Book: Последнее правило



Последнее правило

Джоди Пиколт

Последнее правило

Нэнси Френд Стюарт (1949–2008) и Дэвиду Стюарту

С благодарностью

Я, как всегда, должна поблагодарить огромное количество людей.

Своих великолепных юридических консультантов: Дженнифер Стерник и Лайзу Айвон, а также Дженнифер Саржент, Рори Малоун и Сета Лившица.

Экспертов-криминалистов, которые позволяли следовать за ними по пятам: капралов Клэр Демарэ, Бетти Мартин, Бет Энн Зелински, Джима Нолла, лейтенантов Дениса Пинсинса, Артура Кершо, сержантов Ричарда Алтимари, Джона Блессинга, детектива Джона Грассела, мисс Робин Смит, доктора Томаса Гилсона, доктора Питера Гилспи, детектива Патрицию Корнелл — полиция Провиденса, полицейского в отставке Роберта Хатавея — полиция Коннектикута, лейтенанта в отставке Эдда Даунинга — полиция Провиденса, Эми Дьюхейм и Кима Фрилэнда.

Кэтрин Янис и ее сына Джейкоба, чьи щедрые пожертвования в фонд аутистов Великобритании сподвигли меня дать главному герою имя Джейкоб.

Джима Тэйлора, благодаря которому заговорил Генри и который создал мой веб-сайт — лучший, что я видела у писателей.

Начальника полиции Ника Джиаккона — за консультацию касательно полицейской процедуры.

Джулию Купер — за консультацию в банковской сфере.

Свою команду издателей: Каролину Рейди, Джудит Карр, Кэтлин Шмид, Мэлони Торрес, Сару Брахем, Лауру Стерн, Гари Урда, Лайзу Кейм, Кристин Дюплесси, Мишель Селек, продавцов и всех остальных, которые продолжают находить тех, кто обо мне не слышал, и уговаривать почитать мои книги.

Своего редактора, Эмили Бестлер, которая заставляет меня забыть, что написание книги — работа, а не удовольствие.

Своего публициста, Камиллу Макдаффи, которая, как и я, радуется хорошим отзывам в прессе.

Своего агента, Лауру Гросс, которая может «посеять» ремни и телефоны (и во время напряженных поездок снимает стресс своими комичными поступками), но которая никогда не забывает, что мы — феноменальная команда.

Свою маму. Родителей не выбирают, но если бы мне предоставили это право, я все равно выбрала бы ее.

Своего отца. Потому что я официально так и не поблагодарила его за то, что он так мною гордится.

Я беседовала с огромным количеством людей, которые лично сталкивались с синдромом Аспергера: Линдой Зико и ее сыном Ричем, Лаурой Бэгнолл и ее сыном Алексом Линденом, Ян Макадамс и ее сыном Метью, Дэб Смит и ее сыном Дэвидом, Кэлли Мидер и ее сыновьями Бреттом и Дереком, Кэтрин Макмастер, Шарлот Скотт и ее сыном Джеймсом, доктором Бойдом Хейли, Лэсли Дэкстер и ее сыном Этаном, Сью Герберт и ее дочерью Лайзой, Нэнси Албинини и ее сыном Алеком, Стеллой Чин и ее сыном Скоттом Льюнгом, Митчелом Снейл, Кейти Ликарбо, Стефании Лу, Джиной Крейн и Биллом Колар и их сыном Энтони, Беки Пекар, Сьюзан Харлоу и их сыном Брэдом.

Особая благодарность Ронне Хокбейн, в своем роде превосходному творцу, которая работает с детьми-аутистами и не только стала для меня неисчерпаемым источником знаний о вакцинах и аутизме, но и организовала множество личных встреч с детьми и их родителями.

Джесс Уотски мало просто поблагодарить. Она заслуживает большего — признательности, смирения, поклонения. Она, подросток с синдромом Аспергера, не только позволила мне покопаться в ее жизни и голове и воспользоваться для написания романа ее воспоминаниями и случаями из жизни, но и в мгновение ока прочла эту книгу и сказала, что вызвало у нее смех, а что необходимо доработать. Она — душа этого романа; без нее я бы никогда не создала такого героя, как Джейкоб.

И последние (но не менее значимые) благодарности Тиму, Кайлу, Джейку и Сэму. Если бы у меня были только вы четверо, я все равно была бы самой богатой женщиной на планете.

ДЕЛО 1: Спокойной ночи

На первый взгляд она казалась святой: Доротея Пуэнте в 80-х годах сдавала в Сакраменто, штат Калифорния, комнаты пожилым и инвалидам. Но потом ее жильцы стали исчезать. В саду нашли семь закопанных тел, и эксперты-криминалисты обнаружили в останках следы снотворного. Пуэнте было предъявлено обвинение в убийстве жильцов с целью завладеть их пенсионными пособиями, чтобы оплатить пластические операции и дорогие наряды, призванные поддержать ее репутацию матроны в светских кругах Сакраменто. Ее обвинили в девяти убийствах, по трем удалось добиться обвинительного заключения.

В 1998 году, отбывая свой срок — два пожизненных заключения, Пуэнте завязала переписку с литератором по имени Шейн Багби и стала отсылать ему рецепты, которые позже были изданы в книге под названием «Готовим вместе с серийной убийцей».

Можете считать меня параноиком, но я бы даже не притронулся к этим яствам.

1

ЭММА

Повсюду виднелись следы борьбы. По всей кухне разбросаны письма и газеты, табуреты перевернуты. Телефон сброшен с тумбочки, его батарейка болтается на проводах. Единственный едва заметный отпечаток ноги на пороге гостиной указывает на бездыханное тело моего сына Джейкоба.

Он распластался перед камином, словно морская звезда. Кровь на висках и руках. На мгновение у меня перехватило дыхание, я не могла пошевелиться.

Внезапно он встает.

— Мама, — говорит Джейкоб, — ты даже не пытаешься сделать хоть что-то.

«Это ведь понарошку», — напоминаю я себе, глядя, как он в точности принимает первоначальную позицию — лежа на спине, вывернув ноги влево.

— Значит, так: была драка… — говорю я.

— И… — Джейкоб едва заметно шевелит губами.

— Тебя ударили по голове.

Я опускаюсь на колени, как он сотни раз меня учил, и замечаю, что массивная лупа, обычно лежащая на каминной полке, теперь валяется под диваном. Я хватаю ее и вижу на линзе кровь. Я беру капельку жидкости кончиком перочинного ножа и пробую ее.

— Джейкоб, только не говори, что ты опять вылил весь мой кукурузный сироп…

— Мама! Не отвлекайся!

Я опускаюсь на диван, сжимая лупу в руках.

— В дом забрались грабители, и ты вступил с ними в схватку.

Джейкоб встал и вздохнул. Темные волосы перемазаны пищевым красителем и кукурузным сиропом, глаза сияют, хотя он и отводит взгляд.

— Неужели ты искренне веришь, что я стал бы дважды воссоздавать одно и то же преступление?

Он разжал кулак, и тут я заметила пучок пшеничных шелковых волос. Отец Джейкоба светловолосый. По крайней мере, был таким, когда бросил нас — меня с Джейкобом и Тео, новорожденным белокурым младенцем, — пятнадцать лет назад.

— Тебя убил Тео?

— Мама, хватит шутить, даже ребенок распутал бы это преступление, — говорит Джейкоб, вскакивая на ноги.

Со щеки капает фальшивая кровь, но он этого не замечает — когда он весь сосредоточен на осмотре места преступления, то, даже если бы рядом разорвалась бомба, он, мне кажется, и не вздрогнул бы. Он подходит к отпечатку ноги на ковре и указывает на него пальцем. Теперь, взглянув повнимательнее, я замечаю след «вафельной» подошвы кроссовок фирмы «Ванс», на которые Тео копил деньги несколько месяцев. На отпечатке — две последние буквы логотипа компании «…нс».

— Перепалка началась в кухне, — объясняет Джейкоб. — Защищаясь, я швырнул телефон и убежал в гостиную, где Тео и отлупил меня.

При этих словах я едва заметно улыбнулась.

— Где ты услышал это слово?

— В «Блюстителях порядка», сорок третья серия.

— Знаешь, «отлупить» означает кого-то сильно избить, а не бить человека настоящей лупой.

Джейкоб непонимающе хлопает глазами. Он живет в мире, где все понимается буквально, — это один из симптомов его заболевания. Много лет назад, когда мы переезжали в Вермонт, он спросил меня, как выглядит город, где мы будем жить. «Много зелени, раскидистые деревья, — ответила я, — и холмы». Он тут же расплакался: «А деревья нас не раскидают?»

— Но где мотив? — спрашиваю я, и как по заказу по лестнице несется Тео.

— Где этот урод? — вопит он.

— Тео, не называй родного брата…

— Я перестану обзывать его уродом, когда он перестанет таскать у меня из комнаты вещи.

Я инстинктивно встала между Тео и его братом, хотя Джейкоб на голову выше нас обоих.

— Я из твоей комнаты ничего не брал, — возражает Джейкоб.

— Не брал? А мои кроссовки?

— Они стояли в прихожей, — уточняет Джейкоб.

— Тормоз, — бурчит Тео себе под нос, и я вижу, как взрывается Джейкоб.

— Я не «тормоз»! — рявкает он и бросается на брата.

Я вытягиваю руку, останавливая его.

— Джейкоб, — четко выговариваю я, — нельзя брать ничего, что принадлежит Тео, без его разрешения. А тебе, Тео, я запрещаю обзывать брата, иначе я заберу твои кроссовки и выброшу. Я ясно выразилась?

— Я ухожу, — бормочет Тео и вылетает в прихожую. Спустя мгновение я слышу, как хлопает входная дверь.

Я иду за Джейкобом в кухню и вижу, как он пятится в угол.

— «Все, что мы здесь имеем… — шепчет Джейкоб, внезапно начиная растягивать слова, — так это недопонимание».

Он опускается на пол и обнимает колени руками.

Когда он не может описать словами свои чувства, он цитирует других. Это цитата из «Хладнокровного Люка» — Джейкоб знает наизусть диалоги из всех увиденных фильмов.

Я встречала стольких родителей, чьи дети находятся на нижней границе аутизма, детей, диаметрально противоположных Джейкобу с его синдромом Аспергера.[1] Меня уверяют: мне повезло, что мой сын такой разговорчивый, с настолько развитым интеллектом, что может разобрать поломанную микроволновку, а через час собрать ее и она будет работать. Они считают, что нет ничего страшного в том, чтобы иметь ребенка, замкнувшегося в собственном мирке. Ребенка, который даже не подозревает, что существует другой, больший, непознанный мир. А вы попробуйте жить с ребенком, запертым в собственном мирке, но настойчиво желающим достучаться до остальных. Ребенком, который пытается быть как все, но искренне не знает, как это сделать.

Я протягиваю руку, чтобы утешить его, но тут же останавливаюсь — легкое прикосновение может вывести Джейкоба из себя. Он не любит рукопожатий и похлопываний по спине. Не любит, когда ему ерошат волосы.

— Джейкоб, — начинаю я и понимаю, что он вовсе не сердится. Он протягивает телефонную трубку, которую сжимал в руке, чтобы я смогла разглядеть пятно на ее тыльной стороне.

— Ты забыла об отпечатках пальцев! — весело говорит Джейкоб. — Не обижайся, но из тебя вышел бы никудышный детектив.

Он отрывает от рулона бумажное полотенце и смачивает его в раковине.

— Не волнуйся, я вытру всю кровь.

— Ты так и не сказал, почему Тео хотел тебя убить.

— А… — Джейкоб оглядывается через плечо, и на его лице появляется озорная улыбка. — Я взял его кроссовки.


По моему мнению, синдром Аспергера — это ярлык, который навешивается не для того, чтобы описать черты характера, которые у Джейкоба присутствуют, а те, которыми он не обладает. Это случилось приблизительно в двухлетнем возрасте, когда он начал заговариваться, перестал смотреть в глаза и стал избегать людей. Он не мог или не хотел нас слышать. Однажды я подсмотрела, как он лежит на полу возле игрушечного грузовика, крутит колеса, почти уткнувшись в них носом, и подумала: «В каких облаках ты витаешь?»

Я искала объяснение его поведению: когда мы ходим по магазинам, он сворачивается калачиком в тележке для покупок, потому что в супермаркете холодно, а со всей его одежды приходится срезать ярлыки, потому что они необычайно колючие. Когда он не сумел подружиться ни с кем в детском саду, я устроила для него день рождения — гулять так гулять! — с шарами, наполненными водой, и игрой «Нарисуй ослику хвостик», в которой участникам завязывают глаза. Примерно спустя полчаса после начала праздника я заметила, что Джейкоба нигде нет. Я была на шестом месяце беременности и крайне подвержена истерикам. Остальные родители тут же начали искать его в саду, на улице, в доме. Нашла Джейкоба я сама: он сидел в подвале и вставлял кассету в видеомагнитофон, потом вынимал и вставлял снова.

Когда доктора поставили диагноз, я разрыдалась. Не забывайте, это был девяносто пятый год, об аутизме я знала лишь по роли Дастина Хоффмана в фильме «Человек дождя». По словам первого обследовавшего Джейкоба психиатра, мой сын страдал дефицитом коммуникации и социального поведения, без недостатка в речевом развитии, свойственного остальным формам аутизма. Прошло еще несколько лет, прежде чем мы услышали само определение «синдром Аспергера», — в середине девяностых подобного диагноза еще не ставили. В девяносто пятом я родила Тео, и Генри, мой бывший муж, нас бросил. Он программист, работал дома и не мог выносить приступы Джейкоба. Наш старший сын мог выйти из себя по любому поводу: то свет в ванной слишком яркий, то почтовый грузовичок шелестит шинами по гравию подъездной аллеи, то хлопья на завтрак шершавые. К тому времени я всю себя посвятила Джейкобу, сразу же прибегнув к помощи психотерапевтов — вереницы людей, которые приходили в наш дом, пытаясь вытянуть моего сына из его собственного мирка. «Я хочу вернуть свой дом, — сказал мне Генри, — я хочу вернуть тебя».

Но я уже заметила, что поведенческая и речевая терапия стали приносить результаты: Джейкоб вновь начал идти на контакт. Я видела улучшения. А если есть результат, передо мной даже выбора не стояло.

В тот вечер, когда ушел Генри, мы с Джейкобом сидели в кухне и играли. Я корчила гримасы, а он пытался угадать, какую эмоцию я выражаю. Я улыбнулась, хотя мне хотелось плакать, и ждала, пока Джейкоб скажет мне, что я счастлива.

Сейчас Генри живет со своей новой семьей в Силиконовой Долине. Он работает в компании «Эппл» и почти не общается с сыновьями, хотя каждый месяц честно посылает им алименты. Но опять же, Генри всегда славился дисциплинированностью. И отлично разбирался в цифрах. Его способность запомнить статью из «Нью-Йорк таймс» и слово в слово пересказать ее (когда мы еще встречались, его образованность казалась мне такой сексуальной) в точности напоминала способность тогда еще шестилетнего Джейкоба процитировать всю телевизионную программу. Прошло несколько лет после ухода Генри, когда нам поставили диагноз — синдром Аспергера.

Было много разговоров о том, считать ли синдром Аспергера разновидностью аутизма, но, честно признаться, для меня это не имело никакого значения. Этот термин мы используем для того, чтобы обеспечить Джейкобу необходимые условия для обучения в школе, а не ярлык, который навешивается, чтобы объяснить, кто он есть. Если вы сегодня встретитесь с Джейкобом, первое, что бросится в глаза: он, должно быть, забыл надеть свежую рубашку или причесаться. Если захотите с ним пообщаться, разговор придется завязывать именно вам. Он не станет смотреть вам в глаза. Если вы на секунду прерветесь, чтобы поговорить с кем-то другим, то, повернувшись, можете обнаружить, что Джейкоба в комнате нет.


По субботам мы с Джейкобом ходим за продуктами.

Этот ритуал совершается каждую неделю — мы редко нарушаем обычное течение жизни. Обо всех нововведениях нужно сообщать заранее и к ним готовиться: то ли к зубному врачу надо сходить, то ли наступают каникулы, то ли в математический класс, где учится Джейкоб, переводят нового ученика. Я знала, что он ликвидирует все следы вымышленного места преступления до одиннадцати часов, потому что именно в одиннадцать перед городским супермаркетом, где продаются экологически чистые продукты питания, выставляет свой столик девушка с бесплатными образцами того, что имеется в продаже. Она уже узнаёт Джейкоба и обычно дает ему два маленьких рулетика с яйцом либо бутерброд — поджаренный на оливковом масле кружок итальянского хлеба с помидорами, маслинами, базиликом — или другие яства, которыми потчует покупателей на этой неделе.

Тео еще не вернулся, поэтому я оставила записку (хотя он, как и я, отлично знает наше расписание). Я хватаю свое пальто и кошелек, а Джейкоб уже устроился на заднем сиденье машины. Он любит сидеть сзади, потому что может там улечься. Прав у него нет, хотя мы нередко об этом спорим, поскольку ему восемнадцать и он мог бы сдать на права еще два года назад. Он знает, как работает светофор, вероятно, может его разобрать и собрать, но я сомневаюсь, что на дороге, когда несколько машин будут двигаться в разных направлениях и гудеть, он вспомнит, когда нужно остановиться на перекрестке, а когда ехать.

— Ты сделал все уроки? — спрашиваю я, когда мы отъезжаем от дома.

— Остался дурацкий английский.

— Английский не дурацкий, — возражаю я.

— А мой учитель английского — дурак! — Он корчит гримасу. — Мистер Франклин задал сочинение на тему «Твой любимый предмет». Я хотел написать об обеде, но он мне не разрешил.



— Почему?

— Говорит, что обед — это не предмет.

Я бросаю взгляд на сына.

— Он прав.

— Да? — говорит Джейкоб. — Но и не действие. Неужели он этого не знает?

Я едва сдерживаю улыбку. Буквальное восприятие Джейкобом окружающего мира может, в зависимости от ситуации, выглядеть очень смешным или сильно разочаровать. В зеркало заднего вида я вижу, как он прижимает большой палец к окну.

— Слишком холодно для отпечатков пальцев, — небрежно замечаю я (этому он сам меня научил).

— А знаешь почему?

— Хм… — Я смотрю на него. — Когда температура ниже нуля, отпечатки исчезают?

— Холод суживает потовые поры, — объясняет Джейкоб, — поэтому выделения уменьшаются, а это значит, что вещество, в данном случае пот, не прилипает к поверхности и не оставляет скрытых отпечатков на стекле.

— Я так и думала, — пошутила я.

Я частенько называю его «мой маленький гений», потому что еще в детстве он выдавал подобные научные объяснения. Помню, однажды, когда ему было четыре года, он читал табличку на двери кабинета в поликлинике, а мимо проходил почтальон. Парень даже рот открыл от удивления: не каждый день услышишь, как малыш без запинки произносит слово «гастроэнтеролог».

Я въехала на стоянку. На удобном свободном месте я парковаться не стала, потому что рядом с ним, так уже случилось, стояла блестящая оранжевая машина, а Джейкоб не любит оранжевый цвет. Я чувствовала, как он задерживает дыхание, пока мы проезжаем мимо. Выходим из машины. Джейкоб бежит за тележкой, и мы входим внутрь.

Там, где обычно стоит девушка с бесплатными образцами, пусто.

— Джейкоб, — тут же говорю я, — это пустяки.

Он смотрит на часы.

— Сейчас четверть двенадцатого. Она приходит в одиннадцать, а уходит в двенадцать.

— Наверное, что-то случилось.

— Шишка на большом пальце ноги. Ей сделали операцию, — объясняет работник рынка, который раскладывает неподалеку морковку. — Выйдет на работу через месяц.

Джейкоб начинает хлопать рукой по ноге. Я оглядываю магазин, мысленно просчитывая ситуацию: что лучше — попытаться вывести Джейкоба отсюда, пока возбуждение не переросло в настоящий срыв, или попробовать ему объяснить?

— Помнишь, как миссис Пинхем пришлось три недели не ходить на работу в школу, когда у нее случился опоясывающий лишай, и она не смогла предупредить тебя заранее? Это то же самое.

— Но уже четверть двенадцатого, — говорит Джейкоб.

— Миссис Пинхем стало лучше, помнишь? И все вернулось на круги своя.

Работник рынка изумленно смотрит на нас. Еще бы ему не удивляться! Джейкоб выглядит вполне нормальным молодым человеком. Он чрезвычайно умен. Но если нарушен обычный распорядок дня, он, вероятно, чувствует себя так, как чувствовала бы я, если бы мне вдруг велели прыгнуть на канате с небоскреба.

Когда из горла Джейкоба вырывается низкое рычание, я понимаю, что обратного пути нет. Он пятится от меня на полку, забитую банками с соленьями и соусами. Несколько бутылок падают на пол, и звон бьющегося стекла окончательно выводит его из себя. Джейкоб начинает кричать — на одной высокой, резкой ноте, которая стала звуковым фоном моей жизни. Он не видит, куда идет, и натыкается на меня, когда я протягиваю к нему руки.

Все длится каких-то тридцать секунд, но и тридцать секунд могут показаться вечностью, когда к тебе приковано внимание окружающих, когда ты корчишься со своим высоченным сыном на линолеуме и всем телом придавливаешь его к полу, — это единственный способ его успокоить. Я прижимаю губы к уху Джейкоба.

— «Я застрелил шерифа, — пою я, — но не убивал его помощника…»

Еще с детства эта песня Боба Марли действовала на него успокаивающе. Бывали моменты, когда я проигрывала эту песню двадцать четыре часа в сутки, чтобы успокоить сына. Даже Тео с младенчества знал ее наизусть. Вскоре напряжение уходит из рук Джейкоба, и они безвольно лежат вдоль тела. Из уголка глаза бежит одинокая слезинка.

— «Я застрелил шерифа, — шепчет он, — но не убивал его помощника…»

Я обхватываю его голову руками и заставляю взглянуть мне в глаза.

— Теперь все хорошо?

Он задумывается, как будто всерьез проверяет, все ли в порядке.

— Да.

Я сажусь и нечаянно попадаю прямо в лужу разлитого сока. Джейкоб тоже садится и прижимает колени к подбородку.

Вокруг нас собирается толпа. Помимо работника овощного отдела здесь управляющий магазином, несколько покупателей и девочки-близняшки с одинаковыми веснушками на щеках. Все смотрят на Джейкоба с любопытством, к которому примешиваются страх и жалость. Такие взгляды преследуют нас повсюду. Джейкоб неспособен и мухи обидеть, и в буквальном, и в переносном смысле: я видела, как он осторожно накрывал ладонями паука во время трехчасовой поездки на машине, чтобы по приезде выпустить на волю. Но если кто-то посторонний увидит, как высокий здоровый молодой мужчина падает на пол у всех на виду, ему никогда не придет в голову, что тот просто расстроился. Он подумает, что этот человек — буйнопомешанный.

— Он аутист, — бросаю я. — Еще вопросы есть?

Я поняла, что лучшая защита — нападение. Нужен электрический разряд, чтобы зеваки перестали таращиться на ходячую катастрофу. Как ни в чем не бывало покупатели продолжают выбирать из середины горки апельсины и складывать в сумки сладкий перец. Две девочки убегают к молочным рядам. Работник овощного отдела и управляющий избегают смотреть в глаза, что мне только на руку. Я знаю, как справляться с нездоровым любопытством, но сочувствие может меня сломать.

Джейкоб едва волочит за мной ноги, я толкаю тележку вперед. Его рука продолжает подергиваться, но он ею уже не размахивает.

Моя самая большая мечта — чтобы такие мгновения с Джейкобом никогда не повторялись.

Мое самое сильное опасение — они будут повторяться, а я не всегда смогу оказаться рядом, чтобы оградить его от дурных людских домыслов.

ТЕО

Из-за брата мне наложили на лицо двадцать четыре шва. Десять из них оставили после себя шрам, рассекающий левую бровь, — Джейкоб перевернул мой стул для кормления, когда мне было всего восемь месяцев. Остальные четырнадцать швов наложили мне на подбородок: Рождество две тысячи третьего года, когда я так обрадовался какому-то глупому подарку, что стал комкать упаковочную бумагу, а Джейкоб вышел из себя от этого звука. И рассказываю я вам об этом совершенно не из-за брата, а лишь потому, что моя мама станет утверждать, будто Джейкоб не агрессивен, однако я — живое доказательство того, что она себя обманывает.

Я должен быть снисходителен к Джейкобу, это одно из неписаных правил нашей семьи. Поэтому когда приходится делать крюк из-за дорожного знака «Объезд» (чувствуете иронию?), потому что знак оранжевого цвета и может вывести Джейкоба из равновесия, — плевать на то, что я на десять минут опаздываю к началу занятий в школу. И он всегда принимает душ первым, потому что сто миллиардов лет назад, когда я был еще крошкой, первым в душ ходил Джейкоб, — а он не выносит, когда нарушается привычный для него порядок вещей. Когда мне исполнилось пятнадцать и надо было явиться в отдел транспортных средств, чтобы получить водительские права, мне пришлось отказаться: у Джейкоба случился припадок из-за того, что мне купили новые кроссовки, — я должен был войти в его положение и понять, что такова жизнь. Мало того, потом я еще трижды просил маму отвезти меня туда и всегда что-то мешало. В конце концов я просто перестал просить. Если так пойдет, я буду до тридцати лет кататься на скейтборде.

Однажды, когда мы с Джейкобом были еще маленькими, мы играли с надувной лодкой у пруда возле нашего дома. Я должен был присматривать за Джейкобом, хотя он на три года старше меня, а плавать учились мы вместе. Мы перевернули лодку и подплыли под нее. Воздух под лодкой был тяжелый и влажный. Джейкоб без умолку рассказывал о динозаврах — в то время он увлекался динозаврами. Внезапно я запаниковал. Он вдыхал весь кислород, который остался в этом крошечном пространстве. Я отпихнул лодку, пытаясь сбросить ее, но резина, словно присоска, приклеилась к водной глади. Я запаниковал еще больше. Разумеется, сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что можно было проплыть под лодкой, но тогда мне это даже в голову не пришло. Единственное, о чем я мог тогда думать: мне нечем дышать! Когда меня спрашивают, каково расти с братом, у которого сидром Аспергера, я вспоминаю этот детский страх, хотя вслух отвечаю: другой жизни я не знаю.

Я не святоша. Временами я довожу Джейкоба до истерики, потому что, черт побери, это легче легкого. Например, я залазил в его шкаф и перевешивал одежду. Или прятал колпачок от тюбика с зубной пастой, чтобы он не мог его найти, когда закончит чистить зубы. Но повзрослев, я перестал это делать: мне стало жаль маму, которой больше всех достается от припадков Джейкоба. Временами я слышу, как она плачет, когда думает, что мы спим. И тогда я понимаю, что она тоже себе судьбу не выбирала.

Поэтому я стал брать часть ноши на свои плечи. Именно я в буквальном смысле увожу Джейкоба от разговора, когда он начинает своей навязчивостью выводить из себя окружающих. Именно я велю ему прекратить хлопать руками, когда он начинает нервничать в автобусе, потому что он тогда становится похожим на полного придурка. Именно я, прежде чем пойти на занятия, сначала захожу в класс к нему, чтобы предупредить учителей: у Джейкоба было неспокойное утро, потому что у нас внезапно закончилось соевое молоко. Другими словами, я — младший в семье — веду себя как старший брат. Но когда мне кажется, что так нечестно, и, когда во мне вскипает кровь, я ретируюсь. Если мама неподалеку, я запрыгиваю на скейт и еду куда глаза глядят — все равно куда, лишь бы подальше от места, которое зовется домом.

Именно так я и поступил сегодня, когда брат решил задействовать меня в роли преступника в своей инсценировке преступления. Буду с вами откровенен: дело не в том, что он взял без разрешения мои кроссовки, и даже не в том, что стащил с моей расчески волосы (от чего, честно признаться, бросает в дрожь, как от «Молчания ягнят»). Правда вот в чем: когда я увидел Джейкоба в кухне в крови из кукурузного сиропа, с липовой травмой головы, а все улики указывали на меня, на долю секунды я подумал: жаль, что это неправда!

Но мне не дозволено говорить о том, что гораздо проще было бы жить без Джейкоба. Мне даже думать об этом запрещено — еще одно неписаное правило нашей семьи. Поэтому я хватаю свое пальто и иду куда глаза глядят, хотя на улице двадцать градусов мороза, а в лицо дует резкий ветер. Ненадолго останавливаюсь в парке, где катаются на скейтах, — единственном месте в этом дурацком городишке, где копы разрешают кататься на «доске», хотя какое катание зимой? А в Таунсенде, штат Вермонт, зима длится девять месяцев в году.

Прошлой ночью шел снег, выпало почти пятьдесят миллиметров, но в парке катается на сноуборде какой-то парень, пытается спрыгнуть со ступенек. Его приятель снимает этот трюк на мобильный телефон. Я знаю их по школе, но мы учимся в разных классах. Я персона нон грата среди скейтеров: читаю газеты, а средний балл успеваемости у меня — 3,98. Разумеется, это делает меня посмешищем в глазах скейтбордистов, равно как моя манера одеваться и пристрастие к скейту делают меня изгоем в глазах добропорядочной толпы.

Скейтбордист падает на задницу.

— Я выложу это в «YouTube», братан, — говорит его друг.

Миновав парк, я иду через весь город к той единственной улице, похожей на ракушку улитки. В самом центре — пряничный домик (кажется, они называются викторианскими). Домик выкрашен в пурпурный цвет, а сбоку возведена башенка. Думаю, поэтому я первый раз и остановился здесь — кто, черт возьми, возводит башенки на своих домах? Разве только златовласая Рапунцель из сказки братьев Гримм? Но в этой башенке живет девочка лет десяти-одиннадцати, и у нее есть брат лет на пять младше. Их мама ездит на зеленом грузовике «тойота», а папа какой-то врач, потому что я дважды видел, как он возвращался с работы в форменной одежде медперсонала.

Последнее время я часто сюда наведываюсь. Обычно я прислоняюсь к окну эркера и заглядываю в гостиную. Отсюда все отлично видно. Обеденный стол, за которым дети делают уроки. Кухню, где мама готовит обед. Иногда она приоткрывает окно, и я вдыхаю аромат их обеда.

Однако сегодня дома никого нет. Это придает мне уверенности. Несмотря на то что сейчас день, что по улице ездят машины, я обхожу дом и сажусь на качели. Закручиваю на них цепи, а потом отпускаю, чтобы раскручивались, хотя я уже давно вырос из такого рода забав. Потом подхожу к черному ходу и дергаю дверь.

Открыто.

Я знаю, что так не делается, тем не менее вхожу.

Снимаю туфли — так принято у воспитанных людей. Оставляю обувь на коврике в прихожей и иду в кухню. В раковине миски с хлопьями. Открываю холодильник и вижу несколько поставленных друг на друга пластиковых контейнеров. Остатки лазаньи.

Беру банку с арахисовым маслом, заглядываю. Мне кажется, или оно вправду пахнет вкуснее, чем арахисовое масло «Джиф», которые едим мы?

Засовываю в банку палец и пробую (а сердце-то колотится!). Несу банку на стойку, беру еще одну банку — с вареньем. Шарю в ящике, пока не нахожу нож, и отрезаю от лежащей на столе буханки два кусочка хлеба. Делаю бутерброд с маслом и вареньем, будто я у себя дома.

В столовой сажусь на стул, где обычно сидит девочка. Ем бутерброд и представляю, как из кухни выходит мама с большой жареной индейкой на блюде.

— Привет, папа! — громко говорю я пустому стулу слева, воображая, что у меня есть настоящий отец, а не жалкий донор спермы, который каждый месяц виновато присылает чек.

«Как дела в школе?» — должен спросить он.

— Получил сто баллов за контрольную по биологии.

«Молодцом! Неудивительно, если ты пойдешь по моим стопам и станешь врачом».

Я качаю головой, отгоняя видение. Либо я представляю себя в роли героя телевизионного сериала, либо у меня комплекс Машеньки, очутившейся в гостях у трех медведей.

Раньше по вечерам Джейкоб читал мне вслух. По правде говоря, не совсем мне. Он читал себе, и не столько читал, сколько повторял наизусть то, что запомнил, а я просто, по счастью, географически находился в одной с ним точке, поэтому ничего не оставалось, как слушать. Хотя мне нравилось. Когда Джейкоб разговаривает, интонация у него то взлетает, то опускается, как будто каждое предложение — это песня; в обычном разговоре это звучит странно, но совсем другое дело, когда рассказываешь сказку. Помню, слушая сказку о трех медведях, я думал, как Машеньке не повезло. Была бы она поумнее — глядишь, все и обошлось бы.

В прошлом году я перешел в девятый класс — первый класс местной старшей школы. Мне пришлось начинать жизнь с нового листа. В школу пришли дети из других окрестных городков, которые ничего обо мне не знали. В первую же неделю я познакомился с двумя мальчиками, Чадом и Эндрю, мы вместе посещали занятия по методике. Ребята казались довольно крутыми, к тому же жили не в Таунсенде, а в Суонзи, и никогда не видели моего брата. Мы смеялись над коротковатыми штанами нашего учителя и вместе обедали в кафешке. Мы даже строили планы сходить в кино на выходных (если фильм стоящий). Но однажды в кафе появился Джейкоб — он выполнил контрольную по физике в невероятно короткий срок, и учитель его отпустил. Разумеется, Джейкоб тут же направился ко мне. Я представил его, сказал, что он учится классом старше. Это было моей первой ошибкой. Чад и Эндрю так оживились при мысли потусоваться со старшеклассником, что стали забрасывать Джейкоба вопросами: в каком он классе, играет ли в школьной спортивной команде?

— В одиннадцатом, — ответил Джейкоб, а потом признался, что не любит спорт. — Я увлекаюсь криминалистикой. Вы слышали о докторе Генри Ли?

А потом он целых десять минут болтал о патологоанатоме из Коннектикута, который работал над очень громкими делами: О. Дж. Симпсона и Скотта Питерсона, Элизабет Смарт. Чад с Эндрю потеряли к нему всякий интерес где-то на лекции о том, что можно узнать по характеру брызг крови. Не стоит и говорить, что на следующий день, когда на методике мы выбирали, с кем проводить лабораторную, эти двое быстренько от меня отвернулись.

Доев бутерброд, я встаю из-за стола и направляюсь вверх по лестнице. Первая комната наверху — спальня мальчика, тут всюду по стенам развешаны плакаты с динозаврами. На простынях рисунки со светящимися в темноте птеродактилями, а на полу валяется радиоуправляемая игрушка — тираннозавр. На мгновение я застываю как вкопанный. Раньше Джейкоб, как сейчас криминалистикой, увлекался динозаврами. Неужели и этот малыш может рассказать о теризинозавре, обнаруженном в Юте? С почти сорокасантиметровыми когтями, больше напоминающими фильмы ужасов типа «Пятница, 13-е» и «Кошмар на улице Вязов»? Знает ли он, что первый почти полностью сохранившийся скелет динозавра — гадрозавра — был обнаружен в Нью-Джерси в 1858 году?



Нет, он всего лишь маленький мальчик, а не ребенок, страдающий синдромом Аспергера. Могу вас уверить, я заглядывал в их окна по вечерам и следил за этой семьей. Я знаю, потому что эта кухня с теплыми желтыми стенами — именно то место, где хочется находиться, а не откуда хочется убежать.

Внезапно я кое-что вспомнил. В тот день, когда мы играли под надувной лодкой, когда я запаниковал, потому что не мог дышать, лодку присосало к поверхности воды, но Джейкобу каким-то образом удалось оторвать ее. Он обхватил меня руками под мышки и поднял высоко над водой, чтобы я мог сделать глубокий вдох. Он вытащил меня на берег и сидел рядом, весь дрожа, пока ко мне не вернулась способность говорить. Насколько я помню, это был последний раз, когда Джейкоб заботился обо мне, а не наоборот.

В спальне, где я сейчас нахожусь, все полки на стенах забиты электронными играми. В основном для «Вии» — игровой приставки седьмого поколения (их выпускает японская компания «Нинтендо») и майкрософтовские консоли «Эксбокс», несколько подарочных игр для карманных игровых консолей — «Нинтендо ди-эс». У нас дома нет игровых приставок, мы не можем позволить себе подобную роскошь. Та бурда, которую Джейкоб ест на завтрак, плюс таблетки, уколы, добавки стоят целое состояние. И я знаю, что мама иногда ночами не спит, подрабатывая в журнале редактором, чтобы иметь возможность заплатить Джесс, наставнице Джейкоба в социальной адаптации.

Я слышу, как по тихой улице проехала машина, выглядываю в окно и вижу зеленый микроавтобус, который сворачивает на подъездную аллею. Я стремглав спускаюсь по лестнице, в кухню, через заднюю дверь… Прячусь в кустах, слежу, затаив дыхание, за тем, как первым из машины выскакивает мальчик. На нем хоккейная форма. Потом из микроавтобуса выбирается его сестра и наконец родители. Отец мальчика достает из багажника сумку со снаряжением, и вся семья заходит в дом.

Я выхожу на дорогу и еду на скейте прочь от пряничного домика. У меня за пазухой игра для «Вии» (схватил в последнюю минуту) — какой-то «Супер Марио». Чувствую, как неистово колотится сердце, к которому я прижимаю диск.

Я не смогу играть в эту игру. Даже не хочу в нее играть. Я взял ее по одной лишь причине: они никогда не заметят, что игра пропала. Откуда им знать, если у них так много игр?

ДЖЕЙКОБ

Может быть, я и аутист, но я не знаю, на какой день недели выпал тридцать второй день рождения моей мамы. Я не умею решать логарифмы в голове. Я не могу, глядя на участок газона, сказать, что на нем растет шесть тысяч четыреста сорок шесть травинок. С другой стороны, я мог бы многое рассказать о молнии, о полимеразной цепной реакции, выдать цитаты из известных фильмов, рассказать о динозаврах-зауроподах нижнемелового периода. Я без всяких усилий запомнил периодическую таблицу Менделеева, самостоятельно научился читать на древнеегипетском, помог своему учителю по информатике настроить компьютер. Я мог бы бесконечно рассуждать об узорах гребешковой кожи в исследовании отпечатков пальцев. Спорить о том, является ли указанное исследование искусством или наукой. (Например, ДНК однояйцевых близнецов идентична — это установлено научным анализом. Но отпечатки однояйцевых близнецов различаются согласно дактилоскопической формуле Гальтона.[2] Будь вы прокурором, чем бы вы руководствовались? Однако я отвлекся.)

Думаю, мои таланты сделали бы меня королем коктейль-вечеринки, если бы: а) я пил (но я не пью) и б) если бы у меня были друзья, которые пригласили бы меня на вечеринку, — с коктейлями или без. Мама объяснила мне это так: представь, что к тебе подходит человек, пристально смотрит на тебя и начинает говорить об узорах при разбрызгивании крови от соударения объектов, двигающихся со средней скоростью от полутора до семи с половиной метров в секунду, о том, насколько они отличаются от узоров при разбрызгивании крови при соударении объектов, двигающихся с высокой скоростью, например от выстрела или взрыва. Или хуже того: представь, что ты и есть рассказчик, который не понимает намеков, что «жертва» твоего красноречия отчаянно пытается сбежать?

Мне поставили диагноз «синдром Аспергера» задолго до того, как это психическое расстройство стало у всех на слуху, когда родители стали им злоупотреблять, говоря о своих непослушных чадах, чтобы окружающие считали их супергениальными, а не просто антисоциальными.

Честно признаться, сейчас многие в моей школе знают, что такое синдром Аспергера, — спасибо участнице конкурса «Будущая топ-модель Америки». Мне так часто о ней говорили, что, наверное, считают нас родственниками. Что касается меня, я стараюсь не произносить этот диагноз вслух. Синдром Аспергера… Мне кажется, есть в этом что-то дешевое, третьесортное, как ослятина на шашлык, правда?

Я живу с мамой и братом Тео. Сам факт, что мы с ним произошли от смешения одних и тех же генов, меня просто ошеломляет — мы не смогли бы так сильно отличаться друг от друга, даже если бы нарочно старались. Даже внешне мы полная противоположность: его послушные белокурые волосы напоминают серебро, мои же темные и были бы слишком густыми, если бы я каждые три недели добросовестно не стригся. (На самом деле я подстригаюсь каждые три недели отчасти потому, что три — это хорошее, безопасное число, в отличие от четырех, например. И единственная причина, по которой я выношу прикосновение чужих рук к своим волосам, — это сознание того, что на смену трем придет четыре.) Тео всегда заботит мнение окружающих, в отличие от меня, потому что я и так уже знаю, что обо мне думают: странный ребенок, который становится слишком близко и не может заткнуться. Тео слушает исключительно рэп. У меня от этой музыки болит голова. Он катается на скейте так, будто колеса приделаны к его подошвам, — я сказал это в качестве комплимента, потому что сам едва ли смогу идти и одновременно жевать резинку. Ему со многим приходится мириться. Я огорчаюсь, если мои планы терпят крах или что-то в моей обыденной жизни меняется. Иногда я даже не в силах совладать с собой и становлюсь неуправляемым — кричу, ругаюсь, бью по предметам. Я никогда не бил Тео, но бросал в него разные вещи и сломал, например, его гитару, за которую мама заставила меня заплатить, лишив карманных денег на последующие три года. Именно Тео больше всех достается от напора моей прямоты.

НАГЛЯДНЫЙ ПРИМЕР 1

Тео входит в кухню в джинсах, которые спущены так низко, что видны трусы. Еще на нем трикотажная рубашка, которая ему велика, а на шее болтается какая-то странная медаль.

Тео: В чем дело?

Я: По-твоему, если мы живем в пригороде, то и выглядеть должны, как шпана? Сегодня что, Всемирный день почитания Тупака Шакура?[3]

Я говорю маме, что у нас нет ничего общего, а она настаивает, что все изменится. Я думаю, она сумасшедшая.

У меня нет друзей. Дразнить меня начали еще в детском саду, когда я надел очки. Учитель заставил одного мальчика, с которым все дружили, носить очки без диоптрий, чтобы мне было с кем общаться, но оказалось, что этому мальчику не интересно, следует ли относить археоптерикса к доисторическим птицам или считать его динозавром. Нужно ли говорить, что наша дружба не продлилась и дня? Сейчас я уже привык, что дети меня гонят, говорят, чтобы я ушел, посидел где-нибудь в другом месте. Ко мне никогда не заглядывают друзья по выходным. Я просто не понимаю социальных намеков, как остальные люди. Поэтому если я разговариваю с кем-нибудь в классе и он говорит: «Старина, неужели уже час?» — я смотрю на часы и отвечаю: «Да, уже час», хотя таким образом он вежливо пытается от меня отделаться. Я не понимаю, почему люди никогда не говорят того, что думают. Представьте иммигранта, приехавшего в страну и выучившего язык, но совершенно не знающего идиом. (Нет, серьезно, откуда человек, для которого язык не родной, может знать, что выражение «вот такая вот петрушка» не имеет ничего общего с травой?) Для меня оказаться в социальной ситуации — в школе ли, на ужине в День благодарения или в очереди в кино — как переехать в Литву и не знать литовского. Если меня спрашивают, чем я занимаюсь на выходные, я не могу ответить так легко, как, например, Тео. Я запнусь, потому что слишком много информации, и, вместо того чтобы пошагово описывать свои планы на будущее, процитирую чьи-нибудь слова. Изо всех сил подражая Де Ниро в фильме «Таксист», я спрошу: «Это вы мне?» Имейте в виду, я не понимаю не только сверстников. Однажды моей учительнице здоровья пришлось отлучиться в учительскую, чтобы ответить на телефонный звонок, и она предупредила класс: «Не шевелитесь, даже не дышите». Обычные дети не обратили внимания на это предупреждение, несколько паинек тихонько сидели за партами. А я? Я сидел как статуя, с горящими легкими, пока чуть не потерял сознание.

Однажды у меня был друг. Ее звали Алекса, но в седьмом классе она переехала. С тех пор я решил относиться к школе, как к занятиям по антропологии, пытался проявлять интерес к темам, на которые беседуют обычные дети. Но это так скучно!

НАГЛЯДНЫЙ ПРИМЕР 2

Девочка: Привет, Джейкоб, разве это не самый крутой плеер?

Я: Его, скорее всего, собрали китайские дети.

Девочка: Хочешь глотнуть моего бананового коктейля?

Я: Если пить из одного бокала, можно заразиться мононуклеозом. Как и при поцелуе.

Девочка: Пойду-ка я сяду за другую парту…

Разве можно винить меня в том, что я пытаюсь завязать разговор со своими сверстниками, затрагивая такие темы, например, как участие доктора Генри Ли в расследовании убийства Лейси Питерсона? В конце концов я перестал заводить светские беседы: следить за обсуждением того, кто, с кем и когда, для меня так же тяжело, как и перечислить брачные ритуалы кочующего племени Папуа Новой Гвинеи. Мама говорит, что я даже не пытаюсь. Я отвечаю, что пытаюсь постоянно, но меня все равно отвергают. Я даже всерьез не расстраиваюсь по этому поводу. Зачем водить дружбу с детьми, которые так недоброжелательно настроены по отношению к таким, как я?


Есть вещи, которые я на самом деле не выношу.

1. Когда комкают бумагу. Я не могу объяснить, почему терпеть не могу этот звук, но у меня возникает такое чувство, как будто комкают мои внутренности.

2. Когда слишком шумно или свет слишком яркий.

3. Когда меняются планы.

4. Когда пропускаю серию «Блюстителей порядка» — сериал, который показывают по кабельному телевидению каждый день в 16:30 (спасибо подписке на кабельное). Несмотря на то что я знаю наизусть все сто пятнадцать серий, ежедневный просмотр этого сериала для меня так же важен, как для диабетика укол инсулина. Весь мой день завязан на «Блюстителях порядка», а если мои планы нарушаются, я начинаю нервничать.

5. Когда мама убирает мои вещи. Они лежат у меня в определенном порядке — согласно цветам радуги: «Каждый Охотник Желает Знать, Где Сидит Фазан». И цвета не соприкасаются. Она старается изо всех сил, но в прошлый раз напрочь забыла о синем.

6. Когда откусывают от моей еды, мне приходится отрезать тот кусок, где осталась чужая слюна, прежде чем я смогу доесть.

7. Когда волосы распущены. Это сводит меня с ума, именно поэтому у меня «ежик».

8. Когда ко мне прикасаются незнакомые люди.

9. Когда в еде встречаются пленочки — например, в сладком креме; когда еда взрывается во рту — например, горох.

10. Когда я встречаю четные числа.

11. Когда меня называют «тормоз». Ну не «тормоз» я!

12. Когда я вижу оранжевый цвет. Он означает опасность, к слову «оранжевый» трудно подобрать рифму, что делает этот цвет очень подозрительным. (Тео интересуется, почему в таком случае я спокойно отношусь к серебристому, но я даже не считаю нужным отвечать на его вопросы.)


За свои восемнадцать лет я большую часть времени учился существовать в мире, который подчас оранжевый, беспорядочный и слишком громкий. Например, в перерывах между уроками я ношу наушники. Раньше я надевал огромные наушники, которые делали меня похожим на авиадиспетчера, но Тео сказал, что надо мною все смеются, когда видят в коридоре, поэтому мама убедила меня, что лучше пользоваться берушами. Я не хожу в кафетерий, потому что: а) мне не с кем там сидеть, б) все эти разговоры, перекрикивание друг друга — словно ножом мне по коже. Вместо этого я околачиваюсь в учительской, где, если я невзначай упомяну, что теорему Пифагора на самом деле изобрел вовсе не Пифагор (вавилоняне пользовались ею за тысячи лет до того, как в глазах греков, родителей Пифагора, вспыхнул огонек взаимного интереса), на меня никто не будет смотреть так, будто у меня выросла вторая голова. Когда становится по-настоящему плохо, помогает физическое воздействие: можно, например, зарыться под кучу белья или под тяжелое одеяло (одеяло внутри из полиэфирного волокна, которое придает ему вес) — сильное физическое давление меня успокаивает. Один из моих психотерапевтов, большой поклонник американского психолога Скиннера, научил меня расслабляться под песни Боба Марли. Когда я нервничаю, то снова и снова повторяю безжизненным голосом слова песен. Закрываю глаза и спрашиваю себя: «А как бы поступил доктор Генри Ли?»


Со мной не случаются неприятности, потому что правила — вот то, что спасает от безумия. Правила означают, что день будет катиться своим чередом, как я и предполагаю. Я делаю то, что мне велят, и как жаль, что все остальные не поступают точно так же!

У нас в семье существуют неписаные законы:

1. Убирать за собой.

2. Говорить правду.

3. Чистить зубы дважды в день.

4. Не опаздывать в школу.

5. Заботиться о брате; он единственный, кто у тебя есть.


Большую часть этих правил я воспринимаю как должное, за исключением чистки зубов — ненавижу чистить зубы! — и заботы о Тео. Скажем так: мое толкование закона номер 5 не всегда совпадает с толкованием Тео. Например, возьмем сегодняшний случай. Я отвел ему главную роль в своем преступлении, а он пришел в ярость. Ему отводилась роль преступника… Разве он не понимает, что это высшая похвала?


Мой психиатр, доктор Мун Мурано, часто просит дать оценку вызывающим беспокойство ситуациям по десятибалльной шкале.

НАГЛЯДНЫЙ ПРИМЕР 3

Я: Мама пошла в банк и сказала, что вернется через пятнадцать минут. Когда прошло семнадцать, я запаниковал. Когда я ей позвонил, она не ответила по сотовому телефону. Я был уверен, что она лежит мертвая где-то в канаве.

Д-р Мун: Оцени свое состояние по шкале от одного до десяти.

Я: Девять.

(Примечание: на самом деле это десять, но десять — четное число, поэтому произнести его вслух означало бы, что мое беспокойство выплеснется за пределы предложенной шкалы.)

Д-р Мун: Можешь придумать более действенный выход из ситуации, а не звонить в 911?

Я (пытаясь как можно достовернее изобразить героиню Шер из «Очарованных луной»): Взять себя в руки!

Я оцениваю прожитые дни, хотя еще не рассказал об этом доктору Муну. Большие числа — хорошие дни, маленькие — плохие. Сегодня я ставлю «единицу»: сначала стычка с Тео, потом отсутствие девушки с рекламной продукцией в супермаркете. (В свою защиту я должен добавить, что разработал алгоритм, чтобы предсказывать, что она будет рекламировать, и, возможно, не так бы сильно расстроился, если бы сегодня была первая суббота месяца, когда она дает пробовать что-то из овощей. Но сегодня, черт побери, должно было быть что-то сладкое!) С тех пор как мы приехали домой, я не выходил из комнаты. Зарылся в одеяло, а сверху накинул еще одно, тяжелое. Включил на плеере «Я застрелил шерифа» и слушал эту песню до 16.30, пока не подошло время «Блюстителей порядка». Мне пришлось спуститься в гостиную, где стоял телевизор.

Показывают восемьдесят вторую серию, одну из пяти моих самых любимых. В ней расследуется дело об отсутствии на рабочем месте Рианны, одного из криминалистов, выезжающих на место преступления. Оказывается, ее взял в заложники человек, обезумевший от горя после недавней смерти жены. Рианна оставляет подсказки для остальных членов команды. Эти подсказки и выведут полицию к тому месту, где удерживают заложницу.

Как и следовало ожидать, я распутал преступление задолго до того, как догадались остальные криминалисты.

Причина, по которой мне нравится эта серия, заключается в том, что полиция действует неправильно. Похититель вытаскивает Рианну на ужин, и она оставляет под тарелкой купон из своего любимого магазина одежды. Коллеги-криминалисты находят его, но им нужно доказать, что купон принадлежит именно Рианне. Полиция исследует купон на наличие отпечатков пальцев, используя сначала реактив на мелкие частицы, а потом нингидрин, тогда как в действительности нингидрин следует использовать первым. Это реактив на наличие аминокислот, а потом уже используется реактив на мелкие частицы, реагирующий на жиры. Если сначала использовать реактив на мелкие частицы, как полиция в этой серии, то пористая поверхность будет разрушена и проведение реакции на наличие аминокислот станет невозможным. Когда я заметил ошибку, то написал создателям сериала. Они прислали ответ и футболку с логотипом. Футболка уже давно на меня мала, но я продолжаю хранить ее в своем ящике.

После просмотра фильма мой день явно улучшился с «единицы» до «троечки».

— Привет! — говорит мама, заглядывая в гостиную. — Как дела?

— Нормально, — отвечаю я.

Она присаживается рядом со мной на диван. Наши ноги соприкасаются. Мама единственный человек, чье близкое присутствие я могу выносить. Если бы ко мне подсел кто-то другой, я бы уже отодвинулся на несколько сантиметров.

— Видишь, Джейкоб, — говорит она, — ты как-то пережил этот день и без рекламной продукции.

В такие минуты я рад, что не смотрю людям в глаза. Если бы смотрел, они бы умерли на месте от презрения, которое сквозит в моем взгляде. Конечно, пережил. Но какой ценой?

— Поучительный момент, — объясняет мама и похлопывает меня по руке. — Это я просто так.

— «Вообще-то, дорогая, — бормочу я, — мне на это наплевать».[4]

Мама вздыхает.

— Ужин в шесть, Ретт, — говорит она, хотя мы всегда ужинаем в шесть. И зовут меня Джейкоб.


В разное время средства массовой информации посмертно приписывали отдельным известным личностям синдром Аспергера. Вот несколько примеров:

1. Вольфганг Амадей Моцарт

2. Альберт Эйнштейн

3. Энди Уорхол

4. Джейн Остин

5. Томас Джефферсон

Я на 99 % уверен, что ни у одного из них не случалось припадка в продуктовом магазине, они не переворачивали полку с соусами и маринадами.


Ужин оказался мучительным испытанием. Мама пыталась завязать разговор, хотя ни я, ни Тео не были расположены его поддерживать. Она только что получила новую порцию писем от «Берлингтон Фри Пресс». Иногда она читает нам их вслух за ужином, а мы отпускаем некорректные комментарии, которые мама ни за что на свете не опубликует в своей колонке добрых советов.

НАГЛЯДНЫЙ ПРИМЕР 4

Дорогая тетушка Эм!

Моя свекровь продолжает упорно готовить ростбиф каждый раз, когда мы с мужем приезжаем к ней в гости, хотя прекрасно знает, что я вегетарианка. Как мне поступить в следующий приезд?

Злюка из Южного Роялтона


Дорогая Злюка!

Плюнь на нее, а нос держи морковкой.

Иногда письма, которые получает мама, на самом деле грустные. Например, история женщины, от которой ушел муж, а она не знала, как сообщить об этом детям. Или письмо матери, умирающей от рака молочной железы. Женщина написала письмо своей дочери-малышке, чтобы та прочла, когда вырастет. В письме говорилось о том, как жалко, что она не сможет увидеть дочь на выпускном балу в школе, не сможет присутствовать на ее свадьбе, порадоваться первому внучонку. Основная масса вопросов приходила от кучки болванов, которые поступили не так, как надо было. «Как мне вернуть мужа теперь, когда я поняла, что не следовало его обманывать?» Постараться быть честной, дамочка! «Как вернуть друга, если ты нанес ему обиду, оскорбил?» А не нужно было оскорблять! Клянусь, временами мне даже не верится, что мама получает деньги за то, что объясняет очевидные вещи.

Сегодня за ужином она держит письмо от девочки-подростка. Я вижу по фиолетовым чернилам и сердечкам (вместо точек), нарисованным над буквой «е» в слове «тетушка». «Дорогая тетушка Эм, — пишет девочка, и как всегда я представляю себе не мою собственную маму, а сухонькую старушку с пучком на голове, в уютных туфлях. — Мне нравится один мальчик, но у него уже есть подружка. Я знаю, что и я ему нравлюся…»

— Господи, неужели вас разучили правильно писать?

— Нас не учат, — отвечаю я. — Говорят, чтобы мы использовали функцию проверки орфографии.

Тео отрывает взгляд от тарелки и что-то ворчит о виноградном соке.

— «…я знаю, что и я ему нравлюсь, — исправляет мама, — он провожает меня домой после школы, мы целыми часами болтаем по телефону, а вчера я не смогла удержаться и поцеловала его а он мне ответил…» Боже, научите эту девочку расставлять запятые!

Потом мама хмурится, глядя на этот отрывной листок.

— «Он говорит, что мы не можем встречаться, но можем остаться друзьями к обоюдной выгоде. Как считаете, мне согласиться? Искренне ваша, Сердечная подружка из Берлингтона».

Мама смотрит на меня.

— Неужели все дружат ради выгоды?

Я непонимающе смотрю в ответ.

— Тео? — спрашивает она.

— Это так говорят, — бормочет он.

— Что значит к «обоюдной выгоде»?

Щеки у Тео становятся пунцовыми.

— Посмотри в Интернете.

— Нет, ты мне объясни.

— Когда парень и девушка не встречаются, но иногда вместе спят, ясно?

Мама обдумывает услышанное.

— Ты хочешь сказать… занимаются сексом?

— И этим тоже…

— А что потом?

— Не знаю! — отрезает Тео. — Думаю, просто перестают замечать друг друга.

Мама от удивления даже рот открыла.

— Это самое унизительное предложение, о котором я слышала. Эта бедная девочка не только должна сказать ему «убирайся», но и проколоть шины на его автомобиле и… — Внезапно она пристально смотрит на Тео. — Ты же не делал девочкам подобных предложений? Или делал?

Тео закатывает глаза.

— Почему ты, как остальные матери, просто не спросишь меня, курю ли я травку?

— А ты куришь травку? — спрашивает мама.

— Нет!

— А подружки к обоюдной выгоде?

Тео резко отодвигает стул и одним плавным движением выскальзывает из-за стола.

— Да. У меня тысячи подружек. Вон толпятся у входной двери, неужели не заметила?

Он бросает тарелку в раковину и убегает наверх.

Мама тянется за ручкой, которую воткнула в хвост (она всегда собирает волосы в хвост, потому что знает: я терпеть не могу, когда волосы ниспадают с плеч) и начинает писать ответ.

— Джейкоб, — просит она, — будь умницей, убери со стола. Уберешь?

И только ее и видели, мою маму, защитницу растерявшихся, мать Терезу для тупиц. Пошла спасать автора письма. Интересно, что сказали бы ее преданные читатели, если бы узнали, что в действительности тетушка Эм имеет двух сыновей: одного — чуть не психопата, другого — социально неадаптированного.

Я бы хотел иметь друзей к обоюдной выгоде, хотя никогда и не признаюсь в этом маме.

Я бы хотел иметь друзей. Точка.


В прошлом году на день рождения мама преподнесла мне самый невероятный подарок: приемник, который ловит полицейскую частоту. Он улавливает частоты, которые обычное радио не может уловить, — частоты, принадлежащие федеральному правительству в высокочастотном и ультравысокочастотном диапазонах, над диапазоном УКВ. Эти частоты используют полиция, пожарники и спасательные службы. Я всегда знаю, куда дорожный патруль посылает автомобили-пескометы еще задолго до их появления на дороге. Я слушаю специальные штормовые предупреждения, когда надвигается северо-восточный циклон. Но в основном я прослушиваю звонки в полицию и службу спасения, потому что даже в таком маленьком городке, как Таунсенд, случаются преступления.

Только со Дня благодарения я побывал на двух местах преступлений. Первое — взлом ювелирного магазина. Я поехал на велосипеде по адресу, который услышал по радио, и увидел нескольких полицейских, которые копошились перед входом в магазин в поисках улик. Там я впервые увидел, как на снег распыляли воск, чтобы получить отпечаток ступни, — вот повезло! Второе место преступления в действительности таковым не оказалось. Полиция прибыла к дому мальчика, который ходит со мной в одну школу, — по моему мнению, он полное ничтожество. Его мать позвонила в 911, но, когда прибыла полиция, уже стояла у входной двери. Из носа у нее все текла и текла кровь, однако она заявила, что не желает выдвигать обвинения против собственного мужа.


Сегодня вечером я только натянул пижаму, когда услышал по радио код, не похожий ни на один из ранее слышанных, а слышал я немало:

10–52 СРОЧНО ТРЕБУЕТСЯ МАШИНА «СКОРОЙ ПОМОЩИ»

10–50 АВТОМОБИЛЬНАЯ АВАРИЯ

10–13 ПРИСУТСТВУЕТ И СЛУШАЕТ ГРАЖДАНСКОЕ НАСЕЛЕНИЕ

10–40 ЛОЖНАЯ ТРЕВОГА, ВСЕ ЧИСТО

10–54 КРУПНЫЙ РОГАТЫЙ СКОТ НА АВТОСТРАДЕ

Однако прямо сейчас я слышу:

10–100

Что означает: «труп».


Вряд ли я когда-нибудь раньше так быстро одевался. Хватаю тетрадь для записей, хотя и исписанную, — просто не хочу терять времени даром — и царапаю на листке адрес, который повторяют по радио. Потом на цыпочках спускаюсь вниз. Если повезет, мама уже спит и даже не узнает, что я выходил из дому.

На улице собачий холод и почти пятисантиметровый слой снега. Я так оживился, услышав о преступлении, что забыл надеть сапоги вместо кроссовок. Мой горный велосипед каждый раз заносит на поворотах.

Указанный адрес — на автотрассе штата. Я знаю, что приехал куда нужно, потому что вижу четыре полицейские машины с включенными мигалками. Тут же находится деревянный столб с развевающейся на ветру полицейской лентой (желтой, а не оранжевой). И видна цепочка следов. Брошенная машина, «понтиак», стоит, припорошенная снегом, у обочины дороги.

Я достаю тетрадь и записываю: «Автомобиль брошен по меньшей мере двенадцать часов назад, до снегопада».

Я прячусь в ближайших кустах, когда подъезжает еще одна полицейская машина. Этот автомобиль не имеет отличительных знаков — обычная машина, если не считать полицейской мигалки, которая магнитом крепится к крыше. Из машины выходит высокий рыжий мужчина. На нем черное пальто и тяжелые сапоги. На одной руке лейкопластырь.

Все эти подробности я тоже заношу в тетрадку.

— Капитан, — приветствует его вышедший из-за деревьев полицейский. Он в форме, зимних ботинках и перчатках. — Извините, что пришлось вас побеспокоить.

Капитан качает головой.

— Что мы здесь имеем?

— Мужчина совершал пробежку и обнаружил в лесу труп. Парень полуодет, весь в крови.

— Кто, черт возьми, бегает ночью среди зимы?

Продолжая держаться в тени, я иду за ними в лес. Площадка вокруг тела освещается прожекторами, поэтому можно подробно записать улики.

Труп лежит на спине. Глаза открыты. Брюки приспущены до лодыжек, но он в трусах. Костяшки пальцев ярко-красные от крови, равно как ладони, колени и икры. «Молния» на куртке расстегнута, на ноге не хватает одной кроссовки и носка. Снег вокруг розовый.

— Ах, чтоб тебя! — восклицает капитан.

Он опускается на колени, надевает резиновые перчатки, которые достал из кармана, и внимательно осматривает тело.

Я слышу звук шагов двух человек, и в освещенный круг выходит еще один мужчина в сопровождении полицейского в форме. Полицейский бросает взгляд на труп, становится белым как мел, и его рвет.

— Господи Иисусе! — восклицает второй.

— Привет, шеф, — отвечает капитан.

— Самоубийство или убийство?

— Пока не знаю. Хотя похоже на изнасилование.

— Рич, парень с головы до пят в крови лежит здесь в одном исподнем. Ты полагаешь, его изнасиловали, а потом он совершил харакири? — фыркает начальник полиции. — Я знаю, что у меня не такой богатый опыт детективной работы, как у тебя, — ты ведь уже пятнадцать лет работаешь в Таунсенде, но…

Я смотрю на записи в своей тетради. Что предпринял бы доктор Генри Ли? Он бы более внимательно осмотрел повреждения. Он бы разобрался, почему на снегу только кровь от ссадин — эти розовые следы — и нет ни капель, ни брызг. Он бы обратил внимание на следы на снегу. Одни, судя по единственной кроссовке, оставшейся на ноге жертвы, принадлежат погибшему. Другие — бегуну, обнаружившему тело. Он бы задался вопросом: почему после изнасилования жертва все еще в трусах, когда остальные предметы одежды сняты?

Я так замерз, что дрожу. Топаю замерзшими ногами в кроссовках. Потом бросаю взгляд на землю, и внезапно все становится предельно ясным.

— На самом деле, — говорю я, выходя из тени, — вы оба ошибаетесь.

РИЧ

Я не знаю, зачем обманываю себя, откладывая все на выходные. Мною всегда движут лучшие намерения, но что-то постоянно мешает. Например, сегодня я собирался залить на заднем дворе каток для Саши, своей семилетней дочери. Она живет с моей бывшей женой, Ханной, но с пятницы на субботу ночует у меня. Дочь в настоящее время планирует попасть в американскую сборную по фигурному катанию (если не передумает и не станет поющим ветеринаром). Я рассчитывал, что она с радостью поможет мне залить каток, который я соорудил на заднем дворе, размером два на четыре метра. Всю неделю после работы я натягивал брезент, чтобы успеть к пятнице. Я обещал: когда в субботу она проснется, то уже сможет кататься на коньках.

Единственное, чего я не учел, так это то, что на улице будет собачий холод. Как только поднялся ветер, Саша тут же начала хныкать, поэтому я все переиграл и повез ее на ужин в Берлингтон — она страстная поклонница одного заведения, где можно рисовать на скатертях. На обратном пути она заснула в машине, а я продолжал подпевать Ханне Монтане. Заношу дочь наверх, в ее спальню. В берлоге холостяка это царство розового цвета. После развода дом остался за мной, но Ханна почти все из него вывезла. И сейчас для меня странно, забирая Сашу из ее нового дома, видеть, как на моем старом диване разлегся ее отчим.

Дочь ворочается, когда я ее раздеваю и натягиваю ночную рубашку, но потом вздыхает и сворачивается калачиком под одеялом. Я стою и просто смотрю на нее. Чаще всего быть единственным детективом в захудалом городишке означает стать заведомым неудачником. Платят гроши, а дела я расследую настолько скучные, что даже не о чем писать в местной газете. Но я делаю все для того, чтобы Саше, по крайней мере в этом крошечном уголке, было немного безопаснее.

И это придает мне сил.

Да… и еще возможность выйти на пенсию после двадцати лет службы.

Спускаюсь вниз, беру фонарь и направляюсь к катку. Включаю брандспойт. За пару часов можно залить достаточно воды. За ночь она замерзнет.

Не люблю нарушать обещания — этим славится моя бывшая жена.

Я совсем не злой, нет. Просто в моей профессии намного проще разделять все на белое и черное, правильное и неправильное, без лишних оттенков. Мне действительно ни к чему знать, когда Ханна поняла, что ее «родная душа» не тот мужчина, за которого она вышла замуж, а совсем другой — обслуживающий кофейные автоматы в учительских. «Он начал приносить мне ореховый напиток», — призналась она, и я каким-то образом должен был понять, что это означает «Я тебя больше не люблю».

Вернувшись в дом, я открываю холодильник и хватаю бутылочку пивка. Сажусь на диван, включаю кабельное: хоккей, играет «Бостон Брюинс». Я беру газету. Хотя большинство мужиков сразу же перелистывают на спортивную страничку или страницу с котировками ценных бумаг, я люблю «сопли и слезы» — термин для рубрики «Советы читателям». Редактор называет себя Тетушка Эм, и она — мое тайное наслаждение.

Я влюбилась в своего лучшего друга, но знаю, что мы никогда не будем вместе… Как мне его разлюбить?


Мой сожитель просто ушел, бросив меня одну с четырехмесячным ребенком. Помогите!


Бывает ли депрессия у четырнадцатилетних подростков?

Больше всего мне в этой рубрике нравятся две вещи: письма постоянно напоминают мне, что у других жизнь еще хуже и что на этой планете есть, по крайней мере, один человек, который знает ответы на все вопросы. Тетушка Эм всегда дает самый практичный совет, ведь разгадка великих тайн бытия заключается в том, чтобы решительно отбросить эмоции и оперировать только фактами.

