права. Как бы он сам отнесся к подобному, когда его дочери были маленькими? Если уж на то пошло, что чувствовал бы сам Роджерс, двоим детям которого еще не исполнилось десяти? Роджерс плохо справлялся с ситуацией. Вексфорд не признался бы в этом никому, кроме Бёрдена, но тот еще не пришел на работу — почему-то опаздывал. «И Сент-Джордж все это видит!» — с ужасом подумал старший инспектор. А Роджерсу сейчас лучше всего уйти с балкона, спуститься на площадь и заняться арестами, если, конечно, удастся найти виновных. Вексфорд также задумался о странной истории слова «снаряд», прежнее значение которого «орудие, необходимое человеку в пути или в каком-то промысле» полностью вытеснило другое, связанное с войной и оружием. Странно, вспоминал он потом, что он размышлял об этом в ту самую минуту. И еще более странно, что он единственный, кто видел, что произошло потом.

Он слышал, как Роджерс не слишком уверенно продолжает говорить:

— Повторяю, Смита здесь нет. Его нет ни в вашем квартале, ни в полицейском участке. Разойдитесь.

Полицейские из оцепления оттесняли толпу за ворота. Люди больше не скандировали, а лишь недовольно гудели. Роджерс, Арчболд и Фитч ушли с балкона, закрыв двери. Вексфорд собирался закрыть окно, но вместо этого открыл его еще шире и выглянул на улицу.

Сержант Тед Хеннесси вышел на крыльцо участка и направился к воротам. Хотел ли он арестовать смутьянов? Или, может, он просто не знал, не слышал, что здесь происходит, и, ничего не подозревая, шел куда-то по своим делам? Вексфорд потом горько сожалел, что перевел взгляд с толпы на Хеннесси и пропустил важный момент, о котором узнал уже от других. Но краем глаза он все же заметил, как из толпы что-то бросили в сержанта. Вексфорд даже крикнул ему, хоть и запоздало: «Осторожно! Пригнись!»

То, что это бутылка с зажигательной смесью, он понял по огненному следу, который она оставляла. Он находился на втором этаже, но все же бросился на пол, увлекая за собой Сент-Джорджа. Не сделай он этого, его сбила бы с ног взрывная волна. В следующую секунду раздался тяжелый оглушительный рев и громкий свист, словно пронесся торнадо. Но не настолько громкий, чтобы заглушить крик, донесшийся со двора. Это был ужасный, леденящий кровь вопль, словно кричал не человек, а смертельно раненное животное. Вексфорд перекатился на спину и поискал Сент-Джорджа, но тот уже вскочил на ноги и, высунувшись из окна, вопил:

— Я все видел!

Вексфорд поднялся с пола, под ногами хрустели осколки. Окна больше нет. Во дворе горела машина, столб огня с шипением вздымался к голубому небу. Люди скорчились на земле, кто-то лежал плашмя на асфальте. Вексфорд увидел, как Бёрден вошел в ворота и, прикрыв руками лицо, медленно пересек опустевший двор полицейского участка. Скорее всего, он не заметил, что за ним идут журналисты с камерами и микрофонами.

Мужчине, оказавшемуся у машины, помочь было невозможно. Он исчез в этом аду, за стеной шипящего пламени, сгорел вместе с металлом, резиной и обивкой салона. Двор наполнился удушливым запахом горящего бензина и клубами белого и черного дыма.

Толпа в один голос ахнула. Ее, как и раньше, сдерживали полицейские. Вексфорд словно онемел и не мог даже застонать вместе с людьми на улице. Он видел журналистов, вспышки фотокамер, слышал далекий вой пожарных сирен, и вдруг сделал то, чего никак от себя не ожидал. Он схватил Сент-Джорджа за шиворот, как хватают непослушную собаку за шкирку, и поволок его к двери.

— Я все видел! — сипел полузадушенный Сент-Джордж. — Вот это удача!

Глава 14

Гибель Теда Хеннесси прессу не остановила. Вскоре у ворот «Лесной хижины» столпились представители самых разных средств массовой информации, заполонив своими авто Плоуменс-лейн, Сэйвсбери-роуд и Винчестер-драйв. Вексфорд провел импровизированную пресс-конференцию и постарался как можно убедительней ответить на два волнующих всех вопроса: «Почему полиция умолчала об исчезновении ребенка?» и «Вы гарантируете, что Томас Смит к этому не причастен?»

Но напрасно он повторял простую истину, что Смита девочки не интересуют, что его преступные наклонности на них никогда не распространялись, это даже его судимости подтверждают, и что свой последний, самый продолжительный, срок он отсидел за убийство мальчика, и то, что он был настоящим «педофилом»[17] в исконном смысле этого слова.

— Он ведь был женат, не так ли? — спросила молодая корреспондентка из национального таблоида. — У него и дочь есть.

— Все его жертвы были мальчиками, — повторил стоявший рядом с Вексфордом Барри Вайн. — И Смит не имеет никакого отношения к исчезновению Санчии Девениш.

Те газетчики, которые не осаждали Девениша и вдову Хеннесси, налетели на дом № 16 по Оберон-роуд, куда уже вернулась Сьюзан Смит после больницы. По городу поползли очередные слухи, будто Сьюзан в детстве стала жертвой инцеста и одной из первых жертв своего отца. Выйдя на порог своего заколоченного досками дома, — голова все еще в бинтах, — она крикнула толпе репортеров:

— Он, чтобы вы знали, грязные ублюдки, меня и пальцем не трогал! Если бы моя мать от него не сбежала, этот несчастный старик никогда бы не стал педиком. Именно тогда у него поехала крыша, и он перекинулся на этих щенков. И вообще, валите отсюда, писаки недоделанные, оставьте меня в покое!

«Курьер» читали и в доме на Плоуменс-лейн. Когда Фэй Девениш примерно в половине восьмого подняла его с порога, — этот выпуск не успел попасть в руки Стивена Девениша, — газетчики уже ломились в дом и названивали по телефону. Но Девениш знал, что лучше никому дверь не открывать и трубку не брать. Один из папарацци даже вскарабкался на крышу гаража и попытался проникнуть в дом через окно над входной дверью. Когда об этом сообщили Вексфорду, он заметил: «Надо было ему прихватить с собой Кайли Флэй».

Девениш решил поехать в полицейский участок и вызвал такси компании «Все шестерки»,[18] машины которой регулярно курсировали между Кингсмаркэмом и пригородом. На своей машине он ехать не мог, опасаясь, что свора журналистов набросится на него и, возможно, ворвется в дом. Такси не сумело миновать тесный кордон репортеров и их машин, и водитель сам пошел к дому. К нему тут же сбежались люди с камерами и микрофонами и, цепляясь со всех сторон, пытались выяснить размер обещанного вознаграждения, маршрут поездки и умоляли дать им поговорить с отцом Санчии хоть минуту.

Таксисту казалось, что он попал в кинофильм. Он подумывал, не взять ли с газетчиков приличную сумму и задержать для них мистера Девениша; но потом решил не рисковать — за такое точно уволят. Кроме того, настоящий герой — шериф, или главный свидетель, или водитель дилижанса — должен вести себя героически, то есть, не тратя слов, решительно идти навстречу опасности. Поэтому он, мужественно не обращая на репортеров внимания, двинулся к входу и позвонил в дверь. Девениш выглянул в окно и только после этого открыл.

— Можете на меня положиться, сэр, — сказал водитель успокаивающе. — Держитесь ко мне поближе, не говорите им ни слова, и все обойдется. Я возьму вас за руку и проведу сквозь эту толпу папарацци. Вы не возражаете?

Девениш сказал, то есть прокричал, что не возражает, потому что его слова тут же заглушил шквал вопросов, топот бегущих ног, щелчки и вспышки фотоаппаратов. Прикрывая клиента всем телом и охотно демонстрируя суровое лицо камерам, водитель мастерски провел Девениша до такси.

Весь дрожа, Девениш забрался на заднее сиденье и выдохнул:

— Спасибо. Огромное вам спасибо. Даже не знаю, что бы я без вас делал.

Толпа кинулась за ними, но водитель ловко вывернул машину и оторвался от погони. Добравшись до места, Девениш дал ему невиданные чаевые. Водитель же, как только пассажир скрылся за поврежденными дверьми полицейского участка, дважды объехал двор, разглядывая выбитые окна и закопченный фасад. «Если получится, вернусь сюда с фотоаппаратом», — подумал таксист.

Стивен Девениш спросил Вексфорда. Нет, старший инспектор его не ждет, но, дай бог, не откажется принять. И он ни за что не выйдет на улицу, будто лиса, бегущая навстречу своре гончих. Дежурный сержант провел Девениша к лифту, сказав, что инспектор примет его у себя. К моменту, когда он поднялся на третий этаж, во двор въехали первые машины репортеров.

У Вексфорда в кабинете он не стал жаловаться на назойливых газетчиков, но крикнул то же самое, что и они. Так инспектор впервые столкнулся с пресловутым норовом Девениша. Тот ударил кулаком по столу.

— Это педофил забрал мою девочку?

— Прошу вас, мистер Девениш, успокойтесь.

— Отвечайте!

— Будьте добры, сядьте. Вот так. Я понимаю ваш гнев. На вашем месте я чувствовал бы то же самое. Только уверяю вас, Смит не похищал вашу дочь.

— Откуда вы знаете? Откуда такая уверенность?

— О ее исчезновении мы не сообщали прессе именно потому, — объяснил Вексфорд, — что опасались инцидентов вроде сегодняшнего. То, что возвращение Смита в город совпало с исчезновением девочки, просто неудачное стечение обстоятельств. Оба события никак не связаны, надеюсь, вы это понимаете.

— А где он сейчас?

— Простите, этого я не могу сказать. В нашем здании его нет, и в городе тоже. — Вексфорд устал говорить, что объектом желаний Смита являются мальчики, но все-таки пришлось повторить это и отцу Санчии. — Смита не интересуют девочки, мистер Девениш, он гомосексуальный педофил.

— Какая мерзость! Меня от этого воротит.

Что поделать, подумал Вексфорд, надо выбирать из двух зол меньшее.

— Мы делаем все возможное, чтобы найти Санчию, — произнес он вслух. — И я могу сказать, надеюсь, это вас несколько утешит, что ни один из известных нам педофилов не причастен к ее похищению. Я имею в виду, в нашей стране. Она точно не в руках педофила. В подобных случаях виновником оказывается некая неуравновешенная личность, чаще всего женщина, недавно потерявшая ребенка, или которая вообще не может иметь детей. Потому я и просил вас с женой составить подробный список ваших друзей, среди которых может обнаружиться такая женщина.

Вексфорд уловил в лице Девениша еле заметную перемену, не более чем подрагивающее веко, расширенные зрачки или поджатые губы. И намеренно перевел разговор с личности вероятного похитителя Санчии на обстановку в «Лесной хижине» в ночь ее исчезновения.

— Вопрос не в том, мистер Девениш, у кого мог быть ключ от вашего дома или кто мог проникнуть в него как-то иначе. Главное другое — никто из вашей семьи ничего не слышал, и, главное, Санчия не закричала. Вас самого не удивляет тот факт, что чужой человек вытащил ее ночью из кроватки, а она не заплакала и не позвала вас на помощь?

— Я не знаю.

Вексфорд не хотел этого упоминать, но пришлось. Нужно выяснить раз и навсегда, что не так с умственными способностями Санчии.

— Ведь кричать она может? Вы утверждали, что Санчия почти всегда молчит, но она способна вообще говорить?

— Конечно, — с жаром ответил Девениш. — Она не немая. Вы что, хотите сказать, она ненормальная?

— Нет, мистер Девениш. Но признайте, что ситуация выглядит несколько странной. Вы не консультировались у врачей или психологов по поводу того, что в два года и девять месяцев Санчия почти не разговаривает?

— Не консультировались, — ответил Девениш. Он успокоился, лицо порозовело, к нему вернулось привычное обаяние. Он говорил тихо, со своей обычной полуулыбкой. — Мы не думали, что это необходимо. — Ребенок запаздывает в развитии, вот и все. Прошу прощения, однако так ли это важно? Выяснять, почему она не говорит, когда надо искать ее саму?

— Просто не люблю нераскрытых тайн, — ответил Вексфорд. — Кроме того, хотелось бы раскрыть тайну анонимных писем с угрозами в ваш адрес. Зависть делает людей врагами, а вам, должно быть, многие завидуют. Скажем, получив работу, вы могли кому-то перейти дорогу, или кто-то обозлился, когда вам повысили жалованье. Возможно, кто-то недоволен самой авиакомпанией, и это недовольство распространяется и на вас, поскольку вы ее представитель. Вы ведь меня понимаете, не так ли?

— Да, конечно. Однако ничего такого нет.

По открытому лицу Девениша сразу было видно, говорит он правду или лжет. В данный момент он лгал. Вексфорд был в этом уверен. Вернее, не столько лгал, сколько не хотел опровергать своих слов — что у него нет врагов, и все благополучно. «Это даже не обсуждается», — словно говорил его упрямый взгляд.

— Похоже, вы не понимаете, — начал Девениш подчеркнуто вежливо, — что их отправители — сумасшедшие. Им повод не нужен. Повод может дать любая статья в газете. Они безумцы.

— Я это понимаю, сэр. И знаю, что так бывает часто, хотя не всегда. А теперь я задам еще один вопрос, который вам покажется неуместным, но уверяю, это не так — Вексфорд выдержал паузу, глядя прямо в глаза Девенишу. — У вас есть второй дом?

— Вы имеете в виду загородный коттедж? Но мы и так живем за городом. Квартиры в Лондоне у нас тоже нет.

— И еще более бессмысленно спрашивать у такого верного мужа, как вы, есть ли у него другая женщина, или может, была?

Даже если Девениш уловил иронию в интонации Вексфорда и необычное обращение к нему в третьем лице, он этого не показал.

— Вы шутите, господин старший инспектор, — Девениш улыбнулся, качая головой, будто услышал небылицу. — Не верю, что вы говорите серьезно.

— Сэр, я предельно серьезен, — произнес Вексфорд жестко. — Я не вижу ничего смешного. Сегодня утром в мучениях погиб человек. Простите, но в данный момент мне надо вернуться к этому делу.


Останки Теда Хеннесси, убитого при взрыве бутылки с зажигательной смесью, лежали в морге. Ему было тридцать четыре года, последние четыре из которых он прослужил в Майрингемском региональном управлении по борьбе с преступностью. «Женат, двое детей», — сообщила о нем пресса. Заметка о его смерти вышла в национальной газете, конечно, не на первой странице, но в колонке «Дни рождения, бракосочетания и смерти». Там же написали, что он был «обожаемым мужем Лоры и отцом Джонатана и Кейт».

В обычное время его и не должно было быть в Кингсмаркэме. Он входил в группу поддержки, которую запросил Вексфорд для поиска девочки. Можно сказать, что в тот день он находился у полицейского участка именно из-за Смита и Девениша, в чем виделась некая ирония.

— А я не вижу никакой иронии, — возразил Бёрден.

— Может, я и ошибаюсь, — задумчиво произнес Вексфорд. — Просто хочу сказать, что он погиб ни за что ни про что. Оказавшись тут из-за людей, от которых одни неприятности.

Он не стал уточнять, что имеет в виду. После обеда он снова встретился с Брайаном Сент-Джорджем. Редактор «Кингсмаркэмского курьера» не присутствовал на пресс-конференции, и Вексфорд догадывался, почему. По крайней мере, надеялся, что догадывается. Сент-Джордж «все видел». Ему повезло, и он видел, как бросили бутылку с зажигательной смесью.

— Рег, я не могу сказать точно, что видел это, — заявил Сент-Джордж. Казалось, он нервничает. — То есть, что все видел. Я не совсем об этом.

— Так о чем же вы?

— Ну, я видел, как попали в цель.

— «Цель» — это, видимо, детектив-сержант Тед Хеннесси? — Вексфорд еле сдерживал гнев. — У вас, как у журналиста, чрезвычайно неудачная манера изложения. Вы об этом так и напишете в своей газетенке?

Если как-то и можно было задеть чувства Сент-Джорджа, то лишь усомнившись в его писательских талантах. Он слегка поморщился. Сложил руки на голове, на лысой сердцевине ромашки, и поглядел исподлобья на Вексфорда.

— Я не видел, кто бросил бутылку. А если б и видел, не сказал бы, — опрометчиво добавил он. — Просто не хочу светиться, не в моем положении, Рег.

— Не называйте меня Регом, — попросил Вексфорд.

Когда вдове Хеннесси, Лоре, сообщили о гибели мужа, она сказала:

— Я всегда подозревала, что эта работа его угробит, но не так же, не так…


На следующее утро сгоревшую машину, принадлежавшую констеблю Арчболду, убрали со двора полицейского участка, сам двор очистили, а выбитые окна пока заколотили досками. Кого-то из толпы сразу арестовали, а полдюжины активистов, в том числе Бренда Босворт, Мария Майклз и Дэвид Хебден, предстали перед судом по обвинению в причинении ущерба. Барри Вайна и Линн Фэнкорт сняли с поиска Санчии Девениш, приказав им с двумя сотрудниками управления по борьбе с преступностью найти того, кто метнул бутылку с зажигательной смесью.

Одно дело, когда речь идет о разбитом окне и надо найти хулигана, швырнувшего кирпич. Совсем другое, когда речь идет о погубленной человеческой жизни. Правда, не все оказались такими трусливыми, как Брайан Сент-Джордж. Люди охотно общались с представителями власти, нашлось немало очевидцев со всего Кингсмаркэма, Стовертона и квартала Мюриэль Кэмпден, которые сами пришли в полицию. Проблема в том, что никто не помнил, у кого была бутылка с зажигательной смесью, и тем более никто не мог сказать наверняка, кто ее бросил. Убийца Хеннесси шел вместе с ними по Хай-стрит, разговаривал, пел «Будь опорой детям». Так, по крайней мере, казалось каждому из опрошенных. Но в этом месте каждый замолкал и беспомощно взирал на Барри и Линн. Никто не мог сказать наверняка, кто это был. никто бы не смог в этом поклясться, так что все только предполагали. Действительно, если кому-то светит пожизненное заключение, разве можно быть в чем-то абсолютно уверенным?

Энди Ханимэн, владелец «Крысы и морковки», оказался просто кладезем информации. Как позже Барри сказал Майклу Бёрдену, он будто был там, снимал на камеру и записывал в блокнот. А под конец Ханимэн припомнил один разговор, который подслушал за стойкой.

— И этот парень спросил «Как делают бутылки с зажигательной смесью?» Разве можно к таким словам отнестись серьезно? И приятель того парня тоже не принял их всерьез и ответил: «Чего? Что ты несешь!» или «Спятил, что ли?» Я подумал, что да, точно. Мне и в голову тогда не пришло, к чему все приведет. Затем подошел еще один тип.

— Погодите, — прервал его Вайн. — Я уже в этих типах запутался. Как их зовут, вы, конечно, не знаете?

— Ну почему же не знаю? Первый, который спросил, Колин, как бишь его, Кромвель? — нет, Краун. Ее бывшего звали Кромвель, а теперешний — Краун. Второй парень — Джо Хебден. Оба из этого квартала буйных — Мюриэль Кэмпден. И подходит к ним, значит, третий.

— А его как зовут?

— Этого не знаю. Никогда раньше не видел. Зато помню, что он сказал. Он им описал, как мастерить бутылку с зажигательной смесью — взять стеклянную бутылку, налить бензин, дальше, думаю, сами знаете. Еще сказал, что где-то продают готовые, и что он сам может им подсобить. Разговор слышала дюжина человек как минимум. По крайней мере, помню точно, возле них торчал бедняга Фаулер, тот, которого бросила жена. Представляете, эта черномазая прибилась к шлюхам в доме через дорогу, в «Убежище», как они его называют. А уж как я его называю, лучше промолчу.

После этого Барри навестил Колина Крауна, Джо Хебдена и Терри Фаулера. Колин заявил — откуда у него бензин, если даже машины нет, будто без автомобиля бензин не достанешь. О разговоре в «Крысе и морковке» он не помнил, списав все на выдумки Энди Ханимэна. И вообще он не ходил со всеми к полицейскому участку, потому что лежал дома с опоясывающим лишаем, который, кстати, еще не прошел, — хотите, сами убедитесь. И его приятель Джо не помнил такого разговора. Терри же слышал о «бутылке с зажигательной смесью», но не мог описать человека, который объяснил, как ее изготовить. Одно оказалось полезным — риторический вопрос Колина навел Барри на мысль обойти на следующий день все городские и пригородные автозаправочные станции.


А Линн после работы возобновила охоту на попутки. Оставив машину дома, она вышла на Сэйвсберийскую дорогу и, напустив на себя несчастный вид, стала ждать. Три машины проехали мимо, наконец четвертая, за рулем которой как раз сидела женщина, притормозила. Дама не была седой, то есть, может, и была, но покрасилась в рыжий, скорее худощавая, чем плотная, лет не более сорока пяти, и высадила она Линн именно там, где та и просила — у Кингсмаркэмской церкви Святого Петра. Возвращаясь домой на такси, девушка думала: «Интересно, получится ли компенсировать эти расходы?»


Следствие по делу об убийстве Теда Хеннесси было возбуждено и приостановлено. Вексфорд с Бёрденом отправились обедать.

— У меня из головы не идет бедняга, — промолвил Вексфорд, надевая летний макинтош, купленный давным-давно по случаю поездки в Ирландию. — Его жена правильно сказала, дело даже не в том, что он погиб, хотя это само по себе ужасно, а в том, как погиб. Сгореть заживо — что может быть страшнее?

— Мы найдем его, — ответил Бёрден, с подозрением оглядев макинтош. — Даже не сомневайся. Преступник не избежит наказания.

— Только боюсь, Майк, месть меня не утешит.

Они шли по Хай-стрит, в лужах и мокром асфальте отражалось солнце. Мимо на большой скорости пронеслась машина, едва не обдав фонтаном брызг брюки Бёрдена. Водитель, остановившись на светофоре, почему-то перегнулся через пассажирское сиденье и погрозил им кулаком.

— Выпьем кофе в «Европлэйте», — предложил Вексфорд.

Кафе «Европлэйт» открылось полгода назад. Название не имело никакого отношения к идее Европейского валютного союза,[19] а было связано лишь с многонациональным меню, которое состояло из самых известных блюд стран Евросоюза. Здесь можно было отведать шведские тефтели, испанский омлет, греческий салат, ирландское рагу, баварские колбаски, croque monsieur[20] и старый добрый английский ростбиф. Единственным минусом было то, что жареные блюда весьма напоминали китайскую кухню. Поговаривали даже, что шеф-повар здесь китаец, чего, правда, никто подтвердить не мог, так как никто его не видел. В прошлый раз, когда Вексфорд зашел сюда пообедать, предпочтя это заведение полицейскому буфету, он спросил, есть ли турецкий рахат-лукум, на что ему угрюмо ответили «нет».

Внутри кафе было желто-синим. Темно-синие скатерти, в центре каждой салфетки кольцо из звездочек — эмблема Евросоюза. К кофе подали по датскому печенью. Бёрден от своего отказался, скептически улыбнувшись, а Вексфорд не устоял перед этой сладостью, обсыпанной ореховой крошкой и с абрикосовым вареньем внутри.

— Знаешь, а я съем. Не стоит, конечно, но мне надо расслабиться, — сказал он. — Кошмарная была неделя, да? Скорее всего, проведут служебное расследование, и не исключено, что бедняга Роджерс будет вынужден подать в отставку.

— Но кто мог предвидеть, что бросят бутылку с зажигательной смесью? В нашем-то городке? Здесь же не Сеул какой-нибудь или. — Бёрден запнулся, припоминая другие места, — или Джакарта.

Вексфорд надкусил печенье. Ничего подобного он в этом году еще не ел, и вряд ли съест до следующего.

— Завтра я съезжу в аэропорт «Гатуик», в главный офис «Морских авиалиний». У нас и в Брайтоне — его филиалы. Я разговаривал с личной помощницей и секретаршей Девениша — это две разные женщины, кстати, он важная персона, — и с генеральным директором. Все ценят Девениша, говорят, что он замечательный руководитель, справедливый, приятный и далекий от панибратства.

— Но?

— Верно, есть и одно «но». Секретарша сказала, что он вспыльчив, в чем я, кстати, сам вчера убедился. По отношению к другим, хотя с ней сдержан. Был случай два или три года назад, когда он вышвырнул из кабинета какого-то парня, заступившегося за родственника, с которым «Морские авиалинии» плохо поступили. Секретарша тогда еще не работала, но слышала, что вышвырнул он его физически. Говорят, тот ребро сломал. Но история давняя, имени парня она не знает, и других сотрудников, кто мог бы его помнить, я не нашел.

— Значит, отзывы о нем весьма положительные, — заметил Бёрден. — Но Тревор Ферри описал его иначе.

— Это и понятно. Как ты сам говорил, причин любить Девениша у него нет. — Доев печенье, Вексфорд подобрал крошки с блюдца. Затем огляделся и прошептал: — Я считаю, что Девениш и украл свою дочь.

Бёрден молча посмотрел на него.

— Не знаю, зачем, и где она сейчас, но мне кажется, с ней все хорошо. Он ее где-то прячет.

— Кстати, я думал о том же, — сказал Бёрден.

— Его горе какое-то нарочитое. Он даже плакал. Не знаю, может, и притворялся — слез я не видел. Он то убивается из-за пропажи дочери, то снова бодр и весел, как ни в чем не бывало.

Бёрден кивнул.

— Прячет у кого-то? Ты ведь это хочешь сказать?

— Сначала я решил, что у него есть любовница. Он красивый, молодой, богатый. А жена его выглядит старше своих лет, у нее измученный вид. И он слишком подчеркивает, как они счастливы. Я бы не удивился тому, что у него кто-то есть.

— Думаешь, он хочет уйти от жены к любовнице и забрать дочь? И прячет девочку с ней в некоем тайном месте? Он богат, и может себе это позволить.

— Примерно так. Только никакой любовницы нет, Майк Об этом сказал бы хоть один человек из тех двадцати, кого мы опросили. О Девенише я знаю практически все. Даже то, что с женой они познакомились на рождественской вечеринке, он тогда был главным управляющим Южного железнодорожного узла, а она — личной помощницей президента компании. Ни намека на скандальные ситуации. С другой женщиной его даже за обедом никогда не видели. Сотрудник отдела командировок «Морских авиалиний» уверял, что если он и ночевал когда-то вне дома, то за целый год всего раз, и то потому, что никак не мог уклониться от встречи не то в Брюсселе, не то во Франкфурте. Каждое воскресенье он ходит с семьей к причастию в церковь Святого Петра. Никогда не пропускает родительские собрания в школе, где учатся его сыновья, часто водит их на спортивные состязания. Жене на тридцать пять лет подарил кольцо с сапфирами и бриллиантами, а на тридцать шесть, примерно неделю назад, — машину. Пусть жена и выглядит постаревшей и изнуренной, — прошу прощения за прямоту, — он ее действительно любит, — Вексфорд вытер рот салфеткой с эмблемой Евросоюза. — Он, похоже, из тех редких мужчин, для которых моногамия — состояние естественное, а не вынужденное.

— Уверяю тебя, у меня оно не менее естественное, — с пафосом произнес Бёрден.

— Ты знаешь, о чем я. Встретив на улице красивую женщину, он не станет о ней даже фантазировать. Другими словами, не прелюбодействует с ней в сердце своем. Он верный муж. Будешь еще кофе?

— Не откажусь. Только этот праведник, каким ты его описал, похитил дочь, которая, между прочим, настолько же дочь его любимой жены. Как это объяснить?

— Он не святой. Святой не может быть высокомерным, заносчивым и нечутким, а Девениш таков, — ответил Вексфорд. — Своего похитителя девочка явно знала, и поэтому не крикнула. Девениш точно знал, где ее спальня, и ему не надо было пробираться в собственный дом. — Вексфорд подал знак официантке, приподняв пустой сине-желтый кофейник. — Он отвез ее на машине жены, которую их соседка миссис Уингрейв не узнала. А не узнала она ее потому, что эту машину Девениш подарил Фэй всего пару дней назад.

На Бёрдена это не произвело впечатления.

— Допустим, и куда он отвез ребенка на новой машине жены?

— Не к родственникам и не к друзьям. И не к любовнице. Пич и Кокс уже доставили машину в участок и ее сейчас досматривают. Миссис Девениш уверяет, что на ней еще не ездили. Она не отлучалась из дома после исчезновения дочери. Скоро мы выясним, так ли это. — Вексфорд разлил по чашкам кофе. Подобрал с блюдца крошку от датского печенья и отправил в рот. — Санчии уже почти три, и в машине она вполне может сидеть, а не лежать в люльке.