Ей, наверное, лет восемьдесят, она живет со стаей котов, но я считаю, что из тетушки Эм вышел бы отличный полицейский.

Последнее письмо застигает меня врасплох.

Я замужем за отличным парнем, но не могу забыть своего бывшего мужа. Неужели я совершила ошибку? Рассказать ему о своих чувствах?

Мои глаза раскрываются от удивления, я не могу отвести взгляда от подписи. Автор письма живет не в Страффорде, в отличие от Ханны, а в Стоу. «Возьми себя в руки, Рич», — говорю я себе.

Тянусь за бутылочкой пивка и уже собираюсь сделать первый неописуемый глоток, когда звонит мой сотовый.

— Метсон, — беру я трубку.

— Капитан? Прошу прощения за беспокойство в выходной…

Звонит Джоуи Ургант, молодой патрульный. Знаю, что это мне лишь кажется, но новички с каждым годом все молодеют; а этот наверняка еще не вырос из пеленок. Вне всякого сомнения, он звонит, чтобы спросить, где в участке лежат салфетки, либо еще какую-нибудь глупость. Новички знают: лучше не беспокоить начальство, а я — заместитель начальника.

— …нам только что сообщили об обнаружении трупа. Я решил, что вы захотите быть в курсе.

Сон как рукой сняло. Я понимаю: лучше не задавать ему вопросы, есть ли следы насилия или речь идет о самоубийстве. Лучше самому выяснить.

— Где?

Он называет мне адрес — на автостраде, неподалеку от участка заповедника. Популярное место среди любителей лыжных гонок в это время года.

— Еду, — отрывисто говорю я и вешаю трубку.

Бросаю последний жадный взгляд на непочатую бутылку пива и выливаю его в раковину. Потом хватаю из прихожей Сашино пальто и пытаюсь найти дочкины сапоги. Их нигде не видно, нет сапог и в спальне. Я присаживаюсь на краешек кровати и нежно бужу дочь.

— Малышка, проснись, — шепчу я. — Папе нужно на работу.

Она удивленно смотрит на меня.

— Среди ночи?

Честно говоря, сейчас только половина десятого, но время относительно, когда тебе всего семь лет.

— Знаю. Я отвезу тебя к миссис Уитбери.

Наверняка у миссис Уитбери есть имя, но я его не знаю. Она живет на противоположной стороне улицы. Это вдова полицейского, который прослужил тридцать пять лет, поэтому понимает, когда случается непредвиденное. Она сидела с Сашей, еще когда мы жили с Ханной, сидит с дочерью и сейчас, когда Саша у меня, а мне вдруг нужно отлучиться на работу.

— От миссис Уитбери воняет, как от грязных носков.

Так на самом деле и есть.

— Брось, Саша. Поторапливайся. — Дочь садится, зевает, а я натягиваю на нее пальто, завязываю на голове шерстяную шапочку. — Где твои сапоги?

— Не знаю.

— Внизу их нет. Поищи ты, а то у меня не выходит.

Она хмыкает.

— Класс! Кто из нас детектив?

— Спасибо за доверие. — Я беру дочь на руки. — Поедешь в тапочках. Я донесу тебя до машины.

Я пристегиваю ее в детском автомобильном кресле, хотя нам нужно проехать всего двадцать метров, и тут вижу сапоги — они лежат на коврике у заднего сиденья. Должно быть, она сбросила их, когда мы возвращались из Хэновера, а я не заметил, потому что заносил ее в дом на руках.

Если бы все тайны так легко раскрывались…

Миссис Уитбери открывает дверь, как будто только нас и ждет.

— Мне так неловко вас беспокоить… — начинаю я, но она отмахивается.

— Никакого беспокойства, — уверяет она. — Я совсем не против компании. Саша, я забыла, ты любишь шоколадное мороженое или песочное печенье?

Я ставлю Сашу на порог.

— Спасибо, — говорю одними губами и поворачиваюсь, чтобы уйти, в уме уже прикидывая, как бы побыстрее добраться до места преступления.

— Папочка!

Поворачиваюсь и вижу Сашу с распростертыми объятиями.

Еще долго после развода дочь не любила, когда ее оставляли. Мы придумали ритуал, который, кстати сказать, превратился в некий заговор на удачу.

— Целуемся, обнимаемся, давай «пять», — говорю я, опускаясь на колени и сопровождая слова действиями. Потом мы прижимаем наши большие пальцы друг к другу. — «Пакетик орешков».

Саша прижимается лбом к моему лбу.

— Не волнуйся, — говорим в унисон.

Она машет мне рукой, и миссис Уитбери закрывает дверь.

Я прикрепляю на крышу автомобиля полицейскую мигалку и мчусь по дороге, километров на сорок превышая допустимую скорость, потом соображаю, что с мертвецом ничего не сделается, если я на пять минут опоздаю, а вся дорога покрыта во тьме льдом.

И тут меня осенило.

Я не выключил брандспойт, и к моему возвращению в Сашин каток превратится вся лужайка за домом.


«Дорогая тетушка Эм…» — думаю я.

Мне придется повторно заложить дом, чтобы оплатить счета за воду. Что мне делать?

Попавший в Беду из Таунсенда


Дорогой Попавший в Беду!

Нужно меньше пить.

Я продолжаю улыбаться, когда останавливаюсь перед натянутой полицейской лентой — это ограждено место преступления. Ургант подходит ко мне, когда я осматриваю брошенный «понтиак». Я смахиваю снег со стекла и, подсвечивая фонариком, заглядываю внутрь. На заднем сиденье полно пустых бутылок из-под джина.

— Капитан, прошу прощения, что побеспокоил, — извиняется Ургант.

— Что у нас тут?

— Мужчина совершал пробежку и обнаружил в лесу труп. Парень полуодет, весь в крови.

Я иду по заметному следу за Ургантом.

— Кто, черт возьми, бегает ночью среди зимы?

Труп почти раздет и уже закоченел. Штаны приспущены до лодыжек. Я перебрасываюсь парой слов с остальными полицейскими, чтобы узнать, какие еще улики обнаружены. Улик с гулькин нос. Нет никаких следов ссоры, если не считать окровавленных конечностей погибшего. Видны следы ног, идентичные следам жертвы (судя по оставшейся кроссовке), вторые явно принадлежат бегуну (алиби которого исключает его из списка подозреваемых) — значит, преступник либо замел свои следы, либо передвигался по воздуху. Я наклоняюсь и внимательно осматриваю расчесы и ссадины на левой ладони жертвы, когда приезжает начальник полиции.

— Господи Иисусе! — восклицает он. — Убийство или самоубийство?

Я не знаю. Если это убийство, где следы борьбы? Где раны на руках, если он защищался? Такое впечатление, что кожу не чесали, а пытались содрать, и нет никаких травм на предплечьях. Если это самоубийство, почему парень лежит в трусах и как он умер? На костяшках пальцев и на коленях кровь, но нет крови на запястьях. Правда в том, что в Таунсенде, штате Вермонт, мы редко сталкиваемся с подобным, так что быстрый вердикт вынести нелегко.

— Пока не знаю, — уклончиво говорю я. — Хотя похоже на изнасилование.

Внезапно из леса выходит подросток.

— На самом деле, — говорит он, — вы оба ошибаетесь.

— Кто ты, черт побери, такой? — восклицает начальник полиции, а двое патрульных делают шаг в сторону парня.

— Опять ты! — говорит Ургант. — Он неожиданно объявился на месте ограбления с месяц назад. Фанат криминалистики, любит места совершения преступлений. Проваливай отсюда, парень! Тебе здесь делать нечего.

— Постой, — говорю я, припоминая этого подростка на месте ограбления. Сейчас я готов держать пари, что парень может оказаться преступником, и не хочу, чтобы он дал деру.

— Все очень просто, — продолжает подросток, не сводя глаз с тела. — В двадцать шестой серии второго сезона «Блюстителей порядка» полиции пришлось забраться в Аппалачи, на гору Вашингтон, чтобы расследовать дело о найденном на вершине обнаженном теле. Никто не мог понять, что голый человек делал на горе, но дело оказалось в гипотермии — переохлаждении. То же случилось и с этим мужчиной. Он потерял ориентацию и упал. Когда температура внутри тела поднялась, он принялся сбрасывать одежду, потому что ему было жарко… но в действительности именно поэтому замерз до смерти. — Мальчишка усмехнулся. — Не могу поверить, что вы, ребята, не знали об этом.

Начальник полиции прищурился.

— Как тебя зовут?

— Джейкоб.

Ургант нахмурился.

— Люди, умирающие от переохлаждения, обычно не заливают все кровью…

— Ургант! — прикрикнул начальник полиции.

— А он и не заливал все кровью, — ответил Джейкоб. — Тогда бы на снегу были брызги, а тут он только измазан. Посмотрите на раны. У него ссадины на костяшках пальцев, коленях и нижней части ладони. Он упал и стал чесаться. Кровь на снегу оттого, что он ползал, пока не потерял сознание.

Я внимательно взглянул на Джейкоба. Главный недостаток его теории, конечно, один: с чего бы у человека пошла кровь, если бы он просто валялся в снегу? В противном случае в штате Вермонт сотни учеников младшей школы истекли бы кровью на зимних каникулах.

Есть в этом парне что-то… ну… нездоровое. Голос у него слишком ровный и высокий, он не смотрит в глаза. Раскачивается на носочках, но, по-моему, даже не замечает этого.

В том месте, где стоит мальчишка, снег растаял, обнажив заросли колючего кустарника. Я поддел носком сапога землю под ногами и покачал головой. Этому пьяному бедолаге просто не повезло: он упал на кусты ежевики.

Не успеваю я и рта раскрыть, как приезжают местные судмедэксперты. Уэйн Насбаум окончил цирковой колледж, прежде чем получил степень по медицине. Хотя лично я за пятнадцать лет работы никогда не видел, чтобы этот парень улыбался.

— Всем привет! — поздоровался он, входя в круг света прожекторов. — Слышал, у вас загадочное убийство.

— Как думаете, смерть могла наступить от переохлаждения? — спрашиваю я.

Он размышляет над вопросом, осторожно поворачивая жертву и осматривая затылок.

— Я лично никогда с подобным не сталкивался… но читал об этом. Переохлаждение подходит по всем признакам. — Уэйн смотрит на меня. — Отличная работа! Не стоило отрывать меня от хоккея, когда «Брюинс» назначили дополнительное время, — смерть-то наступила в результате естественных причин.

Я бросаю взгляд на место, где еще мгновение назад стоял Джейкоб, но мальчик уже исчез.

ДЖЕЙКОБ

Я изо всех сил кручу педали по пути домой. Не могу дождаться, чтобы переписать свои заметки с места происшествия в чистую тетрадь. Планирую сделать наброски цветными карандашами, нарисовать масштабированные карты. Незаметно через гараж проскальзываю в дом и уже снимаю кроссовки, как слышу, что дверь позади меня открывается.

Я тут же замираю.

Это Тео.

А если он спросит, чем я занимаюсь?

Я никогда не был силен врать. Если он спросит, я буду вынужден рассказать о приемнике, трупе и гипотермии. И я тут же начинаю злиться, потому что хочу приберечь эти знания исключительно для себя, а не делиться ими с кем-то еще. Засовываю тетрадь сзади за пояс штанов, натягиваю свитер и сцепляю руки, чтобы прикрыть тетрадь.

— Что, теперь будешь за мною шпионить? — говорит Тео, сбрасывая сапоги. — Может, лучше займешься своими делами?

Он уже на середине лестницы, когда я поднимаю глаза и вижу, какие красные у него щеки, какие взъерошенные волосы. Интересно, где он был? Знает ли мама? Потом эта мысль ушла, уступив место виду голой кожи мертвеца, голубоватой в свете прожекторов, и грязно-розовому снегу вокруг тела. Необходимо все запомнить для следующего раза, когда я стану инсценировать место преступления. Можно будет растворить пищевой краситель в воде и разбрызгать его на улице по снегу. А на костяшках пальцев и коленях нарисовать маркером ссадины. Хотя мне не очень хочется лежать на снегу в одних трусах, я пойду на такую жертву ради постановки, которая крайне озадачит маму.

Я продолжаю напевать под нос, когда вхожу в свою комнату. Снимаю одежду, надеваю пижаму. Сажусь за стол, аккуратно вырезаю страничку из старой исписанной тетради, чтобы не слышать шуршание, когда комкают или рвут бумагу. Достаю новый блокнот на спирали и начинаю описывать место происшествия.

Время цифр. По шкале от единицы до десяти сегодняшний день выдался на «одиннадцать».

ДЕЛО 2: Ирония 101

Иметта Сан-Гильен, с отличием окончившая университет, продолжила обучение, стремясь получить в Нью-Йорке степень по уголовному праву. Однажды зимним вечером в 2006 году она пошла пропустить по бокальчику с друзьями. В итоге произошла ссора, и девушка направилась в Сохо, откуда позвонила подружке и сообщила, что сидит в баре. Домой она так и не вернулась. Ее обнаженное тело было найдено в двадцати пяти километрах от дома, на пустыре, недалеко от окружной дороги в Бруклине. Тело было завернуто в цветастое покрывало. Волосы с одной стороны были острижены, на руках и ногах — пластиковые наручники, во рту — носок. Голова замотана упаковочной лентой. Девушку изнасиловали, подвергли истязаниям и задушили.

На одном шнурке была обнаружена кровь, но анализ ДНК показал, что кровь не принадлежит убитой. А принадлежит Деррилу Литлджону — вышибале, которому велели убрать из бара пьяную девушку где-то в четыре утра. Свидетели утверждают, что перед уходом они скандалили.

В доме Литлджона были обнаружены волокна, идентичные волокнам упаковочной ленты на теле жертвы.

Лилтджону было также предъявлено обвинение в похищении и изнасиловании еще одной студентки, которой удалось убежать. Он представился полицейским, надел на девушку наручники и бросил ее в свой фургон.

А Иметта Сан-Гильен из студентки юридического факультета трагическим образом превратилась в пример, который преподаватели приводят студентам на занятиях, когда рассказывают об анализе ДНК.

2

ЭММА

Раньше у меня были друзья. До того как родились дети, когда я еще работала в предместье Бостона, в издательстве, выпускающем учебную литературу, после работы я с другими редакторами ходила поесть суши или посмотреть фильм. Когда я познакомилась с Генри — он работал над учебником о компьютерном программировании как консультант — именно мои подруги подтолкнули меня к тому, чтобы я пригласила его на свидание, поскольку сам он на этот шаг не отваживался. Потом, перегнувшись через стол и смеясь, они интересовались, скрывается ли Супермен под личиной Кларка Кента.[5] Когда мы с Генри поженились, они были подружками невесты.

Потом я забеременела, и неожиданно вокруг меня оказались только женщины, посещающие занятия будущих матерей, где учили правильно дышать и разговаривали исключительно о пеленках-распашонках. После рождения детей я и еще трое мамочек организовали нечто вроде детского сада. Мы по очереди присматривали за детьми. Взрослые сидели на диване и самозабвенно сплетничали, а малыши ползали по полу с кучей игрушек.

Наши дети становились старше и начинали играть друг с другом, а не просто рядом. Все, кроме Джейкоба. Сыновья подруг возили игрушечные машинки по полу, а Джейкоб расставлял их с военной точностью, бампер к бамперу. Пока остальные дети пытались раскрашивать рисунки, вылезая за их границы, Джейкоб рисовал маленькие аккуратные квадратики, располагая их точно по цветам радуги.

Поначалу я не замечала, что подружки как-то забывали предупредить меня, в чьем доме в следующий раз организуется детский сад. Я не поняла намека и тогда, когда собирались у меня, а двое мамочек сказали, что не придут, сославшись на уже назначенные встречи. Но в тот день Джейкоб разозлился, когда дочь моей приятельницы потянулась за грузовиком, чьи колесики он в тот момент крутил. Он ударил девочку так сильно, что она упала и ударилась о край кофейного столика.

— С меня хватит, — сказала моя приятельница, забирая ревущую дочь. — Эмма, прости.

— Но Джейкоб не нарочно, он не понимал, что делает!

— А ты? — поинтересовалась она, глядя на меня.

После этого случая друзей у меня больше не было. Откуда взяться свободному времени, если занятия со специалистами по ранней коррекции поведения были у Джейкоба расписаны по минутам? Я проводила дни с сыном на ковре, привлекая его к общению, а по ночам читала последние публикации об аутизме, как будто могла найти в них ответ, который не могли дать даже специалисты. Со временем, когда Тео пошел в садик, я познакомилась с некоторыми родителями. Сперва они были настроены дружелюбно, но тут же дистанцировались, стоило им увидеть старшего брата Тео. Когда нас пригласили на обед, единственное, о чем я смогла говорить, — как крем из подкожного глутатиона помог некоторым детям-аутистам, поскольку их организм не может самостоятельно вырабатывать глутатион, который связывает и выводит из организма токсины.

Изоляция. Зацикливание на одном определенном предмете. Невозможность общаться с окружающими.

Диагноз поставлен Джейкобу, но у меня, по всей видимости, тоже синдром Аспергера.


Когда я в семь утра спускаюсь вниз, Джейкоб уже сидит за кухонным столом, умытый и одетый. Обычный подросток высыпался бы в воскресенье до обеда — Тео уж точно будет валяться в постели, — но опять же: Джейкоб не обычный подросток. Его привычка вставать в школу довлеет над тем, что сегодня выходной и не нужно рано выходить из дому. Даже когда снегопад и школа закрыта, Джейкоб встанет, оденется, но не будет валяться в кровати.

Он просматривает воскресную газету.

— С каких пор ты читаешь газеты? — интересуюсь я.

— Разве матери не по нраву, что ее чадо интересуется текущими событиями?

— Меня не проведешь. Дай угадаю: ты вырезаешь купоны для «Крейзи Глю», суперклея?

Джейкоб в этом как рыба в воде. Он снимает отпечатки пальцев с предметов, поэтому в нашем доме обычное дело, когда что-нибудь да исчезает: то мои ключи от машины, то зубная щетка Тео. Потом они находятся под перевернутым аквариумом, который Джейкоб использует для выявления отпечатков.

Я засыпаю достаточное количество кофе в кофеварку, чтобы вновь стать человеком, а потом начинаю готовить завтрак Джейкобу. Это непростая задача: он не ест продукты с глютеном (клейковиной), не употребляет казеин — по сути, это означает, что исключены пшеница, овес, рожь, ячмень и молочные продукты. Поскольку от синдрома Аспергера еще не придумали лекарство, мы лечим симптомы, и по необъяснимой причине, если я слежу за диетой сына, он лучше себя ведет. Если он хитрит, как поступил на Рождество, я вижу, что он срывается, с ним случается приступ. Честно признаться, одному из ста детей в США ставят диагноз «аутизм», но держу пари, что я возглавила бы самое рейтинговое шоу на кабельном кулинарном канале «Пищевой аутизм». Джейкоб не разделяет моего кулинарного энтузиазма. Он говорит, что если скрестить Дженни Крейг (американскую «гуру» по вопросам похудания) и Йозефа Менгеле (немецкого врача, проводившего опыты над узниками Освенцима во время Второй мировой войны), то в результате получишь меня.

Пять дней в неделю вдобавок к ограниченной диете Джейкоб ест по цвету. Я уже и не помню, когда это началось, но со временем стало обычной практикой: вся еда по понедельникам зеленая, по вторникам — красная, по средам — желтая и так далее. По необъяснимой причине это отвечает его стремлению к упорядоченности. На выходные, тем не менее, позволительна еда любого цвета, поэтому сегодня на завтрак я подала размороженные домашние рисовые кексы из тапиоки и детскую кашу фирмы «ЭнвироКидз Коала Крисп» с соевым молоком. Я поджариваю несколько кусочков копченой индюшиной грудинки фирмы «Эпплгейт», подаю на стол арахисовое масло «Скиппи» и хлеб без глютена. У меня есть толстенная книга, в которой собраны этикетки с продуктов и записаны городские номера телефонов — моя кулинарная библия. У меня также имеется виноградный сок, потому что Джейкоб добавляет его к содержащемуся в липосомах глутаниону: одна чайная ложка плюс четверть чайной ложки витамина С. Все равно эта смесь по вкусу напоминает серу, но все лучше, чем предыдущая альтернатива: крем, который он втирал в ноги, и тут же надевал носки, потому что тот отвратительно вонял. Побочные эффекты глутаниона блекнут в сравнении с главным: он связывает и выводит из организма Джейкоба токсины, которые организм не в состоянии вывести самостоятельно. Джейкоб лучше соображает.

Еда — лишь часть трапезы.

Я достаю крошечные силиконовые тарелочки для пищевых добавок Джейкоба. Каждый день он принимает мультивитамины, таурин и омега-3-жиры. Таурин предупреждает приступы; жирные кислоты способствуют гибкости ума. Он заслоняет лицо газетой, когда я ставлю два самых ненавистных лекарства — капли окситоцина для носа и ампулу витамина В12, укол Джейкоб делает себе сам. Оба лекарства помогают снять возбуждение.

— Можешь прятаться, но отступать некуда, — говорю я, потянув за край газеты.

Вы думаете, хуже всего для него укол? Нет, он поднимает рубашку, оттягивает кожу на животе, чтобы без лишних выкрутасов сделать себе укол. Но вот закапать нос для ребенка с гиперчувствительностью — все равно что насильно засунуть ему голову под воду. Каждый день я наблюдаю, как Джейкоб смотрит на пузырек и в конце концов убеждает себя, что сможет пережить ощущение попавшей в горло жидкости. И каждый день это зрелище разрывает мое сердце.

И речи, конечно, нет о том, чтобы стоимость хоть части этих лекарств — которые обходятся не в одну сотню долларов каждый месяц — покрывала медицинская страховка.

Я ставлю перед сыном тарелку с кексами.

— Ты зубы чистил?

— Чистил, — бормочет Джейкоб.

Я кладу руку на газету, чтобы он не мог читать.

— Правда?

Джейкоб лгал мне всего несколько раз, и каждый раз ложь была совершенно очевидной, но стоило мне удивленно изогнуть бровь, как он сдавался. И те считаные разы, когда он попытался сказать неправду, случались, когда ему велели делать то, чего он делать не хотел (например, принять лекарство или почистить зубы). Или когда он пробует избежать конфликта. В таких случаях Джейкоб говорит то, что, по его мнению, я хочу слышать.

— Да! — внезапно он вскрикивает от радости. — Вот она!

— Что?

Джейкоб наклоняется над столом и читает вслух:

— «В лесу недалеко от шоссе 140 полиция Таунсенда обнаружила тело пятидесятитрехлетнего Уэйда Дикинса. Причиной смерти Дикинса явилось переохлаждение. На месте не было обнаружено никаких следов насильственной смерти». — Он хмыкает, покачивая головой. — И это опубликовали на четырнадцатой странице!

— Да, — соглашаюсь я. — Отвратительно. Кому захочется читать о том, что какой-то человек замерз насмерть? — Внезапно я замолкаю и прекращаю помешивать свой кофе с молоком. — А ты откуда знаешь, что об этом должны написать сегодняшние утренние газеты?

Джейкоб колеблется, понимая, что пойман с поличным.

— Догадался.

Я скрещиваю руки на груди и пристально смотрю на сына. Даже не глядя мне в глаза, он чувствует мой укоризненный взгляд.

— Ладно! — признается он. — Я вчера услышал об этом по рации.

Я вижу, как он раскачивается на стуле, как заливаются румянцем щеки.

— И?

— Поехал туда.

— Что сделал?

— Вчера вечером. Я взял велосипед…

— Ты поехал на велосипеде в собачий холод до шоссе…

— Ты будешь слушать или нет? — спрашивает Джейкоб, и я прекращаю задавать вопросы. — Полиция обнаружила в лесу тело. Детективы склонялись к версии об изнасиловании и убийстве…

— Боже мой!

— …но улики не подтверждали их предположение. — Он просто сиял. — Я раскрыл это дело раньше полиции.

У меня от удивления отвисла челюсть.

— И полицейские одобрили твое вмешательство?

— Ну… нет. Но им необходима была помощь. Они двигались в совершенно неверном направлении, когда обнаружили раны на теле умершего…

— Джейкоб, нельзя вот так, с бухты-барахты, приезжать на место совершения преступления! Ты же не полицейский!

— Да, я — гражданское лицо, которое лучше разбирается в криминалистике, чем вся местная полиция, — возражает он. — Я даже позволил полиции приписать все заслуги себе.

Я представила, как к нам домой приходит полиция Таунсенда, чтобы попенять мне (в лучшем случае) или (в худшем) арестовать Джейкоба. Разве вмешательство в полицейское расследование не является правонарушением? Представляю последствия этого визита, когда станет известно, что тетушка Эм — мастер давать советы — не знает, где бродит по ночам ее собственный сын.

— Послушай меня, — говорю я. — Ты больше никогда не будешь так поступать. Никогда! А что, если было совершено убийство, Джейкоб? А если бы убийца начал охотиться на тебя?

Я видела, что он размышляет над сказанным.

— Тогда, — отвечает он, буквально восприняв мои слова, — я бы очень быстро убежал.

— Считай это новым неписаным законом: ты не будешь тайком ускользать из дому, не предупредив меня.

— С формальной точки зрения, я не ускользал тайком, — возражает он.

— Джейкоб, помоги мне…

Он кивает:

— Не бегать тайком на места совершения преступлений. Понятно.

Потом он взглянул мне в глаза — это случалось настолько редко, что я затаила дыхание.

— Но, мама, серьезно, жаль, что тебя там не было! Ссадины на теле погибшего…

— Джейкоб, этот человек умер ужасной, мучительной смертью и заслуживает хоть немного уважения.

Произнося эти слова, я уже видела, что он не понимает их смысла. Два года назад на похоронах моего отца Джейкоб спросил, откроют ли гроб, перед тем как опустить его в землю. Я подумала, что он хочет попрощаться с любимым дедушкой, но вместо этого Джейкоб прижал ладонь к холодной, похожей на пергамент щеке моего отца. «Я просто хотел узнать, какие мертвецы на ощупь», — объяснил он.

Я беру газету и складываю ее.

— Сегодня ты письменно принесешь детективу извинения за то, что помешал его работе…

— Я не знаю, как его зовут!

— Найди по Интернету, — советую я. — И считай, что ты под домашним арестом, пока я его не отменю.

— Под домашним арестом? Ты имеешь в виду, что мне нельзя выходить из дому?

— Нельзя, только в школу.

К моему удивлению, Джейкоб лишь пожимает плечами.

— В таком случае ты должна позвонить Джесс.

Черт возьми! Я совершенно забыла о его наставнице по социальной адаптации. Дважды в неделю Джейкоб встречается с Джесс, чтобы практиковаться в социальном взаимодействии. Джесс Огилви, студентка последнего курса Вермонтского университета, планирует посвятить себя обучению детей-аутистов. Она отлично ладит с Джейкобом. Он обожает ее ровно настолько, насколько терпеть не может то, что она заставляет его делать: смотреть кассиру в глаза, завязывать разговоры с незнакомыми людьми в автобусе, просить у стоящего рядом разрешение пройти. Сегодня они собирались побывать в местной пиццерии, чтобы Джейкоб попрактиковался в светских беседах.

Но чтобы эти планы воплотить в жизнь, ему необходимо выйти из дому.

— Еще кекс? — невинно спрашивает он, протягивая мне блюдо.

Я терпеть не могу, когда он понимает, что прав.


Спросите маму ребенка-аутиста, помогают ли ему вакцины, и она тут же ответит: «Разумеется!»

Спросите другую, и она с таким же жаром ответит, что нет.

Без преувеличений, нет единого мнения. И несмотря на то что некоторые родители подают в суд на государство, утверждая, что вакцины стали причиной развития аутизма у их ребенка, я не получала по почте ответ на групповой иск и не рассчитываю на государство.

Приведу лишь факты:

1. В 1998 году Центры контроля и профилактики заболеваний рекомендовали внести изменения в график профилактической вакцинации в Америке, добавив еще три прививки от гепатита Б (включая первую при рождении ребенка) и три от гемофилии Б, — их все необходимо сделать до достижения ребенком шестимесячного возраста.

2. Фармацевтические компании в ответ выпустили упаковки для многократного приема вакцин, причем консервантом выступал тимеросал — бактерицид, на 49 % состоящий из диэтилртути.

3. Хотя последствия отравления ртутью были изучены еще в 1940-х годах, Управление по контролю за качеством продуктов питания и лекарственных средств и Центр поддержки лечебных методик не учли количество ртути, которая попадет в организм новорожденного в результате этих вакцинаций. Фармацевтические компании тоже не забили тревогу, хотя новый график вакцинации означал, что двухмесячный ребенок в среднем во время регулярного медицинского осмотра получал за один раз дозу ртути, в сто раз превосходящую допустимые безопасные для человека значения.

4. Симптоматика аутизма до ужаса схожа с симптоматикой отравления ртутью. Приведу пример: когда ученые изучали пути попадания ртути в мозг приматов, они заметили, что обезьяны стали избегать смотреть в глаза.

5. В период между 1999 и 2002 годом тимеросал потихоньку исключили из большинства вакцин для детей.

Существует и другая точка зрения. Что диэтилртуть — та, что используется в вакцинах, — выводится из организма быстрее, чем метилртуть, которая и является ядом. Несмотря на то что теперь из большинства вакцин диэтилртуть исключили, по-прежнему наблюдается рост числа детей-аутистов. Центр поддержки лечебных методик, Всемирная организация здравоохранения и Институт медицинских проблем провели пять масштабных исследований, и ни одно не обнаружило связь между вакцинацией и аутизмом. С фактами не поспоришь, но приведенный ниже факт заставляет меня поверить, что какая-то связь все-таки прослеживается:

1. Мой сын выглядел, как обычный двухлетний ребенок, пока ему не сделали ряд профилактических прививок, включая прививку от дифтерии, гемофилии и гепатита Б.

Не думаю, что эта связь случайна. В конце концов, из ста детей, которым проводили вакцинацию по тому же графику, девяносто девять не стали аутистами. У каждого человека есть в генах маркеры для развития раковых опухолей, но если ты выкуриваешь две пачки сигарет в день, вероятность развития раковых опухолей выше, чем если не куришь. Дети с определенной генетической предрасположенностью не в состоянии так же легко, как большинство из нас, выводить ртуть, поэтому становятся аутистами.

Я не из тех родителей, который впадают в другую крайность: вообще избегают прививок. Когда родился Тео, ему тоже были сделаны все прививки. По моему мнению, польза от вакцин намного перевешивает риск возникновения осложнений.

Я верю в вакцинацию, искренне. Просто необходимо растянуть график по времени.


Только благодаря Джесс Огилви Джейкоб пошел на первый школьный бал.

Честно признаться, этого я от него не ожидала. С тех пор как Джейкобу был поставлен диагноз, в жизни моего ребенка многое из «А как же иначе!» превратилось в «Жаль, что не…». Не может поступить в колледж. Удержаться на работе. Встретить девушку, которая бы его полюбила. Теперь моим мечтам суждено воплотиться лишь в Тео. Я надеюсь, что Джейкоб органично впишется в окружающий мир, но хочу, чтобы его брат оставил свой след.

Именно поэтому, когда прошлой весной Джейкоб сообщил, что собирается отправиться на Весенний бал, я удивилась.

— С кем ты пойдешь? — спросила я.

— Ну, мы с Джесс еще об этом не думали, — признался он.

Я понимала, зачем Джесс предложила туда пойти: нужно будет фотографироваться, танцевать, поддерживать беседу за столом — всему этому Джейкобу необходимо учиться. Я была согласна с Джесс, но в то же время не хотела, чтобы Джейкоб страдал. А если никто не согласится пойти с ним на бал?

Не думайте, что я плохая мать, просто я рассуждаю здраво. Я знаю, что Джейкоб привлекательный юноша, смешной и такой умный, что иногда голова идет кругом. Однако остальным трудно увидеть его в таком свете. Для остальных он кажется просто чудаковатым.

Тем вечером я вошла в комнату Джейкоба. Мысль о том, что девочки рассмеются ему в лицо, омрачала радость от того, что сын сам впервые начнет общаться с окружающими.

— Ну что, — сказала я, присаживаясь на край кровати. Подождала, пока Джейкоб отложит журнал «Вопросы криминалистики», который читал. — Значит, школьный бал?

— Да, — ответил он. — Джесс считает, что это отличная идея.

— А ты? Как считаешь ты?

Джейкоб пожал плечами.

— Наверное, так и есть. Но я немного волнуюсь…

Я ухватилась за ниточку.

— О чем?

— О платье моей спутницы, — ответил он. — Если оно будет оранжевым, я не смогу с этим смириться.

Мои губы тронула улыбка.

— Поверь мне, ни одна девочка не наденет на школьный бал оранжевое платье. — Я убрала ниточку с его одеяла. — А у тебя уже есть кто-нибудь на примете?

— Нет.

— Нет?

— Но я не беспокоюсь по этому поводу, — равнодушно признался он.

Я заколебалась.

— Я рада, что ты делаешь попытку. И даже если что-то не получится…

— Мама, — перебивает меня Джейкоб, — все точно получится. В моей школе учится четыреста две девочки. Если предположить, что хотя бы одна находит меня хоть чуточку привлекательным, то по теории вероятностей одна из них обязательно согласится пойти со мной на бал.

Так и случилось. Он повторил приглашение только восьмидесяти трем. Наконец одна согласилась — Аманда Хилештейн, у которой был младший брат с синдромом Дауна. На один вечер она любезно согласилась не обращать внимания на болезнь Джейкоба.

Потом последовал двухнедельный ускоренный курс правил поведения на балу. Джесс отрабатывала с Джейкобом светскую беседу за ужином. (Подходящая тема: «Ты этим летом поступаешь в колледж?» Неподходящая: «Неужели ты не знаешь, что в штате Теннесси есть место под названием „Трупная ферма“, где изучают, как разлагаются трупы?») Я же взяла на себя все остальное. Мы учились ходить рядом с девушкой, а не держаться в метре от нее. Учились смотреть в объектив, когда тебя фотографируют. Учились приглашать спутницу на танец, хотя на медленные танцы Джейкоб наложил табу («Неужели мне действительно необходимо к ней прикасаться?»).

В день перед школьным балом в моей голове проносились тысячи мыслей о просчетах. Джейкоб никогда не надевал смокинг. А вдруг галстук-бабочка выведет его из себя и он откажется надевать такой? Он терпеть не мог боулинг, потому что ему неприятна даже одна мысль о том, чтобы надеть туфли, которые до него всего несколько минут назад носил кто-то еще. А что, если он по этой же причине рассердится из-за взятых напрокат туфель? А если школьный оргкомитет не станет придерживаться подводной тематики, как планировалось, а организует вечеринку в стиле диско? А если будут яркие вспышки света и зеркальные шары, которые окажут чрезмерное воздействие на восприятие Джейкоба? А если Аманда распустит волосы и Джейкоб, едва взглянув на нее, убежит в свою комнату?

Аманда, слава богу, предложила заехать за Джейкобом, поскольку у него нет прав. Ровно в семь вечера она притормозила на своем джипе «чероки» у нашего дома. Джейкоб ждал ее с букетиком в руке — сам выбрал его днем в цветочном магазине. Он с шести часов стоял у окна.

Джесс пришла с видеокамерой, чтобы запечатлеть событие для потомков. Мы все затаили дыхание, когда Аманда вышла из машины в длинном платье персикового цвета.

— А ты говорила, она ни за что не наденет оранжевый, — прошептал Джейкоб.

— Оно персикового цвета, — поправила я.

— Все равно из оттенков оранжевого, — единственное, что успел возразить он, до того как девушка постучала.

Джейкоб вздрогнул, когда дверь открылась.

— Как тебе красиво! — произнес он, как мы репетировали.

Когда я их фотографировала на лужайке перед домом, Джейкоб даже посмотрел в объектив. И это пока единственная такая фотография. Признаюсь, я всплакнула, когда наблюдала, как он подставляет руку, чтобы отвести свою спутницу к машине. Могла ли я желать большего? Джейкоб не мог прилежнее запомнить преподанные уроки!

Джейкоб открыл Аманде дверцу, потом обошел машину.

«О нет!» — подумала я.

— Мы совершенно забыли об этом, — сказала Джесс.

Ну, естественно, мы с Джесс увидели, как Джейкоб садится на свое обычное место, на заднее сиденье.

ТЕО

— Вот здесь, — говорю я, и мама останавливает машину перед домом, в который я тыкаю наугад и где раньше никогда не бывал.

— Когда за тобой заехать? — спрашивает она.

— Не знаю. Не могу сказать, сколько мы будем писать отчет по лабораторной, — отвечаю я.

— Во всяком случае, у тебя есть сотовый телефон. Позвонишь. — Я киваю и выхожу из машины. — Ты ничего не забыл?

Рюкзак. Если я намерен выполнять домашнюю лабораторную работу с вымышленным товарищем, то по меньшей мере должен был бы захватить с собой долбаную тетрадь.

— У Леона все есть, — отвечаю я. — У него все на компьютере.

Она пристально смотрит поверх моего плеча на входную дверь.

— Ты уверен, что он тебя ждет? Похоже, дома никого нет.

— Мама, я же тебе говорил… Я разговаривал с Леоном за десять минут до нашего выхода из дома. Он сказал войти с черного хода. Успокойся, ладно?

— И веди себя прилично, — говорит она, когда я хлопаю дверцей. — Не забывай «пожалуйста» и «спасибо».

— «…вам», — бормочу я себе под нос.

Я иду по подъездной аллее, потом сворачиваю на тропинку, ведущую за дом. Лишь повернув за угол, слышу, как отъезжает мамина машина.

Разумеется, кажется, что никого нет дома. Я на это и рассчитывал.

Мне не задавали никакой лабораторной. У меня нет ни одного знакомого по имени Леон.

Для меня этот район новый. Многие профессора, преподающие в Вермонтском университете, живут именно здесь. Все дома здесь старые, с медными дощечками, на которых указан год постройки. По-настоящему в старых домах клёво то, что в них паршивые замки. Их зачастую можно открыть, правильно всунув в щель кредитную карточку. У меня нет кредитки, но школьный пропуск ничем не хуже.

Я знаю, что никого нет дома, потому что на подъездной аллее снег, выпавший вчера ночью, лежит нетронутым, никаких следов, — мама не обратила на это внимания. На крыльце я оббиваю снег с кроссовок и вхожу в дом. В доме устоявшийся старческий запах — запах овсянки и нафталина. В прихожей стоит трость. Но что примечательно, тут же висит молодежная толстовка с капюшоном фирмы «Геп». Наверное, ее оставила внучка хозяев.

Как и в прошлый раз, сначала я иду в кухню.

И первое, что вижу, — бутылку красного вина на столике. Полупустую. Я откупориваю бутылку, делаю большой глоток и чуть не выплевываю это дерьмо прямо на столик. Как люди пьют вино, если оно такое кислое? Вытерев рот, я ищу в буфете что-нибудь зажевать, чтобы забить вкус вина. Нахожу пачку печенья. Открываю и съедаю несколько штук. Потом проверяю содержимое холодильника и делаю себе на багете бутерброд с ветчиной «Блэк Форест» и сыром чеддер с шалфеем. В таком доме не водятся обычные бекон и сыр. Здесь слишком изысканно даже для простой доброй желтой горчицы — приходится намазывать горчицу шампань (что еще за «шампань»?). На секунду меня охватывает тревога, что горчица будет напоминать вино, но если в ней и был алкоголь, меня удалось провести: я его не почувствовал.

Оставляя за собой крошки, иду в гостиную. Я не снимал кроссовки, поэтому оставляю за собой и подтаявший снег. Разыгрываю из себя супермена. Вижу сквозь стены, слышу, как муха пролетает. Никто не может застать меня врасплох.

Гостиная отвечает расхожим представлениям о гостиных: диваны из скрипящей кожи, повсюду кипы газет и столько пыльных книг, что я, хоть пока и не астматик, вполне могу скоро им стать.

Здесь живут двое, мужчина и женщина. Делаю вывод по книгам по садоводству и крошечным бутылочкам, которые стоят в ряд на каминной полке. Неужели они сидят в этой комнате и разговаривают о своих детях? Наверное, уже много-много лет. Могу поспорить, что один заканчивает предложение за другого:

«Помнишь, как Луис после Рождества нашел перед домом клочок войлока…»

«…и представил его в качестве доказательства того, что Санта Клаус существует?»

Сажусь на диван. Пульт от телевизора лежит на журнальном столике, я беру его. Кладу бутерброд рядом с собой на диван и включаю развлекательный центр — намного лучше, чем ожидаешь увидеть у дедушки с бабушкой. Здесь на полках — компакт-диски со всеми направлениями в музыке, какие только можно представить. И самый современный телевизор с плоским экраном.

У старичков есть даже цифровой видеоплеер. Я жму на кнопки, пока не нахожу канал с видео, чтобы посмотреть, что они записали.

«Блошиный рынок».[6]

Выступление трех теноров — трансляция вермонтского общественного телевидения.

И почти все передачи канала «История».

Они также записали хоккей по спортивному каналу и фильм, который транслировали на прошлых выходных: «Миссия невыполнима — 3».

Включаю фильм. Не могу представить, что Мистер и Миссис Профессор смотрят, как Том Круз надирает задницы плохим ребятам. Так и есть, Том Круз.

Поэтому фильм я оставляю. Остальное стираю.

Потом начинаю выбирать программы для записи: «Девушки-соседки», «Сладкие 16», мультсериал «Южный парк».

И, чтобы окончательно добить, переключаю на «Эйч-би-оу» и добавляю несколько серий «Бората».

Когда вышел этот фильм, его показывали в том же кинотеатре, что и «Пиратов Карибского моря — 3». Я хотел посмотреть «Бората», но мама заявила, что мне нужно еще подрасти, лет на десять, как минимум. Она купила билеты на «Пиратов» и сказала, что будет ждать нас после фильма на автостоянке. Ей нужно сходить в бакалею. Я знал, что сам Джейкоб никогда бы до такого не додумался, поэтому сказал, что проведу его по секрету. Но он должен пообещать, что ничего не скажет маме. Брат обожал тайны и даже не обратил внимания на то, что мы нарушаем правила. Когда украдкой, после вступительных титров, я пробрался в другой зал, он пошел за мной. В известном смысле он сдержал обещание: он не рассказал маме, что мы смотрели «Бората».

Она сама догадалась, когда он стал, как обычно, цитировать реплики из фильма: «Отлично! Отлично! Сколько? Меня ждет ночь любви!»

Кажется, мне три месяца не разрешали гулять.

Перед глазами у меня промелькнуло видение, как Миссис Профессор включает плеер, видит заек «Плейбоя» — у старушки сердечный приступ. С ее мужем случается удар, когда он находит супругу.

Я тут же чувствую себя последней скотиной.

Стираю все программы и возвращаюсь к первоначальным настройкам. «Вот так. Последний раз забираюсь в чужой дом», — уверяю я себя, хотя мое второе «я» знает, что это неправда. Я словно наркоман. Но вместо кайфа, который некоторые получают, ширнувшись или нанюхавшись, мне необходимо место, где я чувствовал бы себя как дома.

Снимаю телефонную трубку, собираясь позвонить маме и попросить меня забрать, но подумав, кладу трубку на место. Не хочу оставлять следы своего присутствия. Хочу, чтобы казалось, будто меня здесь никогда и не было.

Поэтому я покидаю дом, где стало чище, чем когда я туда заходил. И пешком направляюсь домой. Идти километров четырнадцать, но на шоссе можно попробовать поймать попутку.

В конечном итоге, родители Леона оказались так любезны, что отвезли меня домой.

ОЛИВЕР

Я чувствую себя просто отлично, потому что сегодня пятница. И я выиграл дело против свиньи.

Ладно, формально свиньи не участвуют в судебных процессах. Этой чести удостоился Буф (сокращенно от Буффало[7] — я не сочиняю!) Уингз, стодесятикилограммовый мотоциклист, который ехал на своем классическом харлее по дороге в Шелберн, когда с обочины прямо наперерез мотоциклу бросился огромный розовый боров. В результате столкновения мистер Уингз ослеп на один глаз — в какой-то момент он показал присяжным свое увечье, приподняв черную атласную повязку. Я, естественно, заявил протест.

Как бы то ни было, когда Уингз вышел из больницы, он предъявил иск владельцу земли, где пасся боров. Но дело оказалось намного запутаннее. Элмер Ходжкис, хозяин борова, арендовал землю у владелицы, проживающей в Братлборо, — восьмидесятилетней дамы по имени Селма Фрек. В договоре аренды было прямо указано: не держать никаких домашних животных. Но Элмер в защиту незаконного содержания борова (подпольно он держал еще и кур) заявил, что Селма живет в доме престарелых и никогда не наведывается в свои владения. А не знаешь — спишь спокойно.

Я представлял Селму Фрек. Ее сиделка в доме престарелых рассказала, что Селма выбрала меня по справочнику «Золотые страницы» благодаря объявлению: «Господин Оливер О. Бонд, — гласило оно, графически напоминая 007 Джеймса Бонда, но только мои инициалы ООБ. — Если вам нужен адвокат, звоните не раздумывая».

— Благодарю, — ответил я. — Сам придумал.

Сиделка лишь недоуменно смотрела на меня.

— Ей понравилось, что оно набрано крупными буквами: она смогла прочесть сама. У большинства адвокатов шрифт слишком мелкий.


Несмотря на то что Буф Уингз требовал, чтобы страховка Селмы покрыла его издержки на лечение, в мою пользу говорили два факта:

1. Запутанные аргументы Буфа Уингза состояли в том, что Селма обязана нести ответственность, даже несмотря на то что она: а) не знала о борове; б) категорически запретила содержать свиней на своем участке; в) выселила Элмера Ходжкиса, как только узнала, что он спускает своего борова-убийцу на мирных граждан.

2. Буф Уингз решил сам представлять свои интересы.


Я привлек специалистов, чтобы доказать несостоятельность претензий Уингза на понесенный ущерб, как физический, так и моральный. Например, вы знаете, что в Огайо живет человек, который с одним глазом является водителем-профессионалом? Что в большинстве штатов разрешается управлять машиной — и даже мотоциклом — при наличии одного глаза, если во втором глазу идеальное зрение? И в определенных обстоятельствах термин «мертвая зона» — политически некорректный?

Когда судья решил дело в нашу пользу, я пошел за Селмой и ее сиделкой к лифту в суде.

— Что ж, — сказала сиделка, — все хорошо, что хорошо заканчивается.

Я взглянул на Селму, которая большую часть процесса проспала.

— Это все, конечно, смешно, пока сам не ослепнешь, — ответил я. — Пожалуйста, передайте миссис Фрек мои поздравления с выигранным делом.

Потом я побежал по лестнице на стоянку, помахивая кулаком в воздухе.

Я одержал ошеломляющую победу в гражданском судебном процессе.

А если это мое первое дело?


Несмотря на широко распространенное убеждение, на моем дипломе еще не успели высохнуть чернила.

Хотя это просто соус для пиццы.

И не случайно. Дело в том, что моя контора находится над местной пиццерией, и Мама Спатакополус частенько преграждает мне путь на лестнице, чтобы сунуть тарелку со спагетти или пирог с грибами и луком. И с моей стороны было бы совершенно невежливо огорчать ее отказами. Прибавьте еще тот факт, что мне не на что поесть, — и отказываться от бесплатного обеда было бы просто глупо! Только представьте, я такой болван, что схватил со стола первую попавшуюся бумажку в качестве салфетки, и это, как на зло, был мой диплом адвоката, который (в отличие от моего недавнего заказа из китайского ресторана) оказался таким тоненьким.

Если новые клиенты захотят увидеть мой диплом адвоката, я вынужден буду сказать им, что его как раз вставляют в рамочку.

Как по заказу, когда я снова отправляюсь на работу, Мама С. встречает меня пирогом с сыром и окороком.

— Оливер, почему ты без шляпы?

Мои волосы еще не высохли после душа в школьной раздевалке, и на них начали образовываться сосульки.

— Вы же будете ухаживать за мной, если я заболею воспалением легких, ведь будете? — поддразниваю я.

Она смеется и протягивает мне коробку. Когда я взбегаю по лестнице, Тор начинает заливаться лаем. Я приоткрываю дверь еле-еле, чтобы он не выскочил.

— Успокойся, — говорю я. — Меня не было всего пятнадцать минут.

Вся его четырехкилограммовая туша оказывается на мне.

Тор — карликовый пудель. Но он не любит, когда его называют пуделем, — начинает рычать. Разве можно его за это винить? Какому приличному псу понравится быть «пуделем»? Так, по моему мнению, можно называть только сучек.

Я делаю для него все, что в моих силах. Придумал ему имя великого воина. Не стригу его, но от этого, вместо того чтобы выглядеть более мужественно, он выглядит только более растрепанным.

Я беру его на руки, запихиваю под мышку, словно футбольный мяч, и вдруг замечаю, что весь мой кабинет в перьях.

— Вот черт! — ругаюсь я. — Что ты наделал, Тор? — Потом опускаю его на пол и оцениваю потери. — Отлично! Спасибо, храбрый сторожевой пес, что защитил меня от моей же собственной чертовой подушки.

Я вытаскиваю из чулана пылесос и начинаю уборку. Сам виноват, нужно складывать постель, прежде чем бежать по делам. Кабинет в настоящее время служит мне и жилищем. Это, разумеется, не навсегда, но знаете, как дорого снимать и адвокатскую контору, и жилье? К тому же, живя в центре города, я каждый день могу пешком ходить в школу — сторож там настолько любезен, что разрешил пользоваться душевой в раздевалке, как моей собственной. Я дал ему несколько бесплатных советов, когда он разводился, и теперь он меня благодарит.

Обычно я складываю одеяло и запихиваю его вместе с подушкой в чулан. Прячу маленький телевизор в совершенно пустом шкафу. Поэтому если клиент, решивший прибегнуть к моим услугам, заглянет в мою контору, то ему и в голову не придет, что я настоящий неудачник.

Я просто недавно в городе. И только поэтому большую часть времени занимаюсь перекладыванием бумажек у себя на столе, а вовсе не адвокатской практикой.


Семь лет назад я с отличием закончил Вермонтский университет по специальности «английский язык». Тут негде развернуться, если уж на то пошло: в реальном мире английским на хлеб не заработаешь. Положа руку на сердце, какими умениями я обладал? Прочитать на одном дыхании стихотворение по памяти? Написать совершенно бесполезную аналитическую статью о гомосексуальных подтекстах сонетов Шекспира?

Да, за эту статью и еще за полтора доллара можно купить чашечку кофе.

Поэтому я решил, что хватит витать в облаках, нужно спуститься на землю. Я ответил на объявление, которое прочел в «Берлингтон Фри Пресс», и стал помощником конюха. Принялся путешествовать по стране и учиться с одного взгляда определять, нормальная походка у лошади или нет. Научился подпиливать копыта ослов, ковать подковы и прибивать их, пропиливать и наблюдать, как животное пускается вскачь.

Мне нравилась работа конюха. Нравилось чувствовать пятисоткилограммовую тушу лошади, давящую мне на плечо, когда я наклонялся, чтобы осмотреть копыто. Но через четыре года я уже не мог больше сидеть на месте и решил поступить на юридический — по той же причине, по которой все туда поступают: потому что понятия не имел, чем заниматься дальше.

Из меня выйдет хороший адвокат. Может быть, даже великий…

Но вот в двадцать восемь лет я стал адвокатом, и меня гнетет тайное опасение, что я окажусь очередным человеком, который всю жизнь зарабатывал нелюбимым делом.


Я только-только успел засунуть пылесос в чулан, как в дверь осторожно постучали. На пороге стоял мужчина в рабочем комбинезоне фирмы «Кархарт» и мял в руках черную шерстяную кепку. От него воняло дымом.

— Чем могу служить? — спрашиваю я.

— Мне нужен адвокат.

— Это я.

С дивана слышится рычание Тора. Я бросаю на него грозный взгляд. Если он станет распугивать потенциальных клиентов — лишу крова.

— Правда? — удивляется мужчина, пристально меня разглядывая. — Слишком уж вы молоды.

— Мне двадцать восемь лет, — заверяю я. — Хотите взглянуть на мои водительские права?

— Нет, нет, — отказывается собеседник. — У меня, как бы сказать, возникла проблема.

Я завожу его в контору и закрываю дверь.

— Может, присядете, мистер…

— Эш, — представляется он, присаживаясь. — Гомер Эш. Я сегодня утром работал у себя на заднем дворе, обжигал щетки… И вспыхнул пожар. — Он смотрит, как я усаживаюсь за письменный стол. — Похоже, сгорел соседский дом.

— Похоже или сгорел?

— Сгорел. — Он выдвигает челюсть вперед. — Но у меня было разрешение на работу с открытым пламенем.

— Отлично. — Я записал в блокнот: «разрешение на работу с открытым пламенем». — Никто не пострадал?

— Нет. Там никто не живет. Хозяева построили новый дом по ту сторону поля. Сгорел всего лишь сарай. Сосед грозится, что выбьет у меня через суд каждую копейку, которую он вложил в этот дом. Поэтому я к вам и пришел. Вы первый адвокат, который работает по воскресеньям.

— Что ж, мне необходимо провести небольшое расследование, прежде чем браться за ваше дело, — говорю я, а сам думаю: «Он сжег соседский дом. Дело заведомо проиграно».

Эш достает из внутреннего кармана комбинезона фотографию и пододвигает ее мне через стол.

— Видите строение на заднем плане, за спиной моей жены? Сосед утверждает, что я должен выплатить ему двадцать пять тысяч долларов.

Я бросаю взгляд на фото. Строение даже сараем не назовешь. Я бы сказал «хибара».

— Мистер Эш, — говорю я, — думаю, нам удастся снизить сумму до пятнадцати.

ДЖЕЙКОБ

Вот причины, по которым я ненавижу Марка, жениха Джесс, который появился у нее в сентябре:

1. Иногда он доводит ее до слез.

2. Однажды я видел у нее на теле синяки. Думаю, именно он их оставил.

3. Он всегда носит огромную оранжевую спортивную куртку с изображением бенгальского тигра.

4. Он называет меня «шеф», хотя я много раз объяснял, что меня зовут Джейкоб.

5. Он считает меня отсталым, хотя диагноз «умственная отсталость» ставится людям, чей коэффициент интеллектуального развития ниже 70, а я набрал 162. На мой взгляд, уже тот факт, что Марк не знает критериев, по которым выносится диагноз, говорит о том, что он намного ближе к умственной отсталости, чем я.

6. В прошлом месяце я видел Марка в закусочной с другими ребятами, а Джесс поблизости не было. Я поздоровался, но он сделал вид, что не знает меня. Когда я рассказал об этом Джесс и она задала ему прямой вопрос, он все отрицал. А это говорит о том, что он не только лицемер, но и лжец.


Я не ожидал, что он сегодня будет присутствовать на занятии, поэтому мне тут же становится не по себе, хотя обычно присутствие Джесс меня успокаивает. Лучше всего подходят слова «оказаться на пути у стремительного потока воды». Чувствуешь, что катастрофа неминуема, ощущаешь на лице легкую дымку, но даже когда видишь, что прямо на тебя несется стена воды, понимаешь, что не в силах свернуть.

— Здравствуй, Джейкоб, — говорит Джесс, когда я вхожу.

Но тут я вижу за столиком Марка и, совсем как при наводнении, едва слышу голос Джесс.

— А он что здесь делает?

— Он мой жених, Джейкоб. Ты же знаешь. Он захотел сегодня прийти. Чтобы помочь.

Отлично. А я хочу, чтобы меня выпотрошили и четвертовали, — смеха ради.

Джесс берет меня под руку. Мне потребовалось время, чтобы привыкнуть к этому жесту, к ее духам, не очень крепким, но для меня они пахнут чересчур приторно.

— Все будет хорошо, — говорит она. — Кроме того, мы же договорились, что будем работать над тем, чтобы относиться дружелюбно к незнакомым людям. Помнишь?

— С Марком мы знакомы, — отвечаю я. — И мне он не нравится.

— Но он нравится мне. А быть общительным означает быть вежливым с теми, кто тебе не нравится.

— Какая глупость! Мир огромен. Почему просто не встать и не уйти?

— Потому что это невежливо, — объясняет Джесс.

— Я считаю, что невежливо натягивать на лицо улыбку и делать вид, что тебе нравится человек, когда на самом деле лучше бы тебе под ногти вогнали иголки.

Джесс смеется.

— Джейкоб, когда-нибудь, когда мы проснемся в мире Болезненно Честных, ты станешь меня учить.

По лестнице, ведущей от входных дверей в пиццерию, спускается какой-то мужчина. Он ведет на поводке собаку, карликового пуделя. Я преграждаю ему путь и начинаю гладить собаку.

— Тор, сидеть! — командует мужчина, но пес его не слушает.

— Знаете, а слово «пудель» заимствовано не из французского. На самом деле «пудель» происходит от немецкого «Pudel», сокращенное от «Pudelhund» — плескающаяся собака. Они раньше относились к породам собак-водолазов.

— Я этого не знал, — удивляется мужчина.

А я знаю, потому что, до того как увлекся криминалистикой, увлекался собаками.

— На выставке собак в Вестминстере в две тысячи втором году лучшим был признан именно пудель, — добавляю я.

— Отлично. А этот пудель сейчас получит поводком, если не пойдет за мной на улицу, — грозит мужчина, проходя мимо меня.

— Джейкоб, — говорит Джесс, — не нужно налетать на человека и сразу огорошивать его фактами.

— Ему было интересно услышать о пуделях. У него же у самого пудель!

— Верно, но ты бы мог начать разговор, например, так: «Добрый день, какой милый пес!»

Я фыркаю.

— Это предложение не несет в себе никакой информации.

— Верно, но так говорят вежливые люди…


Когда мы с Джесс только начинали вместе работать, я звонил ей за несколько дней до назначенного урока, чтобы удостовериться, что договоренность в силе: что она не заболела, что не случилось чего-нибудь непредвиденного. Я звонил тогда, когда меня посещали навязчивые страхи, — иногда это случалось и в три часа ночи. Если она не отвечала по сотовому, я начинал тревожиться. Однажды даже позвонил в полицию, чтобы сообщить об исчезновении Джесс, а оказалось, что она ходила на какую-то вечеринку. В конечном итоге мы договорились, что я буду ей звонить по четвергам в десять вечера. Поскольку встречались мы по воскресеньям и вторникам, это означало, что не придется четыре дня томиться неизвестностью.

На этой неделе она переехала из студенческого общежития в профессорский дом. Она присматривает за домом — невиданная трата времени впустую, ведь дом не может обжечься о горячую плиту, или съесть что-нибудь ядовитое, или упасть с лестницы. Она будет жить там целый семестр, поэтому на следующей неделе мы договорились встретиться в этом доме. В бумажнике у меня лежат адрес, номер телефона и план, который она нарисовала, но я все равно немного нервничаю. Там, наверное, витает чужой запах, а не запах Джесс и цветов. К тому же я до сих пор не знаю, как выглядит дом, а сюрпризы я ненавижу.

Джесс — красавица, хотя она уверяет, что так было не всегда. После операции два года назад она изрядно похудела. Я видел фотографии, какой она была толстой. Джесс говорит, что именно поэтому хочет работать с детьми, чья ограниченная дееспособность делает их посмешищем, — она помнит, каково было ей самой. На фотографиях она выглядит как Джесс, спрятанная в чужом тучном и большом теле. Теперь у нее пышные формы, но только в нужных местах. У нее белокурые волосы, всегда прямые, хотя ей приходится для этого изрядно постараться. Я видел, как она пользуется этой хитроумной штукой, которая называется «утюжок» (похоже на пресс-форму для сандвичей) — он с шипением нагревает ее вьющиеся влажные волосы и превращает их в гладкие и шелковистые. Когда она входит в помещение, на нее все засматриваются, чему я несказанно рад, ведь это означает, что на меня никто не смотрит.

В последнее время я стал размышлять над тем, почему бы ей не стать моей девушкой.

Это разумно:

1. Она видела, что я ношу одну рубашку два дня подряд, и не обратила на это внимания.

2. Она получает диплом магистра и пишет большую работу по синдрому Аспергера, а я ходячее наглядное пособие.

3. Она единственная девушка (помимо мамы), которая может коснуться моей руки, чтобы привлечь мое внимание, а я от этого не стану выпрыгивать из кожи.

4. Она завязывает волосы в хвост — мне даже не пришлось просить.

5. У нее аллергия на манго, а я их не люблю.

6. Я бы звонил ей, когда заблагорассудится, а не только по четвергам.

7. Я бы относился к ней намного лучше Марка.

И, разумеется, самое главное:

8. Если бы у меня была девушка, я казался бы более нормальным.


— Эй! — окликает меня Джесс, похлопывая по плечу. — Нам нужно работать. Твоя мама говорит, что тут подают пиццу без глютена. Делают тесто из какой-то особой муки.

Я знаю, что такое любовь. Когда встречаешь человека, которого любишь, в голове звенят колокольчики и вспыхивают фейерверки. Ты не можешь найти слов, чтобы выразить свои чувства, и постоянно только об этом и думаешь. Когда встречаешь человека, которого любишь, узнаешь его сразу, пристально взглянув в глаза.

Для меня это самое трудное.

Нелегко объяснить, почему мне так тяжело смотреть людям в глаза. Представьте, что вам разрезают скальпелем грудь и копошатся в ваших внутренностях, сдавливают сердце, легкие, почки. Когда я смотрю людям в глаза, у меня возникает такое же чувство грубого постороннего вмешательства. Я не смотрю людям в глаза, потому что считаю невежливым копаться в чужих мыслях, а глаза — это зеркало души, в них все видно.

Я знаю, что такое любовь, но только в теории. Я не ощущаю любви, как остальные люди. Вместо этого я делаю выводы: «Мама обнимает меня и говорит, что гордится мною. Она отдает мне свою жареную картошку, хотя я знаю, что она сама ее любит. Если „а“, тогда и „б“. Если она так поступает, значит, она меня любит».

Джесс проводит время со мной, хотя могла бы проводить его с Марком. Она не злится на меня, за исключением одного раза, когда в общежитии я вытянул из ее шкафа всю одежду и попытался разложить, как свою. Она смотрит со мною «Блюстителей порядка», хотя ее мутит от одного вида крови.

Если «а», тогда и «б».

Может быть, сегодня я расскажу Джесс о своих мыслях. Если она согласится стать моей девушкой, я больше никогда не увижу Марка.


В теории психоаналитики есть феномен, называемый «перенесение». Психотерапевт становится чистым листом, на который пациент проецирует некий случай или чувство, уходящее корнями в детство. Например, психотерапевт может спросить пациентку, которая молчит на приеме, есть ли причина, по которой ей неудобно находить свободные ассоциации. Она боится, что врач сочтет ее комментарии глупыми и бестолковыми? И вдруг — о чудо! — пациентка восклицает: «Так называл меня отец. Бестолковой». Внезапно плотину прорвало, и она вспоминает разные детские унижения.

Мама никогда не называла меня бестолковым, однако не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы, глядя на мои чувства к Джесс, понять, что в контексте наших отношений «учитель — ученик» это не любовь.

Просто перенесение.


— Среднюю пиццу без глютена, — заказываю я женщине-глыбе за кассой, по всей видимости, гречанке. Если она гречанка, зачем открыла итальянский ресторан?

Джесс толкает меня локтем.

— Пожалуйста, — добавляю я.

— Посмотри в глаза, — шепчет Джесс.

Я заставляю себя поднять глаза. Над верхней губой великанши растут усики.

— Пожалуйста, — повторяю я и протягиваю деньги.

Великанша дает мне сдачу.

— Я принесу ваш заказ, когда он будет готов, — говорит она и поворачивается к огромной духовке. Всовывает туда громадную лопатку, похожую на язык, и вытаскивает рулет.

— Как дела в школе? — спрашивает Джесс.

— Нормально.

— Домашнее задание сделал?

Она имеет в виду не уроки, которые я делаю всегда. Она имеет в виду домашнее задание по социальным навыкам. Я скривился, вспоминая наш последний урок.

— Не совсем.

— Джейкоб, ты же обещал!

— Я не обещал. Я сказал, что попытаюсь завязать разговор с ровесником. Я попытался.

— Так это отлично! — восклицает Джесс. — И что получилось?


Я был в библиотеке, возле компьютеров. Рядом со мной сидел парень. Оуэн вместе со мной посещает спецкласс по физике. Он спокойный и очень умный; по-моему, у него тоже прослеживаются симптомы синдрома Аспергера. Рыбак рыбака, так сказать…

Шутки ради я занимался исследованием толкования характера изломов в черепе: насколько различаются травма от удара тупым предметом и травма от огнестрельного оружия с точки зрения концентрических трещин. Это сомнительное исследование показалось мне отличной темой для начала разговора. Но я вспомнил слова Джесс, что не все в восторге от людей, такого себе живого воплощения «чая со льдом». Поэтому я начал так:

Я: Будешь сдавать в мае тест?

Оуэн: Не знаю, наверное.

Я (посмеиваясь): Что ж, я уверен, что сперму они не обнаружат!

Оуэн: Что за чертовщина?

Я: Тест — проба на кислую фосфатазу — проводится при специальном освещении, чтобы выявить наличие спермы. Она не настолько убедительна, как анализ ДНК, но, опять же, если поймали насильника, которого стерилизовали, следов спермы не будет, но если проба на фосфатазу и 530-нанометровый фильтр — единственное, что под рукой…

Оуэн: Отвали от меня, придурок!


Джесс залилась краской.

— Хорошо уже то, — невозмутимо сказала она, — что ты попытался завязать беседу. И это на самом деле большой шаг вперед. Но выбор темы — о сперме — к сожалению, неудачен. И все же…

Мы уже подошли к столику, за которым нас ждал Марк. Он жует жвачку с широко открытым ртом, и на нем опять эта дурацкая оранжевая куртка.

— Привет, шеф! — восклицает он.

Я качаю головой и делаю шаг назад. Эта куртка! Когда мы познакомились, он был в другой одежде. Держу пари, он нарочно ее надел, потому что знает, что мне она не нравится.

— Марк, — говорит Джесс, бросив на меня взгляд. — Куртка! Сними ее.

Он усмехается.

— Намного прикольнее, когда это делаешь ты, детка, — смеется он, хватает Джесс и тянет за столик, практически усаживая себе на колени.

Позвольте мне уйти и сказать, что я не понимаю фривольностей. Я не понимаю, почему такие, как Марк, который зациклен на обмене телесными флюидами с Джесс, не поддерживает разговор о том, что сопли, белизна и хрен могут исказить результаты анализа крови, если таковой провести. И я не понимаю, почему эмоционально неустойчивых парней так заводит женская грудь. Я думаю, что иметь при себе нечто постоянно выступающее из грудной клетки чудовищно мучительно.

К счастью, Марк снимает свою оранжевую куртку, Джесс сворачивает ее и кладет на стул так, чтобы мне не было видно. Честно признаться, мне уже не по себе от одной лишь мысли, что она там лежит.

— Вы заказали мне грибы? — спрашивает Марк.

— Ты же знаешь, Джейкоб грибы не жалует…

Я на многое готов пойти ради Джесс, но только не есть грибы. Даже если грибы касаются корочки противоположного края пиццы, меня может вырвать.

Она достает из кармана свой сотовый и кладет на стол. Он розовый, в него занесено мое имя и запрограммирована кнопка для быстрого набора номера. Это, наверное, единственный сотовый телефон, где значится мое имя. Даже в мамином телефоне наш номер значится как «домашний».

Я не отрываю взгляда от стола, продолжая думать о куртке Марка.

— Марк, — одергивает Джесс, убирая его руки со своей спины. — Перестань. Здесь люди. — Потом обращается ко мне: — Джейкоб, пока мы ждем заказ, давай попрактикуемся.

Попрактикуемся в ожидании? В этом нет необходимости. Я настоящий гуру в этом деле.

— Когда разговор иссяк, нужно подбросить тему, чтобы люди опять заговорили.

— Да, — говорит Марк. — Например: куриная грудка в панировке — не грудка и не куриная. Обсудим?

— Ты только мешаешь, — бормочет Джесс. — Что у тебя на будущей неделе в школе, Джейкоб? Что-нибудь интересное?

Разумеется! Подлое унижение и яростное отторжение. Другими словами, рутина.

— На занятиях по физике я должен объяснить всему классу явление гравитации, — отвечаю я. — Я полагаю, что нашел отличный способ: частично опереться на суть, частично задействовать воображение.

Я долго размышлял над этим, а когда придумал, то удивился, почему это раньше не пришло мне в голову.

— Я спущу штаны, — говорю я Джесс.

Марк заливается смехом, и на секунду мне кажется, что я его недооценил.

— Джейкоб, — предупреждает Джесс, — ты не станешь спускать штаны.

— Мое действие в полной мере объясняет закон Ньютона…

— Плевать, даже если это объясняет смысл жизни! Подумай, насколько это неуместно. Ты не только поставишь учителя в неловкое положение и разозлишь его, но остальные ученики будут над тобою смеяться.

— Ну, не знаю, Джесс… Знаешь, что говорят о парнях с длинным ИУП…[8] — возражает Марк.

— Ты не учишься по ИУП, — улыбается Джесс. — Откуда тебе знать?

— Но ты-то знаешь, крошка.

Я понятия не имею, о чем они говорят.

Когда Джесс станет моей девушкой, мы каждое воскресенье будем есть пиццу без грибов. Я научу ее, как улучшить качество отпечатков на липкой ленте, я разрешу ей прочесть свои записи о «Блюстителях порядка». Она поверит, что у каждого свои причуды, как и в то, что у нее есть хвост, который она прячет в джинсах.

Ладно, пусть не совсем хвост. Кому захочется иметь хвостатую подружку?

— Мне нужно с тобой поговорить, — начинаю я.

Мое сердце бешено колотится, ладони потеют. Я беру это себе на заметку, как сделал бы доктор Генри Ли, анализируя любую улику, запоминаю на будущее: «Приглашение девушек на свидание вызывает изменения в деятельности сердечно-сосудистой системы».

— Я бы хотел узнать, Джесс, не можешь ли ты пойти со мной в эту пятницу в кино?

— Ой, Джейкоб, молодец! Мы уже целый месяц этого не делали!

— До вторника я узнаю, что за фильм. Посмотрю в Интернете. — Я складываю салфетку ввосьмеро. — Можем пойти в субботу, если тебе так удобнее.

По субботам целый день показывают «Блюстителей порядка», но я готов пойти на жертвы. Разумеется, так я даю ей понять, что настроен серьезно.

— Черт! — усмехается Марк. Я чувствую на себе его взгляд. (Вот еще особенность глаз: они могут прожигать, как лазеры. А если включить их на полную мощность, что тогда? Лучше не рисковать и избегать смотреть в глаза.) — Джесс, он тебе не коммуникабельность демонстрирует. Этот «тормоз» на самом деле приглашает тебя на свидание.

— Марк! Ради бога, не обзывай его…

— Я не «тормоз», — возражаю я.

— Ты ошибаешься. Джейкоб знает, что мы всего лишь друзья, — говорит Джесс.

— Тебе неплохо платят за то, чтобы ты была его другом! — хмыкает Марк.

Я резко вскакиваю из-за стола.

— Это правда?

Раньше я об этом не задумывался. С Джесс договаривалась мама. Я решил, что Джесс согласилась, потому что: а) она пишет диплом и б) ей нравится моя компания. Но сейчас я представляю, как мама вырезает из чековой книжки очередной чек и, как обычно, жалуется, что мы едва сводим концы с концами. Представляю, как в общежитии Джесс открывает конверт и сует этот чек в задний карман джинсов.

Представляю, как она ведет Марка в пиццерию и расплачивается наличными, которые пришли с банковского счета моей мамы.

Покупает пиццу с глютеном и грибами.

— Это неправда, Джейкоб, — возражает Джесс. — Я твой друг…

— Но ты не стала бы шляться с Форрестом Гампом, если бы каждый месяц не получала кругленькую сумму, — уверяет Марк.

Она поворачивается к нему.

— Марк, уйди.

— Я не ослышался? Ты принимаешь его сторону?

Я начинаю раскачиваться взад-вперед.

«Крошку в угол не загнать», — бормочу я себе под нос.

— Тут нет правых и виноватых, — уверяет Джесс.

— Верно, — бросает Марк. — Речь идет о предпочтениях. Я приглашаю тебя покататься на лыжах, а ты меня отшиваешь…

— Я не отшиваю. Я пригласила тебя на заранее запланированную встречу. На встречу, которую не могу отменить в последний момент. Я уже тебе объясняла, насколько важны планы для людей с синдромом Аспергера.

Джесс хватает Марка за руку, но он вырывается.

— Ерунда! Тогда я, черт побери, мать Тереза.

Он выбегает из пиццерии. Не понимаю, что Джесс в нем нашла. Он учится на последнем курсе в институте бизнеса и играет в хоккей. Но стоит ему появиться на горизонте, как все разговоры всегда должны вестись о нем, любимом. И я не понимаю, почему нормально, когда говорит Марк, и ненормально, когда говорю я.

Джесс опускает голову на скрещенные руки. Волосы рассыпаются по плечам, словно накидка. По тому, как вздрагивают ее плечи, я понимаю, что она плачет.

— Энни Салливан, — говорю я.

— Что? — Джесс поднимает глаза. Они заплаканные.

— Мать Тереза спасала бедных и больных, а я не бедный и не больной. Лучше было бы привести в качестве примера Энни Салливан, потому что она известный учитель.

— Боже! — Джесс закрывает лицо руками. — Я этого не вынесу.

Разговор иссяк, поэтому я спешу заполнить паузу.

— Теперь ты свободна в пятницу?

— Ты шутишь?

Я раздумываю над ее словами. Честно говоря, сейчас я говорю серьезно. Обычно меня обвиняют в том, что мне чуждо чувство юмора, хотя я и пошутить могу.

— Неужели для тебя неважно, что Марк первый парень, который сказал мне, что я симпатичная? Что я на самом деле его люблю? — Тон ее голоса повышается, каждое слово — новая ступенька. — Тебе наплевать, счастлива ли я?

— Да… да… и нет. — Я начинаю волноваться. К чему все эти вопросы? Марка нет, мы можем вернуться к нашему разговору. — Я написал список высказываний, которые употребляют люди, когда на самом деле хотят сказать, что устали от собеседника. Но не знаю, прав ли я. Посмотришь?

— Господи боже, Джейкоб! — вскрикивает Джесс. — Просто исчезни!

Ее громкие слова заполнили собой всю пиццерию. Все взгляды устремлены на нас.

— Я должна с ним поговорить! — Джесс встает.

— А как же наш урок?

— Подумай над тем, что ты вынес из разговора, — предлагает Джесс, — и приходи ко мне.

Потом она выбегает из пиццерии, оставив меня одного за столиком.

Официантка приносит наш заказ, который я вынужден есть один.

— Надеюсь, что ты голодный, — говорит она.

Я не голоден. Но я беру кусок пиццы, кусаю и проглатываю. Похоже на картон.

Что-то розовое мигает по другую сторону от вазочки с салфетками. Джесс забыла свой сотовый. Я бы позвонил ей и сказал, что телефон у меня, но так не получится.

Я засовываю телефон в карман и в уме отмечаю: принести телефон Джесс во вторник, когда пойму, что же такое я должен был вынести из разговора.


Уже больше десяти лет мы на Рождество получаем открытку от одной неизвестной семьи. Открытки адресованы Дженнингсам, которые жили в этом доме до нас. Обычно на открытках изображен заснеженный пейзаж, а внутри золотым штифтом напечатано: «Веселых праздников. С любовью, семья Стейнбергов».

Стейнберги вкладывают также письмо с фотографиями, в котором описывают произошедшие за год события. Я читал об их дочери, Саре, которая бросила заниматься художественной гимнастикой и поступила в престижный гуманитарный колледж, а потом была принята на работу в одну консалтинговую фирму, но уехала в Индию, в монастырь, и усыновила ребенка. Я узнал о том, как была загублена удачная карьера Марти Стейнберга в ведущем инвестиционном банке Америки «Леман Бразерз»: он был в шоке, когда в 2008 году компания обанкротилась, а он остался без работы. И теперь он вынужден преподавать экономику в одном из городских колледжей в северной части Нью-Йорка. Я наблюдал, как его жена, Вики, из домохозяйки превращается в предпринимателя, торгующего домашним печеньем с изображениями породистых собак. (Однажды прислали даже попробовать!) В этом году Марти взял отпуск, и они с Вики поплыли в Антарктику — наконец-то осуществилась заветная мечта, когда компанию Вики приобрела торговая марка «Эукануба» (корма для животных и зоотовары). Сара и ее приятель Инез поженились в Калифорнии. В письме имелось и фото Райты — уже трехлетней малышки. Не девочка, а куколка.

Каждый год на Рождество я пытаюсь вскрыть письмо Стейнбергов до того, как его увидит мама. Она выбрасывает их в мусор, причитая: «Неужели до этих людей не доходит? Ведь Дженнингсы им не отвечают!» Я достаю открытку и кладу в обувную коробку, которую приберег специально для писем Стейнбергов.

Не знаю, почему, когда я читаю эти поздравительные открытки, мне становится хорошо, как и тогда, когда я лежу под теплым грузом постельного белья. Или когда беру толковый словарь и в один присест прочитываю все слова на одну букву. Но сегодня, вернувшись домой после встречи с Джесс, я едва вынес обычный разговор с мамой (Мама: Как все прошло? Я: Отлично) и тут же бросился в свою комнату. Как наркоман, которому нужна доза, я направляюсь прямо к письмам Стейнбергов и перечитываю их, от старых до самых последних.

Дышать становится легче. Потом я закрываю глаза и уже не вижу лица Джесс на внутренней поверхности своих век, зернистого, словно набросок на «Волшебном экране». Тут все похоже на тайнопись, где «А» на самом деле «Д», а «Б» на самом деле «В» и так далее. Поэтому ее искривленные губы и смешные нотки в голосе — вот что она в действительности хотела сказать, а не те слова, которые произнесла.

Я лежу и представляю, как заявлюсь к Саре и Инезу.

«Приятно познакомиться, — скажу я. — Вы выглядите именно так, как я и думал».

Я представляю, как Вики с Марти сидят на палубе своего корабля. Марти потягивает мартини, а Вики пишет открытку, на которой запечатлена Валлетта на Мальте.

Она неразборчиво выводит «Жаль, что ты не с нами». И на этот раз она обращается непосредственно ко мне.

ЭММА

Никто в детстве не мечтает о том, чтобы стать тетушкой-советчицей.

Втайне мы все читаем советы читателям — кто не просматривал колонку «Дорогая Эбби»?[9] Но копаться в чужих бедах, чтобы заработать на жизнь? Нет уж, увольте.

До сего дня я думала, что стану настоящим писателем. Мои книги войдут в списки бестселлеров «Нью-Йорк таймс», и литераторы будут поздравлять меня с тем, что я способна затрагивать серьезные проблемы в книгах, в которых многие узнают себя. Как и многие другие жаждущие славы писатели, я пошла обходным путем, начав с редактуры. В моем случае — редактуры учебников. Мне нравилась моя работа. Всегда есть правильный ответ. И я предполагала вернуться на работу, когда Джейкоб пойдет в школу. Но мечтала до того, как узнала, что быть защитником прав своего ребенка-аутиста на образование — уже сама по себе полноценная еженедельная работа. Любую поблажку приходилось отстаивать и неусыпно следить за выполнением: разрешение покидать класс, чтобы успокоиться, когда Джейкобу станет невмоготу; комната сенсорной релаксации; медсестра, чтобы помочь, как первокласснику, изложить свои мысли на бумаге; индивидуальный учебный план; школьный психолог-консультант, который не станет каждый раз закатывать глаза, когда у Джейкоба случается приступ.

По ночам я подрабатывала внештатным редактором — тексты подкидывал мне по доброте душевной бывший начальник, — но этого недостаточно. Поэтому когда «Берлингтон Фри Пресс» объявила конкурс на место редактора новой колонки, я им написала. Я не разбираюсь ни в фотографии, ни в шахматах, ни в садоводстве, поэтому выбрала то, что знаю: воспитание детей. В своей первой статье я рассуждала о том, почему — как бы мы ни старались — матери всегда чувствуют, что чего-то недодают своим детям.

В ответ на пробную статью я получила триста писем и неожиданно стала давать советы по воспитанию детей. Потом стала давать советы тем, у кого детей нет, тем, кто хочет их завести, тем, кто не хочет. Подписка на газету увеличилась, когда моя колонка стала выходить не один, а два раза в неделю. И еще поистине примечательная вещь: все эти люди, которые доверили мне свои печали, верят, что у меня есть разгадка, когда придет время разобраться в своей собственной.

Сегодня пришло письмо из Уоррена, штат Вермонт:

Помогите! Мой чудесный, вежливый, милый двенадцатилетний сын превратился в чудовище. Я пыталась его наказывать, но впустую. Почему он так себя ведет?

Я склоняюсь над клавиатурой и начинаю печатать:

Когда ребенок начинает плохо себя вести, необходимо выяснить причину. Вы, разумеется, можете налагать запреты, но это как накладывать пластырь на зияющую рану. Нужно стать детективом и выяснить, что на самом деле беспокоит вашего сына.

Я перечитала написанное и удалила весь абзац. Кого я пытаюсь обмануть?

Наверное, Берлингтон с пригородом.

Мой сын ночью, тайком, ездит на место преступления. И что, я следую своим советам? Нет.

От лицемерия меня спасает телефонный звонок. Вечер понедельника, начало девятого, поэтому я прихожу к выводу, что звонят Тео. Он поднимает наверху трубку спаренного телефона и через минуту появляется на кухне.

— Тебя, — говорит Тео. Он ждет, пока я сниму трубку, и вновь исчезает в своей спальне.

— Эмма у телефона, — представляюсь я в трубку.

— Миссис Хант? Это Джек Торнтон… учитель математики у Джейкоба.

Внутри у меня все сжимается. Есть учителя, которые видят в Джейкобе лучшее, не обращая внимания на его выходки. А есть другие, которые его не понимают. И даже не стараются. Джек Торнтон хочет сделать из Джейкоба великого математика, однако люди с синдромом Аспергера не всегда гениальны, что бы там ни думал Голливуд. Но его разочаровал ученик, чей почерк неразборчив, который переставляет числа, производя вычисления, который слишком буквально понимает некоторые теоретические концепты математики, например мнимые числа и матрицы.

От звонка Джека Торнтона хорошего не жди.

— Джейкоб вам сообщил о сегодняшнем происшествии?

Джейкоб что-нибудь говорил? Нет. Я бы запомнила. Опять-таки сам он может не сознаться, если не спросить прямо. А еще скорее я бы поняла по изменениям в его поведении. Обычно Джейкоб становится более замкнутым, зажатым или, наоборот, болтает без умолку, словно обезумев, — и я понимаю: что-то произошло. В такие моменты из меня получается настоящий детектив, намного лучше, чем Джейкоб мог бы себе представить.

— Я попросил Джейкоба выйти к доске и написать ответы к домашнему заданию, — объясняет Торнтон. — А когда я укорил его за небрежность, он толкнул меня.

— Толкнул? Вас?

— Да! — подтверждает учитель. — Можете представить реакцию остального класса?

Что ж, это объясняет, почему я не заметила изменений в поведении Джейкоба. Когда весь класс засмеялся, мой сын решил, что поступил хорошо.

— Мне очень жаль. Я с ним поговорю.

Не успела я положить трубку, как на кухне появляется Джейкоб, достает из холодильника пакет молока.

— Что сегодня произошло на математике? — спрашиваю я.

Джейкоб удивленно таращит глаза.

— «Не можешь смириться с правдой», — произносит он, прямо в точку имитируя Джека Николсона. Еще один признак того, что он смущен.

— Я уже разговаривала с мистером Торнтоном. Джейкоб, нельзя толкать учителей.

— Он первый начал.

— Он тебя не толкал!

— Не толкал, но сказал: «Джейкоб, моя трехлетняя дочь написала бы лучше, чем ты». А ты сама всегда говоришь, что если кто-нибудь будет надо мной смеяться, то я должен за себя постоять.

Да, я на самом деле говорила это Джейкобу. И в глубине души обрадовалась тому, что он сам начал взаимодействовать с другим человеком, а не наоборот, пусть даже это взаимодействие выходило за рамки приличий.

Для Джейкоба весь мир в действительности делится на черное и белое. Однажды, в младших классах, позвонил учитель физкультуры, потому что с Джейкобом случился припадок, когда один ученик бросил в него большим красным мячом, играя в «выбивного». «Нельзя бросать в людей предметы, — со слезами на глазах объяснял Джейкоб. — Это правило!»

Почему правило, которое работает в одной ситуации, неприемлемо в другой? Я учу его: если дразнят, нужно дать сдачи, потому что иногда это единственный способ заставить детей не приставать к Джейкобу. Почему он не может дать сдачи учителю, который публично его унижает?

— Учителей нужно уважать, — объясняю я.

— А чем они это заслужили? Уважение нужно заслужить!

Я не нахожу, что ответить. «Потому что мир несправедлив», — думаю я, но кому как не Джейкобу знать об этом.

— Ты сердишься?

Он безразлично протягивает руку за стаканом и наливает себе молока.

Думаю, больше всего в сыне мне не хватает одного: сочувствия. Он боится задеть мои чувства, боится расстроить, но это не интуитивное сопереживание чужой боли. С годами он научился сопереживать, как я бы, например, выучила греческий, — он переводит образ или ситуацию в своем умственном информационном центре, пытается найти подходящее чувство, но так и не овладел этим языком в совершенстве.

Минувшей весной мы в аптеке покупали ему лекарства, и я заметила стойку с открытками ко Дню матери.

— Ты хотя бы раз подарил мне открытку! — вздохнула я.

— Зачем? — спросил Джейкоб.

— Чтобы я знала, что ты любишь меня.

Он пожал плечами.

— Ты и так знаешь.

— Было бы приятно, — объяснила я, — проснуться в День матери и, как и остальные мамы в этой стране, получить от сына открытку.

Джейкоб задумался.

— А когда День матери? — спросил он.

Я сказала и забыла об этом разговоре до десятого мая. Когда я спустилась на кухню и стала, как обычно, готовить себе воскресный кофе, то обнаружила у стеклянного графина конверт. В нем была открытка.

Там не было слов «Дорогая мамочка!» Не было подписи. Там вообще ничего не было написано, потому что Джейкоб делает только то, о чем его просят. Не больше.

В тот день я сидела за кухонным столом и смеялась. Смеялась до тех пор, пока не расплакалась.

Сейчас я взглянула на сына, который не смотрел на меня.

— Нет, Джейкоб. Я на тебя не сержусь.


Однажды, когда Джейкобу было десять, мы шли по магазину игрушек и детской одежды в Уиллистоне, когда из угла, размахивая сабелькой, выпрыгнул мальчик в маске Дарта Вейдера из «Звездных войн».

— Пиф-паф, вы убиты! — крикнул мальчик, и Джейкоб ему поверил. Он начал визжать и трястись, потом попытался просунуть руку сквозь витрину. Делал он это, чтобы убедиться, что не превратился в привидение. Убедиться, что еще способен оставить след в этом мире. Он вертелся и метался, топча коробки, когда убегал от меня.

К тому времени, когда я нагнала его в отделе кукол, он совершенно потерял контроль над собой. Я попыталась напеть Марли. Кричала на него, чтобы он отреагировал на мой голос. Но Джейкоб оставался в своем мирке, и в конечном счете единственным способом успокоить сына осталось стать его живым одеялом, прижать его, разметавшегося на полу, к кафельным плиткам магазина.

Уже вызвали полицию по подозрению в жестоком обращении с ребенком.

Я пятнадцать минут пыталась объяснить полицейским, что мой ребенок аутист, что я не пытаюсь причинить ему вред, а стараюсь помочь.

С тех пор я часто думаю: а что случится, если Джейкоба, когда он будет один, остановит полиция? Например, в воскресенье, когда он ездит на велосипеде в город на встречу с Джесс. Как и большинство родителей детей-аутистов, я поступила так, как советуют на форуме в Интернете: в бумажнике Джейкоба лежит карточка, в которой сказано, что он аутист. Там объясняется полицейским, что поведение Джейкоба — уплощение эмоций, неспособность смотреть в глаза, даже попытка убежать, — симптомы синдрома Аспергера. Тем не менее я продолжаю волноваться, как будет действовать полиция, столкнувшись с высоченным, неконтролируемым лбом весом в восемьдесят пять килограммов, который лезет в задний карман. Станут дожидаться, пока он покажет им свое удостоверение личности, или начнут стрелять?

Отчасти поэтому Джейкобу нельзя водить машину. Еще в пятнадцать лет он запомнил все правила дорожного движения, и я знаю, он будет следовать им неукоснительно, словно от этого зависит его жизнь. Но вдруг его остановит патрульный? «Вы знаете, что сделали?» — спросит патрульный, а Джейкоб ответит: «Вел машину». Его тут же окрестят «умником», хотя в действительности он лишь буквально отвечал на вопрос.

Если патрульный спросит его, ехал ли он на красный, Джейкоб ответит «Ехал», даже если это случилось полгода назад. Когда поблизости не было ни одного патрульного.

Я знаю, что лучше его не спрашивать, не слишком ли я толстая в этих джинсах, потому что он ответит правду. А полицейскому подобная тонкость неизвестна. Он не сможет верно истолковать ответ Джейкоба.

В любом случае его вряд ли остановят, пока он ездит в город на велосипеде, — если только не пожалеют из-за сильного мороза. Я уже давно перестала спрашивать Джейкоба, не нужно ли его подвезти. Температура ничто в сравнении с независимостью, хотя бы в малом.

Втаскиваю корзину с бельем в спальню Джейкоба, оставляю его вещи сложенными на кровати. Когда он придет из школы, то разберет их на свой лад: дотошно разгладит воротнички, шорты разложит по рисункам (в полоску, однотонные, в «горошек»). На его письменном столе стоит перевернутый аквариум с маленькой кофеваркой и тарелочкой из жестяной фольги. Под ним — один из тюбиков моей губной помады. Со вздохом поднимаю так называемый самодельный вытяжной шкаф для получения отпечатков пальцев и забираю свою помаду, осторожно, чтобы не задеть остальные тщательно разложенные предметы.

Комната Джейкоба словно сошла со страниц журнала «Архитектурный дайджест»: все вещи на своих местах, кровать аккуратно застелена, карандаши на столе идеально заточены под правильным углом. В комнате Джейкоба — смерть непредсказуемости.

Тео же проявляет неаккуратность за двоих. Я едва могу пройти из-за разбросанной на ковре грязной одежды. Когда я ставлю корзину на кровать Тео, что-то пищит. Белье Тео я тоже не раскладываю, но по другой причине: не могу видеть как попало забитые одеждой ящики. Хотя я отлично помню, что аккуратно складывала ее на гладильной доске.

Оглядываюсь и обнаруживаю стакан с каким-то зеленым гнильем, вдобавок и недоеденный йогурт. Кладу мусор в пустую корзину, собираюсь уже спускаться вниз, но потом, в приливе доброты, пытаюсь хоть как-то привести в порядок постель. Когда поправляю на подушке наволочку, мне на ногу падает пластмассовая коробка.

Это игра — какая-то «Наруто», с мультяшным японским «манга», размахивающим мечом.

В них играют на приставках Wii, у нас такой никогда не было.

Я могла бы поинтересоваться у Тео, откуда у него диск, но что-то подсказывает, что ответ мне не понравится. Наверняка — после этих выходных, когда я узнала, что Джейкоба по ночам не бывает дома. И после сегодняшнего вечера, когда позвонил учитель математики и рассказал, как сын ведет себя на уроке.

Иногда мне кажется, что сердце человека — просто полка. На нее многое можно положить, но, случается, полка не выдерживает груза — и человеку остается подбирать обломки.

Минуту я таращусь на компьютерную игру, потом засовываю ее обратно в наволочку и выхожу из комнаты Тео.

ТЕО

Я научил брата, как не давать себя в обиду.

Это случилось несколько лет назад: мне было одиннадцать, ему четырнадцать. Я занимался на гимнастическом снаряде на спортплощадке, а Джейкоб сидел на траве, читал биографию Эдмона Локара — основоположника анализа отпечатков пальцев. Мама была в школе, в тысячный раз обсуждая индивидуальный план обучения Джейкоба, чтобы удостовериться, что школа станет для брата таким же безопасным местом, как дом.

По-видимому, о спортплощадке она забыла.

Двое мальчиков на невероятно легких досках для скейта выделывали трюки на ступеньках и вдруг увидели Джейкоба. Подошли, один из них выхватил у него книгу.

— Это моя книга, — сказал Джейкоб.

— Тогда подойди и возьми ее, — ответил обидчик.

Он бросил книгу приятелю, тот швырнул назад, а Джейкоб, как собачонка, продолжал бегать за ней. Но какой из Джейкоба спортсмен? Он не мог поймать книгу.

— Это библиотечная книга, кретины, — сказал Джейкоб, как будто это имело для них хоть какое-то значение. — Вы ее порвете!

— Какая досада! — Мальчишка бросил книгу в огромную грязную лужу.

— Беги, спасай книгу, — добавил второй, и Джейкоб бросился за ней.

Я крикнул ему, но слишком поздно. Один из обидчиков подставил Джейкобу ногу, и мой брат упал в лужу прямо лицом. Потом сел, весь мокрый, сплевывая грязь.

— Приятного чтения, «тормоз»! — крикнул первый обидчик. Оба засмеялись и укатили прочь.

Джейкоб не двигался. Продолжал сидеть в луже, прижимая к груди книгу.

— Вставай! — велел я и протянул ему руку, чтобы помочь подняться.

Что-то ворча, Джейкоб встал. Попытался перевернуть страницы, но они слиплись от грязи.

— Она высохнет, — заверил я. — Хочешь, позову маму?

Он покачал головой.

— Она рассердится.

— Не рассердится, — ответил я, хотя и понимал, что он, скорее всего, прав. Его одежда была совершенно грязной и мокрой. — Джейкоб, ты должен научиться давать сдачи. Поступай, как твои обидчики, только в десять раз сильнее.

— Тоже толкнуть их в лужу?

— Нет. Ты можешь… Я не знаю… Обозвать их.

— Их зовут Шон и Амал, — сказал Джейкоб.

— Не позвать, а обозвать. Попробуй: «Придурки». Или: «Завязывай, урод».

— Это же ругательства…

— Да. Но они хорошо подумают, прежде чем еще раз тронуть тебя.

Джейкоб начал раскачиваться.

— Во время вьетнамской войны Би-би-си не знала, как произнести название поселка, подвергшегося бомбардировке, Хойан, так, чтобы не оскорбить слушателей. Решили вместо этого назвать город, находящийся неподалеку. К несчастью, он носил название Хюэ.

— Тогда в следующий раз, когда обидчик будет тыкать тебя носом в лужу, выкрикивай названия вьетнамских поселков.

— «Я покажу тебе, моя милая, и твоей собачонке тоже!» — процитировал Джейкоб «Волшебника страны Оз».

— Нужно, чтобы звучало более агрессивно, — посоветовал я.

Он на мгновение задумался.

— «Накося выкуси, ублюдок!»[10]

— Отлично. Поэтому в следующий раз, когда кто-нибудь выхватит твою книгу, что ты скажешь?

— А ну, выблядок, отдай книгу!

Я рассмеялся.

— Джейкоб, да у тебя прирожденный талант!


Я искренне не собирался проникать в очередной дом. Но во вторник в школе выдался такой паршивый день: во-первых, я получил семьдесят девять балов за контрольную по математике, а я не привык к простому «хорошо»; во-вторых, у меня — единственного в лаборатории, куда мы ходим на биологию, — не забродили дрожжи. В-третьих, похоже, я начинаю заболевать. Я ушел с последнего урока, потому что хотел просто свернуться калачиком под одеялом и выпить чашечку чая. В действительности страстное желание выпить чаю напомнило мне о профессорском доме, где я побывал на прошлой неделе. И к счастью, когда эта мысль приходит мне на ум, я нахожусь всего в трех кварталах от дома профессора.

Дом все еще пустует, мне нет даже необходимости взламывать заднюю дверь — она осталась незапертой. Возле стены все еще стоит трость, а на вешалке висит та самая толстовка, но теперь рядом с ней и шерстяное пальто, и пара ботинок. Кто-то допил красное вино. На стойке появились колонки, которых в прошлый раз здесь не было, и на зарядке стоит новенький розовый плеер.

Я нажал кнопку «вкл» и увидел, что проигрывается трек Ни-Йо.

Либо это самые хипповые из профессоров, либо их внукам следует перестать разбрасывать повсюду свои вещи.

Чайник стоит на плите. Я наливаю в него воды и включаю конфорку, а сам роюсь в ящиках в поисках пакетика чая. Их засунули на полку, за рулон пекарской фольги. Я выбираю «манговое безумие» и, пока закипает вода, прокручиваю плеер. Впечатляет. Мама вряд ли знает, как пользоваться медиаплеером, однако есть же парочка пожилых профессоров, которые разбираются в новейших технологиях.

Может быть, они не такие старые? Я представил их себе стариками, но, возможно, трость — последствия артроскопического хирургического вмешательства, потому что профессор по выходным играет в хоккей и повредил колено. А может быть, они одного возраста с моей мамой, а владелица толстовки — их дочь, моя ровесница. Возможно, она ходит в мою школу. И даже сидит рядом со мной на биологии.

Кладу плеер в карман, наливаю воду из свистящего чайника и тут обнаруживаю, что слышу шум льющейся наверху воды.

Забыв о чае, я крадучись пробираюсь в гостиную мимо громадного развлекательного центра, потом вверх по лестнице.

Похоже, шум льющейся воды доносится из хозяйской ванной комнаты.

Кровать разобрана. На ней стеганое одеяло, расшитое розами, на стуле стопка одежды. Я беру кружевной бюстгальтер и провожу рукой по застежке.

Внезапно я замечаю, что дверь ванной приоткрыта, и в зеркале мне видно происходящее в душе.

Мой день за последние тридцать секунд стал значительно лучше.

В душе много пара, поэтому я могу рассмотреть только изгибы тела, а когда девушка поворачивается, вижу, что волосы у нее до плеч. Она что-то напевает, чудовищно фальшивя. «Повернись, — мысленно умоляю я. — Лицом».

— Чертовщина! — восклицает девушка и резко раскрывает дверь душа.

Я вижу ее руку, которая пытается нащупать полотенце на вешалке у двери. Вытирает глаза. Я, затаив дыхание, смотрю на ее плечи. На сиськи.

Продолжая щуриться, она опускает полотенце и поворачивается.

В эту секунду наши взгляды встречаются.

ДЖЕЙКОБ

Люди постоянно говорят не то, что думают, но эмоционально неустойчивые, тем не менее, умудряются понимать между строк. Возьмем, например, Мими Шеек из нашей школы. Она сказала, что умрет, если Пол Макграт не пригласит ее на школьный бал, но на самом деле она не собиралась умирать — она бы просто очень расстроилась. Или, например, Тео. Иногда хлопает кого-нибудь по плечу и говорит «Иди ты!», когда на самом деле хочет, чтобы его приятель продолжал рассказ. Или когда мама бормочет «Просто отлично!», если у нас на дороге спускает шина, хотя понятно, что ничего отличного в этом нет, — только колоссальная трудность.

Возможно, когда Джесс сказала мне в воскресенье «Исчезни!», на самом деле она имела в виду что-то другое?


Мне кажется, что я умираю от спинномозгового менингита. Головные боли, слабоумие, ригидность затылка, высокая температура. У меня два симптома из четырех. Не знаю, попросить ли маму отвезти меня, чтобы взяли поясничную пункцию, или продолжать терпеть, пока не умру. Я уже собрался в письменном виде объяснить, как хочу быть одет на похоронах. Так. На всякий случай.

Еще одно столь же вероятное предположение: у меня страшно болит голова и занемела шея из-за того, что я с воскресенья — когда в последний раз видел Джесс — потерял сон.

Она не прислала заранее фотографию своего нового жилища, как обещала. Вчера я отправил ей по электронной почте сорок восемь напоминаний, ни на одно она не ответила. И позвонить ей не могу, чтобы напомнить о фотографии, потому что ее сотовый телефон до сих пор у меня.

Минувшей ночью, часа в четыре, я задался вопросом, а что сделал бы доктор Генри Ли, если улики таковы:

1. По электронной почте фотографии так и не пришли.

2. Все мои сорок восемь посланий остались без ответа.

Первая гипотеза: у Джесс за неуплату отключена электронная почта, что кажется маловероятным, потому что она связана с электронной почтой Вермонтского университета. Вторая гипотеза: она намеренно решила не общаться со мной, что означает злость или разочарование (см. выше: «Просто исчезни»). Но это бессмысленно, поскольку она сама сказала во время нашей последней встречи: я должен рассказать ей, какой урок извлек… А это означает очередную встречу.

Между прочим, я составил список уроков, которые извлек из последней нашей встречи:

1. Пицца без глютена на вкус отвратительна.

2. В пятницу Джесс в кино не пойдет.

3. Звонок ее телефона похож на птичью трель, если прикрутить громкость.

4. Марк — тупоголовый идиот. (Хотя, честно говоря, это: а) одно и то же, б) я давно об этом знаю.)


Сегодня я, находясь в таком ужасном состоянии, пошел в школу по единственной причине — мама настоит на том, чтобы я остался дома и не ходил к Джесс, а этого я допустить не мог. Я должен отдать ей сотовый. И при личной встрече я смогу узнать, почему она не отвечает на электронные послания.

Обычно в обязанность Тео входило провожать меня до городка Вермонтского университета, который находится всего в километре от школы. Он провожал меня до комнаты Джесс, которую она для меня всегда оставляла незапертой, чтобы я мог подождать, пока она освободится после занятий по антропологии. Иногда, пока жду, я выполняю домашние задания, иногда читаю газеты на ее письменном столе. Однажды я брызнулся ее духами и остаток дня ходил, а вокруг меня витал ее аромат. Потом появляется Джесс, и мы отправляемся в библиотеку, временами в студенческий совет или в кафе на Черч-стрит.

Я могу и во сне добраться до комнаты Джесс, но сегодня (когда мне на самом деле необходима помощь Тео, чтобы добраться по новому адресу) он ушел из школы, потому что заболел. Он находит меня после шестого урока и говорит, что паршиво себя чувствует и пойдет домой умирать.

«Не ходи, — говорю я. — Мама расстроится».

Моей первой реакцией было спросить его, а как же мне добраться к Джесс, если он заболел и идет домой. Но тут я вспоминаю слова Джесс, что я не пуп земли и поставить себя на место другого человека, влезть в его шкуру — часть социального взаимодействия. (Не буквально. Я не смогу влезть в шкуру Тео. У меня 50-й размер, а у него 46-й.) Поэтому я желаю Тео выздоравливать, а сам иду к школьному психологу, миссис Гренвил. Мы изучаем карту, которую нарисовала Джесс, и решаем, что мне следует сесть на автобус № 5 и выйти на третьей остановке. Джесс даже начертила маркером дорогу от автобусной остановки к ее дому.

Оказывается, карта очень подробная, пусть даже и сделана не в масштабе. Я выхожу из автобуса, поворачиваю направо у пожарного гидранта, потом отсчитываю слева шесть домов. Новое временное жилище Джесс представляет собой старый кирпичный дом, поросший плющом. Интересно, а она знает, что усики плюща прорастают сквозь известь и кирпич? Стоит ли ей рассказать? Если бы такое сказали мне, я бы по ночам лежал в постели и боялся, что на меня обвалится весь дом.

Я продолжаю нервничать, нажимая кнопку дверного звонка, потому что никогда раньше не видел этот дом изнутри, — от этого мне кажется, что кости превращаются в желе.

Никто не открывает, поэтому я иду к черному входу.

Бросаю взгляд на снег и запоминаю увиденное, но не это сейчас главное, потому что Дверь Не Заперта, а это означает, что Джесс меня ждет. Я сразу успокаиваюсь: совсем как в общежитии; я войду и буду ждать, а когда она вернется, все встанет на свои места.


Джесс только два раза сердилась на меня, и оба раза это случилось, когда я ждал ее возвращения. Первый раз — когда я вытащил из шкафа всю ее одежду и разложил вещи в соответствии с электромагнитным цветовым спектром, как свою. Второй раз — когда я сидел за ее письменным столом и заметил ошибку в вычислениях, которые она производила. Она половину задачи решила неправильно, поэтому я ошибку исправил.


Именно Тео дал мне понять, что законы насилия базируются на угрозе. Если существует настоящая опасность, есть два пути:

1. Возмездие.

2. Противодействие.

Из-за них я и попадаю в беду.


Меня отправили в кабинет директора за то, что я ударил мальчика, который бросал в меня бумажным самолетиком на уроке английского. Когда Тео уничтожил одно из проводимых мною криминалистических исследований, я отправился в его комнату с ножницами в руках и методично разрезал на кусочки его коллекцию комиксов. Однажды в восьмом классе я понял, что группа школьников смеется надо мной. Меня как будто перемкнуло, я обезумел от ярости. Забился в уголок школьной библиотеки, составил список людей, которых ненавижу, и написал, как бы я хотел, чтобы они умерли: от удара ножом в раздевалке; от взрыва бомбы, засунутой в шкафчик; от отравления цианидом, подсыпанным в диетическую колу. Как и всякий больной синдромом Аспергера, я крайне организован в одном и совершенно неорганизован в другом: эту бумажку я, к счастью, потерял. Возможно, кто-то (даже я сам) выбросил ее, но ее нашел учитель истории и отнес директору, который тут же вызвал в школу мою маму.

Она кричала на меня целых семьдесят девять минут — в основном, как она оскорблена моим поступком. Она еще больше рассердилась из-за того, что я искренне не мог понять, почему ее расстраивает то, что я делаю. Она отобрала десять моих блокнотов с «Блюстителями порядка» и страницу за страницей уничтожила в бумагорезательной машине, и внезапно я совершенно ясно понял ее намерения. В тот вечер я настолько разозлился, что, когда мама спала, перевернул корзину с изрезанной бумагой прямо ей на голову.

К счастью, меня не исключили из школы — большинство учителей знало меня достаточно хорошо, чтобы понять, что я не представляю угрозы для окружающих, — но урока, который мне преподала мама, оказалось достаточно, чтобы я больше не повторял подобных ошибок.

Я говорю все это, чтобы вы поняли: импульсивность — симптом, присущий людям с синдромом Аспергера.

А импульсивность никогда ни к чему хорошему не приводит.

ЭММА

Мне разрешается работать над рубрикой дома, но каждый вторник я должна торопиться в город на встречу с редактором. Большей частью это задушевные беседы: она рассказывает о неприятностях в своей жизни, ожидая, что я дам ей совет, как даю в журнале основной массе читателей.

Я не против, потому что считаю: один час в неделю поработать психотерапевтом — очень выгодный обмен на зарплату и медицинскую страховку. Но это также означает, что по вторникам, когда Джейкоб встречается с Джесс, уже она отвечает за то, чтобы вовремя привезти его домой.

Сегодня вечером, не успела я переступить порог, как вижу в кухне Тео.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашиваю я, щупая ладонью его лоб. — У тебя температура?

Я звонила домой из Берлингтона, как всегда делаю, выходя с работы, и узнала, что Тео заболел и сейчас не в себе, потому что он ушел из школы, совершенно забыв, что должен сегодня отвести Джейкоба на встречу с Джесс. Второй звонок, в школу, помог мне сохранить самообладание: миссис Гренвил разговаривала с Джейкобом и посоветовала ему, на какой сесть автобус, чтобы добраться до нового жилища Джесс. Она заверила, что Джейкоб чувствовал себя уверенно, отправляясь туда один.

— Простудился, — говорит Тео, уклоняясь. — Но Джейкоба еще нет, хотя уже половина пятого.

Больше он может ничего не говорить: Джейкоб скорее даст руку на отсечение, чем пропустит серию «Блюстителей порядка». Но сын опаздывает всего на пятнадцать минут.

— Он встречается с Джесс на новом месте. Вероятно, теперь она живет чуть дальше, чем находится ее общежитие.

— А если он туда так и не попал? — спрашивает явно обеспокоенный Тео. — Я должен был остаться в школе и проводить его, как обычно…

— Дорогой, ты заболел. Кроме того, миссис Гренвил считает, что Джейкобу представилась отличная возможность проявить независимость. Кажется, у меня есть в компьютере новый телефон Джесс; я могу ей позвонить, если это тебя успокоит.

Я обнимаю Тео. Я уже давно не обнимала младшего сына: когда мальчику пятнадцать лет, он избегает телесных проявлений родительской любви. Как приятно, что он волнуется за Джейкоба! Между ними существуют разногласия, но в глубине души Тео любит старшего брата.

— Я уверена, что с Джейкобом все в порядке, но рада, что ты о нем беспокоишься.

И в это мгновение я принимаю поспешное решение отплатить Тео за добрые чувства к Джейкобу.

— Давайте сегодня пойдем в китайский ресторанчик! — предлагаю я, хотя мы не можем себе позволить ужинать в ресторанах, к тому же Джейкобу непросто угодить с блюдом, приготовленным не мною.

На лице Тео отражаются смешанные чувства, потом он кивает.

— Было бы круто, — угрюмо бросает он и выскальзывает из моих объятий.

Открывается дверь в прихожую.

— Джейкоб? — окликаю я и выхожу навстречу сыну.

На мгновение у меня пропадает дар речи. Глаза у сына дикие, из носа течет. Он хлопает руками по бокам, отпихивает меня к стене и убегает в свою комнату.

— Джейкоб!

Дверь его спальни не запирается, я вырезала замок несколько лет назад. Сейчас я толкаю дверь и обнаруживаю Джейкоба в шкафу, под свисающими рукавами рубашек и брюками. Он раскачивается вперед-назад, из горла вырывается высокий, гнусавый звук.

— Что случилось, малыш? — спрашиваю я, опускаясь на колени и залезая к нему в шкаф. Крепко прижимаю его к себе и начинаю петь: «Я застрелил шерифа… но не убивал его помощника».

Джейкоб так сильно хлопает руками, что делает мне больно.

— Поговори со мной, — прошу я. — Что-то случилось с Джесс?

При звуке ее имени он изгибается, как будто его пронзила пуля, и начинает так сильно биться головой о стену, что оставляет вмятины.

— Перестань, — прошу я, изо всех сил пытаясь оттянуть его на себя, чтобы он не покалечился.

Успокоить аутиста, с которым случился припадок, все равно что остановить торнадо. Когда видишь, что беда неминуема, поделать ничего нельзя — лишь переждать бурю. В отличие от вспышек гнева обычных детей, Джейкоба не интересует моя реакция на его поведение. Ему все равно, причинит ли он себе вред. Он поступает так не для того, чтобы чего-то достичь. По правде говоря, он в этот момент совершенно себя не контролирует. И сейчас, когда ему уже не четыре и не пять, я не могу его сдержать.

Я встаю, выключаю в комнате весь свет и задергиваю шторы, чтобы было темно. Ставлю диск с Марли. Потом начинаю снимать одежду с вешалок и сваливать кучей на сына — сперва он лишь сильнее кричит, но потом под весом одежды успокаивается. К тому времени, как он засыпает у меня на руках, у меня уже порвались и блузка, и чулки. Диск полностью прокрутился четыре раза. Будильник Джейкоба показывает 20.35.

— Что же тебя расстроило? — шепчу я.

Это могло быть что угодно: перепалка с Джесс, или ему могла не понравиться планировка кухни в ее новом жилище. Или он слишком поздно понял, что не успевает к началу любимого сериала. Я целую Джейкоба в лоб. Потом осторожно высвобождаюсь из цепких объятий и, подложив ему под голову подушку, оставляю сына, свернувшегося калачиком на полу. Укрываю его разноцветным стеганым летним одеялом с изображением почтовых марок, которое лежало сложенным в его шкафу.

Все тело затекло. Я спускаюсь вниз. Во всем доме темно, свет горит только в кухне.

«Давайте сегодня пойдем в китайский ресторанчик!»

Но это было до того, как меня поглотила «черная дыра», в которую Джейкоб может превратиться в любой момент.

На стойке стоит тарелка с хлопьями, на дне капля соевого молока. Возле миски, словно упрек, — коробка с рисовыми хлопьями.

Быть матерью Сизифов труд. Латаешь в одном месте, рвется в другом. Я стала верить, что жизнь, которой я живу, всегда будет трещать по швам.

Отношу тарелку в раковину и глотаю слезы, комом вставшие в горле. «Тео, мне очень жаль!»

«В очередной раз».

ДЕЛО 3: Обмолвился, насмеялся, «упекли»

Дэннис Рейдер был женат, имел двух взрослых детей, являлся бывшим предводителем младшей дружины скаутов и старостой своей лютеранской церкви. Он также был — как выяснилось после расследования, длившегося тридцать один год, — серийным убийцей, известным как ОНУ (сокращенно от «ослепить, надругаться, убить» — именно таким образом он отправил на тот свет десять человек в Уичито, штат Канзас, в период между 1974 и 1991 годами). В полицию поступали письма, в которых он хвастался убийствами и смаковал ужасающие подробности. После продолжительного молчания эти послания вновь стали поступать в 2004 году, и в них автор брал на себя ответственность за убийство, в котором его даже не заподозрили. Был проведен анализ ДНК частичек, обнаруженных под ногтями жертвы, и власти в попытке найти серийного убийцу сравнили результаты этого анализа с 1100 образцами ДНК.

Благодаря одному из средств связи от ОНУ — компьютерному диску, который был отправлен на местное телевидение, — метаданные, полученные из документа Microsoft Word, говорили о том, что автор документа некто Дэннис и он как-то связан с лютеранской церковью. Через Интернет полиция вышла на подозреваемого — Дэнниса Рейдера. Получив образцы ДНК дочери Рейдера и сравнив его с образцами ДНК на теле жертвы, полиция обнаружила семейное сходство. Это дало им достаточно оснований для ареста. Дэнниса Рейдера осудили на 175 лет тюремного заключения.

Поэтому для всех тех, кто путешествует по порносайтам Интернета и в свободное время занимается тем, что пишет манифесты анархистов: «Будьте осторожны! В компьютере всегда остается след».

3

РИЧ

За двадцать лет работы я сталкивался со многими мучительными ситуациями: с попытками самоубийства, погоней за вооруженными грабителями, с жертвами изнасилований, которые были настолько потрясены, что не могли рассказать, что с ними произошло. Однако это ничто в сравнении с работой в аудитории, состоящей из семилетних детей.

— Покажите свой пистолет, — просит один.

— Не очень хорошая идея, — отвечаю я, бросая взгляд на учительницу, которая уже попросила меня снять кобуру с оружием, прежде чем войти в класс на урок, посвященный теме «Профессии». Эту просьбу я был вынужден отклонить, потому что формально находился при исполнении.

— А стрелять доводится?

Я смотрю на озабоченного оружием мальчика поверх голов остального класса.

— Еще есть вопросы?

Руку поднимает девочка. Я узнаю ее, она приходила к Саше на день рождения.

— Вы всегда ловите плохих людей? — спрашивает она.

Невозможно объяснить ребенку, что граница между добром и злом не такая четкая, как между белым и черным, как учат в сказках. Что обычный человек может стать преступником при тех или иных обстоятельствах. Что иногда мы, убийцы драконов, сами совершаем поступки, которых стыдимся.

Я взглянул ей прямо в глаза.

— Пытаемся, — отвечаю я.

У меня на поясе завибрировал сотовый телефон. Открывая его, вижу номер участка и встаю.

— Нужно закругляться… Еще раз: какое первое правило места совершения преступления?

И класс хором выдает мне ответ:

— Ничего мокрого не трогать, если оно тебе не принадлежит!

Учительница просит детей поблагодарить меня аплодисментами, я наклоняюсь у Сашиной парты.

— Что скажешь? Я подвел тебя? Мне нет прощения?

— Ты отлично справился, — уверяет она.

— Я не могу остаться с тобой пообедать, — извиняюсь я. — Нужно ехать на работу.

— Ничего, папа, — пожимает плечами Саша. — Я уже привыкла.

Одним выстрелом. Меня убивает то, что я не оправдываю ожиданий дочери.

Я целую ее в макушку, учительница провожает меня до двери. Потом я еду прямо в участок, и сержант, который оформлял заявление, вкратце вводит меня в курс дела.

В приемной, ссутулившись, ожидает Марк Макгуайр, студент последнего курса Вермонтского университета. На нем бейсболка, натянутая на глаза, он нервно покачивает ногой. Секунду я смотрю на него через окно, потом подхожу.

— Мистер Макгуайр? — окликаю я. — Я детектив Метсон. Чем могу помочь?

Он встает.

— Пропала моя девушка.

— Пропала? — переспрашиваю я.

— Да. Я звонил ей вчера вечером, но она не ответила. И сегодня утром, когда я пришел к ней, ее не было дома.

— Когда вы видели ее в последний раз?

— Утром во вторник, — отвечает Марк.

— Может быть, произошло что-то непредвиденное? Может быть, у нее встреча, о которой она вам не сообщила?

— Нет. Она никуда не ездит без своего кошелька, а он лежит у нее дома… как и ее пальто. На улице собачий холод. Куда она могла отправиться без пальто?

Он говорит громко, встревоженно.

— Вы поссорились?

— В воскресенье она на меня разозлилась, — признался он. — Но мы все выяснили и помирились.

«Так оно и было!» — думаю я.

— Вы обзвонили ее подруг?

— Никто ее не видел. Ни подруги, ни учителя. Она не из тех, кто пропускает занятия.

Мы обычно не принимаем заявление и не заводим дело об исчезновении человека, пока не истекли тридцать шесть часов. Хотя это правило строго не соблюдается. Протяженность забрасываемой полицией сети главным образом зависит от статуса пропавшего человека: грозит опасность или явная опасность не грозит. Но сейчас что-то в поведении этого парня — какое-то предчувствие — заставило меня подозревать, что он чего-то недоговаривает.

— Мистер Макгуайр, — говорю я, — давайте вместе проедемся, посмотрим.


Для студентки последнего курса Джесс Огилви устроилась неплохо. Она живет в фешенебельном районе, где стоят кирпичные дома и припаркованы БМВ.

— И давно она здесь обитает? — задаю я вопрос.

— Всего неделю. Она присматривает за домом одного профессора, который на целый семестр уехал в Италию.

Мы паркуем машину на улице, и Макгуайр ведет меня к двери черного хода, не запертой. В этом районе такое сплошь и рядом. Несмотря на все мои предупреждения типа «Лучше перебдеть, чем потом жалеть», многие жители ошибочно предполагают, что преступления в этом городке не совершаются.

В прихожей чего только нет — начиная от пальто, которое, по-видимому, принадлежит девушке, до трости и мужских ботинок. В кухне чистенько, в раковине стоит чашка, в ней пакетик чая.

— Я ничего не трогал, — уверяет Макгуайр. — Все осталось нетронутым, с тех пор как я зашел сегодня утром.

На столе аккуратной стопкой лежит почта. Рядом — кошелек. Я открываю и обнаруживаю в нем двести тринадцать долларов.

— Что-нибудь пропало? — спрашиваю я.

— Да, — отвечает Макгуайр. — Наверху.

Он ведет меня в спальню, где все ящики единственного шкафа выдвинуты, из них вываливается одежда.

— Она до тошноты аккуратна, — утверждает он. — Она бы никогда не оставила разобранной постель, никогда бы не позволила вещам вот так валяться на полу. А коробка от подарка? В ней лежал рюкзак. Сейчас его нет. На рюкзаке еще даже ярлык не оторван. Тетя подарила его Джесс на Рождество. Она ненавидела этот рюкзак.

Я подхожу к шкафу. Внутри несколько платьев, несколько мужских сорочек и джинсы.

— Это мои вещи, — заверяет Макгуайр.

— Вы тоже здесь живете?

— Неофициально, профессор не в курсе. Но я очень часто оставался на ночь. Пока она не выставила меня.

— Она вас выставила?

— Я же говорил вам, что мы повздорили. В воскресенье она не хотела со мной разговаривать. Но в понедельник мы все уладили.

— Выражайтесь яснее, — требую я.

— Мы занимались сексом, — отвечает Макгуайр.

— По взаимному согласию?

— Господи, шеф! За кого вы меня принимаете? — Он не на шутку обиделся.

— А ее косметика? Туалетные принадлежности?

— Пропала зубная щетка, — утверждает Макгуайр. — Но косметика вся здесь. Послушайте, может, вызвать подмогу? Или объявить экстренный розыск?

Я не обращаю на его слова внимания.

— Вы связались с ее родителями? Где они живут?

— Я звонил им, они живут в Беннингтоне, но она не давала о себе знать. Сейчас они тоже встревожены.

«Отлично», — думаю я.

— Раньше она исчезала?

— Не знаю. Мы встречаемся всего несколько месяцев.

— Послушайте, — говорю я, — оставайтесь здесь. Она, скорее всего, позвонит или вернется домой. Сдается мне, ей необходимо немного остыть.

— Вы, наверное, шутите, — отвечает Макгуайр. — Если она ушла по своей воле, почему не взяла кошелек, а сотовый захватить не забыла? Почему схватила рюкзак, который только и ждала, чтобы вернуть в магазин?

— Не знаю. Чтобы сбить вас со следа?

Глаза Макгуайра вспыхнули, и за мгновение до того, как он бросился на меня, я понял его намерения. Одним быстрым движением я сбросил его и заломил руку за спину.

— Поосторожнее, — напомнил я. — За это можно и за решетку угодить.

Макгуайр напрягся.

— Моя девушка пропала. Я плачу полиции зарплату, а вы даже не делаете свою работу, не проводите расследование!

Формально, если Макгуайр студент, он не платит налоги, но я не собираюсь развивать эту тему.

— Знаешь что, — говорю я, отпуская его руку. — Я еще раз все здесь осмотрю.

Иду в спальню хозяев, но Джесс Огилви здесь явно не спала; тут ничего не тронуто. В хозяйской ванной еще висят чуть влажные полотенца, но пол уже сухой. Внизу, в гостиной, следов беспорядка не видно. Я обхожу дом вокруг, проверяю почтовый ящик. Внутри записка (напечатанная на компьютере), в которой говорится, чтобы почтальон оставлял почту у себя до дальнейших указаний.

Кто, черт возьми, напечатал записку для почтальона?

Натянув перчатки, я кладу записку в пакет для улик. Нужно в лаборатории провести реакцию с нингидрином и попытаться обнаружить отпечатки пальцев.

В данный момент интуиция подсказывает мне, что если они не принадлежат Джесс Огилви, то наверняка принадлежат Марку Макгуайру.

ЭММА

На следующее утро, входя в комнату Джейкоба, я даже не знаю, чего ожидать. Он всю ночь спал — я заглядывала каждый час, — но по опыту я знала, что он будет вялым до тех пор, пока эти нейромедиаторы будоражат его кровеносную систему.

Я дважды звонила Джесс, на сотовый и на новую квартиру, но попала на голосовую почту. Послала ей по электронной почте сообщение, в котором просила рассказать, что вчера произошло. Не случилось ли чего-нибудь необычного? А пока она не перезвонила, нужно заняться Джейкобом.

Когда я заглядываю в спальню сына в 6.00, он уже проснулся. Сидит на кровати, сложив руки на коленях и глядя в стену перед собой.

— Джейкоб! — окликаю я. — Дорогой!

Я подхожу к сыну и нежно его трясу.

Джейкоб продолжает молча таращиться на стену. Я машу рукой у него перед лицом, он не реагирует.

— Джейкоб!

Я хватаю его за плечи и трясу сильнее. Он валится на бок и лежит не двигаясь.

К горлу подступает паника.

— Поговори со мной! — требую я.

Я думаю о ступоре. Думаю о шизофрении. Думаю обо всех потаенных уголках сознания, куда мог спрятаться Джейкоб и откуда он уже никогда не вернется.

Я переваливаю его на спину и сильно ударяю по лицу — на щеке остается красный след от моей ладони, но он никак не реагирует.

— Не надо, — говорю я уже со слезами. — Не поступай так со мной!

От двери раздается голос.

— Что происходит? — спрашивает Тео. Лицо у него заспанное, волосы торчат, как иголки у ежика.

В этот момент я понимаю, что моим спасителем может оказаться Тео.

— Скажи брату что-нибудь обидное! — велю я.

Он смотрит на меня как на сумасшедшую.

— С ним что-то произошло, — объясняю я, но голос меня не слушается. — Я просто хочу, чтобы он вернулся. Я должна его вернуть!

Тео бросает взгляд на обмякшее тело Джейкоба, на его пустые глаза, и я вижу, что он испуган.

— Но…

— Говори, Тео, — подталкиваю я.

Из-за моего дрожащего голоса, а не по принуждению, Тео соглашается. Он нерешительно наклоняется к Джейкобу.

— Проснись!

— Тео… — вздыхаю я. Мы оба знаем, что он не решается выругаться.

— Опоздаешь в школу, — говорит Тео.

Я не свожу глаз с Джейкоба, но не замечаю в них узнавания.

— Я первым пойду в душ, — добавляет Тео. — А потом разбросаю твои вещи.

Джейкоб продолжает оставаться безучастным, и злость, которую Тео обычно сдерживает, прорывается подобно цунами.

— Эй, «тормоз»! — кричит Тео настолько громко, что на голове Джейкоба от его дыхания шевелятся волосы. — Ты тупой, отсталый придурок!

Джейкоб и ухом не ведет.

— Почему ты не можешь вести себя, как все люди? — кричит Тео, ударяя брата в грудь кулаком. Бьет еще раз, теперь уже сильнее. — Веди себя, черт побери, нормально!

Тео кричит, и я вижу, как по его щекам текут слезы. Мы замкнуты в этом аду, а между нами ни на что не реагирующий Джейкоб.

— Дай мне телефон, — прошу я.

Тео поворачивается и выбегает из комнаты.

Я сажусь рядом с Джейкобом, и он всем своим весом наваливается на меня. Прибегает с телефоном Тео. Я нажимаю кнопку быстрого набора номера психиатра Джейкоба, доктора Мурано. Она перезванивает через тридцать секунд, хотя голос у нее еще сонный.

— Эмма, — говорит она, — что случилось?

Я объясняю, что вчера ночью у Джейкоба случился приступ, а сегодня утром он впал в ступор.

— И вы не знаете, что вызвало приступ? — спрашивает она.

— Нет. Он вчера встречался со своей наставницей. — Я смотрю на Джейкоба. Из уголка рта у него течет слюна. — Я звонила ей, но она до сих пор мне не перезвонила.

— По-вашему, он испытывает физическую боль?

«Нет, — думаю я. — Ее испытываю я».

— Не знаю… Непохоже.

— Он дышит?

— Да.

— Он понимает, кто вы?

— Нет, — признаюсь я.

Это меня страшно пугает. Если он не помнит, кто я, как я могу помочь ему вспомнить, кто он такой?

— Измерьте ему пульс.

Я кладу трубку, смотрю на часы и считаю.

— Пульс девяносто, дыхание двадцать.

— Послушайте, Эмма, — говорит врач. — Я в часе езды от вас. Думаю, нужно отвезти его в больницу.

Я понимаю, что тогда произойдет. Если Джейкоб не сможет выйти из ступора, он станет кандидатом на принудительное лечение в психиатрической клинике.

Я кладу трубку и опускаюсь на колени перед Джейкобом.

— Малыш, дай мне знак. Покажи, что ты меня видишь, слышишь…

Джейкоб даже не мигает.

Вытерев глаза, я иду в комнату к Тео. Он забаррикадировался изнутри. Приходится изо всех сил барабанить в дверь, чтобы он услышал: слишком громко играет музыка. Когда он наконец открывает, у него заплаканные глаза и сжатые губы.

— Помоги мне его передвинуть, — решительно говорю я, и впервые Тео не артачится.

Мы вдвоем пытаемся вытащить большое тело Джейкоба из постели, спустить вниз и отнести к машине. Я берусь за руки, Тео за ноги. Мы тянем, толкаем, дергаем. Когда достигаем прихожей, я обливаюсь потом, а ноги Тео все в синяках, потому что под весом Джейкоба он дважды споткнулся.

— Я открою в машине дверь, — говорит Тео и выбегает на подъездную аллею. Его носки едва слышно хрустят по старому снегу.

Джейкоб не издает ни звука, когда его голые ноги касаются ледяной земли. Вместе нам удается погрузить его в машину. Мы засовываем его на заднее сиденье головой вперед, но потом мне все же удается придать ему сидячее положение — для этого я фактически забираюсь к нему на колени, — и я пристегиваю Джейкоба ремнем. Прижав голову к его груди, я слышу металлический щелчок.

— «А во-о-о-т и Джонни!»

Это не его слова. Так говорил Джек Николсон в «Сиянии». Но это голос Джейкоба — его родной, надтреснутый, шершавый, словно наждачная бумага, голос.

— Джейкоб! — Я обхватываю его голову руками.

Он не поднимает взгляд, но опять-таки он никогда не смотрит мне в глаза.

— Мама, — говорит Джейкоб, — у меня ноги уже замерзли.

Я заливаюсь слезами и крепко его обнимаю.

— Милый мой, — отвечаю я, — давай мама согреет!

ДЖЕЙКОБ

Вот где я, когда ухожу в себя:

В этой комнате нет ни окон, ни дверей, и стены тут очень тонкие, чтобы видеть и слышать сквозь них, но слишком толстые, чтобы сквозь них пробиться.

Я там, и меня там нет.

Я стучу: «Выпустите меня», — но меня никто не слышит.

Вот где я, когда ухожу:

В краю, где лица окружающих не похожи на мое, и язык не помогает понимать друг друга, и шумом наполнен воздух, которым мы дышим. В чужой монастырь со своим уставом не ходят, поэтому я пытаюсь общаться, но никто не потрудился мне сказать, что эти люди не слышат.

Вот где я, когда ухожу:

В чем-то таком оранжевом, что не описать словами.

Вот где я, когда ухожу:

Здесь мое тело становится роялем, на котором только черные клавиши, диезы и бемоли, а ведь каждому известно: чтобы сыграть мелодию, что трогает людей, нужны и белые клавиши.

Поэтому я возвращаюсь:

Найти эти белые клавиши.


Я не преувеличиваю, когда говорю, что мама не сводила с меня глаз целых пятнадцать минут.

— Может, хватит на меня таращиться? — наконец спрашиваю я.

— Ладно. Вижу, с тобой все в порядке, — отвечает она встревоженно, но уходить не спешит.

— Мама, — со стоном говорю я. — Есть занятия поинтереснее, чем смотреть, как я ем.

Например, смотреть, как высыхают краски. Или как работает стиральная машина.

Я понимаю, что сегодня утром напугал ее своим поведением. Это очевидно, потому что: а) она не может оставить меня и на три секунды; 6) она с радостью приготовила мне на завтрак хрустящий картофель «Орелда». Она даже велела Тео ехать в школу на автобусе, а не отвезла его на машине, как обычно, потому что не хотела оставлять меня дома одного. Мама уже для себя решила, что я в школу сегодня не пойду.

Положа руку на сердце, я не понимаю, почему она так расстроилась, ведь в ступор впал я.

Положа руку на сердце… Интересно, на чье сердце нужно положить руку? Почему именно на сердце?

— Я пойду приму душ, — говорю я. — Ты тоже со мной?

Наконец-то она встает и уходит.

— Ты уверен, что с тобой все в порядке?

— Да.

— Приду через несколько минут, проверю.

Как только она уходит, я ставлю тарелку с картофелем на ночной столик. Я собираюсь принять душ, но сперва нужно закончить одно дело.

У меня есть собственный вытяжной шкаф. Раньше это был аквариум, где жила моя рыбка Арло, потом она умерла. Сейчас пустой аквариум стоит, перевернутый вверх дном, на моем комоде. Внутри нагреватель для кружки. Раньше я пользовался горючим «Стерно», но мама была против открытого огня (даже едва горящего) в моей спальне — отсюда и электрический нагреватель. Наверху я делаю небольшое корытце из алюминиевой фольги, а потом выдавливаю суперклей размером с пятицентовую монету. Беру кружку с какао (без молока, разумеется), которое принесла мама, и тоже ставлю в вытяжной шкаф — какао создаст необходимую влажность воздуха, хотя после я не стану его пить из-за белой пенки, которая плавает на поверхности. Наконец я помещаю внутрь стакан с исходным образцом — моими отпечатками пальцев — чтобы удостовериться, что все работает.

Осталось последнее, но у меня все внутри сжимается.

Я должен заставить себя порыться в вещах, которые были на мне вчера, и найти предмет, который я хочу обработать дымом. Тот, который я взял из ее дома. И я тут же вспоминаю обо всем, а это означает, что задворки моего сознания темнеют.

Приходится отчаянно сопротивляться, чтобы меня вновь не засосало в эту черную дыру.

Несмотря на перчатки из латекса на руках, я ощущаю, насколько холоден металл. Насколько холодным было все вчера.


В душе я усердно тру тело, пока кожа не становится красной, а глаза не начинают болеть из-за бьющей прямо в них струи воды. Я помню все.

Даже то, чего не хочу.

Однажды, когда я учился в третьем классе, один мальчик стал передразнивать мою манеру разговаривать. Я не понимал, почему его кривляние и плоские шутки могут кому-то показаться смешными. Я не понимал, почему он продолжал говорить: «Отведи меня к главному».[11] Я понимал лишь одно: он следовал за мной по пятам по площадке, и куда бы он ни шел, везде надо мной смеялись. «У тебя какие-то проблемы?» — наконец спросил я, поворачиваясь, и он оказался прямо у меня за спиной.

«У тебя какие-то проблемы?» — как попугай переспросил он.

«Я бы настоятельно посоветовал тебе заняться чем-нибудь полезным», — сказал я.

«Я бы настоятельно посоветовал тебе заняться чем-нибудь полезным».

И прежде чем я понял, каковы будут мои последующие действия, пальцы сами сжались в кулак и я ударил обидчика в лицо.

Всюду была кровь. Мне было противно ощущать его кровь на своей руке. Было противно, что его кровь брызнула мне на рубашку, которая до этого была желтой.

Обидчик упал без сознания, а меня отвели в кабинет к директору и отстранили от занятий на неделю.

Я не люблю вспоминать тот день, потому что мне кажется, что я состою из разбитого стекла.

Никогда не думал, что еще раз увижу столько крови на своих руках, но я ошибался.


Через десять минут цианакриловый клей, суперклей, высох. Мономеры в его парах полимеризировались в воду, амины, амиды, гидроксил и углекислоту — все компоненты, которые можно обнаружить в маслах, оставляющих отпечатки пальцев. Пальцы липнут к этим маслам и создают невидимое глазу изображение, которое можно разглядеть, обработав поверхность порошком. Потом изображение можно фотографировать, увеличивать и сравнивать с имеющимися образцами.

В дверь моей спальни стучат.

— У тебя все нормально?

— Нет, я повесился в туалете, — отвечаю я.

Это неправда.

— Джейкоб, мне не до смеха, — укоряет мама.

— Все хорошо, я одеваюсь.

Это тоже неправда. На самом деле я стою в трусах и футболке.

— Ладно, — говорит мама. — Крикни, когда оденешься.

Я жду, пока ее шаги не стихнут в коридоре, потом достаю стакан из аквариума. На нем, без сомнения, есть несколько отпечатков. Обрабатываю их порошком двойного назначения, который отлично виден и на белой, и на черной поверхности. Потом обрабатываю отпечатки на втором предмете.

Фотографирую их вблизи цифровым фотоаппаратом, который мне подарили на Рождество два года назад, загружаю изображение в компьютер. Всегда лучше сфотографировать скрытые отпечатки, прежде чем снимать, — можно их повредить. Позже в фотошопе я инвертирую цвета бороздок и увеличу отпечатки. Можно начинать анализ.


Я аккуратно заклеил отпечатки лентой, чтобы они не стерлись, и собирался спрятать то, что взял из ее дома, — так, чтобы никто никогда не нашел.