— В таком случае он должен был пристегнуть ее в детском кресле.

— Вряд ли он думал о таких вещах. Господи, да какое это имеет значение? Неважно, пристегнули ее или нет, главное, что она была в машине и, стало быть, могла оставить следы — волосы, ворс с одежды, отпечатки пальцев. Кроме того, вряд ли он рискнул бы надолго отлучиться, ведь жена могла проснуться. Ведь она, в отличие от него, снотворное не принимает, хотя в ту ночь и он его вряд ли принял. Поэтому я думаю, что он лишь вывез Санчию из дома, встретился с сообщником, который и отвез девочку туда, где она находится в данный момент.

— Остается надеяться, что не в реке и не в земле, — произнес Бёрден.

— Кто его знает? Ведь приехал же он на такси в полицию, весь вне себя от ярости и отчаяния. И на кухне плакал. Люди плачут не только от горя, но и от раскаяния, верно?

При входе в полицейский участок они столкнулись с констеблем Диксоном, который после истории со Смитом совсем коротко подстриг свои светлые кудри. Насмешки Колина Крауна и Монти Смита над Дональдсоном задели и его, причем сильнее, чем обычный вопрос «Диксон, как дела в Док-Грине?»[21] Он подождал, пока Вексфорд снимет макинтош, и сообщил:

— Сэр, я вас разыскивал. Вы, наверное, хотите знать, где ваш плащ. Он никуда не девался. Я передал его вашему водителю Джиму Дональдсону.


Около полудня Барри Вайн зашел на последнюю заправочную станцию из списка. Эта крохотная станция находилась в центре деревни Бридуэй. Ее оформили так, чтобы она по возможности не выделялась среди соседних сельских домов. Два бензонасоса выкрашены в зеленый цвет, во дворе — азалии и анютины глазки в кадках, соломенная крыша. Вайн зашел внутрь и увидел хозяина у кассовой стойки. С одной стороны возвышались стеллажи со «сникерсами» и ментоловыми леденцами, а с другой — с компакт-дисками и видеокассетами с диснеевскими мультфильмами. Первым делом хозяин спросил у Барри, нравится ли ему здесь, затем сообщил, что его заправка совершенно безвредна для окружающей среды, после чего передал эстафету Барри. Вайн, не особо, впрочем, надеясь на результат, поинтересовался, не приходил ли кто-нибудь в четверг утром около восьми с просьбой налить бензин в канистру или ведро.

— Вроде как по дороге закончился бензин?

— Возможно. Скорее всего, так и объяснили.

Хозяин задал еще множество вопросов, позвал жену, спросил у нее, предложил Вайну кучу версий и, наконец, сказал, что никто с такой просьбой на Бридуэйскую ремонтно-заправочную станцию не обращался, потому что раньше половины девятого они не открывают.

Вайн вернулся в Кингсмаркэм, нашел констебля Арчболда, и они вдвоем приступили ко второму этапу операции — обходу хозяйственных магазинов, в которых продавался керосин.


Двери большого гаража Девенишей были распахнуты, сам гараж пуст — ни машины хозяина, ни автомобиля его жены. Вексфорд с Бёрденом прошли по усеянному бело-розовыми цветами каштана газону и поднялись на крыльцо. Старшему инспектору пришлось долго звонить в дверь, пока наконец одно из верхних окон не отворилось, и оттуда не выглянула Фэй Девениш.

— Миссис Девениш, можно с вами поговорить?

Она явно не хотела впускать их в дом, но не знала, как отказать. Вексфорд часто думал, что неспособность представителей среднего класса говорить «нет» очень выгодна полиции. Хотя психотерапевты советуют своим пациентам не соглашаться безоговорочно со всем на свете — это вредно для внутреннего спокойствия.

Соглашательство выдает слабость человека, прикрывает его желание умилостивить другого, снискать расположение. Иногда Вексфорд спрашивал себя, насколько усложнится работа полиции, если подрастающее поколение научится отказывать.

Фэй Девениш отказывать не умела. Она не сказала, конечно, что рада их видеть, хотя была близка к этому. Муж на работе и вернется после обеда. Желают ли они кофе или чаю? Не будут ли они любезны пройти в кабинет, потому что гостиная «еще не в порядке». Выглядела она классической домохозяйкой, Вексфорд видел нечто подобное лет сорок назад. Старомодный халат поверх блузки и юбки, на голове тюрбан из какой-то красной клетчатой тряпки.

На бледном лоснящемся лице ни следа косметики. Конечно, она могла подкраситься к приходу мужа, закончив с домашней работой. Но весь ее облик — одежда, прическа — напоминал жену со страниц журналов пятидесятых годов. («Всегда выглядеть свежей, опрятной, красивой, когда он приходит домой после тяжелого рабочего дня»). А ведь у нее пропала единственная дочь, трехлетняя девочка, подумал Вексфорд, и его потрясло, до чего все это неуместно.

Фэй Девениш провела полицейских в тот кабинет, где в прошлый раз лежала на кожаном диване, присела на его краешек и выжидательно посмотрела на них. Сейчас она выглядела именно так, как он говорил Бёрдену — измотанной, старше своих лет. Вексфорд невольно задал себе вопрос, что такой умный, красивый, богатый и успешный мужчина, как Девениш, в ней нашел? А на ее лице уже заметны морщины, а из-под тяжелых век смотрят глаза очень уставшего человека. Какой же она будет в пятьдесят?

— Миссис Девениш, — начал Вексфорд, — вы знаете, что ваша машина находится у нас на экспертизе. Если вы на ней еще не ездили, мог ли кто-то другой взять ее?

— Я бы не дала никому свою машину, — произнесла она почти детским голосом.

— Даже мужу?

Вексфорду показалось, что она поморщилась, но с чего бы?

— У мужа своя машина. Ему незачем брать мою.

— Кажется, у вас есть подруга — Джейн Эндрюс, — вступил в разговор Бёрден.

— Была, — сказала она с некоторой запинкой.

— Значит, сейчас вы с ней не общаетесь? — Вексфорд смотрел на нее, пытался уловить замешательство, но тщетно. — Не могли бы вы рассказать, почему прервалась ваша дружба?

— Мы расстались, — ответила она. — С друзьями так бывает.

— А как вы с ней познакомились?

— Почему вы спрашиваете об этом? — неожиданно забеспокоилась она. — Это как-то связано с моей девочкой?

— Миссис Девениш, когда вы в последний раз виделись с мисс Эндрюс?

— Очень давно. Лет шесть или семь назад. Вы спрашиваете, как мы познакомились, — неожиданно она разговорилась. — Мы учились вместе в школе бизнеса. Семнадцать лет назад. Но так получилось, что муж невзлюбил ее. Ему не нравился ее образ жизни. Понимаете, она дважды выходила замуж, дважды разводилась. — Фэй Девениш заметила их удивление. Расстаться с другом, потому что у того непростая личная жизнь? — Мне кажется, дружеские отношения невозможны, если мужу или жене не нравится друг супруга, — сбивчиво пояснила она. — Вы так не считаете?

— Миссис Девениш, давайте вернемся к ночи, когда исчезла Санчия.

Несколько секунд Вексфорд молча смотрел на нее. Старомодность этой женщины, допотопный взгляд на брак, униформа домохозяйки, нервозность, переполняющий ее непонятный страх были для него загадкой, а он не любил нераскрытых тайн, как однажды сказал ее мужу. Страх, который терзает человека постоянно, отступает не до конца и ненадолго, пожирает жертву, старит ее, изматывает, сводит с ума, убивает раньше срока. Он такое видел не раз.

— Вы не производите впечатления человека, который крепко спит, — произнес Вексфорд. — Конечно, я не уверен, я ведь не врач, но мне кажется, вы постоянно напряжены, находитесь на грани срыва, тогда как ваш муж производит противоположное впечатление. Но вы оба сказали мне, что снотворное принимает именно он, а не вы.

Она натянуто и грустно рассмеялась.

— Я действительно очень крепко сплю.

— Значит, ни ваш муж после снотворного, ни вы, спавшая крепко, не слышали, как кто-то забрал вашу дочь из спальни, спустился с ней по лестнице, прошел мимо вашей двери. Как вы помните, мы установили, что ее вынесли не через окно.

— Большинство матерей, — добавил Бёрден, — вообще большинство родителей, спят довольно чутко и слышат, если ребенок ночью вдруг заплачет или закричит. И с годами это не меняется. Возможно, проходит, когда дети вырастают, и то не всегда.

— Но к вам это не относится, хотя у вас трое детей.

— Я на самом деле ничего не слышала. Я спала, — ответила она.

Уже в дверях Вексфорд как бы невзначай спросил:

— Миссис Девениш, сколько лет вашему старшему сыну?

— Двенадцать.

— Ах да. Но выглядит старше. Хотя так часто случается в наши дни. Но ему еще рановато водить машину, не так ли?

Она поколебалась.

— Он уже пробует водить, но только перед домом в проезде. Это ведь не запрещено? Учиться водить в частных владениях?

— Нет, миссис Девениш, не запрещено.

— Все его сверстники бредят автомобилями, а Эдвард смышлен не по годам.

Закрывая за ними дверь, она вдруг удивила их словами:

— Как ужасно, что произошло с тем несчастным человеком, полицейским. Такая страшная смерть.


Результаты экспертизы белого «фольксвагена-гольфа», подаренного Девенишем на день рождения жене, подтвердили некоторые догадки Вексфорда. На руле, с которого даже не сняли до конца полиэтиленовую пленку, никаких следов не обнаружилось. В салоне нашли отпечатки пяти человек: Девениша, его сыновей, Фэй Девениш и, очевидно, сотрудника автосалона, демонстрировавшего машину покупателю. В общем, ничего особенного.

То, что Санчия могла находиться в машине, подтверждали отпечатки детских пальцев и три волоска с головы маленького ребенка. Но находилась ли она там именно в ночь похищения? Санчия наверняка вместе со всеми рассматривала новую машину, возилась на заднем сиденье, тогда как ее братья, расположившись впереди, изучали приборную доску, мать благодарила, а отец стоял рядом и ласково улыбался.

— Назови мне хоть одну причину, по которой Девениш мог похитить своего ребенка? — спросил Бёрден, когда они зашли в «Оливу и голубя» выпить пива. — Какой у него мотив? Чего он хотел добиться? Я хочу сказать, если здесь замешана другая женщина, с которой Девениш предполагал связать судьбу, то можно себе представить, что он отвез Санчию к ней, чтобы после развода девочка осталась с ним. Но только представить, слишком много нестыковок.

— К тому же если он правда похитил дочь, то как он надеется выпутаться из этой ситуации? — произнес Вексфорд. — Шансов у него мало. Сейчас мы не можем найти Санчию, но когда он станет жить с той женщиной, все раскроется. И все же не думаю, что другая женщина существует, потому что держать в тайне такие отношения очень сложно. Так же сложно, как прятать Санчию.

— Знаешь, — Бёрден смотрел на пивную пену, как предсказатель в хрустальный шар, — я не верю в письма с угрозами. Мне кажется, Девениш сам их выдумал, чтобы сбить нас со следа. Если он их действительно получал, то почему не сохранил хотя бы одно? Эта история с письмами словно взята из книги, будто он хотел показать, что знает толк в хорошей литературе.

— Возможно, ты прав. Если мы узнаем, почему похитили Санчию, то узнаем, где она сейчас. Нет мотива для похищения. Нет причин увозить ребенка из дома, заставляя жену страдать. Я могу представить, как, но совершенно не понимаю, почему.

— А ты можешь представить, за что какой-то негодяй убил Теда Хеннесси? Ни за что. Просто не захотел понять то, в чем его пытались убедить сотню раз. Можешь себе представить? Я не могу.

Глава 15

Когда машина Линн сломалась на старой дороге, она уже оставила мысль поймать Вики. После забавного случая с парой, предложившей устроить «секс втроем», она еще несколько раз выходила на дорогу, но безрезультатно. Наверное, Вики обосновалась где-то с Джерри — или без него, — отказалась от своего странного предприятия по заманиванию девушек с целью использовать их как домработниц — если, конечно, такова была ее цель. Кроме того, Линн чувствовала себя виноватой, потому что действовала без разрешения начальства.

По пути домой во Фрамхёрст она заехала к Лоре Хеннесси. Линн не считала Теда и Лору своими друзьями. Но с Тедом они работали вместе, он ей нравился. Кроме того, это ужасная трагедия, и, как она сказала Лоре, страшная потеря. Двое маленьких детей лишились отца, за дом не выплачена огромная закладная, и неизвестно, погасит ли ее компенсация. Линн покинула дом на Орчард-роуд в расстроенных чувствах и с тяжелым сердцем, думая о своей полной риска работе, за которую зачастую не дождешься ни благодарности, ни уважения.

Машина всегда ломается не вовремя, но иногда особенно не вовремя. Настроение у Линн и так было плохое: машина сломалась дождливым вечером, парень уехал куда-то по делам, из головы не шли мысли о трагической гибели коллеги, и больше всего ей хотелось забиться в угол и никого не видеть. Хорошо хоть, что двигатель «фиесты» заглох не на скоростной трассе, а на безлюдной дороге. Машина замедлила ход и встала. Линн тщетно пыталась ее завести, а в моторах она не разбиралась. Хорошо, что кроме грузовика и мотоцикла никто больше не проехал мимо, чужой помощи она не хотела. Единственное правильное решение в такой ситуации — позвонить в аварийную службу, что Линн и сделала, и ей пообещали приехать через десять минут.

Дождь стих, из облаков вышла оранжевая луна. Позже Линн благодарила бога, что по чистой случайности взяла с собой мобильник, выходя из машины. Она не представляла, зачем ей может понадобиться телефон, пока она будет дышать свежим воздухом и ждать техслужбу. Возможно, дело в привычке никогда с ним не расставаться.

В темноте мигали аварийные огни «фиесты». Дорога, проходящая через густой лес, казалась мрачной и таинственной, и, как ни странно, красивой. Из-за частых дождей буки, дубы, липы, каштаны и грабы стали такими зелеными и свежими, какими Линн их никогда не приходилось видеть. «Стоило сломать машину, чтобы увидеть такую красоту», — она пошла к лесу. С блестящих, изумрудных в лунном свете листьев падали капли воды.

Линн услышала шум приближающейся машины и обернулась, решив, что так быстро приехала аварийка. Но это оказался белый легковой автомобиль, за рулем сидела женщина, которая перегнулась через пассажирское сиденье и спросила, не нужна ли помощь. Девушка хотела сказать, спасибо, нет, скоро подъедут техники, но вдруг заметила, что женщина средних лет, довольно плотная, с очень густыми седыми волосами. У нее перехватило дыхание, мышцы живота напряглись, и она забыла, что дала себе слово не устраивать самодеятельности.

— Вообще-то я не хочу ждать здесь. Не подбросите меня до ремонтной станции? Я плохо знаю эти места, но мне говорили, что где-то на въезде в Майфлит круглосуточная мастерская. Очень любезно с вашей стороны.

Линн заметила про себя, что никогда раньше не разговаривала таким наивным девчачьим тоном. Женщина открыла дверь машины, и Линн, надеясь, что по дороге им не встретится аварийка, села на переднее сиденье. При этом она говорила похожей на Вики женщине (наверняка это и есть Вики), что ей жаль беднягу из техслужбы. Он уже, наверное, собирался сдавать смену и ехать домой, как вдруг его вызвали. Мало того, что ему пришлось ехать ночью, так еще, увидев брошенную машину, будет гадать, что случилось с девушкой, которая ему звонила.

Линн не умолкала, рассказывая, как хорошо, что женщина проезжала мимо, ведь ей было так страшно ночью на пустынной дороге посреди леса, об этом столько жутких историй. Она окончательно уверилась, что это Вики, когда та на большой скорости миновала въезд в Майфлит и свернула на объездную дорогу к Майрингему. Линн продолжала изображать доверчивую девушку и ничем не выдала своего беспокойства. Она пригляделась внимательней, и уже не сомневалась, что густые волосы — это парик, потом принялась рассматривать салон, — «какая симпатичная машина», — полюбовалась видом за окном и сообщила, что никогда здесь не была.

Тут Вики наконец сказала то, чего Линн давно ждала.

— Меня зовут Вики.

— Линн.

— Скоро будет твоя мастерская. Надо свернуть налево.

Вики свернула налево, на очень узкую дорогу, не шире двуспальной кровати. По окнам заскользили ветки — на высокой насыпи по обе стороны дороги росли деревья. Пора уточнить, решила Линн (и как можно истеричнее), действительно ли они едут в мастерскую, — даже та наивная девушка уже могла что-то заподозрить, — но почему-то смолчала, а Вики этого, кажется, не заметила.

Где они сейчас? На дороге в Майрингем? Ясно, что до Сэйла и бунгало миссис Чорли отсюда добрых пятнадцать миль. Но, кажется, Вики тем и зарабатывала, что присматривала за чужими домами. А после «Солнечного склона», где она держала Рэчел Холмс, наверняка были другие. Сейчас она сама направлялась в один из таких домов, и от волнения у нее перехватило дыхание. Девушка посмотрела на часы. Десять минут десятого. Господи, она не собиралась задерживаться так поздно, но если другого выхода нет.

Машина медленно ехала по узкому мокрому зеленому туннелю, затем с фыркающим звуком, словно вздохнув от облегчения, выкатилась на дорогу пошире. Женщина свернула налево еще раз, и Линн увидела светящийся дорожный указатель «Майрингем — 5 миль; Верхняя долина Бреде — 3 мили». Подходящий повод проявить беспокойство, — решила Линн.

— Я не вижу нигде мастерской, — сказала она.

— Та была закрыта, — ответила Вики. — В Бреде тоже есть одна, круглосуточная.

Линн не хотела показаться этой даме слишком умной. С другой стороны, чрезмерная глупость тоже вызовет подозрение.

— А механик у них есть, не знаете? Или там только заправка?

— У них есть механик, — сказала Вики. — Не волнуйся. Я сама к ним не раз обращалась. — И улыбнулась так, будто смотрела на Линн, а не на дорогу. — А пока расскажи мне что-нибудь интересное. О себе, например. В конце концов, я ведь тебе помогаю. Так что хотя бы развлеки меня.

Последние слова она произнесла с неожиданным негодованием. Видимо, это намек, что пора бояться, подумала Линн. Но сделала, как ей велели, ну или почти, на ходу сочиняя историю о девушке, которая живет в Стовертоне с родителями, этим вечером возвращалась из Кингсмаркэма от школьной подруги. Ей девятнадцать лет и — Вики, наверное, удивится, — у нее еще нет парня. Работает она ассистентом в ветеринарной клинике в Кингсмаркэме, работа более чем скромная, только название громкое. В основном она убирает за животными и драит полы! Линн была довольна собой, что сумела ввернуть столь эффектную концовку.

— Какая увлекательная жизнь, — произнесла Вики.

Прежнюю добродушную даму было не узнать. За каких-то десять минут она перешла к едва ли не открытому презрению. А когда они свернули еще на одну дорогу и почти сразу на проезд, что вел к большому ярко освещенному современному зданию, она произнесла тоном тюремного надзирателя, обращающегося к непокорному узнику:

— Ладно, вылезай! И не вздумай дурить, я с тебя глаз не спускаю.

Линн не была хорошей актрисой, поэтому не знала, как в подобных обстоятельствах повела бы себя девушка, которую она изображала. Так что она просто подчинилась. С видом напуганной овцы выскочила из машины и направилась к двери, которую кто-то уже открыл изнутри. Вики неожиданно толкнула ее в спину, Линн споткнулась о коврик и чуть не упала. Чуть, но не совсем. Странно, что в этот момент она вспомнила, как Вексфорд сказал однажды «чуть-чуть не считается», добавив, что эти слова произнес герцог Веллингтон,[22] когда в него выстрелили в Гайд-парке.

Но она лишь оступилась. Линн подняла голову и встретилась взглядом с неподвижными мутными серыми глазами человека с поразительно пустым лицом. Вначале показалось, что оно перекошено, одна сторона будто тяжелее другой, но потом стало ясно, что нет. Это был худой темноволосый мужчина, чуть повыше нее ростом, с небольшими залысинами, в поношенном полосатом костюме. Мужчина выглядел печальным, будто никогда не улыбался, не умел, не знал, как растянуть лицевые мышцы. Линн через плечо посмотрела на Вики, потом опять на мужчину, видимо, того самого Джерри, и спросила то, что наверняка спросила бы наивная ассистентка ветеринара:

— Зачем вы меня сюда привезли? Где я?

— Не задавай таких вопросов, — сказала Вики, — потому что я не отвечу. С какой стати? У тебя нет выбора. Ты здесь, и останешься здесь до тех пор, пока я не решу, подойдешь ли ты.

— Для чего подойду?

— Для того, что мне нужно. Поздоровайся с Джерри. Тебя что, родители не учили хорошим манерам?

Линн поздоровалась с Джерри. Ответом был пустой взгляд.


Хозяйственные магазины открывались не раньше половины десятого, и Вайну пришлось пересмотреть свою гипотезу о том, что керосин для зажигательной смеси купили утром того дня, когда произошла трагедия. Он подумал, что с самого начала пошел неверным путем, ведь бензин с керосином не редкость, и свободно могут находиться в каждом втором доме. Тем не менее он добросовестно обошел и все хозяйственные лавки в надежде (оказавшейся все же тщетной) на то, что какой-нибудь продавец назовет ему постоянного покупателя, который часто спрашивает керосин.

Вечером он зашел в «Крысу и морковку», чтобы расспросить Энди Ханимэна еще раз. Вайн не понимал, как можно запомнить, что сказал человек, при каких обстоятельствах сказал, и не суметь описать этого самого человека. Ханимэн либо лжет, либо совершенно ненаблюдателен, либо страдает амнезией, поскольку упорно отрицает, что знает человека, который сообщил Колину Крауну рецепт бутылки со смесью. Он также не мог вспомнить, кто еще, кроме Колина и Терри Фаулера, был в его пабе тем вечером. Но в конце концов под нажимом Вайна, он признался, что была еще какая-то женщина, которую он знает только в лицо. Живет на Глеб-роуд и зовут ее, кажется, Джеки. Вайну эти новые факты не очень помогли. Он вернулся в Мюриэль Кэмпден и зашел к Колину Крауну и Терри Фаулеру.

Колин Краун действительно слег раньше того дня, когда взорвалась бомба и погиб Тед Хеннесси. Непонятно, из-за чего начался его лишай, но совершенно ясно, чем вызвано обострение болезни. Во-первых, отчим Лиззи недавно пытался выяснить у Мирослава Златича, как тот собирается обеспечивать ребенка Лиззи, но серб ничего не ответил, так как вопрос, заданный по-английски, видимо, не понял. Во-вторых, из Кингсмаркэмской социальной службы Колину пришло извещение, что он обязан возместить стоимость младенца-робота Джоди (в размере 1254,80 фунтов), и выплаты этой суммы сотрудники службы намерены добиваться любыми доступными средствами. Краун знал, на что способен суд графства и судебные приставы. Ему не хотелось разговаривать с Вайном, но Дебби уже сказала гостю, что муж чувствует себя лучше, и Колин был вынужден подняться с постели, одеться и спуститься вниз.

Вайн еще раз попросил его вспомнить, что происходило с того момента, когда он из чистого любопытства спросил, как готовить зажигательную смесь. Колин ответил, что он законопослушный гражданин и спросил об этом просто потому, что по телику однажды показывали, как люди бросают какие-то бутылки, и машины от них взрываются, и ему стало интересно, что в этих бутылках. При этом он не забыл замолвить слово за приятеля, сказав, что Джо Хебден тоже просто любопытствовал.

— Почему же вы не полюбопытствовали, как зовут вашего инструктора?

— Моего кого?

— Человека, который рассказал вам, как делать такие бутылки.

— Я у него не спрашивал. Он сам влез в наш разговор. Я спрашивал не его, а приятеля. Он подсел к нам и рассказал.

— Как он выглядел? — этот вопрос Вайн уже задавал.

Колин Краун ответил то же, что и в прошлый раз:

— Обычный парень. Лет двадцати, может, больше. Откуда я знал, что его надо запомнить?

У Фаулера дверь открыл один из его сыновей. Второй сидел с отцом на диване и смотрел «Слежку за следствием»,[23] хрустя кукурузными хлопьями. Дом Краунов не блистал чистотой, но такого беспорядка и грязи, как здесь, Вайн еще нигде не видел. После ухода жены Терри в доме ни разу не убирали. Заметив краем глаза нечто на полу перед телевизором, Вайн быстро отвел взгляд, надеясь, что это собачьи экскременты, а не человеческие, как подсказывал нюх.

На этот раз Терри принес некоторую пользу следствию. Сын сестры Джеки учился вместе с его мальчиками. Но кроме того, что сестры живут по соседству на Глеб-роуд, больше он о Джеки ничего не знал. Юные Фаулеры, воспользовавшись паузой, без тени смущения завели речь о другом школьном друге, шестилетнем мальчике, который приходился тому-то или тому-то двоюродным братом, имел собственный компьютер, летал на каникулы во Флориду и ходил в Диснейленд. Вайн подумал, что они слишком уклонились от темы — видимо, решили пройтись по всем кингсмаркэмским семьям, — и попытался вернуться к разговору о Джеки. Терри вспомнил, что как-то видел ее с Шарлин Хебден, но больше ничем помочь не мог.

Провожал сержанта тоже Ким Фаулер. Этот шестилетний мальчик, взрослый не по годам, как сказала бы бабушка Вайна, извинился за грязь на полу и толстый слой пыли.

— Обычно мама все убирала, — пояснил он. — Но она ушла, бросила нас, и убирать стало некому. Папа говорит, что это не мужское дело, а только женское.

— Есть такие мужчины, — сказал Вайн, — их еще называют «новыми мужчинами», которые убирают.

— Но здесь таких нет. — Ким встал на цыпочки, чтобы открыть дверь. — У Джеки есть дочка Кайли, — сказал он. — Знаете, что делал ее папа? Заставлял ее забираться в кошачий лаз и воровать у людей. Но его не посадили в тюрьму, потому что не смогли доказать.


Тэсним зашла в кабинет в тот момент, когда Сильвия положила трубку, закончив пятый за сегодняшний вечер разговор. Была уже половина девятого, стемнело, лил сильный дождь. Сильвия не опускала жалюзи, и от дождя на стекле словно переливалась серебристая вуаль. После этих тревожных и удручающих звонков (один раз звонил мужчина с ирландским акцентом и замашками фанатика, он грозил добраться до нее и сделать ей то же, что сделали Святой Агате) она всегда радовалась приходу Тесним, Трейси или той негритянки, чье имя так и не научилась выговаривать, или новенькой, Вивьен.

Тэсним подошла к окну и вгляделась в темную дождливую ночь. Вряд ли что-то видно, особенно сейчас, но Тесним часто смотрела из этого окна в сторону, как знала Сильвия, Йорк-стрит и квартала Мюриэль Кэмпден, где остались ее Ким и Ли.

— Вы, наверное, не знаете, кто такая Святая Агата? — обратилась к ней Сильвия.

— Сильвия, у мусульман нет святых.

— Да, верно. У вас пророки.

Зазвонил телефон.

— Кризисный центр «Убежище». Чем могу помочь?

— Мой парень… — произнесли в трубке, запинаясь, — с которым мы недавно стали жить вместе… в общем, на прошлой неделе я въехала к нему. Был всегда таким хорошим, таким славным, все так говорили. А вчера вечером, когда я пришла с работы на полчаса позже, потому что автобус задержался, и не позвонила ему. Вы там? Вы меня слышите?

— Да, я тут, — ответила Сильвия. — Я вас слушаю. Продолжайте.

— В общем, я опоздала вчера на полчаса. Когда же пришла домой, он повел себя так, словно я совершила ужасное преступление, схватил меня, начал трясти и спрашивать, где я шлялась и с кем, — а всего-то была половина седьмого, — а затем хрясь по одной щеке, хрясь по второй. Я так поразилась, что просто не верила, если бы не громадный синяк на левой щеке. Он, конечно, извинялся, но потом сказал, что я ведь должна понимать, почему он так себя повел, он же так сильно переживал за меня.

— Где вы сейчас?

— У себя дома. Слава богу, я еще не выехала из своей квартиры окончательно. Вечером он куда-то вышел, а я увидела ваш номер на листовке в телефонной будке, прибежала к себе домой и вот, звоню вам. Нет, я, конечно, могу понять, что он за меня волновался — ну отчасти, конечно, могу — но ведь не бить же человека потому, что ты беспокоишься за него, правда?