К этому времени мама уже устала ждать. Она открывает дверь.

— Джейкоб, надень штаны!

Она прикрывает глаза руками, но тем не менее входит в мою комнату.

— Тебе никто не разрешал входить, — говорю я.

Она принюхивается.

— Суперклей, верно? Я уже говорила: не пользуйся своим вытяжным шкафом, находясь в комнате, добром это не закончится. — Она задумывается. — С другой стороны, если ты проводишь опыты, значит, тебе уже лучше.

Я молчу.

— Там стоит твое какао?

— Да, — отвечаю я.

Мама качает головой.

— Пошли вниз, — вздыхает она. — Налью тебе свежего.


Вот несколько фактов относительно криминалистики:

1. Криминалистика — совокупность научных методов и технологий, которые используются в расследовании преступлений.

2. Криминалистика в английском — «forensic science». Английское слово forensic происходит от латинского forensis, что означает «перед форумом». В Древнем Риме преступление выносили на суд общественности, собравшейся на площади, — форум. Обвиняемый и потерпевший давали показания, и тот, у кого доводы были весомее, побеждал.

3. Первые письменные свидетельства об использовании методов криминалистики в судебной практике зафиксированы в Китае при династии Сун, в 1248 году. Было совершено убийство серпом; человек, расследовавший это дело, приказал всем принести свои серпы в указанное место, и когда мухи, привлеченные запахом крови, слетелись к одному серпу, убийца сознался.

4. Впервые отпечатки пальцев для установления личности были использованы в семнадцатом веке, когда заемщик ставил на расписке отпечаток пальца в знак признания своего долга перед кредитором.

5. Криминалистикой гораздо легче заниматься, когда дело не касается лично тебя.


Подушечки пальцев, ладони и подошвы неровные. Кожа на них шероховатая, испещрена изогнутыми линиями, словно топографическая карта. Вдоль этих линий находятся потовые поры; если они забьются потом, чернилами, кровью или грязью, на предметах, которых они касались, эти линии будут воспроизведены. Говоря обыденно, останутся отпечатки пальцев.

Если отпечаток виден, его можно сфотографировать. Если можно сфотографировать — можно сохранить и сравнить с имеющимся образцом. Это не просто наука, но и искусство: поскольку дома я не располагаю базами данных Министерства обороны США и не могу сканировать невидимый глазу отпечаток и отобрать пятьдесят кандидатов с похожими узорами, приходится полагаться на глаз. Цель состоит в том, чтобы найти от десяти до двенадцати элементов сходства между исходным образцом и полученным отпечатком — в таком случае говорят об идентичности отпечатков.

На экран монитора я вывожу изображение двух отпечатков. Подвожу курсор к центру отпечатка. Отмечаю дельту — небольшой треугольник слева от ядра. Замечаю конечные рубцы, разветвления и круглый завиток. Разветвление, потом два рубца, потом еще одно раздвоение чуть ниже.

Как я и предполагал, отпечаток принадлежит Тео.

Мне тут же захотелось все бросить, но я глотаю комок и заставляю себя делать, что должно.

«Как и вчера».

Я трясу головой, чтобы отогнать видение, беру маленький пластиковый контейнер, который стащил в кухне, и прячу в него улику. Потом роюсь в шкафу, пока не нахожу плюшевую утку. В детстве я клал ее к себе в кровать. А поскольку она белого цвета, то и лежит поверх моей одежды, в соответствии с реально существующим цветовым спектром. Я кладу утку на колени, клювом вниз, и делаю канцелярским ножом надрез там, где должно находиться сердце.

Контейнер необходимо затолкать внутрь. Утка становится кособокой, но контейнер влез. Я зашиваю игрушку той же ниткой, которой на прошлой неделе штопал носок. Шью я неважно, исколол себе все пальцы, но все-таки зашил.

Потом я беру блокнот и начинаю записывать.

Закончив, ложусь в постель. Жаль, что я не пошел в школу. Легче, когда чем-то занят.

«Я застрелил шерифа, — шепчу я. — Но клянусь, я защищался».


Я часто думаю над тем, как человек может совершить идеальное преступление.

Всегда вспоминается общеизвестная сосулька: ударьте человека сосулькой, и орудие преступления растает. Но это маловероятно: а) сначала необходимо отломать достаточно длинную сосульку, чтобы ею можно было нанести увечье; б) сосулька не должна сломаться, прежде чем проткнет кожу. Намного хитрее посыпать кому-нибудь салат мескалином: коричневый порошок в винегрете на глаз не различишь, и горечи не чувствуется, особенно если в салат добавлены цикорий или руккола. Но при этом жертва может отделаться лишь несварением желудка, к тому же где взять мескалин? Можно поплыть с жертвой на лодке и столкнуть ее за борт, лучше предварительно напоив, и списать все на несчастный случай — но опять-таки нужна лодка. Смесь валокордина и алкоголя заметно замедляет работу сердца, но тогда жертва должна быть отъявленным тусовщиком, чтобы у полиции не зародились подозрения. Я слышал о людях, которые пытались сжечь дом после совершения убийства, но это никогда не помогало скрыть преступление. Полиция всегда может обнаружить место возгорания. К тому же тело в этом случае должно обгореть до неузнаваемости, в том числе и зубы, чтобы не указать на убийцу-поджигателя. Я бы не рекомендовал ничего такого, что оставляет следы крови. Слишком грязно: необходимо много отбеливателя, чтобы все отмыть, и все равно какую-то каплю непременно пропустишь.

Идеальное преступление — настоящая головоломка, потому что умение избежать наказания за убийство не имеет ничего общего с механизмом убийства как такового, а зависит лишь от действий, предшествующих убийству и следующих за ним. Единственный способ сокрытия преступления — не говорить о нем ни одной живой душе. Ни жене, ни матери, ни священнику. И, разумеется, убивать нужно подходящую жертву — человека, которого не будут искать. Человека, которого никто не захочет больше видеть.

ТЕО

Однажды в кафетерии ко мне подошла девочка и спросила, не хочу ли я поехать в лагерь Иисуса. «Там с тобой ничего не случится» — уверяла она, и я, черт возьми, поддался искушению. Я имею в виду, что у меня не было сомнений: душа моя непременно попадет в ад, ведь втайне я радовался, что рядом не будет Джейкоба.

Полно книг о детях из семей, где есть аутисты. Эти дети постоянно заботятся о своих больных братьях или сестрах, любят их до смерти и лучше взрослых могут справляться с их вспышками гнева. Что ж, я не из таких. Конечно, когда Джейкоб уходил из дому, у меня внутри все холодело, но не потому, что я боялся за него. А потому что я был ужасным братом, в голове которого роились такие мысли: «Лучше бы его никогда не нашли, я бы тогда зажил своей жизнью».

Раньше я мечтал о том, чтобы мой брат был нормальным. Ну, знаете, чтобы мы могли спорить о пустяках: например, чья очередь распоряжаться пультом от телевизора или сидеть впереди в машине. Но мне всегда запрещали обижать Джейкоба. Я не мог проучить его, когда я забыл запереть комнату, а он вошел и украл мои диски для своих криминалистических изысканий. Не мог перечить, когда в детстве на мой день рождения он ходил вокруг стола и поедал куски торта с тарелок моих друзей. Мама сказала: таково правило нашей семьи. И объяснила: «Джейкоб не такой, как остальные». Смешно? Кстати, с каких пор быть не таким, как все, означает бесплатную путевку в жизнь?

Дело в том, что непохожесть Джейкоба не ограничивается одним Джейкобом. Однажды мамина красная рубашка полиняла и все мои вещи стали розовыми, так и здесь: синдром Аспергера у моего брата сделал и меня непохожим на остальных. Я никогда не мог позвать домой друзей — а вдруг у Джейкоба случится приступ? Если даже мне кажется странным, когда брат смотрит на обогреватель и наблюдает, как поднимается дым, то что подумают остальные? Что я тоже «тормоз», за компанию.

ЧИСТОСЕРДЕЧНОЕ ПРИЗНАНИЕ НОМЕР ОДИН: когда я иду по школьному коридору и вижу в дальнем конце Джейкоба, я намеренно избегаю встречи с ним.

ЧИСТОСЕРДЕЧНОЕ ПРИЗНАНИЕ НОМЕР ДВА: однажды, когда компания детей из другой школы стала смеяться над потугами Джейкоба играть в мяч — жалкое зрелище! — я сделал вид, что мы не знакомы, и смеялся вместе с остальными.

ЧИСТОСЕРДЕЧНОЕ ПРИЗНАНИЕ НОМЕР ТРИ: я искренне считаю, что мне тяжелее, чем Джейкобу, потому что в большинстве случаев он не понимает, что окружающие не хотят иметь с ним дело, а я на сто процентов ощущаю, что они все смотрят на меня и думают: «Ой, это братец того придурка!»

ЧИСТОСЕРДЕЧНОЕ ПРИЗНАНИЕ НОМЕР ЧЕТЫРЕ: обычно мысли о детях меня не посещают, но, как подумаю, становится страшно до чертиков. А что, если мой сын окажется таким, как Джейкоб? Я все детство жил с аутистом — не знаю, готов ли прожить так всю жизнь.

Каждый раз, когда мне в голову лезут подобные мысли, я чувствую себя дерьмом. Я практически пустое место: и для мамы, и для учителей. Я сижу здесь для сравнения, чтобы мама могла посмотреть на Джейкоба, на меня и понять разницу между ребенком с синдромом Аспергера и так называемым нормальным ребенком.

Когда та девочка пригласила меня в лагерь Иисуса, я спросил, а будет ли там сам Иисус. Она смутилась и ответила: «Нет». — «Как же так? — удивился я. — Это все равно что поехать на хоккейные сборы и не играть в хоккей». Когда я уходил, девочка сказала, что Христос любит меня.

«Откуда ты знаешь?» — поинтересовался я.

«Я не знаю, — призналась она. — Но нужно во что-то верить, чтобы продолжать жить».


Я посмотрел в куртке, в штанах. Прочесал подъездную аллею. Нигде не могу найти плеер, а это значит, что я потерял его на обратном пути от ее дома.

А если она узнает, что я хотел его забрать?

А если она кому-нибудь скажет?


Когда я прихожу из школы домой, жизнь там уже вернулась в обычное русло. Мама сидит за кухонным столом, печатает на ноутбуке. Джейкоб в своей комнате, сидит за закрытой дверью. Я завариваю китайскую пшеничную лапшу быстрого приготовления, съедаю обед в своей комнате под музыку группы «Коулдплей», одновременно выполняя домашнее задание по французскому языку.

Мама всегда пеняет мне за то, что я слушаю музыку, когда делаю уроки. Однажды она ворвалась ко мне в комнату с упреками, что я не делаю английский, хотя именно английским я все время и занимался. «Как можно хорошо сделать английский, — говорила она, — если ты не можешь сосредоточиться?»

Я ответил: «Садись и сама прочти этот чертов доклад на моем компьютере».

Она села и тут же заткнулась. Насколько я помню, мне тогда поставили «отлично».

Похоже, все гены в нашей семье перемешались, в результате Джейкоб способен концентрироваться лишь на одном-единственном предмете, в то время как я — другая крайность — могу делать шестнадцать тысяч дел одновременно.

Когда я заканчиваю делать домашние задания, мне опять хочется есть, поэтому я спускаюсь вниз. Мамы нигде не видно, зато я замечаю в гостиной Джейкоба. Смотрю на часы, хотя можно было и не смотреть: если 16.30, в нашем доме наступает время «Блюстителей порядка».

Я мнусь в дверях, видя, как брат пристально изучает свой блокнот. Одна часть меня готова ускользнуть прочь, чтобы Джейкоб меня не заметил, но другая часть помнит, как сегодня утром выглядел брат. Несмотря на все свои желания, чтобы он никогда не появлялся на свет, увидев его в таком состоянии — как будто внутри него погас свет, я почувствовал, как мне надавали под дых.

А если бы первым родился я и это у меня развился бы синдром Аспергера? Неужели он бы тоже стоял с единственным желанием — остаться незамеченным?

Не успеваю я почувствовать вину и подольститься к брату, как Джейкоб заговаривает. Он не поднимает на меня глаз — он никогда на меня не смотрит, — но, по-видимому, это означает, что остальные его чувства обострены.

— Сегодня двадцать вторая серия, — говорит он, как будто мы продолжаем начатую беседу. — Старенькая, но хорошая.

— Сколько раз ты ее уже смотрел? — спрашиваю я.

Он бросает взгляд в блокнот.

— Тридцать восемь.

Я не большой любитель «Блюстителей порядка». Во-первых, мне не нравится игра актеров. Во-вторых, должно быть, снимают самую дорогую криминалистическую лабораторию, со всякими навороченными причиндалами. Что-то подсказывает мне, что вытяжной шкафчик в лаборатории штата Вермонт скорее напоминает старый аквариум, заклеенный для герметизации липкой лентой, а не устройство из «Блюстителей порядка», мигающее голубыми неоновыми лампочками и отливающее хромом. К тому же сами детективы большую часть времени выясняют, кто к кому прыгает в постель, чем расследуют преступления.

Тем не менее я сажусь на диван рядом с братом. Между нами остается расстояние почти в полметра — Джейкоб не любит, когда к нему прикасаются. Я знаю, что, пока идет фильм, лучше не разговаривать, поэтому приберегаю свои редакционные комментарии до перерывов на рекламу лекарств от геморроя и чистящих средств.

В этой серии рассказывается о девушке, которая погибла в автомобильной аварии. Виновник скрылся. На ее мотороллере обнаружена царапина. Сексапильная красотка-детектив относит образцы краски в лабораторию. В это время чувак, проводящий вскрытие, обнаруживает на теле девушки синяк, похожий на отпечаток пальца. Неприветливый старикашка-детектив фотографирует отпечаток, относит в лабораторию и получает подозреваемого — некого госслужащего на пенсии, который пьет сливовый сок и пользуется эклектическим выключателем, работающим от хлопка, когда появляются Старикашка и Красотка. Они спрашивают, не попадал ли он недавно в аварию, а он утверждает, что его машину украли. К несчастью для него, полиция обнаруживает автомобиль в пристроенном к дому гараже. Будучи уличен во лжи, он признается, что сидел за рулем автомобиля, но перепутал педаль газа с тормозом. Когда Красотка осматривает машину, она обнаруживает, что сиденье водителя, если исходить из роста пожилого мужчины, отодвинуто слишком далеко назад. Проигрыватель в машине настроен на хип-хоп. Красотка спрашивает, кто еще ездит на дедушкиной машине, и тут входит мальчик-подросток. Дедушка признается, что в результате столкновения с девушкой на мотороллере он ударился головой, поэтому домой его отвез внук. Излишне говорить, что ему никто не верит, но это всего лишь догадки, пока Старикашка не находит обломок зуба, который застрял в рулевом колесе. Этот осколок принадлежит внуку. Подростка арестовывают, дедушку отпускают.

На протяжении всего фильма Джейкоб что-то быстро записывает в своем блокноте. У него на полках этих блокнотов завались, и во всех — сценарии преступлений, показанных в этом телесериале.

— Что ты все записываешь? — спрашиваю я.

Джейкоб пожимает плечами.

— Улики. Потом пытаюсь проследить, что случится дальше.

— Но ты видел эту серию уже тридцать восемь раз, — удивляюсь я. — Ты же знаешь, чем все закончится.

Джейкоб продолжает водить ручкой по бумаге.

— Но, может быть, на этот раз все закончится по-другому, — отвечает он. — Может быть, сегодня парня не поймают.

РИЧ

В четверг утром зазвонил телефон.

— Метсон слушает, — отвечаю я.

— Диски в алфавитном порядке.

Я нахмурился — голос мне незнаком. Похоже на какой-то пароль для подпольных торговцев. «Диски в алфавитном порядке. А синешейка носит чулки в сеточку». И дальше в том же духе — вы получаете доступ в святая святых.

— Прошу прощения? — говорю я.

— Тот, кто похитил Джесс, пробыл в доме довольно долго — успел расставить компакт-диски в алфавитном порядке.

Теперь я узнал обладателя голоса. Марк Макгуайр.

— Как вижу, ваша подружка не объявилась!

— Стал бы я вам звонить?

Я откашливаюсь.

— Расскажите, что вы обнаружили.

— Сегодня утром я уронил на ковер горсть мелочи, а когда собирал, понял, что подставку с компакт-дисками передвигали. На ковре осталась вмятина, понимаете?

— Понятно, — говорю я.

— Эти профессора — у них сотни дисков. Они хранят их на четырехсторонней вращающейся подставке. Так или иначе, я заметил, что все исполнители на «W» расставлены друг за другом. Ричард Вагнер, Дайон Уорвик, Дина Вашингтон, «The Who», Джон Уильямс, Мэри Лу Уильямс. А потом идут Лестер Янг, Йоганн Рудольф Цумштег…

— Профессора слушают «The Who»?

— Я просмотрел со всех четырех сторон — все диски расставлены в алфавитном порядке.

— Вероятно, они всегда так стояли, вы просто этого не замечали? — предполагаю я.

— Нет, в минувшее воскресенье, когда мы с Джесс искали подходящую музыку, они стояли совершенно по-другому.

— Мистер Макгуайр, — говорю я. — Я вам перезвоню.

— Постойте, прошло уже два дня…

Я кладу трубку и щиплю себя за кончик носа. Потом набираю номер Вермонтской лаборатории и разговариваю с Айрис, такой себе «бабулькой», которая неровно ко мне дышит, чем я беззастенчиво пользуюсь, когда хочу получить результат исследования улик побыстрее.

— Айрис, — мурлычу я, — как поживает самая красивая девушка в лаборатории?

— Я тут единственная девушка, — смеется она. — Ты звонишь насчет своего почтового ящика?

— Да.

— Абсолютно чистый. Ни одного отпечатка.

Я благодарю ее и вешаю трубку. Выходит, тот, кто расставил диски в алфавитном порядке, достаточно умен и надел перчатки, когда опускал в ящик записку. Вероятно, на клавиатуре тоже не будет обнаружено никаких отпечатков.

С другой стороны, тогда и специи должны стоять в соответствии со страной, где произрастают.

Если Марк Макгуайр замешан в исчезновении своей подружки и хочет навести нас на ложный след, он мог намеренно расставить диски по алфавиту — по крайней мере, такому поступку Марка Макгуайра я бы не удивился.

Это также объясняет, почему он молчал целые сутки.

В любом случае, нужно самому взглянуть на эти диски. Как и на содержимое кошелька Джесс Огилви. И на остальные вещи, которые могут подсказать, где она находится и почему.

Я встаю, беру пиджак, направляюсь к конторке дежурного, чтобы сообщить, куда уезжаю, и тут один сержант хватает меня за рукав.

— А вот и детектив Метсон, — говорит он.

— Отлично! — рявкает мужчина. — Теперь я знаю, кого начальнику полиции нужно уволить.

За его спиной заплаканная женщина теребит кожаные ремешки своей сумочки.

— Прошу прощения, — вежливо улыбаюсь я. — Не расслышал, как вас зовут.

— Клод Огилви, — отвечает он. — Сенатор штата Клод Огилви.

— Сенатор, мы делаем все возможное, чтобы найти вашу дочь.

— Верится с трудом, — хмыкает он, — когда в вашем участке никто не занимается этим делом.

— Собственно говоря, я как раз направлялся в дом, где жила ваша дочь.

— Надеюсь, что там уже работает полиция. Потому что мне не хотелось бы думать, что целых два дня местная полиция всерьез не занималась поисками моей дочери…

Я обрываю его посреди фразы, беру под руку и подталкиваю к своему кабинету.

— При всем моем уважении, сенатор, я бы предпочел, чтобы вы оставили свои советы касательно моей работы при себе…

— Я, черт побери, буду говорить, когда хочу и что хочу, пока моя дочь не вернется живой и здоровой!

Я не обращаю на него внимания и предлагаю его жене присесть.

— Миссис Огилви, — говорю я, — Джесс пыталась с вами связаться?

Женщина качает головой.

— И я ей не могу дозвониться. Ее голосовая почта переполнена.

Сенатор качает головой.

— Потому что этот идиот Макгуайр продолжает оставлять ей сообщения…

— Раньше она убегала из дома? — интересуюсь я.

— Нет, никогда.

— В последнее время она выглядела расстроенной? Встревоженной?

Миссис Огилви качает головой.

— Она так радовалась переезду в этот дом. Говорила, что устала жить в общежитии…

— А ее отношения с женихом?

Сенатор Огилви обиженно хранил холодное молчание. Жена бросила на него быстрый взгляд.

— О вкусах не спорят, — призналась она.

— Если он обидит ее, — бормочет сенатор, — если хоть пальцем…

— Тогда мы узнаем об этом и займемся им, — успокаивающе заверил я. — Прежде всего нам нужно найти Джесс.

Миссис Огилви наклоняется вперед. У нее заплаканные глаза.

— У вас есть дочь, детектив? — спрашивает она.

Однажды на ярмарочной площади мы с Сашей шли по проходу, когда нас, разорвав наши сцепленные руки, разделила группа шумных подростков. Я пытался не упускать дочь из виду, но она такая маленькая, что затерялась в толпе. Я обнаружил, что стою посреди площади, верчусь по кругу, выкрикивая имя дочери, а все вокруг меня катаются на аттракционах, и пучки «сахарной ваты» наматываются в металлических бобинах на палочку, а рев цепной пилы, разрезающей древесину, знаменует начало состязания лесорубов. Когда я наконец нашел дочь — она гладила нос теленка в коровнике, то испытал такое облегчение, что ноги подкосились. Я в буквальном смысле слова упал на колени.

Я ничего не ответил, но миссис Огилви положила руку на плечо мужа.

— Видишь, я же тебе говорила, Клод, — прошептала она. — Он понимает.

ДЖЕЙКОБ

В школьной комнате для сенсорной релаксации с потолка свисают качели. Они сделаны из веревки и эластичного голубого материала: когда сидишь внутри, ткань окутывает, словно кокон. Можно затянуться плотнее, чтобы ничего не видеть и никто не видел тебя, и вращаться по кругу. Тут лежат коврики различной текстуры, есть колокольчики и вентилятор. Есть оптоволоконная лампа, которая меняет сотни оттенков, от зеленого до фиолетового и розового. Есть губки и мягкие мячики из тонких резиновых ниточек, щетки и упаковочный целлофан с пузырьками, тяжелые одеяла. Стоит шумовое устройство, которое может включать только консультант, а ты можешь выбрать, слушать ли шум волн, звуки дождя, белый шум или джунгли. Есть в комнате и метровый ватерпас, в котором ленивыми кругами движется пластмассовая рыбка.

Индивидуальный план обучения дает мне право выйти с урока, остыть. Если необходимо, учителя разрешают мне покинуть класс в любое время, даже на экзамене. Иногда окружающий мир слишком на меня давит, мне нужно успокоиться. Я могу пойти в комнату сенсорной релаксации, но дело в том, что я редко ею пользуюсь. Комнатой сенсорной релаксации пользуются ученики с особыми потребностями, и, войдя туда, я как бы навешиваю себе ярлык «ненормальный».

Поэтому в большинстве случаев, когда мне нужен перерыв, я брожу по коридорам. Иногда заглядываю в кафетерий, покупаю бутылочку витаминной воды. (Какая вкуснее? Запоминайте: киви-клубника с витамином А и лютеином для прозрачности. Самая плохая? Внимание! Оранжевый апельсин. Нужно продолжать?) Иногда я заглядываю в учительскую, играю в шахматы с мистером Пакири или помогаю миссис Лезервуд, школьному секретарю, заполнять конверты. Но последние два дня, когда я выхожу из класса, я направляюсь прямо в комнату сенсорной релаксации.

Консультант, работающий в комнате релаксации, мисс Агуорт, занимается также проведением учебных викторин. Каждый день в 11.45 она выходит из комнаты, чтобы ксерокопировать вопросы, ответить на которые предложит нам после обеда. Именно по этой причине я на протяжении двух последних дней ровно в 11.30 пользуюсь своим правом выходить во время урока. Сегодня я ухожу с английского — как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло, — поскольку мы проходим сейчас «Цветы для Элджернона»[12] и на прошлой неделе одна девочка (не со зла, а из искреннего любопытства) поинтересовалась, проводятся ли эксперименты, чтобы излечивать таких людей, как я.

Сегодня я вхожу в комнату сенсорной релаксации и прямиком направляюсь к мячикам из резиновых ниточек. Беру в руки по мячику, забираюсь на качели и закутываюсь в голубую ткань.

— Доброе утро, Джейкоб! — говорит мисс Агуорт. — Нужна моя помощь?

— Пока нет, — бормочу я.

Я не знаю, почему люди с синдромом Аспергера настолько чувствительны к таким вещам, как материал, цвет, звук, свет. Когда я прячу глаза и когда другие люди из вежливости отводят взгляд, чтобы не таращиться на меня, я иногда задумываюсь, а существую ли я на самом деле? Предметы в этой комнате — сенсорные эквиваленты игры «Морской бой». Чтобы не называть координаты — Б-4, Д-7, я называю чувственное восприятие. Каждый раз, когда я чувствую на плече тяжесть одеяла или слышу, как лопаются шарики, когда я заворачиваюсь в упаковочный целлофан, — прямое попадание. В конце перерыва на отдых я вместо потопленных кораблей нахожу способ, как определить свое место на сетке координат этого мира.

Я закрываю глаза и медленно вращаюсь внутри темного закрытого кокона. «Не обращай внимания на мужчину, стоящего за занавеской», — бормочу я.

— Что ты сказал, Джейкоб? — спрашивает мисс Агуорт.

— Ничего! — кричу я в ответ.

Я жду и только после еще трех медленных оборотов выглядываю.

— Как ты сегодня себя чувствуешь? — интересуется она.

Какой неуместный вопрос! Разве бы я находился в этой комнате, если бы был в состоянии сидеть в классе, как эмоционально нестабильные люди? Но я ничего не отвечаю, а она не настаивает. Она продолжает читать свои глупые книжонки и делать пометки:

«Самая большая в мире рыба — белая акула, ее длина составляет 17 метров».

«Каждый день в мире производится четыре миллиона порций суфле из алтея».

(Тут я недоумеваю: кто их вообще покупает, когда не Пасха?)

«Взрослый мужчина в среднем тратит на обед пятнадцать минут».

— У меня есть для вас новость, мисс Агуорт, — говорю я. — Слово «зад» встречается в Библии сто семьдесят раз.

— Спасибо, Джейкоб, но это слово не совсем уместно. — Она перелистывает свои бумаги и смотрит на часы. — Если я побегу сделать несколько ксерокопий, ты несколько минут сможешь побыть один?

Согласно правилам ей нельзя оставлять меня одного. И я знаю, что с других аутичных посетителей комнаты она бы глаз не сводила: например, с Матильды, которая запуталась бы в веревках, на которых висят качели, или с Чарли, который стал бы срывать со стен полки. Но я… Я тихий мальчик.

— Конечно, мисс Агуорт, — заверяю я.

Честно признаться, именно на это я и рассчитывал. И в тот момент, когда за нею закрывается дверь, я достаю из кармана сотовый телефон. Как только я раскрываю его и нажимаю кнопку «вкл», телефон загорается: небольшие голубые квадратики вокруг каждой цифры, а на заставке — фотография Джесс с Марком.

Я большим пальцем закрываю лицо Марка.

Сегодня четверг, и я могу ей позвонить. Я уже нарушил правило и позвонил ей дважды с этого телефона — набирал ее собственный номер, хотя и понимал, что меня автоматически переадресуют на голосовую почту. «Привет, это Джесс, вы знаете, что делать».

Я уже стал забывать интонации ее голоса.

Сегодня вместо привычных слов Джесс я слышу металлический голос, который сообщает, что беспроводной почтовый ящик переполнен.

Я к этому готов. Я запомнил номер, который она дала мне неделю назад, номер ее нового жилища. Набираю, хотя мне приходится повторить эту операцию дважды, потому что номер новый, а цифры перепутались у меня в голове.

Включается автоответчик. «Привет, это Джесс в доме Робертсонов. Их нет в городе, но вы можете оставить мне сообщение!»

Я жму отбой и набираю еще раз.

«Привет, это Джесс в доме Робертсонов».

Я жду сигнала, потом кладу трубку. Отключаю сотовый. И только после этого озвучиваю свое сообщение, те же слова, которые я повторяю каждый четверг: «Увидимся через три дня».

ЭММА

К четвергу Джейкоб стал похож на прежнего Джейкоба, но все равно еще не пришел в себя окончательно. Я вижу, насколько он рассеян: поставлю перед ним на ужин полную тарелку, а он не съест и крошки, пока я не напомню ему, что пришло время взять вилку и накалывать на нее еду. К тому же я ловлю его на том, что он раскачивается на носочках. Похоже, лекарства не помогают. От учителей в школе я узнаю, что он чуть ли не полдня проводит в комнате сенсорной релаксации.

Я дважды звонила Джесс Огилви, но ее голосовая почта переполнена. Я боюсь произносить ее имя в присутствии Джейкоба, но не знаю, как еще поступить. Поэтому в четверг после обеда я стучусь в дверь его комнаты. Он впускает меня.

— Привет, — говорю я.

Он отрывается от книги, которую читает.

— Привет.

Мне понадобилось два года, чтобы понять, что Джейкоб не научился читать вместе с остальными учениками младшего класса. Учитель считал его одним из самых одаренных в языковом плане учеников, и каждый вечер Джейкоб доставал из большой корзины в своей спальне толстую книгу и начинал читать вслух. Но однажды я поняла: то, что все считают чтением, на самом деле просто феноменальная память. Стоит ему хотя бы раз услышать книгу, и он может ее пересказать. «Прочти это», — попросила я, протягивая Джейкобу книгу доктора Сьюза.[13] Он открыл и начал «читать». Я остановила его и показала на букву.

— Какая буква?

— «В».

— А как звучит буква «В»?

Он задумался.

— Визжит, — ответил он.

Сейчас я присаживаюсь на его кровать.

— Как ты себя чувствуешь?

— Потревоженным, — говорит Джейкоб.

Я отбираю у него книгу.

— Мы можем поговорить? — Он кивает. — Во вторник вы с Джесс поссорились?

— Нет.

— Когда ты пришел к ней, она сказала что-нибудь такое, что тебя огорчило?

Он качает головой.

— Нет, она ничего не говорила.

— Тогда я не знаю, что и думать, Джейкоб. Ты вернулся домой после встречи со своей наставницей таким расстроенным… Мне кажется, тебя до сих пор что-то беспокоит.

Отличительная черта больных синдромом Аспергера: Джейкоб никогда не врет. Поэтому если он говорит, что не ссорился с Джесс, я ему верю. Но это не означает, что ему не была нанесена психологическая травма, каким-то образом связанная с Джесс. Может быть, он застал ее, когда она занималась сексом со своим парнем. Может быть, его встревожило ее новое жилище.

А может быть, Джесс здесь вообще ни при чем — он просто по пути домой наткнулся на оранжевый знак «Ремонт дороги», который указывал на объезд.

Я вздыхаю.

— Знай, я всегда рядом, когда ты захочешь об этом поговорить. И Джесс тоже. Если нужна ее помощь, она рядом.

— Я встречаюсь с ней в воскресенье.

— «В том же месте, — цитирую я, — в тот же час».

Я отдаю книгу и замечаю под мышкой у Джейкоба игрушечную утку Джемайму, с которой он играл еще в детстве. Он не выпускал ее из рук, поэтому мне пришлось сшить ей леопардовую накидку на спину, потому что там мех совсем вытерся. Утка была ритуальным предметом, как говорит доктор Мурано, — предметом, который Джейкоб брал в руки, чтобы успокоиться. Доктор сравнивала это со своеобразной «перезагрузкой»: игрушка напоминает ему, что с ним все в порядке. С годами Джемайма уступила место более подходящим предметам, которые можно засунуть в карманы: моментальный снимок, где мы вместе, настолько затертый и выцветший, что лица едва различимы; небольшой зеленый камешек, который учительница привезла ему из Монтаны; маленькое стеклышко, найденное на берегу моря, — Тео подарил его Джейкобу на Рождество. Честно признаться, я уже несколько лет не видела эту набивную игрушку — она пылилась где-то в его шкафу.

Тяжело видеть, как твой восемнадцатилетний сын вцепился в мягкую игрушку. Но такова природа аутизма, эта болезнь — скользкая дорожка. Сейчас ты убежден, что уже так высоко забрался на гору, что ее подножия никогда больше и не увидишь, а в следующее мгновение гора покрывается черным льдом и ты стремительно катишься вниз.

Колонка «Советы читателям»,

четверг, 14 января, тема «Подростки»

Лучший совет по воспитанию детей, который я когда-либо получала, мне дала акушерка. Сказала она следующее:

1. Когда ребенок приходит в этот мир, собака не перестает быть собакой.

2. Ужасные первые два года жизни порой длятся и после трех.

3. Никогда не задавай ребенку вопросы «в лоб», например: «Хочешь, пойдем спать?» Поверь, ответ тебя не обрадует. «Хочешь, я отнесу тебя в спальню на ручках, или ты сам пойдешь в кроватку?» Вот в этом случае родители получают требуемый результат, а детям дана возможность принять решение.

Теперь, когда мои дети повырастали, мало что изменилось.

Разве что собаки у нас нет.

Ужасные первые два года жизни затянулись до восемнадцати лет.

А вопросы до сих пор должны оставаться альтернативными, потому что не получишь ответ на вопросы «Где ты вчера был до двух часов ночи?» или «Почему ты получил „неуд“ за контрольную по математике?»

Отсюда следуют два вывода: воспитание детей — это не существительное, а глагол — бесконечный процесс, а не одно достижение. Не имеет значения, сколько лет вы на него потратили, кривая воспитания остается относительно прямой.

Я выхожу из комнаты Джейкоба, хочу посмотреть вечерние новости. Но когда я прихожу в гостиную, Тео уже переключил на какое-то ужасное шоу по MTV, об избалованных девушках, которых родители отправляют в развивающиеся страны, чтобы научить покорности.

— У тебя нет домашнего задания? — спрашиваю я.

— Уже сделал.

— Я хочу посмотреть новости.

— Я первым пришел.

Я смотрю, как одна девушка в Бирме запихивает экскременты слона в большой пластиковый пакет. «Фу-у-у!» — визжит она. Я смотрю на Тео.

— Пожалуйста, скажи, что лучше ты узнаешь последние известия, чем будешь смотреть это.

— Но я же должен говорить правду, — усмехается Тео. — Семейное правило.

— Ладно, зайдем с другой стороны: если я буду смотреть с тобой эту программу, то, возможно, буду настолько поражена, что отправлю тебя в Бирму, чтобы ты расширил свой кругозор, убирая фекалии за слонами.

Он бросает мне пульт.

— Это шантаж!

— Однако он сработал, — отвечаю я, переключаясь на канал местного телевидения. Какой-то мужчина что-то кричит в микрофон. «Единственное, что известно, — заявляет он, — это то, что местное управление полиции скрывает факты по делу об исчезновении девушки и не спешит с расследованием».

Внизу экрана вспыхивает белая строка: «Сенатор штата Клод Огилви».

— Смотри, — говорит Тео. — А фамилия…

— Тс-с…

На экране появляется женщина-репортер. «Начальник полиции Таунсенда Фред Хакинс утверждает, что на поиски Джесс Огилви брошены все силы, и просит любого, кто располагает какой-либо информацией, позвонить в полицию по телефону 802–555–4490».

Потом появляется фотография наставницы Джейкоба по социальной адаптации, внизу написан номер телефона.

ТЕО

«На прямой связи из Таунсенда, — заканчивает репортер. — Люси Макнейл».

Я смотрю на маму.

— Это Джесс, — констатирую я очевидное.

— Боже мой, — бормочет она. — Бедняжка!

Я не понимаю. Я абсолютно ничего не понимаю.

Мама хватает меня за руку.

— Эта информация не выйдет за пределы гостиной, — велит она.

— Думаешь, Джейкоб не узнает? Прочитает в газетах. Узнает из Интернета.

Она пощипывает кончик носа.

— Он сейчас такой уязвимый, Тео. Я не могу пока огорошить его этим известием. Дай мне немного времени, и я придумаю, как ему сказать.

Я забираю у нее пульт и выключаю телевизор. Потом, бормоча что-то о сочинении, бегу наверх, в свою комнату, и запираю дверь.

Хожу по комнате кругами, сцепив руки на затылке, будто остываю после марафона. Прокручиваю в голове все, что услышал от сенатора и репортера. Начальник полиции, слава богу, сказал, что все силы брошены на поиски девушки.

Что бы это, черт возьми, ни значило.

Неужели и это исчезновение окажется ловким обманом, как исчезновение одной школьницы, которая позже объявилась, утверждая, что ее похитили? Но оказалось, что она все выдумала, пытаясь привлечь к себе внимание. Я надеюсь именно на такое развитие событий, потому что о другом исходе не хочу даже и думать.

Единственное, что мне в действительности нужно знать: Джесс Огилви пропала, и я один из последних, кто ее видел.

РИЧ

На автоответчике в доме Робертсонов оставлено шесть сообщений. Одно от Марка Макгуайра, который просит Джесс ему перезвонить, когда она вернется. Одно из химчистки: девушке сообщили, что готова ее юбка. Одно от женщины, назвавшейся Эммой Хант, следующего содержания: «Привет, Джесс, это мама Джейкоба. Перезвони мне, пожалуйста». Три остальных сообщения — просто вешали трубку, и все три с мобильного телефона, зарегистрированного на Джесс Огилви.

Эти звонки говорят о том, что либо ее избили и она скрывается, пытается собраться с духом и дозвониться своему жениху, но тщетно. Либо этот жених таким образом прикрывает свою задницу, после того как убил невесту по неосторожности.

Я всю пятницу провожу за тем, что вычеркиваю фамилии из ежедневника Джесс Огилви. Сперва звоню двум подругам, чьи имена за последние месяцы встречаются чаще всего. Алисия и Кара, как и Джесс, учатся на последнем курсе университета. У Алисии золотистые волосы до пояса, а Кара — миниатюрная блондинка в мешковатых камуфляжных штанах и тяжелых черных сапогах. За чашечкой кофе в студенческом центре они признаются, что со вторника ничего не слышали о Джесс.

— Она не явилась на экзамен к Горгоне, — говорит Кара. — А экзамен у Горгоны не пропускает никто.

— У Горгоны?

— Профессора Горгоны, — объясняет она. — Она ведет семинары по специальному образованию.

«Горгона», — записываю я.

— Раньше Джесс когда-нибудь уезжала на несколько дней?

— Было однажды, — признается Алисия. — Она отправилась на Кейп-Код на выходные и ничего нам не сказала.

— Хотя поехали они с Марком, — добавляет Кара, морща носик.

— Вижу, вы не очень-то жалуете Марка Макгуайра.

— А что, я обязана? — удивляется Алисия. — Он относится к Джесс не так, как она заслуживает.

— Что вы имеете в виду?

— Если он прикажет: «Прыгай», она даже не станет спрашивать: «Высоко?» — а просто пойдет и купит ходули с пружиной для подскакивания.

— Мы редко видимся с тех пор, как они начали встречаться, — добавляет Кара. — Марк хочет, чтобы она принадлежала только ему.

«Как и большинство склонных к насилию родителей», — думаю я.

— Детектив Метсон? — произносит Алисия. — С ней ничего плохого не случится, ведь так?

Неделю назад Джесс Огилви, возможно, сидела на моем месте, пила кофе с подругами и тряслась перед грядущим экзаменом у Горгоны.

— Надеюсь, — отвечаю я.


Люди не могут просто исчезнуть. Всегда есть причина или же враг, затаивший злобу. Всегда остается ниточка, потянув за которую, размотаешь весь клубок.

Но все дело в том, что Джесс Огилви, похоже, святая.

— Я удивилась, когда она не пришла на экзамен, — признается профессор Горгона. Худощавая женщина с белым пучком волос на голове и едва слышным иностранным акцентом, она совершенно не походила на чудовище, каким ее представили Алисия с Карой. — Честно признаться, она моя лучшая студентка. Она получает диплом магистра и одновременно пишет научную работу. Закончила колледж Бейтс со средним баллом «четыре», два года проработала в программе «Воспитываем патриотов», прежде чем решила выбрать профессию учителя.

— Есть среди студентов такие, кто завидовал ее успехам? — спрашиваю я.

— Я ничего подобного не замечала, — отвечает профессор.

— Она не рассказывала вам о личных проблемах?

— Я не из тех, кому захочется поплакаться в жилетку, — усмехается профессор. — Наши отношения не выходили за рамки «учитель-ученик» в буквальном смысле слова. Помимо учебы, насколько мне известно, она занимается тем (но это тоже напрямую связано с образованием), что организовывает в своем городе паралимпийские игры и работает наставником у мальчика-аутиста. — Внезапно профессор хмурится. — Ему кто-нибудь звонил? Ему будет непросто справиться с ситуацией, если Джесс не появится в условленное время. Любые изменения в размеренном течении жизни травмируют таких детей, как Джейкоб.

— Джейкоб? — переспрашиваю я и открываю ежедневник.

Это мальчик, чья мама оставила сообщение на автоответчике в профессорском доме. Мальчик, чье имя значится в расписании Джесс в день ее исчезновения.

— Профессор, — интересуюсь я, — а вы случайно не знаете, где он живет?


Семья Джейкоба Ханта обитает в той части Таунсенда, которая несколько обветшала в сравнении с остальным городом, в той части, которую вы вряд ли разглядите за утопающими в зелени, величественными — словно сошедшими с картинки — старыми домами Новой Англии. Их жилище — нечто среднее между кооперативным домом, где живут недавно разведенные люди, и давно списанным железнодорожным вагоном.

У женщины, открывшей дверь, синее пятно на рубашке, небрежно собранные в пучок темные волосы и самые красивые в мире глаза. Они бледно-голубые, как у львицы, чуть золотистые, но, похоже, и они пролили свою порцию слез, а всем известно, что небо, на котором сгустились тучи, намного интереснее безоблачного. Я бы дал ей чуть больше сорока. Она держит ложку, с которой капает на пол.

— Мне ничего не нужно, — говорит она, пытаясь закрыть дверь.

— А я ничего не продаю, — отвечаю я. — У вас, м-м-м… капает.

Она опускает глаза, потом засовывает ложку в рот.

И тут я вспоминаю, зачем пришел. Достаю жетон.

— Я детектив Рич Метсон. Вы мама Джейкоба?

— О боже! — восклицает она. — Я думала, он уже позвонил вам и принес извинения.

— Извинения?

— На самом деле это не его вина, — продолжает она, не слушая меня. — Разумеется, я должна была заметить, что он тайком уходит из дому, но у него… это увлечение превратилось в патологию. И если есть способ убедить вас не давать делу ход… Это, разумеется, не подкуп, можно ведь просто по-человечески договориться… Понимаете, если дело получит огласку, моей карьере конец. А я мать-одиночка, едва свожу концы с концами…

Она что-то еще бормочет, но я не имею ни малейшего понятия, о чем она говорит. Хотя слова «мать-одиночка» расслышал.

— Прошу прощения, мисс Хант…

— Эмма.

— Эмма. Я… понятия не имею, о чем вы говорите. Я пришел сюда, потому что с вашим сыном работала Джесс Огилви…

— Ой! — всхлипывает она. — Я слышала о Джесс в новостях. Ее бедные родители, должно быть, с ума сходят. Нашли какие-нибудь зацепки?

— Поэтому я и хочу поговорить с вашим сыном.

Ее глаза темнеют.

— Неужели вы думаете, что Джейкоб имеет какое-нибудь отношение к ее исчезновению?

— Нет, но, судя по ее ежедневнику, он последний, с кем она встречалась перед исчезновением.

Она складывает руки на груди.

— Детектив Метсон, у моего сына синдром Аспергера.

— Понятно.

А я дальтоник. Какая разница?

— Это одна из форм высокофункционального аутизма. Он даже пока не знает, что Джесс пропала. В последнее время он не в себе, и это известие может его раздавить.

— Я буду предельно тактичен.

Она мгновение смотрит на меня оценивающим взглядом. Потом поворачивается и идет в дом, ожидая, что я последую за ней.

— Джейкоб, — зовет она, когда мы входим в кухню.

Я стою в дверях, ожидая появления ребенка. В конце концов Джесс Огилви — учительница, и профессор Горгона называла Джейкоба «мальчиком». Но вместо мальчика в кухню входит бегемот-переросток, выше меня ростом и по виду намного крепче. И наставником этого «мальчика» была Джесс Огилви? Я секунду таращусь на подростка, пытаясь понять, почему он кажется мне знакомым, и внезапно меня осеняет: переохладившийся мужчина! Этот парень назвал причину смерти раньше судмедэксперта.

— Ты? — удивляюсь я. — Ты и есть Джейкоб Хант?

Теперь мне понятны сбивчивые извинения его матери. Она, вероятно, решила, что я пришел взыскать штраф с ее сына или арестовать его за вмешательство в расследование преступления.

— Джейкоб, — сухо говорит она. — Полагаю, ты уже знаком с детективом Метсоном.

— Привет, Джейкоб! — протягиваю я руку. — Приятно с тобой познакомиться, так сказать, официально.

Он не пожимает мне руки. Даже не смотрит в глаза.

— Я читал заметку в газете, — говорит он равнодушным, словно у робота, голосом. — Ее поместили в самом конце. По моему мнению, смерть от переохлаждения заслуживает по крайней мере второй страницы.

Он делает шаг вперед.

— Уже пришли результаты вскрытия? Было бы интересно узнать, снижает ли алкоголь температуру замерзания тела или существенных различий нет?

— Вот что, Джейк… — начинаю я.

— Джейкоб. Меня зовут Джейкоб, а не Джейк.

— Хорошо, Джейкоб. Я хотел задать тебе несколько вопросов.

— Если они связаны с криминалистикой, — оживляется он, — с радостью помогу. Вы слышали об исследованиях, проводимых в университете Пердью? О десорбционной ионизации под действием электрораспыления? Оказалось, что пот из пор пальцев незначительно разъедает металлические поверхности — все, начиная от пули и заканчивая бомбой. Если распылить на отпечатки пальцев положительно заряженную воду, капельки растворят химические вещества в отпечатках и отобразят мельчайшие частицы, которые можно проанализировать при помощи масс-спектрометра. Можете представить, как удобно получить не только отпечатки, но и определить содержащиеся в порах химические вещества? Можно не только доказать присутствие подозреваемого на месте преступления, но и доказать, что он держал в руке взрывчатку.

Я взглянул на Эмму, призывая ее на помощь.

— Джейкоб, детектив Метсон хотел поговорить с тобой о другом. Ты можешь присесть на минутку?

— Лишь на минутку. Уже почти шестнадцать тридцать.

«И что? — хочется мне спросить. — Что произойдет в шестнадцать тридцать?» Но мама Джейкоба никак не реагирует на его замечание. Я чувствую себя, как Алиса в Стране чудес — в диснеевском фильме, который Саша любит смотреть со мной по выходным. Все заняты приготовлением к Дню Нерождения, кроме меня. Последний раз, когда мы его смотрели, я понял, что быть родителями не так уж трудно. Мы всегда лжем, делая вид, что нам лучше знать, — а я чаще всего молился о том, чтобы не слишком напортачить.

— Ладно, — говорю я Джейкобу, — в таком случае приступим.

ЭММА

Я впустила Рича Метсона по единственной причине: я все еще не была стопроцентно уверена, что он не намерен наказывать Джейкоба. Ведь он на минувших выходных оказался на месте преступления, а я пойду на все, чтобы весь этот кошмар закончился.

— Джейкоб, — говорю я, — детектив Метсон хотел с тобой поговорить о другом. Можешь присесть на минутку?

Мы пытаемся обогнать время, но детективу Метсону этого не понять.

— Лишь на минутку. Уже почти шестнадцать тридцать, — отвечает Джейкоб.

Не знаю, как, видя перед собою Джейкоба, можно считать его надежным свидетелем. Его разум — капкан, но в половине случаев к замку не подобрать ключа.

Детектив присаживается за кухонный стол. Я уменьшаю на плите газ и сажусь рядом с ним. Джейкоб отчаянно пытается взглянуть в сторону Метсона, но его веки беспрестанно подрагивают, как будто он смотрит на солнце. В конце концов он сдается и отводит взгляд в сторону.

— У тебя есть подруга по имени Джесс, верно? — спрашивает детектив.

— Да.

— А чем вы с Джесс занимаетесь?

— Учимся искусству общения. Поддерживать беседу. Правильно прощаться. И тому подобным вещам. — Он колеблется. — Она мой лучший друг.

Это меня не удивляет. У Джейкоба свое определение дружбы. Для него друг — мальчик из школы, чей шкафчик соседствует с его шкафчиком и поэтому по крайней мере раз в день они общаются: «Ты не мог бы немного подвинуться?». Друг — это тот, с которым он, может, и не знаком, но который в школе его не дразнит. Несмотря на то что я платила Джесс за общение с Джейкобом, это никоим образом не умаляет того, что она искренне заботилась о нем и пыталась наладить контакт.

Детектив смотрит на Джейкоба, который, разумеется, прячет взгляд. Я постоянно сталкиваюсь с тем, что люди не знают, как преодолеть общепринятые нормы вежливости, — через некоторое время им кажется, что они невежливо таращатся, поэтому отводят взгляд от Джейкоба, копируя его поведение. Вот, пожалуйста: через минуту Метсон опускает глаза на стол, как будто замечая на деревянной поверхности что-то интересное.

— Так вот, Джейкоб, Джесс пропала. И я должен ее найти.

Я задыхаюсь от возмущения.

— И это вы называете «тактичен»?

Но, похоже, Джейкоб ничуть не удивлен. Неужели видел новости? Или прочел в газетах? Узнал из Интернета?

— Джесс ушла, — повторяет он.

Детектив подается вперед.

— У вас в минувший вторник была назначена встреча?

— Да, — отвечает Джейкоб. — В четырнадцать тридцать пять.

— И вы виделись?

— Нет.

Внезапно мне становится понятна причина срыва Джейкоба. Сперва поехать к Джесс в новый незнакомый дом, что уже само по себе могло вызвать у него тревогу, а потом Джесс, которая так и не пришла… Что ж, для ребенка с синдромом Аспергера это настоящая трагедия.

— Ой, Джейкоб! Поэтому у тебя и случился приступ?

— Приступ? — эхом отозвался Метсон.

Я бросила на него быстрый взгляд.

— Когда нарушается привычный ход вещей, Джейкоб становится очень возбужденным. А тут сразу и новый дом, и исчезновение Джесс. Когда он пришел домой… — Я запинаюсь, внезапно кое-что припомнив. — Ты шел от дома Джесс пешком? Один?

И дело не в том, что он не знает дороги, — Джейкоб живой навигатор, он может, раз взглянув на карту, запомнить ее в мельчайших подробностях. Но одно дело знать географию, а другое — следовать указаниям. Добраться из пункта А в пункт Б, а оттуда в пункт С — так он может оказаться в тупике.

— Да, — говорит Джейкоб. — Неплохо прогулялся.

Идти пришлось километров двенадцать. По трескучему морозу. Похоже, мы легко отделались: помимо всего прочего, Джейкоб мог заболеть воспалением легких.

— Сколько ты прождал ее?

Джейкоб смотрит на часы. Он начинает потирать кончики пальцев.

— Мне нужно идти.

Вижу, как детектив смотрит на Джейкоба, заметив его нетерпение, и отлично, черт возьми, знаю, что он думает.

— Держу пари, когда вы видите человека, который прячет взгляд и не может усидеть спокойно, вы тут же решаете, что он виновен, — говорю я. — А я думаю, что человек болен.

— Половина пятого. — Голос Джейкоба более громкий и нетерпеливый.

— Можешь идти смотреть «Блюстителей порядка», — разрешаю я, и он стремглав бросается в гостиную.

Детектив озадаченно смотрит на меня.

— Прошу прощения, но я только начал допрос.

— Я думала, это не допрос, а обычная беседа.

— На кону жизнь девушки, а вы считаете, что для вашего сына важнее не пропустить телесериал?

— Да, — отрезаю я.

— А вам не кажется странным, что ваш сын ни капли не расстроился, узнав об исчезновении наставницы?

— Мой сын не огорчился, даже когда умер его родной дедушка, — отвечаю я. Для него это было неким приключением, связанным с судебной медициной. Его отношение к пропаже Джесс обусловлено только тем, как оно отразится непосредственно на нем, — именно так он оценивает окружающий мир. Когда он поймет, что в воскресенье их встреча с Джесс не состоится, вот тогда он огорчится.

Детектив долго пристально смотрит на меня. Похоже, он собирается прочесть мне лекцию о препятствовании в проведении расследования, но вместо этого задумчиво наклоняет голову набок.

— Должно быть, у вас жизнь не сахар.

Я уже не помню, когда меня в последний раз жалели. Я ни на что не променяю Джейкоба — из-за его ранимости, невероятного ума, его преданности определенным правилам, — но жить рядом с ним нелегко. Обычная мать не беспокоится о том, что ее сына толкнут на школьном концерте и он ушибется. Обычная мать не звонит электрикам, когда вырубается свет, не кричит, что в доме инвалид и требуется безотлагательное вмешательство, — потому что в случае с Джейкобом пропустить «Блюстителей порядка» смерти подобно. Обычная мать ночью спит, а не размышляет над тем, примет ли Тео своего брата, будет ли о нем заботиться, когда она умрет?

— Это моя жизнь, — пожимаю я плечами.

— Вы работаете дома?

— Это что, тоже допрос?

— Просто поддерживаю светскую беседу, пока не пришло время рекламы, — улыбается он.

Не обращая на него внимания, я встаю и начинаю помешивать чернику, которую готовлю для сегодняшнего пирога.

— Ваш сын недавно застал нас врасплох, — продолжает Метсон. — Полиция не привыкла к тому, что несовершеннолетние буквально врываются на место преступления.

— С формальной точки зрения он совершеннолетний. Ему уже восемнадцать.

— В таком случае, он разбирается в криминалистике лучше многих, кто раза в четыре его старше.

— Еще бы! А то я не знаю!

— У вас красивые глаза, — говорит детектив.

От неожиданности я роняю ложку в кастрюльку.

— Что вы сказали?

— Вы слышали, — отвечает Метсон и направляется в гостиную — подождать, пока закончатся вступительные титры «Блюстителей порядка».

ДЖЕЙКОБ

Мне никогда не нравилась «Я люблю Люси». А это значит, что каждый раз, когда я смотрю серию, в которой Люси и Этель работают на кондитерской фабрике и задерживаются в упаковочном цеху, я начинаю смеяться. Они запихивают конфеты себе в рот, в карманы формы, а ты знаешь, что произойдет далее, когда Люси издаст свой известный вопль.

Когда детектив Метсон начинает задавать мне все эти вопросы, я ощущаю себя Люси на фабрике конфет. Сперва я радуюсь, особенно когда понимаю, что он совершенно не сердится на меня за то, что я прибыл на место происшествия, где от переохлаждения умер человек. Но потом становится намного сложнее. Вопросы липнут ко мне, как те конфеты, — я пытаюсь «охватить» последний, а он задает следующий. Единственное мое желание — взять его слова и засунуть туда, где я больше не буду их слышать.

Когда на экране мелькают первые кадры рекламы, детектив Метсон становится передо мной. Рекламируют «Собачьи лапки» — новый невероятный триммер для когтей животных. В голову лезут воспоминания о карликовом пуделе, которого мы видели у пиццерии, и я тут же вспоминаю о Джесс — у меня такое чувство, что внутри моей грудной клетки бьется пойманная птичка.

Что бы он сказал, если бы узнал, что прямо сейчас у меня в кармане лежит розовый мобильный Джесс?

— Еще пара вопросов, Джейкоб, — обещает он. — Уверен, успею уложиться в девяносто секунд.

Он улыбается, но не потому, что рад. Когда-то у меня был учитель биологии. Когда я при всем классе указал мистеру Хаббарду на ошибку, он улыбнулся левым уголком рта. Я воспринял его улыбку за знак благодарности. Но эта кривая улыбка, по всей видимости, означала, что он рассержен моим поступком, хотя предполагается, что улыбка означает радость. Поэтому меня за хамство отправили в кабинет директора, хотя на самом деле всему виной выражение лица людей — оно не всегда отражает их истинные чувства.

Он бросает взгляд на мой блокнот.

— А для чего блокнот?

— Я делаю записи во время просмотра серии, — отвечаю я. — У меня их больше сотни.

— Серий?

— Блокнотов.

Он кивает.

— Марк был у Джесс в доме, когда ты пришел?

— Нет.

Теперь по телевизору рекламируют зубную пасту. В глубине души я очень боюсь потерять все зубы. Иногда мне снится, что я просыпаюсь, а они перекатываются у меня во рту, словно галька. Я закрываю глаза — не хочу смотреть.

— Вы знакомы с Марком?

— Встречались, — признался детектив. — Вы с Джесс когда-нибудь о нем говорили?

Глаза у меня все еще закрыты, может быть, поэтому перед моим взором возникают следующие воспоминания: Марк в пиццерии просовывает руку под рубашку Джессики. Его чудовищная оранжевая куртка. Серьга в левом ухе. Синяки, которые я однажды заметил на теле Джесс, когда она потянулась за книгой на верхней полке, — два неровных фиолетовых овальных пятна, похожих на клеймо на кусках говядины. Она тогда сказала, что упала с лестницы, но при этом отводила глаза. В отличие от меня, она делает это не для большего успокоения, а в минуты неловкости.

Я вижу кривую улыбку Марка.

Сейчас идет реклама сериала «Закон и порядок: спецотдел полиции по работе с жертвами насилия», а значит, далее в программе вновь «Блюстители порядка». Я беру ручку и переворачиваю страницу блокнота.

— Джесс с Марком ссорились? — опять задает вопрос детектив.

На экране Риана идет с Куртом по лесу, они расследуют дело о дохлой собаке, в желудке которой обнаружен непереваренный человеческий палец.

— Джейкоб?

— «Hasta la vista,[14] крошка», — бормочу я, а для себя решаю: что бы ни сказал детектив, я не буду отвечать, пока не закончится мой сериал.

ТЕО

Я собирался спуститься в кухню, чтобы перекусить, когда услышал доносящийся оттуда незнакомый голос. Довольно странно — не только у меня из-за синдрома Аспергера нет друзей. Мне хватит пальцев одной руки, чтобы пересчитать людей, которым мама доверяет настолько, что готова пригласить к нам в дом. А то, что голос принадлежит мужчине, делает ситуацию еще более дикой. А потом я услышал, как мама обращается к гостю «детектив Метсон».

Вот дерьмо!

Я взбегаю назад по лестнице и запираюсь в комнате. Он здесь из-за Джесс Огилви, я совершенно выбит из колеи.

И, заявляю официально, голоден.

Одно я знаю точно: во вторник, в час дня, Джесс была жива и здорова. Я знаю это, потому что видел ее, всю целиком. Стоит только вспомнить, как ее сиськи призывно торчали, словно произведения искусства.

Я бы сказал, что мы оба не на шутку удивились, когда она потянулась за полотенцем, вытерла глаза и взглянула в зеркало. Она явно не ожидала застать в своем доме постороннего, не ожидала, что тот будет пялиться на ее наготу. А я, черт возьми, в свою очередь, не ожидал, что объектом моего минутного вожделения окажется наставница брата.

— Ой! — вскрикнула она, одним плавным движением схватила полотенце и обернула его вокруг себя. Меня на секунду парализовало. Я стоял там как дурак, пока не понял, что она разозлилась как черт и вот-вот бросится на меня.

Мне удалось убежать по одной причине — пол в ванной комнате был мокрым. Когда она споткнулась, я вылетел из хозяйской спальни, где до этого стоял, и бросился вниз по лестнице. В спешке я опрокинул что-то из мебели и сбил кипу газет, лежавших на стойке в кухне. Но мне было наплевать. Единственным моим желанием было бежать из этого чертового дома, уйти в монастырь или запрыгнуть в самолет, летящий в Микронезию, — все, что угодно, лишь бы оказаться подальше отсюда, пока Джесс Огилви не спросит у моего брата и мамы, а известно ли им, что Тео Хант — «Любопытный Том»,[15] настоящий извращенец.

Но в какой-то момент между тогда и сейчас Джесс Огилви оделась, вышла из дому и исчезла. Неужели она бродит по городу с амнезией? Или где-то прячется, вынашивая мстительные замыслы против меня?

Я не знаю.

Но и полиции признаться не могу, не навлекая на себя подозрений.

Только в половине шестого я решаюсь выйти из комнаты. Чувствую аромат пирога с черникой (как по мне, единственная отрада в Синюю пятницу) и знаю, что он будет готов в шесть, — как и во всем остальном, мы, чтобы не волновать Джейкоба, едим по часам.

Дверь в его комнату открыта, брат стоит на стуле возле письменного стола и пытается поставить один из своих блокнотов с «Блюстителями порядка» назад на определенное место на полке.

— Привет! — окликаю я его.

Он молчит. Вместо ответа садится на кровать, спиной к стене, и берет с прикроватного столика книгу.

— Я видел у нас дома полицию.

— Полицейского, — поправляет Джейкоб, — одного.

— О чем он хотел с тобой поговорить?

— О Джесс.

— И что ты ему сказал?

Джейкоб подтягивает колени к подбородку.

— «Если ты построишь его, он придет», — говорит он голосом отца главного героя из фильма «Поле чудес».

Брат не умеет общаться, как другие люди, но после стольких лет я отлично научился его понимать. Если он не хочет разговаривать — прячется за чужими словами.

Я присаживаюсь рядом с ним, просто смотрю в стену, пока он читает. Хочу рассказать ему, что видел во вторник Джесс живой. Хочу спросить, а он ее видел? Возможно, именно по этой причине он не хочет общаться с полицией?

Неужели ему тоже есть что скрывать?

Впервые в жизни у нас с Джейкобом появилось что-то общее.

ЭММА

Все началось с мыши.

После воскресного похода за покупками (слава богу, девушку с пробными образцами продукции временно заменил угрюмый подросток, который раздавал у входа в продуктовый магазин вегетарианские венские сосиски) я оставляю Джейкоба за кухонным столом доедать обед, а сама иду навести порядок в его комнате. Он забывает, поев хлопьев, отнести в кухню стаканы и миски, и если бы не я, то вся наша посуда покрылась бы бурно растущими колониями плесени, которые со временем так прилипли бы к тарелкам, что не отмоешь. Я убираю чашки с письменного стола и замечаю мордочку полевой мышки, которая пытается пережить эту зиму, устроив себе нору за компьютером Джейкоба.

Мне стыдно признаться, что я реагирую на мышей, как самая обычная женщина, и совершенно теряю голову. К несчастью, у меня в руках недопитый стакан соевого молока, большую часть которого я проливаю на стеганое ватное одеяло Джейкоба.

Нужно постирать. Хотя сегодня воскресенье, и это проблематично. Джейкоб не любит, когда его постель не застелена; постель всегда должна быть убрана, за исключением того времени, когда он в ней спит. Обычно я стираю белье, когда он в школе. Со вздохом достаю из шкафа свежее белье и стягиваю одеяло с кровати. Одну ночь поспит под летним одеялом, старым, всех цветов радуги, с изображением марок — это одеяло сшила для Джейкоба перед смертью его бабушка, моя мама.

Летнее одеяло хранится в черном пластиковом мешке для мусора на верхней полке платяного шкафа. Я достаю мешок и вытряхиваю одеяло.

Оттуда на пол выпадает рюкзак.

Рюкзак явно принадлежит не мальчику. Розового цвета с красными и черными полосками, смахивает на имитацию «Бербери», но полосы слишком широкие, а цвета слишком яркие, кричащие. На ремешке висит ярлык фирмы «Маршал» и болтается ценник.

Внутри рюкзака зубная щетка, атласная блузка, шорты и желтая футболка. И блузка, и шорты большого размера, а футболка намного меньше, на груди надпись: «СПЕЦИАЛЬНО ДЛЯ ОЛИМПИАДЫ», на спине «ОБСЛУЖИВАЮЩИЙ ПЕРСОНАЛ».

В глубине рюкзака открытка в разорванном конверте. На открытке — зимний пейзаж, на обороте надпись, скорее похожая на паутину, которая гласит: «Веселого Рождества, Джесс. С любовью, тетя Рут».

— Господи, — шепчу я. — Что ты наделал?

Я на мгновение закрываю глаза и кричу: «Джейкоб!» Он вбегает в комнату и резко останавливается, когда видит у меня в руках рюкзак.

— Ой, — произносит он.

Похоже, как будто я поймала его «на горячем»: «Джейкоб, ты мыл руки перед едой?»

«Да, мама».

«Тогда почему мыло сухое?»

«Ой!»

Но это не невинная ложь, речь идет о пропавшей девушке. Девушке, которая, возможно, уже мертва. Девушке, чьи рюкзак и одежда по необъяснимой причине оказались у моего сына.

Джейкоб пытается убежать вниз, но я хватаю его за руку.

— Откуда у тебя это?

— Из ящика в доме Джесс, — выдавливает он из себя, крепко закрывая глаза, пока я не отпускаю руку.

— Объясни, как они сюда попали. Многие люди ищут Джесс, а ее вещи у тебя. Это плохо.

Рука сына, свисающая вдоль тела, начинает подергиваться.

— Я же говорил тебе, я пришел к ней во вторник, как и договаривались. Все было не так.

— Что ты имеешь в виду?

— В кухне перевернуты стулья, газеты и бумаги валяются на полу, все компакт-диски разбросаны на ковре. Это неправильно, неправильно…

— Джейкоб, — говорю я. — Не отвлекайся. Откуда у тебя этот рюкзак? Джесс знает, что он у тебя?

В глазах сына стоят слезы.

— Нет, она уже ушла. — Он начинает ходить кругами по комнате, продолжая размахивать рукой. — Я вошел, там беспорядок… я испугался. Я не знал, что произошло. Я звал ее, а она не отвечала. Я увидел рюкзак и остальные вещи и взял их.

Голос его напоминал скрежет «американских горок», сошедших с рельсов.

— «Хьюстон, у нас проблема».

— Все в порядке, — утешаю я, обнимая сына и крепко прижимая его к себе, как гончар прижимает глину к центру гончарного круга.

Но это неправда. Ничего не может быть в порядке, пока Джейкоб не поделится с детективом Метсоном этими новыми сведениями.

РИЧ

Сегодня я не в настроении.

Суббота, и хотя предполагается, что Саша на выходные останется у меня, я вынужден был отменить договоренность, потому что стало очевидным, что текущее расследование потребует полной отдачи. По сути, я буду есть, спать и дышать одной Джесс Огилви, до тех пор пока не найду ее, живую или мертвую. Тем не менее моя бывшая жена, похоже, не прониклась важностью моей работы и на четверть часа устроила мне настоящую головомойку об отцовских обязанностях. Как, скажите на милость, ей устраивать свою жизнь, если мои неотложные дела постоянно ломают ее планы? Не было смысла напоминать, что эти непредвиденные случаи, формально говоря, не моя прихоть, а исчезновение молодой женщины намного важнее ее планов провести ночь наедине со своим новый супругом, мистером Кофе. Я убеждаю себя, что пропустить одни выходные с Сашей стоит того, чтобы Клод Огилви мог провести следующие выходные уже с дочерью.

По пути к дому Джесс, где работает группа криминалистов, мне звонит местный агент ФБР, который пытается отследить сотовый телефон исчезнувшей девушки.

— Нет сигнала, — повторяю я. — Что это означает?

— Есть несколько объяснений, — отвечает он. — Система навигации и обнаружения местоположения работает только тогда, когда телефон включен. Сейчас он может покоиться на дне реке. Или девушка может быть жива и здорова, но сама выключила телефон.

— А мне откуда знать, какое из предположений верно?

— Полагаю, когда обнаружится тело, ответ будет очевиден, — говорит агент, и тут я въезжаю в одну из пресловутых «мертвых зон» Вермонта, связь обрывается.

Когда в очередной раз раздается телефонный звонок, я продолжаю ругать ФБР (которое годится и преуспело исключительно в одном: вставлять палки в колеса расследования, которое проводит местная полиция), поэтому можете представить мое изумление, когда на другом конце провода я услышал голос Эммы Хант. Вчера я на всякий случай оставил ей свою визитную карточку.

— Надеюсь, вы сможете к нам заехать, — говорит она. — Джейкоб кое-что должен вам рассказать.

Меня ждут люди: угрюмый жених, который может оказаться убийцей, и сенатор штата, который дышит в затылок моему начальству, требуя снять меня с должности, если я не найду его дочь. Но я ставлю на крышу мигалку и разворачиваюсь в неположенном месте.

— Буду через десять минут, — обещаю я ей.

Настроение заметно улучшается.


К счастью, до «Блюстителей порядка» еще целых три часа. Мы сидим в гостиной — Эмма с Джейкобом на диване, я рядом, в кресле.

— Джейкоб, расскажи детективу все, что рассказал мне, — велит Эмма.

Он закатывает глаза, как будто читает что-то написанное на потолке.

— В тот день я пришел к ней домой, как и договаривались. Все было не так. В кухне перевернуты стулья, газеты и бумаги валяются на полу, все компакт-диски разбросаны на ковре. Это неправильно, неправильно, — говорит он как заведенный, словно робот. — Она уже ушла. Я вошел, там беспорядок… я испугался. Я не знал, что произошло. Я звал ее, а она не отвечала. Я увидел рюкзак и остальные вещи и взял их. «Хьюстон, у нас проблема».

Он удовлетворенно кивает.

— Все.

— Почему ты соврал мне о своем визите к Джесс? — спрашиваю я.

— Я не врал, — отвечает он. — Я сказал, что занятия у нас не было.

— Ты и о рюкзаке ничего не упомянул, — указываю я на рюкзак, который лежит между нами на кофейном столике.

Джейкоб кивает.

— Вы не спрашивали.

«Умник!» — думаю я, и тут вклинивается Эмма.

— Дети с синдромом Аспергера, как Джейкоб, болезненно дотошны, — объясняет она.

— Значит, если я задам ему прямой вопрос, он даст прямой ответ?

— «Он», — раздраженно замечает Джейкоб, — сидит рядом и все слышит.

Его слова вызывают у меня улыбку.

— Прости, — извиняюсь я, обращаясь непосредственно к нему. — Как ты попал в дом к Джесс?

— В общежитии она оставляла дверь своей комнаты открытой, чтобы я мог войти. Когда я приехал к ее новому жилищу, дверь тоже оказалась открытой. Я вошел, чтобы подождать ее внутри.

— Что ты увидел, когда вошел в дом?

— В кухне был беспорядок. Стулья перевернуты, бумаги и газеты разбросаны по полу.

— А Джесс? Она была дома?

— Нет. Я окликнул ее. Но она не ответила.

— И что ты сделал?

Он пожимает плечами.

— Я все убрал.

Я вжимаюсь в кресло.

— Ты… убрал?

— Верно.

В моем воображении предстают сфальсифицированные благодаря обсессивно-компульсивным наклонностям Джейкоба Ханта улики.

— Тебе же известно о том, что улики на месте преступления трогать нельзя, — говорю я. — Что, черт побери, заставило тебя их все уничтожить?

В этот момент взвивается Эмма.

— Мой сын делает огромное одолжение, что разговаривает с вами, детектив. Мы не обязаны были звонить и делиться с вами этой информацией.

Я пытаюсь скрыть свое разочарование.

— Значит, ты убрал царящий внизу беспорядок?

— Именно, — подтверждает Джейкоб. — Поднял стулья, разложил бумаги и газеты на стойке. Расставил все компакт-диски, валявшиеся на ковре, в алфавитном порядке.

— В алфавитном порядке, — повторяю я, вспоминая звонок Марка Макгуайра и свою теорию о дотошном похитителе. — Ты шутишь?

— Так выглядит его комната, — говорит Эмма. — Джейкоб настоящий фанатик порядка. Все должно находиться на своих местах. Для него это осязаемый эквивалент незыблемости порядка вещей и в будущем.

— Когда ты забрал рюкзак?

— Когда все убрал.

На рюкзаке остались бирки, как и утверждал Макгуайр.

— Не возражаешь, если я приобщу его к делу?

Внезапно Джейкоб так и засиял.

— Вы обязаны это сделать. Понадобится провести анализ частиц ДНК, которые обнаружатся на ремнях, а на лежащем внутри белье можно провести пробу на кислую фосфатазу. Скорее всего, понадобится весь рюкзак обработать люминалем. А с открытки можно с помощью нингидрина снять отпечатки пальцев, но вы захотите сравнить их с отпечатками пальцев моей мамы, поскольку она обнаружила рюкзак и держала в руках открытку. Вы можете, если хотите, посмотреть на них прямо сейчас. У меня в комнате есть латексные перчатки. У вас же нет аллергии на латекс, правда? — Он уже направляется из гостиной, но на полпути оборачивается. — У нас где-то был пакет из бакалейного магазина. Тогда детектив Метсон мог бы отнести это в лабораторию.

Он убегает наверх, а я поворачиваюсь к Эмме.

— Он всегда такой?

— Это еще что! — Она поднимает на меня глаза. — Джейкоб вам помог?

— Дал пищу для размышлений, — признаюсь я.

— Если были следы борьбы, это в корне меняет дело, — подчеркивает она.

Я удивленно приподнимаю бровь.

— Вы тоже тайно увлекаетесь криминалистикой?

— Нет, несмотря на немалые усилия Джейкоба научить меня. — Она на мгновение отводит взгляд и смотрит в окно. — Я думаю о матери Джесс. Последний раз, когда она разговаривала с дочерью, они говорили о каких-нибудь глупостях. Вы понимаете, о чем я? Может, они ссорились, что она не звонит? Или забыла послать тете открытку со словами благодарности?

Эмма смотрит на меня.

— Раньше я каждую ночь перед сном говорила своим сыновьям «Я вас люблю». Но теперь они ложатся спать позже меня.

— Мой отец говорил: жить с чувством вины — все равно что сидеть за рулем машины, которая едет только задним ходом. — Я усмехаюсь уголками губ. — Несколько лет назад у него случился инсульт. До этого я частенько не отвечал на его звонки, потому что у меня не было времени вести беседы о том, выйдут ли бейсболисты «Сокс» в финальные игры чемпионата. Но после я сам начал звонить ему. Каждый раз я заканчивал разговор словами «Я люблю тебя». И мы оба знали почему. Но мои слова почему-то казались не к месту теперь, ведь раньше я их не говорил. Это как пытаться вычерпать океан чайной ложкой. Он умер восемь месяцев назад.

— Примите мои соболезнования.

Я натянуто смеюсь.

— Не знаю, черт возьми, зачем я вам все это рассказываю.

В этот момент появляется Джейкоб с парой латексных перчаток. Я надеваю их и осторожно беру рюкзак, но в это время звонит мой сотовый.

— Метсон, — отвечаю я.

Звонит один из лейтенантов из управления, спрашивает, сколько меня еще ждать.

— Я вынужден бежать.

Я беру в руки пакет.

Джейкоб резко наклоняет голову.

— Естественно, было бы интересно узнать результаты экспертиз.

— Естественно, — отвечаю я, хотя и не намерен их разглашать. — Что сегодня показывают в «Блюстителях порядка»?

— Шестьдесят седьмую серию. Ту, в которой в тележке для покупок за книжным магазином найдена изуродованная женщина.

— Помню эту серию. Внимательно присмотрись…

—.. к управляющему магазином, — заканчивает за меня Джейкоб. — Я уже видел эту серию.

Он провожает меня до двери, его мать идет следом.

— Спасибо, Джейкоб. Да, Эмма… — Я жду, пока она поднимет на меня глаза. — Говорите это утром, когда они просыпаются.


Когда я подъезжаю, два детектива, осматривавшие дом Джесс Огилви, стоят на улице на собачьем холоде, пристально разглядывая изрезанную противомоскитную сетку.

— Есть отпечатки? — спрашиваю я, выпуская изо рта облачко пара.

Но ответ мне уже известен. Если уж на то пошло, и Джейкобу тоже. Шансы обнаружить отпечатки пальцев при такой низкой температуре ничтожно малы.

— Никаких, — отвечает один, Марси, красавчик со сногсшибательной фигурой, коэффициентом интеллектуального развития 155 и подружкой, которая может легко выбить мне зубы. — Но мы обнаружили окно, которое взломали, чтобы пробраться внутрь, и отвертку в кустах.

— Отлично. Вопрос лишь в том, был ли это взлом с проникновением. Или сетку порезали, чтобы пустить нас по ложному следу?

Бэзил, второй детектив, качает головой.

— Внутри никаких следов взлома.

— Да, но это ничего не значит. Я только что разговаривал со свидетелем, который утверждал обратное. Он сам… убрал в доме.

Марси смотрит на Бэзила.

— В таком случае он не свидетель, а подозреваемый.

— Нет. Он аутист. Долгая история. — Я смотрю на сетку. — Каким ножом резали?

— По всей видимости, кухонным. Мы обнаружили их несколько, отвезем в лабораторию, посмотрим, есть ли на каком-нибудь лезвии следы постороннего металла.

— Внутри дома остались отпечатки?

— Да. В ванной и на компьютере, плюс несколько неполных в кухне.

Но в таком случае отпечатки Марка Макгуайра ничего не доказывают — он сам признался, что жил у Джесс.

— Обнаружен также неполный след от обуви, — говорит Бэзил. — Нет худа без добра: на таком холоде не остается отпечатков, зато на снегу остаются отличные следы.

Внизу, под выступом водосточного желоба, я вижу красный след от воска, который он разбрызгал, чтобы снять отпечаток. Ему повезло найти сохранившийся след — со вторника все замело свежим снегом. Это след каблука, в центре — отпечаток звезды в окружении похожих на отметины на компасе черточек. Как только Бэзил сфотографирует, мы сможем внести снимок в базу данных, чтобы узнать, что это за обувь.

Слышится шум едущей по улице машины, хлопает дверца. Скрип снега, приближающиеся шаги.

— Если журналисты, — говорю я Марси, — открывай огонь без предупреждения.

Но это не журналисты. Это Марк Макгуайр. Похоже, он с нашей последней встречи глаз не сомкнул.

— Пришло время, черт возьми, полиция зашевелилась и начала искать мою девушку! — кричит он, и даже за несколько метров от него несет спиртным.

— Мистер Макгуайр, — говорю я, медленно приближаясь к нему. — Вы случайно не знаете, противомоскитная сетка была порезана?

Я пристально смотрю на него, ожидая реакции. Но правда в том, что у меня нет веских улик против Марка Макгуайра, нет повода для его ареста, пока не обнаружено тело.

Он косится на окно, но солнце бьет ему в глаза, вдобавок на земле ярко искрится снег. Когда он подходит ближе, Бэзил заходит ему за спину и распыляет воск на отпечаток следа от его ботинок.

Даже издали я могу различить звезду и «деления на компасе».

— Мистер Макгуайр, — заявляю я, — мы вынуждены изъять вашу обувь.

ДЖЕЙКОБ

Впервые я увидел мертвеца на дедушкиных похоронах.

После отпевания, когда священник вслух зачитал отрывки из Библии, хотя мой дед обычно не ходил в церковь и не считал себя набожным человеком. Чужие люди вставали и говорили о моем дедушке, называли Джозефом и рассказывали истории о тех сторонах его жизни, которые мне были в новинку: о его участии в войне в Корее, о его детстве в нищем Нижнем Ист-сайде, о том, как он в старших классах ухаживал за бабушкой на школьном балу и целовался с ней в укромном уголке. Все эти слова засели во мне, как шершни, я не мог избавиться от них, пока не увидел дедушку, которого знал и помнил, а не того самозванца, о котором гудела толпа.

Нельзя сказать, что мама захлебывалась слезами, хотя именно так ее и можно описать: слезы стали для нее настолько естественными, что было странно видеть ее щеки гладкими и сухими.

Следует заметить, что я не всегда понимаю язык тела. Это обычное явление для человека с синдромом Аспергера. Бессмысленно ожидать, что я при взгляде на маму пойму, что она чувствует, по одной вымученной улыбке, по тому, как она сгорбилась и обхватила себя руками, как бессмысленно ожидать от глухого, что он услышит речь. Поэтому не стоит обвинять меня в черствости, в том, что моя просьба открыть дедушкин гроб только еще больше огорчила маму.

Я всего лишь хотел посмотреть, является ли лежащее в гробу тело моим дедушкой, или оно превратилось в человека, которого знали все говорившие, или же стало чем-то совершенно иным. Я скептически отношусь к свету, туннелям и жизни после смерти, и открыть гроб казалось мне самым логичным способом подтвердить свои теории.

Вот что я узнал: дедушка не ангел и не привидение. Смерть — физическое состояние распада, изменение во всех атомах углерода, составляющих временное пристанище тела, а теперь имеющих возможность вернуться на самый элементарный уровень.

Не понимаю, чего страшатся люди, ведь это самый естественный кругооборот веществ на земле.

Тело в гробу выглядело как мой дедушка. Хотя, когда я коснулся морщинистой щеки, кожа на ощупь больше не напоминала кожу человека. Она была холодной, немного твердой, словно пудинг, который надолго оставили в холодильнике, так что он покрылся корочкой.

Я могу не понимать чувств, но я испытываю вину от этого непонимания. Поэтому когда я наконец припер маму к стенке — спустя несколько часов после того, как она с рыданиями убежала, увидев, как я тычу пальцем в Нечто-некогда-бывшее-щекой-моего-деда, — то попытался ей объяснить, что плакать не стоит.

— Это больше не дедушка, — сказал я. — Я проверил.

К моему удивлению, легче ей от этого не стало.

— Мне все равно его не хватает, — ответила она.

Чистая логика говорит: если существо в гробу по сути не тот человек, которого ты знал, тебе не может его не хватать. Потому что это не потеря, это изменение.

Мама тогда покачала головой.

— Мне не хватает его, Джейкоб. Мне грустно, потому что я больше никогда не услышу его голос. Больше не смогу с ним поговорить.

Это на самом деле не совсем правда. На старых видеозаписях, которые я люблю пересматривать, когда не спится по ночам, у нас записан дедушкин голос. Ей трудно принять не то, что она не сможет больше с ним поговорить, а то, что он ей больше никогда не сможет ответить.

Мама вздохнула.

— Когда-нибудь ты поймешь. Я надеюсь на это.

Я бы с радостью признался: да, я понял. Когда умирает человек, такое чувство, что у тебя выпал зуб. Ты можешь жевать, есть, у тебя во рту осталось много зубов, но языком ты постоянно трогаешь пустое место, где все еще немного побаливают нервы.


Я направляюсь на встречу с Джесс.

Опаздываю. Уже три ночи, уже фактически понедельник, а не воскресенье. Но в другое время мне не выбраться, мама не сводит с меня глаз. И хотя она станет утверждать, что я нарушил правило семьи, формально я его не нарушал. Я же сбежал не на место преступления. Место преступления в трехстах метрах от того места, куда я направляюсь.

В моем рюкзаке полно необходимых вещей; шины велосипеда шуршат по тротуару — я быстро кручу педали. На этот раз проще, чем идти пешком, тащить вес собственного тела да еще и вещи.

Прямо за двором того дома, куда переехала Джесс, растет небольшой жиденький лесок. А прямо за ним — шоссе 115. Упирается в мост, переброшенный над водоотводной трубой, через которую откачивают из леса воду во время весеннего половодья. Я заметил его в прошлый четверг, когда ехал на автобусе из школы к новому месту обитания Джесс.

У меня в памяти хранится много карт — от социальных алгоритмов (Человек хмурится —> Человек постоянно пытается перебить — > Человек отступает назад = Человек отчаянно пытается избежать этого разговора) до «решеток» относительности, как в интерактивной версии объемной карты мира. (Меня спрашивают: «Играешь в бейсбол? На какой позиции? С приветом?» — и весь класс громко смеется. Этот ученик — один из 6 миллиардов 792 миллионов людей, живущих на планете. Эта планета — одна из восьми в Солнечной системе, а Солнце — всего одна из двух миллиардов звезд во Млечном пути. Если так рассудить, то его комментарии теряют свою значимость.)

Мой разум также силен в географии и топографии, поэтому в любой момент я могу определить свое местонахождение (эта душевая кабинка находится на втором этаже в доме на Бердсай-лейн, 132, город Таунсенд, штат Вермонт, Соединенные Штаты Америки, Северная Америка, Западное полушарие, планета Земля). Поэтому к тому времени, когда я добрался в прошлый вторник до нового жилища Джесс, я на все сто процентов понимал, где он находится, — относительно тех мест, где я уже ранее бывал.

Джесс была именно там, где я ее и оставил пять дней назад, — сидела, прислонившись к сырой каменной стене.

Я ставлю велосипед у дальнего конца трубы, присаживаюсь на корточки, свечу ей в лицо фонариком.

Джесс мертва.

Когда я костяшками пальцев касаюсь ее щеки, она на ощупь как мрамор. Это выводит меня из задумчивости, и я открываю рюкзак, вытаскиваю одеяло. Знаю, это глупо, как и оставлять на могиле цветы, — однако, похоже, это имеет какой-то скрытый смысл. Укрываю одеялом плечи Джесс, подтыкаю его под ноги.

Потом сажусь рядом. Надеваю пару латексных перчаток и мгновение держу Джесс за руку, потом беру блокнот. Начинаю записывать в него вещественные доказательства.

Синяки под глазами.

Отсутствует зуб.

Ушиб на предплечье, которое сейчас, естественно, скрыто под толстовкой.

Покрытые коркой, пожелтевшие царапины на пояснице, которая тоже сейчас скрыта под толстовкой.

Честно признаться, я немного разочарован. Я ожидал, что полиция сможет расшифровать ключи, которые я оставил. Но Джесс они не нашли, поэтому я вынужден предпринять следующие шаги.

Ее телефон все еще у меня в кармане. Я повсюду ношу его с собой, хотя включал всего пять раз. К настоящему моменту детектив Метсон уже должен был бы получить распечатку телефонных звонков с сотового Джесс. Полиция обнаружит, что кто-то звонил ей домой, слушал автоответчик, но они могут решить, что звонила сама Джесс.

Детектив, вероятно, попытается запеленговать ее по Всемирной системе определения координат, которой оснащены практически все телефоны, ФБР с помощью компьютерной программы может определить местоположение включенного телефона с точностью до нескольких метров. Впервые это было испробовано в службах срочного вызова, а именно в службе 911. Как только диспетчер снимает трубку, телефон звонящего начинают отслеживать на случай, если понадобится полиция или машина «скорой помощи».

Я решаю упростить им задачу. Вновь опускаюсь рядом с Джесс, наши плечи соприкасаются.

— Ты мой лучший друг, — говорю я ей. — Жаль, что все так произошло.

Джесс, конечно же, не отвечает. Не могу сказать, умерла ли Джесс или умерло только ее тело — то, что раньше было Джесс, — а сама она куда-то ушла. Я вспоминаю свои приступы: видения комнаты без окон, без дверей, страны, где никто не разговаривает, пианино с одними черными клавишами. Возможно, поэтому панихиды всегда в минорных тонах; быть по ту сторону смерти — почти то же самое, что иметь синдром Аспергера.

Остаться понаблюдать — невиданное дело. Больше всего мне хотелось бы видеть, как полиция бросится спасать Джесс. Но это слишком рискованно, поэтому я понимаю, что нужно сесть на велосипед и оказаться в своей постели до восхода солнца, пока не проснулась мама.

Однако сначала я включаю ее розовую «Моторолу». Хочется что-нибудь произнести — молитву или слова восхищения. «Инопланетянин звонит домой», — наконец говорю я и набираю 911. Кладу маленький телефон на камень рядом с Джесс.

Через динамик я слышу голос диспетчера. «Что с вами произошло? Алло? Вы слышите?»

Я уже почти выехал из леса, когда вдалеке на шоссе 115 вижу фары автомобилей и всю обратную дорогу домой улыбаюсь себе под нос.

ДЕЛО 4: ЧТО-НИБУДЬ РЫБНОЕ

Страстью Стеллы Никелл были тропические рыбы. Она мечтала открыть собственный магазин.

Ненавидела Стелла Никелл собственного мужа, которого в 1986 году, чтобы получить за него страховку, отравила капсулами экседрина, средства от головной боли, приправленными цианистым калием.

Сперва она попыталась отравить Брюса Никелла болиголовом и наперстянкой, но не вышло. Поэтому она подсыпала яд в капсулы с экседрином, а чтобы скрыть следы преступления, подложила несколько упаковок отравленного экседрина в три разные аптеки, что привело к смерти Сью Сноу, которая, к несчастью, купила одну из этих упаковок. Фармацевтические компании обнародовали номер партии, чтобы предупредить покупателей. Тогда-то в полицию и обратилась Стелла Никелл, рассказав, что у нее две упаковки отравленных пилюль, которые она приобрела в двух разных аптеках. Это показалось подозрительным, поскольку из тысяч упаковок, проверенных в этом регионе, лишь пять содержали отравленные капсулы. Разве не было подозрительным то, что у Стеллы оказались две из них?

Исследуя капсулы экседрина, ФБР обнаружило основную улику: зеленые кристаллы были перемешаны с цианидом. Это оказался «Истребитель водорослей» — средство, которое используется для аквариумов. У Стеллы Никлл имелся аквариум, и она приобрела «Истребитель водорослей» в местном рыбном магазине. По словам полиции, Стелла растолкла в миске несколько таблеток для своих любимых рыб, а потом в той же посуде смешала их с цианидом. Позже в полицию пришла дочь Стеллы (проживающая отдельно от родителей) и заявила, что ее мать несколько лет планировала убийство Брюса Никелла.

Поговорим о мигрени — матери всех головных болей.

4

РИЧ

Иногда, черт побери, я приезжаю слишком поздно.

В прошлом году, после Рождества, тринадцатилетняя девочка по имени Грейси Чивер утром так и не вышла к завтраку. Ее обнаружили повешенной на вешалке в гардеробной. Когда мы с криминалистами прибыли на место преступления, первое, что бросилось в глаза, — ужасный беспорядок в комнате Грейси: повсюду груды немытых тарелок, на полу разбросаны бумаги и грязное белье. Никто даже не заставлял эту девочку убирать в комнате. Я пролистал ее дневник и понял, что Грейси — хрупкий, уязвимый подросток. Она ненавидела свою жизнь, себя, ненавидела свое лицо, считала себя толстой, записывала каждую съеденную калорию и постоянно соскакивала с диет. А потом на одной странице: «Я скучаю по маме». Я спросил у одного патрульного, неужели ее мать умерла, и он отрицательно покачал головой. «Она в кухне», — ответил он.

Грейси была старшей из двух дочерей. Младшая страдала синдромом Дауна, и, черт возьми, мать жила ради этой младшей. Она учила ее дома по школьной программе, занималась с ней гимнастикой на коврике в гостиной. И пока мать была занята тем, что изображала из себя святую, отец Грейси постоянно заигрывал с дочерью.

Я забрал дневник Грейси в участок и сделал две ксерокопии. Дневник был весь в крови, потому что она, пока писала, резала себе вены. Один экземпляр я отдал судмедэксперту. Второй отнес начальнику. «Кое-кто в этой семье должен узнать, что происходит вокруг», — заявил я.

После похорон Грейси я позвонил ее матери и попросил встретиться. Мы сидели в гостиной перед пылающим камином. Во время этой встречи я отдал ей копию дневника, сказал, что пометил те страницы, которые ей просто необходимо прочесть. Она подняла на меня безжизненные глаза и сказала, что ее семья начинает жизнь с нового листа. Поблагодарила и на моих глазах швырнула дневник в камин.

Я думаю о Грейси Чивер, когда осторожно обхожу трубу, где было обнаружено тело Джесс Огилви. Завернутое в одеяло, полностью одетое. Одежда и кожа чуть подернулись изморозью. Уэйн Нуссбаум стаскивает резиновые перчатки, в которых осматривал тело, и велит ассистентам подождать, пока криминалисты закончат фотографировать место преступления, а потом отвезти тело жертвы в морг, на вскрытие.

— Каковы первые впечатления? — спрашиваю я.

— Она умерла некоторое время назад. Возможно, несколько дней, хотя сейчас трудно сказать. Холодная погода сохраняет тела лучше морга. — Он засунул голые руки под мышки. — Непохоже, чтобы ее убили здесь. Царапины на спине свидетельствуют о том, что ее перетаскивали уже после наступления смерти. — Как будто что-то вспомнив, он спрашивает: — Твои люди нашли зуб?

— А что?

— У нее не хватает одного зуба.

Я мотаю на ус: попросить криминалистов поискать.

— Выбит ударом? Или вырван в качестве трофея после смерти?

Он качает головой.

— Рич, ты же знаешь, я не играю в догадки в четыре часа утра. Позвоню, когда будут готовы результаты вскрытия.

Когда он уходит, вспышки фотокамер криминалистов озаряют ночь.

В эту секунду мы все похожи на привидения.


Марк Макгуайр нервно сглатывает, когда видит рюкзак, который вернули из лаборатории.

— Этот рюкзак подарила ей тетя, — шепчет он.

Он не может прийти в себя от шока: ему не только сообщили о смерти его девушки, но и арестовали по подозрению в совершении убийства. Было семь утра, когда полиция нагрянула к нему домой и повязала. Сейчас, во время допроса, на нем все та же одежда, в которой он спал: тренировочные брюки и вылинявшая футболка. Временами его пробивает дрожь в довольно прохладном конференц-зале, но от этого я постоянно мысленно возвращаюсь к посиневшей Джесс Огилви.

В моем представлении все развивалось следующим образом: Макгуайр ссорится с Джесс, ударяет ее кулаком — выбивает зуб — и по неосторожности убивает. В панике он уничтожает все улики и пытается представить исчезновение девушки похищением: разрезанная сетка, перевернутая подставка с компакт-дисками, кухонные стулья, разбросанная почта, рюкзак с вещами Джесс.

Я достаю вещи из рюкзака — в основном большого размера, намного большего, чем носила миниатюрная Джесс.

— Дальновидный преступник, который хочет пустить полицию по ложному следу, подобрал бы более подходящую по размеру одежду, — задумчиво говорю я. — Но опять-таки, Марк, ты же не настолько дальновиден, верно?

— Я уже говорил вам, что не имею ничего общего…

— Ты выбил ей зуб в пылу ссоры? — спрашиваю я. — Так веселятся такие, как ты? Избивают подружек?

— Я не избивал ее…

— Марк, тебе не выкрутиться. У нас ее тело, и на нем ясно видны синяки. На руках и шее. Как ты считаешь, сколько нам понадобится времени, чтобы связать их с тобой?

Он вздрагивает.

— Я же говорил вам… мы повздорили, я и вправду схватил ее за руки. Прижал к стене. Я хотел… проучить ее.

— И урок зашел слишком далеко. Я не ошибаюсь?

— Я ее не убивал. Богом клянусь!

— Зачем ты оттащил ее тело в лес?

Он поднимает на меня глаза.

— Пожалуйста. Вы должны мне верить.

Я встаю и нависаю над ним.

— Я не должен верить тебе на слово, маленький гаденыш. Ты уже один раз солгал мне о вашей ссоре в воскресенье, а потом оказывается, что вы повздорили еще и во вторник. У меня есть следы от твоих ботинок у окна, разрезанная сетка, твои отпечатки пальцев у нее на горле и мертвая девушка, которую помыли, одели и передвинули. Спроси любой суд присяжных в этой стране — ты, черт возьми, очень похож на парня, убившего свою девушку и попытавшегося скрыть преступление!

— Я не резал сетку. Я не знаю, кто это сделал. Я не бил ее. Я взбесился, толкнул ее… и ушел.

— Правильно. А потом вернулся и убил.

Глаза Макгуайра наполнились слезами. Интересно, он на самом деле сожалеет о смерти Джесс Огилви или ему просто досадно, что его поймали?

— Нет, — говорит он хриплым голосом. — Я любил ее.

— А когда ты отмывал ее кровь в ванной, то тоже рыдал навзрыд? А когда смывал кровь с ее лица?

— Я хочу ее увидеть! — говорит Макгуайр. — Позвольте мне увидеть Джесс.

— Нужно было думать об этом до того, как убивать, — отвечаю я.

Я отхожу от него — хочу, чтобы он в одиночестве несколько минут поварился в котле самобичевания, прежде чем мы продолжим выбивать признательные показания. Макгуайр закрывает лицо ладонями. И тут я понимаю, что руки у него совершенно не повреждены: ни синяков, ни порезов, которые ожидаешь увидеть у человека, ударившего другого настолько сильно, что выбил зуб.

ТЕО

К тому времени, как мне исполнилось пять лет, я уже понял, что мы с Джейкобом разные.

Я должен был доедать все, что было у меня на тарелке, но Джейкобу разрешалось не есть, например, горох и помидоры, потому что ему не нравилась их консистенция во рту.

Любая кассета с детскими песнями, которые я слушал, когда мы ехали в машине, уступала места Бобу Марли, если на заднем сиденье был Джейкоб.

Я обязан был убрать после себя все игрушки, но почти двухметровой веренице игрушечных машинок, которую целый день, бампер к бамперу, выстраивал Джейкоб, позволено было змеиться по коридору целый месяц, пока брат от нее не устал.

Большую часть времени я чувствовал себя лишним. Как только у Джейкоба случался срыв — а это происходило постоянно — мама бросала все и бежала к нему. А чаще всего она бросала именно меня.

Однажды, когда мне было лет семь, мама пообещала, что в субботу поведет нас на «Дети-шпионы» в формате «стерео». Я всю неделю ждал этого похода в кино, потому что мы нечасто туда ходим, особенно на стереофильмы. У нас нет для этого лишних денег, но мне в пачке хлопьев попались бесплатно очки, и я принялся упрашивать маму, пока она наконец не согласилась. Однако — вот неожиданность! — унижаться не стоило. Джейкоб прочел все книги о динозаврах и начал размахивать руками и раскачиваться при одной мысли о том, что ему нечего почитать перед сном. И мама приняла ответственное решение: повела нас не в кино, а в библиотеку.

Может быть, я бы это и пережил, если бы в библиотеке не высился огромный пикающий стенд, связывающий кино и чтение вообще. «Будь ребенком-шпионом!» — гласил он, и на нем стояла масса книг, например «Шпионка Харриет» и рассказы о братьях Харди и Нэнси Дрю. Я вижу, как мама отводит Джейкоба из зала беллетристики — в зал 567, что по десятичной классификации Дьюи, который (даже я знаю) означает динозавров. Они садятся прямо в проходе, как будто им совершенно наплевать, что меня потянули в библиотеку и испортили весь день. Они начинают читать книгу о птицеподобных ящерах.

Внезапно я понимаю, как нужно поступить.

Если мама замечает только Джейкоба, тогда я должен стать им.

Вероятно, вскипело все разочарование за семь лет, иначе никак по-другому я не могу объяснить свой поступок. Имеется в виду, что я заблуждался.

Библиотека — это место, где ведут себя тихо.

Библиотечные книги священны, они тебе не принадлежат.

Минуту назад я сидел в детской комнате, в удобном зеленом кресле, которое сперва показалось мне гигантским, а в следующее мгновение я уже визжу как резаный, сбрасываю книги с полок, вырываю страницы, а когда библиотекарь спрашивает: «Чей это ребенок?» — ударяю ее ногой по голени.

Я оказался мастер закатывать истерики. Еще бы: всю жизнь перед глазами такой учитель!

Собралась толпа. Прибежали библиотекари из других залов, чтобы посмотреть на происходящее. Во время припадка я лишь на мгновение заколебался, когда увидел лицо матери, стоящей в толпе и не сводящей с меня глаз. Она стала белее мела.

Разумеется, ей пришлось вывести меня оттуда. И, разумеется, это означало, что Джейкоб не успел пересмотреть все книги, которые хотел взять домой. Она схватила его за руку, когда он сам начал биться в припадке, а меня подняла свободной рукой. Мы с братом кричали и брыкались все время, пока она тащила нас к стоянке.

Когда мы подошли к машине, она усадила меня. И я поступил так, как — я тысячу раз видел — поступал Джейкоб: обмяк, словно спагетти, и свалился на тротуар.

Внезапно я услышал то, что никогда раньше не слышал. Этот звук заглушил наши с Джейкобом вопли, и исходил он из маминого рта.

Она кричала и топала ногами. «А-а-а-а-а-а!» — кричала она, размахивала руками, вскидывала голову. На нее смотрели прохожие.

Я тут же перестал кривляться. Ужасно, когда весь мир смотрит, как я схожу с ума, но еще ужаснее, когда он видит, как сходит с ума моя мама. Я закрыл глаза, от всей души желая, чтобы земля разверзлась и поглотила меня.

Джейкоб продолжал визжать и закатывать истерику.

— Думаешь, мне не хочется рвать на себе волосы? — кричит мама, потом берет себя в руки и запихивает извивающегося Джейкоба на его место в машине. Поднимает меня с асфальта и тоже усаживает в машину.

Но к чему я это все вам рассказываю? Потому что тогда я впервые увидел, как мама плачет, а не пытается все держать внутри себя.

ЭММА

Из «Советов читателям»

Когда перестанут вкладывать игрушки в коробки с хлопьями?

Помню, в детстве я бродила между полок, заставленных коробками с хлопьями (что, несомненно, является американским феноменом, как и фейерверк четвертого июля), и выбирала себе завтрак исключительно из-за подарка внутри: коробку воздушной кукурузы «Фрисби» с изображением мордочки кролика Трикса. Голографические наклейки с лепреконом «Лаки Чармс». Таинственное колесо-дешифратор. Я целый месяц могла запихиваться хлопьями из пшеничных отрубей, если в итоге можно рассчитывать на волшебное кольцо.

Я не могу признаться в этом вслух. Прежде всего, теперь я обязана быть супермамой, а не признавать, что все имеют недостатки. Заманчиво думать, что все матери каждое утро просыпаются свежими как огурчик, никогда не повышают голоса, готовят только здоровую пищу и непринужденно чувствуют себя как в родительском комитете, так и в присутствии генерального директора.

В том-то и весь секрет: таких мам не существует. Большинство из нас — даже если мы никогда в этом не признаемся — давятся хлопьями в надежде получить волшебное кольцо.

На бумаге у меня все отлично. Есть семья, я веду колонку в газете. В реальной жизни мне приходится отдирать от ковра суперклей, я часто забываю разморозить полуфабрикаты на обед и хочу, чтобы на моей могильной плите были высечены слова: «Потому что я так сказала».

Реально существующие матери дивятся: почему специалисты, которые пишут для журналов «Хорошие родители» и «Домашний очаг» — полагаю, что и для «Берлингтон фри пресс» — похоже, постоянно держат себя в руках, когда в действительности они сами едва ли всегда могут справиться с непростой обязанностью быть родителями.

Реально существующие матери не станут с робким смущением слушать пожилую даму, раздающую добрые советы всем желающим, когда ребенок бьется в истерике. Мы возьмем этого ребенка, посадим к даме в тележку и скажем: «Отлично. Может, у вас лучше получится».

Реально существующие матери знают, что нет ничего страшного в том, чтобы съесть на завтрак холодную пиццу.

Реально существующие матери признают, что роль матери легче провалить, чем добиться успеха.

Если воспитание детей — коробка с хлопьями, тогда реально существующие матери знают, что никогда не угадаешь, какое количество хлопьев принесет радость. На каждое мгновение, когда ребенок доверяет вам, когда говорит, что любит, когда делает что-нибудь без вашей подсказки во благо брата (и вы становитесь невольным свидетелем этой заботы), найдется намного больше минут хаоса, ошибок и сомнений в собственных силах.

Реально существующие матери не станут признаваться в ереси, но они временами втайне жалеют, что не выбрали на завтрак что-нибудь другое, а не эти бесконечные сухие завтраки.

Реально существующие матери боятся, что другие матери сразу найдут это волшебное кольцо, а остальным придется искать его целую вечность.

Успокойтесь, реально существующие мамы. Уже сам факт того, что вы боитесь не стать хорошей матерью, говорит о том, что вы уже стали ею.

Во время непродолжительного творческого тупика я делаю себе бутерброд с тунцом и слушаю дневные новости. Местная станция вещает настолько отвратительно, что мне нравится смотреть местные новости развлечения ради. Если бы я до сих пор училась в колледже, я бы играла в игру и делала большой глоток пива каждый раз, когда корреспондент неправильно произносит слово или роняет свои записи. Мой любимый последний прокол местного канала — корреспондент делал репортаж о предложении сенатора от штата Вермонт пересмотреть программу медицинской помощи неимущим. Его комментарии сопровождались заставкой: белый медведь ныряет, а вокруг него толпа местных восьмидесятилетних стариков.

Сегодня новость дня совсем не смешная.

— В понедельник утром, — сообщает корреспондент, — в лесу за домом обнаружено тело Джессики Огилви. Двадцатитрехлетняя студентка вермонтского университета пропала на прошлой неделе во вторник.

Тарелка, которую я держу на коленях, падает на пол, когда я вскакиваю с места. На глаза наворачиваются слезы. Хотя я и не исключала подобную возможность — вполне вероятную, поскольку дни шли, а она не объявлялась, — от этого услышать о ее смерти ничуть не легче.

Я часто задумывалась над тем, каким стал бы мир, если бы в нем было больше таких людей, как Джесс: молодых мужчин и женщин, которые при встрече с такими, как Джейкоб, не смеялись бы над его странностями и недостатками, а радовались тому, что от этого он становится более интересным и значимым. Представляла мальчика, который когда-нибудь окажется в классе, где будет преподавать Джесс. Его самолюбие не будет задето, ему не придется терпеть издевательства, которые пришлось вынести Джейкобу в начальной школе. Но теперь эти мечты навсегда так и останутся мечтами.

Камера переходит на корреспондента, вещающего с места событий, неподалеку от того места, где было обнаружено тело. «События развивались самым печальным образом, — мрачно говорит он, — полиция выехала в ответ на звонок в службу 911. Звонили с сотового телефона Джесс. Полиция отследила звонок, который и привел сюда, к трубе за домом Огилви».

Снимали под утро, небо на востоке порозовело. На заднем плане видны криминалисты, которые оцепляют место преступления, что-то измеряют и фотографируют.

— Сразу после обнаружения тела, — продолжает репортер, — полиция арестовала приятеля Огилви, двадцатичетырехлетнего Марка Макгуайра. Результаты вскрытия пока неизвестны…

Если бы я моргнула, то, скорее всего, не заметила бы следующего кадра. Если бы корреспондент не убрал ногу, я бы тоже ничего не заметила. Изображение мелькнуло в углу экрана — лишь на долю секунды, потом исчезло.

Стеганое одеяло всех цветов радуги, лоскуты в определенном — как должно быть в радуге — порядке.

Я остановила картинку — новомодное свойство спутникового телевидения! — перемотала назад, включила еще раз. Возможно, на этот раз я увижу, что это всего лишь игра воображения, всего лишь развевающийся шарф корреспондента, который я приняла за одеяло.

Однако оно там было, поэтому я перемотала еще раз.

Однажды я видела симптомы сумасшествия: ты делаешь одно и то же снова и снова, но ожидаешь других результатов. Мое сердце колотится так неистово, что я ощущаю его в горле. Бегу наверх, к шкафу Джейкоба, где несколькими днями ранее нашла рюкзак, завернутый в «радужное» одеяло.

Одеяла нет.

Я опускаюсь на кровать и глажу подушку. Сейчас 12.45, у Джейкоба физика. Сегодня утром он говорил мне, что будет лабораторная работа по принципам Архимеда, они попытаются определить плотность двух неизвестных материалов. Какую массу, погруженную в жидкость, та выталкивает? Что останется на плаву, а что утонет?

Я поеду в школу и заберу сыновей под предлогом, что нужно идти к зубному врачу или к парикмахеру. Но поедем мы не домой, а будем ехать и ехать, пока не доберемся до канадской границы. Я соберу их чемоданы, сюда мы больше не вернемся.

Но даже тогда, когда я только думаю обо всем этом, я уже понимаю, что такое невозможно. Джейкоб не поймет, что значит «никогда не вернемся домой». И где-то в полицейском участке приятеля Джесс обвиняют в убийстве, хотя он, скорее всего, невиновен.

Онемевшими пальцами я перебираю кипу счетов, которые не успела разобрать. Знаю, это где-то здесь… И нахожу под повторным предупреждением от телефонной компании визитную карточку детектива Метсона, на обратной стороне которой он нацарапал свой сотовый телефон.

«На всякий случай», — сказал он тогда.

На всякий случай, если ты вдруг решишь, что твой сын замешан в убийстве. На случай, если столкнешься с неоспоримым доказательством того, что ты не справилась с ролью матери. На случай, если тебя будут раздирать желания и долг.

Детектив Метсон был со мною честен, и я буду честна с ним.

Его голосовая почта включилась, как только я набрала номер. Первый раз я повесила трубку, потому что все слова, которые я планировала произнести, застряли комом в горле. Второй раз я откашлялась.

— Это Эмма Хант, — говорю я, — мне… мне очень нужно с вами поговорить.

Держа телефон в руках, словно амулет, я иду в гостиную. Новости закончились, показывают какую-то «мыльную оперу». Я перемотала запись и нашла сюжет о Джесс Огилви. Я намеренно смотрела в другой угол экрана, но одеяло никуда не делось: словно знамя на поле, наносекунда правды всех цветов радуги.

Как я ни старалась, это чертово одеяло так и лезло в глаза.

ДЖЕЙКОБ

Джесс умерла.

Мама сообщает мне об этом после школы. Она не отрывает от меня взгляда, когда говорит об этом, как будто пытается понять что-то по моему лицу. Точно так же я пристально изучаю изгиб бровей собеседницы, уголки ее рта, размер зрачков и пытаюсь связать все это с эмоциями. На мгновение думаю: «Неужели она тоже больна синдромом Аспергера?» Но потом, пока она разглядывает мое лицо, ее выражение меняется, и я не понимаю, что она чувствует. Глаза прищурены, губы сжаты. Неужели она на меня злится? Или просто расстроена смертью Джесс? А может, она хочет, чтобы я отреагировал на новость, которая мне уже известна? Я мог бы сделать вид, что я шокирован (отвисшая челюсть, круглые глаза), но тогда это будет означать, что я лгу, а потом мое шокированное лицо предательски уступит место лживому (глаза, глядящие в потолок, зубы, покусывающие нижнюю губу). Кроме того, «не лги» стоит в самом начале «Семейных правил». Напоминаю:

1. Убирать за собой.

2. Говорить правду.

Относительно смерти Джесс: я не нарушил ни одного.


Представьте, что неожиданно вы вместо Америки окажетесь в Англии. Тут же «bloody» — «убийственный» — станет ругательством, а не описанием места совершения преступления. «Pissed» будет означать не «злой», а просто «пьяный». «Dear» — «дорогостоящий», а не «любимый». «Potty» — «слегка помешанный», а не «горшок»; «public school» («государственная школа») окажется «частной школой», a «fancy» («фантазия») — глаголом.

Если вы окажетесь в Великобритании, а сами будете, скажем, корейцем или португальцем, такое замешательство объяснимо. В конечном счете, язык вам не родной. Но если вы американец, формально английский — ваш родной. Поэтому разговоры, лишенные смысла, ставят вас в тупик, и вы просите собеседников повторять фразы еще и еще раз в надежде, что в конечном итоге незнакомые слова станут понятны.

Вот так и с синдромом Аспергера. Мне приходится усердно работать над тем, что для других людей кажется естественным, потому что я всего лишь турист в окружающем мире.

А это путешествие с билетом в один конец.


Я никогда не забуду о Джесс следующее:

1. На Рождество она подарила мне малахит размером с настоящее куриное яйцо и такой же по форме.

2. Она единственный знакомый мне человек, родившийся в Огайо.

3. В помещении и на улице ее волосы выглядели по-разному. Когда светило солнце, они не такие желтые и больше были похожи на пламя.

4. Она познакомила меня с «Принцессой-невестой» — величайшим фильмом в истории человечества.

5. Ее почтовый ящик в университете имел номер 5995.

6. Она теряла сознание от вида крови, тем не менее пришла этой осенью на мою презентацию на урок физики, когда я рассказывал о характере брызг, и слушала, повернувшись спиной к экрану компьютера.

7. Несмотря на то что бывали времена, когда она, скорее всего, уставала от моей болтовни, она никогда, ни разу не попросила меня замолчать.


Я первый, кто признается, что не понимает по-настоящему, что такое любовь. Как можно любить новую стрижку, свою работу, любить девушку — любить все и сразу? Понятно, что одно слово не может означать одно и то же в разных ситуациях, именно поэтому я так и не смог своей логикой постигнуть его смысл.

Честно признаться, физическая сторона любви страшит меня. Когда ты болезненно чувствителен ко всему, что касается твоей кожи, к людям, которые стоят настолько близко, так что могут до тебя дотронуться, сексуальные отношения — не тот опыт, который хочется изведать.


Я упоминаю об этом, чтобы подчеркнуть последнее, что запомню о Джесс:

8. Я мог бы ее полюбить. Возможно, уже полюбил.


Если бы я решил снимать научно-фантастический телевизионный сериал, он был бы посвящен эмпату — человеку, который способен видеть ауры людей, их эмоции, одним прикосновением ощутить то, что чувствуют другие. Как было бы просто: взглянуть на счастливого человека, прикоснуться к его руке и внезапно исполниться той же радости, которая бьет из него ключом, а не мучиться оттого, что неверно истолковал его поступки и реакцию.

Все, кто плачет в кино, — скрытые эмпаты. Происходящее на экране просачивается в зал, оно реально настолько, что может разбудить чувства. Как еще объяснить, что вы смеетесь над шутками и бурным весельем двух актеров, которые за кадром терпеть друг друга не могут? Или плачете над умершим актером, который, когда выключат камеру, отряхнет с себя пыль и схватит бутерброд, чтобы перекусить?

Когда я смотрю фильм, все немного по-другому. Каждая сцена в моем воображении становится каталожной карточкой возможного развития событий. «Если когда-нибудь придется спорить с женщиной, постарайся ее поцеловать, чтобы сломить сопротивление. Если оказался в самой гуще сражения и твоего товарища подстрелили, дружба обязывает тебя вернуться назад, под пули и вытащить его. Если хочешь быть „гвоздем“ вечеринки, нарядись в тогу».

Позже, когда я оказываюсь в необычной ситуации, я роюсь в своих карточках киношных сцен и мимики актеров и тут же знаю, как правильно себя повести.

Между прочим, в кино я никогда не плачу.


Однажды я рассказал Джесс все, что знал о собаках.

1. Они произошли от небольших млекопитающих, названных миацидами, — примитивных хищников, живших на деревьях 40 миллионов лет назад.

2. Их впервые одомашнили пещерные люди эпохи палеолита.

3. Собаки всех пород имеют 321 кость и 42 постоянных зуба.

4. Все далматинцы появляются на свет белыми.

5. Собаки сворачиваются клубком, прежде чем лечь, потому что, будучи еще дикими, они таким образом приминали длинную траву, устраивая на ней ложе.

6. Около одного миллиона собак стали главными наследниками в завещаниях своих хозяев.

7. Собаки потеют через подушечки на лапах.

8. Ученые обнаружили, что собаки могут учуять детей-аутистов.

«Ты все придумал», — сказала она.

«Нет. Это правда».

«Тогда почему у тебя нет собаки?»

На этот вопрос существовало множество ответов. Я на самом деле не знал, с какого начать. Во-первых, моя мама сказала, что человек, который забывает дважды в день чистить зубы, не обладает достаточной силой духа, чтобы ухаживать за другим живым существом. Во-вторых, у моего брата аллергия на всех, у кого растет шерсть. Именно поэтому собаки, которые стали моей страстью после динозавров и до того, как я увлекся криминалистикой, впали в немилость.

Правда в том, что по-настоящему я никогда и не хотел иметь собаку. Собаки похожи на детей в школе, которых я терпеть не могу: тех, что ошиваются повсюду, а потом уходят, когда понимают, что не получат желаемого от разговора. Они ходят стаями. Они ластятся к тебе, и ты думаешь, что ты им нравишься. Но вся причина в том, что твои пальцы все еще пахнут бутербродом с индейкой.

С другой стороны, я считаю, что у кошек синдром Аспергера.

Как и я, они очень умные.

И, как и я, временами они хотят, чтобы их оставили в покое.

РИЧ

Я оставляю Марка Макгуайра на несколько минут покопаться в собственной совести, беру в комнате отдыха чашечку кофе и проверяю голосовую почту. У меня три сообщения. Первое от моей бывшей жены, которая напоминает о том, что завтра у Саши в школе День открытых дверей — мероприятие, которое, судя по развивающимся событиям, я опять буду вынужден пропустить. Второе от моего стоматолога, он подтвердил предварительную договоренность. А третье от Эммы Хант.

— Эмма, — перезваниваю я ей. — Чем могу помочь?

— Я… я видела, что вы нашли Джесс. — У нее сиплый, полный слез голос.

— Да, мне очень жаль. Я знаю, вы были близко знакомы.

На другом конце провода раздаются рыдания.

— У вас все в порядке? — спрашиваю я. — Может быть, позвонить врачу?

— Она была завернута в стеганое одеяло. — Эмму душат слезы.

Иногда, если занимаешься такой работой, как у меня, после того, как дело закрыто, легко забываешь, что остаются люди, которые до конца жизни будут переживать последствия драмы. О жертве запомнится одна крохотная деталь: валяющаяся посреди дороги туфля, сжимающая Библию рука или, как в данном случае, с одной стороны, убийство, с другой — заботливо укутанное в одеяло тело. Но здесь я уже не в силах помочь Джесс Огилви, за исключением одного — призвать к ответу того, кто ее убил.

— Это одеяло, — всхлипывает Эмма, — принадлежит моему сыну.

Моя рука, размешивающая кофе со сливками, замирает.

— Джейкобу?

— Я не знаю… не понимаю, что все это значит…

— Эмма, послушайте… Возможно, это ничего еще не значит. Возможно, у Джейкоба найдется объяснение.

— Что мне делать? — плачет она.

— Ничего, — говорю я. — Позвольте уж мне. Можете привезти его в участок?

— Сейчас он в школе…

— Тогда после занятий, — говорю я. — И вот еще что, Эмма. Успокойтесь. Мы во всем разберемся.

Я, как только нажимаю отбой, беру чашку с кофе и выплескиваю его в раковину — настолько я сбит с толку. Джейкоб Хант признался в том, что заходил в дом. У него обнаружен рюкзак с вещами Джесс Огилви. Он последний, кто видел ее живой.

Возможно, Джейкоб и страдает синдромом Аспергера, но это не мешает ему быть убийцей.

Я вспоминаю о том, как Марк Макгуайр яростно утверждает, что не бил свою подружку, о его неповрежденных руках, о его слезах. Потом мои мысли обращаются к Джейкобу Ханту, который убрал дом Джесс, выглядевший так, будто подвергся налету вандалов. Неужели он умолчал о существенной детали: что именно он и разгромил весь дом?

С одной стороны, у меня есть убитый горем болван жених. И следы его ботинок у изрезанной противомоскитной сетки.

С другой стороны, есть парень, который увлекается криминалистическим анализом. Парень, который не любит Марка Макгуайра. Парень, который знает, как совершить убийство и повернуть улики против Марка Макгуайра, а потом попытаться скрыть свои следы.

У меня есть парень, который в прошлом ошивался на месте совершения преступлений.

Есть убийство и одеяло, которое связывает это убийство с Джейкобом Хантом.

Граница между наблюдателем и участником едва различима. Ее можно нарушить, не успев понять, что перешагнул черту.

ЭММА

По дороге из школы домой я так вцепилась в руль, что руки задрожали. Я постоянно смотрю в зеркало заднего вида на Джейкоба. С утра он ничуть не изменился — та же вылинявшая зеленая футболка, ремень безопасности аккуратно перекинут через грудь и пристегнут, темные волосы падают на глаза. Он не кипятится, не замыкается в себе, никаким иным образом не дает понять, что его что-то гнетет. Значит ли это, что он не причастен к смерти Джесс? Или причастен? Просто это не трогает его так, как тронуло бы другого?

Тео рассказывает о математике — он единственный в классе решил задачу. Я не понимаю ни слова из того, что он говорит.

— Нам с Джейкобом нужно заглянуть в полицейский участок, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Поэтому, Тео, мы сперва завезем тебя домой.

— Зачем? — спрашивает Джейкоб. — Он получил результаты экспертизы рюкзака?

— Он не сказал.

Тео смотрит на меня.

— Мама? Что-то не так?

На мгновение мне хочется рассмеяться: один сын совершенно меня не понимает, второй же видит меня насквозь. Я молча останавливаю машину у нашего почтового ящика.

— Тео, вылезай, проверь почту и иди в дом. Я вернусь, как только смогу.

Я оставляю младшего сына посреди дороги и уезжаю с Джейкобом.

Но вместо того чтобы ехать в участок, я притормаживаю у торгового центра и паркую машину.

— Перекусим? — спрашивает Джейкоб. — Потому что лично я очень голоден.

— Скорее всего, позже. — Я встаю с водительского сиденья и пересаживаюсь к нему назад, на пассажирское. — Я должна тебе кое-что сообщить. Очень плохие новости.

— Как о смерти дедушки?

— Да. Что-то вроде того. Ты же знаешь, что Джесс на какое-то время пропала, поэтому ваша встреча в воскресенье не состоялась. Полиция нашла ее тело. Джесс умерла.

Во время своего монолога я не свожу глаз с сына, надеясь заметить, как он моргнет, дернет рукой, что я могла бы воспринять как знак. Но Джейкоб абсолютно инертен, просто смотрит на подголовник перед собой.

— Ладно, — говорит он через мгновение.

— Ты ничего не хочешь спросить?

Джейкоб кивает.

— Теперь мы можем перекусить?

Я смотрю на сына, а вижу чудовище. И я не уверена, его ли это истинное лицо или маска синдрома Аспергера.

Но, честно признаться, я даже не уверена, а имеет ли это значение.


К тому времени как мы с Джейкобом добираемся до полицейского участка, мои нервы натянуты как струна. Я чувствую себя предательницей, притащившей собственного сына детективу Метсону. А есть ли выбор? Девушка мертва. Я не смогу жить спокойно с этой тайной, пока не узнаю, что Джейкоб непричастен.

Не успела я обратиться к дежурному с просьбой передать сообщение детективу Метсону, как он сам входит в приемную участка.

— Джейкоб, здравствуй, — говорит он, потом поворачивается ко мне. — Добрый день, Эмма. Спасибо, что привезли сына.

Я не знаю, что ответить, и отворачиваюсь.

Совсем как Джейкоб.

Детектив кладет руку мне на плечо.

— Я понимаю, это нелегко, но вы поступили совершенно правильно.

— Тогда почему же мне не по себе? — шепчу я.

— Доверьтесь мне, — успокаивает Метсон, и в знак согласия — потому что мне просто необходим человек, который взял бы на секунду бразды правления в свои руки, чтобы я могла отдышаться, — я киваю.

Он поворачивается к Джейкобу.

— Я попросил твою маму привезти тебя в участок, — объясняет Метсон, — потому что хотел с тобой поговорить. Ты бы мог мне здорово помочь в некоторых вопросах.

От удивления у меня отвисает челюсть. Какая вопиющая ложь!

Как и ожидалось, Джейкоба тут же переполняет гордость.

— Думаю, у меня найдется для этого время.

— Отлично, — отвечает Метсон, — потому что мы зашли в тупик. У нас есть несколько старых дел — и парочка незакрытых, — над которыми мы уже сломали головы. После того как ты пришел к выводу, что мужчина умер от переохлаждения, я понял, что ты невероятно подкован в криминалистике.

— Пытаюсь не отставать, — хвастается Джейкоб. — Выписываю три журнала.

— Неужели? Впечатляет. — Метсон открывает дверь, ведущую в недра участка. — Может, найдем для разговора место поспокойнее?

Воспользоваться страстью Джейкоба к криминалистике, чтобы обманом выудить показания о смерти Джесс, — все равно что размахивать шприцом с героином перед наркоманом. Я злюсь на Метсона за коварство, злюсь на себя за то, что не поняла: у него свои приоритеты, у меня свои.

Пылая от негодования, я направляюсь за ними, но детектив меня останавливает.

— Эмма, — говорит он, — вам придется подождать здесь.

— Я должна идти с ним. Джейкоб может не понять, о чем его будут спрашивать.

— С точки зрения закона он совершеннолетний, — улыбается Метсон, но глаза его остаются серьезными.

— Мама, ну действительно, — добавляет Джейкоб, в голосе которого сквозит самодовольство. — Все в порядке.

Детектив смотрит на меня.

— Вы являетесь его официальным опекуном?

— Я его мать.

— Это разные вещи, — отвечает Метсон. — Извините.

За что, интересно? За то, что заманил в свои сети Джейкоба, заставив поверить, будто он на его стороне? Или за то, что точно так же поступил со мной?

— Тогда мы уходим, — настаиваю я.

Метсон кивает.

— Джейкоб, тебе решать. Хочешь остаться со мной или отправиться домой с мамой?

— Вы шутите? — сияет Джейкоб. — Конечно же, стопроцентно хочу поговорить с вами.

Не успела за ними закрыться дверь, как я, не чувствуя под собою ног, уже неслась к стоянке.

РИЧ

В любви, на войне и на допросе все средства хороши. Я имею в виду, что если нужно убедить подозреваемого, что в меня переселилась душа его давно почившей в бозе бабушки и единственное средство спасения — во всем мне признаться, то так оно и будет. Тем не менее я не могу забыть лицо Эммы Хант в ту минуту, когда она поняла, что я предал ее и не позволю присутствовать при нашей беседе с ее сыном.

Я не могу привести Джейкоба в комнату для допросов, потому что там ожидает Марк Макгуайр. Я оставил его под присмотром сержанта, который в настоящее время отрабатывает положенные полгода, чтобы решить, хочет он сдавать экзамены и стать детективом или нет. Я не могу отпустить Марка, пока не буду на сто процентов уверен, что у меня появился новый подозреваемый.

Поэтому я провожаю Джейкоба к себе в кабинет размером со шкаф. Зато в нем повсюду громоздятся ящики с делами, а на пробковой плите за моей головой пришпилены несколько снимков с места преступления — все это должно добавить адреналина в его кровь.

— Хочешь колы? Воды? — спрашиваю я и указываю на единственное свободное в комнате кресло.

— Я не хочу пить, — говорит Джейкоб. — Однако не против перекусить.

Я шарю в ящиках письменного стола в поисках завалявшихся конфет: если я чему и научился на этой работе, так это тому, что когда все, похоже, летит в тартарары, пачка «Твизлерз» может круто повернуть дело. Я бросаю Джейкобу конфеты из своих запасов, оставшихся после минувшего Хеллоуина, но он хмурится.

— Они с глютеном.

— А это плохо?

— А «Скиттлз» нет?

Не могу поверить, что мы выбираем сорт конфет, но снова шарю в столе и нахожу пакетик «Скиттлз».

— Сладкое! — произносит Джейкоб, отрывает уголок и подносит пакет ко рту.

Я откидываюсь в кресле.

— Ты не против, если я буду записывать нашу беседу? В таком случае можно будет распечатать ее на компьютере — на тот случай, если нас посетят удивительные озарения.

— Разумеется, если это поможет.

— Обязательно, — заверяю я и нажимаю кнопку на магнитофоне. — Как ты понял, что тот человек умер от переохлаждения?

— Легко. На его руках не было следов борьбы — повсюду была кровь, но не было явной травмы. И, конечно же, его выдало то, что он был в одном белье.

Я качаю головой.

— Благодаря тебе я в глазах судмедэксперта выглядел настоящим гением, — признаюсь я.

— О каком самом немыслимом преступлении вам приходилось слышать?

Я на секунду задумываюсь.

— Молодой парень решает свести счеты с жизнью и спрыгивает с крыши здания, но пролетает перед открытым окном именно в тот момент, когда в этой комнате стреляют и пуля летит прямо в окно.

Джейкоб ухмыляется.

— Это из разряда легенд. В девяносто шестом году «Вашингтон пост» развеяла этот миф: бывший президент американской Академии судебных исследований упоминал об этом в своей речи, желая проиллюстрировать юридические сложности при проведении судебной экспертизы. Тем не менее пример отличный.

— А тебе?

— Убийца Глазное яблоко из Техаса. Чарлз Олбрайт, учитель естественных наук, убивал проституток и хирургическим путем извлекал у них в качестве трофеев глазные яблоки. — Джейкоб поджал губы. — Наверное, именно поэтому я всегда недолюбливал своего учителя биологии.

— Вокруг много людей, на которых никогда не подумаешь, что они убийцы, — говорю я, внимательно следя за реакцией Джейкоба. — А ты как считаешь?

Всего лишь на долю секунды его лицо омрачает тень.

— Вам лучше знать, — отвечает он.

— Джейкоб, я нахожусь в несколько затруднительном положении. Мне нужна твоя ясная голова, чтобы разобраться в одном деле.

— Деле Джесс, — констатирует он.

— Да. Сложность в том, что вы были знакомы. Поэтому если мы будем вести откровенный разговор, то ты будешь вынужден отказаться от своего права не давать показания. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Он кивает и начинает цитировать «права Миранды»:

— У меня есть право хранить молчание. Все, что я скажу, может быть использовано против меня в суде. Я имею право на допрос в присутствии своего адвоката. Если я не в состоянии сам оплатить услуги адвоката, адвокат будет назначен мне судом…

— Совершенно верно, — бормочу я. — У меня есть экземпляр со всеми перечисленными правами. Если ты поставишь здесь свою фамилию, а внизу подпись, я смогу доказать начальству, что ты не просто их помнишь, но и понимаешь, что они означают.

Джейкоб берет ручку и поспешно ставит фамилию на документе, который я заранее подготовил.

— Теперь мы можем разговаривать? — интересуется он. — Что вы обнаружили?

— Рюкзак ничего не дал.

— Ни одного отпечатка?

— Лишь те, что принадлежат самой Джесс, — говорю я. — Кое-что интересное обнаружили в доме — разрезана противомоскитная сетка и взломано окно.

— Думаете, преступник пробрался через окно?

— Нет, потому что дверь была не заперта. Однако мы все-таки обнаружили след от ботинка под окном. Он идентичен следам от ботинок приятеля Джесс.

— Когда-то показывали отличную серию «Блюстителей порядка», когда посторонние следы были обнаружены лишь после того, как выпал снег. — Джейкоб замолкает, переваривая информацию. — Значит, Марк убивает Джесс, потом пытается все представить таким образом, что кто-то вломился в дом. Порезал сетку, перевернул стулья, разбросал почту и компакт-диски?

— Что-то в этом роде. — Я смотрю на его руки: как и на руках Макгуайра, никаких повреждений. — Что скажешь? Трудно изменить место совершения преступления, чтобы пустить полицию по ложному следу?

Ответить он не успевает, звонит мой телефон. Узнаю номер: на проводе Бэзил, который поехал с судмедэкспертом в клинику.

— Извини, я на минутку, — говорю я Джейкобу и выхожу в коридор, не забывая плотно закрыть за собой дверь. Потом говорю в трубку: — Что нового?

— Помимо ссадин на спине и ушибов на шее и предплечье, есть еще в окологлазничной области…

— Бэзил, говори простым языком.

— Синяки под глазами, — отвечает он. — У нее сломан нос и трещина в черепе. Причина смерти — субдуральная гематома.

Я пытаюсь представить, как Джейкоб Хант наносит правой рукой Джесс Огилви удар такой силы, что у нее раскалывается голова.

— Отлично. Спасибо.

— Это еще не все, — продолжает Бэзил. — Белье надето наизнанку, но следов насилия не обнаружено. Лицо чисто вымыто, но вдоль линии роста волос обнаружены следы крови. И выбитый зуб! Мы нашли его.

— Где?

— Завернутый в туалетную бумагу, он лежал в переднем кармане ее спортивных штанов, — отвечает Безил. — Преступник не бросил Джесс Огилви просто так, он позаботился о ней.

Я нажимаю отбой и тут же вспоминаю о Саше, у которой всего месяц назад выпал зуб, когда она ночевала у меня. Мы завернули его в салфетку и положили в конверт, адресованный Зубной Фее, чтобы она обменяла его на денежку. Естественно, мне пришлось позвонить бывшей жене и узнать, почем нынче зубы. Пять долларов. Только представьте себе, весь мой рот стоит 160 долларов. После того как Саша заснула, я обменял конверт на новую хрустящую банкноту с изображением президента Линкольна, а потом стоял и думал, что теперь делать с детским зубом. Я представлял себе, как у Зубной Феи стоят пустые стеклянные лампы-сосуды, в которых хранят ракушки. Только у нее там должны храниться крошечные детские клыки. Поскольку я не сторонник подобных декоративных штучек, то решил просто выбросить чертов зуб, но в последний момент передумал. В заклеенном конверте лежит детство моей дочери. Сколько еще раз мне доведется подержать в руках частичку ее жизни?

Неужели Джейкоб Хант испытывал похожие чувства, когда держал зуб Джесс?

Глубокий вдох — и я возвращаюсь в свой кабинет. Хватит миндальничать.

— Ты когда-нибудь присутствовал при вскрытии, Джейкоб?

— Нет.

Я усаживаюсь за свой письменный стол.

— Первое, что делает судмедэксперт, — это берет огромную иглу и втыкает в глазное яблоко, чтобы вытащить стекловидное тело. Если провести токсикологический анализ, можно увидеть, какие вещества присутствовали в организме жертвы на момент смерти.

— Какого рода токсикологический анализ? — интересуется Джейкоб, даже не моргнув при описании этой чудовищной картины. — Алкоголь? Лекарства, отпускаемые по рецепту? Или наркотики?

— Потом судмедэксперт делает на теле У-образный надрез и раздвигает кожу. Потом распиливает грудную клетку, чтобы открыть ее, как крышку у чайника, и начинает доставать органы, один за другим… взвешивать… разрезать на части, чтобы исследовать под микроскопом.

— «Однажды меня попытался опросить агент по переписи населения. Я съел его печень с бобами и хорошим кьянти».

— Потом судмедэксперт берет пилу и отпиливает верхнюю часть черепа, с помощью стамески вскрывает черепную коробку. Лезет внутрь и достает мозг. Знаешь, какой звук издает мозг, когда его достают из черепной коробки, Джейкоб? — Я имитирую звук ломаемой печати.

— Потом его взвешивают, верно? — интересуется Джейкоб. — В среднем мозг человека весит около килограмма, но самый тяжелый известный науке мозг весил две тысячи восемьсот пятьдесят граммов.

— Все, что я сейчас описал, — говорю я, подаваясь вперед, — все это только что происходило с твоей подругой Джесс. Что ты об этом думаешь?

Джейкоб вжимается в кресло.

— Я не хочу думать об этом.

— Хочу рассказать тебе, что во время вскрытия Джесс было обнаружено кое-что еще. Возможно, ты сможешь найти этому объяснение.

Он заметно приободряется, готовый принять игру.

— На теле обнаружены синяки, указывающие на то, что ее тащили за руки. И следы удушения.

— Что ж, — бормочет Джейкоб, — следы от кончиков пальцев или от ладоней?

— Это ты мне скажи. Ведь это ты тащил Джесс за руки, верно?

Лицо Джейкоба, когда он понял, что его загнали в ловушку, в точности напоминает лицо его матери. Его руки впиваются в подлокотники кресла, он качает головой.

— Нет.

— А душил? Ты же не станешь мне врать, что не делал этого?

Он закрывает глаза и морщится, как будто от боли.

— Нет.

— Почему ты ее задушил?

— Я не душил!

— Вы повздорили? Она сказала что-то, что тебе не понравилось? — не отступаю я.

Джейкоб сдвигается на край кресла и начинает раскачиваться. Он не смотрит мне в глаза, как бы я ни повышал голос. Жаль, что я записываю наш разговор не на видео, а только на аудио. Если поведение этого парня — не типичная иллюстрация вины, откровенно признаюсь, я не знаю, что тогда может говорить красноречивее.

— Я не душил Джесс, — говорит Джейкоб.

Я совершенно не обращаю внимания на это заявление.