— Некоторые бьют, — ответила Сильвия, — и, боюсь, теперь это знаете и вы. Слава богу, что у вас есть, где жить.

— Мне что, остаться дома и не возвращаться к нему?

— По-моему, вы знаете это и без моих подсказок.

— Если такое случилось в первую же неделю, что будет через полгода? Это вы имеете в виду?

Сильвия ответила, что девушка сама уже все решила, но вполне естественно хочет, чтобы кто-то ее убедил и поддержал. Положив трубку, она в общих чертах пересказала Тесним этот разговор.

— Терри тоже был таким — славным, хорошим, — с грустью сказала Тесним. — Когда мы еще только встречались. Все начинается, когда живешь под одной крышей, когда замыкаешься в семье. Я бы хотела работать на вашем месте, Сильвия. Я ведь многое знаю на собственном опыте. Терри часто называл меня дурой, говорил, что я не смыслю ни в чем, кроме плиты и веника. Но в чем я разбираюсь, так это в домашнем насилии.

Сильвия сжала ее ладонь.

— Если вы захотите, Тесним, то можете пройти подготовку по работе на телефоне доверия. Но она, к сожалению, не оплачивается, а у вас много времени будет отнимать учеба в университете. К тому же вряд ли вы захотите вернуться в «Убежище», когда получите свою квартиру.

— И тогда я смогу забрать своих детей, да?

— Я в этом уверена, — ответила Сильвия, хотя уверена не была, но тут зазвонил телефон, и разговор прервался.

Снова ирландец с угрозами. Она бросила трубку на его третьем слове, но три слова, которые он успел произнести, были очень обидными, и ее рука дрожала.

— Вот глупая, должна ведь уже к этому привыкнуть.

— К некоторым вещам никогда не привыкнуть, — с чувством сказала Тесним.

— Пожалуй. Надо сказать отцу об этом типе, вдруг удастся проследить, откуда он звонит.

В комнату заглянула Гризельда Купер и сказала, что в северо-западном крыле здания протекает крыша. Поэтому Вивьен придется на время переселить в комнату Тесним, если та не возражает. Тесним ответила, что будет рада компании, и Сильвия спросила Гризельду, что сделали Святой Агате.

— Ой, лучше не спрашивай. Ее не то к раскаленной решетке приковали, не то колесовали, в общем, что-то жуткое. А что? Кто-то из наших чудесных абонентов обещал сделать такое с тобой?


Видимо, из-за того, что она договорилась со своей похитительницей, думала Линн, ее не напоили рофинолом, как Лиззи Кромвель и Рэчел Холмс. Линн не сопротивлялась, даже не слишком возмущалась. Конечно, родители будут волноваться и сама она готова заплакать, но если Вики обещает отпустить ее утром, она согласна остаться на одну ночь в их доме. Можно ей позвонить родителям?

Вики такая просьба рассмешила. Она не стала утруждать себя ответом, оглядела Линн с ног до головы и заметила:

— Эти брюки не годятся. Завтра подыщем тебе другую одежду.

Вики даже не обыскала ее сумку, где лежал мобильный телефон. А покорность Линн она, похоже, сочла естественным поведением самостоятельной девятнадцатилетней барышни. Как Линн убедилась позже, Вики оказалась эгоисткой невиданного масштаба. Она не задавала вопросов, не обыскивала и даже ничего не заподозрила по той причине, что думала только о себе — о себе как о сильной, властной, правильной особе. Разумеется, кроме себя, она думала о Джерри.

Когда Линн села напротив него — точнее, когда Вики вдавила ее в кресло — она поздравила себя с тем, что не боится этого парня, что преодолела страх, который уже начал пробираться по спине. Главным образом, пугали глаза, казалось, что их белки шире, чем у большинства людей. Пугало также молчание, и Линн усомнилась, а умеет ли он вообще разговаривать. Какие, интересно, звуки он издает?

С первых минут пребывания в этом доме она не забывала о пропавшей девочке. Прислушивалась, не доносятся ли звуки, нет ли признаков ее нахождения в комнате. Но ничего не обнаружила. Люди, которые обустраивали дом, думали прежде всего об удобстве и уединении. Все выдержано в бежевых тонах, игрушек, интересных детям или взрослым, не наблюдается. Санчии здесь нет, если, конечно, Вики не оказалась умнее, чем Линн о ней думала.

Джерри минут десять смотрел на нее, не мигая, поднялся с кресла и принялся ходить по комнате, беря в руки разные предметы и тут же ставя их на место: книгу пепельницу, медное украшение в виде черепахи. Вытащив из букета голубой ирис, он понюхал его, бросил на пол и раздавил. Не просто наступил на цветок, а сосредоточенно растоптал. Затем отошел и уставился в плотно занавешенное окно.

Вики нагнулась и отскребла остатки ириса с ковра, на котором осталось синее пятно.

— Почистишь завтра утром, — сказала она Линн. — После того, как хорошенько выспишься.

Пока Джерри смотрел на Линн и слонялся затем по комнате, Вики немного объяснила, что к чему. Ровно столько, сколько посчитала нужным. Но девушка поняла, что дом чужой, что они с Джерри тут всего третий день и что она ухаживает за ним, пока хозяева в отпуске. Как Линн могла заметить, хозяева любят, чтобы в доме была идеальная чистота. Поддержанием чистоты она и займется, но первое, что Вики покажет ей утром, — как готовить завтрак для Джерри.

— А теперь спать, — сказала она. — Господи, да уже одиннадцать.

И тут Джерри, словно его особенно интересовало время, обернулся. Верхняя пуговица рубашки цвета хаки расстегнулась, и взору предстали две полоски пластыря на груди, приклеенные поверх ватного тампона. Вики подскочила к нему и застегнула пуговицу, будто не хотела, чтобы Линн это видела. Джерри дал ей это сделать, но только она закончила, сел на пол, скрестив ноги. На сей раз он развернулся спиной к окну. Закрыл глаза, уронил голову, и, казалось, тут он и уснет.

Девушка была рада покинуть его общество и под конвоем Вики направилась к лестнице. Поднимаясь по ступенькам, она старательно запоминала обстановку. Снаружи она не разглядела, сколько этажей в доме, но на площадке второго ей велели двигаться дальше, значит, этажей три как минимум. Вики торопила ее, твердя, что «вся ночь впереди», что в подобной ситуации звучало несколько странно. На площадке последнего этажа Вики завела девушку в ванную и осталась караулить у двери, так что, выходя, Линн едва в нее не врезалась. Затем Вики показала отведенную ей комнату и открыла дверь из-за ее спины. Все произошло очень быстро, и Линн слишком поздно поняла, как она недооценила эту даму. Переступив порог, она услышала лязг ножниц, звук разрывающейся ткани и ощутила, как сумка съезжает с плеча. Вики попросту перерезала лямку. Линн обернулась и попыталась отнять сумку, но вместо нее схватила Вики за волосы, и в руках у нее оказался парик. Дверь захлопнулась, щелкнул замок, и девушка осталась без мобильного телефона.

Так сорвался ее план. Она рассчитывала, что Вики отведет ее в спальню, выдаст ночную рубашку или что-то в этом роде и заставит переодеться. Разумеется, повернется спиной, как истинная надзирательница-пуританка. Заберет ее одежду, уйдет, закрыв дверь на замок, и Линн вызовет полицию по мобильнику. Но все произошло не так.

Вексфорд будет страшно зол. А в гневе он другой человек — холодный, суровый, насмешливый, но всегда справедливый. Он бы сказал, что рано ей самой «ловить на живца». И что надо было предупредить его или Барри Вайна, получить разрешение на такую операцию.

В сериалах полицейские умеют вскрывать замки или, если у них гора мускулов, с разбегу высаживать дверь. Линн понимала, что если попытается выломать ее, то на шум прибегут Вики с Джерри и вдвоем наверняка ее одолеют. А перспектива рукопашной схватки с Джерри ее совершенно не вдохновляла. Она твердо решила не бояться этого парня, но если он хоть пальцем ее коснется, она не выдержит и закричит.

Выключив свет, девушка подошла к окну и отдернула штору. Вначале она ничего не увидела, кроме того, что дождь закончился. Открыла окно и посмотрела вниз. В комнате прямо под ней еще светилось окно, причем расстояние между этажами оказалось довольно приличным, футов двадцать, наверное. Ее комнату, судя по всему, пристроили третьим этажом несколько лет назад. Свет падал тонкой желтой полосой на мокрый асфальт. До земли далеко, так просто не прыгнешь, тем более на бетон. Линн отвергла идею связать простыни, занавески или одеяла и заглянула в шкаф. Там оказалась куча женской одежды. Вещи довольно старые или принадлежат старой женщине, затхлый запах смешивался с камфарой. С двух платьев можно снять пояса, но они слишком ненадежны для ее цели.

Линн села на кровать и прислушалась. В доме ни звука. На ее часах светилось 11:25. Вряд ли она услышит, легли ли они спать, но можно следить за светом в окне. Интересно, они спят в одной кровати? Хотя какое ей дело. К тому же, пока она не придумала, как выбраться, ей ни к чему знать, уснули они или нет. Средство спасения должно быть где-то под рукой, надо только осмотреться получше. Это обычная комната для гостей, вовсе не темница. Гости здесь спали, пользовались соседней ванной и, вероятно, чувствовали себя очень уютно — в таком уединении на верхнем этаже. Если красоте обстановки хозяева не уделяли особого внимания, то в пренебрежении комфортом их никак не упрекнешь. В ванной висели мягкие пушистые полотенца, лежали новые бруски мыла и стояла баночка с дорогам эфирным маслом.

Вики и Джерри не похищали Санчию, это уже ясно. Хотя они могли выкрасть ее и… Нет, об этом лучше не думать, и вообще сейчас не думать надо, а действовать. Она снова подошла к окну. Свет внизу еще горел. Мысль о девочке рядом с Джерри, даже просто в одной комнате с ним, была неприятной. Парик Вики так и лежал у двери. Что ж, придет и заберет его, когда Линн выберется.

Если очень сильно захотеть, сказала себе Линн, можно сделать все. Жаль, конечно, что она осталась без телефона. А в комнатах для гостей, сколь бы гостеприимны ни были хозяева, телефонов обычно нет, лишь телевизоры. И здесь стоял один, с хитроумной антенной. Кроме него в комнате находилось два ночника, один висел на стене, второй стоял на туалетном столике. Опустившись на колени, Линн залезла под кровать, где увидела две розетки с двумя воткнутыми вилками. От чего они, интересно? Исследовав провода, она выяснила, что один идет к электрическому одеялу, другой — к радио.

Каждый провод был длиной примерно метра два, то есть шесть с половиной футов. Линн опять огляделась. Ящики туалетного столика оказались пустыми, дно каждого аккуратно застелено светлой бумагой. Надо проверить, горит ли свет. Горит. По обе стороны кровати стояли тумбочки. В ящике левой она нашла пульт от телевизора, а в правой — нераспечатанную упаковку бумажных носовых платков, пакет пастилок для горла, флакон аэрозоля от насморка и маникюрные ножницы.

Лучше, чем ничего, намного лучше. Нож искать все равно бесполезно. Маленькие, но довольно острые ножницы легко справились с ламповыми и антенным проводами, которые были тонкими, но, как надеялась Линн, достаточно прочными. Провода от одеяла, радио и телевизора оказались толще и так легко не поддались. Перерезая их, она натерла на указательном пальце кровавый волдырь и поняла, что с телевизионным шнуром ей уже не справиться.

Внизу скрипнула лестница. Девушка подошла к окну и увидела, что свет наконец погас. Линн разволновалась. Затем ее посетила мысль, глупая, как она сразу ее окрестила. Убытки от перерезанных проводов и остальной разрухи придется возмещать полиции Кингсмаркэма, не хозяевам же и тем более не Вики и Джерри. Какая теперь разница, ведь она нашла этих людей.

И Линн принялась связывать кабели. Только морскими узлами, хотя на них уходило много провода. Сначала она думала, что около восемнадцати метров кабеля хватит на надежный шестиметровый канат. Но, связав все провода, — канат действительно выглядел очень надежным и безопасным — увидела, что в нем не более пяти метров. А еще необходим запас, чтобы его к чему-то привязать.

Но вот к чему? Чем дальше от окна, тем больше каната уйдет. Под окном находилась батарея. Линн обнаружила, что она крепится к стене двумя металлическими скобами, а трубы, по которым поступает вода или масло или что-то другое, уходят в пол. На вид конструкция крепкая. Вроде подойдет. Продев канат через батарею, она закрепила его еще одним морским узлом, на сей раз двойным.

Снова прислушалась к звукам в доме и выключила свет. В темноте будет труднее, но безопаснее. Как жаль, что нет перчаток! Она перекинула через подоконник ногу (слава богу, что надела сегодня столь ненавистные Вики брюки), потом другую. Сидя на краю, свесив ноги, она поняла, что этот шаг требует немалой решимости. Теперь даже толстые провода от одеяла и радио казались непрочными. Она развернулась и легла поперек подоконника.

Стояла кромешная тьма, и в комнате, и за окном. Линн ухватилась правой рукой за канат и медленно сползла с подоконника, продолжая левой рукой держаться за бортик, а ногами уперлась в стену. Поверхность оказалась шероховатой, словно ее оштукатурили каким-то хитрым способом. Выступы небольшие, глубиной всего в дюйм, но такой вариант куда лучше абсолютно гладкой стены. Линн попыталась цепляться мысками туфель, но жесткая кожа легко соскальзывала.

Она опять залезла на подоконник, разулась, связала туфли за шнурки и повесила их на шею. Носки засунула в туфли. Затем тем же манером повторила спуск с подоконника, обнаружив, что на сей раз цепляться гораздо удобнее.

Труднее всего, как она и предполагала, оказалось убрать левую руку с бортика и перенести вес тела на канат. Но она не ожидала, что когда он натянется, то станет раскачиваться, и вдобавок заскрипит батарея. Но главное, что канат выдержал. Ухватившись как можно крепче, она спустила на дюйм правую ногу, затем левую, затем снова правую. Тут руки соскользнули, и она начала сползать, отчаянно пытаясь снова упереться ногами в стену и шагать по ней, но вместо этого пришлось бежать, пока ноги окончательно не оторвались от стены, и она повисла в десяти футах над землей. Наверху что-то лязгнуло, заскрипело, и раздался скрежет.

Линн заскользила дальше, обжигая о кабель ладони, неловко спрыгнула, но на ногах устояла. Посмотрев вверх, она разглядела на подоконнике что-то белое с привязанным к нему канатом. Очевидно, при весе не более пятидесяти килограммов она все-таки сорвала батарею со стены. Неужели и трубы выдернула? Оставалась ли в них вода или масло? Но выяснять это она не собиралась. И Линн, представляя, как из труб хлещет вода и заливает дом, быстро надела носки, обулась и побежала прочь.

С боковой дорожки она выскочила на центральную аллею. В доме, как и прежде, было темно. Только тот, кто живет за городом, особенно на окраине деревни, знает, как темно там в полночь. Идти без фонаря практически невозможно. Но со временем глаза привыкают, в чем Линн и убедилась. Сплошная чернота стала черно-серой, затем серо-черной, затем разных оттенков серого, как в очень старых фильмах.

Линн возвращалась тем же путем, каким ее сюда привезли. Добравшись до перекрестка, она почти вплотную подошла к дорожному указателю, попыталась прочесть надпись, но тщетно. Хорошо, что она более-менее запомнила дорогу. Слева, кажется, был поворот на Бреде и мост через реку. Тут справа мелькнул огонек, и она устремилась туда, держась живой изгороди. Девушка оказалась без сумки, без мобильника, но удостоверение с полицейским значком осталось при ней. «Носи его на себе, — посоветовал ей как-то Барри Вайн, — не в сумке, не в кармане пальто, а только во внутреннем кармане». Так она и делала, и сейчас оно лежало у сердца, как бы пафосно это ни звучало.

Светилось верхнее окно дома с соломенной крышей, что стоял у моста. Здесь, вероятно, было светлее, потому что Линн сумела прочесть название — «Дом у моста». Еще один указатель ее местонахождения. Девушка позвонила в дверь. Тишина. Еще раз позвонила, еще и еще, затем постучала дверным молотком и кулаками. Мелькнула мысль бросить камень в окно, но так недолго его и разбить, а на сегодня разрушений достаточно.

Вскоре она поняла, что в доме никого нет. Свет же оставили включенным для того, чтобы такие, как она, или более опасные люди думали, будто хозяева дома. Она развернулась и пошла обратно к мосту. Интересно, погонится ли за ней Вики, если она услышала, как выламывается из стены батарея? Не исключено. Но Линн была уверена, что один на один сумеет с ней справиться. Впереди слева от дороги виднелся большой указатель перед въездом в деревню, кажется, Бридуэй? Подойдя ближе, она прочитала: «Бридуэй. Будьте внимательны, проезжая нашу деревню». Как-нибудь при случае, ответила про себя Линн. Ее машина все еще стояла на объездной дороге, если ее, конечно, еще никто не умыкнул или не врезался.

Деревню окутывала тьма, только в двух коттеджах светились окна. Самый же большой дом просто полыхал морем огней. К нему Линн и направилась. Еще не доходя до ворот, она услышала смех, крики и громкую музыку, а войдя в сад, увидела, что в ярко освещенной гостиной танцуют люди. Держа наготове удостоверение, она позвонила в дверь, затем постучала. Звонка могли и не расслышать.

Дверь открыла девушка лет восемнадцати. Линн и слова не успела сказать, как та принялась оправдываться:

— Извините, ради бога. Соседи грозились вызвать полицию, и мы обещали не шуметь так сильно. Но вас все-таки вызвали? Понимаете, мы празднуем день рождения моего парня, ему сегодня восемнадцать. Я даже представить не могла, что полиция все-таки приедет. Господи, вот ужас.

— Можно от вас позвонить? — спросила Линн. — Вы позволите?

— Конечно, можно, конечно. Заходите. Может, выпьете? У нас, правда, только шампанское — красное и белое. Пока вы будете звонить, мы будем как мышки, честно-честно.

Глава 16

Среди ночи она все-таки вернулась в комнату для гостей за своим париком. И теперь эта сложная конструкция из серо-голубоватых буклей, завитков и локонов нависала над ее мрачным лицом, иссеченным ранними (для того возраста, что она назвала) глубокими морщинами. Она выглядела гораздо старше пятидесяти пяти лет. Шея довольно толстая, но лицо узкое и изможденное. Суставы рук и щиколотки сильно увеличены. На пальцах ни единого кольца.

Низким мужеподобным голосом она твердила, что не сделала ничего плохого, что всего лишь заботилась о Джерри. Вексфорд молчал, дожидаясь Джеймса Бимиша. Адвокат Джерри пришел минут десять назад и сидел в соседней комнате, где Бёрден в присутствии констебля Кокса допрашивал этого молодого человека, Джерри Довера, как Вики его назвала. Она, Виктория Кадбери, приходилась ему теткой, родной сестрой его покойной матери.

Они не спали, когда в половине второго ночи приехали две полицейские машины. Джерри все так же сидел, скрестив ноги, на полу гостиной, раскачивался из стороны в сторону и тихонько выл. Вики нашли на верхнем этаже, где она безуспешно пыталась снять с подоконника тяжелую батарею. Никто не собирался догонять Линн Фэнкорт. Джерри Довер, казалось, не мог находиться без присмотра, хотя Вики оставляла его, когда ходила на собеседования, охотилась на девушек, а также целые сутки провела в доме миссис Чорли. Вексфорд видел его лишь мельком, когда пришел на работу, но сразу понял, что он сумасшедший или, выражаясь точнее, больной с тяжелой формой шизофрении, таких людей закон определяет как «неспособных участвовать в судебном процессе».

Особняк в Верхнем Бреде обыскали, осмотрели и сад. Конечно же, Санчию Девениш не нашли, как не нашли и следов ее пребывания. Детей в этом доме, похоже, давно не было. Хозяева, чета Джексонов, уехали в Грецию, оставив дом на попечение Вики. Они должны вернуться завтра, к обрезанным проводам и вырванной с корнем батарее. Вексфорд неохотно похвалил Линн Фэнкорт. Ведь она отловила этих людей по собственной инициативе, хоть и ценой немалых денег налогоплательщиков — если только эти расходы не возместит страховая компания. В каком-то смысле она заслужила, что ее машину, брошенную на лесной дороге, взломали хулиганы и утащили магнитолу.

Сначала Вексфорд думал, что хотел бы видеть, как она срывает с Вики парик, но вскоре ощутил жалость к этим людям. История оказалась трагичной, нелепой, и как раз на этой мысли вошел Джеймс Бимиш, как всегда бодрый и самоуверенный.

Недовольная Карен, которую вызвали с курсов по профилактике домашнего насилия, произнесла в диктофон:

— Присутствуют Виктория Мэри Кадбери, старший инспектор Вексфорд и сержант Малэхайд. В комнату входит мистер Джеймс Бимиш. Время — девять тридцать два.

— Мисс Кадбери, — начал Вексфорд, — или миссис?

— «Мисс» или «Вики», как хотите, так и называйте. Мне все равно. Только не «миссис». Я никогда не была замужем.

— В апреле вы похитили молодую женщину по имени Элизабет Кромвель, привезли в свой дом и удерживали против ее воли, так? А через неделю похитили Рэчел Холмс и так же незаконно ее удерживали?

Вики пожала плечами. Плечи у нее были массивные, как у людей, которые принимают стероиды.

— Ну и что? Дом не мой, и девушкам я ничего плохого не сделала, кормила, забрала с улицы. Бог знает, что с ними могло случиться на дороге. Я дала им приличную одежду — заставила надеть юбки вместо этих брюк. — Она покачала головой. — Это они обошлись с нами грубо. Вторая, Рэчел, ударила Джерри перочинным ножом. Нашла его в каком-то ящике, — дом-то чужой, никогда не знаешь, что и где, — и набросилась на Джерри, а он ведь совсем безобидный, мухи не тронет, и ударила его в грудь. Я думала, она ему легкое задела, думала, он весь кровью истечет. После того я, конечно, назад ее отвезла, перебинтовала Джерри и отвезла. Когда-то я работала медсестрой, очень кстати, верно? Джерри ведь мог бы умереть.

«Вот почему Рэчел Холмс солгала, — подумал Вексфорд. — Она боялась неприятностей, потому что ранила Джерри Довера. Вот и придумала дом с черепичной крышей и большим хвойным деревом».

— Значит, этих девушек похитили вы?

— Моя подзащитная уже ответила вам, мистер Вексфорд, — вмешался Бимиш.

— Хорошо. А с какой целью?

— Можете не отвечать, — сказал Бимиш.

— Но я хочу ответить. Я хочу, чтобы все знали, я не делала ничего дурного, только хорошее. — Вики вызывающе посмотрела на Вексфорда, на Карен и на Джеймса Бимиша. Похоже, она не понимала, что последний на ее стороне, хотя ей и объяснили его роль. — Я люблю этого мальчика, — сказала она. — Вы это понимаете, хоть кто-нибудь? Вы понимаете, что можно любить не ради секса и всего такого, и даже если это не ваш ребенок? Мальчик — сирота. Я стала о нем заботиться сразу после смерти его родителей. Вы его видели, понимаете, что к чему.

Бимиш, который не видел Джерри Довера, озадачился. Однако ему так никто и не объяснил, что к чему.

— Он был во многих заведениях, в психушках этих. Там почище старого Бедлама.[24] Но уже десять лет он живет со мной. Я даю ему лекарства, кормлю, ест он совсем мало. Он не то чтоб совсем смирный, но безобидный. — И Вики добавила более резко: — У меня рак.

Все молчали. Вексфорд лишь кивнул.

— Я не сказала «у меня был рак». У меня сейчас рак Если человек им заболеет, то навсегда. Я была медсестрой, я знаю это. Хуже всего, что осталось мне совсем недолго. У меня рак груди. Рак называется по тому месту, где начался. Но у меня он уже в легких. Врачи говорят, что ничего не знают, но я-то знаю. Мне остался год, в лучшем случае.

— Как это связано с тем, что вы похищали девушек, мисс Кадбери? — спросила Карен.

— Вы присматривали себе преемницу, чтобы она присматривала за Джерри, так? — произнес Вексфорд. — Своего рода жену. Девушку, которая бы ему готовила, штопала и стирала одежду. Заботилась бы.

— Только не для секса, — жестко сказала Вики. — Джерри не знает, что это такое, и знать не хочет. Им, конечно, надо бы пожениться, для большей верности. — Она не объяснила, что означало это «для большей верности». — И девушке было бы очень неплохо. После моей смерти они с Джерри унаследовали бы дом — прекрасный современный дом, там и стиральная машина, и сушилка, и постельное белье, и столовое серебро, и все прочее.

— Вы рассказывали это девушкам? — холодно спросил Вексфорд.

— Рассказала бы, если бы нашлась подходящая. Отвезла бы к себе в Гилдфорд и показала все, что ей перейдет. Нельзя же объявлять такое первой попавшейся или той, которая бы сразу побежала жаловаться. А то вы бы поймали нас, и я уже не могла бы искать Джерри жену. Вы и поймали нас, — добавила она. — И теперь всему конец.

По мере того как она говорила, все очевидней становилось, что и она не вполне адекватна. Вексфорд знал, что шизофрения может передаваться по наследству. Или всегда передается. Это в шестидесятых-семидесятых ученые смеялись над викторианскими теориями о наследственном безумии, что поражало всех членов семьи. Теперь выяснилось, что не так уж и ошибались писатели девятнадцатого века.

— Эти две девушки вам не подошли, — сказал он мягко. — И вы боялись, что после вашей смерти племянник останется один, и некому будет за ним присматривать?

— Помилуйте, мистер Вексфорд, — сказал Бимиш. — Я бы такой вопрос отклонил.

Но Вики спокойно поглядела ему в глаза и ответила:

— Да. Совершенно верно.


В коридор вышел сначала Бёрден, затем и Вексфорд.

— Этот Джерри полный псих, — сказал Бёрден, тяжело вздохнув. — Его нельзя оставлять одного.

— Его и не оставляют.

— Неправомерное лишение свободы, — сурово произнес Бёрден. — Довольно серьезное преступление.

— Знаю. Я твержу тебе об этом три недели подряд. И не надо говорить, что никто не пострадал. Завтра они оба предстанут перед судом и, очевидно, их направят на судебно-психиатрическую экспертизу. — Вексфорд вздохнул. — Рэчел Холмс пырнула ножом Довера.

— Так вот в чем дело. Я спросил его, откуда пластырь. Он молчал, и лишь когда я повторил вопрос, бедняга приложил руку к груди и произнес «Больно, больно».

Как это все печально, подумал Вексфорд, грустно и в тоже время забавно. Что будет с Джерри Довером после смерти Вики? Кто станет о нем заботиться? Государство? Скорее всего, его выпустят «в общество», хотя нет никакого общества, есть лишь соседи, которые будут его бояться или смотреть как на сельского дурачка. Так и закончит он свои дни на улице в роли сумасшедшего нищего, и это в начале двадцать первого века.

— Больше я ничего не могу сделать, — сказал Вексфорд. — Схожу еще раз к мисс Джейн Эндрюс. Можешь присоединиться, если у тебя есть время.


— Папа не велел рассказывать.

Кайли сидела у матери на коленях, играла ее длинными волосами и невинно улыбалась. Накручивая прядь на палец, она робко косилась на Вайна.

— Но ты же рассказала Киму Фаулеру, — произнес Вайн.

— Это совсем другое. Он же мальчик, а не взрослый.

Вайн подумал, как умна эта четырехлетняя девочка, которая родилась в семье чуть ли не изгоев общества. Он где-то читал, что хоть сейчас и говорят, будто у всех детей равные возможности получить хорошее образование и воспитание, у таких, как она, шансов для этого мало. Вайн смотрел на ее живое лицо, ясные глаза и негодовал, что этот ум, который можно направить в полезное русло, использовали в криминальных целях. Вот настоящее преступление — испортить такого ребенка, преподнести воровство как игру с призами за успешную кражу.

Джеки Флэй не возразила, чтобы ее дочери задавали вопросы, и с тех пор молчала. Она сидела с безучастным видом, обнимала Кайли за талию и медленно поворачивала голову из стороны в сторону, чтобы девочке было удобнее играть ее волосами. Судя по всему, матери это нравилось. Вайн спросил о том вечере, когда она была в «Крысе и морковке». Она ходила туда одна или с Патриком?

— Я не люблю, когда вы с папой вечером уходите, — сказала Кайли.

— Но, детка, всегда рядом тетя Джози.

— Я не люблю тетю Джози.

— Как же не любишь, Кайли? Тетя Джози хорошая, она тебе нравится. Разве можно так говорить?

— А разве можно тебе уходить и бросать меня одну? — ответила Кайли. — Я могу сделать пожар, или придет педик и заберет меня.

— Миссис Флэй, я спросил вас, в пабе «Крыса и морковка» вы были одна или с мужем?

— С мужем, и что? Кайли, перестань меня дергать, мне больно.

— Вы не слышали, чтобы кто-то рассказывал, как мастерить бутылки с зажигательной смесью?

— Не понимаю, о чем вы, — произнесла Джеки.

Кайли спрыгнула с колен матери на пол, забралась на кресло и, болтая ногами, сообщила:

— Мой папа взял две бутылки, налил туда что-то вонючее — такое, что просто фу! — заткнул горлышки носками, из которых я выросла, потом еще немного налил из батареи в моей комнате, намочил этим носки и сказал, что это бомбы, чтобы убивать педика, вот так!

Джеки Флэй громко вскрикнула, бросилась к Кайли, замахнулась на нее, но та увернулась, а Вайн, удивляясь тому, что вмешивается, подхватил девочку на руки.


Когда они подъехали к дому миссис Пробин, она провожала какую-то женщину, очень похожую на Джейн Эндрюс, но более женственную, очевидно, ее сестру. Их нежданному визиту миссис Пробин почему-то обрадовалась и сразу представила им старшую дочь.

— Моя дочь, миссис Шарп. Луиза, это те самые полицейские, о которых я тебе говорила. Они приходили к Джейн по какому-то очень важному делу, о котором я, разумеется, знать не должна.

Она улыбнулась, словно хотела сказать хорошей дочери: «Чего еще ждать от плохой дочери?» Луиза Шарп оказалась полнее сестры и не столь изящна. О ее достатке свидетельствовали разве что очень дорогие украшения — огромный бриллиант в обручальном кольце, бриллиантовые серьги и часы «Картье» на левой руке. Одета она была в длинную юбку в цветочек и трикотажную рубашку с эмблемой известной фирмы спортивной одежды. Темные волосы растрепаны, и ей бы явно не помешало сходить к парикмахеру. На бледном лице никакой косметики, лишь глаза небрежно подведены черным.

Поцеловав мать на прощанье, вернее, воздух рядом с ее щекой, Луиза сообщила, что ей пора, потому что нельзя оставлять без присмотра «новую прислугу». Сказав Бёрдену и Вексфорду «приятно познакомиться», нелепую фразу, которую люди часто произносят, даже словом не перемолвившись, она направилась к машине — красному «мерседесу» последней модели.

— У вашей дочери большой дом? — спросил Вексфорд, когда миссис Пробин провела их в ту самую гостиную, откуда ее в прошлый раз попросили уйти.

— У Луизы? Да, огромный — шесть спален, три ванных. Она женщина состоятельная, но я вам, кажется, уже об этом говорила, — миссис Пробин весело рассмеялась. — Ничего не поделаешь — noblesse oblige.[25] — Как и у большинства людей, у нее весьма туманное представление о том, что значит эта фраза, подумал Вексфорд. — Я считаю, надо соблюдать приличия, вы согласны? Бедняжка Джейн изо всех сил старается выглядеть хорошо. У нее когда-то были прекрасные длинные волосы, но она их обрезала. Сказала, что с ними слишком много хлопот, представьте себе. Луиза обычно выглядит неряхой, но свой дом, поверьте, содержит прекрасно. Он у нее просто чудесный, настоящий райский уголок для ребенка. Очень жаль, что бог не дал ей детей.

— Она не думала насчет усыновления? — спросил Бёрден.

— Думала. Пыталась усыновить ребенка из Румынии или Албании, в общем, из какой-то страны Восточного блока, как их называют. Она уже оформила все документы, но что-то разладилось, не знаю, что, а потом еще бедняга Джеймс умер, ее муж, — миссис Пробин хихикнула, прикрывая рот рукой, как школьница. — Но я не должна об этом говорить. Джейн упрекает меня, что я много сплетничаю, и не должна болтать о наших семейных делах. Но о чем еще я могу говорить, позвольте спросить? Что я знаю? Я не принадлежу к высшему обществу, не бываю в коридорах власти, так ведь?

От необходимости отвечать их спасла Джейн Эндрюс, которая зашла в гостиную, несомненно, привлеченная смехом и возгласами матери. Сегодня она оделась гораздо лучше, в черное платье и желтый жакет, на мужчину больше не походила. Но выглядела напуганной — чрезмерный макияж сделал ее лицо неестественно бледным. И если Вексфорд раньше думал, что немного косметики ей не помешает, сейчас его мнение переменилось. Ее лицо походило на маску. На сей раз выгонять миссис Пробин из гостиной она не стала.

— Я работала наверху, — объяснила она, — и не слышала звонка.

— А звонка и не было, Джейн. Джентльмены приехали в тот момент, когда я провожала Луизу.

— Вот как, значит, была Луиза? — казалось, Джейн хотела что-то добавить, но вовремя прикусила язык. — Я не слышала, как она пришла, — ответила она.

— Она приходила ко мне, — нескрываемое удовлетворение в тоне миссис Пробин наводило на мысль о старческом слабоумии. — Не все, кто бывает в этом доме, нуждаются в твоем обществе, дорогая, хотя тебе, наверное, тяжело это понять.

Ничего ей не ответив, Джейн Эндрюс повернулась к Вексфорду.

— Зачем вы хотели меня видеть?

Вместо Вексфорда ответил Бёрден:

— Мисс Эндрюс, мы знаем, что отношения между вами и мистером Девенишем не сексуальные, — тихо произнес он. — Но что-то ведь вас связывает?

Эти слова вызвали неожиданную реакцию. Джейн расхохоталась. Но не потому, что развеселилась, скорее, так выражалось недоверие, изумление нелепостью предположения. И облегчение.

— Вот уж не ожидала, — сказала она. — Даже от полиции. Как мне вас убедить, что я ненавижу и презираю Стивена Девениша? Как вам объяснить, что он за сукин сын?

— Джейн, выбирай выражения, — произнесла миссис Пробин.

Вексфорд не обратил на нее внимания.

— Вы уже убедили, мисс Эндрюс. По крайней мере, создали такое впечатление. Осталось узнать подробности, если не возражаете.

Она замялась. Казалось, ее саму удивила собственная резкость.

— Он самый настоящий сукин сын, — повторила она более спокойно.

— Вы уже говорили. Но почему вы о нем так отзываетесь? Или это случай доктора Фелла?[26]

— Кого?

В разговор неожиданно встряла миссис Пробин и прочла стихотворение:

— Мне противен доктор Фелл.

Чем — сказать я б не сумел,

Но таков его удел:

Мне противен доктор Фелл.[27]

Вексфорд подумал, что Джейн рассердится, но, к его удивлению, она рассмеялась, ожила.

— В первый раз слышу это, мама, — сказала она и обратилась к Вексфорду: — Стивена я не люблю. Я всей душой ненавижу его, и могу сказать, почему. Он тиран и женоненавистник, он превратил Фэй в рабыню, он самый настоящий домашний деспот, и я не выношу его.

— Мисс Эндрюс, может, теперь вы все-таки скажете, почему прервалась ваша дружба с его женой? Возможно, она из тех преданных жен, которые не обижаются, когда их критикует любимый супруг.

Джейн пожала плечами.

— Возможно. Только сомневаюсь, что ей это нравится. У них вообще нет друзей. То есть, у него на работе, может, и есть приятели, деловые партнеры, если этих людей можно назвать друзьями.

— А может, вообще все не так. Может, его нарочитая антипатия к вам и ваша столь же явная антипатия к нему прикрывают настоящую дружбу или какие-то иные отношения. — Она подалась вперед, собираясь возразить, но Вексфорд остановил ее жестом. — Минуту, позвольте мне закончить. Так вот, как я уже сказал, я вовсе не думаю, что ваши отношения обязательно носят или носили сексуальный характер, однако вы можете быть полезны друг другу. Вот и все, что я хотел сказать. Кстати, если бы наша беседа записывалась на диктофон, то, прослушав свои реплики, вы и сами бы наверняка признали, что ваша неприязнь к Девенишу слишком бросается в глаза, чтобы быть правдоподобной.

— Если вы думаете, а я полагаю, что думаете, — сказала Джейн Эндрюс с нажимом, — что я сама или в паре со Стивеном Девенишем выкрала его дочь и держу у себя, то вы сошли с ума.

— О, Джейн! — воскликнула мать.

— Да, мама, да. Именно так они и думают.

— Но тебе же не нравится мистер Девениш. У нас потому и перестала бывать милая Фэй, правда? Оттого, что вы с мистером Девенишем не ладите?


На следующий день состоялись поминки Теда Хеннесси. Среди присутствующих был начальник полиции с помощником, Вексфорд со своей командой, сотрудники регионального управления по борьбе с преступностью, заместитель министра внутренних дел и двоюродный брат Хеннесси, который оказался популярным телевизионным комиком. Именно благодаря его присутствию, а не замминистра, репортаж о церемонии прошел в ранних вечерних новостях на «Би-Би-Си».

Вексфорд уже собрался уходить, как к нему подошел Митчелл и, выразив соболезнование по поводу кончины Хеннесси, сказал:

— Мы в Мюриэль Кэмпден сдаем деньги для вдовы того бедняги, — он недобро глянул на Карла Микса, — то есть, некоторые из нас.

Вернувшись в машину, Вексфорд сказал Дональдсону, что давно хотел узнать, где его плащ.

— Ах, ну да. Когда я ждал вас в том шумном квартале, подошла миссис Хебден и сказала, что вы у нее дома, а после собираетесь прогуляться пешком, помните, сэр, день был тогда чудесный, вот и просили через нее передать вам плащ.

— И ты ей отдал?

— Да, сэр. Надеюсь, я поступил правильно.

Вексфорд промолчал. Когда они подъехали к полицейскому участку, он поднялся к себе кабинет, где его уже пять минут дожидалась Линн Фэнкорт. Она сидела, приподняв плечи от напряжения, и нервно теребила ногти. Вексфорд, не подавая виду, что доволен ею, прочел пятиминутную нотацию о неразумности подобного рода инициатив, о вреде самостоятельного ведения следствия и преследовании корыстных целей, будто она частный сыщик, а не член команды. Таким путем не добьешься повышения. В общем, ее поступку одно название — дилетантство.

При упоминании о «частном сыщике» и «дилетантстве» Линн заерзала, но ничего не сказала, лишь часто закивала.

Кроме бутылок с зажигательной смесью, как Патрик Флэй сознался на допросе, он делал еще и бомбы, начиненные гвоздями. Причем не где-нибудь, а у себя на кухне, в квартире на Глеб-роуд. Когда Барри Вайн спросил, для чего они ему, он вначале ответил, что просто ради интереса, но позже сказал, что изготовил бомбы на продажу.

— И кому же вы собирались их продать?

— Вас это, наверно, удивит, — начал Флэй, уверенный в своей невиновности, точнее, что формально его нельзя ни в чем обвинить. — Но существует рынок оружия. Целая индустрия. Вы что, телевизор не смотрите? Во всем мире на продаже оружия сейчас делают бешеные бабки.

— На продаже танков, пушек и ракет, — заметил констебль Арчболд, — а не ваших жалких бутылок из-под «Райбены».[28]

— Не таких уж и жалких, — возразил Флэй, — когда вспомнишь о том, что она может. И потом, вы не поверите, но сейчас все труднее найти обычную стеклянную бутылку, все заменил пластик.

— Вы хотели сказать, кому продали бутылки с зажигательной смесью, — сказал Вайн.

— Разве? Пардон, что-то не припомню, чтобы вы меня об этом спрашивали. На самом деле я ничего не продавал. Но одну бутылку, признаюсь, дал как образец, и одну бомбу с гвоздями. Потом же, — лицо Флэя приняло благочестивое выражение, — из-за случившейся трагедии я уничтожил свои запасы. Можете обыскать, пожалуйста.

— Обыщем обязательно, не сомневайтесь. Стало быть, на этих бутылках вы ни пенса не заработали. А кому, позвольте узнать, вы дали бесплатный образец?

— Колину Крауну.

— Вы уже это говорили. Но Краун со своим лишаем не вставал с постели.

— Тут ничем не могу помочь. Что он дальше сделал с ней — я не в курсе. Одно могу сказать — я все ему передал в «Крысоморке», больше ничего не знаю. И не спрашивайте, кто ее бросил — если это вообще моя бутылка — потому что меня там не было. А вы все выпытали у моей Кайли, да? Можете не говорить. Когда ее мать вышла из комнаты, вы все из нее вытрясли, из малышки, которой всего четыре. Это незаконно.

— Миссис Флэй присутствовала в комнате во время разговора, — ледяным тоном ответил Вайн.

— Расскажете это на суде, — заявил Флэй, — когда я напишу на вас жалобу начальнику полиции.

Начальник полиции без промедления выписал ордер на обыск в доме, принадлежащем Джеки Флэй. И ничего, разумеется, не нашли — ни бутылок с зажигательной смесью, ни начиненных гвоздями бомб, ни ворованных вещей.

Глава 17

Оба мальчика походили на отца, но каждый по-своему. Эдвард унаследовал рост, темные волнистые волосы, высокий лоб и прямой нос, Роберт — цвет глаз, чувственный рот, высокие скулы и грацию движений. Ни единой черты матери. Может, девочка на нее похожа? Узнать это невозможно. Все-таки странно — любой житель квартала Мюриэль Кэмпден или той же Глеб-роуд хранит у себя не только альбомы с фотографиями детей, но и несколько любительских фильмов. А у Девенишей из элитного квартала Плоуменс-лейн не нашлось даже фотографии дочери, а единственный младенческий снимок Санчии в коляске был сделан корреспондентом, подкараулившим их с матерью на прогулке.

— Мы не снимаем людей, — пояснил Эдвард, хоть это ничего и не объясняло. — Только места, в которых бываем.

Вексфорд расспрашивал мальчиков по очереди, разумеется, в присутствии матери. Эдвард был первым. Его он прежде всего попросил вспомнить обстоятельства той ночи, когда пропала Санчия. Предложил закрыть глаза и попытаться воспроизвести все с момента, когда он лег спать. Читал ли он перед сном, когда выключил свет и как быстро уснул. Мальчик послушался, или Вексфорду так показалось, сообщил, что книг почти не читает, по крайней мере, в постели. В тот вечер Эдвард играл за компьютером и случайно оставил работающим, а когда проснулся ночью, ему пришлось встать и выключить его.

— А что тебя разбудило? — спросил Вексфорд.

Мальчик сказал, что не знает, и добавил весьма находчиво:

— Как узнать, что тебя разбудило, если этого уже нет, когда просыпаешься.

Он не знал и в котором часу ночи проснулся. Наверное, кто-то спускался или поднимался по лестнице, вот и разбудил его.

— Вряд ли, Эдвард, — возразила Фэй Девениш. — Папа или я часто спускаемся на первый этаж, но вас это не будит.

— Ну тогда не знаю, — ответил паренек и бросил на мать взгляд, которого Вексфорд понять не мог. Одновременно обиженный и озадаченный. — Короче, и тогда не знал, и сейчас не знаю.

— Скажи, Эдвард, ты любишь сестру?

— Конечно, люблю. Она же моя сестра.

Фэй Девениш заплакала. Казалось, естественная реакция двенадцатилетнего мальчика, особенно воспитанного в такой среде, — подойти к матери и обнять ее за плечи, или хотя бы попытаться успокоить. Но Эдвард продолжал сидеть с каменным лицом. Он смотрел в сторону. Мать, промокнув глаза платком, невероятным усилием воли взяла себя в руки.

— А ты никогда не думал, что было бы лучше без сестры? — продолжил Вексфорд — Если бы она, скажем, не родилась.

Фэй охнула, как обычно делают женщины, когда порежутся, или их укусит насекомое.

— Прошу меня извинить, миссис Девениш, но пусть мальчик ответит.

Она обреченно кивнула.

— Эдвард, — окликнул Вексфорд.

— Не знаю, — сказал мальчик с прежней интонацией. — Я привык к тому, что она есть. — Он поколебался. — Ну, я как бы думал, что забавно, то есть странно, что она появилась, когда мы с Робертом уже так выросли.

— Тебе никогда не хотелось ей как-то навредить?

— Господин старший инспектор, простите, но я такого не потерплю. — Впервые при нем она говорила столь решительно. Бледные щеки порозовели, глаза засветились. — Я не могу спокойно сидеть и слушать подобные вопросы.

— Хорошо, миссис Девениш. Пожалуй, на этом все, Эдвард.

— Я могу идти?

— Да, конечно, и попроси зайти брата.

Роберт был ниже Эдварда, но года через два, вероятно, догонит его. На лицах многих детей, особенно мальчиков, нередко читается изумление или вопрос, что, впрочем, неудивительно, думал Вексфорд, учитывая, в каком мире они живут. Но в глазах этих мальчиков он видел чувство более сильное, такое нечасто бывает у детей — ошеломление. Особенно, когда оба смотрели на мать.

Роберта он также расспросил о той ночи, но мальчик помнил еще меньше, чем брат. На вопрос «любит ли он Санчию», ответил так, как Вексфорд и предполагал:

— Конечно, я любил ее.

Вексфорд обратил внимание на прошедшее время. А вот Фэй, кажется, нет. Она лишь охнула, когда Роберт сказал:

— Она умерла, да? В школе так говорят.

Вексфорд продолжил:

— Роберт, ты не знаешь подругу матери по имени Джейн? Мисс Джейн Эндрюс?

Вместо мальчика быстро, слишком быстро, ответила Фэй:

— Она мне не подруга.

— Роберт, ответь.

— Кажется, да. Она приходила к нам, правда, очень давно. С тех пор мы ее не видели.

Вексфорд отпустил мальчика. Когда дверь за ним закрылась, Фэй снова заплакала.

— Она мне не подруга, не подруга. Вы не должны были говорить о ней при детях.

— Я понимаю, как вам тяжело, миссис Девениш, но прежде чем я уйду, позвольте спросить у вас еще кое-что.

— Да, пожалуйста, но зря вы. Хотя что уж теперь. — Она вытащила новую салфетку из лежащей на столе упаковки, решительно вытерла глаза и нос и произнесла: — Не буду больше плакать. Что вы еще хотите знать?

— Не столько знать, сколько получить. Помните, когда я попросил фотографию Санчии, вы ответили, что есть только общие семейные снимки. Тогда я отказался, но сейчас, с вашего позволения, я бы хотел их увидеть. Все же лучше, чем ничего.

— С минуты на минуту придет муж.

— Замечательно. Одной вам лучше не оставаться надолго. Но разве это как-то мешает принести фотографии? Оказалось, что в нашем распоряжении всего один нечеткий снимок из «Курьера», к тому же не оригинал, а газетный отпечаток.

— Я видела эту фотографию в газете, — сказала она, словно оправдываясь. — Не представляю, где ее сняли.

— Может быть, все же поищете? — повторил он настойчиво, поскольку знал, что приход Девениша может положить конец всему, чего он успел добиться за этот визит. — Пожалуйста, миссис Девениш.

Она неохотно подчинилась. Беседа проходила в гостиной, и Вексфорд слышал, как Фэй вошла в кабинет мужа, затем поднялась на второй этаж. Он снова спросил себя, почему девочка не умеет или не хочет разговаривать; почему у мальчиков такой встревоженный взгляд; и новый вопрос, на который тоже пока нет ответа, — почему Фэй заплакала, когда он всего лишь спросил старшего паренька, любит ли он сестру. И неужели она так ненавидит Джейн Эндрюс, что слово «подруга» из его уст вызвало столь болезненную реакцию?

Когда Фэй вернулась, он заметил некоторые перемены. Она напудрила лицо, надушилась, подкрасила глаза, губы и переобулась в более изящные туфли. И что-то сделала с прической, отчего та стала выглядеть пышнее.

— Вот, — сказала она. — Боюсь, больше нет.

Всего четыре фотографии, и те семейные, однако разглядеть он их не смог, потому что в замочной скважине повернулся ключ. Фэй Девениш подскочила на месте. Пришел ее муж.

— Можно их взять с собой? — быстро спросил Вексфорд. — Мы их, конечно, вернем.

— Забирайте.

Она прошептала это тихо и быстро, словно шпион, передающий вражескому агенту секретные планы. Встала, быстро разгладила платье, будто хотела стряхнуть усталость, печаль и тревогу.

— Я как раз собирался уходить, — сказал Вексфорд Девенишу, когда тот появился в гостиной.

Он поцеловал жену. Не просто приветственный поцелуй, а страстный, подумал Вексфорд, почувствовав себя неловко, так не целуются при посторонних. Губы Девениша задержались на покорных полуоткрытых устах Фэй, затем он медленно оторвался. И с радушной улыбкой протянул Вексфорду руку, извинившись, к его удивлению, что причиняет полиции столько хлопот. Вексфорд же, как всегда в подобных ситуациях, ответил, что всего лишь делает свою работу. По пути к машине он задумался, показалось ли ему, или же миссис Девениш действительно хотела, чтобы он остался, посидел с ней еще немного. Но все же переоделась к приходу мужа, и, кажется, с удовольствием ответила на его поцелуй.


— Все думаю об их старшем сыне, Эдварде, — сказал Вексфорд Бёрдену, когда они встретились в «Европлэйте». — Оба ничего толком не ответили. Они замкнутые и скрытные, в глазах тревога. Я даже подумал, не бьют ли их.

— Отец? — уточнил Бёрден.

— Можно предположить. Доказательств нет. Хотя, может быть, такие мысли приходят в голову после истории с Томми Смитом. Это даже не мысли, просто впечатление.

— На самом деле, — сказал Бёрден, — тема жестокого обращения с детьми сейчас в моде. Газету нельзя открыть, чтобы не наткнуться на описание очередного жуткого случая. Это все ужасно, но не так уж и распространено. К тому же не представляю Стивена Девениша домашним тираном.

— Не знаю. Судя по всему, он способен на жестокость, и характер у него взрывной. Что себе закажешь? Здесь три вида селедки с картофельным гарниром — это что-то шведское. Или, может, венгерский гуляш? Венгрия тоже члена Евросоюза?

— Бог ее знает, — ответил Бёрден. — Сейчас посмотрю меню. Пить будем, разумеется, минералку?

— Когда найдем ребенка, выпьем за это «Вдову Клико».

Вексфорд заказал селедку с картофелем, Бёрден — португальское блюдо «бакалао».

— Сушеная треска с чем-то еще. Мы ели это в прошлом году в Альгаври.

— Звучит гадостно. Я взял у миссис Девениш несколько снимков. Хочешь взглянуть? Не бог весть что, обычные семейные фото.

И Вексфорд положил их на скатерть.

— Я бы сказал, более чем бесполезны, — заметил Бёрден, бросив мимолетный взгляд на фотографии. — Не пойму, зачем они тебе. Ребенка выкрал или Девениш, или кто-то из сыновей.

— Если верен последний вариант, Санчия уже мертва.

Бёрден посмотрел на него.

— Ты хочешь сказать, если Девениш мог ее спрятать, снять дом, пригласить няню, то вероятность того, что она жива, возрастает. А если ее забрал один из братьев, то, скорее всего, убил. Ему негде было бы прятать ее, да он и не захотел бы. Он ревновал к сестре за особое положение в доме и убил, чтобы избавиться. Дальше что?

— Спрятал тело, — Вексфорд разлил минеральную воду в два стакана. — Скорее всего, где-то неподалеку. Фэй призналась, что старший пытается водить машину. Может, и неплохо уже водит, хотя, думаю, выехать среди ночи с аллеи на трассу он бы еще не сумел. Оба мальчика довольно крепкие, и любой вынес бы ее на руках. И она не кричала бы — брат все-таки. Значит, если ее похитил Эдвард или Роберт, на самом деле пока неважно, он бы убил сестру где-то в саду, задушил, например, и тут снова твой вопрос.

— Что дальше? Одно дело — вынести трехлетнюю девочку, и совсем другое — вырыть для нее могилу. Сколько бы на это ушло времени? Дети вообще знают, как тут поступить?

Еду принес сам владелец «Европлэйта», упитанный мужчина, который, хоть и не был поваром, всегда носил накрахмаленный белоснежный фартук. Некоторым клиентам казалось, в этом фартуке он очень похож на француза. В его облике соединились типичные черты разных народов европейского содружества — черные волосы и усы испанского тореадора, четкий профиль и узкие губы жителя Скандинавии, оливковая кожа грека и высокие славянские скулы. Одни говорили, что его зовут Генри, другие — Генрих, а третьи — Хенрик. Акцент же у него был шотландский и когда он поставил на стол тарелки, то предложил взять еще «чуток рыбки», поскольку «она здорово заряжает мозги».

— Что-то в этом есть, — сказал Бёрден, когда Генри вернулся на кухню. — Но мне кажется, это все же не дело рук мальчика. К этому скорее причастен Девениш, по крайней мере, так подсказывает мой пока еще не заряженный мозг. И хотя его мотив и место, куда он ее спрятал, пока неизвестны, можно ручаться, что девочка жива.

— Бывает, что отцы убивают своих детей. Ты же знаешь.

— Да, но чаще всего это происходит неумышленно, в приступе ярости. А у Девениша не было причин ее убивать.

— Это ты так считаешь. А ревность? Каково ему, по-твоему, было видеть, что кто-то втиснулся между ним и его супругой? Что кто-то забирает ее внимание? Кажется, он влюблен в свою жену. Придя после работы, он целует ее так, словно они знакомы всего год, а последние полгода провели в разлуке. Майк, мы многое знаем об этих людях, но почти ничего об их чувствах. Что мы вообще знаем о чувствах людей, даже самых близких и дорогих? Девениш вполне мог невзлюбить Санчию. Она ведь, скорей всего, была любимицей матери, которую Фэй предпочитала и сыновьям, и, главное, мужу.

— Мне иногда хочется, — произнес Бёрден, — чтобы мы имели дело с обычными и нормальными людьми.

— По-твоему, такие бывают? Майк, понимаешь ли ты, что придумал сейчас вероятный сценарий для Девениша? Вряд ли ты собирался это сделать, но тем не менее. Он совращал своих сыновей, а потом взялся за девочку. Это случилось той ночью в ее спальне. Солгал жене, будто принял снотворное. Зашел, как обычно, к девочке перед сном, нечаянно ее убил, вынес в сад и там закопал.

— При чем тогда машина?

— Значит, не в саду, а куда-то вывез.

Бёрден отложил нож с вилкой, вытер рот синей салфеткой, украшенной звездным кольцом, взял меню и произнес:

— Что-то аппетит пропал. Думал еще взять английский «Летний пудинг» или сабайон, но после этих разговоров больше не хочется. Глупо, да? Со мной давно такого не было.

— А я закажу пудинг, — решительно заявил Вексфорд. — У них есть какой-то rod grod,[29] не уверен, что правильно произношу. Как сказал Генри, не помешает зарядить мозги.

— Ты намерен его арестовать?

— Генри?

— Нет, конечно. Девениша.

— Пока нет, — ответил Вексфорд. — Он не убежит, поскольку уверен в своей безопасности. Мне кажется, эта уверенность очень характерна для него. Девениш уверен, что он лучший, что он всегда прав, всегда на высоте. Думаю, в этом секрет его успеха — полная уверенность в себе.

— Хотел бы я посмотреть на него и его пресловутую уверенность, — произнес Бёрден сердито, — когда мы приведем его на скамью подсудимых.


— У меня ужин с клиентом. Я тебе говорил, помнишь?

Когда-то, подумала Сильвия, скажи ей муж нечто подобное за десять минут до ухода, она бы ему наверняка «закатила сцену» (его выражение). Примерно такую: прислонясь спиной к входной двери, прочла бы нотацию о том, что это и его дети, а не только ее. Но, почти полдня просидев сегодня на семинаре «Психологическое насилие в семье» (или это работа в кризисном центре «Убежище» так ее изменила?), она всерьез задумалась, а не мог ли нынешний лектор и ее укорить за то, что она иной раз опускалась до оскорблений? Эта мысль ее отрезвила, поскольку она всегда считала себя правильной, добродетельной и корректной. Поэтому Сильвия заставила себя ответить спокойно:

— Ладно. А у меня сегодня сокращенное дежурство с восьми вечера до двенадцати, так что попрошу маму взять к себе Робина и Бена, да?