— Ты душил ее, пока она не умерла?

— Нет.

— Ты ударил ее по лицу?

— По лицу? Нет!

— Почему же тогда у нее выбит зуб?

Тут он поднимает глаза — его взгляд застает меня врасплох. Он смотрит в упор, прямо, с такой неприкрытой болью, что меня подмывает опустить глаза, как обычно делает он сам.

— Это был несчастный случай, — тихо признается Джейкоб, и лишь тогда я понимаю, что сижу, затаив дыхание.

ОЛИВЕР

Сегодня утром мне удалось научить Тора удерживать на кончике носа скрепку.

— Ладно, — удовлетворенно говорю я, — давай сделаем еще кружок.

Я рассуждаю так: если я научу его удерживать скрепку и делать еще что-нибудь — может быть, кружиться или лаять в такт «Дикси», мы могли бы поучаствовать в шоу Дэвида Леттермана.

Только я положил скрепку на кончик его носа, как в мою контору врывается сумасшедшая.

— Мне нужен адвокат, — задыхаясь, сообщает она.

Ей около сорока, вокруг рта наметились морщины, в темных волосах серебрится несколько седых прядей. Но глаза делают ее намного моложе. Они цвета карамели или ириса — и почему, черт возьми, когда я смотрю на потенциальную клиентку, мне в голову лезут мысли о наполнителях мороженого?

— Проходите! — Я встаю и предлагаю ей кресло. — Присаживайтесь, расскажите, что у вас за беда.

— На это нет времени. Вы должны прямо сейчас пойти со мной.

— Но я…

— Мой сын в полиции, его допрашивают, вы должны положить этому конец. Я нанимаю вас от его имени.

Тор роняет скрепку. Я поднимаю скрепку с пола, чтобы он не проглотил ее в мое отсутствие, и хватаю пальто.

Я знаю, что могу показаться корыстолюбцем, но надеюсь, что она подведет меня сейчас к припаркованному у пиццерии БМВ. Однако она поворачивает направо, к побитому «вольво», на спидометре которого уже намотано больше полумиллиона километров. Надо будет попросить клиентку расплатиться наличными. Я опускаюсь на пассажирское сидение и протягиваю руку:

— Оливер Бонд.

Она не пожимает протянутую руку, вместо этого вставляет ключ в замок зажигания и на бешеной скорости стартует со стоянки. У меня отвисает челюсть.

— Эмма Хант, — представляется она.

Она входит в поворот, машину заносит.

— Вы… могли бы… посвятить меня… в детали происходящего?

Затаив дыхание, я вижу, как она проскакивает на красный свет.

— Вы новости смотрите, мистер Бонд?

— Пожалуйста, зовите меня Оливер.

Я потуже затягиваю ремень безопасности. Полицейский участок всего в каких-то паре километров, но я хочу добраться туда живым.

— Вы следили за развитием истории о пропавшей студентке Вермонтского университета?

— Тело которой недавно обнаружила полиция?

«Вольво» с визгом останавливается у полицейского участка.

— Я думаю, к этому как-то причастен мой сын, — говорит она.


Однажды известного адвоката-еврея Алана Дершовица спросили, взялся бы он защищать Адольфа Гитлера.

— Конечно, — ответил он. — И выиграл бы дело.

Когда я заснул на занятиях по гражданскому праву, профессор, до тех пор монотонно вещавший, отчего учить законы было скучнее, чем наблюдать за сохнущей краской, вылил мне на голову бутылку воды.

— Мистер Бонд, — медленно произнес он, — я считаю вас одним из тех студентов, которым не следовало поступать на юридический.

Я выпрямился, весь мокрый, и сплюнул воду.

— Тогда, сэр, при всем уважении, вам нужно было лучше учиться считать, — заявил я, и одногруппники аплодировали мне стоя.

Я привожу этот довод уважаемым присяжным как пример того, что я никогда не боялся трудностей, не намерен и начинать.


— Идем! — Эмма Хант выключает зажигание.

Я кладу руку ей на плечо.

— Может быть, начнем с того, что вы скажете, как зовут вашего сына.

— Джейкоб.

— Сколько ему лет?

— Восемнадцать, — отвечает она. — У него синдром Аспергера.

Я слышал этот термин, но не стану строить из себя доку.

— Он аутист?

— Формально да, но не такой, как в «Человеке дождя». У него весьма высокий уровень развития. — Она нетерпеливо поглядывает на полицейский участок. — Мы можем обсудить это позже?

— Нет, если вы хотите, чтобы я представлял Джейкоба. Как он там оказался?

— Я привезла его. — Она глубоко, прерывисто вздыхает. — Сегодня я смотрела новости и, когда показывали место совершения преступления, увидела стеганое одеяло, которое принадлежит Джейкобу.

— Возможно, у кого-то еще есть подобное одеяло. Например, кто-то в прошлом сезоне тоже делал покупки в магазинах «Коль»…

— Нет. Это ручная работа. Оно лежало в шкафу в его спальне — по крайней мере, я так думала. А потом я услышала, что полиция по обвинению в убийстве арестовала парня Джесс.

— А Джейкоб ее парень?

— Нет. Арестовали некоего Марка. Я его не знаю, но не могу смириться с мыслью, что он отправится в тюрьму за то, чего не совершал. Я позвонила детективу, ведущему это дело. Он велел привезти Джейкоба в участок, якобы он с ним поговорит и все выяснит. — Она обхватила голову руками. — Я понятия не имела, что он заманит Джейкоба в ловушку. И не разрешит мне присутствовать при допросе.

— Если парню восемнадцать, все законно, — заверяю я ее. — Джейкоб дал согласие беседовать с ним?

— Он чуть ли не вприпрыжку побежал в участок, как только ему сказали, что он может помочь разобраться в преступлении.

— Почему?

— А если бы вам после нескольких лет занятия имущественными спорами предложили вести дело об убийстве мировой знаменитости?

Ого, это я понимаю!

— В полиции вам сообщили, что Джейкоб арестован?

— Нет.

— Значит, вы по собственной воле привезли сына в участок?

Она падает духом у меня на глазах.

— Я думала, что они просто с ним поговорят. Мне и в голову не могло прийти, что они тут же запишут его в подозреваемые.

Эмма Хант уже плачет, а я лучше знаю, что делать с жирным поросенком в Нью-Йоркской подземке, чем как вести себя с плачущей женщиной.

— Я просто хотела поступить, как полагается, — всхлипывает она.

Когда я работал кузнецом, мне довелось иметь дело с кобылой, у которой треснуло копыто. Недели покоя не пошли ей на пользу; владельцы уже подумывали ее усыпить. Я убедил их позволить мне «приварить» ей круглую подкову с замкнутыми ветвями, но не стал ее прибивать, а просто обернул вокруг копыта. Сперва кобыла ходить не хотела, но разве можно ее винить? Целая неделя ушла на то, чтобы выманить ее из стойла, а потом я каждый день занимался с ней по полчаса, пока через год не вывел в открытое поле и уже там наблюдал, как она носится, словно ветер.

Иногда, чтобы сделать первый шаг, нужна чья-то помощь.

Я кладу руку Эмме на плечо. Она вздрагивает от прикосновения и непонимающе смотрит на меня своими безумными воспаленными глазами.

— Посмотрим, что можно сделать, — говорю я, надеясь, что она не видит, как предательски дрожат у меня колени.

У конторки дежурного я откашливаюсь.

— Я ищу офицера…

— Какого? — лениво спрашивает сержант.

Кровь приливает мне к лицу.

— Который ведет допрос Джейкоба Ханта, — отвечаю я. Почему я не спросил у нее фамилию детектива?

— Вы имеете в виду детектива Метсона?

— Да. Я хочу, чтобы вы прервали допрос.

Сержант пожимает плечами.

— Я не буду прерывать допрос. Можете подождать. Когда он освободится, я сообщу ему, что вы здесь.

Эмма глуха ко всему. Она боком двигается от меня в сторону двери, ведущей вглубь полицейского участка. Дверь заперта, открывается с пульта дежурного.

— Он там, — бормочет она.

— Что ж, думаю, сейчас правильнее всего играть по их правилам…

Внезапно дверь жужжит и открывается. В зал ожидания выходит секретарь с курьерской почтой.

— Идем, — шепчет Эмма, хватает меня за руку и тащит в неожиданно открывшуюся дверь. Мы пускаемся бежать.

ДЖЕЙКОБ

Я — живое доказательство того, что мечты на самом деле сбываются.

1. Я сижу с детективом Метсоном, который порет чушь.

2. Он делится со мной подробностями еще не закрытого дела.

3. Он ни разу не зевнул, не посмотрел на часы и никаким другим способом не дал понять, что устал обсуждать со мной расследование преступления во всех деталях.

4. Он хочет поговорить со мной об уликах, связанных с исчезновением Джесс, — уликах, которые я сам подбирал.

А если серьезно, чего еще желать!


По крайней мере, я так полагал, пока он не стал забрасывать меня градом вопросов. Его губы скривились в полуулыбке, и я не мог вспомнить, что это означает: то ли он рад, то ли нет. И разговор из общей плоскости — о весе человеческого мозга, о природе посмертных токсикологических анализов — перешел в личную.

Восторг от возможности под микроскопом рассмотреть печень несколько блекнет, когда детектив Метсон напоминает мне, что вышеупомянутая печень принадлежит человеку, которого я знаю, с которым когда-то смеялся, встречи с которым нетерпеливо ждал. В большинстве случаев социальное взаимодействие не вызывает во мне подобных эмоций. В отличие от теоретического рассуждения о смерти, оказывается, в реальности смерть, как и блюдо, приправленное кукурузным сиропом и красителями, разительно отличается от исходного продукта. Умом я понимаю, что Джесс умерла, а значит, бессмысленно жалеть о ее кончине, поскольку она уже не в силах изменить ситуацию. И все же отчего-то я чувствую, как будто у меня внутри шарик, наполненный гелием, — он продолжает надуваться и может разорвать меня на части.

Когда я думаю, что хуже быть уже не может, детектив Метсон обвиняет меня в том, что я обидел Джесс.

— Ведь это ты тащил Джесс за руки, верно?

Я не тащил. Так ему и сказал.

— А душил? Ты же не станешь врать, что не делал этого?

Я, разумеется, знаю ответ, но он увяз в болоте синтаксиса. Представьте, что вас пригласили на обед. «Не желаете последний кусочек бифштекса?» — когда, конечно же, вы желаете. Если ответите «да» — это означает, что вы желаете последний кусочек бифштекса? Или что не желаете?

— Почему ты ее задушил? Вы повздорили? Она сказала что-то, что тебе не понравилось?

Если бы Джесс была сейчас рядом, она бы сказала: «Сделай глубокий вдох. Скажи собеседнику, чтобы он говорил помедленнее, — посоветовала бы она. — Скажи, что ты его не понимаешь».

Только Джесс сейчас рядом нет.

— Я не душил Джесс, — наконец удается произнести мне. Это истинная правда. Но лицо у меня горит, а изо рта как будто сыплются опилки.

Однажды в детстве, когда Тео обозвал меня моральным уродом, я бросил в него диванной подушкой, но вместо брата попал в лампу, которую мама получила еще от своей бабушки. «Как это произошло?» — спросила мама, когда вновь обрела способность разговаривать. «Подушка сбила ее со стола». Это была чистая правда, но мама замахнулась и отвесила мне оплеуху. Я не помню, было ли мне больно. Но я помню, что был настолько ошарашен, что подумал: «Моя кожа сейчас растает». И хотя позже она извинилась, внутри у меня что-то перемкнуло: говорить правду означает быть свободным, разве нет? Тогда почему я попал в переплет, когда сказал одной молодой мамаше, что ее ребенок похож на обезьянку? Или когда в знак «братской» помощи прочел доклад другого ученика и заявил, что он ужасен? Или когда признался маме, что чувствую себя пришельцем с другой планеты, которого послали на землю изучать семьи, поскольку я никогда не чувствовал себя по-настоящему членом семьи Хант?

А сейчас?

— Ты душил ее, пока она не умерла? Ты ударил ее по лицу?

Я вспоминаю Люси и Этель на кондитерской фабрике. О том случае, когда я вошел в океан и не смог увернуться от набегающих волн, а они, хлынув на берег, сбили меня с ног. В «Блюстителях порядка» детективы допрашивают подозреваемых и те, в конечном счете, всегда «раскалываются» перед весомыми, неопровержимыми уликами.

Все идет не так, как я планировал.

Или мой план сработал слишком хорошо?

Я никогда не желал зла Джесс, поэтому следующий вопрос — как нож в сердце.

— Почему же тогда у нее выбит зуб? — спрашивает детектив Метсон.

Перед моим внутренним взором тут же разворачивается ответ. Я тяну Джесс вниз по лестнице и роняю на последней ступеньке. «Прости!» — вскрикиваю я, хотя в этом нет необходимости: она меня больше не слышит.

Однако что бы я ни говорил — все без толку, потому что детектив Метсон меня не понимает. Поэтому я решаю применить драматургический прием и показать ему прямо здесь и сейчас изнанку своей души. Делаю глубокий вдох и смотрю ему прямо в глаза.

Как будто изнутри с меня сдирают полоски кожи. Как будто в каждый нервный центр моего мозга воткнули иголку.

Господи, как больно!

— Это был несчастный случай, — шепчу я. — Но я сохранил его. Положил ей в карман.

Еще одна правда, но она заставляет Метсона вскочить с места. Уверен, он слышит, как в моих жилах пульсирует кровь. Признак аритмии. Надеюсь, я не умру прямо сейчас, в кабинете детектива Метсона.

Я скашиваю глаза налево, направо, вверх — куда угодно, лишь бы больше не смотреть ему прямо в глаза. И тут я замечаю часы и понимаю: уже 16.17.

Если не будет пробок, понадобится шестнадцать минут, чтобы добраться от полицейского участка до дома. Это означает, что я попаду домой не раньше 16.33, а «Блюстители порядка» начинаются в 16.30. Я встаю, размахивая обеими руками перед собой, как колибри, но даже не пытаюсь сдержаться. Похоже на те моменты в сериале, когда преступник наконец сдается и падает на металлический стол, рыдая от чувства вины. Я хочу смотреть этот сериал, а не жить в нем.

— Мы закончили? — спрашиваю я. — Потому что мне на самом деле пора.

Детектив Метсон встает. Я решаю, что он хочет открыть дверь, но вместо этого он преграждает мне путь и наклоняется так близко, что я чувствую его дыхание. Что, если я вдохну воздух, который он выдохнул?

— Ты знаешь, что разбил ей голову? — говорит он. — Это случилось тогда же, когда ты выбил ей зуб?

Я закрываю глаза.

— Не знаю.

— А ее белье? Это ты надел его наизнанку, да?

При этих словах я оживаю.

— А оно надето наизнанку?

Откуда мне было знать? Там не было ярлыков, как на моих трусах. Неужели изображение бабочки находится спереди, а не сзади?

— Ты и белье с нее снимал?

— Нет, вы только что сказали, что она была в белье…

— Ты пытался заняться с ней сексом, Джейкоб? — спрашивает детектив.

Я молчу, как немой. Просто думаю, отчего мой язык распухает, как узел «обезьянья лапа».

— Отвечай, черт побери! — кричит он.

Я пытаюсь найти слова, любые, потому что не хочу, чтобы он на меня орал. Я признаюсь, что восемьдесят раз занимался сексом с Джесс, если он хочет услышать именно это, лишь бы потом он открыл мне дверь.

— Ты передвигал ее тело после смерти, так ведь?

— Да. Конечно, передвигал.

Разве это не очевидно?

— Зачем?

— Мне было необходимо воссоздать место преступления. Тело должно было находиться именно там.

Должен же он, черт возьми, понять!

Детектив Метсон склоняет голову на бок.

— Вот почему ты это сделал! Хотел совершить преступление и посмотреть, удастся ли выбраться сухим из воды?

— Нет, не поэтому…

— Тогда зачем? — обрывает он.

Я пытаюсь подобрать слова, чтобы объяснить все причины, по которым я поступил так, а не иначе. Но одно мне непонятно — ни умом, ни еще меньше сердцем: что нас связывает друг с другом.

— «Любовь — это когда ни о чем не нужно жалеть», — шепчу я.

— Для тебя это просто шутка? Ты не воспринимаешь происходящее всерьез? Мне это смешным не кажется. Девушка умерла, в этом нет ничего смешного.

Он подходит ближе, его рука касается моей руки. Я не могу сосредоточиться, потому что голова начинает гудеть.

— Признайся, Джейкоб, — говорит он. — Признайся, почему ты убил Джесс!

Внезапно, ударяя его по плечу, распахивается дверь.

— Не отвечай! — кричит незнакомец. За его спиной стоит моя мама, а за ней маячат еще двое полицейских, только что вбежавших в коридор.

— Кто вы, черт возьми, такой? — спрашивает детектив Метсон.

— Адвокат Джейкоба.

— Правда? — удивляется он. — Джейкоб, это твой адвокат?

Я бросаю взгляд на мужчину. На нем штаны цвета хаки и белая рубашка без галстука. Пшеничные волосы напоминают волосы Тео, и выглядит незнакомец слишком молодо для настоящего адвоката.

— Нет, — отвечаю я.

Детектив победно улыбается.

— Ему восемнадцать лет. Он говорит, что вы не его адвокат. Он не просил адвоката.

Я не идиот. Я достаточно насмотрелся «Блюстителей порядка», чтобы понимать, куда он клонит.

— Мне нужен адвокат, — заявляю я.

Детектив Метсон поднимает руки.

— Мы немедленно уходим!

Мама придвигается ближе. Я протягиваю руку за пальто, которое продолжает висеть на спинке кресла.

— Мистер… как вас зовут? — спрашивает детектив.

— Бонд, — отвечает мой только что обретенный адвокат. И улыбается мне. — Оливер Бонд.

— Мистер Бонд, ваш клиент обвиняется в убийстве Джессики Огилви, — заявляет детектив Метсон. — Он никуда не пойдет.

ДЕЛО 5: Не такой уж хороший врач

Кей Сиберс, пятидесяти двух лет, по всем меркам была болезненной женщиной. Она была заядлой курильщицей, имела избыточный вес. Но она не жаловалась на недомогания, пока однажды вечером в 1991 году (после ужина из превосходных ребрышек и «Шардоне») не начала задыхаться, а в ее левой руке не появилась стреляющая боль. Классические признаки инфаркта — уж их-то ее супруг Билл должен был распознать. В конце концов, он был врачом в штате Флорида и подрабатывал коронером. Вместо того чтобы вызвать «скорую помощь» или отвезти больную в пункт первой помощи, он попытался взять у нее из вены кровь. Как он сам объяснил, хотел сделать несколько анализов. Однако через несколько часов Кей скончалась. Решили, что она умерла от закупорки сосудов. Проводить вскрытие Билл Сиберс отказался.

На следующий день благодаря анонимному звонку недоверчивых доброжелателей было назначено вскрытие Кей Сиберс. Результаты токсикологической экспертизы ничего не дали, и Кей похоронили. Однако подозрения вновь возникли, когда стали ходить слухи о том, что Билл Сиберс спит со своей лаборанткой. Тело Кей эксгумировали, и судебный токсиколог Кевин Баллард принялся проверять его на наличие сукцинилхолина — вещества, способствующего высвобождению калия и парализующего мышцы тела, включая и диафрагму. В тканях он обнаружил сукцинилмонохолин — продукт распада сукцинилхолина и доказательство того, что в теле Кей присутствовал яд.

Как это ни смешно, но, хотя Билл Сиберс и спешил похоронить жену, чтобы скрыть улики, бальзамирование помогло сохранить сукцинилмонохолин в тканях и тем самым его обнаружить.

5

РИЧ

В ту секунду, когда я арестовываю Джейкоба Ханта, начинается настоящая свистопляска. Как только я кладу руку ему на плечо, чтобы отвести назад в кабинет, где фотографируют задержанных и берут у них отпечатки пальцев, его мать начинает рыдать и кричать. А сам парень дергается так, будто я проткнул его мечом. Он наносит мне удар, но тут же в дело вмешивается его адвокат, который (будучи адвокатом) уже, вне всякого сомнения, подумывает, как бы его клиенту не вменили в вину еще и сопротивление сотруднику полиции.

— Джейкоб! — пронзительно кричит Эмма Хант и хватает меня за руку. — Не прикасайтесь к нему! Он не любит, когда к нему прикасаются.

Я осторожно ощупываю челюсть в том месте, где он приложился.

— Неужели? Я тоже не люблю, когда меня бьют, — бормочу я, скручиваю руки Джейкоба за спиной и надеваю наручники. — Мне нужно оформить кое-какие бумаги на вашего сына. Потом мы доставим его в здание суда, где ему будет предъявлено обвинение.

— Он этого не вынесет, — возражает Эмма. — По крайней мере, позвольте мне остаться с ним, чтобы он знал, что все будет хорошо…

— Нельзя! — категорично заявляю я.

— Вы же не станете допрашивать глухого без сурдопереводчика!

— При всем уважении к вам, мадам, ваш сын не глухой. — Я выдерживаю ее взгляд. — Если вы не покинете помещение, я буду вынужден арестовать и вас.

— Эмма, — шепчет адвокат, беря ее под руку.

— Отпустите меня! — отбрасывает она его руку и делает шаг к бьющемуся в конвульсиях сыну, но один из полицейских ее останавливает.

— Выведите их отсюда! — приказываю я и волоку Джейкоба по коридору в фотолабораторию.

Легче усадить быка на заднее сиденье автомобиля.

— Послушай, — говорю я, — не напрягайся так!

Но он продолжает вырываться, пока я наконец не заталкиваю его в небольшой кабинет. Здесь находится машина для снятия отпечатков пальцев и камера, чтобы делать фотографии, — довольно дорогое оборудование, на мой взгляд, которое может пострадать от припадка Джейкоба.

— Встань здесь! — Я указываю на белую линию на полу. — Смотри в объектив.

Джейкоб поднимает лицо и закрывает глаза.

— Открой глаза! — велю я.

Он открывает, но закатывает их к потолку. Через минуту мне таки удается сделать этот чертов снимок анфас, потом я делаю несколько снимков в профиль.

И тут, повернувшись направо, он замечает машину для снятия отпечатков пальцев и застывает на месте.

— Это известный «Лайв Скан»? — бормочет Джейкоб, и это первые внятные слова, которые он произнес со времени ареста.

— Да. — Я становлюсь за пульт и внезапно понимаю, как намного проще снять у него отпечатки пальцев. — Хочешь посмотреть, как он работает?

Как будто щелкнул переключатель — безумный торнадо тут же обернулся любознательным ребенком. Джейкоб делает шаг вперед.

— Тут цифровая память, если не ошибаюсь?

— Не ошибаешься. — Я набираю имя. — Как тебя зовут? Джейкоб…

— Б. Хант.

— Дата рождения?

— Двадцать первое декабря одна тысяча девятьсот девяносто первого года, — отвечает он.

— Ты случайно не знаешь номер карточки социального страхования?

Он без запинки громко диктует ряд цифр, глядя поверх моего плеча на следующее поле.

— Вес: восемьдесят четыре килограмма, — говорит Джейкоб, все больше оживляясь. — Род занятий: учащийся. Место рождения: Берлингтон, штат Вермонт.

Я достаю бутыль с лосьоном «Корн Хаскерз», который мы используем для увлажнения подушечек пальцев, чтобы запечатлеть все изгибы линий на коже, и понимаю, что у Джейкоба до сих пор руки за спиной и в наручниках.

— Хочу показать тебе, как работает этот аппарат, — медленно говорю я, — но не могу этого сделать, потому что на тебе наручники.

— Правильно, я понимаю, — говорит Джейкоб и продолжает таращиться на экран сканера.

Думаю, если бы я сказал ему, что придется пожертвовать рукой или ногой ради того, чтобы увидеть, как работает этот аппарат, он бы с радостью согласился. Я снимаю с него наручники и обрабатываю подушечки пальцев лосьоном, потом беру его правую руку в свою.

— Сперва сделаем оттиски больших пальцев, — говорю я, надавливая попеременно пальцами Джейкоба на экран. — Потом остальные.

Остальные пальцы каждой руки одновременно прижимаются к стеклянной поверхности сканера.

— Как только отпечатки загрузятся в компьютер, их можно будет сравнивать. Покрути из стороны в сторону, большие пальцы внутрь, остальные наружу, — продолжаю я, проделывая это с одним пальцем, потом с остальными.

Когда аппарат признает один из прокатанных пальцев непригодным для идентификации, брови Джейкоба взлетают вверх.

— Удивительно! — восклицает он. — Она не воспринимает некачественные отпечатки?

— Нет. Машина дает знать: я слишком быстро убрал палец или отпечаток получается слишком темным. Значит, нужно отсканировать отпечатки заново.

Я заканчиваю с пальцами и прижимаю к стеклу всю ладонь — подобные отпечатки мы чаще всего находим на стеклах, если преступник заглядывал в окна. Наконец я сканирую «писательскую ладонь» — изогнутую руку, вдоль мизинца до запястья. К тому времени, когда я перехожу к левой руке Джейкоба, он уже практически все делает сам.

— Все предельно просто, — говорю я, когда изображения отпечатков выстраиваются на экране.

— И прямо отсюда можно переслать их в автоматическую систему распознавания отпечатков пальцев? — интересуется Джейкоб.

— Хотелось бы.

Иметь под рукой цифровой сканер, соединенный с АСРОП — настоящая мечта. Я уже не юнец и помню, что раньше все было куда сложнее, чем теперь. Отпечатки посылали в центральное хранилище штата, где они снабжались документами и отсылались в ФБР. Я, после того как запру Джейкоба в камере, вернусь сюда и посмотрю, не привлекался ли он ранее. Я не надеюсь на успех, но это совершенно не значит, что Джейкоб впервые преступает закон. Это всего лишь означает, что его впервые поймали.

Принтер выплевывает карточку с отпечатками, которую я прикреплю к делу Джейкоба вместе с его фотографиями. Вверху значатся все личные данные Джейкоба. Ниже десять маленьких квадратиков, в каждом отпечаток. Под ними, словно армия солдатиков, выстроились десять цифр.

В это мгновение я обращаю внимание на лицо Джейкоба. Глаза у него блестят, на губах улыбка. Его арестовали за убийство, а он на седьмом небе от счастья, потому что удалось собственными глазами увидеть цифровой сканер.

Я нажимаю кнопку, выезжает вторая карточка.

— Держи, — протягиваю ее ему.

Он начинает раскачиваться на носочках.

— Вы имеете в виду… что мне можно это взять?

— А почему нет, черт побери?! — отвечаю я.

Пока он пребывает в эйфории от распечатки, я хватаю его за локоть и веду в камеру. На этот раз он не взрывается от моего прикосновения. Даже не замечает.


Однажды меня вызвали на самоубийство. Парень перебрал снотворного, когда его сестра попросила посидеть с ее десятилетними сыновьями-близнецами. Настоящие чудовища! Когда они не смогли разбудить своего дядю, то решили над ним поиздеваться. Намазали лицо взбитыми сливками, водрузили на нос вишенку — это первое, что бросилось мне в глаза, когда я взглянул на тело, распростертое на диване в гостиной.

Эти мальчики так и не поняли, что их дядя умер.

Когда-нибудь им, конечно же, скажут. И, несмотря на то что мне там делать было нечего, я много думал об этих близнецах. Просто понимаешь: когда они узнают, то уже никогда не будут прежними. Я, похоже, был последним, кто видел этих мальчишек, когда они были просто детьми, когда смерть меньше всего занимала их умы.

Сегодня вечером это не давало мне покоя. Не мертвые, чьи тела я повидал, а живые, которые преследуют наяву.


Когда я запер Джейкоба в камере, он даже не отреагировал — и это напугало меня больше его недавнего приступа.

— Я приду за тобой, — обещаю я, — нужно закончить с бумагами, а потом мы пойдем в суд. Договорились?

Он молчит. В правой руке сжимает карточку с отпечатками пальцев. Левой бьет по ноге.

— Может, присядешь? — предлагаю я.

Вместо того чтобы сесть на койку, Джейкоб тут же усаживается на бетонный пол.

У нас в камерах установлены видеокамеры, поэтому преступники находятся под постоянным наблюдением. Мне нужно было заканчивать с бумажной волокитой, которой нет конца и края, но вместо этого я иду в дежурку и вглядываюсь в монитор. Десять минут Джейкоб Хант не шевелится, если не считать размахивания рукой. Потом очень медленно отодвигается назад, пока не упирается спиной в стену, вжимается в угол камеры. Его губы шевелятся.

— Что, черт побери, он шепчет? — спрашиваю я дежурного.

— Не могу знать!

Я выхожу из дежурки и приоткрываю дверь, ведущую в камеру предварительного содержания. Голос Джейкоба едва различим:

— «Все вокруг в моем родном городе пытаются выследить меня. Говорят, что хотят признать меня виновным в убийстве помощника шерифа».


Я распахиваю дверь и вхожу в камеру. Джейкоб продолжает петь, его голос становится то громче, то тише. Мои шаги эхом отдаются на бетонном полу, но он не замолкает. Не замолкает даже тогда, когда я стою уже по его сторону прутьев, прямо перед ним, скрестив руки на груди.

Он поет еще два раза, потом замолкает. На меня он не смотрит, но по его расправленным плечам я понимаю: он знает о моем присутствии.

Со вздохом понимаю, что больше не оставлю этого парня одного. И не смогу закончить оформлять документы, пока не удастся убедить его, что это очередной урок полицейских процедур.

— Что ж, — говорю я, отпирая дверь камеры, — ты когда-нибудь заполнял первичный бланк задержания в полиции?

ОЛИВЕР

Услышав, что детектив грозит арестовать Эмму Хант, если она не прекратит вопить, я выхожу из ступора, в который меня повергла его предыдущая фраза: «Потом мы доставим его в здание суда, где ему будет предъявлено обвинение».

Что, черт побери, я знаю о «предъявлении обвинения»?

Я выиграл парочку гражданских исков. Но предъявление обвинения по уголовному делу — совершенно иной коленкор.

Мы в машине Эммы, едем в суд, но я с трудом ее уломал. Она отказывалась покидать полицейский участок без Джейкоба. Мне удалось убедить ее покинуть участок единственным способом — пообещав показать, куда переведут ее сына.

— Я должна быть с ним, — заявляет она, проскакивая на красный сигнал светофора. — Я, черт побери, его мать! — Как будто внезапно вспомнив о чем-то, она ужасается. — Тео, боже мой, Тео… Он даже не знает, где мы.

Понятия не имею, кто такой Тео, но, честно признаться, у меня нет времени интересоваться. Все мои мысли заняты тем, где я должен стоять в зале судебного заседания.

Что я должен говорить?

Кому первому дают слово? Мне или обвинителю?

— Это совершеннейшее недоразумение, — настойчиво повторяет Эмма. — Джейкоб и мухи не обидит. Он не может быть виновен.

Откровенно признаться, я даже не знаю, в какой зал судебных заседаний надо идти.

— Вы вообще меня слушаете? — спрашивает Эмма, и в этот момент я понимаю, что она, по-видимому, задала мне вопрос.

— Да, — отвечаю я, полагая, что хотя бы на пятьдесят процентов не ошибся.

Она прищуривается.

— Налево или направо? — повторяет она.

Мы стоим у знака «стоп».

— Налево, — бормочу я.

— Что происходит, когда предъявляют обвинение? — спрашивает она. — Джейкоб не должен говорить, верно?

— Не должен. Говорить будет адвокат. То есть я. Суть предъявления обвинения заключается в том, чтобы зачитать обвиняемому, в чем его, собственно, обвиняют, и назначить сумму залога.

Это все, что я вспомнил из университетского курса.

Но сказал я об этом Эмме зря.

— Залог? — повторяет она. — Джейкоба посадят в тюрьму?

— Я не знаю, — честно отвечаю я. — Поживем увидим.

Эмма паркуется на стоянке перед зданием суда.

— Когда его привезут?

На этот вопрос у меня нет ответа. Единственное, что я знаю: рабочий день подходит к концу, и если детектив Метсон не поторопится, то Джейкобу придется провести ночь в окружной тюрьме. Но об этом я Эмме сообщать не буду.

Внутри здания суда царит тишина: большинство дел, назначенных на сегодня, уже рассмотрены. Однако наше дело еще только предстоит рассмотреть, поэтому мне просто необходим ускоренный курс обучения уголовному праву и процессу, пока мой клиент не понял, что я обычный самозванец.

— Подождите здесь, — предлагаю я, указывая на кресло в коридоре.

— А вы куда?

— Заполнить… кое-какие необходимые бумаги, пока не привезли Джейкоба, — отвечаю я, изо всех сил стараясь выглядеть уверенно, и стремглав бросаюсь в кабинет секретаря.

Как медсестры в больницах осведомлены лучше докторов, так и секретари в судах знают порой больше, чем сами судьи. Поэтому если действительно хотите что-то толком узнать о судебном процессе, то лучше потратить больше времени, умасливая секретарей, чем самих судей.

— Здравствуйте! — приветствую я невысокую темноволосую женщину, которая всматривается в экран компьютера. — Я здесь, чтобы выслушать предъявляемые обвинения.

Она отрывает глаза от экрана и равнодушно отвечает:

— Рада за вас.

Мой взгляд падает на табличку с именем на ее письменном столе.

— Интересно… Дороти, а вы не скажете, в каком зале это будет происходить?

— Держу пари, что в зале судебных заседаний по уголовным делам…

— Точно, — улыбаюсь я, как будто давно это знал. — А судья?

— Поскольку сегодня понедельник, председательствует судья Каттингс, — говорит она.

— Спасибо. Спасибо огромное, — благодарю я. — Приятно иметь с вами дело.

— А я как рада нашей встрече! — нараспев отвечает она.

Я уже собираюсь выйти, но в последнее мгновение оборачиваюсь.

— Последний вопрос…

— Да?

— Я… должен что-нибудь говорить?

Дороти отрывается от компьютера.

— Судья спросит, признаете ли вы себя виновным, — отвечает она.

— Понятно. Премного благодарен за помощь, — расшаркиваюсь я.

В коридоре я вижу, как Эмма нажимает отбой на своем сотовом.

— Ну? — спрашивает она.

Я опускаюсь в свободное кресло рядом с ней.

— Здесь проблем не будет, — успокаиваю я ее, надеясь, что смогу убедить в этом и себя самого.


Мы с Эммой присутствуем на трех судебных заседаниях, где предъявляются обвинения: одно — в хранении наркотиков, одно — в ограблении со взломом, еще одно — в оскорблении общественной нравственности. Потом в зал суда вводят Джейкоба. Со своего места на галерке я тут же по поведению Эммы замечаю, что привели ее сына: она сидит немного напряженнее, затаив дыхание.

Если посидеть в зале судебных заседаний, то станет ясно, что студенты, занимавшиеся в колледже футболом, — самые недалекие, без признаков шеи, — по окончании становятся судебными приставами. Два таких бегемота тащат Джейкоба, который изо всех сил пытается вырваться из их лап. Он беспрестанно вытягивает шею, вглядывается в лица находящихся в зале заседания людей, и, как только замечает Эмму, обмякает от облегчения.

Я встаю, спускаюсь с галерки, потому что пришло время для рассмотрения нашего дела, и слишком поздно замечаю, что за мной неотступно следует Эмма.

— Вы должны оставаться на месте, — бросаю я через плечо, занимая место за столом обвиняемого рядом со своим клиентом. — Привет! — шепчу я Джейкобу. — Меня зовут Оливер. Твоя мама наняла меня защищать тебя. Я все улажу. Ничего не говори судье. Говорить буду я.

Во время всей моей речи Джейкоб не сводит глаз со своих коленей. Как только я замолкаю, он поворачивается на стуле.

— Мама! — зовет он. — Что происходит?

— Адвокат, — предупреждает пристав повыше, — либо заставьте своего клиента молчать, либо его отправят назад в камеру.

— Я же только что сказал тебе: ни с кем не разговаривай, — укоряю я Джейкоба.

— Вы сказали ничего не говорить судье.

— Разговаривать нельзя ни с кем, — разъясняю я. — Понятно?

Джейкоб смотрит в стол.

— Джейкоб? Ты меня слышишь?

— Вы сказали ни с кем не разговаривать, — шепчет он. — Уже передумали?

Судья Каттингс, лишенный всякой сентиментальности животновод, в свободное от работы время разводит на ферме лам, да и сам, на мой взгляд, немного похож на ламу. Не успел он произнести имя Джейкоба, как из боковой двери появляется секретарша Дороти и передает ему записку. Судья засовывает в записку свой длинный нос и вздыхает.

— Мне необходимо в другом зале предъявить обвинение клиентам мистера Робишо. Поскольку он уже находится там с подсудимыми, я закончу с ним, а потом рассмотрю дело этого обвиняемого.

Как только он произносит слово «обвиняемого», Джейкоб вскакивает с места.

— Мне необходим перерыв, — заявляет он.

— Заткнись, — шепчу я.

— Мне необходим перерыв!

В моем мозгу проносятся тысячи мыслей: «Как заставить этого мальчишку заткнуться? Как заставить судью забыть разворачивающуюся на его глазах сцену? Как бы урегулировал подобную ситуацию опытный адвокат? Когда клиент становится пустозвоном? Когда же я наконец стану прожженным адвокатом и перестану заниматься самоедством?»

В ту секунду, как Джейкоб делает шаг, на него наваливаются два пристава. Он начинает кричать, высоко, пронзительно.

— Отпустите его! — разрывается за моей спиной Эмма. — Он не понимает! В школе ему разрешают выходить из класса, когда возникает непредвиденная ситуация…

— У нас не школа! — гремит судья. — Это зал судебных заседаний! А вас, мадам, сейчас выведут отсюда.

Второй пристав отпускает Джейкоба и выходит в проход, чтобы вывести Эмму.

— Я могу объяснить! — кричит она, но голос становится все глуше: ее силой выводят из зала.

Я смотрю на своего клиента, чье обмякшее тело тянут к другой двери.

— «Убери от меня свои вонючие лапы, ты, чертова грязная обезьяна!» — орет Джейкоб.

Судья пристально смотрит на меня.

— Это из фильма «Планета обезьян», — бормочу я.

— «Я зол как черт и больше не намерен это терпеть», — отвечает он. — Это из «Телесети». Настоятельно рекомендую посмотреть этот фильм, когда успокоите своего клиента.

Я втягиваю голову в плечи и спешу по проходу. За дверью зала заседаний стоит Эмма, разгневанная и багровая. Ее глаза мечут в пристава молнии.

— Ваш парень подождет, пока зал освободится, — говорит мне пристав. — Тогда ему предъявят обвинение. Его матери входить в зал впредь запрещено.

Пристав возвращается в зал, дверь со стоном закрывается. Мы с Эммой остаемся в коридоре одни. Она хватает меня за руку и тянет к лестнице.

— Что… что вы делаете?

— Он же внизу, верно? Идем!

— Постойте. — Я упираюсь и скрещиваю руки на груди. — Что все это значит?

— Я не хотела вам говорить, но вынуждена. У него синдром Аспергера. Временами Джейкоб кажется абсолютно нормальным, даже замечательным, но иногда сущий пустяк может вызвать настоящий приступ.

— В зале суда нельзя так вести себя. Я думал, он разбирается в криминалистике, все знает о копах и законах. Джейкоб должен вести себя почтительно и тихо, в противном случае ему не позавидуешь.

— Он пытается, — настаивает Эмма. — Именно поэтому и просил перерыв.

— Что?

— Перерыв — чтобы убежать от шума и замешательства туда, где он мог бы успокоиться. В школе для этих целей есть специально оборудованный кабинет… Послушайте, давайте поговорим об этом позднее, а сейчас просто пойдем к нему.

Джейкоб получил свой перерыв… в камере.

— Вас туда не пустят.

Она вздрагивает, как от удара.

— Да? — произносит Эмма. — А вас?

Честно признаться, не уверен. Я заглядываю в зал заседаний. Пристав, скрестив руки на груди, стоит у самой двери.

— Я могу поговорить со своим клиентом? — спрашиваю я.

— Да, — отвечает он. — Идите.

Я ожидаю, что он проводит меня к Джейкобу, но пристав даже не пошевелился.

— Спасибо, — благодарю я и иду мимо Эммы вниз по лестнице.

Надеюсь, камеры находятся именно там.

После пятиминутных поисков — сперва я попал в туалет и котельную — я таки нашел то, что искал. Джейкоб сидит в углу камеры, размахивая одной рукой, как птица крылом, плечи сгорблены, и писклявым голосом распевает песни Боба Марли.

— Почему ты поешь эту песню? — спрашиваю я, останавливаясь перед решеткой.

Он замолкает на середине куплета.

— От нее мне становится лучше.

Я раздумываю над сказанным.

— А песни Дилана знаешь? — Он молчит, и я делаю шаг вперед. — Послушай, Джейкоб… Я знаю, что ты не понимаешь, что происходит вокруг. Если уж начистоту, я и сам не понимаю. Я раньше никогда этим не занимался. Но вместе мы разгадаем. Только пообещай мне одно: говорить буду я. — Я жду, пока Джейкоб кивнет в знак того, что понял меня, но ничего не происходит. — Ты мне веришь?

— Нет, — отвечает он. — Не верю. — Он встает. — Передадите маме кое-что?

— Конечно.

Он обхватывает прутья пальцами. Они у него длинные, изящные.

— «Жизнь похожа на коробку шоколадных конфет, — шепчет он. — Никогда не знаешь, что попадется».

Я смеюсь, полагая, что парню не так уж плохо, если он в состоянии шутить. Но потом понимаю, что он абсолютно серьезен.

— Я ей передам, — обещаю ему.


Когда я возвращаюсь, Эмма меряет шагами коридор.

— Как он? — спрашивает она, как только я показываюсь из-за угла. — Он в состоянии отвечать?

— Да, да, — заверяю я. — Похоже, Джейкоб крепче, чем вы считаете.

— Вы поняли это за те пять минут, что провели рядом с ним? — Она закатывает глаза. — Он обедает в шесть. Если он не…

— Я принесу ему что-нибудь перекусить из автомата.

— Пища не должна содержать казеина и глютена.

Я, черт побери, понятия не имею, что это значит!

— Эмма, вам необходимо успокоиться.

Она начинает меня распекать.

— Мой старший сын — аутист! — арестован по подозрению в убийстве. Его бросили в камеру где-то в подвале. Ради всего святого, не смейте меня успокаивать!

— Если в зале суда вы опять сорветесь, Джейкобу это не поможет. — Она продолжает хранить молчание, и я сажусь на скамейку напротив. — Он просил вам кое-что передать.

На ее лице вспыхивает такая отчаянная надежда, что мне приходится отвести взгляд.

— «Жизнь похожа на коробку шоколадных конфет», — цитирую я.

Эмма со вздохом опускается рядом со мной на скамью.

— «Форрест Гамп». Один из его любимых.

— Любитель кино?

— Ревностный. Может показаться, что он готовится к экзамену, который позже придется сдавать. — Она бросает на меня взгляд. — Когда его переполняют чувства, он не всегда может подобрать нужные слова, поэтому цитирует чужие.

Я вспоминаю, как Джейкоб выплюнул слова Чарлтона Хестона, когда пристав схватил его за руку, и широко улыбаюсь.

— Он «подстраивает» для меня места совершения преступлений, — негромко признается Эмма. — Чтобы я, взглянув на улики, смогла воссоздать картину преступления. Но мне следовало развить эту тему дальше. Мы с ним никогда не говорили о том, что происходит потом. Что происходит сейчас.

— Я понимаю, что вы расстроены, но у нас будет время все выяснить. Сегодняшнее заседание — для «галочки».

Она удивленно смотрит на меня. Я, когда учился в колледже, всегда восхищался девушками, у которых на подбородке остаются следы зубной пасты или теми, которые засовывали карандаши в спутанные волосы, чтобы они не падали на лицо. Девушки, которыми я был сражен наповал, так мало заботились о своем внешнем виде, что возвращались к естественной, безыскусной красоте. Эмма Хант, вероятно, лет на десять старше меня, но до сих пор настоящая красавица.

— Сколько вам лет? — через секунду спрашивает она.

— Не думаю, что биологический возраст подходящее мерило…

— Двадцать четыре? — пытается угадать она.

— Двадцать восемь.

Она прикрывает глаза и качает головой.

— Мне было двадцать восемь уже тысячу лет назад.

— В таком случае вы отлично выглядите для своего возраста, — замечаю я.

Прищурившись, она пристально смотрит мне в глаза.

— Обещайте, — велит она, — обещайте, что вытащите моего сына отсюда!

Я киваю, и в этот момент мне хочется быть белым рыцарем, хочется иметь право сказать ей, что я знаю закон так же хорошо, как умею подковать норовистую кобылу. И я не хочу при этом выглядеть лжецом. В этот момент из-за угла выглядывает пристав.

— Мы готовы, — сообщает он.

Как бы я хотел сказать то же самое о себе!


Пустынный зал судебных заседаний выглядит совершенно по-другому. В воздухе висят пылинки, а звуки моих шагов по паркету похожи на выстрелы. Мы с Эммой подходим к первым рядам скамеек. Я усаживаю ее прямо за перилами, а сам занимаю место за столиком подсудимого.

Дежа вю.

Джейкоба вводят приставы. Он в наручниках, и я слышу, как Эмма у меня за спиной громко вздыхает, когда видит их на сыне. Но опять-таки его выводили из зала суда силой, и есть причины полагать, что он выкинет такой же фортель еще раз. Джейкоб садится рядом со мной, и наручники звякают у него на коленях. Он плотно сжимает губы — они превратились в ровную полоску, — как будто давая понять, что помнит мои инструкции.

— Встать! Суд идет! — объявляет пристав.

Я встаю и дергаю Джейкоба за рукав, чтобы он тоже поднялся.

Входит судья Каттингс. Он тяжело опускается в кресло, и его одежды надуваются, словно на ветру.

— Надеюсь, вы поговорили со своим клиентом о поведении в зале суда, господин адвокат?

— Да, Ваша честь, — отвечаю я. — Прошу прощения за этот приступ. Джейкоб аутист.

Судья хмурится.

— Вы гарантируете его адекватность?

— Да, — отвечаю я.

— Отлично. Мистер Бонд, вашему клиенту предъявляется обвинение в убийстве первой степени согласно статье 13, пункт 2301, Уголовного кодекса штата Вермонт. Есть необходимость сейчас зачитывать его права?

— Нет, Ваша честь.

Он кивает.

— В таком случае, я должен убедиться в его недееспособности, чтобы признать его невиновным.

Мгновение я медлю в нерешительности. Если судья должен убедиться в недееспособности, означает ли это, что мне тоже необходимо в этом убедиться?

— У подсудимого на данном этапе есть вопросы, требующие судебного решения, господин адвокат?

— Не думаю, Ваша честь…

— Отлично. Тогда слушание по делу назначается через две недели, в девять утра. Увидимся в суде, мистер Бонд.

Пристав покрупнее приближается к скамье обвиняемого и рывком ставит Джейкоба на ноги. Он взвизгивает, но потом вспоминает правила поведения в суде и замолкает.

— Минутку… — возражаю я. — Ваше честь, разве вы только что не разрешили нам уйти?

— Я разрешил идти вам, господин адвокат. Ваш клиент, с другой стороны, обвиняется в убийстве и будет содержаться под стражей в ожидании слушания по делу о его недееспособности по вашему же собственному требованию.

Он покидает скамью и возвращается в кулуары, а Джейкоба опять выводят из зала суда — на этот раз он молчит, — чтобы на две недели отправить в тюрьму. Я набираюсь храбрости и поворачиваюсь к Эмме Хант, чтобы признаться: только что я поступил так, как обещал не поступать.

ТЕО

Мама редко плачет. Первый раз, как я уже рассказывал, она расплакалась в библиотеке, когда истерику устроил я, а не Джейкоб. Второй раз это случилось, когда мне было десять, а Джейкобу тринадцать и ему задали на дом задание по навыкам безопасной жизнедеятельности — дополнительному предмету, который он терпеть не мог. Дело в том, что кроме него в классе учился только один ребенок-аутист. Но у того был не синдром Аспергера, он был более отсталым и на уроках большую часть времени выкладывал непрерывную цепочку из карандашей. Еще у троих был сидром Дауна либо нарушения в развитии. Поэтому на этих занятиях отводилось много времени на гигиену — элементарные вещи, которые Джейкоб уже давно усвоил, и лишь крохи — на социальные навыки. Однажды учитель велел им завести друга к следующему занятию.

— Нельзя «завести» друга, — нахмурился Джейкоб. — Нельзя подружиться с человеком по указке, как приготовить макароны с сыром, следуя инструкции на пачке.

— Тебе лишь необходимо запомнить шаги, о которых рассказывала миссис Лафо, — заметила мама. — Посмотри человеку в глаза, назови его по имени, спроси, не хочет ли он поиграть.

Даже в десять лет я понимал, что подобные «правила» обязательно закончатся тем, что тебе надерут зад, но Джейкобу этого объяснять не собирался.

Мы все трое потащились на ближайшую детскую площадку. Я сел с мамой на скамейку, а Джейкоб пошел заводить друга. Трудность заключалась еще и в том, что на площадке не было его ровесников. Самому старшему ребенку было лет десять, как и мне, он висел головой вниз на «шведской стенке». Джейкоб подошел и наклонился вбок, чтобы заглянуть ему в глаза.

— Меня зовут Джейкоб, — произнес он своим обычным голосом, к которому я-то уже привык, но посторонним он мог показаться странным — ровный, как лист алюминия, даже в тех местах, где должно звучать восклицание. — Хочешь поиграть?

Мальчик ловко спрыгнул на землю.

— Ты, это… отсталый, что ли?

Джейкоб задумался над его словами.

— Нет.

— Спешу сообщить, — сказал мальчик, — ты он и есть.

Мальчишка убежал, оставив Джейкоба одного у спортивного снаряда. Я собрался было прийти брату на выручку, но он вдруг начал медленно поворачиваться. Я не мог понять, что он делает, пока до меня не дошло: ему нравится звук сухого листа, шуршащего под обутыми в кроссовки ногами.

Джейкоб на цыпочках, намеренно наступая на листья, направился к песочнице. Там две крошки — одна белокурая, вторая рыжая с двумя косичками — «пекли» из песка пиццу.

— Вот еще одна, — сказала первая девочка и шлепнула пригоршню песка на деревянный бортик, чтобы подружка могла украсить ее пеперони из камешков и моцареллой из травы.

— Привет, я Джейкоб, — представился мой брат.

— Меня зовут Анника. Когда я вырасту, то стану единорогом, — сказала белокурая малышка.

«Косички» не отрывали глаз от ряда готовых пицц.

— Моего младшего брата стошнило в ванной, он поскользнулся и упал на задницу.

— Хотите поиграть? — спросил Джейкоб. — Мы могли бы раскапывать динозавров.

— В песочнице нет динозавров, только пицца, — возразила Анника. — Мэгги украшает пиццу сыром и колбасой, а ты можешь быть официантом.

Рядом с этими девочками Джейкоб смотрится в песочнице настоящим великаном. Какая-то женщина бросает на него сердитые взгляды, и я мог бы поспорить на пятьдесят баксов, что это мама Анники или Мэгги, которая не может понять, чего ждать от тринадцатилетнего лба, играющего рядом с ее драгоценной доченькой. Джейкоб поднимает палочку и начинает рисовать на песке скелет динозавра.

— Аллозавры имели вилочки, как и остальные хищные динозавры, — говорит он. — Совсем как у куриц.

— Вот еще одна, — возвещает Анника, плюхая кучку песка перед Мэгги.

Между ними и Джейкобом существовала хорошо заметная граница. Они играли не вместе, они играли рядом друг с другом.

В этот момент Джейкоб поднимает голову и улыбается мне. Потом кивает на девочек, как будто говоря: «Эй, смотри, я завел двух друзей».

Я смотрю на маму и тут замечаю, что она плачет. Слезы катятся по ее щекам, а она даже не пытается их вытереть. Такое впечатление, что она не понимает, что плачет.

В ее жизни случались моменты, когда действительно было из-за чего плакать. Когда, например, ее вызывали к директору школы, чтобы сообщить о том, что натворил Джейкоб. Или когда у него случался приступ в людном месте — как, например, в прошлом году перед павильоном Санта-Клауса в торговом центре, и тысячи детей с родителями стали свидетелями припадка. Однако тогда моя мать даже слезинки не проронила, ее лицо оставалось непроницаемым. По правде говоря, в такие моменты мама замыкается в себе, совсем как Джейкоб.

Не знаю, почему вид брата, играющего в песочнице с двумя крошками, стал для нее каплей, переполнившей чашу. Одно я знаю: в то мгновение я почувствовал, как мир для меня перевернулся. Плакать должны дети, а мамы их успокаивать — не наоборот. Именно поэтому матери горы сворачивают, чтобы дети не видели их слез.

И тогда я решил: если мама плачет из-за Джейкоба, успокоить ее должен я.


Разумеется, мне известно, где они: мама звонила из суда. Но я не могу сосредоточиться на геометрии или основах права, пока они не вернутся домой.

Интересно, как примут мои учителя такое оправдание: «Простите, я не сделал домашнее задание, потому что мой брат был в суде в качестве обвиняемого». Учитель геометрии, конечно, тут же ответит: «Я уже тысячу раз слышал аналогичные отговорки».

Услышав звук открывающейся двери, я выбегаю в прихожую, чтобы узнать, что произошло. Входит мама, одна, и опускается на скамейку, куда мы обычно бросаем рюкзаки.

— Где Джейкоб? — спрашиваю я.

Мама медленно поднимает голову.

— В тюрьме, — шепчет она. — Боже мой, он в тюрьме!

Она все клонится и клонится, пока не складывается пополам.

— Мама?

Я трогаю ее за плечо, но она даже не шевелится. Я пугаюсь до смерти — жутко знакомое состояние. Через секунду я понимаю: этот взгляд в никуда, нежелание отвечать… Именно так на прошлой неделе выглядел Джейкоб, когда мы не могли до него «достучаться».

— Мама, перестань!

Я обхватываю ее за талию и приподнимаю. Кожа да кости. Веду ее наверх. Почему, черт побери, Джейкоб оказался в тюрьме? Неужели человеку не гарантировано право безотлагательного судебного разбирательства? Или же суд был слишком безотлагателен? Если бы я выполнил домашнее задание по основам права, то наверняка бы понял, что произошло. Одно я знаю точно: маму расспрашивать нельзя.

Я усаживаю ее на кровать, опускаюсь рядом на колени, снимаю с нее туфли.

— Ложись, — советую я. Скорее всего, именно так сказала бы она, окажись я на ее месте. — Я принесу тебе чашечку чаю, договорились?

В кухне я ставлю чайник на огонь, и меня охватывает дежавю: в последний раз, когда я это проделывал — ставил чайник, доставал пакетик чая, перебрасывал бумажный ярлычок через край кружки, — я находился в доме Джесс Огилви. То, что сейчас в тюрьме сидит Джейкоб, а я дома, — простое везение. С легкостью все могло быть и наоборот.

Одна часть меня облегченно вздыхает, отчего я чувствую себя полным ничтожеством.

Интересно, что детектив сказал Джейкобу? Зачем мама сама повезла его в участок? Возможно, именно поэтому она не в себе: это не сожаление, а чувство вины. Я ее прекрасно понимаю. Если бы я поехал к копам и рассказал, что видел в тот день Джесс Огилви живой и обнаженной, навредили бы мои слова Джейкобу или помогли?

Я, по правде сказать, не знаю, какой чай пьет мама, поэтому добавляю в него и молоко, и сахар. Несу наверх. Она сидит на постели, опираясь спиной на груду подушек. Видит меня и тут же вскакивает.

— Мальчик мой… — говорит она, когда я присаживаюсь рядом, и гладит меня по щеке. — Мой прекрасный мальчик…

Обо мне она говорит или о Джейкобе — сейчас это неважно.

— Мама, — спрашиваю я, — что происходит?

— Джейкобу пришлось остаться в тюрьме… на две недели. Он снова предстанет перед судом, когда будет решаться вопрос о его дееспособности.

Что ж, возможно, я и не семи пядей во лбу, но держать за решеткой человека, который вполне может оказаться вообще не подлежащим суду, — не лучшее, на мой взгляд, решение. Если он не в состоянии предстать перед судом, то как же он может сидеть за решеткой сейчас?

— Но… он не сделал ничего противозаконного, — говорю я и выжидающе смотрю на маму. Быть может, ей известно больше, чем мне.

Если и так, то виду она не показывает.

— Похоже, это не имеет никакого значения.

Сегодня на уроке мы обсуждали краеугольный камень нашего судопроизводства: человек невиновен, пока не доказано обратное. Бросить человека за решетку, а уже потом выяснять, что делать дальше… Это вовсе не похоже на то, что его собираются оправдать за недостатком улик. Больше смахивает на то, что его уже осудили, поэтому пусть привыкает к новому месту жительства.

Мама рассказывает, как детектив обманом заставил Джейкоба давать показания. Как она побежала за адвокатом. Как прямо у нее на глазах Джейкоба арестовали. Как он бросился на судебных приставов, когда те попытались взять его под руки.

Я не понимаю, почему этот адвокат не смог освободить Джейкоба и привезти его домой. Я прочел достаточно романов Гришема,[16] чтобы знать: так делается сплошь и рядом, особенно когда человек ранее не привлекался.

— И что теперь? — спрашиваю я.

Я имею в виду не только Джейкоба. Нас тоже. Все эти годы я жалел, что Джейкоб появился на свет, но теперь, когда его нет дома, образовалась пустота. Как я могу есть суп, зная, что мой брат где-то в камере? Как мне просыпаться по утрам? Ходить в школу? Делать вид, что в жизни ничего не изменилось?

— Оливер, так зовут адвоката, говорит, что людей чаще всего освобождают из-под ареста. Полиция находит новые улики, и первоначального подозреваемого отпускают.

Она цепляется за эту надежду, как за соломинку, за амулет, за талисман. Джейкоба освободят, и мы сможем вернуться к своей размеренной жизни. И неважно, что наша размеренная жизнь не такая уж увлекательная, и «освободят» не значит, что все случившееся забудется. Каково провести в тюрьме двадцать лет за преступление, которого не совершал, прежде чем тебя оправдают благодаря анализу ДНК. Разумеется, сейчас ты свободен, но тех прожитых двадцати лет не вернуть. Ты навсегда останешься человеком, «когда-то сидевшим в тюрьме».

Я не знаю, как все это объяснить маме, но уверен, что она в любом случае не захочет этого слышать, поэтому протягиваю руку за пультом на ее ночном столике и включаю телевизор, который стоит на комоде у противоположной стены. Передают последние известия, метеоролог обещает на следующей неделе местами грозы.

— Спасибо, Норм, — благодарит диктор. — Сообщаем последние новости по делу об убийстве Джессики Огилви… По подозрению в совершении преступления полиция арестовала восемнадцатилетнего Джейкоба Ханта из Таунсенда, штат Вермонт.

Сидящая рядом со мной мама замирает. На весь экран показывают школьную фотографию Джейкоба. На снимке он в полосатой голубой рубашке и, как обычно, не смотрит в объектив.

— Джейкоб учится в выпускном классе местной школы, жертва была его наставником.

Черт побери!

— Мы будем следить за развитием событий, — обещает диктор.

Мама берет пульт. Я подумал, что она хочет выключить телевизор, но вместо этого она швыряет пульт прямо в экран. Пульт разбивается, на экране телевизора появляется трещина. Мама заваливается на бок.

— Пойду принесу веник, — говорю я.


Посреди ночи я слышу в кухне какой-то шум. Крадучись спускаюсь вниз и вижу маму, которая роется в ящике в поисках телефонной книжки. Волосы у нее распущены, ноги босые, на рубашке пятно от зубной пасты.

— Почему оно не записано на букву «У» — Управление? — бормочет она.

— Что ты ищешь?

— Я должна позвонить в тюрьму, — отвечает она. — Он не любит, когда темно. Я могла бы привезти ему ночник. Я хочу им сообщить, что, если нужно, могу привезти ночник.

— Мама! — окликаю я.

Она снимает телефонную трубку.

— Мама, тебе нужно лечь.

— Нет, — противится она. — Мне нужно позвонить в тюрьму…

— Сейчас три часа ночи. Все спят. — Я смотрю на нее. — Джейкоб тоже спит.

Она поворачивается ко мне лицом.

— Ты правда так думаешь?

— Правда, — заверяю я, с трудом выдавливая слова из горла, в котором стоит ком. — Правда.


Я боюсь следующего:

1. Хобби Джейкоба из невинного увлечения превратилось в навязчивую идею. Поэтому он и оказался в тюрьме.

2. Во время их последней встречи с Джесс что-то напугало его или загнало в тупик, поэтому он дал сдачи.

3. Человека можно любить и ненавидеть одновременно.

4. Возраст не имеет значения, когда речь идет о старшем брате.


Если Джейкоб со своим синдромом Аспергера сделал меня изгоем, представьте, каково иметь брата, сидящего за решеткой. Чем дальше — тем больше: куда бы я ни пошел в школе, повсюду слышу шепоток: «Я слышал, он отрезал ей ножом палец и взял на память. А я слышал, что он ударил ее бейсбольной битой. У меня всегда от него мурашки по коже».

Единственная причина, по которой я сегодня занимаю место в классе, — и уж поверьте, только занимаю, потому что мой мозг занят лишь тем, чтобы отгородиться от шепота за спиной, — потому что мама решила, что так будет лучше всего.

— Я поеду в тюрьму, — сказала она, как я и предполагал. — Ты не можешь целых две недели сидеть дома. Когда-то нужно будет вернуться в школу.

Я знаю, что она права, но разве она не понимает, что окружающие начнут расспрашивать о Джейкобе? Выдвигать предположения? И не только ученики. Учителя будут подходить ко мне с напускным сочувствием, хотя на самом деле просто хотят узнать скандальные подробности, чтобы потом обсудить их в учительской. От происходящего у меня засосало под ложечкой.

— Что мне отвечать, когда спросят?

Мама помедлила.

— Скажи, что адвокат твоего брата запретил обсуждать эту тему.

— Так и есть?

— Понятия не имею.

Я глубоко вздохнул. Хотел признаться в том, что залез в дом Джесс.

— Мам, мне нужно с тобой кое о чем поговорить…

— Может быть, в другой раз? — попросила она. — Я хочу быть там к открытию, к девяти часам. На завтрак — хлопья, в школу поедешь на автобусе.

Сейчас, сидя на уроке биологии рядом с Эллис Говат, — она отличный товарищ для лабораторных, несмотря на то что девочка, — я получаю от нее записку: «Сочувствую, что так вышло с твоим братом».

Я хочу поблагодарить ее за доброту. За то, что она оказалась единственной, кому не наплевать на Джейкоба. Она не стала, как средства массовой информации и безголовый суд, выставлять его на всеобщее посмешище за то, что он сделал.

За то, что сделал…

Я хватаю рюкзак и выбегаю из класса, наплевав на несущего вздор мистера Дженнисона. Учитель даже не комментирует мой поступок (что лишний раз красноречиво свидетельствует: это не моя жизнь, а параллельный мир). Иду по коридору без разрешения учителя, и никто меня не останавливает. Даже когда я миную кабинет директора и административное крыло. Даже когда кулаком открываю двойные двери возле спортзала и выхожу на слепящее полуденное солнце. Даже когда иду прочь от школы.

Похоже на то, что в частных школах, когда твоего родственника арестовывают за убийство, администрация и учителя делают вид, что ты невидимка.

Что, положа руку на сердце, мало отличается от их прежнего ко мне отношения.

Жаль, что я не взял скейтборд. Тогда бы я мог двигаться быстрее, мог бы отвлечься от мыслей, роящихся в голове.

Я видел Джесс Огилви живой и здоровой. Почти сразу после моего ухода к ней пришел Джейкоб.

Теперь она мертва.

Я наблюдал, как брат разбил о стену стул, как рукой выдавил оконное стекло. Иногда во время припадка я оказывался у него на пути, о чем свидетельствуют оставшиеся на мне шрамы.

Сложите два и два.

«Мой брат — убийца». Я произношу эти слова вполголоса и тут же чувствую резкую боль в груди. Нельзя произносить это так же просто, как «мой брат высокий» или «мой брат любит яичницу-глазунью», даже если этот вывод является истинной правдой. Но Джейкоб, которого я знал неделю назад, ничем не отличается от Джейкоба, которого я видел утром. Неужели это означает, что я непроходимый тупица и не заметил в своем брате главного изъяна? Что любой человек — даже Джейкоб — может стать тем, кем и представить было нельзя?

Да, с этим не поспоришь!

Я всю жизнь считал, что между мною и Джейкобом нет ничего общего, — оказывается, мы оба преступники.

«Но ты никого не убивал».

Внутренний голос звучит как оправдание. Насколько я знаю, у Джейкоба тоже были свои причины.

Эта мысль меня подгоняет. Впрочем, я могу мчаться, черт возьми, быстрее ветра, однако от грустного факта не убежишь — я ничем не лучше тех козлов в школе: я уже решил, что мой брат виновен.

За школой, если углубиться подальше, раскинулся пруд. Зимой здесь оживленно: по выходным разжигают костры и готовят конфеты-суфле, а несколько деятельных папаш-хоккеистов убирают широкими лопатами снег, чтобы импровизированный матч можно было проводить на всей поверхности замерзшего пруда. Я ступаю на лед, хотя у меня нет с собой коньков.

В будний день здесь малолюдно. Несколько мамаш с малышами толкают ящики из-под молока — учат детей кататься на коньках. Старик в черных коньках для фигуристов, которые всегда напоминают мне о Голландии или об Олимпиадах, выписывает на льду «восьмерки». Я бросаю рюкзак на снег и перемещаюсь небольшими шажками, пока не оказываюсь в самом центре.

Ежегодно в Таунсенде проводится пари: кто угадает, когда лед растает полностью. В лед втыкается шест, к нему подключают цифровые часы. Когда лед растает настолько, что шест накреняется, часы запускают и засекают время. Люди ставят на день и час, когда растает лед. Чье предположение окажется ближе всего к истине, тот и срывает джек-пот. В прошлом году он, кажется, составлял четыре тысячи пятьсот долларов.

А что, если лед растает прямо сейчас?

И я провалюсь?

Кто-нибудь из ребят, катающихся неподалеку, услышит всплеск? Бросится ли старик меня спасать?

Учитель английского утверждает, что риторический вопрос — это вопрос, на который не ждешь ответа: «Папа Римский католик?» или «Медведи гадят в лесу?»

Я считаю, что риторический вопрос ответ имеет, но слышать этот ответ никому не хочется.

«Это платье меня полнит?»

«Неужели ты и вправду такой тупой?»

«Если лед растает и я уйду под воду, существовал ли я когда-нибудь вообще?»

«Если бы в тюрьме оказался я, неужели Джейкоб поверил бы в худшее?»

Ни с того ни с сего я сажусь на лед прямо посреди пруда. В джинсах сидеть холодно. Я представляю, как все у меня внутри замерзает. Меня найдут, а я превращусь в сосульку, в статую.

— Эй, парень, с тобой все в порядке? — подъезжает ко мне старик. — Помощь нужна?

Как я и говорил: этот ответ никто слышать не хочет.


Прошлой ночью я спал плохо, но, когда заснул, видел сон. Привиделось, что я вытаскиваю Джейкоба из тюрьмы. Мне удалось это, когда я прочел все его блокноты с записями о «Блюстителях порядка» и сымитировал поведение воров-домушников. Не успел я завернуть за угол тюрьмы, в которой держали Джейкоба, как он уже готов. «Джейкоб, — велю я, — ты должен в точности следовать моим указаниям». И он в точности их выполняет — потому-то я и понимаю, что это всего лишь сон. Он молчит, не задает вопросов. Мы на цыпочках минуем надзирателя и запрыгиваем в огромный мусорный бак, скрываясь под ворохом бумаги и другого хлама. Наконец приходит сторож и вывозит контейнер, где мы сидим, — раздается зуммер, створки запертых ворот разъезжаются в стороны. Только сторож собирается опустошить гигантский бак в мусорный контейнер, как я кричу «Давай!», мы с Джейкобом выпрыгиваем из бака и пускаемся наутек. Бежим без оглядки несколько часов, пока единственными нашими преследователями не остаются падающие звезды. В конце концов мы останавливаемся в поле, где трава по пояс, и ложимся прямо в нее.