— Так будет лучше всего, — сказал он рассеяно, потом добавил: — Слушай, делай как знаешь. Мне пора бежать.

Чего она от него ожидала? Что он упадет перед ней на колени? Поцелует или хотя бы скажет несколько теплых слов на прощанье? Нет, он просто закрыл дверь. Скрепя сердце, она позвонила маме и собрала мальчиков. У них еще каникулы, и отцу не нужно везти их завтра в школу.

Но как не обижаться на Нила, если он относится к ней, словно к пустому месту? Способны ли они еще на близость? Ведь она не представляет себя ни с кем другим в постели.

Примерно в шесть вечера Сильвия посадила сыновей в машину и поехала к матери. Странное дело, замотавшись на работе, она почти не обращала внимания на погоду, а сейчас вдруг заметила, как же хорошо на улице. Стоял погожий вечер, по небу плыли облака, похожие на тонкие перья, ночь тоже обещала быть ясной. В полнолуние, как сегодня, на телефоне доверия работалось чуть легче. После особенно тревожного разговора с какой-нибудь женщиной она обычно подходила к окну и смотрела на луну и сад, омытый ее бледным холодным светом.

Очень расслабляет, ее отец тоже так делает. Возможно, от него она и переняла эту привычку. Не самая лучшая модель поведения, тут же прокомментировал внутренний психолог Сильвии, проецировать на себя черты родителя противоположного пола. В эту ночь она заметила, как луна перемещается. Сильвия готова была поклясться, что видит, как она медленно движется по небу. Некоторым людям, чтобы понизить давление, иногда рекомендуют смотреть на рыбок в аквариуме. Для нее такой рыбкой была луна.

Но до ночи еще далеко. Сейчас, когда она подъехала к дому родителей, еще светило солнце. Отец вышел им навстречу. Она знала, что он очень старается быть с ней ласковее, как она старалась быть ласковее с Нилом. Но если она и обижалась на то, что родной отец именно старается, то виду не подавала. Целуя его в ответ, она мысленно спросила себя, что с ней не так, почему посторонние люди, женщины из того же «Убежища» любят ее, а вот в собственной семье…

— Зайдешь на минуту? — спросил отец. — Мы сейчас выбрались в сад. Чуть ли не первый раз в году. А потом, когда ты уедешь на работу, сходим с мальчиками на речку.

Сильвия раньше сердилась на мать за то, что та сама следила за садом, как, впрочем, и за всем домом. Подобного рода феминизм казался ей сейчас устаревшим. Ей, похоже, никогда и в голову не приходило, что мать занимается этим с удовольствием и вполне нормально чувствует себя в роли домохозяйки. Она села в плетеное кресло, мать принесла графин холодного домашнего лимонада и стаканы с сахарной каемкой и кружочками лимона.

— Что у вас за фотографии?

Сильвия только сейчас обратила на них внимание.

— Отца спроси, он их с работы принес. Выложил на стол все содержимое карманов, — Дора засмеялась. — Ты же знаешь его.

Ключи, мелочь, белый выглаженный носовой платок (в прошлом еще один объект ее шпилек на тему патриархата) и эти вот снимки. Она взяла верхний. Семья — мужчина, женщина, два мальчика чуть постарше ее сыновей и младенец на руках у женщины. Они снялись в саду на фоне дома, который Сильвия тут же узнала. Плоуменс-лейн. Когда-то она сама жила на этой улице, в доме гораздо более скромном, чем «Лесная хижина», так, собственно, назывался особняк, один из лучших домов в том элитном районе. Она даже вспомнила табличку над въездными воротами. Ее приглашали внутрь, когда она собирала средства для какого-то фонда, и в прихожей Сильвии запомнилась изящная широкая лестница, украшенная резными фигурками из дерева.

Но тогда там жили другие люди. Или эти же, но на фотографии она никого не узнавала. Женщина, которая пригласила ее в гостиную и пошла за пятью фунтами, выглядела старше. Но это случилось несколько лет назад, когда ее сыновья были совсем маленькими, она совсем молодой, а они с Нилом вполне еще ладили.

Сильвия взяла вторую фотографию, где были только мать с ребенком. Младенец здесь уже подрос примерно на год, непонятно, мальчик это или девочка. Волосы короткие, лицо невыразительное, одет в спортивный костюм. Сильвия присмотрелась, вздохнула и отложила снимок.

В сад вышел Вексфорд и сел напротив дочери. Он взял фотографию, отложенную Сильвией, и наблюдал, как она рассматривает две оставшиеся. И снова ребенка плохо видно, он отвернулся от камеры. Зато выделялся отец семейства, он словно подавлял женщину и сыновей, широкая улыбка контрастировала с робкими лицами домочадцев.

— Пап, ты случайно не знаешь, как умерла Святая Агата?

— Не спрашивай, лучше возьми в гостиной энциклопедию мучеников, — он призадумался. — На третьей полке снизу вместе с другими словарями.

Сильвия ушла в гостиную и вскоре вернулась с «Оксфордской книгой мучеников». Но прежде чем открыть ее, она еще раз взяла одну из фотографий.

— Ты мне, конечно, не скажешь, кто эти люди?

— Почему я должен сказать?

— Потому что эта женщина — жертва домашнего насилия. Здесь не видно ни синяков, ни шрамов, но уверяю тебя, она самая настоящая жертва, а этот ухмыляющийся тип, говоря по-вашему, — самый настоящий преступник.

Ошеломленный Вексфорд спросил, откуда она это знает. Он видел Фэй Девениш раз пять — и одну, и вместе с мужем, но ничего подобного не заметил. Конечно, она выглядит старомодной домохозяйкой до мозга костей, Стивен Девениш очень требователен к порядку в доме, они ведут замкнутый образ жизни, друзей нет, но все-таки.

— Как тебе объяснить. Не знаю, просто вижу. Если постоянно встречаешь таких женщин, то начинаешь их распознавать, У нее беззащитный, запуганный вид, лицо как бы изнуренное, особенно если насилие она терпит долгое время. Папа, теперь посмотри на нее внимательно.

Он посмотрел на ту фотографию, где она стояла в саду вместе с Санчией. Робкая настороженная улыбка неуверенной в себе женщины, которой, казалось, хочется бесследно исчезнуть, но нельзя — ее вынудили фотографироваться, говорило ее тело, сама бы она ни за что не стала сниматься. Санчия, отвернувшись от камеры, спрятала лицо в складках длинной юбки матери.

— Ушибов не видно потому, — сказала Сильвия, — что он бьет умело, не оставляя синяков. Если же он промахнется, то синяки будут или на руках, или на ногах, а под такой длинной юбкой и рукавами их просто не заметить.

— Как же я раньше не понял, — произнес Вексфорд. — Я должен был сам догадаться.

— У тебя просто нет опыта в подобных вещах. Понимаешь, дело не только в ней, но и в нем. Самоуверенный, грациозный, обаятельный, и эта улыбка. Признаки налицо. Не все, конечно, но тем не менее.

Вексфорд задумался. Что теперь думать о Стивене Девенише? Он предстал совсем в другом свете, настоящим чудовищем и таким же преступником, как громила, во время пьяной драки в пабе сбивающий с ног случайного посетителя. Если, конечно, все это правда, если Сильвия не ошиблась. И как трудно будет спросить Фэй Девениш, так ли это, а ей еще труднее будет ответить.

— Помнишь, я тебя спрашивал, почему трехлетний ребенок почти не разговаривает? Ты еще предложила несколько версий.

— Папа, ты хочешь сказать, этот ребенок и есть пропавшая Санчия?

Он кивнул.

— Это семья Девенишей.

— Тогда объяснение простое. Девочка не разговаривает потому, что много раз видела, как папа бьет маму. Разумеется, связь тут не прямая, а примерно таю «мама разговаривает, и ты ее бьешь, я не стану рисковать и не буду разговаривать вообще». Но все сложнее, здесь работает механизм защиты — видишь, как она спряталась в мамину юбку? А что мальчики? Как на них все это сказалось?

— Бог его знает, Сильвия. Но, увидев старшего, я на самом деле подумал, будто он выжидает, когда подрастет и сможет ударить отца.

— Возможно. Но отец может подстрекать их бить свою мать. И не смотри на меня так. Такое случается. И не спрашивай, почему она все это терпит, хорошо? Куда она пойдет? С тремя детьми! Она и себя не может обеспечить — скорее всего, не может. А не рассказывает об этом потому, что, поверишь ты или нет, стыдится. Ей стыдно. Она боится, что узнают соседи, узнают друзья. Она стесняется, ведь настоящих женщин — красивых, умных и хороших хозяек — не бьют. Ими восхищаются, холят и лелеют. Если бы она была лучше, такой, какой хочет видеть муж, он бы не стал ее бить. Об этом никто может и не знать, но не исключено, что она все же раскрыла секрет родителям, если они у нее есть. Реакция же родителей может быть такой: она все преувеличивает и наговаривает на мужа, а он такой хороший отец и верный супруг. Или же она рассказала подруге, а та посоветовала уйти от него, оставив детей. И что проку в таких советах?

Джейн Эндрюс, подумал Вексфорд. Она вполне могла быть доверенным лицом. Однако сейчас они в ссоре, Джейн в дом не пускают, неизвестно, правда, почему. Может, поводом стало то, что она все узнала, а Девениш этого не потерпел? Или же Фэй, как часто бывает, открыв подруге столь тяжелую и болезненную правду, не могла больше видеть ее?

Листая «Книгу мучеников», Сильвия нашла нужную страницу, скривилась и передернулась:

— Боже, ей сделали нечто вроде двойной мастэктомии, отрезали обе груди. Лучше бы я этого не читала!

— Это дела давно минувших лет, — мягко произнес Вексфорд. — Может быть, и выдумки.

— Но ведь пришло же такое кому-то в голову? И наверняка было, иначе откуда взялось здесь — в книге.

— Насилие и жестокость были в мире всегда. И после твоего рассказа о Девенишах одним злом, может, вскоре станет меньше. Подумай об этом вместо Святой Агаты.

После ухода Сильвии он понял, что она также навела на мысль, почему похитили Санчию, как это произошло, до какой степени отчаяния довели человека, что оказалась нужна столь мучительная, но необходимая жертва. Словно перед глазами развернулась вся панорама причин и следствий нескончаемой жестокости. Он осознал всю парадоксальность сложившейся ситуации, когда жертву объявили виновной, а беспощадного злодея — безвинным. И что теперь с этим всем делать?

Глава 18

С прошлой недели весь двор полицейского участка сверкал букетами цветов. Люди, никогда не знавшие Теда Хеннесси, даже те, кто представлял работу отдела сыскной полиции лишь по сериалам, и даже те, кто терпеть не мог полицейских, несли цветы, оставляя их в скользких прозрачных обертках под проливным дождем или, как сейчас, под палящим солнцем. На многих карточках, приколотых к букетам, узнавались имена жителей квартала Мюриэль Кэмпден.

Вексфорд, вернувшийся с похорон Хеннесси, уже не в первый раз удивлялся такой традиции — класть цветы прямо в упаковке. Как она возникла? Возможно, после того, как стали возлагать букеты на место чьей-то трагической гибели или несчастного случая. Лет десять назад? Вряд ли больше. И несли их, как правило, люди, которые почти или совершенно не знали покойного. Общество словно стало более отзывчивым, что он только приветствовал, однако то и дело задавался вопросом, почему никто не додумался снимать с букетов обертку, чтобы все эти розы и гвоздики было нормально видно.

Он не участвовал в прощальной церемонии, просто смотрел. Нести гроб он не мог, из-за возраста и веса врач строго запретил носить тяжести, поэтому лишь наблюдал, как Бёрден, Вайн, Дональдсон и Кокс положили на плечи гроб с телом Хеннесси и понесли его от мрачного катафалка к приделу церкви Святого Петра. Гроб украшал венок от полицейского управления Мид-Суссекса, огромный безвкусный сноп дельфиниумов, газаний и стефанотисов, лично выбранный заместителем начальника полиции, в то время как в головах покоились скромная ветка жасмина, положенная Лорой Хеннесси, и две жалкие розы от детей.

Выступить с речью предоставили все тому же Саутби. Он произнес ряд дежурных фраз о доблестных полицейских, исключительной преданности долгу и о том, что «нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих».[30] Но бедолага Тед Хеннесси ни за кого свою душу не положил, а просто оказался в неподходящем месте в неподходящее время.

Похороны расстроили Вексфорда, и не только по вполне объяснимым причинам, а еще потому, что они пробуждали в людях лицемерие и фальшивое благочестие. От одного вида коленопреклоненного Саутби, сложившего руки в набожном жесте и шепчущего слова молитвы, которые тот едва ли читал со времен начальной школы, подскочило давление. Остальные по желанию могли вернуться в дом Лоры и отведать херес и кекс. Он не желал, и был уверен, что и Бёрден не захочет.

Всюду были журналисты с камерами и фотоаппаратами. Когда он спускался по лестнице церкви Святого Петра, его ослепило вспышкой, и в глазах потемнело. Вексфорд потер их и замер, охваченный внезапной паникой, как всегда, когда нам угрожает слепота, реальная или мнимая.

Бёрден тронул его за руку.

— Все нормально?

— Думаю, да. Тебе никогда не снилось, будто у тебя что-то с глазами? Словно ты уже ослеп или вот-вот ослепнешь, если быстро что-то не предпримешь?

— Такое всем снится, — сказал Бёрден к его удивлению. — По крайне мере, всем, с кем я общался.

— Вот как? Знаешь, меня это утешает.

На Хай-стрит собралась толпа. Как Вексфорд недовольно заметил, «бог знает, что они тут надеются увидеть», но, вероятно, это из той же оперы, что и букеты в целлофановой пленке, — так они чувствуют себя причастными к этой драме, этой человеческой трагедии.

— «Смерть каждого человека умаляет и меня»,[31] поэтому они здесь?

— Чересчур напыщенно, нет? — сказал Бёрден. — По-моему, они просто хотят, чтобы их показали по телевизору.

В участок они отправились пешком, рассматривая по пути прохожих так, словно они не кингсмаркэмские, а марсианские полицейские. Вексфорд молча думал о Фэй Девениш. Надо бы с ней увидеться, но не сейчас. Он ощутил странное нежелание снова с ней встречаться, и спросил себя, все ли притесненные женщины действуют на людей подобным образом. Они не нужны, их избегают, они становятся отщепенцами. К этим пассивным существам начинают относиться в конце концов, как к ведьмам. Эти жуткие мысли оставались в голове всего несколько секунд, после чего он их изгнал. Он уклоняется от встречи с ней потому, что сначала надо встретиться с другим человеком.

— Поднимемся ко мне. — Вексфорд с Бёрденом пробирались через море цветов. — Хочу рассказать тебе одну историю. Интересно, что ты ответишь. — Под целлофановым покровом вяли розы, фуксии и циннии, лепестки скручивались, темнели с краев, запахи странным образом менялись. — «Чертополох нам слаще и милей растленных роз, отравленных лилией».[32]

— Не вижу тут никаких лилий, — ответил прозаичный Бёрден. — Но понимаю, о чем ты.


— Удивительно, но многие хотят усыновить ребенка, верно? — спросил его Вексфорд уже в своем кабинете. — Для некоторых это желание становится наваждением. И ради этого добропорядочные люди, прежде всего, женщины, могут забыть принципы, нормы и нарушить закон.

— Например, поехать в Румынию, привезти оттуда сироту, подделать паспорт и свидетельство о рождении?

— Именно. Ты помнишь миссис Луизу Шарп?

— Нет, а должен?

— Майк, ради бога, всего два дня прошло. Сестра Джейн Эндрюс.

— Ах, ну да. И что же? Как это связано с тем, что ты мне хочешь рассказать?

— Погоди минуту. Ты удивишься, узнав, что у миссис Шарп есть судимость?

— При нашей жизни, — сказал Бёрден, — я не удивлюсь, узнав, что у каждого есть судимость. Даже у тебя.

— Спасибо тебе огромное. Луиза Шарп — вдова.

— Это не преступление, если только она не отправила беднягу на тот свет.

— Вряд ли есть повод для таких подозрений. Насколько я знаю, он умер от сердечного приступа два года назад. Ее муж, Джеймс Майкл Шарп, в прошлом бухгалтер, занимался компьютерным бизнесом и очень в нем преуспел. Когда он умер, ей было тридцать восемь, и она ждала ребенка. Родившуюся девочку пришлось положить в барокамеру, но все равно она прожила не более двух месяцев. Считая себя бесплодными, они с мужем пытались усыновить ребенка за пять лет до этой беременности. Всю подготовительную часть они успешно прошли, двоих детей выбрали кандидатами на усыновление. И в обоих случаях матери в последний момент передумали. И вот Луиза Шарп наконец забеременела.

— Откуда ты все это узнал?

— Благодаря нашей замечательной компьютерной системе много чего можно узнать о человеке с судимостью.

— Но ты так и не сказал, за что ее судили, — проворчал Бёрден.

— Сейчас скажу. Представь ее состояние после этой двойной трагедии — смерти мужа и потери ребенка. Я не знаю, что было дальше, мне известны лишь факты, не эмоции, поэтому остальное приходится додумывать. В общем, через год после случившегося она вновь подает прошение на усыновление, но ситуация уже другая — она на три года старше и больше не состоит в стабильном браке. Шансы, что ее сочтут подходящей приемной матерью, свелись практически к нулю.

Внизу громко взревел дизельный мотор, и Вексфорд выглянул в окно. Во дворе стоял бело-зеленый грузовик одного из муниципальных подрядчиков, из него вылезли люди в таких же бело-зеленых фирменных комбинезонах с флуоресцентными наручными повязками и принялись сгребать букеты.

— «Траву полевую, которая сегодня есть, — продекламировал Вексфорд, — а завтра будет брошена в печь».[33] Только эти бросят в жуткую молотилку.

— О чем ты? — недоуменно спросил Бёрден.

— Так, — ответил Вексфорд, — не обращай внимания. Вернемся к миссис Шарп. Ее первый и единственный ребенок, девочка по имени Никола, умерла. Мистер Шарп, как я уже говорил, весьма неплохо зарабатывал, и оставил вдове солидный капитал, как известила нас болтливая миссис Пробин. Отнюдь не стесненная в средствах, она отправилась за границу и привезла оттуда ребенка. Если точнее, из Албании, где их, вероятно, продают цыгане. Ей повезло, и там ее не поймали, иначе одному богу известно, что с ней могло произойти. Сомневаюсь, что в албанской тюрьме приятно провести пару-тройку лет. Но миссис Шарп задержали у нас в тот момент, когда она попыталась предъявить паспорт, выписанный на свою умершую дочь Николу.

— Она смогла сделать паспорт на больного ребенка, который и двух месяцев не прожил?

— Богатые люди часто вывозят своих детей из страны, возможно, она тоже собиралась уехать с дочерью, когда та поправилась бы, но девочка умерла. А Луизе Шарп опять повезло, что ее не посадили за покупку албанского ребенка. Судебный психиатр установил тяжелое психическое расстройство, поэтому она отделалась большим штрафом, а Николу-вторую вернули в Албанию.

— Кажется, я начинаю понимать, к чему ты клонишь, — заметил Бёрден. — Вот женщина, которая готова, более того, жаждет стать приемной матерью, у которой есть даже имя, паспорт на ребенка и свидетельство о рождении.

— Верно.

— И ты хочешь сказать, что эта женщина, Луиза Шарп, пробралась ночью в «Лесную хижину» и похитила Санчию Девениш? А как к этому делу причастен сам Девениш? И какую роль в этом сыграла Джейн Эндрюс?

— Расскажу и об этом.


И снова Джейн Эндрюс оказалась не накрашена, одежда в стиле «унисекс», кроссовки. Она пришла в Кингсмаркэмский полицейский участок добровольно. «Видимо, испугалась, когда их план сорвался, — подумал Вексфорд, — и теперь хочет рассказать про все остальное». Мосты сожжены, ничего уже не изменишь, и надо хоть как-то помочь подруге, которую, как ей казалось, она предала, и сестре, которую больно ранила, хоть и с самыми добрыми намерениями. Она даже отказалась от адвоката, о котором сама прежде попросила. «Чем меньше народу будет об этом знать, кроме тех, без кого никак нельзя, тем лучше», — так она это объяснила Вексфорду. Вместо комнаты для допросов он привел ее к себе в кабинет. А Барри Вайн и Карен Малэхайд отправились в Брайтон, к Луизе Шарп.

— Нам и Санчию-Николу с собой привезти? — уточнила Карен.

— Да. Социальные службы уже поставлены в известность, и с вами поедет сотрудница Кингсмаркэмского управления опеки и попечительства. Санчия должна как можно скорее вернуться к родителям.

То же он повторил в своем кабинете и Джейн Эндрюс. Она опустила глаза и еле слышно произнесла:

— Он убьет ее.

— Стивен Девениш убьет свою дочь?

— Он убьет Фэй. Вы говорите, что знаете, почему Фэй отдала своего ребенка. Возможно, вы поняли причину, но вряд ли догадываетесь, насколько все серьезно. Вы, как и все мужчины, считаете: мол, ничего страшного, если муж задаст жене небольшую трепку. Вы же так говорите, да? Небольшую трепку? Но у них все иначе. Если бы он делал такое мужчине, причем систематически, из года в год и все сильнее и безжалостней, ему бы давно дали пожизненный срок.

Решив не обращать внимания на ее «как все мужчины», Вексфорд сказал:

— Продолжайте.

— Хорошо, я продолжу. С превеликим удовольствием продолжу. Впервые он ударил ее во время медового месяца. Застал ее за разговором с каким-то мужчиной, живущим в том же отеле. Фэй просто беседовала с ним, может, смеялась. Стивен позвал ее в номер, она подумала, что он хочет заняться любовью, но едва они вошли, как он со всего размаху ударил ее по лицу. Она упала. Он стал выговаривать, чтобы она не смела якшаться с другим мужчиной, и пускай запомнит, что будет, если она его ослушается. Фэй зарыдала. Понимаете, ей не верилось, что он на такое способен. Это было так на него не похоже, и она все плакала и плакала, пока он не попросил прощения и не пообещал, что такое больше не повторится. Но он ее так сильно любит и так дико ревнует, что просто не смог сдержаться. Однако это повторилось, и не один раз. Даже мне она не рассказывала, насколько часто, и всех подробностей не описывала. Ее родители, кстати, не знали. Да и что толку! Мать не любит слышать что-либо «неприятное», как она выражается, а отец только спросит, что же дочь натворила, если муж так разъярился.

Он ей обе руки сломал. А однажды так сильно ударил в глаз, что она едва не ослепла. Он режет ее. Демонстративно берет кухонный нож, зовет ее в свой жуткий кабинет — всегда находит какой-нибудь мнимый проступок или что-то придумывает — приказывает вытянуть руки и не бьет, как школьный учитель, а режет ладони. После он, конечно, всегда кается, просит прощения, разумеется, обещает, что больше такого не повторится, и в тоже время упрекает ее: «ты ведь сама виновата, сама меня довела». То Фэй завела любовника, он сам слышал, как она щебетала с ним по телефону, то ее юбка слишком короткая, то она с кем-то кокетничала. У них потому и нет друзей. Он ведь ее бил всякий раз, когда замечал, что она говорила с мужчиной, он ревновал даже к женщинам, которые нравились ей. И при этом говорит, что она психопатка. А сколько раз обзывал лесбиянкой. Она нигде не работала, потому что там, на работе, могла встречаться с людьми — женщинами, мужчинами. К тому же ее обязанность — содержать в идеальной чистоте весь их огромный дом и готовить еду. Если же она делает что-то не так, или он решает, что не так, то задает ей «маленькую трепку». То есть валит ее на пол и избивает ногами.

Джейн Эндрюс перевела дыхание. Щеки горели от волнения, глаза сверкали гневом. Вексфорд заметил, как крепко она сжала кулаки, будто хотела ударить кого-то, и он понимал, кого.

— Хорошо, мисс Эндрюс, успокойтесь. Я начинаю понимать. Но как же дети?

Она не сразу ответила.

— Вы думаете, у него есть любовница. Как бы странно и нелепо это ни прозвучало, но Стивен Девениш самый верный муж на свете. И он действительно любит свою жертву, и Фэй для него единственная женщина, которую он может забить до смерти. — Джейн горько рассмеялась. — На днях она звонила по телефону доверия для женщин, попавших в беду. Он в это время играл в саду с Санчией, но вернулся в дом, застал ее с телефонной трубкой и обвинил в том, что она болтает с любовником. От удара она потеряла сознание минут на пять. — Джейн разжала кулаки и устало посмотрела на Вексфорда. — Не спрашивайте, почему она не уходит от него. Ладно? Почему не вызывает полицию и все такое. Я сама у нее об этом спрашивала. Однажды.

— Но все-таки, как же дети? — повторил вопрос Вексфорд.

— Они живут там, понимаете? Присутствие сыновей его никогда не останавливает. Не знаю, что он им говорит. Например, «вот как надо воспитывать женщин» или «мамочка снова себя плохо вела», как-то так. Разумеется, это все на них влияет, у обоих… не все хорошо с психикой.

— А Санчия?

— Санчия — плод изнасилования. Ведь сейчас так уже говорят о мужьях, принуждающих жен к сексу? Насилие перестало быть их правом, верно? Так вот, Стивен ее изнасиловал, когда она лежала в постели после очередного жестокого избиения. Ей было больно, она просила оставить ее в покое, но он не отступал, он же мужчина, ему нужен секс, иначе расстроится его здоровье. После этого она забеременела. Когда она была на четвертом месяце, он ударил ее в живот. Нам не нужен еще один ребенок, говорил он, ты будешь любить его больше, чем меня. Однако этот удар обошелся без последствий, Санчия родилась и, к счастью, вполне здоровой. После рождения дочери Фэй умоляла его, буквально на коленях, больше не бить ее. Если будешь вести себя, как ответственная взрослая женщина, мне не придется тебя наказывать, ответил он. По-вашему, это нормально — становиться перед мужем на колени? Но он не перестал ее бить.

Вексфорд прервал ее.

— И при Санчии бил?

— Разумеется, и при ней. Как я вам уже говорила, мы с Фэй не можем видеться, однако по-прежнему созваниваемся. У нее никого нет, кроме меня, да и я. Что я могу? — Джейн Эндрюс прокашлялась, словно боялась, что голос сорвется от волнения. — Я не могла взять и высказать ему все, что думаю. Он бы потом выместил злость на Фэй. Я это знала. Однажды я к нему подошла, после первого случая, когда она призналась, что он ее бьет. Это случилось лет семь назад. Я ему пригрозила полицией, а он, знаете, что заявил? Стал все отрицать, говорил, будто это выдумки Фэй, что она неврастеничка или похуже, но, к счастью, у нее любящий и понимающий муж. Он не разозлился на меня, говорил совершенно ровным тоном, почти по-отечески успокаивал, в общем, как всегда, — само очарование. Просто отыгрался потом на Фэй.

— Но в конце концов вам запретили бывать в их доме?

— Когда я узнала, что он избил Фэй в присутствии Роберта, которому тогда было всего три года, как сейчас Санчии. Он специально сделал так, чтобы мальчик это видел. Взял ребенка из рук матери, посадил его рядом и начал ее бить прямо у него на глазах. Пусть учится, как надо обращаться с непослушными и глупыми женщинами, говорил он. Я снова пошла к нему, сказала, что так больше нельзя, что я заберу Фэй с детьми к себе домой, хоть и не знала, как. Но я твердо решила это сделать, и он это видел. Тогда и запретил мне появляться у них. Меня, разумеется, это не остановило бы, но он вымещал бы злость на жене, чего я допустить никак не могла. Так мы перешли на телефонное общение, но даже тогда Фэй боялась, что он нас разоблачит. Обычно звонила я, но когда появилась услуга проверки последнего входящего звонка по номеру 1471, она запаниковала и попросила звонить только в те часы, когда его не бывает дома.

Вексфорд, молча слушавший об этих страданиях, спросил:

— Кто придумал увезти Санчию?

— Фэй, не я, — быстро ответила Джейн. — Мне такое даже в голову не приходило. Она сказала, что иначе покончит с собой.

— То есть, она хотела отдать Санчию чужим людям? Чтобы девочка не видела, как родной отец постоянно третирует мать? Чтобы она выросла в счастливой семье, пусть даже миссис Девениш больше никогда ее не увидит?