«Я не делал этого», — говорит мне Джейкоб.

«Я тебе верю», — отвечаю я чистую правду.


В тот день, когда Джейкобу было дано задание завести друга, две малышки, с которыми он познакомился в песочнице, убежали домой, даже не попрощавшись, и оставили моего тринадцатилетнего брата одного ковыряться в песке.

Я боялся смотреть на маму, поэтому подошел к песочнице и присел на бортик. Колени доставали мне до подбородка. Я оказался слишком большим для песочницы, а зрелище того, как брат скрючился в ней, было просто ненормальным. Я поднял с земли камень и принялся швырять его в песок.

— Что ты ищешь? — спросил я.

— Аллозавра, — ответил Джейкоб.

— А как мы его узнаем, когда найдем?

Лицо Джейкоба просияло.

— У него позвонки и череп не такие тяжелые, как у остальных динозавров. Само название «аллозавр» указывает на это: буквально — «другая ящерица».

Я представил себе сверстника Джейкоба, который бы наблюдал за тем, как мой брат играет в песочнице в палеонтологов. А сможет ли он вообще завести друга?

— Тео, — внезапно шепчет он мне, — знаешь, на самом деле здесь мы динозавров не найдем.

— Да, — засмеялся я. — Но если бы нашли, вот была бы история, согласен?

— Понаехали бы журналисты, — сказал Джейкоб.

— Нас бы показали в новостях, пригласили в шоу Опры, — продолжаю фантазировать я. — Двух братьев, которые нашли в песочнице скелет динозавра. Может быть, наши изображения появились бы на сухих завтраках «Уитиз».

— Легендарные братья Хант, — усмехнулся Джейкоб. — Так бы нас называли.

— Легендарные братья Хант, — повторил я, наблюдая, как Джейкоб пытается добраться лопаткой до дна песочницы. Интересно, скоро ли я перерасту его?

ДЖЕЙКОБ

Я и в самом деле не понимаю, что происходит.

Сперва я решил, что таковы правила. Сродни тому, как маму вывезли на коляске, после того как она родила Тео, хотя она и сама прекрасно могла бы идти и нести Тео на руках. Может, такова процедура, и именно поэтому приставы вывели меня из зала заседаний (на этот раз они поостереглись ко мне прикасаться). Я решил, что меня отведут к выходу из здания или некоему «отгрузочному доку», откуда обвиняемых забирают домой.

Вместо этого меня запихнули на заднее сиденье полицейской машины и два часа тридцать восемь минут везли в тюрьму.

Я не хочу находиться в тюрьме.

Здесь меня встретили совсем другие полицейские, не те, что привезли. Новые носили другую форму и задавали те же вопросы, что и детектив Метсон в участке. На потолке горели флуоресцентные лампы, как в однотипных универсальных магазинах «Уолмарт». Именно из-за освещения я не люблю ходить в эти магазины: свет мигает, иногда лампочки из-за трансформаторов шипят, и я боюсь, что на меня обрушится потолок. Даже сейчас я не могу разговаривать и каждые несколько секунд поглядываю на потолок.

— Я хотел бы позвонить маме, — обращаюсь я к тюремщику.

— А я — выиграть в лотерею, но что-то подсказывает мне, что ни один из нас не получит желаемого.

— Я не могу здесь оставаться, — говорю я.

Он продолжает печатать на компьютере.

— Не помню, чтобы я спрашивал твое мнение.

Неужели этот полицейский такой тупоголовый? Или он просто пытается действовать мне на нервы?

— Я учащийся, — объясняю я тем же тоном, как объяснял бы масс-спектрометрию человеку, который ни сном ни духом не слышал об анализе трассологических доказательств. — Мне нужно в семь сорок семь быть в школе, в противном случае я не успею заглянуть в свой шкафчик до начала занятий.

— Считай, что ты на зимних каникулах, — отвечает полицейский.

— Зимние каникулы начинаются с пятнадцатого февраля.

Он ударяет по клавише.

— Ладно. Вставай! — велит он, и я подчиняюсь. — Что у тебя в карманах?

Я смотрю вниз на пиджак.

— Руки.

— Умник, да? — интересуется офицер. — Давай выворачивай их, живо!

Сбитый с толку, я протягиваю раскрытые ладони. У меня в руках ничего нет.

— Карманы.

Я достаю пачку жевательной резинки, зеленый камешек, стеклышко, найденное на берегу моря, ленту с нашими с мамой фотографиями, бумажник. Офицер все забирает.

— Эй…

— Деньги запишут на твой счет, — объясняет он.

Я вижу, как он делает пометку на клочке бумаги, потом открывает мой бумажник, достает деньги и снимок доктора Генри Ли. Начинает пересчитывать деньги и случайно роняет пачку. Когда он снова собирает купюры, они уже сложены не по порядку.

Меня бросает в пот.

— Деньги… — говорю я.

— Я ни цента не взял, если ты об этом беспокоишься.

Я вижу, что «двадцатка» оказалась рядом с долларовой купюрой, «пятерка» перевернута, президент Линкольн лежит лицом вниз.

Я всегда слежу за тем, чтобы в бумажнике был порядок: банкноты лежат по возрастанию, лицевой частью вверх. Я никогда не брал деньги из маминой сумочки без разрешения, но иногда, когда она не видит, я лезу к ней в кошелек и раскладываю деньги по номиналам. Мне неприятна даже мысль о беспорядке; хватит того, что мелочь валяется в кармашке как зря.

— Тебе плохо? — спрашивает офицер, и я понимаю, что он пристально меня разглядывает.

— Не могли бы вы… — Я едва в силах говорить, в горле стоит комок. — Не могли бы вы разложить банкноты по порядку?

— Зачем, черт возьми?

Прижимая руку к груди, я указываю на пачку купюр.

— Пожалуйста… — шепчу я. — Сверху должен лежать один доллар.

Если хотя бы деньги будут лежать правильно, значит, есть вещи неизменные.

— Не могу поверить… — бормочет офицер, но выполняет мою просьбу.

Как только «двадцатка» оказывается внизу стопки, я с облегчением вздыхаю.

— Спасибо, — благодарю я, хотя уже заметил, что по крайней мере две банкноты лежат вверх ногами.

«Джейкоб, — уговариваю я себя, — ты можешь. И неважно, что спать придется не в своей постели. Неважно, что тебе не дали почистить зубы. Если мыслить глобально, Земля не прекратила вращаться». (Именно так любит говорить мама, когда я начинаю нервничать из-за изменений в размеренной жизни.)

Тюремщик ведет меня в другую комнату, размером не больше шкафа.

— Раздевайся, — командует он, скрещивая руки на груди.

— Как?

— Донага. И белье тоже.

Когда я понимаю, что он хочет, чтобы я снял одежду, у меня от удивления отвисает челюсть.

— Я не буду переодеваться в вашем присутствии, — говорю я, все еще до конца не веря. Я даже в раздевалке не переодеваюсь, когда иду на физкультуру. У меня есть справка от доктора Мун, в которой говорится, что я могу посещать занятия физкультурой в своей обычной одежде.

— Опять двадцать пять! — возмущается надзиратель. — Я тебя не спрашиваю.

По телевизору я видел, что заключенные носят тюремную одежду, но никогда раньше не задумывался, куда деваются их собственные вещи. Но то, что я вспомнил, грозит неприятностями. Большими Неприятностями — с прописной буквы. По телевизору тюремная роба всегда оранжевая. Иногда этого достаточно, чтобы я переключил канал.

Я чувствую, как учащается пульс при одной мысли о том, что эта оранжевая роба коснется моей кожи. Что остальные заключенные тоже носят робы такого же цвета. Мы станем похожи на море, предупреждающее об угрозе, на целый океан опасности.

— Если не разденешься, — говорит тюремщик, — я раздену тебя сам.

Я поворачиваюсь к нему спиной, снимаю пиджак. Стаскиваю через голову рубашку. Кожа у меня белая, как рыбье брюхо, у меня нет бугрящихся мышц, как у ребят-спортсменов, носящих «Аберкромби-энд-Фитч», и мне становится неловко. Расстегиваю молнию на джинсах, стаскиваю трусы, потом вспоминаю о носках. Сжимаюсь клубочком и аккуратно раскладываю свою одежду: внизу штаны цвета хаки, потом зеленая рубашка, наконец зеленые спортивные трусы и носки.

Надзиратель берет мои вещи и начинает их перетряхивать.

— Руки по швам! — командует он.

Я закрываю глаза и делаю, как он приказывает, даже когда он заставляет меня повернуться, нагнуться, и я чувствую, как он раздвигает мне ягодицы. Мне в грудь тыкается мягкий куль с одеждой.

— Одевайся.

Внутри одежда, но не моя. Там три пары носков, три пары трусов, три футболки, теплые брюки, теплая футболка, три пары синих штанов и в тон им сорочки, резиновые сандалии, куртка, шапка, перчатки и полотенце.

Какое облегчение! В конце концов оранжевое я носить не буду.


Я всего один раз в жизни ночевал не дома. Остался ночевать у мальчика по фамилии Маршалл, который с тех пор переехал в Сан-Франциско. У Маршалла очень плохое зрение, поэтому он, как и я, часто являлся объектом плоских шуточек одноклассников. Ночевку устроили наши мамы, когда я узнал, что Маршалл может выговорить без запинки названия многих динозавров вплоть до мелового периода.

Мы с мамой две недели обговаривали, что делать, если я проснусь среди ночи и захочу домой (тогда я позвоню). Что делать, если мама Маршалла подаст на завтрак блюдо, которое я не люблю (я скажу: «Спасибо, не надо»). Мы обсудили, что у Маршалла, скорее всего, одежда в шкафу разложена не так, как у меня. У него есть собака, а с собак иногда сыплется на пол шерсть.

В тот вечер мама привезла меня к Маршаллам после ужина. Маршалл предложил посмотреть «Парк Юрского периода», я согласился. Но когда во время просмотра я стал рассказывать ему, что является анахронизмом, а что чистейшей выдумкой, он разозлился и велел мне заткнуться. Я отправился играть с его собакой.

У Маршалла был йоркширский терьер, кобель, однако с розовым бантиком на голове. У него был крошечный розовый язычок, и он лизнул мне руку — я думал, что мне понравится, но почему-то захотелось ее немедленно вымыть.

Ночью, когда мы пошли спать, мама Маршалла положила между нами скрученное во всю длину одеяло. Поцеловала сына в лоб, потом поцеловала меня, что было странно, ведь она же не моя мама. Маршалл сказал, что утром мы, если встанем рано, сможем посмотреть телевизор, пока мама не проснулась. Потом он уснул, а я не смог. Я не спал и слышал, как в комнату зашел йорк и забрался под одеяло, оцарапав меня своими черными когтями. Не спал я и тогда, когда Маршалл во сне описал кровать.

Я встал и позвонил маме. На часах было 4.24 утра.

Когда она приехала и постучала в дверь, мама Маршалла открыла ей в халате. Моя мама от моего имени поблагодарила Маршаллов.

— Похоже, мой Джейкоб ранняя пташка, — сказала она. — Очень ранняя.

Она хотела засмеяться, но смех ее прозвучал как-то надтреснуто.

Когда мы сели в машину, она сказала:

— Прости.

Я чувствовал ее взгляд, даже не поворачиваясь к ней.

— Никогда больше так со мной не поступай, — ответил я.


Я должен заполнить форму для посетителей. Не могу представить, кто захочет ко мне прийти, поэтому вписываю имена мамы и брата, наш адрес, даты рождения. Дописываю и Джесс, хотя понимаю, что она уж точно не придет, но готов держать пари, что она захотела бы.

Потом меня осматривает медсестра, измеряет температуру, пульс — точно как на обычном приеме у врача. Когда она спрашивает, принимаю ли я лекарства, я отвечаю, что принимаю. Но она злится, когда я не могу вспомнить названий, а могу только назвать цвет таблеток или сказать, что лекарство вводят шприцом.

В конце концов меня отправляют туда, где я буду в ближайшее время пребывать. Надзиратель ведет меня по коридору до будки. Внутри нее другой надзиратель нажимает кнопку, железные двери перед нами расходятся. Мне дают еще один мешок — с постельным бельем: две простыни, два одеяла и подушку.

Камеры расположены слева по коридору, пол которого представляет собой металлическую решетку. В каждой камере по две кровати, раковина, унитаз, телевизор. В каждой камере по двое мужчин. Это обычные люди, которых можно каждый день встретить на улице, если не считать, разумеется, того, что они совершили какое-то правонарушение.

А может быть, и нет. Я ведь тоже здесь.

— Неделю посидишь пока здесь, а там посмотрим, — говорит надзиратель. — В зависимости от поведения можно будет перевести тебя на менее строгий режим.

Он кивает на камеру, в которой, в отличие от остальных, есть маленькое окошко.

— Там душ, — говорит он.

«Как мне принимать душ, когда вокруг столько людей?»

«Как мне почистить зубы, если нет зубной щетки?»

«Кто утром сделает мне укол и даст таблетки?»

Размышляя над этими мелочами, я чувствую, что начинаю терять над собой контроль.

Это не цунами, хотя со стороны очень на него похоже. Это скорее напоминает связку писем, перетянутую несколько раз резинкой. Когда резинка трескается, то все же остается на месте — в силу привычки, или, не знаю, мышечной памяти. Но сдвинь связку хоть на миллиметр, и резинка начнет разматываться. Не успеешь и глазом моргнуть, как ничто уже не держит письма вместе.

Моя рука начинает двигаться, пальцы барабанят по бедру.

Джесс мертва, а я в тюрьме, сегодня пропустил серию «Блюстителей порядка», правый глаз у меня дергается, и я ничего не могу с этим поделать.

Мы останавливаемся у камеры в конце коридора.

— Дом, милый дом, — говорит надзиратель, открывает дверь и ждет, пока я войду.

Как только он запирает за мной дверь, я хватаюсь за прутья решетки. Не могу выносить жужжание лампы над головой.

Буч Кэссиди и Сандэнс Кид не пошли в тюрьму, вместо этого они спрыгнули со скалы.

«Кид, в следующий раз, когда я скажу: „Поехали куда-нибудь вроде Боливии“, мы поедем куда-нибудь вроде Боливии».

Голова раскалывается, я начинаю терять самообладание. Я закрываю глаза, но звуки никуда не исчезают, руки кажутся слишком большими для моего тела. Кожа натягивается. Мне кажется, что она настолько растянулась, что вот-вот лопнет.

— Не волнуйся, — раздается голос. — Скоро привыкнешь.

Я оборачиваюсь и растопыриваю перед собой пальцы — иногда я раньше так ходил, когда не старался выглядеть, как все. Я решил, что надзиратель поместил меня в специальную камеру, где сидят люди, которым не место в тюрьме. Я не мог подумать, что у меня, как и у всех остальных, будет сосед по камере.

На нем тюремная роба и куртка, на голове — шапка, надвинутая на глаза.

— Как тебя зовут?

Я изучающе разглядываю его лицо, избегая смотреть в глаза. На левой щеке у него бородавка, терпеть не могу людей с бородавками.

— «Я Спартак».

— Без балды? Тогда, скорее всего, ты здесь за то, что убил своих родителей. — Сокамерник поднимается со шконки и обходит меня за спиной. — Может, лучше звать тебя Сучка?

Мои руки еще крепче сжимают прутья решетки.

— Давай сразу кое-что обсудим, чтобы мы, ты и я, поладили. Моя шконка — нижняя, во дворе я гуляю первым. Я выбираю канал. Не задавай глупых вопросов, и я не буду лезть к тебе.

Обычное поведение собак, помещенных в ограниченное пространство. Один рявкает на другого, пока бета-пес не понимает, что должен подчиниться альфа-псу.

Я не собака. И этот человек тоже. Он ниже меня ростом. Бородавка на его щеке вздулась и стала похожа на улей.

Если бы здесь находилась доктор Мун, она бы спросила: «Твоя оценка?»

Шестнадцать. По десятибалльной шкале моя тревога заслуживает шестнадцати баллов — худшего из чисел. Потому что оно: а) четное; б) имеет четный квадратный корень; в) даже этот квадратный корень имеет четный квадратный корень.

Если бы здесь была моя мама, она начала бы петь: «Я убил шерифа». Засовываю в уши пальцы, чтобы не слышать голос сокамерника, закрываю глаза, чтобы его не видеть, и начинаю повторять припев, не делая пауз между словами, — просто цепочка звуков, которая окружает меня, словно силовое поле.

Внезапно он хватает меня за плечо.

— Эй! — окликает он.

Я начинаю кричать.

Его шапка упала, и я вижу, что сокамерник рыжий, а каждому известно, что рыжих волос не бывает, на самом деле они оранжевые. И хуже того, они длинные. Ниспадают на лицо и плечи, а если он наклонится, то они коснутся меня.

Я издаю высокий пронзительный крик, перекрывая голоса всех, кто велит мне: «Заткнись, черт возьми!» Перекрикивая надзирателя, который обещает пожаловаться начальству, если я не замолчу. Но я не могу замолчать, потому что звук просачивается через мои поры, — даже если я замкну рот на замок, мое тело кричать не перестанет. Я хватаюсь за прутья решетки — «ушибы вызваны разрывом кровеносных сосудов в результате удара» — и бьюсь об нее головой — «черепно-мозговая травма, вызванная субдуральной гематомой в лобной доле, привела к летальному исходу» — и еще раз — «каждый эритроцит на одну треть состоит из гемоглобина». И тут, как я и предвидел, моя кожа не может сдержать того, что происходит внутри меня, и лопается. Кровь течет по лицу, заливает глаза, рот.

Я слышу:

— Уберите этого чертова дебила из моей камеры!

И

— Если у него СПИД, я затаскаю вас по судам!

Моя кровь на вкус как монета, как медь, как железо. «Кровь составляет 7 % от общей массы тела…»

— На счет три, — слышу я.

Двое хватают меня за руки, я куда-то перемещаюсь, но ноги меня не слушаются, свет слишком желтый, во рту вкус металла, на запястьях металл — потом я уже ничего не вижу, не слышу, не чувствую.


Наверное, я умер.

Я пришел к этим выводам, руководствуясь следующим:

1. Помещение, в котором я нахожусь, однотонное; пол, стены, потолок — все бледно-розового цвета.

2. Помещение мягкое. Когда я хожу, такое впечатление, что хожу по языку. Когда прислоняюсь к стенам, они окутывают меня. До потолка я не дотянусь, но вполне вероятно, что он тоже мягкий. Здесь одна дверь, никаких окон или ручек.

3. Здесь слышно только мое дыхание.

4. Здесь нет мебели. Только подстилка, тоже бледно-розовая и мягкая.

5. Посреди пола решетка, но когда я туда заглядываю, ничего не вижу. Возможно это туннель, который ведет назад на землю.

Опять-таки есть факторы, которые позволяют предполагать, что я совсем не умер:

1. Если я умер, почему дышу?

2. Разве вокруг не должны находиться другие умершие?

3. У мертвых не может раскалываться от боли голова, верно?

4. На небесах не бывает двери без дверной ручки.


Я ощупываю голову и обнаруживаю повязку в форме бабочки. На рубашке засохшая коричневая кровь. Глаза опухли, на руках мелкие царапины.

Я обхожу решетку, держась от нее как можно дальше. Потом ложусь на подстилку, скрестив руки на груди.

Именно так лежал в гробу дедушка.

Джесс выглядела по-другому.

Может быть, она по ту сторону решетки. Может быть, по ту сторону двери. Обрадуется ли она мне? Или разозлится? Смогу ли я, глядя на нее, понять ее чувства?

Жаль, что я не умею плакать, как другие люди.

ЭММА

Лекарства Джейкоба и остальные вещи уместились в две большие сумки на змейках. Некоторые лекарства по рецепту — например, седативные препараты, которые выписала доктор Мурано, — остальные, к примеру глутатион, я заказываю по Интернету. Я жду у тюрьмы, у входа для посетителей, держу в руках сумки. Двери открываются.

Мама, бывало, рассказывала мне, как у нее в детстве лопнул аппендицит. Это случилось до того, как родителям разрешили оставаться с детьми в больницах, поэтому бабушке приходилось за четыре часа до начала посещений приезжать в больницу и выстаивать длиннющую очередь, чтобы моя мама смогла увидеть ее с больничной койки. Бабушка стояла и улыбалась, пока посетителей не пускали внутрь.

Если Джейкоб будет знать, что я жду его, если привыкнет, что мы будем видеться каждый день в девять часов, — вот тот порядок, за который он может цепляться.

Я ожидала, что у ворот тюрьмы будет больше людей, но, скорее всего, для остальных матерей, которые приходили в тюрьму на свидание с сыновьями, это уже стало хорошо знакомым ритуалом. Возможно, они уже привыкли к заведенному порядку. У ворот со мной ждет только один человек — мужчина в костюме. В руках у него портфель. Должно быть, адвокат. Он переминается с ноги на ногу.

— Холодно, — говорит он, натянуто улыбаясь.

Я улыбаюсь в ответ.

— Холодно. — Скорее всего, он адвокат подсудимого и пришел на встречу со своим клиентом. — Вы знаете… как все происходит?

— Вы впервые? — интересуется он. — Пара пустяков. Входите внутрь, предъявляете водительские права, проходите через металлоискатель. Вроде тех, что в аэропорту.

— Только отсюда никуда не улететь, — задумчиво говорю я.

Он бросает на меня взгляд и смеется.

— Это уж будьте уверены!

По ту сторону стеклянной двери появляется сотрудник тюрьмы и отпирает замок.

— Доброе утро, Джо! — приветствует его адвокат, и надзиратель что-то бормочет в ответ. — Смотрел вчера игру «Брюинз»?

— Еще бы! Вот скажите мне, как «Патриоты» и «Сокс» могут выиграть чемпионат, если «Брюинз» катаются на льду точно коровы?

Я следую за ними до пропускного пункта. Надзиратель заходит внутрь, адвокат предъявляет ему водительское удостоверение. Адвокат что-то царапает на планшете и передает свои ключи надзирателю. Потом проходит через металлоискатель, направляется дальше по коридору и исчезает из виду.

— Чем могу помочь, мадам? — спрашивает надзиратель.

— Я пришла на свидание с сыном, Джейкобом Хантом.

— Хант. — Он проверяет по списку. — А-а, Хант. Есть такой. Поступил вчера вечером.

— Да.

— Еще не разрешено.

— Что?

— Свидание. К субботе, вероятно, выяснится. В любом случае, все свидания по субботам.

— По субботам? — переспрашиваю я. — Вы хотите, чтобы я ждала до субботы?

— Мне очень жаль, мадам. Пока вам не разрешат свидания, ничем помочь не могу.

— Мой сын аутист. Ему необходимо меня видеть. Когда меняется заведенный порядок вещей, он может разволноваться. Даже впасть в буйство.

— Тогда, полагаю, хорошо, что он за решеткой, — отвечает надзиратель.

— Но ему необходимы лекарства…

Я поднимаю две огромные сумки и ставлю их на край конторки.

— Наши врачи снабдят его всеми необходимыми медикаментами, — заверяет надзиратель. — Я могу дать вам заполнить необходимые бумаги.

— Это диетические добавки. Он не может есть продукты с глютеном или казеином…

— Пусть его лечащий врач свяжется с начальником тюрьмы.

Однако диету Джейкобу и пищевые добавки выписывал не врач.

Это просто подсказки, как и сотни других, которым за многие годы научились матери детей-аутистов, а потом передали свой опыт другим матерям, плывущим в той же лодке: «может, сработает».

— Если Джейкоб не соблюдает диету, его поведение становится намного хуже…

— В таком случае нам следует посадить на эту диету остальных заключенных, — отвечает надзиратель. — Послушайте, я сожалею, но без указания врача мы ничего заключенным не передаем.

Неужели я виновата в том, что медицинское сообщество не может одобрить лечение, к которому постоянно обращаются родители аутистов? Что денег на исследование проблем аутизма выделяется такой мизер, что многие терапевты, хотя и согласятся с пользой добавок, которые помогают Джейкобу держать себя в руках, не в силах обосновать это научно? Если бы я ждала, пока доктора и ученые в конце концов скажут, как помочь моему сыну, он бы до сих пор находился в своем собственном мирке, как в то время, когда ему было три, — ни на что не реагирующий, одинокий.

«Совсем как в тюремной камере», — пришло мне на ум.

Мои глаза наполнились слезами.

— Я не знаю, что делать.

Должно быть со стороны казалось, что я вот-вот упаду духом, потому что голос надзирателя стал мягче.

— У вашего сына есть адвокат? — спросил он.

Я кивнула.

— Отсюда и надо плясать, — посоветовал он.

Из «Советов читателям»

Что я хотела бы знать до того, как у меня появились дети:

1. Если кусок хлеба засунуть в видеомагнитофон, целым его не вынуть.

2. Мешки для мусора нельзя использовать в качестве парашютов.

3. «Недоступный для детей» — относительное понятие.

4. Приступ гнева у ребенка, как магнит: когда он случается, окружающие не могут отвести взгляда от вас и вашего малыша.

5. Части конструктора не перевариваются в желудочно-кишечном тракте.

6. Снег можно есть.

7. Дети чувствуют, когда на них не обращают внимания.

8. Брюссельская капуста даже в сырной панировке остается брюссельской капустой.

9. Уютнее всего поплакать на плече у мамы.

10. Хорошей матерью, как мечтаешь, не станешь никогда.

Сидя в машине, я звоню Оливеру Бонду.

— Меня не пустили на свидание к Джейкобу, — сообщаю я.

И слышу, как где-то в отдалении лает собака.

— Ладно.

— Ладно? Я не могу увидеться с сыном, а вы говорите «ладно»?

— Я сказал «ладно», имея в виду «Я слушаю дальше». А не «ладно» в смысле… Просто расскажите, что они сказали.

— Меня не внесли в список лиц, которым разрешены свидания! — кричу я. — Неужели вы думаете, что Джейкоб имеет хоть малейшее понятие, что нужно сообщить надзирателям, кого к нему пускать, кого нет?

— Эмма, — успокаивает меня адвокат, — сделайте глубокий вдох.

— Я не могу глубоко дышать. Джейкобу не место в тюрьме!

— Знаю. Мне очень жаль…

— Не нужно жалеть, — отрезаю я, — действуйте! Проведите меня внутрь, чтобы я увиделась с сыном.

Секунду он молчит.

— Хорошо, — наконец говорит Оливер. — Посмотрим, что я смогу сделать.


Не могу сказать, что удивляюсь, застав Тео дома, но я настолько душевно опустошена, что у меня нет сил спрашивать, почему он не в школе.

— Меня к Джейкобу не пустили, — говорю я.

— Почему?

Вместо ответа я качаю головой. В кремовом свете наступившего дня я могу разглядеть легкий пушок на подбородке и щеках Тео. Он напоминает мне о том, как я впервые увидела, что у Джейкоба под руками начали расти волосы, и занервничала. Одно дело, когда в тебе отчаянно нуждается ребенок, совсем другое — когда взрослый мужчина.

— Мама? — нерешительно окликает Тео. — Как считаешь, он это сделал?

Не думая, я отвешиваю ему оплеуху. Тео, покачнувшись, отшатывается, прижимая руку к щеке. Потом бежит к входной двери.

— Тео! — кричу я вслед. — Тео!

Но он уже пронесся полквартала.

Нужно бежать за ним, извиниться. Признаться, что я ударила его не из-за вопроса, а потому что он высказал вслух все сомнения, подспудно роящиеся в моей голове.

Верю ли я, что Джейкоб способен на убийство?

Нет.

Простой ответ, «коленный рефлекс». Мы же говорим о моем сыне. О сыне, который до сих пор просит укутать его на ночь одеялом.

Но я также помню Джейкоба, который сбросил с детского стульчика Тео, когда я сказала, что нельзя пить еще один стакан соевого молока. Помню случай, когда он задушил хомяка.

Считается, что матери должны во всем поддерживать своих детей. Считается, что матери должны верить в своих детей несмотря ни на что. Если нужно, матери будут лгать самим себе.

Я выхожу на улицу и иду по подъездной аллее в том направлении, куда убежал Тео.

— Тео! — зову я.

Мой голос звучит как совершенно чужой.


Сегодня на машине я намотала километров четыреста — сперва в Спрингфилд, потом домой, потом опять в Спрингфилд. В половине шестого я снова стою около комнаты свиданий, рядом со мной Оливер Бонд. Он оставил мне сообщение на телефоне, велел ждать его здесь, объяснив, что пока добился для меня специального свидания, а позже решит вопрос о дальнейших.

Я так обрадовалась, услышав эти новости, что даже не обратила внимания на слово «дальнейших».

Сперва я едва узнаю Оливера. Он не в костюме, как вчера, а в джинсах и фланелевой рубашке. В них он кажется еще моложе. Я оглядываю собственную одежду — похоже на то, как я одеваюсь на встречу в издательство. С чего я решила, что в тюрьму нужно наряжаться?

Оливер подводит меня к пропускнику.

— Имя? — спрашивает надзиратель.

— Эмма Хант, — отвечаю я.

Он поднимает глаза.

— Не ваше. Имя человека, к которому вы пришли на свидание.

— Джейкоб Хант, — вмешивается Оливер. — Начальник тюрьмы разрешил нам специальное свидание.

Надзиратель кивает и протягивает мне планшет — подписать. Спрашивает удостоверение личности.

— Отдайте ключи, — велит Оливер. — Они побудут у него, пока вы внутри.

Я отдаю ключи надзирателю и делаю шаг к металлоискателю.

— Вы идете?

Оливер качает головой.

— Подожду вас здесь.

Появляется второй надзиратель. Он ведет меня по коридору. Но поворачивает не в комнату, где стоят стулья и столы, а за угол в небольшой кабинет. Сперва мне кажется, что это шкаф, но потом я понимаю: кабинка для свиданий. Под окном стоит стул. В окне — зеркальное отражение такой же комнаты.

— Думаю, тут какая-то ошибка, — говорю я.

— Никакой ошибки, — объясняет надзиратель. — Свидания с заключенными до решения судьи только бесконтактные.

Он оставляет меня в комнатушке. Неужели Оливер не знал, что я не смогу увидеть Джейкоба лицом к лицу? И не предупредил меня, потому что не хотел расстраивать или потому что сам не знал? И что значит «до решения суда»?

Дверь по ту сторону стекла открывается, и внезапно в комнате оказывается Джейкоб. Надзиратель, который его привел, указывает на телефон на стене, но Джейкоб видит через стекло меня и прижимает к стеклу ладонь.

На рубашке и волосах у него кровь. На лбу несколько синяков. Костяшки пальцев содраны, вид безумный — рука прижата к боку, а вес тела он переносит на носочки.

— Малыш… — шепчу я.

Показываю на телефон в своей руке, потом киваю на место, где у него должна висеть трубка.

Он не снимает ее, только бьет по стеклу, которое нас разъединяет.

— Возьми трубку! — кричу я, хотя он не может меня слышать. — Джейкоб, возьми трубку!

Но он закрывает глаза, подается вперед, прижимается щекой к стеклу и как можно шире расставляет руки.

Я понимаю, что он пытается меня обнять.

Кладу трубку и подхожу к стеклу. Принимаю ту же позу, что и он. Мы — зеркальное отражение друг друга, а между нами стеклянная стена.

Наверное, такова вся жизнь Джейкоба: он пытается общаться с людьми, только не всегда знает как. Возможно, перегородка между человеком с синдромом Аспергера и остальным миром — не постоянно движущиеся невидимые глазу цепочки электронов, а некая прозрачная линия, которая позволяет испытывать лишь иллюзорные, а не истинные эмоции.

Джейкоб отходит от стекла и садится на стул. Я беру телефонную трубку, надеясь, что он последует моему примеру, но он отводит взгляд. В конце концов он протягивает руку к трубке, и на секунду его лицо озаряет радость, как обычно бывало, когда он обнаруживал нечто удивительное и приходил поделиться со мной открытием. Он крутит трубку в руках и подносит к уху.

— Я видел такое в «Блюстителях порядка». В той серии, когда подозреваемый оказался каннибалом.

— Привет, дорогой! — выдавливаю я улыбку.

Он раскачивается на стуле. Делает взмахи свободной рукой, как будто играет на невидимом пианино.

— Кто тебя ударил?

Он осторожно прикасается пальцами ко лбу.

— Мамочка! Теперь мы можем идти домой?

Я отлично помню тот день, когда Джейкоб в последний раз назвал меня «мамочка». Это случилось после окончания восьмого класса, ему исполнилось четырнадцать. Он получил аттестат. «Мамочка!» — позвал он, подбегая, чтобы показать его мне. Дети вокруг услышали и начали смеяться. «Джейкоб, — дразнили они, — твоя мамочка приехала. Сейчас отвезет тебя домой». Он слишком поздно узнал: когда тебе четырнадцать, чтобы выглядеть «крутым» перед сверстниками, не стоит выказывать неподдельную радость.

— Скоро, — отвечаю я, но в моем ответе скорее звучит вопрос.

Джейкоб не плачет. Не кричит. Он просто выпускает трубку из рук и опускает голову.

Я инстинктивно бросаюсь к нему, но моя рука упирается в оргстекло.

Голова Джейкоба поднимается на несколько сантиметров, потом опускается. Он ударяется лбом о металлический стол. Еще и еще раз.

— Джейкоб, перестань!

Но, разумеется, он меня не слышит. Трубка, как он ее уронил, так и болтается на металлическом проводе.

Он продолжает биться головой, снова и снова. Я рывком распахиваю дверь кабинки. Надзиратель, который меня сюда привел, стоит за дверью, прислонившись к стене.

— Помогите! — кричу я.

Он поверх моего плеча видит, что делает Джейкоб, и бежит по коридору, чтобы вмешаться.

Через стекло в кабинке для свиданий я смотрю, как они с другим надзирателем хватают Джейкоба под руки и оттаскивают от стекла. Рот Джейкоба перекошен, но я не могу понять, то ли он кричит, то ли плачет. Руки ему заломили за спину, чтобы надеть наручники. Потом один из надзирателей толкает его в спину, чтобы он шел вперед.

Это мой сын, а с ним обращаются как с преступником.

Через минуту появляется надзиратель и провожает меня назад в вестибюль.

— С ним все будет в порядке, — заверяют меня. — Медсестра ввела ему успокоительное.

Когда Джейкоб был младше и чаще подвержен приступам, доктор выписал ему оланзапин — нейролептический препарат. Лекарство купировало приступы. Но в то же время стирало его личность. Точка. Я заставала сына сидящим на полу спальни с одной туфлей на ноге, а вторая валялась рядом на полу. Он, ни на что не реагируя, смотрел в стену. Когда стали случаться припадки, мы отказались от лекарства и больше не экспериментировали.

Я представляю, как Джейкоб лежит на полу камеры: зрачки расширены, взгляд блуждающий, когда он впадает и выходит из забытья.

Только я выхожу в вестибюль, как ко мне с широкой улыбкой подходит Оливер.

— Как прошло? — спрашивает он.

Я открываю рот и захлебываюсь рыданиями.

Я выбиваю Джейкобу индивидуальную программу обучения, я прижимаю его к земле своим телом, когда он слетает с катушек в людном месте. Я всю жизнь посвятила тому, чтобы делать, что должно… Можно подняться до небес, но, когда доберешься, все равно окажешься в том же самом положении. Именно ради Джейкоба я должна быть сильной.

— Эмма… — окликает Оливер.

Представляю: он, как и я, сбит с толку тем, что я перед ним разрыдалась. К моему удивлению, он обнимает меня и гладит по голове. И что еще удивительнее… на какую-то секунду я позволяю себя утешить.

Матери, у которой нет ребенка-аутиста, этого не объяснить. Разумеется, я люблю своего сына. Разумеется, я не могу представить жизни без него. Но это совсем не значит, что каждую минуту я крепка духом. Что не тревожусь о его будущем и об отсутствии оного у себя самой. Что временами не ловлю себя на мысли, как бы сложилась моя жизнь, если бы у Джейкоба не было синдрома Аспергера. Что не хочу, чтобы хотя бы раз кто-нибудь другой, словно атлант, вместо меня взвалил бы на свои плечи груз ответственности за мою семью.

На пять секунд этим человеком становится Оливер Бонд.

— Прошу прощения! — извиняюсь я, отстраняясь от него. — Намочила вам рубашку.

— Да уж, фланелевая рубашка «Вулрич» вещь деликатная. Я включу счет за химчистку в сумму гонорара. — Он подходит к пропускнику и получает назад мои права и ключи, потом выводит меня на улицу. — Ну-ка, рассказывайте, что там произошло?

— Джейкоб покалечил себя. Должно быть, ударился обо что-то головой. Не лоб, а сплошной синяк, голова забинтована, на ней запекшаяся кровь. Он стал биться головой прямо в кабинке для свиданий, ему ввели успокоительное. Его добавки не взяли, и я не знаю, чем он питается и ест ли вообще. И… — Я осеклась, встретившись с ним взглядом. — У вас есть дети?

Адвокат вспыхивает.

— У меня? Дети? Я… Нет.

— Оливер, я однажды наблюдала, как сын ускользает от меня. Я так боролась за его возращение, что не могу позволить этому случиться еще раз. Если Джейкоб сейчас способен и может предстать перед судом, то через две недели он утратит дееспособность. Пожалуйста, — умоляю я, — неужели вы ничего не можете сделать, чтобы вытащить его оттуда?

Оливер смотрит на меня. На морозе его дыхание клубится между нами.

— Не могу, — отвечает он. — Но, кажется, вы можете.

ДЖЕЙКОБ

1

1

2

3

5

8

13

И так далее.

Это последовательность Фибоначчи. Ее можно описать детальнее:


Последнее правило

Ее можно объяснить также рекурсивно:


Последнее правило

Это означает, что каждое последующее число является суммой двух предыдущих.

Я заставляю себя думать о цифрах, потому что, похоже, никто не понимает меня, когда я говорю человеческим языком. Это похоже на серию «Сумеречной зоны», когда слова внезапно изменили свой смысл: Я говорю «хватит», а они не унимаются; прошу отпустить меня, а они запирают меня в камере. Из этого я делаю два вывода:

1. Из меня делают преступника. Однако я не думаю, что мама позволила бы шутке затянуться так надолго, из чего заключаю:

2. Что бы я ни сказал, как бы ясно ни выразился, меня никто не понимает. А значит, я должен найти для общения способ получше.

Числа универсальны, язык чисел не знает географических и временных границ. Такое испытание: если кто-нибудь — хотя бы один человек — поймет меня, тогда есть надежда, что он поймет, что случилось в доме Джесс.

Можно наблюдать последовательность Фибоначчи на цветках артишока и на сосновой шишке. Можно воспользоваться этой последовательностью, чтобы объяснить, как размножаются кролики. Когда n стремится к бесконечности, отношение а(n) к а(n-1) приближается к числу Фи, золотому сечению, — 1,618033989, — которое использовалось при возведении Парфенона и проявляется в произведениях венгерского композитора Бартока и его французского коллеги Дебюсси.

Я меряю шагами камеру, и с каждым шагом в моей голове вспыхивает новое число Фибоначчи. Я все сужаю круги, пока не останавливаюсь посредине камеры и не начинаю все сначала.

1

1

2

3

5

8

13

21

34

55

89

144

Входит надзиратель с подносом. За ним идет медсестра.

— Привет, парень! — говорит он, размахивая передо мной рукой. — Скажи что-нибудь.

— Один, — отвечаю я.

— Что?

— Один.

— Что один?

— Два, — говорю я.

— Время ужинать! — объявляет надзиратель.

— Три.

— Будешь есть или опять выбрасывать?

— Пять.

— Сегодня пудинг, — продолжает он, снимая крышку с подноса.

— Восемь.

Надзиратель втягивает носом воздух.

— Н-да…

— Тринадцать.

Наконец он сдается.

— Я же говорил тебе. Он как с другой планеты.

— Двадцать один, — говорю я.

Медсестра пожимает плечами и поднимает шприц.

— «Очко», — отвечает она и погружает иглу мне в ягодицу, пока надзиратель держит, чтобы я не дергался.

Когда они уходят, я ложусь на пол и пальцем пишу в воздухе числа Фибоначчи. Продолжаю лежать, пока не начинает рябить в глазах, а палец не становится тяжелым, как гиря.

Последнее, что я помню, перед тем как исчезнуть: числа имеют смысл. О людях такого не скажешь.

ОЛИВЕР

В Вермонте контора, где работают адвокаты штата, называется не просто адвокатской конторой, а своим названием скорее напоминает нечто сошедшее со страниц романов Диккенса: «контора генерального защитника». Тем не менее, как во всех государственных конторах, там за гроши люди работают с утра до ночи. Именно поэтому, отправив Эмму Хант делать свое дело, я поспешил в свою контору-квартиру, чтобы заняться своим делом.

Тор прыгает от радости и бросается мне прямо на живот.

— Спасибо, приятель! — хриплю я, отталкивая пса.

Он голоден. Я кормлю его остатками макарон с сухим собачьим кормом, а сам отыскиваю в Интернете необходимую информацию и звоню.

Хотя уже семь вечера и рабочий день давно закончился, какая-то женщина снимает трубку.

— Здравствуйте! — говорю я. — Меня зовут Оливер Бонд. Я новый адвокат из Таунсенда.

— Мы уже закрыты…

— Знаю, но я друг Дженис Рот и пытаюсь ее разыскать.

— Она здесь больше не работает.

Я знаю об этом. Честно признаться, я также знаю, что Дженис Рот недавно вышла замуж за парня по имени Говард Вурц и они переехали в Техас, где Говарду предложили должность в НАСА. Лучшие друзья адвоката — записи из государственного архива.

— Вот черт! Досадно, правда? Я ее университетский приятель.

— Она вышла замуж, — сообщает женщина.

— Да? За Говарда, наверное?

— Вы знакомы?

— Нет, но я знаю, что она от него без ума, — отвечаю я. — Да что там… А вы тоже работаете адвокатом штата?

— К сожалению, да, — вздыхает она. — А вы занимаетесь частной практикой? Поверьте, вы ничего не потеряли.

— Нет? Зато у вас больше шансов попасть в рай! — засмеялся я. — Послушайте, у меня есть маленький вопросик. Я только начал практиковать криминальное право в Вермонте, до сих пор не знаю всех ходов и выходов.

Я только начал практиковать криминальное право. Точка. Но этого я говорить не стану.

— И в чем дело?

— Мой клиент — восемнадцатилетний подросток, он аутист. Во время предъявления обвинения в суде он вышел из себя. Сейчас он за решеткой, пока не решится вопрос о его дееспособности. Но тюрьмы ему не вынести. Он постоянно пытается себя изувечить. Нельзя ли каким-то образом ускорить отправление правосудия?

— Штат Вермонт, когда дело заходит о психическом состоянии заключенных, ведет себя по-свински. Раньше тех, чья дееспособность была под вопросом, помещали в изолятор местной больницы, но теперь финансирование урезали, поэтому большинство дел отправляют в Спрингфилд, поскольку там медицинское обслуживание лучше, — объясняет она. — Однажды у меня был клиент из больницы, чья дееспособность была под вопросом, так он любил лосниться, с головы до пят, — в первую же ночь обмазался куском масла, которое получил на ужин, а перед встречей со мной намазался дезодорантом.

— Свидание тет-а-тет?

— Да. Надзирателям было наплевать. Думаю, они полагали: худшее, что он может сделать, — чем-нибудь меня натереть. Как бы там ни было, я подала ходатайство о назначении залога, — продолжала адвокатесса. — Вам снова придется предстать перед судьей. Пригласите на заседание психиатра или другого защитника, чтобы не быть голословным. Но сделайте это не в присутствии клиента, если не хотите, чтобы судью привел в ярость спектакль в зале. Главная ваша забота — убедить судью, что ваш клиент не представляет на воле опасности. А если он будет как ненормальный бегать по залу суда, то испортит все дело.

«Ходатайство о залоге», — записываю я в блокнот.

— Спасибо, — говорю я. — Да, зрелище ужасное.

— Не за что. Алло, вам дать электронный адрес Дженис?

— Разумеется! — лгу я.

Она диктует адрес, а я делаю вид, что записываю.

Вешаю трубку, подхожу к холодильнику, достаю бутылочку воды и выливаю половину в миску Тора. Потом поднимаю бутылку и произношу тост:

— За Дженис и Говарда!


— Мистер Бонд, — говорит на следующий день судья Каттингс, — разве мы не будем ждать, пока по вашему делу примут решение о дееспособности?

— Ваша честь, — отвечаю я, — мы не можем ждать.

В зале суда только мы с судьей, Эмма, доктор Мурано и прокурор — женщина по имени Хелен Шарп. У нее очень короткие рыжие волосы и заостренные клыки, из-за чего мне на ум сразу приходят вампиры или питбули. Судья бросает на нее взгляд.

— Мисс Шарп? Что скажете?

— Я не знакома с этим делом, Ваша честь, — отвечает она. — Я только утром о нем узнала. Подсудимого обвиняют в убийстве, вы назначили экспертизу о степени дееспособности. Обвинение считает, что пока он должен оставаться под стражей.

— Со всем уважением, Ваша честь, — возражаю я, — полагаю, что суд должен выслушать мать моего подзащитного и его психиатра.

Судья жестом просит меня продолжать, и я приглашаю Эмму занять свидетельское место. У нее под глазами залегли тени, руки дрожат. Я вижу, как она то хватается за перила, то украдкой, чтобы не заметил судья, мнет краешек своей одежды.

— Пожалуйста, назовите свою фамилию и адрес, — говорю я.

— Эмма Хант. Таунсенд, Бердсай-лейн, 132.

— Джейкоб Хант, обвиняемый по этому делу, является вашим сыном?

— Да.

— Сколько Джейкобу лет?

Эмма откашливается.

— В декабре исполнилось восемнадцать.

— Где он живет?

— Со мной, в Таунсенде.

— Он ходит в школу? — продолжаю я задавать вопросы.

— Он ходит в местную школу, учится в выпускном классе.

Я смотрю прямо на Эмму.

— Миссис Хант, имеются ли какие-либо медицинские показания, которые заставляют вас беспокоиться о здоровье Джейкоба в тюрьме?

— Есть. Джейкобу поставили диагноз «синдром Аспергера». Это высокофункциональный аутизм.

— Как синдром Аспергера сказывается на поведении Джейкоба?

Она на мгновение замолкает и опускает глаза.

— Если что-то не по нему, он становится очень возбужденным. Он никогда не выказывает чувств — ни радости, ни печали, не умеет поддерживать разговоры со сверстниками. Он буквально воспринимает значение слов. Если, например, сказать: «Ешь с закрытым ртом», он ответит, что это невозможно. Он слишком чувствителен: яркий свет, громкие звуки, легкие прикосновения — все это может заставить его сорваться. Он не любит быть в центре внимания. Он должен точно знать, что и когда произойдет, а если привычный порядок меняется, то чрезвычайно тревожится и ведет себя так, что еще больше привлекает внимание: начинает размахивать руками, разговаривать сам с собой или снова и снова повторять фразы из фильмов. Когда окружающий мир по-настоящему начинает его подавлять, он куда-нибудь прячется — в шкаф, под кровать — и перестает разговаривать.

— Понятно, — резюмирует судья Каттингс. — Ваш сын человек настроения, педант и желает, чтобы все и всегда происходило так, как он хочет. Очень похоже на подростка.

Эмма качает головой.

— Я плохо объяснила. Дело не только в педантизме и следовании установленному порядку. Обычный подросток сам принимает решение не разговаривать, а у Джейкоба выбора нет.

— Какие изменения вы заметили с тех пор, как вашего сына взяли под стражу? — задаю я вопрос.

Глаза Эммы наполняются слезами.

— Это не Джейкоб, — плачет она. — Он намеренно себя калечит. Он стал хуже разговаривать. Он начинает терять контроль над собой: размахивает руками, раскачивается на пальцах, ходит кругами. Я пятнадцать лет потратила на то, чтобы Джейкоб стал частью этого мира, не позволяя ему замкнуться в собственном мирке… а один день в тюрьме — и все насмарку! — Она поднимает взгляд на судью. — Я просто хочу, чтобы мой сын вернулся, пока еще не поздно до него достучаться.

— Благодарю, — произношу я. — Больше вопросов нет.

Встает Хелен Шарп. Она довольно высокая, метр восемьдесят с лишним. Почему я не заметил, когда она входила в зал?

— Ваш сын… ранее привлекался?

— Нет! — пугается Эмма.

— Его раньше арестовывали?

— Нет.

— Раньше вы замечали по поведению сына, что он возвращается в прежнее состояние?

— Да, — отвечает Эмма. — Когда в последнюю минуту меняются планы. Или когда он расстроен, но не может выразить это словами.

— В таком случае можно предположить, что его нынешнее состояния никак не связано с ограничением свободы, а может быть вызвано чувством вины за совершение ужасного преступления?

Эмму бросает в жар.

— Он бы никогда не совершил того, в чем его обвиняют.

— Возможно, мадам, но сейчас вашего сына обвиняют в убийстве первой степени. Вы это понимаете?

— Да, — с трудом признается Эмма.

— Ваш сын находится в превентивном заключении, поэтому здесь его безопасность не обсуждается…

— Если речь о его безопасности не идет, почему он оказался в камере, обитой войлоком? — парирует Эмма.

Мне хочется подбежать к ней и дать «пять».

— Больше вопросов нет, — заявляет прокурор.

Снова встаю я.

— Защита вызывает доктора Мун Мурано.

По имени психиатра можно решить, что она выросла в национальной общине, но там выросли ее родители. Она, должно быть, взбунтовалась и вступила в ряды молодежной организации республиканской партии. Во всяком случае, в зал суда она явилась в строгом костюме, в туфлях на высоченной шпильке, а волосы ее собраны в такой тугой пучок, что и подтяжка лица не нужна. Я устанавливаю ее личность и спрашиваю, откуда она знает Джейкоба.

— Я работаю с ним уже пятнадцать лет, — отвечает она. — В связи с его болезнью.

— Скажите несколько слов о синдроме Аспергера, пожалуйста.

— Этот синдром был описан доктором Гансом Аспергером в тысяча девятьсот сорок четвертом году, но в англоязычном мире о нем не слышали до конца восьмидесятых, а до девяносто четвертого года он не считался психическим заболеванием. Строго говоря, это нейробиологическое нарушение, оказывающее влияние на некоторые области развития. В отличие от остальных детей-аутистов, дети с синдромом Аспергера очень умны, способны беседовать и страстно желают общественного признания… только не знают, как его получить. Их беседы однобоки. Эти дети сосредоточивают свой интерес на очень узком предмете, они многословны, говорят монотонно. Они не в состоянии понимать социальные нормы, язык телодвижений и мимику — следовательно, не могут понять, что чувствуют окружающие их люди. Именно поэтому людей с синдромом Аспергера часто считают чудаковатыми и эксцентричными, что в дальнейшем приводит к социальной изоляции.

— Но, доктор, в мире много чудаковатых и эксцентричных людей, однако им не ставят диагноз «синдром Аспергера», верно?

— Разумеется.

— Тогда как вы смогли диагностировать эту болезнь?

— Все дело в модели сознания. Сравните: ребенок, сознательно ищущий уединения, или ребенок, который хочет, но не умеет общаться. Отчаянно хочет, но не может поставить себя на место другого, чтобы лучше понять, как помочь общению. — Она бросает взгляд на судью. — Синдром Аспергера — следствие порока развития, но в скрытой форме. В отличие, например, от умственно отсталых больных ребенок с синдромом Аспергера может выглядеть нормальным, разумно говорить, казаться невероятно осведомленным, тем не менее он испытывает деструктивные сложности в общении и социальной адаптации.

— Часто ли вы встречаетесь с Джейкобом, доктор? — интересуюсь я.

— Когда он был младше, мы встречались раз в неделю, теперь раз в месяц.

— Он учится в последнем классе школы?

— Верно.

— У него есть задержка в развитии из-за синдрома Аспергера?

— Нет, — отвечает Мурано. — По правде говоря, коэффициент умственного развития у Джейкоба выше, чем у вас, мистер Бонд.

— Не сомневаюсь, — бормочет себе под нос Хелен Шарп.

— В школе для Джейкоба созданы какие-нибудь особые условия?

— У него есть индивидуальный план обучения согласно закону о детях с ограниченными возможностями. Мы с миссис Хант встречаемся с директором и учителями четыре раза в год, чтобы выработать стратегию, которая помогает Джейкобу на данном этапе успешно учиться. Вещи, которые обычные старшеклассники воспринимают естественно, могут вогнать Джейкоба в ступор.

— Например?

— Шум и гам в классе могут оказаться для Джейкоба невыносимыми. Вспышки света. Прикосновения. Шуршание бумаги. Нечто неожиданное с точки зрения восприятия — например, темнота перед началом фильма: Джейкоб тяжело переносит, когда не знает заранее, что произойдет, — объясняет Мурано.

— Значит, эти особые условия направлены на то, чтобы он не перевозбудился?

— Именно.

— Какие в этом году у него отметки?

— За первое полугодие — одна «Б», остальные «А», — отвечает психиатр.

— До того как Джейкоба взяли под стражу, — спрашиваю я, — когда вы последний раз его видели?

— Три недели назад, во время обычного визита.

— Как Джейкоб себя чувствовал?

— Очень хорошо, очень, — заверяет Мурано. — Честно признаться, я не преминула заметить миссис Хант, что Джейкоб завел беседу первым, а не наоборот.

— А сегодня утром?

— Сегодня утром, когда я увидела Джейкоба, то пришла в ужас. Я не видела его в таком состоянии, с тех пор как ему исполнилось три года. Вы должны понять: в мозгу происходит некая химическая реакция, нечто сродни отравлению ртутью — как результат прививок…

Черт!

— …только благодаря упорному биомедицинскому лечению и стараниям Эммы Хант социально адаптировать сына, Джейкоб достиг того состояния, в котором находился до ареста. Знаете, кого действительно нужно бросать за решетку? Фармацевтические компании, разбогатевшие на вакцинах, вызвавших в девяностых годох волну аутизма…

— Протестую! — ору я.

— Мистер Бонд, — замечает судья, — вы не можете протестовать против слов вашего свидетеля.

Я улыбаюсь, но улыбка больше похожа на гримасу.

— Доктор Мурано, благодарю за ваши политические взгляды, но полагаю, что сейчас они не имеют отношения к делу.

— Еще как имеют! Я наблюдаю одну и ту же картину: милый, общительный ребенок внезапно ищет уединения, дистанцируется от раздражителей, перестает общаться с окружающими. Нам мало что известно о мозге аутиста, чтобы разобраться, почему эти дети к нам возвращаются и почему возвращаются не все. Но медицина понимает, что сильное травматическое переживание — как, например, арест — может привести к регрессу.

— У вас есть причины полагать, что Джейкоб будет представлять угрозу для себя и окружающих, если отпустить его на попечение матери?

— Никаких, — отвечает Мурано. — Он дотошно следует установленным правилам. Это одна из характерных особенностей синдрома Аспергера.

— Благодарю, доктор, — заканчиваю я.

Хелен Шарп постукивает карандашом по столу.

— Доктор Мурано, вы только что говорили о Джейкобе как о ребенке, я не ослышалась?

— Нет.

— На самом деле ему уже восемнадцать лет.

— Верно.

— По закону он взрослый человек, — говорит Хелен. — И способен отвечать за свои поступки, верно?

— Как известно, между юридической ответственностью и эмоциональной готовностью отвечать большая разница.

— У Джейкоба есть опекун? — интересуется Хелен.

— Нет, у него есть мать.

— Его мать подавала прошение назначить ее официальным опекуном сына?

— Нет, — отвечает психиатр.

— А вы подавали прошение назначить вас его официальным опекуном?

— Джейкобу исполнилось восемнадцать только месяц назад.

Прокурор встает.

— Вы упомянули, что для Джейкоба очень важно придерживаться заведенного распорядка?

— Жизненно важно, — подчеркивает психиатр. — Если он не знает, что его ожидает, приступа, подобного нынешнему, не избежать.

— Значит, Джейкобу необходимо заранее знать свое расписание, чтобы чувствовать себя защищенным?

— Именно.

— А если я сообщу вам, доктор, что в исправительном учреждении Джейкоб каждый день встает в одно и то же время, ест в одно и то же время, принимает душ в одно и то же время, ходит в библиотеку в одно и то же время и так далее. Разве это как-то расходится с тем, к чему привык Джейкоб?

— Но он привык не к этому. Это отклонение от его обычного распорядка, сродни незапланированной перемене, и я боюсь, что оно приведет к необратимым изменениям в психике Джейкоба.

Хелен как-то неприятно улыбается.

— Доктор Мурано, вы отдаете себе отчет в том, что Джейкоба обвиняют в убийстве первой степени? В убийстве наставницы по социальной адаптации?

— Отдаю, — отвечает психиатр. — И с трудом могу в это поверить.

— Вам известно, какие улики против Джейкоба имеются у полиции?

— Нет.

— Значит, ваше предположение о виновности или невиновности Джейкоба основывается исключительно на том, что вам о нем известно, а не на фактах?

Доктор Мурано удивленно приподнимает бровь.

— А вы строите свое предположение на фактах, даже не видя Джейкоба.

«Получи!» — с улыбкой думаю я.

— Больше вопросов не имею, — бормочет Хелен.

Судья Каттингс следит за тем, как доктор Мурано уходит со свидетельского места.

— У обвинения есть свидетели?

— Ваша честь, нам бы хотелось попросить отсрочку, учитывая, что слишком короткий срок…

— Если хотите подать ходатайство, мисс Шарп, отлично. Предположим, что вы его уже подали. Стороны, я готов выслушать доводы.

Я встаю.

— Ваша честь, я хочу просить признать подсудимого недееспособным, а после вынесения вердикта по этому вопросу суд может пересмотреть сумму залога. Но на данном этапе есть юноша, психическое состояние которого с каждой минутой ухудшается. Прошу суд наложить ограничения на него, на его мать, на психиатра и даже на меня. Хотите, чтобы он каждый день являлся в суд и отмечался? Отлично, я буду его привозить. Джейкоб Хант обладает конституционным правом быть отпущенным под залог, но есть у него, Ваша честь, и права человека. Если продолжать держать его за решеткой, тюрьма его раздавит. Я прошу — нет, умоляю! — уважаемый суд назначить разумную сумму залога и отпустить моего клиента на свободу до слушания по вопросу дееспособности.

Хелен смотрит на меня и закатывает глаза.

— Ваша честь, Джейкоб Хант обвиняется в убийстве первой степени. В убийстве молодой женщины, которую он знал и которая, по-видимому, ему нравилась. Она была его учителем, они вместе проводили досуг, и факты по этому делу — если не вдаваться в подробности — включают в себя и изобличающие показания, которые дал подсудимый в полиции, и улики, связывающие его с местом преступления. Обвинение уверено, что у него имеются очень веские улики. Ваша честь, раз обвиняемый столь прискорбно ведет себя еще до решения вопроса об освобождения под залог, то представьте, сколько изобретательности он проявит, чтобы избежать правосудия, если вы позволите ему выйти из тюрьмы. Родители несчастной и так сломлены потерей дочери, но они будут просто в ужасе, если освободить этого юношу, который даже в камере ведет себя агрессивно и не понимает разницы между «хорошо» и «плохо». Обвинение выступает против того, чтобы выпустить подсудимого под залог до слушания вопроса о его дееспособности.

Судья смотрит на галерку, где сидит Эмма.

— Миссис Хант, — говорит он, — у вас есть еще дети?

— Да, Ваша честь. Пятнадцатилетний сын.

— Полагаю, он требует внимания, не говоря уже о еде и необходимости отвозить его в школу?

— Да.

— Вы отдаете себе отчет в том, что если подсудимого отпустят на поруки, то вы должны будете отвечать за него двадцать четыре часа в сутки, а это существенным образом скажется на вашей свободе передвижения, равно как и на заботе о младшем сыне?

— Я сделаю все, что от меня зависит, чтобы забрать Джейкоба домой, — отвечает Эмма.

Судья Каттингс снимает очки.

— Мистер Бонд, я готов отпустить вашего клиента на определенных условиях. Во-первых, в качестве залога послужит дом семьи Хант. Во-вторых, я потребую, чтобы в доме велось видеонаблюдение; подсудимому запрещено посещать школу, ему не разрешено покидать дом; либо его мать, либо другой взрослый старше двадцати пяти лет должен постоянно находиться рядом с ним. Ему запрещено покидать пределы штата. Он должен подписать отказ от экстрадиции, он обязан встречаться с доктором Мурано и следовать всем ее рекомендациям, включая медикаментозное лечение. И наконец, как и предполагалось ранее, будет проведена экспертиза на предмет определения его дееспособности. Защита и обвинение должны договориться между собой о месте и времени. Обвинению нет необходимости подавать ходатайство; суд вернется к рассмотрению данного дела в тот день, когда будут получены результаты экспертизы.

Хелен собирает свои вещи.

— Наслаждайтесь отсрочкой, — желает она мне. — Счет будет в мою пользу.

— Только благодаря вашему росту, — шепчу я.

— Прошу прощения?

— Я сказал, вы не знакомы с моим клиентом.

Она щурится и, величаво ступая, удаляется из зала суда.

За моей спиной Эмма заключает в объятия доктора Мурано, потом отыскивает взглядом меня.

— Огромное спасибо, — благодарит она. Голос ее подводит, разбиваясь о слоги, как волна.

Я пожимаю плечами, как будто это пара пустяков. На самом деле я весь мокрый под рубашкой.

— Не за что, — отвечаю я.


Я веду Эмму в кабинет секретаря — заполнить необходимые бумаги и забрать документы, которые должен подписать Джейкоб.

— Встретимся в вестибюле, — говорю я.

Хотя Джейкоб не присутствовал на заседании, его должны были привезти в здание суда на время, пока решалась его судьба. Теперь ему необходимо подписать условия освобождения и отказ от экстрадиции.

Я его еще не видел. И если быть до конца честным, немножко побаиваюсь нашей встречи. Со слов его матери и доктора Мурано выходило, что он — «овощ».

Когда я подхожу к камере, он лежит на полу, подтянув колени к подбородку. Голова забинтована. Под глазами синяки, волосы спутаны.

Господи, если бы он предстал перед судьей в таком виде, его бы освободили из тюрьмы ровно через десять секунд!

— Джейкоб, — тихонько зову я. — Джейкоб, это я, Оливер. Твой адвокат.

Он не шевелится. Глаза широко открыты, но он даже не моргает, когда я подхожу ближе. Я делаю знак надзирателю, чтобы открыл камеру, и опускаюсь на корточки рядом с ним.

— Ты должен подписать кое-какие бумаги, — говорю я ему.

Он что-то шепчет. Я наклоняюсь ближе.

— Одну? — переспрашиваю я. — По правде сказать, несколько. Но послушай, приятель, тебе больше не надо возвращаться в тюрьму. Это хорошая новость.

«По крайней мере, в данный момент».

Джейкоб что-то хрипит. Похоже на «один, два, три, пять».

— Считаешь. Готовишься считать?

Я пристально смотрю на него. Это как играть в шарады с человеком, у которого нет ни рук, ни ног.

— Вас съем, — произносит Джейкоб громко и четко.

Так оголодал? Или все-таки шутит?

— Джейкоб! — Мой голос становится тверже. — Перестань.

Я протягиваю руку и вижу, как напрягается его тело.

Поэтому руку отдергиваю. Сажусь рядом с ним на пол.

— Один, — произношу я.

Его ресницы вздрагивают один раз.

— Два.

Он трижды моргает.

И тут я понимаю, что мы разговариваем. Просто говорим не языком слов.

Один, один, два, три. Почему пять, а не четыре?

Я достаю из кармана ручку и пишу на ладони числа, пока не замечаю последовательность. Это было не «съем», а «восемь».

— Тринадцать, — говорю я, поднимая глаза на Джейкоба. — Двадцать один.

Он шевелится.

— Подпиши, — прошу я, — и я отведу тебя к маме.

Кладу бумаги на пол и подталкиваю к нему. Потом подкатываю ручку.

Сперва Джейкоб не шевелится.

А потом — очень медленно — подписывает документы.

ДЖЕЙКОБ

Однажды Тео спросил: «Если бы существовало лекарство от синдрома Аспергера, стал бы ты его принимать?» Я ответил, что нет.

Я не уверен, насколько глубоко увяз в синдроме. А если я, например, поглупею или утрачу свой сарказм? Если начну на Хэллоуин бояться привидений, а не цвета самой тыквы? Дело в том, что я не помню, кем был без синдрома, и кто знает, что от меня останется? Для сравнения возьмите бутерброд с ореховым маслом и вареньем и попробуйте отделить одно от другого. Нельзя убрать все масло, не затронув варенья, так ведь?

Я вижу маму — как будто, находясь под водой, вижу солнце, если хватает смелости открыть глаза. Ее образ размыт, текуч и слишком ярок — невозможно разглядеть. Я так глубоко под водой…

От громких криков у меня разболелось горло; обширные — до самой кости — синяки. Несколько раз я пытался заснуть, но просыпался в слезах. Единственным моим желанием было встретить человека, который бы понял, что я совершил и зачем. Человека, которому, как и мне, не наплевать.

Когда в тюрьме мне сделали укол, мне приснилось, что у меня из груди вырезали сердце. Доктора и надзиратели передавали его по кругу, как в игре «Горячая картошка», а потом попытались пришить на место, но от этого я стал похож на чудовище Франкенштейна. «Видишь, — восклицали все вокруг, — ты даже говорить не можешь!» Но поскольку это была ложь, я больше не верил ни одному их слову.

Нельзя съесть одно варенье без орехового масла, но временами я думаю: почему бы мне не пообедать мясом, которое все любят?

Раньше существовала теория, что мозг аутиста функционирует неправильно из-за пробелов между нейронами, из-за недостаточной связанности. Сейчас появилась другая теория: что мозг аутиста функционирует слишком хорошо. В моей голове столько всего происходит, что мне нужно «работать» сверхурочно, чтобы все охватить. Иногда повседневная жизнь становится тем младенцем, которого вместе с водой выплеснули из купели.

Оливер, который утверждает, что является моим адвокатом, говорит со мной на языке природы. Именно к этому я всегда стремился: быть таким же органичным, как семечки в подсолнухе или спираль ракушки. Когда ты вынужден пытаться быть нормальным, это доказывает, что ты ненормален.

Мама идет мне навстречу. Она плачет, но на лице играет улыбка. Господи боже, чего уж тут удивляться, что я никогда не могу понять, что чувствуют окружающие?

Обычно когда я замыкаюсь в себе, то оказываюсь в комнате без окон и дверей. Но в тюрьме так и есть, поэтому я вынужден был идти в другое место. Прятаться в металлической капсуле, затонувшей на дне моря. Если за мной придут, — с ножом ли, стамеской ли, лучиком надежды, — океан почувствует изменение и металл взорвется.

Суть в том, что те же правила применимы и ко мне, когда до меня пытаются «достучаться».

Мама в пяти шагах от меня. В четырех. В трех.

Когда я был совсем крохой, то смотрел по христианскому каналу воскресную утреннюю программу для детей. В ней рассказывалось о мальчике с особыми потребностями, который играл с другими детьми во дворе в прятки. Дети забыли о нем, и на следующий день полиция обнаружила его тело: мальчик задохнулся в старом холодильнике. Религиозного подтекста этой истории я не уловил — никакого «золотого правила» или вечного спасения. Я понял одно: «Не прячься в старых холодильниках».

На этот раз, когда я ушел в себя, я подумал, что ушел слишком далеко. Тут не было боли и ничто не имело значения. Меня бы никто не нашел, и в конце концов перестали бы искать.

Однако сейчас у меня опять разболелась голова, заломили плечи. Я чувствую мамин запах: ванили, фрезии и шампуня из зеленой бутылки. Чувствую исходящий от нее жар, как летом от асфальта. Минуту спустя она заключает меня в объятия.