— Да, именно. Когда Фэй впервые предложила это, несколько месяцев назад, я подумала, что она сошла с ума. К тому же я не представляла, как это можно сделать. Но потом вспомнила о своей сестре Луизе. Знаете, она не раз пыталась усыновить ребенка из Восточной Европы, но всякий раз это срывалось, и я решила, что она уже отчаялась, но не тут-то было. Сестра сказала, что настроена решительно, даже решительней, чем когда-либо, в общем, готова на все. А проблемы, которые я в отличие от Фэй предвидела, вроде получения для Санчии нового свидетельства о рождении или паспорта, Луиза решила сама, у нее ведь остались документы умершей дочки.

— А ваша мать знала об этом… этом плане?

— Мать ничего не знает. Она не знает даже, что у Луизы сейчас ребенок — сестра наняла няню, и у нее живет горничная — и не стоит ее посвящать в это дело. — Джейн замолкла, ее лицо исказилось от ужаса. — Бедная, бедная Луиза! — воскликнула она. — Это убьет ее. Снова потерять ребенка после всего, что она пережила.

— Мисс Эндрюс, но ведь очевидно, что ваш план изначально был обречен на провал. И вы напрасно обнадежили миссис Шарп. Вы должны это понимать.

— Нет, я так не думаю. У нас могло получиться, и почти получилось.

— Я уже не говорю о том, что вы могли причинить вред Санчии.

— Несравнимо меньший, чем жизнь рядом с жестоким преступником. — Тут ей в голову пришла тревожная мысль. — Она же не вернется назад?

— Конечно, ей придется вернуться, — сказал Вексфорд, тяжело вздохнув. — Я все понимаю, но что бы ни сделал мистер Девениш, он ее родной отец, который живет в предположительно стабильном браке с ее родной матерью. — Джейн подалась вперед, и он остановил ее жестом. — Подождите минутку, мисс Эндрюс. Я выслушал вас внимательно, и вашим словам я верю. Однако миссис Девениш не обращалась к нам по поводу мужа, а без ее заявления мы не можем действовать. Если бы она хотела, то, вероятно, давно уже обратилась бы, не так ли? Из вашего рассказа следует, что это продолжается уже тринадцать лет.

— Ему расскажут о том, что сделала Фэй? Я имею в виду, что она увезла Санчию?

Она произнесла эти слова так, что у Вексфорда по спине побежали мурашки. Он хотел отстраниться, остаться невозмутимым, но не мог ничего с собой поделать и содрогнулся.

Он постарался это скрыть и ответил как можно прохладней, что да, конечно, Девениш должен знать, отметив про себя, что он, вероятно, уже знает, ведь Санчия могла вернуться в семью. И что такие вопросы нужно решать сразу. Он не хотел смотреть в бледное испуганное лицо Джейн Эндрюс, но пришлось.

— Он ее убьет, — повторила она.

Возвращение пропавшего ребенка родителям должно быть одним из самых приятных моментов в работе полицейских. Вексфорду доводилось находить детей, приводить их домой, видеть отчаявшуюся мать, радость на отцовском лице, все это грело душу. Но сейчас все иначе, и счастливый момент превратился в. — он не мог подобрать нужного слова. Ужас? Смятение? Наверное, огромную опасность. Но сделать это придется, и сделать ему самому.

Напрасно Джейн Эндрюс просила не давать хода этой истории. Джейн Эндрюс и Луизе Шарп будет предъявлено обвинение, правда, непонятно, какое именно. В любом случае, это подождет. Вряд ли сестры решат скрыться. Что же до Фэй Девениш, Вексфорд не мог думать о еще каком-то наказании для нее, а о ее муже вообще не хотел вспоминать. Решив действовать по обстоятельствам, что было несвойственно ему, он велел Дональдсону везти его на Плоуменс-лейн, к «Лесной хижине».


Он приехал к ним впервые после разговора с Сильвией и откровений Джейн Эндрюс. И теперь это место уже не казалось ему столь идиллическим. Мирный укромный уголок Кингсмаркэма между старым центром города и холмами превратился в мрачное логово, где за прекрасными деревьями скрываются зловещие тайны.

Глядя на освещенный солнцем дом, уютно устроившийся в тенистой лощине, никто бы не подумал, что здесь много лет подряд совершается преступление, насилие над беззащитным существом. Картина была такой безмятежной, и вокруг царило такое спокойствие, что Вексфорд засомневался. Может, Джейн Эндрюс придумала все, желая что-то скрыть? У Фэй Девениш, наверное, имелась другая причина, по которой она хотела отдать своего ребенка в чужую семью. Но едва старший инспектор увидел ее в дверях, как понял, что Джейн не солгала, и растерялся.

Стивена Девениша дома не оказалось. Он в брайтонском офисе «Морских авиалиний», сказала Фэй таким тоном, словно не сомневалась, что Вексфорд хочет видеть именно мужа, а не ее.

— Я рад, что застал вас одну, миссис Девениш.

— Скоро вернутся мои сыновья.

Неужели она его боится?

— Мне нужно поговорить с вами. Наедине, без сыновей. Я хочу вам кое-что сказать.

Она догадалась, что. Прочла это по его лицу и побелела как полотно. Вексфорду показалось, что она сейчас упадет в обморок, и он пожалел, что не взял с собой Линн или Венди Бродрик. Но она быстро взяла себя в руки, даже сумела изобразить подобие жалкой улыбки. Вексфорд подумал, что всю жизнь она только и делает, что справляется с болью и приходит в себя после очередного удара.

Он было направился в знакомый кабинет, где однажды разговаривал с ней, когда она лежала на кожаном диване (тогда еще показалось, что вид у нее нездоровый, и ей трудно говорить), но Фэй тронула его руку своими хрупкими прозрачными пальцами.

— Нет, не туда. Пожалуйста, пройдемте в другую комнату.

И он вспомнил слова Джейн Эндрюс о том, что этот истинно мужской кабинет, обитый темными панелями, с кожаной мебелью, шпагами и кинжалами на стенах, для Фэй нечто вроде пыточной. Он проследовал за ней на кухню, вотчину хозяйки дома.

На столе, том самом, за которым рыдал Девениш, стояла огромная деревянная чаша, до краев наполненная бледно-желтыми яблоками, темно-зелеными грушами, огромными апельсинами, золотыми бананами и гроздьями винограда, похожего на нефритовые бусы. Все фрукты отборные, без единого пятнышка. Оба окна распахнуты, ветер развевал белоснежные занавеси и трепал листья базилика, шалфея, чабреца и майорана, которые росли в глиняных горшках на подоконнике. Расписные дверцы часов с кукушкой закрыты.

Он предложил ей сесть и сам сел напротив. С огромным облегчением он отметил, что на ее лице нет синяков, ссадин или шрамов, и все, быть может, не так плохо, а Джейн, возможно, все же преувеличивает. Фэй посмотрела на него и тут же отвела взгляд. Вексфорд сказал, что Санчию нашли, что девочка цела и невредима, находится в доме Луизы Шарп, и что, однако, похитила ее не миссис Шарп.

— Это сделали вы, миссис Девениш. — Это был не вопрос, а утверждение. — Можете не объяснять, почему. Я знаю.

Она уже не бледнела и в обморок не падала, лишь вздохнула.

— Ее кто-то привезет?

— Примерно через полчаса.

Фэй замялась. И с трудом выдавила из себя слова, которые так боялась произнести:

— Как мне сказать об этом мужу?

Можно было ответить жестко, мол, надо было раньше думать, но Вексфорду даже в голову такое не пришло.

— Мы к этому скоро вернемся. Ваша подруга мисс Эндрюс многое рассказала о вас и мистере Девенише. Думаю, вы догадываетесь, что именно. Если все это правда, и вы… как бы это сказать, являетесь жертвой повторяющегося насилия…

Она остановила его жестом, и теперь слова хлынули из нее.

— Вы хотите сказать, что я могла вам позвонить, то есть позвонить в полицию, обвинить его, отдать под суд и уйти от него… но куда? И все это не прекратилось бы, не прекратилось, он бы только злее стал, и куда бы я ни ушла, он бы меня нашел, я уверена. Это его слова: «я тебя найду, куда бы ты ни сбежала». Так что бежать мне некуда, некуда, пока он жив или пока жива я — выхода нет.

Фэй прижала кончики пальцев к векам, потерла виски, словно пыталась сосредоточиться, и взгляд ее был полон жалкой отваги, отчаянной надежды:

— Если только он не изменится. Год назад показалось, что он меняется, когда… в общем, когда он целых четыре недели меня не трогал. Недолго, конечно, но на какое-то время все стало не так ужасно. Потом началось опять. У него что-то не ладилось на работе, а я… я не всегда бываю такой, какой он желает меня видеть, женой, которой — если хотите — он заслуживает. Как, по-вашему, он может измениться?

Не слишком веря своим словам, Вексфорд ответил:

— Пропажа дочери могла изменить его, все-таки для любого отца это шок. — «Но разве может леопард изменить свой пятна?» — подумал он. — Миссис Девениш, только вы напрасно терпите такое обращение. Действия вашего мужа — то же самое, что уличная драка.

— Да, я понимаю. Но он не понимает. Говорит, что любит меня, что я единственная женщина, которую он любил в своей жизни. И его обязанность… ну, наказывать меня. Если бы он этого не делал, я бы, по его словам, пропала. Он в этом уверен. — Ее голос, поначалу как всегда тихий, вдруг сорвался на крик: — Что будет, когда он узнает, что это я вывезла Санчию? Что он сделает?

— Постарайтесь успокоиться. Я все понимаю. Понимаю, сколь непроста ваша ситуация. Но я буду с вами, я сам ему скажу. А затем появятся другие полицейские, они приведут Санчию. Вы не будете одна. — Он понимал всю слабость своих аргументов, и постарался произнести твердо: — Пожалуйста, запомните мои слова. Вы не обязаны сносить такое. В следующий раз, когда он поднимет на вас руку, садитесь в машину и езжайте прямо в полицейский участок. Договорились?

Она зарыдала безудержно, как никогда прежде, даже когда считалось, что ее дочь похищена. Вексфорд поднес ей стакан воды. Она отпила, отнесла стакан в раковину, ополоснула, вытерла насухо и поставила на место. В этот момент открылась задняя дверь — мальчики пришли из школы. Увидев их, она преобразилась — выпрямилась, собрала волю в кулак, надела улыбку. Но сыновья ни слова не сказали матери, она тоже промолчала. Достала из холодильника две бутылки «кока-колы», поставила на стол тарелку бисквитов и два пакета чипсов. Не желает ли старший инспектор чаю? Вексфорд отрицательно покачал головой. От внезапного звонка в дверь и он, и она подскочили, а Фэй невольно вскрикнула от страха.

— Да ладно, мам, — сказал Эдвард, — возьми себя в руки.

Роберт открыл дверь и вернулся вместе с Барри Вайном, Карен Малэхайд, юной сотрудницей Управления опеки и попечительства и Санчией. Мальчики притихли, потрясенные.

— Санчия! — воскликнула Фэй Девениш, но не от радости, а от отчаяния.

Девочка взглянула на нее, поднесла кулачки к глазам, отвернулась от матери и уткнулась в юбку Карен.

— Не приготовите ли чай? — спросил Вексфорд у всей компании, не смея обратиться к молодым женщинам.

Однако вызвалась сотрудница органа опеки.

— Где она была? — спросил Эдвард у матери.

— Не спрашивай.

— Вы с отцом оба сумасшедшие, — сказал Роберт.

Подхватив пакет чипсов, он вышел. Барри разнес чашки с чаем. Санчия медленно развернулась, посмотрела на мать, сунула большой палец в рот и крепко зажмурилась. Разговор не клеился, лишь Карен сказала нечто вроде «вот уже несколько дней нет дождя», а вторая девушка профессионально-бодрым тоном социального работника заметила, что ей очень нравятся часы с кукушкой, и спросила, не из Швейцарии ли они. В этот момент дверца отворилась, выскочила птица и прокуковала пять раз.

Прошло еще полчаса, все выпили еще по две чашки чая, когда, наконец, прибыл Стивен Девениш. Фэй первая услышала его машину, казалось, она уловила шум мотора за много миль от дома. Из-за постоянной тревоги и страха у нее будто до предела обострился слух. Она оцепенела, выпрямилась и заметно задрожала.

— Что ж, — Вексфорд поднялся. — Оставайтесь здесь. И предоставьте все мне.

Он напомнил себе, что Девениш не знает о дочери. Он при всех своих садистских наклонностях Санчию, несомненно, любил. Люди все-таки непонятные существа. Вексфорд не стал дожидаться, пока Девениш откроет дверь своим ключом, и сам вышел во двор. Отец Санчии стоял у своего черного «ягуара» и, увидев инспектора, широко улыбнулся.

— У меня для вас хорошая новость, мистер Девениш, — сказал Вексфорд тихим и ровным тоном. — Ваша дочь нашлась. Санчия уже дома, с матерью.

Девениш искренне обрадовался. Он издал ликующий возглас и ударил кулаками в воздух, как забивший гол футболист или теннисист, выигравший сет, затем крепко сжал руку Вексфорда и встряхнул ее, радостно смеясь.

— Где она? Что с ней случилось? — тут ему в голову пришла менее радостная мысль. — С ней все нормально?

— Она выглядит хорошо. Пройдемте в дом?

— Но что с ней произошло?

— Я вам все сейчас расскажу. И прошу вас быть терпеливым и внимательным. Пройдемте в ваш кабинет. Мне нужно поговорить с вами наедине. Думаю, встречу с Санчией можно отложить на десять минут.


Девениш слушал Вексфорда, глядя в окно. В конце концов, не выдержав, старший инспектор попросил:

— Мистер Девениш, пожалуйста, сядьте.

Тот развернулся, и Вексфорд увидел его багровое лицо и вздувшиеся на лбу вены.

— Она ненормальная, — глухо произнес он, присев на кожаный диван. — Просто сумасшедшая. До свадьбы я этого не знал, все выяснилось уже потом. Ей повезло встретить меня, иначе бы она пропала. Она ведь нимфоманка. Причем, заметьте, не со мной, с другими. Впрочем, чего ожидать от сумасшедшей.

Перед Вексфордом встала дилемма. Насильственные действия Девениша не доказаны, хотя он в этом ни минуты не сомневался. Бессмысленно говорить ему «оставьте жену в покое», он бы все равно стал все отрицать.

— Не потому, что она сумасшедшая, — сказал Вексфорд наконец. — Но ей и правда надо сходить к психиатру.

— Какое обвинение вы ей предъявите? Похищение ребенка? За это ее посадят в тюрьму до конца жизни. Но я этого не вынесу, я ее люблю, она же пропадет без меня, я нужен ей.

— Больше всего на свете вашей супруге нужно ваше сочувствие и поддержка, сэр, — ушел от ответа Вексфорд. — А теперь вам лучше пойти к ней и дочери.

Пока они разговаривали наверху, Карен предупредила Фэй Девениш, что время от времени ее будет навещать консультант по проблемам домашнего насилия, а также девушка из Управления опеки и попечительства будет регулярно приходить к Санчии. Фэй сказала им, что когда они уйдут, муж ее убьет. Ей предложили мобильный телефон для экстренной связи с полицией или социальными службами, но она отказалась, объяснив, что мобильных телефонов у них дома три как минимум. Санчия забралась под стол, где минут десять сосала большой палец, потом выбралась из укрытия и залезла к матери на колени.

— Скажите, — робко спросила Фэй, — я очень ей навредила?

— Пока трудно сказать, — ответила девушка из попечительского совета. — Но, думаю, все обойдется.

Но только Санчия увидела Девениша с Вексфордом, как сразу заплакала. И не просто заплакала, а чуть ли не забилась в истерике. Фэй сидела с опущенной головой, держала Санчию за талию и даже не пыталась успокоить девочку. Муж подошел к ней, стал позади и положил ей на плечо ладонь. Фэй не двигалась. Девочка продолжала плакать, всхлипывая.

— Ничего, дорогая. Я все знаю, — сказал Девениш. — Все не так ужасно. Мы вернули нашу девочку, и это главное.

Она посмотрела на Вексфорда и спросила, арестуют ли ее.

— Поговорим об этом завтра, — ответил тот.

В этом доме им больше нечего делать. С таким тяжелым сердцем Вексфорд еще ни от кого не уходил. Он приказывал себе не драматизировать и, прежде всего, не думать, будто он бросает ее на верную гибель. Девениш не станет распускать рук, зная, что за ним следят. Мысль о том, что как только их четверка выйдет за порог, Девениш набросится на жену и примется ее избивать, повалит на пол, казалась нелепой, абсурдной.

Но, с другой стороны, глупо успокаивать себя, будто на этом все и закончилось, ведь сущность человека не меняется. И Фэй Девениш снова будет ходить с синяками на лице, с подбитым глазом, может, даже со сломанной рукой или ногой, не обязательно сегодня или завтра, но, вероятно, уже на следующей неделе. И это не прекратится до тех пор, пока она не решит уйти от него, или он не забьет ее до смерти. Но если она уйдет, он будет ее преследовать. Впервые Вексфорд ощущал себя таким бессильным.


На следующий день он, как и обещал, зашел в «Лесную хижину» и снова застал Фэй одну. Она сообщила, что заходила сержант уголовной полиции, консультант по проблемам насилия в семье. К счастью, муж в половине девятого уехал в Брайтон. Сержант Маргарет Стэмфорд опять предложила ей мобильный телефон, Фэй опять отказалась, сержант ее заверила, что если она уйдет от мужа, социальные службы предоставят ей полную поддержку и обеспечение, и рассказала про кризисный центр «Убежище». А из Кингсмаркэмского Управления опеки и попечительства с ней никто не связывался, что она восприняла с огромным облегчением.

— Они ведь не отберут у меня Санчию, не возьмут под свою опеку? Хотя что я говорю, может, и лучше, если б они забрали ее.

— Миссис Девениш, — обратился к ней Вексфорд, — вас не собираются ни в чем обвинять. На самом деле, единственной вашей виной можно считать то, что вы отняли время у полиции, однако, — улыбнулся он ободряюще, — подготовка дела к суду, вся бумажная волокита станет еще большей тратой времени. Я лишь хочу повторить то, что вам сказала сержант Стэмфорд. Ваш муж неподсуден, пока вы не решите подать заявление о физическом и моральном ущербе, подкрепленное доказательствами, но вы, я так понимаю, к этому пока не готовы. Я не буду настаивать, но в следующий раз, когда он вас обидит, свяжитесь с нами как можно скорее. Вы меня поняли?

— Да-да, — закивала она, — Конечно, я так и сделаю.

Но Вексфорд знал, что она этого не сделает никогда.

Он ушел, но мысли о ней не давали покоя до конца дня, а также на следующий день, и на следующий. Он все думал, как можно пресечь зло, творившееся в доме Девенишей. Направить туда людей, чтобы следили днем и ночью, и неважно, как — хоть через замочную скважину, хоть из окна, лишь бы застать Девениша в тот момент, когда он поднимет руку на Фэй? Понятно, что это невозможно, у него и людей стольких нет, и поэтому он надеялся на звонок. Не от нее — он прекрасно понимал, что сама она не позвонит, — но от кого угодно, пусть даже от сына, который нашел бы ее изувеченной, или при смерти, или мертвой.

Вексфорд не мог себе представить, что случилось между Девенишем и Фэй после его ухода. Его ум словно отказывался рисовать возможные сцены. Она — такая хрупкая и беззащитная, а Девениш — чуть ли не вдвое больше нее. И самое ужасное, что Девениш сейчас вправе сердиться на жену за ее проступок. Шутка ли, отдать чужим людям своего ребенка, лгать ему, обманывать сыновей. Но никто не вправе изливать свой гнев столь жестоким способом.

— Помнишь, мы собирались выпить шампанского в честь возвращения Санчии? — сказал он Бёрдену. — Мне что-то совсем не хочется. А тебе?

— Мне тоже, — сказал Бёрден.


Он бил ее опять? Вексфорд не мог этого проверить. Спустя какое-то время он попросил Маргарет Стэмфорд снова зайти в «Лесную хижину». Но на сей раз Фэй Девениш ее даже на порог не пустила. Сама вышла на крыльцо, плотно прикрыла за собой дверь и шепотом извинилась за то, что сегодняшняя встреча не состоится. Муж дома, и ей придется объяснять, кто к ней пришел и зачем. Сказать правду она не может, и будет вынуждена что-то придумывать на ходу.

Похоже, Девениш по-прежнему давал волю своей жестокости. Вексфорд никогда не сомневался, что так будет. Но любая попытка защитить Фэй только увеличит его агрессию. Брайан Сент-Джордж опубликовал в «Курьере» статью, где говорилось, что Джейн Эндрюс и Луизе Шарп предъявлено обвинение в том, что они вводили следствие в заблуждение. «А если эту статью прочтет Стивен Девениш, — спрашивал он себя, — что будет с Фэй?» Правда, внимание прессы в эти дни было приковано к судебному процессу по делу Виктории Кадбери, которой предъявили гораздо более серьезное обвинение, а именно — похищение и неправомерное задержание двух девушек. Но все же, может ли Девениш от этого разозлиться еще сильнее? Возможно, но он ничего об этом не знал.

Он даже спросил у Сильвии, не звонила ли во время ее дежурства Фэй Девениш или женщина, похожая на Фэй Девениш, но Сильвия не помнила. И если в «Лесной хижине» за высокими деревьями насилие все-таки продолжалось, Фэй страдала молча.

Однако через два месяца этому молчанию и тишине пришел конец.

Глава 19

Вернувшись в Брайтон, Луиза Шарп дважды пыталась покончить с собой. В первый раз она вышла из своего роскошного дома с шестью спальнями, тремя ванными и бассейном, с прислугой — четой филиппинцев, но уже без няни — спустилась на пляж и зашла в море так далеко, что волны накрыли ее с головой. Но какой-то пловец успел это заметить, и спас ей жизнь. Месяцем позже домработница нашла свою хозяйку без сознания — та выпила полпузырька снотворного и полбутылки джина. Психиатр, осмотревший ее после выхода из больницы, назвал ее действия криком о помощи, но Луиза сказала, что никакой помощи она не ждет и хочет умереть.


Дом номер 16 по Оберон-роуд уже не принадлежал Смитам. После погрома, учиненного Кингсмаркэмской шестеркой и сочувствующими, здание долго простояло с выбитыми окнами, высаженной дверью и подпорченной крышей. Но однажды к дому съехались строители-подрядчики, нанятые муниципалитетом, поставили окна, двери, а крышу залатали большим куском синего пластика. А одной темной ночью, когда квартал Мюриэль Кэмпден спал, дом стал объектом внимания граффитиста, который расписал весь фасад истекающими кровью обезглавленными телами, жуткими мордами животных с раскрытыми пастями и словами вроде «педик», «мудак» и «убийца». Все это переливалось розовым, желтым, изумрудным, лазурным и багровым цветом.

В «Кингсмаркэмском курьере» вышла гневная статья о бедственном положении майрингемских бездомных. «Люди ночуют на улице, — возмущался автор опуса, — а в городе, особенно в соседнем Кингсмаркэме, пустуют целые здания». Вопиющей несправедливостью он счел и тот факт, что Кингсмаркэмский полицейский участок восстановили за считаные три недели, тогда как дом № 16 по Оберон-роуд брошен на произвол судьбы. На первой полосе поместили большую полноцветную фотографию стены с граффити.

В квартале Мюриэль Кэмпден стали гадать, кому же достанется дом после ремонта. Дебби Краун уже положила на него глаз для своей Лиззи, Мирослава Златича и ребенка. По поводу их свадьбы она мало переживала, это уж как захочет Лиззи. «Главное, — говорила она Марии Майклз, — чтоб у них были прочные отношения на основе истинных семейных ценностей». Ее амбициям серьезно мешало то, что Мирослав Златич все еще состоял в отношениях с Брендой Босворт, которые казались прочными как никогда, поговаривали даже, что сыновья Бренды уже зовут его папой.

Лиззи была на шестом месяце и, по выражению матери, «огромной, как гора». К ней периодически наведывался социальный работник, настойчиво зазывая на курсы для будущих мам, но Лиззи все говорила, что еще подумает. Ситуация сложилась неловкая, поскольку социальные службы Кингсмаркэма подали иск на Колина Крауна с целью получить с него компенсацию за разбитого Джоди.

Томми Смит и его дочь Сьюзан переселились на окраину Петерборо. Их новый дом, небольшой коттедж, располагался в квартале, где жили одни пенсионеры и инвалиды, семей с детьми не было ни одной. Однако родственники стариков быстро выяснили, кто такой Смит, и перестали привозить внуков, из-за чего жители квартала взъелись на Смита с дочерью и стали засыпать их оскорбительными письмами. Сьюзан, чей жених так и не объявился, познакомилась с местным мусорщиком и вскоре с ним обручилась.


Полиция особенно тщательно проводит расследование, когда убит или ранен кто-то из своих. Бёрден, Вайн, Кокс и Линн Фэнкорт допросили несметное множество людей, пытаясь найти убийцу Теда Хеннесси. Пока что добились они одного — исключили Колина Крауна из числа подозреваемых. Патрик Флэй вспомнил, будто видел «снаряд» в руках Мирослава Златича. По такому случаю Вайн нашел переводчика с сербохорватского, балканиста из Университета Юга, но Златич, как оказалось, и на родном языке не хотел говорить, не то что на английском. На этом все застряло. Тем не менее следователи не прекращали работу, и сдаваться не желали.


Вексфорда раздосадовал отказ Фэй Девениш предъявить мужу официальное обвинение, но все же он не бросил дело Девениша в огромную корзину незаконченных дел, куда семейные конфликты отправлялись с формулировкой «для семейного разбирательства, без участия полиции», и продолжал следить за ним. Сержант Карен Малэхайд за время курсов по профилактике домашнего насилия не раз заходила к Фэй, выбирая время, когда не было ее мужа. С возвращением Санчии Стивен Девениш тоже вернулся к прежнему ритму работы в «Морских авиалиниях» и проводил по восемь-десять часов в своих офисах в «Гатуике», Брайтоне или Кингсмаркэме. Мальчики же до конца июля учились в подготовительной школе в Сьюинбери,[34] поэтому застать Фэй дома одну оказалось нетрудно.

Карен быстро освоилась в «Лесной хижине» и стараниями Фэй даже пересмотрела свои феминистские убеждения, отвращение к ведению хозяйства и презрение к тем, кто его ведет. По крайней мере, сказала она Линн, когда эта несчастная натирает полы, это меньшая из ее проблем. Она договорилась о встрече Фэй с Гризельдой Купер, и они втроем зашли в кафе «Европлэйт». Разумеется, Фэй подгадала, чтобы в тот же день Стивен вылетел из «Гатуика» в Брюссель, испытать новый «Флайфаст 355 Стратослайсер», недавно приобретенный «Морскими авиалиниями».

Обед пошел на пользу хотя бы тем, что Фэй оттаяла, на щеки вернулся румянец, в глазах появился блеск. Она не выходила никуда с друзьями с тех самых пор, когда Стивен запретил ей видеться с Джейн Эндрюс. Гризельда предложила ей персональный сигнализатор, который носят на шее, но Фэй сказала, что Стивен его сразу заметит и разобьет вдребезги, а ей еще и достанется. Карен заметила, что Фэй наконец-то свободно заговорила о домашней ситуации. Это перестало быть тайной за семью печатями, доверить которую можно лишь близкой подруге.

Об этом знали даже соседи. Их предупредили, по правилам операции «На страже боли». Карен лично попросила ближайшую соседку, Мойру Уингрейв, о содействии, но та возмутилась и сказала, что даже думать не может о том, чтобы ввязываться в отношения супругов, и тем более это не принято в таком элитном районе, как Плоуменс-лейн. Но другие обитатели элитного района возмущались меньше и оказались сговорчивей.

— Не думаю, что стоит рассчитывать на соседей, — сказала Карен Вексфорду. — Это ведь не панельный дом с картонными стенами. Он может забить ее до смерти, и никто даже крика не услышит. Там же две сотни ярдов густого леса.

Сам Вексфорд расследовал дело эко-воинов, но на досуге часто думал о «Лесной хижине». Он спрашивал мнение жены, Сильвии и даже младшей дочери, Шейлы. Шейла сказала одно — если бы близкий человек ударил ее, то очень скоро кто-то ударил бы его самого. Но Вексфорд знал, что в данной ситуации все не так просто. Дело Девенишей вела Карен, но он тоже заходил к Фэй и как можно деликатней расспрашивал, как ей сейчас живется, и приглядывался в поисках следов жестокости мужа, о которых ему рассказала Сильвия.

Он присматривался и к следам иного рода. Но после возвращения Санчии синяков на лице Фэй не появлялось. Конечно, он понимал, что домашние тираны умеют бить, не оставляя следов. И он заметил то, на что, похоже, не обратила внимания Карен. В разгар лета Фэй продолжала носить закрытую одежду с длинными рукавами и длинной юбкой. Вексфорд ни разу не видел, чтобы она обнажила плечи или даже руки по локоть, а ведь ей всего тридцать шесть. Правда, так тщательно скрывать тело она могла не только из-за синяков и ушибов, но и потому, что Стивен Девениш требовал от нее чрезвычайной скромности, в духе шейкеров[35] или ирвингитов.[36] Иногда Вексфорд спрашивал, все ли хорошо, она прекрасно понимала, что он имел в виду, отвечала «да» и говорила, что не стоит из-за нее волноваться.

Выследив группу радикальных зеленых, которые из самых благих побуждений уничтожили поля генетически модифицированного рапса и льна, и арестовав их по обвинению в злоумышленном причинении вреда, он опять вернулся к семье Девенишей. Интересно, получал ли Стивен Девениш новые письма с угрозами? Если таковые вообще были. Вексфорд не слишком верил в существование этих оскорбительных анонимок, от которых получатель, по его словам, сразу избавлялся. Не исключено, что эти письма существовали только в параноидном сознании Девениша.

Он до сих пор не знал, что произошло между Стивеном и Фэй, когда в день возвращения Санчии их оставили наедине. Этим она не делилась ни с ним, ни с Карен, сказав лишь, что муж чаще стал называть ее сумасшедшей и ненадежной матерью, но сопровождал ли эти упреки ударами, не уточняла.

В начале июля Санчии исполнилось три года, и она наконец заговорила. Девочка научилась строить предложения и запоминала все больше слов. Поздно заговорившие дети сразу начинают говорить хорошо. Данный факт Вексфорд расценивал как свидетельство того, что ее отец перестал бить маму, хоть и понимал всю необоснованность такого вывода.

— Нет, папа, здесь другое, — сказала Сильвия. — Просто рано или поздно она должна была заговорить. С такой душевной травмой она может стать гиперактивной или, наоборот, вялой, демонстративно грубой или забитой. В общем, что-то случится.

— Если он продолжает в том же духе.

— Папа, не будь наивным. Конечно, продолжает. С чего бы ему прекращать?

— Вот что меня поражает, — вступила в беседу Дора Вексфорд, — они ведь принадлежат к среднему классу, даже к его верхушке, строго говоря. То есть люди они весьма состоятельные. Он наверняка зарабатывает пару сотен тысяч в год.

— Триста семьдесят пять тысяч, если быть точным, — сказал Вексфорд.

— Ну вот, пожалуйста. Так что даже после развода она имела бы очень приличное содержание. Могла бы оставить себе дом, он бы купил себе что-то в том же духе. В общем, не понимаю.

— Да, мама, ты не понимаешь. Лучше бы даже не говорила об этом вслух. Семейное насилие происходит повсюду, а не только в низших слоях общества, как следует из твоих слов. Ты просто не знаешь, о чем говоришь.

— Разбила в пух и прах, — сказала Дора.

Вексфорд засмеялся.

— Сильвия, я должен тебе сделать замечание. Разговаривать с матерью в подобном тоне недопустимо. Хотя кто-то, кажется, лорд Мельбурн, сказал: «те, кому нужно делать замечания, чаще всего не столь умны, чтобы выручить от них пользу».

На следующей неделе он снова заехал в «Лесную хижину» и первым делом заметил, что лицо Фэй сильно накрашено. На лоб, левую щеку и висок она густо наложила маскирующий крем, который, тем не менее, не смог полностью скрыть огромный синяк. Левый глаз обрамляла багровая кайма, веко припухло. Увидев ее, Вексфорд очень смутился, что с ним бывало крайне редко. Она же открыла дверь и охнула, увидев, кто к ней пришел.

Рядом, вцепившись обеими руками в мамину юбку, стояла Санчия. Когда-то он отметил, что оба мальчика совершенно не похожи на Фэй, зато девочка оказалась точной копией матери, даже такие же испуганные, широко раскрытые глаза. Вексфорд еще раз взглянул на синяк, не зная, что сказать. А сказать что-то было надо, причем именно о том, что он заметил. Фэй направилась в гостиную, прикрыв ладонью ушиб, тщетно пытаясь спрятать эту жуткую улику.

— Догадываюсь, что вы не напоролись на дверь или каминную полку, — сказал он.

Фэй покачала головой, что можно было расценивать и как отрицательный ответ, и как нежелание говорить на эту тему. Санчия держала в руках длинный кусок ткани, один конец которого сунула в рот, и смотрела на Вексфорда огромными, как у матери, глазами.

— Не могу говорить об этом при ней, — сказала Фэй Девениш. — И отослать ее куда-то не могу.

— Скажите хотя бы, она все видела?

Она кивнула, все так же прикрывая подбитый глаз.

— Миссис Девениш, я вам уже говорил, и сержант Малэхайд говорила то же самое, и любой вам скажет — нельзя терпеть подобное обращение. Вы терпели это слишком долго. В следующий раз вы должны прийти к нам. Должны.

Она тяжело вздохнула, и показалось, что от этого вздоха по всему ее телу прошла волна боли.

— Чтобы обсуждать это, мне хотелось бы говорить на другом языке. Например, на французском, хорошем французском. Вы этот язык знаете?

Он покачал головой. Она сделала над собой усилие, что выглядело одновременно забавно и трогательно.

— Il mе cherchera et il me tuera.

Вексфорд понял, что она хотела сказать. Хотя бы приблизительно. Муж будет ее преследовать, а когда найдет — убьет.

И он снова ощутил полное бессилие. Представил себе, что арестовал Девениша, допросил его в присутствии адвоката, тот все отрицает, Фэй его выгораживает, рассказывая, что случайно наткнулась на стену, что постоянно натыкается на что-то. Хотелось понять, что движет этим большим и сильным мужчиной, когда он из-за ничтожного пустяка набрасывается с кулаками и бьет ногами эту хрупкую беззащитную женщину. Только потому, что она не всегда соответствует его идеальным представлениям о том, как надо вести дом, и иногда не справляется с детьми? Что за бред? Где чувство собственного достоинства, где доброта и порядочность? Девениш явно садист, причем из тех садистов, что не довольствуются отношениями с мазохистом или с тем, кто умеет играть боль.

Но если он убьет Фэй, каково тогда будет Вексфорду? Не станет ли он, оглядываясь назад, горько сожалеть о том, что не предотвратил это?

Только как? Что еще он может сделать?

Попросить Карен чаще наведываться в «Лесную хижину». Предупредить об этой классической ситуации бригаду «На страже боли», недавно пополнившуюся новыми детективами, не дожидаясь трагического исхода. Убедиться, что это дело под контролем социальных служб. Самому заходить к ней, когда это только возможно и безопасно. Никогда не забывать ее.

Не позволять ей исчезнуть из его мыслей.

В июле у Вексфорда был двухнедельный отпуск, который они с Дорой решили провести в Португалии. Узнав, что нанятый женой турагент забронировал билеты на рейс до Лиссабона в компании «Морские авиалинии», он на миг растерялся. Хотя с какой стати им не лететь самолетом компании Девениша? Даже если деньги за билеты попадут в карман президенту компании — а они не попадут — от этого выиграет и Фэй, и ее дети. Бёрден часто ругал его за склонность к навязчивым идеям. Сейчас он к тому же был на взводе.

Ожидая вылета в аэропорту Гатуик, Вексфорд нервничал, не желая встретить Девениша. Хотя и понимал, что это маловероятно. Человек такого ранга, как Девениш, не станет прохаживаться по залу ожидания и болтать с пассажирами, летящими эконом-классом. Сложность в том, что если бы Девениш действительно появился в зале и заметил бы Вексфорда, он бы наверняка пригласил его в какую-нибудь комнату для особо важных персон, захотел бы с ним выпить. Или даже предложил бы места классом выше. Разумеется, Вексфорд отказался бы, но сама идея была неприятной. Между тем, Девениш нигде не появился, и они без приключений сели в самолет.

Эшторил и Синтра оказались прекрасны, уютный отель, вкусная еда, ласковое солнце, и в последнюю неделю июля они возвращались домой помолодевшие и загорелые. Вексфорд сразу позвонил Бёрдену, спросить, что нового.

— По убийству Хеннесси ничего, если ты об этом, — ответил Бёрден.

— Я не только об этом. К тому же новости по этому делу появились бы в британских газетах, которые я, как добропорядочный гражданин, просматривал каждый день.

— Суд над Вики Кадбери отменен. Она умирает. Врачи сказали, ей уже никакое лекарство не поможет, и держат ее на одном морфии. Джерри Довер спятил окончательно, и его поместили в психиатрическую клинику.

— Мой плащ так и не нашли?

— Насколько я знаю, нет. Шарлин Хебден все отрицает и говорит, будто ни разу не видела Дональдсона.

Наконец Вексфорд решился заговорить о том, что его больше всего беспокоило:

— А что с Фэй Девениш?

— Ничего нового, — сказал Бёрден. — Карен, пока тебя не было, регулярно заходила к ней и, думаю, сумела выяснить, как именно Девениш отомстил за похищение дочери. Но она сама тебе расскажет. Приятного мало. В остальном сплошной бардак.

— Ты подхватил дурную манеру выражаться у мюриэль-кэмпденцев, — заметил Вексфорд, попытавшись разрядить обстановку, но неудачно.

Со следующего дня он вернулся к работе. Отремонтированное здание полицейского участка встретило его слепящей белизной и сверкающими в лучах утреннего солнца новыми стеклами. Он подумал, что Теду Хеннесси, который никогда не увидит это здание, оно бы очень понравилось. Из одного разговора с ним Вексфорд запомнил, что Тед увлекался современной архитектурой.

Карен Малэхайд взяла отпуск, так что придется повременить с той ужасной историей, которую она должна была ему рассказать. Он с головой ушел в горы бумаг по делу четырнадцати эко-воинов, уничтоживших посевы между Флэгфордом и Сэйлом. Зашел Бёрден и сообщил, что Вики Кадбери впала в кому, из которой уже вряд ли выйдет. Сидел он на краю стола, и Вексфорд отметил про себя его обновку — легкий летний костюм приятного темно-карамельного оттенка. Галстук тоже карамельный, в черную полоску. Вексфорд сказал, что берет теперь полсотни фунтов за аудиенцию, и извинился, что до сих пор нет зеркала.

Разбор бумаг затянулся до следующего дня. Вайн допрашивал Флэя, констебля Бродрик направили в Мюриэль Кэмпден, откуда ночью исчезли все мусорные баки, а их содержимое оказалось на треугольном газоне. Вексфорд уже настроился пообедать, как вдруг зазвонил телефон, второй раз за все утро.

— Убийство, сэр, — произнес Вайн. — Из Плоуменс-лейн только что передали. В «Лесной хижине».

Уже потом Вексфорд говорил, что в тот момент его сердце замерло. Сердце замерло, дыхание сбилось, голос пропал. Время остановилось.

— Сэр, вы там? — спросил Вайн. — Вы меня слышите?

Время снова пошло, включились звуки. Здоровое сердце не может замереть. Это нам лишь кажется. Откуда-то из глубины вернулся голос.

— Этого я и боялся. Господи, я так этого боялся. Где ее тело? В доме?

— В кабинете, — ответил Вайн. — Но убита не миссис Девениш, а ее муж, Стивен Девениш.

Глава 20

Кроны старых деревьев были темными и густыми. Они лучше смотрелись издали, как пожилые люди, которые кажутся красивыми, сильными и привлекательными, пока рядом не появляется кто-нибудь молодой и свежий. Хоть последнее сравнение вряд ли применимо к деревьям, которые все — и молодые и старые — к осени увядают и сбрасывают листья.

Выйдя из машины перед «Лесной хижиной», Вексфорд взглянул на густые заросли, окружавшие дом, и подумал, что видел эти деревья еще весной, когда приезжал сюда на первую встречу с Девенишем. Стивену Девенишу не суждено увидеть, как листья желтеют и опадают. Он больше ничего не увидит. Ужасно радоваться чьей-то смерти, думал Вексфорд, но если бы не одно обстоятельство, он был бы определенно рад смерти Девениша. Если бы не это обстоятельство.

Он бы многое отдал, чтобы выяснилось, что в момент смерти мужа она была далеко. Но она была там. Всегда там, и сейчас тоже. На кухне, сказала Линн Фэнкорт, открывая им с Бёрденом. Фэй сидела за столом на кухне, своей вотчине, и пила чай.

— Где он? — Вексфорд сказал «он», показалось слишком рано говорить «его тело».

— В кабинете, сэр. Там уже работает бригада криминалистов и судмедэксперт.

Криминалисты делали снимки с места происшествия, производили замеры, а судмедэксперт сэр Хилари Тремлетт (введенный по рекомендации бывшего премьер-министра в состав Палаты лордов под именем Лорда Тремлетта Сэйвсберийского) осматривал раны на трупе, который лежал на темно-коричневом ковре. При виде Вексфорда он лишь повернул голову, не вставая.

— Его ударили ножом в грудь. Заметны три раны, одна из которых — прямое попадание в сердце — смертельная. В двух других случаях задето легкое. Можете уносить его, когда хотите. Более тщательно я осмотрю его в морге. А здесь я уже закончил, не хочу запачкать новые ботинки.

Тело лежало частично на коричневом ковре, частично на паркете. Похоже, в момент нападения Девениш упал на колени и опрокинулся навзничь. Его красивое лицо стало белым, словно мраморным. Судя по одежде, он собирался на работу, на нем был темно-серый костюм отличного покроя, жемчужно-серая рубашка и розовый шелковый галстук в серую косую полоску. Точнее, таким все это выглядело утром. Сейчас пиджак и рубашка потемнели от крови, на галстуке будто расцвел букет роз.

— Я еще не вполне уверен, — сказал лорд Тремлетт, — но тот, кто это сделал, гораздо ниже его ростом. Немудрено, впрочем. Он был высоким типом. — Он взглянул на Вексфорда так, словно высокий рост — это недостаток. — Прямо как вы.

— Когда наступила смерть? — спросил Вексфорд.

— Я так и думал! Я ждал этого вопроса. Вы хотите, чтобы я сказал «Это было ровно в 8:12 плюс-минус пару секунд». Вы этого ждете? Так вот, я не знаю. И никто не знает. В моих силах лишь предполагать.

— Значит, предположите, — ответил Вексфорд, которому надоело манерничанье Тремлетта. — Будьте верны своим традициям.

Тремлетту его тон не понравился.

— Знаете, в Палату лордов меня приняли не за верность догадок, а за аккуратность и скрупулезность.

И где-то за сотню тысяч фунтов, подумал Вексфорд, но вслух сказал:

— Хорошо, значит, когда он умер? Примерно.

— Сегодня утром между половиной восьмого и половиной девятого. Надеюсь, вы не станете выкручивать мне руки. Тут все очень приблизительно. Но если станете — то я могу сказать, что это случилось между половиной восьмого и четвертью девятого.

Вексфорд вышел из кабинета, вернулся в гостиную и спросил Барри Вайна, кто нашел тело.

— Жена, сэр. Она же и позвонила нам.

— Когда?

— После девяти. Она подумала, что он ушел на работу, и зашла убрать в его кабинете.

— Где были дети?

— Мальчики ушли в школу. Сегодня у них последний день семестра. А девочка была, видимо, с ней. — Вайн запнулся. — Она говорит, что около восьми кто-то позвонил в дверь, Девениш сам ему открыл, после чего пригласил в кабинет. Кто пришел, Фэй не видела, но слышала мужской голос.

— Миссис Девениш слышала?

— Именно.

— Она так сказала?

— Чуть ли не в первую очередь.

— Понятно. Оружия, полагаю, рядом не нашли?

— В кабинете точно не было ножа, сэр. Того, которым убили. Набор кухонных ножей никто не трогал. То есть, с того момента, как мы здесь, к ним не прикасались. Линн на кухне с миссис Девениш.

Вексфорд вспомнил набор кухонных ножей. Эти ножи и часы с кукушкой олицетворяли эту кухню и, по странному совпадению, символизировали самого Стивена Девениша.

— Хорошо, пойду к ней.

Как Вайн и сказал, она сидела на кухне, он поздоровался, произнес «как ужасно» и кивком позвал Линн в коридор. Закрыв за собой дверь, он спросил, когда Фэй нашла тело мужа, была ли на ней та же одежда, что и сейчас — длинное синее платье в белый горошек, застегнутое спереди, и синие холщовые сандалии?

— Я уже спросила ее об этом, сэр. Она ответила — да, та самая одежда.

— Надо немедленно обыскать дом.

Вексфорд вернулся на кухню, которая как обычно сверкала чистотой. Фэй Девениш выглядела оглушенной, словно ее ударили по голове, причем в буквальном смысле. Не исключено, что Девениш. Она сидела в резном деревянном кресле, чуть отодвинутом от стола, наклонившись вперед. Колени плотно сжаты, голова опущена, свисают блеклые волосы. При его появлении она подняла голову, и Вексфорда поразила страшная бледность — словно это из нее вышла вся кровь, а не из мужа.

В подобных обстоятельствах, когда женщина теряет супруга, Вексфорд сначала выразил бы соболезнования, и уже после приступил бы к допросу. Однако тут сочувствие казалось неуместным.

— Вы нашли тело мужа?

Фэй снова подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза.

— Да, — только и произнесла она. Сказать больше было нечего, но она, видимо, поняла, что он ждет продолжения, и выпалила хриплым сдавленным голосом: — Я не верю, что это случилось. Это просто невероятно, немыслимо. Ведь умереть должна была я, убить должны были меня. Вот о чем я все время думала.

О том же думал, того же опасался и Вексфорд.

— Но умер Стивен. Его убили. А я не верю. С того момента, когда увидела его. Он был таким сильным, большим и… полным жизни. Я просто не верю.

— Понимаю.

— Там было столько крови. Кто мог подумать, что в нем столько крови?[37]

От этих слов у него самого кровь застыла в жилах. Слова леди Макбет, гротескная неуместная фраза, которую произносят, когда видят нечто ужасное.

— Миссис Девениш, назовите точное время, когда вы нашли тело мужа.

— Это было сегодня, в девять утра. Вернее, чуть раньше девяти. Я зашла в комнату, чтобы… чтобы прибраться. Слава богу, что оставила Санчию в детской. Она смотрела мультики. «Короля Льва». И, слава богу, не видела этого кошмара!

— Расскажите о мужчине, который, как вы говорите, приходил к вашему мужу в восемь утра.

Ей не понравилось, что он сказал «как вы говорите», и она нахмурилась.

— То есть, вы мне не верите?

— Я имел в виду не это. — «Хотя, может, и это». — Расскажите о мужчине, который приходил.

— Я слышала только голос, и мне показалось, это кто-то из соседей. Думаю, муж пригласил его зайти. Он с утра собирался в брайтонский офис. Иногда он подвозил на работу одного человека. О нем я и подумала.

— Как зовут этого человека?

Она не знала, или сказала, что не знает.

— Он живет в «Доме в ракитниках».

Там, где раньше жила Сильвия. Он попытался вспомнить, как звали людей, купивших дом. Пулсон? Полтон?

— Я вижу, вы порезали руку, — сказал он.

— Я не резала. — Она удивленно посмотрела на свою руку, словно не видела ее до сих пор. По диагонали, там, где линия жизни, ладонь пересекал глубокий длинный порез. — Все время кровь идет.

— Как это случилось?

— Это сделал Стивен, — ответила она и зашлась в диком, истерическом хохоте. Так смеются оперные артисты. Она раскачивалась взад-вперед и била по столу ладонями. — Он мне сделал это, он, — кричала Фэй, — но больше не сделает никогда, никогда, никогда!

На крики прибежала Линн.

— Дайте ей стакан воды, — попросил Вексфорд.

После приступа хохота Фэй Девениш начала всхлипывать. Линн поднесла ей стакан, и к их общему удивлению, Фэй схватила его и жадно выпила всю воду. Потом набрала полную грудь воздуха и шумно выдохнула. Затем она встала и совершила то, что их обоих шокировало, поскольку сделала она это очень спокойно, полностью владея собой. С неожиданной силой она оторвала от стены часы с кукушкой и с размаху бросила на землю. Часы разлетелись вдребезги. Прежде неугомонная кукушка наконец умолкла и закатилась под стол.

От напряжения из ладони снова пошла кровь, но Фэй этого, казалось, не замечала.

— Вам нужно к врачу, — обратился к ней Вексфорд. — Может, даже придется зашивать рану.

Она пожала плечами.

— Эти часы он купил в Люцерне, куда мы ездили в отпуск. Я всегда их ненавидела. Мне казалось, что она насмехается над моими… моими страданиями.

Опустившись на колени, Линн принялась собирать осколки.

— Вы единственная, кроме меня, кто делал что-то подобное в этом доме, — произнесла Фэй.

— Вам нельзя быть одной, — сказал Вексфорд. — Кого мы могли бы вызвать к вам?

— Джейн, — ответила она. — Теперь я могу с ней видеться.


Тело унесли. Пич, Кокс и Арчболд обшарили весь дом в поисках окровавленной одежды, но ничего не нашли. Вексфорд заглянул в прачечную и увидел стопку выстиранного, но еще не глаженого белья. Среди дюжины белоснежных рубашек покойного Девениша он заметил нечто вроде хлопчатобумажной юбки, несколько футболок и длинное платье с застежкой на пуговицах. Дверцы стиральной машины и сушилки были открыты. Прачечная совмещалась с кухней, где все также сидела Фэй Девениш, а рядом — Линн Фэнкорт. Когда Вексфорд осмотрел из прачечной кухню, его взгляд упал на набор кухонных ножей, одно из отделений пустовало. Семь ножей. А в тот день, когда Стивен Девениш рыдал за столом, сколько их было — семь или восемь?

— Упакуй этот набор ножей, — сказал он Коксу, — и отдай экспертам.

После чего спросил Фэй Девениш, все ли ножи на месте, или какого-то не достает.

— Да нет, — ответила Фэй. — Все есть. — На ее лице отразился испуг. — Думаете, одним из них…

— Я ни о чем пока не думаю, миссис Девениш. А о ножах спросил потому, что их семь, а отделений восемь.

— А больше ножей и не было, — сказала она безучастно, истерика уже прекратилась. — Отделений восемь, но при полном комплекте ножи неудобно доставать — они цепляются друг за друга. Понимаете?

— Кажется, да.

Он думал, что она скажет, что ни один нож с кухни не мог стать орудием убийства, потому что она все время была здесь, а убийца Стивена Девениша сюда не заходил. Но вместо этого она сказала:

— Ножа, которым муж меня резал, — даже не знаю, где он его взял, — в этом наборе нет.

Вексфорд не знал, что на это сказать. Но скоро судмедэксперты все выяснят.

В прихожей он столкнулся с Бёрденом.

— Где Санчия, Майк?

— У соседки, миссис Уингрейв. Все-таки лучше, чем здесь. Еще я позвонил в школу Фрэнсиса Роскоммона в Сьюинбери, где учатся мальчики, говорил с их учителем. Сказал, что после трех заеду туда и все им объясню. Но учитель взялся сам сообщить им, как только выдастся удобный момент, и обещал привезти их домой.

— Не нужно прямо домой.

Майк Бёрден взглянул на него недоуменно.

— Вернее, пусть привозит их сюда, но я не хочу, чтобы они поговорили с матерью.

— Ты считаешь, что неизвестный мужчина, который пришел к ним утром, плод ее воображения, рожденный наспех?

Вексфорд пожал плечами. Он вошел в кабинет Девениша и встал у окна. Из этой комнаты хорошо просматривалось крыльцо и входная дверь. Интересно, видел ли Девениш человека, который к нему пришел? Если этот человек вообще был. Или Фэй его выдумала? Он снова выглянул в окно и увидел в проезде машину Джейн Эндрюс. Ее появление обрадовало Вексфорда. Хорошо, что она здесь.

Стивена Девениша убили в той самой комнате, где он мучил Фэй. И хотя кабинет уже обыскали, он решил еще раз сам все осмотреть. В одном из ящиков стола лежал кнут, похожий на конский хлыст. Правда, Вексфорд плохо разбирался в дрессировке лошадей, поэтому не мог сказать точно. Но в одном он был уверен — Девениш держал его не для лошадей. В другом ящике оказались щипцы для орехов и еще какой-то непонятный инструмент, тоже похожий на щипцы или пинцет. Выдвинув верхний ящик, Вексфорд почти с облегчением убедился, что там бумаги, в основном — письма в конвертах.

Все это нужно отправить на экспертизу. Позже, конечно, не сейчас. Он уже закрывал ящик, когда его внимание привлек один вскрытый конверт, это письмо Девениш, несомненно, прочел. Адрес распечатан на принтере: Стивену Девенйшу, эскв., «Лесная хижина», Плоуменс-лейн, Кингсмаркэм, КМ2 43С. На марке стоял штемпель Брайтона и дата — 24 июля. Поражаясь своей неожиданной осведомленности в области компьютеров, он узнал «Ворд» для «Виндоуз», программу, которой пользовались в полицейском участке. Впрочем, как и в миллионе других мест. Вексфорд достал письмо. Тоже напечатано на компьютере.

Дорогой мистер Девениш,

я часто думаю, знаете ли вы, какое вы чудовище? Вы не человек, а психопат. Вы редчайший изверг. И слава Всевышнему. Однако Бог не может вас покарать до тех пор, пока вы не умрете своей смертью в своей роскошной кровати, и потому Он назначил меня свершить Его возмездие. Я убью вас Через несколько дней, недель или месяцев. Но это обязательно случится. И вы при этом испытаете такие же страдания, какие причиняли своей несчастной жене. Я сделаю ее вдовой, а ее детей сиротами, и тогда утешусь, как утешатся и они.

Без подписи. Странно, что в послании даже самым неприятным и презираемым людям к ним обращаются «дорогой». Так же пишут и анонимные авторы. Он видел много анонимок, но такую — впервые. Это письмо прислал явно образованный человек. В последнем предложении проскальзывало что-то из Евангелия или псалма, а слово «Бог» и упоминания о Нем написаны с заглавной буквы, похоже, автор еще и религиозен.

Вексфорд решил не откладывать осмотр верхнего ящика и нашел еще два подобных письма. Оба начинались со слов «Дорогой мистер Девениш», и в обоих упоминалась его жестокость по отношению к жене, а во втором даже его привычка резать ее ножом. Одно датировано началом июля, а второе серединой июня. Так что, возможно, Девениш не лгал, когда в апреле признался, что получал письма с угрозами, но уничтожил их. Возможно, он получал их регулярно.


Когда в полдень Вексфорд вернулся в «Лесную хижину», он увидел в гостиной уже трех женщин. Джейн Эндрюс, выглядевшая очень элегантно в бежевом льняном пиджаке и длинной юбке, сидела рядом с подругой на диване и держала ее здоровую руку, а в кресле расположилась дама, которую Фэй представила как свою мать, миссис Доддс. Худая измученная Фэй в синем платье, которое висело на ней, как на вешалке, совершенно не походила на высокую элегантную леди в ярко-зеленом костюме и туфлях в тон, с золотистыми волосами, уложенными в аккуратную пышную прическу, и безупречным макияжем. На столе рядом с кофейником стояло блюдо кексов и серебряный поднос с печеньем. Вексфорду предложили кофе, но он отказался.

— Миссис Девениш, я бы хотел поговорить с вами наедине. Не могли бы вы минут десять посидеть без матери и подруги?

Вексфорд вышел вместе с миссис Доддс и Джейн Эндрюс, позвал Линн и попросил ее побыть с Фэй Девениш. Он поразмыслил, куда провести женщин. Кабинет исключен. При всей нелюбви к Стивену Девенишу, Джейн Эндрюс вряд ли захочет остаться в комнате, где его убили. Но дом большой, и комнат в нем предостаточно. Он открыл дверь, за которой оказалась детская. Там все еще работал телевизор, хотя «Король Лев» уже давно закончился, всюду разбросаны игрушки. Открыв следующую дверь, старший инспектор решил, что столовая подойдет. Огромный, персон на двадцать, стол занимал большую часть комнаты — неужели бедная женщина обслуживала и все деловые обеды Девениша? — но еще оставалось место для буфета, бара и кресел.

Попросив женщин подождать здесь, он обратился к матери Фэй.

— Миссис Доддс, скоро ваши внуки вернутся из школы. Мне кажется, им лучше какое-то время побыть в другом месте, как вы считаете? Вашей дочери надо прийти в себя. Вы не могли бы на несколько дней забрать их к себе, чтобы…

Она не дала ему договорить. Ее воодушевление убедило Вексфорда, что его первое впечатление, будто она совсем не похожа на бабушку, было ошибочным.

— Я буду счастлива взять их к себе. Какая замечательная мысль! Мы с мужем так редко видим внуков. Пусть они хоть месяц у нас живут. Кстати, им у нас очень нравится.

— Вот и хорошо. Только пусть это предложение, — он многозначительно посмотрел на миссис Доддс, а потом на Джейн Эндрюс, — исходит от вас. Так будет лучше.

— Разумеется.

— Я побеседую с миссис Девениш, а вы с мисс Эндрюс соберите их вещи. Думаю, вы знаете, что им необходимо.

Фэй Девениш сидела неподвижно и рассматривала забинтованную левую руку. О чем она думала? О том, что это последняя рана, которую нанес ей Девениш?

Или о том, что сделала? Или сделал ее избавитель, тот незнакомец?

— Миссис Девениш, сколько было времени, когда вы услышали голос мужчины?

— Я уже говорила, около восьми. Я мыла посуду после завтрака. Мальчики тоже находились со мной на кухне, собирались идти в школу.

— Постарайтесь как можно точнее вспомнить, что происходило этим утром. Я не задержу вас надолго. Понимаю, вам сейчас очень тяжело.

Фэй прокашлялась и обвела взглядом комнату. Вексфорд подумал, что она спросит, обязательно ли должна присутствовать Линн, но не спросила.

— В полседьмого — как обычно — проснулась Санчия. Я услышала, как она встала, пошла в детскую, одела ее, и мы спустились вниз. Муж тоже встал и принимал душ. В семь я начала будить мальчиков, как всегда, пришлось заходить к ним несколько раз. Когда я кормила Санчию, на кухню пришел муж. Я подала ему горячий завтрак, он всегда завтракает чем-нибудь горячим, а последними пришли мальчики, им я сделала тосты и хлопья с молоком. Обычно я еще готовлю свежий апельсиновый сок, но сегодня апельсинов не было — год какой-то неурожайный — и пришлось использовать замороженный сок, который, правда, не успел растаять. Но это все неинтересные мелочи.

— Мне все интересно, — возразил Вексфорд. — Продолжайте.

— Закончив завтрак, муж вернулся в кабинет. Это было без четверти восемь. Он велел мне зайти к нему, и я… нет…

Она не плакала, но лицо исказилось от боли. Казалось, она в которой раз спрашивает себя, почему этот мужчина так долго ее мучил? За что? Неужели она действительно заслуживала столь сурового наказания?

— Муж вызвал вас в кабинет, — мягко произнес Вексфорд, — чтобы наказать, так? За то, что вы не подали на завтрак свежий апельсиновый сок.

Фэй облизнула губы, кивнула и едва слышно проговорила:

— Да.

— У него был нож, но не из кухни. Какой-то нож был в его кабинете.

Она снова кивнула.

— Он велел вам протянуть руку — левую, поскольку не хотел калечить рабочую правую — и порезал ее поперек ладони.

— Да.

Неожиданно для себя Вексфорд ощутил радость от того, что этот человек уже мертв, и что смерть его была мучительной, самое настоящее возмездие.

— После случая… с Санчией… он стал более жестоким, — голос Фэй дрогнул. — Каждый день он… или бил меня, или резал. На глазах у Эдварда и Роберта, и даже Санчии.

— Это уже позади, — сказал Вексфорд, а про себя подумал: кто бы ни оказался убийцей, каким бы ни был финал данной истории, «это» действительно уже позади. — Скажите, что случилось после того, как муж порезал вам ладонь?

— Я вернулась на кухню. Вернее, сначала зашла в ванную рядом с кухней и обмотала руку полотенцем. Мальчики заметили мою перевязку. Им уже было пора выходить. Сегодня их везла в школу соседка, чьи дети учатся там же. Ее машину они ждут на шоссе, от дома это примерно сто ярдов по аллее. Я отправила их.

— Простите, вы проводили их до дверей?

Вопрос ее почему-то озадачил.

— До дверей? Нет. Я только сказала, что уже пора, и простилась с ними. На крыльцо я не вышла, но знала, что они направились к шоссе. После чего сразу — всего несколько минут спустя — я услышала звонок в дверь, затем голос того человека и моего мужа.

Он обратил внимание, что она никогда не называет его по имени, но всегда лишь «мой муж», почти как рабыня, обращающаяся к своему хозяину.

— И было это около восьми. А вы не слышали, когда он вышел?

— Не уверена. Кажется, я слышала, как хлопнула входная дверь, но подумала, что это ушел мой муж.

— Миссис Девениш, а вас не удивило то, что ваш муж ушел, не прощаясь?

Ее слабый смех резко прозвучал в тишине комнаты.

— А вас бы удивило, что тот, кто вас только что порезал ножом, с вами не попрощался?

— Видимо, нет, — ответил Вексфорд. — Видимо, нет.

Вдруг она вскочила и тревожно огляделась.

— Где моя девочка? Где Санчия?

— У миссис Уингрейв.

— Я хочу, чтобы она была здесь! Боже мой, мне больше не надо за нее бояться! Вы понимаете это?

— Да, конечно. Можем привести ее прямо сейчас.

— Давайте я схожу за ней, — вызвалась Линн.


Мойра Уингрейв приняла ее в своем «салоне», как она называла эту уютную, очень дамскую, комнату. Оторвавшись от телевизора, который она смотрела, лежа на кушетке, со стаканом не то томатного сока, не то «Кровавой Мэри», она сказала, что Санчия «где-то здесь», скорее всего, наверху с Трейси.

— Ей, знаете ли, очень полюбилась моя уборщица Трейси. Эти простые люди часто нравятся детям.

Линн спросила, не помнит ли она, чтобы около восьми утра мужчина прошел к «Лесной хижине»?

— Мужчина? Вы имеете в виду этого беднягу Стивена Девениша?

— Нет, не его. Возможно, его соседа, который живет в «Доме в ракитниках».

— Герри Полтона? Нет, с какой стати? Он, кажется, даже не знаком с Девенишами.

— Разрешите, я заберу Санчию домой.

— Да ради бога. Я, признаться, не умею толком общаться с детьми.

Трейси Миллер умела. Они с Санчией играли в игру «не касаясь земли ногами». Мойре Уингрейв наверняка игра очень понравилась бы. Девочка бегала по хозяйской спальне, перепрыгивая с одного предмета на другой, в числе которых были: позолоченный стул, комод в стиле Людовика XVI, туалетный столик из слоновой кости, украшенный шелковыми фестонами, и в конце запрыгивала на руки Трейси. В ответ на предложение пойти домой Санчия, умевшая вполне четко выражать свои мысли, категорично заявила, что хочет остаться с Трейси, и вдобавок заплакала. К счастью, в сумочке у Линн оказалась коробочка конфет, которые подсластили Санчии горечь возвращения.

Фэй Девениш расцеловала и чуть не задушила в объятиях отчаянно сопротивляющуюся дочь. Минут через десять к задней двери дома подъехал учитель, который привез Эдварда и Роберта. Мальчики, как все дети, которых постигла беда, неуклюже переминались с ноги на ногу и выглядели потерянными и беспомощными.

В ответ на приветствие Джейн Эндрюс Эдвард что-то пробормотал. Роберт промолчал. Затем спросил у матери, есть ли что поесть. Фэй механически поднялась, достала из холодильника две бутылки кока-колы, из кладовки принесла хлеб, масло, шоколадную пасту и батончики «Марс». При виде бабушки мальчики заметно оживились, и Вексфорд подумал, что такими он их видит впервые. «Значит, я правильно предложил миссис Доддс взять их к себе», — решил он и откланялся.

На улице ему встретился Вайн, который доложил о результатах своего визита к Герарду Полтону, владельцу бывшего дома Сильвии. Тот недавно вернулся с работы и сказал, что в Брайтон всегда ездит сам. Хотя однажды, когда в его машине сломался аккумулятор, он действительно попросил Стивена Девениша подвезти его, но это было больше года назад.

— Жуткое дело, — проговорил Полтон. — Жена рассказала. Меня буквально придавило это известие. Он был таким славным парнем, одним из лучших.

— Стало быть, сэр, вы сегодня не заходили в «Лесную хижину» в восемь утра?

Только в романах люди, которым полицейский задает вопрос, относятся к этому спокойно или даже недовольно. В реальности все иначе. Вопрос Вайна шокировал и напугал Герарда Полтона. Что он этим хочет сказать? На что намекает?

— Я ни на что не намекаю, сэр, просто спрашиваю.

— Нет, вы меня подозреваете!

— Мистер Полтон, мы еще никого не подозреваем. Следствие только началось.

— Никуда я утром не заходил. В половине восьмого уехал на работу. Спросите мою жену, спросите детей, нашу au pair,[38] любого спросите.

Дома Вексфорд перечитал анонимные письма, найденные в письменном столе Девениша. Разумеется, он взял себе копии, оригиналы отправились в лабораторию на исследование. «Все-таки насколько усложнила работу по опознанию авторов анонимок повсеместная компьютеризация», — думал он, хотя, может, та же проблема озадачила полицейских и после появления печатных машинок. Анонимный автор испытывал к Девенишу не просто злобу, а более сильное чувство. Надо обязательно проверить информацию о человеке, которого Девениш якобы выставил из кабинета и спустил с лестницы. Одно удивляло: почему Девениш хранил лишь письма за июнь и июль, а более ранние уничтожил?

Может, потому, что в этих письмах говорилось об измывательствах над женой? Хотя и в остальных могло быть о том же. В общем, пока это не более чем догадки.

Но зачем искать убийцу Девениша на стороне, если можно начать с его собственного дома?

Глава 21

Направляясь на встречу с Брайаном Сент-Джорджем в его офис на Хай-стрит, Вексфорд опасался, что придется идти на ненавистные ему уступки. Однако нужную информацию он мог получить только от редактора «Кингсмаркэмского курьера», поэтому заранее приготовился, в случае чего, восстановить право сотрудников «Курьера» появляться в стенах полицейского участка.

Его опасения оказались напрасными. Сент-Джордж всячески демонстрировал готовность помочь, настолько ему хотелось вернуть статус-кво.

— Вероятно, вы имеете в виду, мистер Вексфорд, статью о самолетном магнате? К которой мы дали тот снимок Санчии? Прямо так с ходу я вам не скажу дату ее выхода, но моя помощница в два счета ее найдет. У нас превосходная база.

Помощницы Сент-Джорджа менялись часто. Этой было на вид не больше шестнадцати, а до нее эту должность занимала пышная блондинка, которая ходила в мини-юбках, едва прикрывающих зад, а до этой — высокая негритянка с крашеными рыжими волосами, на концах которых висели золотые бусинки.

— Карли-Джо, найди-ка статью о Девенише. Ладно? Она выходила в рубрике о «толстосумах», года два назад. И принеси распечатку.

— Это было интервью? — уточнил Вексфорд.

— Да. Думаю, по случаю убийства мы опубликуем в следующем выпуске его фрагменты.

— Вот как. Но зачем? — поразился Вексфорд.

— В интервью он вроде упоминал своих врагов. То, что они были, вообще-то немудрено при такой работе. Девениш привел в качестве примера управляющего авиакомпанией, которого пришлось уволить сразу после того, как ему самому повысили жалованье. За некомпетентность, как объяснил Девениш. По его словам, он был неважный и совершенно бесперспективный сотрудник, принес компании немало убытков.

Наверно, имелся в виду Тревор Ферри.

— Вы ничего об этом не напишете, надеюсь? — строго спросил Вексфорд.

— Конечно же, нет, — с видом праведника заверил Сент-Джордж. — Мы все-таки понимаем, какие могут быть последствия.

— Очень хочется верить.

— Кстати, и в той публикации мы этого не писали. Я передаю вам просто его слова. Все-таки очень славный он был человек, такой открытый, честный, легкий в общении. Он признался, что врагов у него хватало. Сами понимаете — высокий пост, бешеные деньги, прекрасная жена, милые дети, потрясающий дом.

— Да-да, — остановил его Вексфорд, — я знаю.

— Я только хотел сказать, Рег, что людям такое не нравится. Их возмущает, что у него все это есть, а у них нет. Они расценивают это как несправедливость. — В комнату вошла помощница. — А вот и наша статья, — сказал он радостно, принимая распечатку из рук девушки.

От Карли-Джо пахнуло сильным сладким ароматом, и Вексфорд, чтобы не чихнуть, надавил указательным пальцем между губой и носом. Статья мало что, прояснила. После объемной биографической сводки шла пространная цитата из Девениша, в основном, оправдывавшая его четырехсоттысячное годовое жалованье, но не содержавшая ни строчки о его врагах или возможных угрозах. Об уволенном управляющем тоже ни слова.

— Вы намеревались очернить его, осмеять и опозорить, однако побоялись, что вас обвинят в клевете, верно? — сказал Вексфорд, кладя распечатку на стол.

— Это не совсем так, Рег, — насупился редактор. — Мы же местная газета, мы обитаем в этом городе, и не хотим наживать себе врагов. Да и со своими спонсорами мы должны ладить.

— Тогда зачем он вообще упомянул о врагах? Не говорите, я догадываюсь. Вы или ваш репортер спросили, есть ли у него враги, не угрожают ли ему, не сталкивается ли он с человеческой завистью. Верно?

— Насколько я припоминаю, — заерзал Сент-Джордж, — он сам упомянул, что ему приходят письма с угрозами. Я же посоветовал ему непременно заявить об этом в полицию.

— Конечно же, — холодно произнес Вексфорд. — Так вы и сказали.

— Он засмеялся и ответил, что выбрасывает их, потому что мусору место в помойке.

— Как оригинально. Не удивлен, что вы не дали хода этой истории. Полагаю, кроме Тревора Ферри он не назвал кого-нибудь из своих недоброжелателей? Не высказал подозрений по поводу того, кто мог быть автором писем?

— Сказал только, что один раз был вынужден лично выставить из офиса одного типа, который ему досаждал, но имени — или имен — не упомянул.


Смерть Девениша Бёрден воспринял как досадную помеху, отвлекшую его и других детективов от ловли убийцы Хеннесси. Поймать того, кто швырнул бутылку с зажигательной смесью, и привлечь его или ее к суду казалось ему куда более важным делом, чем выслеживать того, кто пырнул ножом Стивена Девениша. Про себя он давно считал Девениша грубой скотиной и отъявленным мерзавцем. Разумеется, защищая закон, он не мог быть на стороне его убийцы, но не мог и смириться с тем, что стольких следователей приходится отрывать от дела, весьма далекого от завершения.

— Думаю, это она его убила, — убеждал он Вексфорда за обедом в «Европлэйте». — Ты так не считаешь? Зарвавшихся домашних тиранов чаще всего свергают их собственные доведенные до отчаяния жены. Просто терпение лопается.

— Но на самом деле лишь два процента всех убийств совершают женщины-жертвы.

— Перестань, Рег. Она годами терпела измывательства, мечтала о возмездии, и вот однажды сорвалась, взяла нож или чем он там ее резал, и вонзила в него. Око за око.

Вексфорд, жуя итальянскую пасту со спаржей по-немецки, отрицательно покачал головой, но затем, подумав еще, кивнул.

— Мне надо ее как следует допросить. Но прежде хочу поговорить с мальчиками. И еще проблема с оружием.

— Ты его так и не нашел?

— Самое забавное, что не знаю. На кухне нашли семь ножей, а набор рассчитан на восемь.

— Не могу сказать, что понял.

— Правду ли сказала Фэй, что ножей всегда было семь? Или все-таки было восемь, а теперь одного не достает? Или, может, взяли какой-то из этих семи? Или Фэй не лжет, утверждая, что ни один нож из кухонного набора не использовался? А если использовался, то четыре сразу отпадают: три из них слишком маленькие, четвертый — пила. Значит, остаются три ножа.

— Все станет намного проще, когда наш аристократ, лорд Тремлетт, представит результаты вскрытия. Думаю, не составит особого труда сопоставить нож с ранами.

Следующая реплика Вексфорда показалась Бёрдену непонятной.

— Но у нее есть стиральная машина.

— Ну и что? У меня тоже. И у тебя есть. При чем тут она? Сказать, как я это представляю? Он хочет наказать ее за апельсиновый сок, зовет в кабинет, режет ее ладонь, она как-то перехватывает у него нож и всаживает в грудь. Все залито кровью. Она снимает свою одежду, кидает в стиральную машину, пропускает через сушилку и уже потом звонит нам. Ее единственный свидетель — трехлетняя девочка, которая, слава богу, не была с ней в момент убийства. Все отстирано, чисто и никаких проблем.

Он отставил тарелку и глотнул воды. От разговоров о кровавом убийстве снова пропал аппетит. Вексфорд же оставался невозмутим. Хотя Бёрден, по сравнению со старшим инспектором, казался себе жестче.

— Когда он вызвал ее в кабинет, — медленно проговорил Вексфорд, — мальчики были еще дома.

— Так она говорит.

— Если вызвал без четверти восемь, то вполне вероятно. Но вряд ли они были дома в момент убийства. Ты же не хочешь сказать, что три удара ножом он принял молча? Крик стоял на весь дом, полагаю.

— Значит, она не могла убить его в момент, когда он порезал ей ладонь, — сказал Бёрден, взяв у Генри десертное меню. — Вероятно, когда мальчики вышли из дома и направились к трассе, она вернулась в кабинет и прикончила его. Причем случилось это, по всей видимости, не позже пяти минут девятого, ей ведь надо было все отстирать. С утра она могла быть в том розовом платье, которое мы видели в куче чистого белья. Если подумать, ситуация сложилась для нее идеально, хватило времени, чтобы зарезать его и отстирать пятна крови. А нож она закопала, земли у них предостаточно. Будешь десерт? — Вексфорд отрицательно покачал головой. — Я тоже, — вздохнул Бёрден.


У Кэтрин Дэйли, соседки Девенишей по Плоуменс-лейн, одиннадцатилетний сын и десятилетняя дочь тоже ходили в школу в Сьюинбери. В разговоре с Карен Малэхайд эта дама сообщила, что они с Фэй возили детей в школу вместе — трижды в неделю отвозила и дважды забирала она, а Фэй наоборот — трижды забирала и дважды отвозила всю четверку. В утро убийства Стивена Девениша была очередь Кэтрин их везти. К ее особняку «Бремэр» Эдвард с Робертом подошли, как обычно, в пять минут девятого. Фэй приучила их не опаздывать, поскольку знала, что Кэтрин выезжает ровно в четверть девятого. Занятия начинаются в 8:45, дорога же занимает минут двадцать.

— Какими вам показались мальчики? — спросила Карен.

— То есть?

— Они выглядели как обычно? Не были взволнованы? Испуганы? Подавлены?

— Не знаю. Эдвард казался притихшим. Но он всегда более спокойный, это Роберт может пошуметь.

— А вчера он был шумным?

— Да нет вроде. Нет, оба вели себя совершенно обыкновенно.


Вексфорд позвонил Тревору Ферри, уволенному управляющему авиакомпании. Вчера, когда убили Стивена Девениша, тот еще спал. Кто-нибудь это подтвердит? Жена, сказал Ферри. А еще кто-нибудь? Да некому больше, уныло ответил Ферри. Кого Вексфорд имел в виду? Служанку, девушку au pair?

— Мистер Ферри, сейчас вопрос стоит гораздо серьезнее, чем когда мы виделись в прошлый раз. Если вы вспомните кого-нибудь, у кого был конфликт с мистером Девенишем, свяжитесь со мной, ладно?

В «Лесной хижине» полиция установила круглосуточное дежурство. На ночь осталась Венди Бродрик, а днем ее сменила Линн Фэнкорт. Даже если это казалось Фэй странным, виду она не показывала. Фэй сидела в детской, где по видео шел очередной диснеевский мультфильм. Но Санчия его не смотрела, она увлеклась военными машинками, которые явно принадлежали братьям.

Вексфорд показал Фэй копии писем с угрозами. Да, она знала о них со слов Стивена, хотя ни разу не видела. Он много их получал.

— Я уже думала, он станет меня упрекать, будто это я их пишу, — произнесла она. — Но нет, никогда. Их писали на компьютере, а он знал, что я им не владею. Еще он говорил, что они написаны очень грамотно, а меня он считал невеждой, неспособной и пары слов нормально связать. Он вечно называл меня неучем. Вы знаете, что мои сыновья у матери?

— Да, кажется, она собиралась пригласить их к себе.

Фэй выключила телевизор пультом. И хотя Санчия ни минуты его не смотрела, она немедленно запротестовала:

— Включи, включи, включи!

Если раньше девочка молчала, то сейчас она наверстывала упущенное. Она подползла к матери и стала наезжать на нее игрушечным армейским джипом.

— Ладно, — сдалась Фэй. — Только тогда смотри. — Она перевела усталый взгляд на Вексфорда. — Думаю, я бы с ними сейчас не справилась. Мне и с ней-то бывает трудно, но о разлуке с моей девочкой я и думать не могу.

— Значит, хорошо, что мальчики пока у вашей мамы, — ответил Вексфорд. — Где она, кстати, живет?

— На самом деле они сейчас у бабушки и дедушки. Мой отец еще жив. А вы думали, что нет? Живут они в Майрингеме. — Фэй дала адрес. — Вы не попросите, чтобы мальчики у них еще немного побыли?

— Могу, если хотите. Миссис Девениш, мне нужно поговорить с Эдвардом и Робертом. Вы не против?

Она удивилась, что он ее об этом спрашивает. Затем помрачнела. Словно ее встревожила какая-то мысль.

— Да нет, — сказала она устало. — Я не против. Но разве ваши планы от этого изменились бы?

После ее согласия глупо как отрицать, так и подтверждать это, потому он оставил вопрос без ответа.

— Разумеется, я буду говорить с ними в присутствии вашей матери или отца.

Словно не расслышав его последней фразы, она произнесла как во сне:

— Я не решалась рассказать родителям о том, что у меня с мужем… кажется, до прошлого года. И знаете, что ответила моя мама, когда я призналась ей, что Стивен меня бьет? «Наверно, ты сама его провоцируешь». А отец заявил, смеясь: «Ну, это еще ничего. Вот в прежние времена считалось вполне нормальным, если муж бил жену палкой толщиной с ее большой палец». Они оба решили, что я драматизирую ситуацию. После этого я несколько отдалилась от родителей. Дети же очень их любят.

Вексфорд кивнул. Бывают случаи, когда ответить нечего. Выйдя из детской, он встретил в коридоре Линн, которая до этого сидела на кухне.

— Сэр, она никому не звонила. И на автоответчике нет сообщений, я проверила.

— Молодец, правильно сделала, — сказал Вексфорд, несказанно обрадовав Линн такой похвалой.

Он зашел в кабинет, опустился в кресло и попытался представить себе, как разворачивались события вчерашнего утра, если Фэй Девениш не солгала и в восемь часов действительно пришел незнакомец, которому открыл Стивен. Он пришел с ножом? Если да, то как он его внес — в портфеле? сумке? Или нашел у Девениша в кабинете? А узнал ли его Девениш, увидев этого человека в окно? Если узнал, то, вероятно, не испугался, или считал, что повода для опасений нет.

Они вошли в кабинет, где пятнадцать минут назад в наказание за страшное преступление — отсутствие в доме апельсинов — Девениш порезал жене ладонь. Каким ножом он это сделал? Тем самым? И где нож сейчас? В одном Вексфорд убедился — это не нож со стены, потому что его клинок давно заржавел.

Что произошло в этой увешанной оружием, обставленной дорогой кожаной мебелью, истинно мужской комнате, которую так ненавидела Фэй? Незнакомец угрожал Девенишу? Требовал от него что-то? Денег? А тот, видимо, отказывался? После чего мужчина достал нож и нанес три удара в грудь Девениша. И с окровавленным ножом — нож ведь наверняка был весь в крови — мужчина скрылся в неизвестном направлении.

Кто поверит в эту историю? Хотя на своем веку он видел и куда более странные вещи. Нужно немедленно ехать к Доддсам и встретиться с Эдвардом и Робертом Девенишами.

Звонок застал его по дороге на Майрингем, куда он отправился с Дональдсоном. Сотовая связь вдалеке от города была, видимо, нестабильной, потому что из-за помех на линии он не сразу понял, кто звонит. Но тут сквозь шум пробился голос Тревора Ферри и вполне четко и громко объявил:

— Я вспомнил! Вы просили меня связаться с вами, если я вспомню кого-нибудь, кто мог иметь зуб на Девениша. Так вот, я вспомнил одного человека!

— Вот как? Интересно.

— И пока я не забыл — моя жена заходила в полицейский участок и сообщила, что вчера утром в восемь часов я еще не встал с постели. Подтвердила мое алиби, как вы говорите.

— Именно так мы и говорим, — сказал Вексфорд, удивляясь расторопности четы Ферри и думая, не скрывают ли они чего-нибудь. — Кто же имел на него зуб?

— Имени я не помню, — при этих словах у Вексфорда упало сердце, но, услышав следующее, он снова воодушевился: — Этот тип обвиняет Девениша в смерти брата. Я расскажу вам эту историю.

— Хорошо. Я заеду завтра утром.

— А когда именно? — в голосе Ферри послышалось напряжение.

— Я вас не разбужу, не беспокойтесь. Раньше половины десятого я не явлюсь.

Тревор Ферри сухо попрощался и положил трубку. «Я его разочаровал, — решил Вексфорд. — Не приехал сию же секунду, чтобы выслушать его сногсшибательную историю». Но даже сотня сенсационных историй о преступлениях Девениша, или обиженных сотрудниках, или недовольных клиентах не перевесит того факта, что версия Фэй по-прежнему сомнительна. А полагаться на нее можно будет лишь, если найдется подтверждение. Но какое?

Вряд ли Фэй Девениш выросла в этом трехэтажном особняке, расположенном почти в центре Майрингема, поскольку дом построили совсем недавно. Все было новое — от чистого белого фасада, свежевыкрашенных рам и сверкающих окон до молодых растений в палисаднике. А у гаража стоял новенький двухдверный автомобиль класса «S»[39] модного в том сезоне розового цвета.

Понятно, что дедушка с бабушкой изрядно баловали внуков, только непонятно, чем их дом так привлекал мальчиков десяти и двенадцати лет. Но едва Вексфорд, которого встретил маленький и сухой мистер Доддс (Фэй Девениш оказалась очень похожа на отца), переступил его порог, мнение инспектора о доме быстро изменилось. Для мальчишек здесь было райское местечко, причем, судя по всему, таким оно было всегда, а не только по случаю визита Роберта и Эдварда. Одна комната оказалась полностью отведена под железную дорогу. Большинство взрослых, увлеченных железной дорогой, прячут ее на втором этаже, старик же Доддс держал ее внизу. Комната располагалась перед лестницей на второй этаж, так что все гости мистера Доддса ее наверняка проходили. Пол занимала железная дорога, каминную полку оккупировала целая армия оловянных солдатиков, а на подоконниках разместился игрушечный зверинец. Поднимаясь по лестнице, Вексфорд обратил внимание на стеллажи с видеокассетами. Телевизоры с видеомагнитофонами стояли чуть ли не в каждой комнате.

— В нашем доме очень любят кино, — пояснил мистер Доддс, заметив, что Вексфорда смотрит в сторону его богатой коллекции фильмов о монстрах, ужасов и фантастики. — Прежний особняк был чуть побольше — сюда мы недавно переехали — и я еле втиснул свои коллекции. Под модели самолетов пришлось даже отвести одну из четырех спален. Раньше у меня было много кошек и собак, но тут их держать не совсем удобно. Хотя в саду за домом живут пятнадцать морских свинок, а у нас в спальне — песчанки.

Юных Девенишей Вексфорд нашел в салоне, как назвал эту комнату мистер Доддс. Оба сидели за компьютерами — «Всего их у меня шесть», сказал дедушка, — Эдвард раскладывал пасьянс, а Роберт управлял футбольным матчем Франция — Бразилия, если судить по форме игроков. В комнате сидела также миссис Доддс и безмятежно листала «Вог». Сегодня она была одета во все красное, но особенно бросалась в глаза ее ультракороткая юбка. Вексфорд приветствовал хозяйку, поздоровался с мальчиками, но те даже не обернулись.

Интересно, как воспринимала Фэй уклад жизни родителей? Кошки, собаки, морские свинки и песчанки это, конечно, ничего, но как она относилась к паровозикам и оловянным солдатикам? Хотя, может, когда она была ребенком и Доддсы жили в другом месте, всего этого не было. Доддс мог увлечься игрушками, уже впав, что называется, в детство. Но, так или иначе, Эдварду с Робертом тут нравилось, и он не без труда убеди