— Джейкоб… — говорит она, чуть не рыдая.

Мои колени подкашиваются от облегчения и осознания того, что я, в конечном счете, не исчез.

ДЕЛО 6: Укуси меня

Вам наверняка знакомо имя Теда Банди — известного серийного убийцы, которого обвинили в убийстве тридцати шести человек, однако многие эксперты полагают, что число его жертв достигает сотни. Он подходил к женщине в общественном месте, втирался в доверие, симулируя телесные повреждения или играя роль полицейского, а потом похищал ее. Как только жертва оказывалась в машине, бил ее ломом по голове. Всех женщин, за исключением одной, он задушил. Тела многих отвозил за много километров от места похищения. В камере смертников Банди признался, что обезглавил более десятка человек, а потом некоторое время хранил их головы. Он навещал тела, накладывал макияж и совершал с ними половые акты. Оставлял себе сувениры: фотографии, женские вещи. И по сей день имена многих его жертв остаются неизвестными.

Широко известно, что Банди признали виновным и в конечном счете казнили благодаря свидетельским показаниям доктора Ричарда Сувирона, судебного дантиста. На ягодицах одной из жертв, Лайзы Леви, были обнаружены следы укусов. Один — след от всех зубов. Второй оставлен таким образом, что видны следы от двух нижних зубов. На основании сделанных снимков полиция смогла произвести сравнительный анализ, который почти полностью совпал с имевшимися в стоматологической карточке Банди данными. Провести подобный анализ оказалось возможным только благодаря необычайно смышленому криминалисту, который делал снимки на месте происшествия и догадался поднести линейку к следу от укуса, чтобы показать размер. Без этих фотографий убийцу могли бы оправдать. К тому времени, когда дело рассматривалось в суде, след от укуса стал неразличим, поэтому единственным веским доказательством его первоначального размера и формы стала фотография.

6

РИЧ

— Желаете удостоиться чести? — спрашивает меня Бэзил.

Мы топчемся в ванной комнате Джессики Огилви — я и еще двое криминалистов, которые прочесывали дом в поисках улик. Марси закрыла окна черной бумагой и стоит с фотоаппаратом наизготовку. Бэзил приготовился распылять люминал по ванне, полу и стенам. Я щелкаю выключателем, и мы погружаемся во тьму.

Бэзил распыляет раствор, и внезапно ванная комната начинает светиться, как рождественская елка, — раствор между плитками светится ярким, флуоресцентным светом.

— Святые угодники! — шепчет Марси. — Люблю, когда мы не ошибаемся.

Люминал начинает светиться, когда соединяется с определенными кристаллами. В нашем случае — с железом, входящим в состав гемоглобина. Возможно, Джейкоб Хант настолько хитер, что уничтожил все улики, после того как убил Джесс Огилви, но в ванной остались следы крови — достаточно весомый аргумент, чтобы убедить присяжных в его виновности.

— Отличная работа! — хвалю я, пока Марси вовсю щелкает фотоаппаратом.

Если кровь в ванной совпадет с кровью жертвы — это последний кусочек головоломки, который поможет воссоздать картину преступления.

— Джейкоб Хант пришел на встречу со своей жертвой, — вслух размышляю я, — они повздорили, возможно, перевернули стойку с компакт-дисками, несколько стульев и разбросали почту. Он загнал ее в угол — по-видимому, сюда — и ударил, а следствием удара стал смертельный исход.

Когда люминал перестает мерцать, я зажигаю свет.

— Он вымыл ванную комнату, потом жертву, одел ее и оттащил к трубе.

Я взглянул на пол. При ярком свете реактива не видно, как не видно и следов крови.

— Но Джейкоб страстный поклонник мест происшествия… — говорю я.

Бэзил усмехается.

— Я читал статью в «Эсквайре», что женщины считают нас сексуальнее пожарных…

— Не все женщины, — замечает Марси.

— И тем не менее, — продолжаю я, не обращая на них внимания, — он возвращается на место происшествия и решает замести следы. Дело в том, что он хитер: он хочет повесить это дело на Марка Макгуайра. Следовательно, он думает: «Если бы это сделал Марк, как бы он заметал следы?» Представил бы все как похищение. Поэтому он надевает ботинки Марка Макгуайра и оставляет на улице следы, а потом режет противомоскитную сетку. Ставит на место диски и стулья, убирает почту. Но ему также известно, что Марк довольно проницателен, поэтому Хант решает немного запутать следствие. Он печатает записку для почтальона, собирает в рюкзак вещи жертвы и забирает его с собой. И записка, и исчезнувший рюкзак должны свидетельствовать о том, что Джесс покинула дом добровольно.

— Я что-то не очень понимаю, — говорит Марси.

— Джейкоб Хант «подправляет» место происшествия таким образом, чтобы все выглядело так, будто преступление совершил кто-то другой, — человек, пытавшийся скрыть следы своего преступления. Черт возьми, гениально! — вздыхаю я.

— Значит, вы думаете, это любовная ссора? — спрашивает Бэзил.

Я качаю головой.

— Не знаю.

Пока.

Марси пожимает плечами.

— Плохо, что преступники никогда не хотят сознаваться.

— К счастью, жертвы не молчат, — возражаю я.


Руки Уэйна Нуссбаума по локоть в грудной клетке трупа из Суонтона, когда я, натянув маску и бахилы, вхожу в прозекторскую.

— Больше не могу ждать, — говорю я. Последние сорок пять минут я сидел в кабинете Уэйна.

— Он тоже, — отвечает патологоанатом, и я замечаю вокруг шеи трупа странгуляционную борозду. — Послушай, я же не мог предположить, что убийство-самоубийство выбьет меня из графика.

Он держит на ладони блестящий красный орган, и в глазах его скачут бесики.

— Ну же, детектив, поимейте сердце.

Я остаюсь серьезным.

— Таким штучкам вас учили в цирковом училище?

— Да. Этот номер идет сразу после метания пирога.

Он поворачивается к лаборанту-препаратору — молодой женщине, которая ассистирует ему во время вскрытия. Ее зовут Лайла, и однажды она попыталась за мной приударить, пригласив на вечеринку в Южный Берлингтон. Там, вместо того чтобы чувствовать себя польщенным, я ощутил себя стариком.

— Лайла, — говорит патологоанатом, — дай мне пятнадцать минут.

Он стаскивает перчатки, халат и бахилы. Мы выходим из стерильной операционной и направляемся по коридору в его кабинет. Он перебирает на столе папки с делами, пока я не замечаю на одной из них имя Джесс Огилви.

— Не знаю, что я еще могу добавить. Я все предельно четко указал в своем заключении, — заявил Уэйн, присаживаясь за стол. — Причиной смерти явилась субдуральная гематома, вызванная базилярной (у основания головного мозга) трещиной черепа. Он так сильно ее ударил, что вмял твердую оболочку черепа ей в мозг, — это и вызвало смерть.

Это было мне известно. Но умерла Джесс Огилви не поэтому. Она погибла, потому что сказала нечто, взбесившее Джейкоба Ханта. Или, наоборот, отказалась что-то ему говорить. Например: «Я испытываю к тебе те же чувства».

Довольно легко представить, что мальчик, влюбленный в свою наставницу и отвергнутый ею, мог накинуться на обидчицу.

Уэйн проглядывает свое заключение.

— Царапины на спине — следы перетаскивания по земле — получены уже после смерти. По всей видимости, тело передвигали. Однако на теле имеются синяки, полученные еще при жизни. На лице. И несколько на предплечье и шее.

— Следы спермы?

Уэйн отрицательно качает головой.

— Никаких.

— Мог он надеть презерватив?

— Маловероятно, — заявляет судмедэксперт. — Не обнаружено лобковых волос или иных вещественных доказательств, свидетельствующих об изнасиловании.

— Однако белье надето наизнанку.

— Да, но это лишь доказывает, что преступник не разбирается в белье. А не то, что он насильник.

— А синяки? — интересуюсь я. — Можно сказать, когда они появились?

— Приблизительно за день до смерти, — отвечает Уэйн. — Не существует достоверной методики, позволяющей определить по цвету или иммуногистохимическим анализом, как давно появился синяк. Ведь проходят они у людей по-разному. И хотя, глядя на два синяка, я могу сказать, что один получен на неделю раньше другого, но нельзя, глядя на них, сказать, что один получен в девять вечера, а второй в полдень.

— Значит, теоретически существует вероятность того, что следы удушения на шее — и синяки на предплечьях — могли быть получены за несколько минут до смерти?

— Или часов. — Уэйн бросает папку на кучу других на письменном столе. — Он мог ей угрожать, а потом пришел и забил до смерти.

— Или это могли быть два разных человека, в разное время.

Мы встречаемся взглядами.

— Тогда у Джессики Огилви был самый паршивый день в жизни, — заметил патологоанатом. — Думаю, можно привлечь ее жениха за нанесение телесных повреждений. Хотя зачем лишние сложности, если твой преступник уже признался, что передвигал тело?

— Да, знаю. — Я просто не понимаю, почему это настолько меня беспокоит. — Можно вопрос?

— Разумеется.

— Почему ты бросил профессию клоуна?

— Стало не смешно. Дети кричали мне в лицо, блевали на колени праздничным тортом… — Уэйн пожимает плечами. — Теперь мои клиенты намного более предсказуемые.

— Не сомневаюсь.

Патологоанатом долго смотрит на меня.

— Знаешь, каким у меня был самый сложный случай? Дорожно-транспортное происшествие. Женщина ехала на джипе по автостраде, ее ребенок выпал из автомобильного кресла, получил тяжелую спинномозговую травму и умер. В морг привезли целое кресло. Мне пришлось усаживать в него труп ребенка и показывать, что мать неправильно пристегнула малыша, именно поэтому он и выпал. — Уэйн встает. — Иногда приходится напоминать себе, что занимаешься этим ради несчастных жертв.

Я киваю. Интересно, почему в этот момент я думаю не о Джесс Огилви, а о Джейкобе Ханте?


Мальчик, открывший мне дверь у Хантов, является полной противоположностью своему брату, но как только я показываю свой значок, кровь отливает у него от лица.

— Я детектив Метсон, — представляюсь я. — Мама дома?

— Я… я воспользуюсь Пятой поправкой, — заявляет подросток.

— Отлично! — говорю я. — Но я задал вопрос не для того, чтобы «прощупать».

— Кто там? — слышу я, и тут в поле моего зрения появляется Эмма Хант. Узнав меня, она прищуривается. — Пришли нас проверить? Что ж, я дома, с сыновьями, как и велел суд. Тео, закрой дверь. А вы, — заявляет она, — свяжитесь с нашим адвокатом!

Я едва успеваю подставить ногу, прежде чем дверь захлопнется.

— У меня ордер на обыск.

Я достаю бумагу, которая дает мне право обыскать комнату Джейкоба и изъять все, что может пригодиться в качестве улик.

Она берет у меня из рук документ, внимательно изучает, потом распахивает дверь и, не говоря ни слова, поворачивается ко мне спиной. Я следую за ней в дом и останавливаюсь, когда в кухне она снимает телефонную трубку и звонит своему сосунку-адвокату.

— Да, он сейчас рядом, — говорит она, прикрыв трубку рукой. — Он показал мне ордер. — Минуту спустя она вешает трубку. — По всей видимости, у меня нет выбора.

— Я бы и сам мог вам об этом сказать, — весело говорю я, но она отворачивается и идет наверх.

Я стараюсь от нее не отставать. Она открывает дверь.

— Джейкоб, дорогой…

Я остаюсь в коридоре, пока она воркует с сыном. До меня долетают слова «необходимо» и «законно», потом она выходит в коридор вместе с Джейкобом.

Я в недоумении. Все лицо у подростка синее, на голове повязка.

— Здравствуй, Джейкоб, — говорю я. — Как дела?

— А как вы думаете? — бросает Эмма.

Хелен Шарп сообщила мне, что Джейкоба отпустили на поруки матери до рассмотрения вопроса о его дееспособности. Она сказала, что, по всей видимости, Джейкоб не может перенести пребывание в тюрьме. Тогда мы посмеялись: а кому в тюрьме хорошо?

Моя работа как детектива — пойти за кулисы и посмотреть, кто дергает марионетки за ниточки. Иногда в мои обязанности входит сбор улик, получение ордеров на арест, отработка связей или проведение допросов. Но в то же время это означает, что я пропускаю то, что происходит на сцене. Одно дело — арестовать Джейкоба и привести в суд для предъявления обвинения. И совсем другое — видеть его в таком ужасном состоянии.

Он совершенно не похож на подростка, которого я допрашивал неделю назад. Не удивительно, что его мать требует моей крови.

Она берет Джейкоба за руку, но останавливается при звуке тонкого, слабого голоса.

— Подождите, — шепчет Джейкоб.

Эмма поворачивается. Она просто сияет.

— Джейкоб? Ты что-то сказал?

Я понимаю так: если он и разговаривал, то редко. Он кивает, шевелит губами, прежде чем произнести:

— Я хочу…

— Что ты хочешь, дорогой? Я сделаю.

— Я хочу посмотреть.

Эмма поворачивается ко мне, вопросительно приподняв брови.

— Нельзя! — решительно возражаю я. — Он может оставаться в доме, но к комнате приближаться не должен.

— Можно вас на минутку? — невозмутимо произносит она и входит в комнату Джейкоба, оставляя его в коридоре. — Вы хотя бы представляете, какая мука наблюдать, как твой ребенок перестает реагировать на происходящее вокруг?

— Нет, но…

— А я с этим сталкиваюсь уже второй раз. Мне даже из постели не удавалось его вытащить, — признается она. — Насколько я помню, ваши последние слова были о том, что я могу вам доверять. Я и поверила! А вы нанесли мне удар в спину и арестовали моего сына, после того как я принесла вам его на блюдечке. Если бы не вы, мой сын не стал бы сейчас хвататься за соломинку. Поэтому если наблюдение за тем, как вы укладываете в свои чертовы коробки его личные вещи, вернет Джейкоба в мир живых, я надеюсь, что из элементарной порядочности вы позволите ему присутствовать при обыске.

К концу этой пламенной речи у нее сверкают глаза и пылают щеки. Я открываю рот, чтобы поразглагольствовать о необоснованных обысках и аресте имущества, о постановлениях Верховного Суда, но потом передумываю.

— Джейкоб! — выглядываю я в коридор. — Входи.

Он садится на кровать. Эмма опирается о косяк двери и скрещивает руки на груди.

— Я просто… осмотрюсь, — говорю я.

Джейкоб Хант чертовски аккуратный чудак. Один выходной день с Сашей, и я нахожу крошечные носочки в подушках дивана, или кукурузные хлопья на кухонном полу, или книги, разбросанные по ковру в гостиной. Но что-то подсказывает мне, что Джейкоб — совсем другое дело. Его кровать застелена по-армейски опрятно. В шкафу такой порядок — хоть в рекламу вставляй. Я уж было решил, что тут налицо обсессивно-компульсивный синдром, если бы не несколько деталей, выбивающихся из общей картины. На раскрытую тетрадь по математике страшно смотреть: отрывные листы засунуты как попало и выпадают, почерк настолько неразборчивый, что напоминает современную живопись. То же можно сказать о доске на одной из стен. На ней висит огромное количество бумажек, картинок, фотографий. Одна перекрывает другую. На письменном столе — грязная посуда.

Прямо напротив письменного стола стоит журнальный столик, а на нем перевернутый аквариум, приспособленный под вытяжной шкаф. Джейкоб замечает мой взгляд.

— Откуда ты снимаешь отпечатки пальцев? — интересуюсь я.

— Не отвечай, Джейкоб, — вмешивается Эмма.

— С зубных щеток, — говорит он. — С кружек. Однажды я получил удачный частичный отпечаток с папки из манильской пеньки при помощи магнитного порошка.

Мы изумленно смотрим на него: Эмма — потому что за последние секунды он произнес больше, чем за минувшие три дня; я — потому что есть криминалисты, которые не знают, как получить отпечатки пальцев с пористой поверхности.

Я беру мусорную корзину, стоящую у письменного стола, и начинаю просматривать ее содержимое. Несколько черновиков сочинений. Обертка от жевательной резинки. Удивительно не само содержимое корзины, а его вид: каждая бумажка не просто смята и выброшена, а свернута в восемь раз. Даже крошечная обертка от жвачки. Мусор сложен, как постельное белье.

Первым делом я забираю радиоприемник Джейкоба. Теперь понятно, каким образом он оказался на месте происшествия, когда жертва умерла от переохлаждения.

Джейкоб чуть сильнее начинает размахивать рукой.

— Это… это мое.

Эмма кладет руку ему на плечо.

— Помнишь, что я говорила?

Я рассматриваю предметы из вытяжного шкафа: кружку, зеркало, непосредственно сам аквариум. Заглядываю под кровать. Там только пара комнатных тапочек и два пластмассовых ящика: один со старыми номерами журнала «Вопросы криминалистики», второй — с конструктором «Лего». С книжной полки я достаю полное собрание «Блюстителей порядка», потом замечаю блокноты. Парень говорил, что у него их больше сотни. И не соврал. Я достаю с полки один.

— Это забирать нельзя! — выкрикивает Джейкоб.

— Прости, Джейкоб.

«74 серия, — читаю я. — „Молчаливый свидетель“ 4 декабря 2008 года. Двое подростков, решив с ветерком покататься на угнанной машине, сбивают глухого, который уже, оказывается, был мертв». Затем следует перечень улик. «Раскрыто, — гласит надпись далее, — 0,36».

Теперь Эмма сидит, наклонившись к Джейкобу. Что-то шепчет, но слов не разобрать. Поворачиваюсь к ним спиной и пролистываю блокноты. В некоторых серии повторяются: похоже, Джейкоб делал записи каждый раз, когда серию показывали по телевизору, даже если уже видел ее раньше. Некоторые содержали пометки о том, что Джейкоб не смог раскрыть преступление до того, как его раскрыли телевизионные детективы.

Тут были похищения. Удары ножом. Ритуальные убийства. Одна серия привлекла мое внимание: «Джеффри надевает ботинки ее жениха и оставляет вокруг дома следы, чтобы сбить с толку полицию».

Между страницами лежит розовая учетная карточка. Пробежав ее глазами, я понимаю, что это памятка, которую Джейкоб сделал себе самому:

«Я жалок. Больше не могу терпеть.

Людей, которым якобы не наплевать на все, — не существует.

Только забрезжит надежда, как люди снова меня подводят. Я наконец понял, что со мной не так, — это вы не такие. Вы все, кто считает меня просто аутистом. Кому из вас не наплевать? Я ненавижу вас. Вас всех. Ненавижу слезы, которые проливаю из-за вас ночами. Но вы всего лишь люди. ВСЕГО ЛИШЬ ЛЮДИ.

Тогда почему вы заставляете меня унижаться?»

Когда это было написано? Неделю назад? Месяц? Год? В ответ на издевательства в школе? В ответ на критику учителя? В ответ на слова Джесс Огилви?

Это могло бы указать на мотив. Я быстро закрываю блокнот и кладу его в ящик. Учетной карточки не видно, но я-то знаю, что она там, — запись слишком личная, слишком откровенная, чтобы рассматривать ее как обычную улику. Внезапно перед глазами у меня возникает Джейкоб Хант, который свернулся калачиком в своей спальне после целого дня утомительных и бесполезных попыток слиться с многосотенной толпой школьников. Кто бы из нас не почувствовал себя обделенным? Кто бы не почувствовал себя чужим?

Кто не пытался… и не проигрывал?

В детстве я был упитанным мальчиком, поэтому на физкультуре всегда стоял на воротах, а в школьных пьесах исполнял роль горы. Меня обзывали Пончиком, Жиртрестом, Салом. В восьмом классе после выпускного ко мне подошел один мальчик. «Я не знал, что тебя на самом деле зовут Рич», — признался он.

Когда моего отца уволили и нам пришлось переехать в Вермонт на его новое место работы, я целое лето работал над собой. Бегал: в первый день километр, потом два, дальше — больше. Питался только зеленью. Каждое утро, еще не успев почистить зубы, делал по пятьсот приседаний. Когда я пошел в новую школу, то был уже совершенно другим человеком. Больше я никогда не оглядывался назад.

Джейкоб Хант не может развиться в другую личность. Он не может сменить школу и начать все заново. Он навсегда останется ребенком с синдромом Аспергера.

Пока не станет подростком, убившим Джесс Огилви.

— Я закончил, — сообщаю я, складывая ящики. — Необходимо, чтобы вы подписали опись вещей, чтобы потом могли получить их обратно.

— А когда это случится?

— Когда все посмотрит окружной прокурор.

Я поворачиваюсь, чтобы попрощаться с Джейкобом, и вижу, что парень не сводит глаз с того места, где стоял его вытяжной шкаф.

Эмма провожает меня до двери.

— Вы только теряете время, — заверяет она. — Мой сын не убийца.

Я молча протягиваю ей опись.

— На месте родителей Джесс я бы потребовала, чтобы полиция искала настоящего убийцу, лишившего меня дочери, а не строила обвинение на смешном предположении, что ребенок-аутист без криминального прошлого — ребенок, любивший Джесс! — убил ее. — Эмма подписывает опись, которую я ей протягиваю, и открывает входную дверь. — Вы меня даже не слушаете? — Она повышает голос. — Вы арестовали не того человека!

Временами — хотя, следует признать, чрезвычайно редко — я хотел бы, чтобы так оно и было. Когда, например, защелкивал наручники на запястьях несчастной избитой женщины, которая бросилась на мужа с ножом. Или когда арестовал парня, вломившегося в бакалею и укравшего для своего ребенка молочную смесь, потому что не мог ее купить. Но, как и в тех случаях, с уликами, которые у меня на руках, не поспоришь. Мне жаль человека, совершившего преступление, но это не означает, что от этого он становится невиновен.

Я беру ящики и в последнее мгновение оборачиваюсь.

— Сожалею, — говорю я. — Все, что я могу сказать: мне очень жаль.

Она сверкает глазами.

— Сожалеете? О чем именно? О том, что обманули меня? О том, что обманули Джейкоба? Бросили его за решетку, даже не подумав о том, что он нуждается в особых условиях…

— Формально говоря, это сделал судья.

— Как вы смеете! — кричит она. — Как вы смеете… Прийти сюда и делать вид, что вы на нашей стороне, а потом повернуться на сто восемьдесят градусов и так поступить с моим сыном!

— Здесь нет сторон! — кричу я в ответ. — Есть девушка, которая умирала в одиночестве, испуганная до смерти, чье тело нашли окоченевшим неделю спустя. У меня тоже есть дочь. А если бы это была она?

Теперь у меня пылают щеки. Я стою от Эммы на расстоянии вытянутой руки.

— Я сделал это не против вашего сына, — говорю я уже тише, — я сделал это ради своей дочери.

Последнее, что я вижу, — как Эмма Хант изменилась в лице. Она молчит, а я крепче хватаюсь за ящики и иду по подъездной аллее. В том, что все люди разные, нет ничего удивительного. Удивительно то, что, несмотря на различия, у всех нас есть нечто общее.

ДЖЕЙКОБ

Мы с мамой едем в кабинет государственного психиатра, который, как оказалось, принимает в больнице. Я очень нервничаю перед предстоящим визитом, потому что не люблю больницы. Был в них дважды: один раз, когда упал с дерева и сломал руку, второй — когда покалечился Тео (я перевернул его стульчик для кормления). Единственное, что мне запомнилось в больнице, — это запах, белый и затхлый, и слишком яркий свет. И каждый раз, когда я там оказывался, у меня либо что-то болело, либо мне было стыдно, либо и то и другое вместе.

От этого мои пальцы, лежащие на ноге, начали подрагивать. Я пристально смотрю на них, как будто они живут отдельно от остального тела. За минувшие три дня мне стало лучше. Я вновь принимаю добавки, делаю уколы, и мне уже реже кажется, что я плыву в водяном пузыре, из-за которого сложнее понять, что говорят окружающие, сосредоточиться на них.

Можете поверить, я понимаю, что ненормально размахивать руками, «наматывать» круги или повторять одно и то же снова и снова, но иногда от этого мне становится лучше. Честно признаться, это сродни паровому двигателю: размахивание перед лицом руками или постукивание по ноге — мой вытяжной вентиль. Это может показаться странным, но опять-таки — просто сравните это с поведением людей, которые, чтобы снять стресс, обращаются к алкоголю или наркотикам.

С тех пор как меня выпустили из тюрьмы, дом я не покидал. Даже школа пока под запретом, поэтому мама достала учебники и обучает нас на дому, меня и Тео. По правде сказать, приятно, когда не боишься, что в следующий раз к тебе обратится другой ученик и придется с ним общаться, или учитель что-то объяснит, а ты не поймешь, или придется попроситься на перерыв и выглядеть в глазах сверстников полным неудачником. Интересно, почему мы никогда раньше не думали о том, чтобы учиться на дому? Мечта любого аутиста.

Мама время от времени поглядывает на меня в зеркало заднего вида.

— Ты же помнишь, что сейчас произойдет, верно? — спрашивает она. — Доктор Кон будет задавать тебе вопросы. Единственное, что ты должен делать, — говорить правду.

Вот еще одна причина, по которой я нервничаю: в последний раз, когда я стал отвечать на вопросы без мамы, я очутился в тюрьме.

— Джейкоб, — говорит мама, — ты злишься.

Я ударил второй рукой по той, которой начал размахивать.

Когда мы приезжаем в больницу, я иду, втянув голову в плечи, чтобы не видеть больных. Меня не рвало с шести лет, но от одной мысли о рвоте меня бросает в пот. Однажды, когда Тео подхватил грипп, мне пришлось взять спальный мешок и одеяло и остаться спать в гараже, потому что я боялся заразиться. А что, если эта глупая экспертиза на дееспособность окажется намного хуже, чем можно ожидать?

— Не понимаю, почему он не мог приехать к нам, — шепчу я.

— Потому что он не на нашей стороне, — объясняет мама.


Для определения дееспособности человека:

1. Штат Вермонт нанимает психиатра, который побеседует со мной и скажет судье все, что хочет услышать окружной прокурор.

2. Оппонировать ему будут мой адвокат и доктор Мун, мой лечащий психиатр, которая готова сообщить суду все, что хочет услышать Оливер Бонд.

Положа руку на сердце, я не вижу смысла в этой процедуре, раз всем и так известно, как будут разворачиваться события.


В кабинете у доктора Мартина Кона не так уютно, как у доктора Мурано. У доктора Мун все в голубых тонах — доказано, что голубой способствует релаксации. В кабинете доктора Мартина Кона доминирует серый. Письменный стол его секретарши похож на стол моего учителя математики.

— Чем могу помочь? — спрашивает она.

Мама выступает вперед.

— Джейкоб Хант записан к доктору Кону.

— Проходите, — указывает секретарша на вторую дверь.

У доктора Мун тоже так. Я вхожу к ней в кабинет через одну дверь, а выхожу через другую, чтобы в приемной никто меня не увидел. Я знаю, это делается для сохранения врачебной тайны, но, по-моему, психиатры сами попались на удочку глупого мнения, что психотерапия — нечто постыдное.

Я кладу руку на дверную ручку и делаю глубокий вдох. «На этот раз ты вернешься», — обещаю я себе.


Анекдот:

Человек летит на воздушном шаре и сбивается с курса. Он снижает высоту над кукурузным полем и обращается к женщине:

— Не скажете, где я и куда меня уносит?

— Разумеется, — отвечает женщина. — Вы на 41 градусе, 2 минутах и 14 секундах северной широты и 144 градусах, 4 минутах и 19 секундах восточной долготы; в 762 метрах над уровнем моря; в данный момент вы парите, ваш курс — 234 градуса, скорость 12 метров в секунду.

— Отлично! Благодарю! Кстати, у вас синдром Аспергера?

— Верно! — отвечает женщина. — А как вы узнали?

— Потому что все сказанное вами — истинная правда, намного подробнее, чем нужно, и все это не несет никакой полезной для меня информации.

Женщина хмурится.

— Вы психиатр?

— Да, — отвечает мужчина. — Но как, черт побери, вы догадались?

— Вы не знаете, где вы. Не знаете, куда направляетесь. Вас принесло сюда горячим ветром. Вы навешиваете на людей ярлыки, перекинувшись с ними парой слов, вы находитесь на том же самом месте, что и пять минут назад, но теперь в этом почему-то виновата я!


Доктор Мартин Кон ниже меня ростом. У него борода. Он носит очки без оправы. Как только я вхожу в кабинет, он направляется ко мне.

— Здравствуйте! — говорит он. — Я доктор Кон. Присаживайтесь.

Стулья металлические, обитые кожзаменителем. Один оранжевый — абсолютно не подходящий. Второй серый, посредине впадина, как будто сиденье просто вырвали.

Когда я был меньше и мне предлагали присесть, я присаживался на корточки. Теперь я знаю, что означает эта фраза: я должен сесть на стул. Существует много фраз, которые нельзя воспринимать буквально: «помяни мое слово», «заруби себе на носу», «одну секундочку», «не грузи меня», «будешь у меня на подхвате».

Психиатр достает из кармана авторучку. Садится и кладет на колени желтый блокнот.

— Как тебя зовут?

— Джейкоб Томас Хант, — отвечаю я.

— Сколько тебе лет, Джейкоб?

— Восемнадцать.

— Ты знаешь, почему ты здесь?

— А вы нет?

Он что-то записывает в блокнот.

— Ты знаешь, в чем тебя обвиняют?

— Да. Статья тринадцать, пункт двадцать три ноль один. «Убийство, совершенное путем отравления, неоказания помощи или иное умышленное убийство, а равно сопряженное с совершением поджога либо намерением совершить таковой, с изнасилованием при отягчающих обстоятельствах или без таковых, либо с ограблением или кражей со взломом — классифицируется как убийство первой степени. Остальные убийства классифицируются как убийства второй степени».

Я подумал, что цитирование целой статьи закона произведет на психиатра впечатление, но он не выказывает никаких эмоций.

Возможно, у него тоже синдром Аспергера.

— Ты понимаешь, насколько серьезно это обвинение, Джейкоб?

— За подобное преступление предусмотрено минимальное наказание тридцать пять лет лишения свободы, максимальное — пожизненное заключение.

Доктор Кон смотрит поверх очков.

— А как насчет условно-досрочного освобождения? — спрашивает он. — Ты знаешь, что это значит?

— Когда определенный период времени человек обязан отмечаться у судебного пристава, — отвечаю я. — Должен соблюдать определенные правила и отчитываться в том, что делает, должен найти работу, постоянное место жительства, не попадать в неприятности, не пить…

— Правильно, — говорит доктор Кон. — Скажи мне, Джейкоб, на чем должен сосредоточить защиту твой адвокат?

Я пожимаю плечами.

— На моей невиновности.

— Ты понимаешь, что означает «признавать или не признавать себя виновным»?

— Да. «Признавать себя виновным» означает, что ты признаешь, что совершил преступление и должен понести за это наказание. «Признавать себя невиновным» значит, что ты не признаешься в совершении преступления и не должен нести наказание. Но это не значит «быть невинным», потому что в нашей судебной системе человека признают либо виновным, либо невиновным. Нельзя признать человека невинным, даже если он, как я, таковым является.

Доктор Кон пристально разглядывает меня.

— Что означает «сделка о признании вины»?

— Когда прокурор договаривается с адвокатом о мере наказания, они оба предстают перед судьей, чтобы суд тоже с ними согласился. Это означает, что тебе самому не нужно представать перед судом, потому что ты признаешься в совершении преступления, идя на эту сделку.

Все вопросы очень легкие, потому что в конце каждой серии «Блюстителей порядка» показывают суд, где судье и присяжным представляют улики. Если бы я знал, что вопросы будут такими простыми, я бы не так нервничал. Я побаивался, что доктор Кон будет расспрашивать меня о Джесс. О том, что произошло в тот день.

Я, разумеется, не смог бы ему этого рассказать. Значит, мне пришлось бы лгать, а это нарушение правил.

— Что означает «ссылка на невменяемость»?

— Когда подсудимый утверждает, что невиновен, потому что в момент совершения преступления не осознавал значения своих действий и поэтому не может отвечать за них перед законом. Например, как Эдвард Нортон в «Первобытном страхе».

— Отличный фильм, — соглашается психиатр. — Джейкоб, если твой адвокат решит, что ты должен давать показания, ты согласишься?

— А почему я должен отказываться давать показания? Я буду говорить правду.

— Когда ты сможешь говорить в зале суда?

— Мне не разрешает адвокат.

— Каковы, на твой взгляд, шансы, что тебя признают невиновным?

— Стопроцентные, — заверяю я, — ведь я этого не делал.

— Тебе известно, насколько серьезны улики против тебя?

— Понятно, нет, потому что я не видел предъявленных доказательств…

— Ты знаешь, что такое «предъявление доказательств»? — удивляется доктор Кон.

Я закатываю глаза.

— Согласно статье шестнадцать «Порядка предъявления доказательств в штате Вермонт» и «Регламенту судебных заседаний в суде по уголовным делам» обвинение обязано представить все улики по делу, включая фотографии, документы, показания, протоколы медицинских осмотров и другие материалы, которые намерено использовать в суде. В противном случае меня отпустят.

— Ты понимаешь разницу между защитой, обвинением, судьей, присяжными, свидетелями?

Я киваю.

— Защита — на моей стороне. Это мой адвокат, мои свидетели и я сам, потому что мы защищаем меня от предъявленных прокуратурой обвинений в совершении преступления. Судья, мужчина или женщина, — главное лицо в зале суда. Судья руководит ходом процесса, заслушивает показания, принимает решения согласно закону. Но судья, с которым я встретился несколько дней назад, был не очень добр и отправил меня за решетку. — Я перевожу дыхание. — Присяжные — группа из двенадцати человек, которые выслушивают факты и показания, доводы сторон, а потом идут в совещательную комнату, где их никто не видит и не слышит, и принимают решение по делу. — Как будто что-то вспомнив, я добавляю: — Считается, что в жюри присяжных должны входить двенадцать человек, равных обвиняемому, но формально это значило бы, что каждый присяжный должен иметь синдром Аспергера, потому что только в таком случае они по-настоящему смогут меня понять.

Доктор Кон делает очередную пометку.

— Ты доверяешь своему адвокату, Джейкоб?

— Нет, — отвечаю я. — Не успели мы познакомиться, как я на три дня угодил в тюрьму.

— Ты одобряешь его манеру вести дело?

— Конечно же, нет. Он должен рассказать правду, тогда все обвинения будут сняты.

— Все не так просто, — говорит доктор Кон.

— В «Моем кузене Винни» это сработало, — возражаю я. — Когда Джо Пеши сообщил суду, что машина не та, которую опознал свидетель, потому что у этой машины другие шины. И так же случилось в «Блюстителях порядка», в восемьдесят восьмой серии. Хотите, расскажу?

— Нет, спасибо, — говорит доктор Кон. — Джейкоб, как бы ты отнесся к тому, что свидетель солгал под присягой?

Я почувствовал, как начинают подрагивать пальцы, поэтому накрыл их второй рукой, чтобы успокоиться.

— А как бы я узнал, что он солгал? — отвечаю я. — Только сам лжец знает, что говорит неправду.

ОЛИВЕР

По бумагам выходит, что Джейкоб Хант не только способен предстать перед судом, но и производит, черт возьми, впечатление слушателя подготовительного курса юрфака, который, по всей видимости, более компетентен, чем я, и мог бы защищать себя сам.

«Только сам лжец знает, что говорит неправду».

Я уже в третий раз перечитываю ответы Джейкоба на вопросы государственного психиатра доктора Кона, и в третий раз у меня возникает вопрос: неужели Джейкоб Хант — гений с фотографической памятью, которая так пригодилась бы мне во время обучения на юридическом? Или он просто пудрит мозги матери… и всем остальным тоже?

Как бы там ни было, последний раз прочитав отчет, я понял, что у меня, черт возьми, нет ни единого шанса высказать сомнения в его дееспособности, — особенно в таком штате, как Вермонт. Нет, кто сейчас чувствует себя недееспособным, так это я, потому что обязан сказать Эмме, что не стану даже «бодаться» с обвинением по этому вопросу.

Еду к Хантам. Поскольку Эмма с Джейкобом находятся фактически под домашним арестом, я не могу требовать, чтобы они приехали ко мне в контору. Тор сидит у меня на коленях, засунув голову под руль.

Я поворачиваю на подъездную аллею и выключаю зажигание, но остаюсь сидеть в машине.

— Если она взбеленится, — говорю я псу, — надеюсь, ты меня защитишь.

Я засовываю Тора за пазуху, потому что на улице холодно, около нуля, и направляюсь к входной двери. Я даже не успеваю постучать, как Эмма открывает дверь.

— Привет! — говорит она. — Рада встрече. — Она даже пытается улыбнуться: улыбка придает ей кротость. — Должна сказать, когда безвылазно сидишь в четырех стенах, даже приход электрика кажется знаменательным событием.

— А я-то думал, что вы мне начали симпатизировать. — Тор просовывает голову между пуговиц моего пальто. — Ничего, что я принес собаку? В машине слишком холодно.

Она осторожно разглядывает пса.

— А он не написает мне на ковер?

— Только в том случае, если вы будете и дальше разглядывать его так укоризненно.

Я опускаю Тора на пол прихожей и смотрю, как он стремглав уносится прочь.

— Не люблю собак, — бормочет Эмма.

— В таком случае вам повезло, что вы не родились спаниелем. — Снимаю пальто и перебрасываю его через руку. — Я получил результаты экспертизы.

— И? — В мгновение ока Эмма сосредотачивается, напрягается.

— Джейкоб признан способным предстать перед судом.

Она качает головой, как будто не расслышала.

— Вы же видели, что произошло во время предъявления обвинения!

— Да, но существует юридическое определение дееспособности, а по мнению государственного психиатра…

— Плевать мне на государственного психиатра! Разумеется, всегда можно найти того, кто во всем поддержит прокуратуру. Неужели вы даже не попытаетесь оспорить заключение?

— Вы не понимаете, — говорю я ей. — В Вермонте, будь вы хоть Чарли Мэнсоном, вас все равно бы признали дееспособным. — Я сажусь на скамейку в прихожей. — Вы когда-нибудь слышали о Джоне Бине?

— Нет.

— В тысяча девятьсот девяносто третьем году он связал мать и соорудил для нее погребальный костер из обломков мебели, которую сам же разнес на куски. Он плеснул ей в глаза отбеливающей жидкостью, но матери удалось убежать. Впервые представ перед судом, Бин заявил, что является воплощением Иисуса Христа. Судья ответил, что его показания — вымысел, и указывают на то, что подсудимый не отдает себе отчета в происходящем. Когда ему предъявили обвинение в похищении, он отказался от адвоката. Он хотел признать себя виновным, но суд не принял его заявления, поэтому ему назначили государственного защитника — женщину. Бин заявил врачу, вынесшему заключение: он верит в то, что является отцом детей государственного защитника, а она, в свою очередь, — автор комиксов и нечто среднее между Жанет Рено и Джанет Джексон. За все восемь лет, пока длился суд, он никогда не обсуждал свое дело с адвокатом, а та поставила вопрос о признании подсудимого недееспособным.

— Я не понимаю, каким образом это…

— Я еще не закончил, — отвечаю я. — Психиатр со стороны защиты сказал, что, по словам Бина, у него внутри встроен чип, который дает возможность его программировать. Государственный психиатр признал его психически неполноценным. Во время судебного заседания Бин вырвал из стены батарею, швырнул в зале суда телевизор, выхватил у одного из приставов пистолет. Он заявил адвокату, что видит, как у присутствующих из голов выползают змеи, а свидетелями управляют ангелы. Его осудили, но перед вынесением приговора он заявил суду, что в парке Риверсайд возвели мемориальную стелу от имени фонда памяти Фредди Меркьюри в честь того, что Фредди Меркьюри убил католического священника. После этого Фредди сказал Тони Куртису, что приходится Бину отцом и пользуется великой силой Саймона из «Повелителя мух» — той же силой, что привела к власти нацистов, — чтобы привести его в дом и накормить человеческим мясом. Да, и еще кот общался с ним телепатически.

Эмма недоуменно смотрит на меня.

— К Джейкобу это не имеет никакого отношения.

— Имеет, — уверяю я, — потому что в штате Вермонт, несмотря на все, о чем я вам рассказал, Джона Бина признали дееспособным, и он предстал перед судом. Таков юридический прецедент.

Эмма опускается на скамью рядом со мной.

— Боже! — шепчет она. — Что же нам делать?

— Я… считаю, нужно добиться, чтобы Джейкоба признали невменяемым.

Она вскидывает голову.

— Что? О чем вы говорите? Джейкоб не сумасшедший…

— Вы только что уверяли меня, что он не может предстать перед судом, а теперь утверждаете, что он слишком дееспособен, чтобы использовать в качестве защиты невменяемость. Либо одно, либо другое! — возражаю я. — Можем ознакомиться с уликами… Но, судя по вашему рассказу, улики против Джейкоба очень весомые, включая его признательные показания. Я действительно полагаю, что это лучший способ уберечь его от суда.

Эмма меряет коридор шагами. Луч света падает ей на волосы и щеку, и внезапно я вспоминаю курс по истории живописи, который прослушал в колледже: на «Пьете» Микеланджело, «Мадонне с младенцем» Рафаэля и «Мадонне в гроте» Леонардо да Винчи Мария не улыбается. Неужели потому, что знает, что находится на острие копья?

— Если получится с невменяемостью, он вернется домой? — спрашивает Эмма.

— В зависимости от обстоятельств. Судья имеет право направить его на принудительное стационарное лечение, пока не удостоверится, что Джейкоб не представляет опасности для окружающих.

— Что вы подразумеваете под принудительным стационаром? Вы говорите о психбольнице?

— Такое вполне может быть, — признаюсь я.

— Значит, у моего сына два пути — либо в тюрьму, либо в психушку? Третьего не дано?

— Третий — это что?

— Его отпускают, — отвечает Эмма. — Признают невиновным.

Я открываю рот, чтобы сказать ей: это дело маловероятное, легче научить Тора вязать на спицах, — но вместо этого просто делаю глубокий вдох.

— Почему бы нам не спросить самого Джейкоба?

— Ни в коем случае! — отвечает Эмма.

— К сожалению, решать не вам.

Я встаю и иду в кухню. Джейкоб перебирает в миске чернику и дает ягодки помельче Тору.

— Вы знали, что он любит ягоды? — спрашивает Джейкоб.

— Он ест все, что не прибито гвоздями, — отвечаю я. — Приятель, нужно поговорить о твоем деле.

— Приятель?

Эмма заходит в комнату и, скрестив руки на груди, становится за моей спиной.

Я не обращаю на нее внимания и подхожу к Джейкобу.

— Тебя признали дееспособным. Ты прошел тест.

— Правда? — радуется он. — Я на самом деле хорошо отвечал?

Эмма делает шаг вперед.

— Просто отлично, дорогой.

— Нужно продумать линию защиты, — говорю я.

Джейкоб отставляет миску с черникой.

— У меня есть несколько превосходных идей. В «Блюстителях порядка» показывали серию, когда…

— Это не телевизионный сериал, Джейкоб, — возражаю я. — Это на самом деле очень важно. Это твоя жизнь.

Он садится за стол и берет Тора на колени.

— Вы знаете, что человеку, который изобрел «липучку», идею подсказала его собака, когда он прогуливался с ней в Альпах? Когда в шерсти запутались колючки, он подумал о том, как нечто с крючками может цепляться за что-то с петлями.

Я сажусь напротив.

— Тебе известно такое понятие, как «положительное основание для защиты»?

Он кивает и выдает в ответ юридическое определение: «Причина, по которой подсудимого признают невиновным, — например, самооборона, защита третьего лица, а равно пребывание обвиняемого в состоянии невменяемости. Обвиняемый обязан в установленный срок, до начала судебного процесса, подать ходатайство, обычно в письменной форме».

— Я думаю, Джейкоб, что самые высокие шансы выиграть этот процесс — представить положительные основания для защиты.

Его лицо так и сияет.

— Правильно! Разумеется! Защита третьего лица…

— Кого ты защищал? — перебиваю я.

Джейкоб опускает взгляд на Тора и играет кончиком его ошейника.

— «Вы же это несерьезно? — говорит он. — Очень серьезно… и называйте меня Док».

— Ты полагаешь, что в твоем положении есть время для шуток?

— Это из «Аэроплана»! — восклицает Джейкоб.

— Не смешно. У обвинения против тебя веские улики, Джейкоб, именно поэтому я считаю, что нужно заявлять о невменяемости.

Джейкоб вскидывает голову.

— Я не сумасшедший!

— Я не это имел в виду.

— Знаю я, что это значит, — возражает он. — Это означает, что человек не отвечает за свое противоправное поведение, если в результате психических заболеваний или расстройств на момент совершения преступления не был способен отличить «плохо» от «хорошо». — Джейкоб вскакивает, сбрасывая Тора на пол. — У меня нет психических заболеваний или расстройств. У меня просто причуды. Правда, мама?

Я бросаю взгляд на Эмму.

— Вы, должно быть, меня разыгрываете.

Она вздернула подбородок.

— Мы всегда говорили, что синдром Аспергера не инвалидность, а просто… иная дееспособность.

— Отлично! — восклицаю я. — Джейкоб, либо я подаю ходатайство о признании тебя невменяемым, либо возвращайся со своими причудами назад в тюрьму.

— Нет, как ни странно, в штате Вермонт нельзя подавать такое ходатайство, если я запрещаю это делать, — отвечает Джейкоб. — Все дела рассматривались в Верховном суде штата: штат против Бина, 1–70–1; «Вермонт Рипортс» 2–90, 7–60–2; «Атлантик Рипортс»-бис 12–59, 2000.

— Господи боже! Ты слышал об этом деле?

— А вы нет? — Он удивленно поднимает брови. — Почему просто не рассказать правду?

— Хорошо, Джейкоб. Какую правду?

Только задав вопрос, я понимаю, какую совершаю ошибку. Любой адвокат знает, что необходимо быть очень осторожным с вопросами, когда представляешь клиента в уголовном процессе, поскольку все сказанное им может быть использовано против него. Если он будет давать показания позже и станет отрицать все то, что говорил раньше, ты окажешься в затруднительном положении, тебе придется отказаться представлять его интересы (что сформирует предвзятое мнение) или сообщить суду, что подсудимый нечестен (что еще больше восстановит суд против него). Вместо вопроса «Что произошло?» нужно плясать вокруг правды и фактов. Ты спрашиваешь клиента, как бы он ответил на определенные вопросы.

Или, другими словами, я только что не на шутку облажался. Теперь, когда я спросил его о правде, ему нельзя позволять давать показания и свидетельствовать против себя.

Поэтому я перебиваю его, не давая ответа.

— Подожди! Не отвечай, не хочу слышать, — говорю я.

— Как это «не хочу слышать»! Считается, что вы мой адвокат!

— Причина, по которой я не могу сказать в суде правду, состоит в том, что факты говорят убедительнее слов.

— «Тебе не нужна правда!» — визжит Джейкоб. — Я невиновен. И уж точно не безумен!

Я хватаю Тора в охапку и направляюсь в прихожую. Эмма идет за мной.

— Он прав, — говорит она. — Зачем нам ходатайствовать о невменяемости? Если Джейкоб невиновен, должен же судья это услышать?

Я оборачиваюсь так резко, что она чуть не падает.

— Я хочу, чтобы вы кое о чем подумали. Представьте, что вы сидите в жюри присяжных. Только что вы выслушали длинный перечень фактов, которые связывают Джейкоба с убийством Джесс Огилви. Потом вам придется наблюдать, как Джейкоб садится в свидетельское кресло и преподносит свою версию правды. Кому вы поверите?

Она молча сглатывает, потому что здесь (хоть здесь!) спорить не приходится: Эмма отлично знает, каким Джейкоба видят окружающие, даже если сам Джейкоб не отдает себе в этом отчета.

— Послушайте, — говорю я, — Джейкоб должен принять предложение о ходатайстве относительно признания его невменяемым как лучшее, что у нас есть.

— Как вы его в этом убедите?

— Не я, — возражаю я Эмме, — а вы этим займетесь.

РИЧ

Все учителя местной средней школы отлично знали Джейкоба Ханта, даже если он учился и не в их классе. Отчасти благодаря его дурной славе. Но мне показалось, что до убийства он принадлежал к тем детям, на которых постоянно натыкаешься в школьных коридорах, — потому что они как бельмо на глазу. После нескольких часов опроса преподавателей и сотрудников, наслушавшись, как Джейкоб в одиночестве сидел во время обеда, как переходил из класса в класс в своих огромных наушниках, чтобы не слышать окружающего шума (и грубых насмешек одноклассников), я стал задаваться вопросом: как ему удалось дожить до восемнадцати лет и не убить кого-нибудь раньше?

Все, что мне удалось узнать, — это то, что у Джейкоба обучение в школе тесно переплеталось со страстью к криминалистике. На английском, когда задали прочитать биографию и сделать устный доклад, он выбрал биографию «отца криминалистики» Эдмонда Локарда. На математике, проводя независимое исследование, он использовал угол столкновения соударяющихся тел Герберта Макдональда, беря за начало координат брызги крови.

Его школьным психологом была Френсис Гренвилл, худая бледная женщина, при взгляде на которую вспоминалась застиранная тряпка, застиранная настолько, что первоначальный цвет вылинял.

— Джейкоб делал все, чтобы адаптироваться к своему окружению, — говорит она, пока я сижу в ее кабинете, листая личное дело Джейкоба. — Нередко это приводило к тому, что он становился предметом насмешек. В известном смысле он был обречен, независимо от своих попыток «попасть в струю». — Она неловко поерзала. — Я стала побаиваться, что когда-нибудь он принесет в школу оружие. Чтобы свести счеты. Как несколько лет назад тот школьник из Стерлинга, штат Нью-Гемпшир.

— А Джейкоб когда-нибудь так поступал? Я имею в виду, пытался свести счеты?

— Нет. Откровенно говоря, он милейший мальчик. Иногда он захаживал сюда на переменках и делал в соседнем кабинете домашнее задание. Когда у меня «полетел» компьютер, он его починил. И даже восстановил файл, с которым я работала. Многие учителя его любят.

— А остальные?

— Одни относятся к детям с особыми потребностями более терпимо, другие менее, но я вам этого не говорила. Такой ученик, как Джейкоб, мягко говоря, может доставить слишком много хлопот. В школе есть несколько старперов, понимаете? Когда такой ученик, как Джейкоб, оспаривает услышанное на уроке (а вам за последние двадцать лет было лень обновлять план урока) и оказывается, что он прав, — такое не каждому придется по нраву. — Она пожимает плечами. — Но можете поспрашивать учителей. В общем и целом Джейкоб общался с учителями более непринужденно, чем со сверстниками. Он не участвовал в обычных школьных подростковых трагедиях — вместо этого рассуждал о политике, о научных открытиях, о том, действительно ли «Евгений Онегин» принадлежит перу Пушкина. Во многих смыслах, когда говоришь с Джейкобом, кажется, что беседуешь с учителем. — Она помолчала. — Нет, откровенно признаться, эти разговоры больше походили на беседы с маститым ученым, стать которым мечтает любой учитель, прежде чем ему перегородят путь счета, кредит на автомобиль и визиты к ортодонту.

— Если Джейкоб так отчаянно пытался влиться в ряды школьников, что же он делал в учительской? — спрашиваю я.

Миссис Гренвилл качает головой.

— Думаю, когда человека так часто отторгают, ему необходимо самоутвердиться, — отвечает она.

— Что вам известно о его отношениях с Джесс Огилви?

— Ему нравилось проводить с ней время. Он считал ее своим другом.

Я отрываю глаза от бумаг.

— А может, своей девушкой?

— Об этом мне неизвестно.

— У Джейкоба в школе была девушка?

— Не думаю. В прошлом году он пригласил одну девушку на школьный бал, но больше он рассказывал о Джесс, которая подвигла его на этот шаг, чем о самом свидании.

— С кем еще общался Джейкоб? — спрашиваю я.

Миссис Гренвилл хмурится.

— Дело вот в чем, — говорит она. — Если вы попросите Джейкоба назвать своих друзей, он, скорее всего, назовет их. Но если вы этот же вопрос зададите упомянутым людям, в их списках друзей Джейкоба не окажется. Его болезнь приводит к тому, что он ошибочно принимает пребывание по соседству за эмоциональную связь. Например, Джейкоб мог бы сказать, что дружит с девочкой, с которой делал лабораторную работу по физике, хотя это чувство вряд ли будет взаимным.

— Значит, он не являлся проблемным учеником с точки зрения дисциплины?

Миссис Гренвилл поджимает губы.

— Нет.

Я кладу раскрытое личное дело ей на письменный стол и указываю на запись.

— Тогда почему в прошлом году Джейкоба Ханта отстранили за оскорбление действием?


Мими Шек напомнила мне о той девочке, по которой я пускал слюнки в старших классах, хотя она и понятия не имела, что мы четыре года живем в одном доме. У Мими длинные черные волосы и божественная фигура, умело упакованная в одежды, открывавшие узенькую полоску кожи над поясом джинсов, когда она тянулась вверх или наклонялась. Она так нервничает, что, кажется, дала бы деру, если бы миссис Гренвилл не закрыла дверь в свой кабинет.

— Здравствуй, Мими, — улыбаюсь я. — Как дела?

Она переводит взгляд с меня на школьного психолога, ее губы крепко сжаты. Потом она со страдальческим выражением на лице опускается на диван.

— Клянусь, я понятия не имела о водке, пока не пришла к Эме.

— Да? Очень интересно… Но сегодня я хотел бы поговорить не об этом.

— Не об этом? — шепчет Мими. — Черт!

— Я хотел спросить тебя о Джейкобе Ханте.

Ее лицо становится пунцовым.

— Я с ним едва знакома.

— В прошлом году именно из-за тебя его отстранили от занятий, верно?

— Это была просто шутка, — закатывает она глаза. — Откуда мне было знать, что он даже шуток не понимает?

— Что произошло?

Она вжимается в диван.

— Он постоянно околачивался поблизости. От него бросало в дрожь, понимаете? Я, например, болтала с подружками, а он стоял развесив уши. А потом я получила сорок баллов по математике, потому что мистер Лаблан — настоящее ничтожество. Я разозлилась и попросилась выйти в туалет. Но туда я не пошла, а завернула за угол и расплакалась, потому что если я опять завалю математику, то родители отберут у меня телефон и заблокируют мой аккаунт в социальной сети «Фейсбук». Ко мне подошел Джейкоб. Думаю, он вышел из класса на свой дебильный перерыв, а теперь шел назад. Он молча смотрел на меня, и я велела ему убираться. Но он сказал, что останется со мной, потому что так поступают настоящие друзья. А я сказала, что если он на самом деле хочет быть моим другом, то пусть идет в класс математики и скажет мистеру Лаблану, чтобы тот поимел себя в зад. — Мими помолчала. — Джейкоб и пошел.

Я бросаю взгляд на школьного психолога.

— И поэтому его отстранили?

— Нет. Его оставили после уроков.

— А потом? — интересуюсь я.

Мими отводит взгляд.

— На следующий день мы с подружками сидели в столовой, когда появился Джейкоб. По-видимому, я не обратила на него внимания. Я ведь не нарочно подложила ему подлянку. А он как с цепи сорвался и погнался за мной.

— Он ударил тебя?

Она качает головой.

— Он схватил меня и толкнул к шкафчику. Он бы убил меня, понимаете, если бы его не остановил учитель.

— Можешь показать, как он тебя схватил?

Мими смотрит на миссис Гренвилл, та кивает в знак поддержки. Мы оба встаем, Мими делает шаг вперед, потом еще, пока я не оказываюсь прижатым к стене. Ей приходится тянуться вверх, потому что я выше, а потом она правой рукой нерешительно хватает меня за горло.

— Вот так, — говорит она. — Синяки не сходили целую неделю.

Ну да, такие же синяки были обнаружены во время вскрытия на теле Джесс Огилви.

ЭММА

Словно чтобы еще раз напомнить, что после визита Оливера Бонда моя жизнь никогда уже не будет прежней, позвонила мой редактор.

— Я надеялась, что ты сегодня заглянешь, — сказала Таня. — Нужно кое-что обсудить.

— Я не могу.

— А завтра утром?

— Таня, — говорю я, — Джейкоб под домашним арестом. Мне нельзя выходить из дома.

— Именно поэтому я и хотела встретиться… Мы решили, что будет лучше для всех, если ты возьмешь отпуск.

— Лучше для всех? — повторяю я. — Каким образом потеря работы — лучший выход для меня?

— На время, Эмма. Пока… все не закончится. Ты, конечно же, понимаешь… — объясняет Таня. — Мы не можем печатать советы, которые дает…

— Человек, сына которого обвиняют в убийстве? — заканчиваю я за нее. — Я же пишу под вымышленным именем. Никто не знает обо мне, и уж точно никто не знает о Джейкобе.

— Думаешь, это надолго? Мы занимаемся новостями. Кто-нибудь разнюхает правду, и тогда уже мы будем выглядеть полными идиотами.

— Мы никоим образом, — горячо заверяю я, — не хотим выставить вас идиотами!

— Мы тебя не увольняем. Боб согласился перевести тебя на полставки, если ты будешь редактировать воскресный выпуск.

— В этом месте я должна пасть ниц в знак благодарности? — интересуюсь я.

Мгновение она молчит.

— За что купила, за то и продаю, — говорит Таня. — Ты меньше всего заслуживаешь этого. Ты и так уже тащишь непосильный крест.

— Джейкоб — не непосильный крест. Он мой сын. — Моя рука, сжимающая трубку, дрожит. — Редактируйте сами свой чертов воскресный выпуск! — заявляю я и вешаю трубку.

По щеке катится одинокая слезинка, когда я осознаю чудовищность своего поступка. Я мать-одиночка, я и так едва свожу концы с концами, сейчас мне запрещено покидать дом — как мне жить без работы? Я могла бы позвонить своему бывшему начальнику из издательства и молить о работе на дому, но прошло уже двадцать лет с тех пор, как я там работала. Мы могли бы как-то перебиться на наши сбережения, пока все не закончится.

Но когда это закончится?

Признаю, я воспринимала наше законодательство как должное. Считала, что невинного оправдают, а виновный получит по заслугам. Но оказывается, что все не так просто. Нельзя просто заявить «Я невиновен», если ты ни в чем не виноват. Как сказал Оливер Бонд, присяжных необходимо убеждать. А слабое место Джейкоба — общение с незнакомыми людьми.

Я постоянно жду, что вот-вот проснусь. Что мне скажут: вас снимает скрытая камера, а все происходящее — просто шутка. Разумеется, Джейкоб может быть свободен, разумеется, произошла чудовищная ошибка. Но никто не выскакивает «из-за кустов», и каждое утро я просыпаюсь, а ничего не меняется.

Хуже всего, если Джейкобу опять придется отправиться в тюрьму, — там его не понимают. С другой стороны, если его положат в клинику, рядом будут врачи. Оливер сказал, что его будут принудительно лечить, пока судья не удостоверится, что он не представляет угрозы для окружающих. Значит, у него есть шанс, хоть и крошечный, когда-нибудь оттуда выйти.

Ноги как свинец, я тяжело поднимаюсь по лестнице. Стучу в дверь спальни Джейкоба. Он сидит на кровати, прижимает к груди «Цветы для Элджернона».

— Уже прочел, — сообщает он.

Один из пунктов наших новых правил обучения на дому — я обязана удостовериться, что Джейкоб не отстает от школьной программы. И этот рассказ — первое задание по английскому.

— И?

— Глупая история.

— Я всегда считала, что грустная.

— Глупая, — повторяет Джейкоб, — потому что ему не следовало доводить эксперимент до конца.

Я сажусь рядом с ним. В романе Чарли Гордон, умственно отсталый мойщик машин, в результате хирургического вмешательства начинает умнеть. Коэффициент его умственного развития увеличивается в три раза, но в конечном итоге эксперимент проваливается и уровень интеллекта Чарли падает ниже первоначального.

— Почему? Ему привелось понять, чего он лишен.

— Но если бы он не согласился на эксперимент, то никогда бы и не узнал, что чего-то лишен.

Когда Джейкоб говорит подобные вещи — режет правду-матку, в которой не каждый может признаться самому себе, не говоря уж о том, чтобы произнести вслух, — он кажется мне более рассудительным, чем любой из моих знакомых. Я не верю, что мой сын сумасшедший. Я не верю и в то, что его синдром Аспергера — недееспособность. Если бы не синдром, Джейкоб не был бы тем ребенком, которого я так неистово люблю. Ребенком, который смотрит со мной «Касабланку» и может наизусть прочесть все диалоги Боги. Ребенком, который помнит список покупок, если я нечаянно забуду его на кухонном столе. Ребенком, который никогда не игнорирует мои просьбы, если я прошу принести из сумочки кошелек или сбегать наверх и взять бумагу для принтера. Хотела бы я иметь ребенка, который бы не так боролся и прокладывал в жизни дорогу, встречая меньшее сопротивление? Нет, тогда этот ребенок не был бы Джейкобом. Когда речь заходит о Джейкобе, прежде всего вспоминаются его срывы, но мгновения между приступами я не променяла бы ни на что на свете.

Тем не менее я понимаю, почему Чарли Гордон согласился на эксперимент. И я понимаю, зачем начну с Джейкобом разговор, от которого сердце рвется на части. Потому что люди всегда надеются, сколько бы раз ни обманывались в своих надеждах.

— Я должна поговорить с тобой о предложении Оливера, — начала я.

Джейкоб садится прямо.

— Я не сумасшедший. Я не разрешаю ему заявлять обо мне подобное.

— Просто выслушай меня…

— Это неправда, — возражает Джейкоб. — А нужно всегда говорить правду. Семейные правила.

— Ты прав. Но иногда можно немножко солгать, если в дальнейшем это будет способствовать торжеству правды.

Он недоуменно моргает.

— Заявить, что я сумасшедший, — это не маленькая ложь.

Я смотрю на сына.

— Я знаю, что ты не убивал Джесс. Я тебе верю. Но ты должен заставить поверить в это еще двенадцать чужих людей в коллегии присяжных. Как ты собираешься это сделать?

— Расскажу правду.

— Ладно. Представим, что мы в суде. Убеждай меня.

Он бросает мимолетный взгляд на мое лицо, потом упирается взглядом в окно за моей спиной.

— «Первое правило „Бойцовского клуба“ — никому не рассказывать о „Бойцовском клубе“».

— Я так и знала! В зале суда нельзя говорить цитатами из фильмов, когда рассказываешь, что произошло… Но можно воспользоваться услугами адвоката. — Я беру его за руку. — Я хочу, чтобы ты пообещал мне, что позволишь Оливеру говорить то, что он посчитает нужным, — только бы мы выиграли это дело.

Он резко опускает подбородок на грудь.

— «Один мартини, пожалуйста, — бормочет он. — Взболтать, но не смешивать».

— Я принимаю это как твое согласие, — говорю я.

ТЕО

Если школьный день тянется семь часов, шесть из них съедает всякая ерунда: учителя орут на вечно отвлекающихся учеников, школьники сплетничают у своих шкафчиков, преподаватель математики еще раз повторяет доказательство, которое ты понял с первого раза. Обучение на дому в первую очередь научило меня понимать, как бездарно тратится время в старших классах.

Когда за кухонным столом сидим только мы с Джейкобом, я справляюсь с заданиями за час, а чтение оставляю на вечер, на сон грядущий. Помогает то, что мама во многом предугадывает учебный план. («Мы пропустим эту часть. Если необходимо изучать мнимые числа, они станут реальными» или «Господи боже, сколько раз можно изучать пуритан? Сто? Вы учите их с первого класса! Перейдем сразу к Реформации».) Как бы там ни было, мне нравится учиться дома. По определению, ты — изгой, тебе не нужно бояться выглядеть глупо, если ответишь неправильно или когда эта «горячая штучка», с которой ты сидишь на английском, проверяет тебя; когда идешь к доске, чтобы написать уравнение из домашнего задания по математике. Я имею в виду, у нас даже нет доски.

Поскольку у нас с Джейкобом разные программы, он погружен в учебу на одном конце стола, я — на другом. Я заканчиваю раньше него, но опять-таки так было всегда, даже когда мы ходили в школу. Возможно, он чертовски умен, но временами кашу в его мозгах нельзя перенести на страницу. Похоже, так же происходит с самым сверхскоростным пассажирским экспрессом, если его колеса не соответствуют железнодорожной колее.

Как только я заканчиваю делать французский (Que fait ton frère? Il va à la prison![17]), закрываю учебник. Мама смотрит поверх своей чашки с кофе. Обычно она печатает на компьютере, но сегодня не в состоянии сосредоточиться.

— Готово! — сообщаю я.

Она растягивает губы, и я понимаю: это подобие улыбки.

— Молодец.

— Я тебе нужен? — спрашиваю я.

— Нужен. Поверни время вспять.

— Я говорил о том, что в магазин надо идти, — объясняю я. — Похоже, у нас есть нечего.

Это правда, и она это знает. Ей нельзя выходить из дому, пока Джейкоб под арестом, а значит, мы обречены на мучительную голодную смерть, если не вмешаюсь я.

— Тебе нельзя за руль, — говорит она.

— Поеду на скейте.

Она удивленно приподнимает бровь.

— Тео, с продуктами на скейте не поездишь.

— Почему? Я возьму зеленые сумки, переброшу их через плечо. К тому же не буду покупать ничего тяжелого.

Ее не нужно долго убеждать, но тут мы сталкиваемся с очередной неприятностью: у мамы в кошельке только десять долларов, а я не смогу правдоподобно изобразить из себя Эмму Хант, если буду расплачиваться кредитной карточкой.

— Эй, Джейкоб! — окликаю я. — Займи немного денег.

Он не отрывает взгляда от учебника по истории.

— Я похож на банк?

— Ты шутишь?

Мой брат, я готов поклясться, не потратил ни гроша из тех денег, что ему дарили на дни рождения, Рождество и другие праздники. Я лишь однажды видел, как он что-то покупал: пачку жевательной резинки за тридцать пять центов.

— Не нужно, — шепчет мама. — Не зли его. — Она шарит в кошельке и достает карточку для банкомата. — Остановишься у банка возле торгового центра и снимешь деньги. Мой код — сорок пять пятьдесят.

— Серьезно? — радуюсь я. — Ты только что назвала свой код?

— Да, и не заставляй меня сожалеть о сделанном.

Я хватаю карточку и направляюсь из кухни.

— Похоже, это пароль и для входа в твой компьютер?

— Соевое молоко, — перечисляет она, — хлеб без глютена, несоленая ветчина. И еще что-нибудь, что сам захочешь.

Я принимаю волевое решение не брать скейт, а пойти в банк пешком. Он от нас всего в трех с небольшим километрах. Я иду, втянув голову в плечи, и уверяю себя, что это из-за ветра, но на самом деле я не хочу наткнуться на знакомых. Я миную двух лыжников, пересекающих поле для гольфа, и пару бегунов. Когда я добираюсь до банка, то понимаю, что он закрыт, а я не знаю, как попасть в небольшой холл, где расположен банкомат. Вместо этого я обхожу здание с тыльной стороны, иду туда, где обслуживают клиентов на автомобилях, и становлюсь в очередь за «хондой».

«ВВЕДИТЕ СУММУ» — вспыхивает на экране. Я ввожу «$200», а потом, поколебавшись, отменяю операцию. Вместо снятия денег со счета проверяю баланс.

Неужели у нас на счету всего три тысячи триста пятьдесят шесть долларов? Я пытаюсь вспомнить, есть у мамы счета в других банках или только в этом. И есть ли в доме сейф, где она хранит сбережения?

Мне известно, что в местной гостинице принимают на работу пятнадцатилетних парней — убирать в ресторане посуду. И я почти уверен, что если добраться до Берлингтона, то можно было бы устроиться работать в «Макдоналдс». Ясно как день — если кому-то и нужно искать работу, так это мне, потому что маме пока нельзя выходить из дома, а Джейкоб уже доказал свою патологическую неспособность удержаться на работе.

Он трижды устраивался на работу. Сначала в зоомагазин — в то время, когда увлекался собаками. Его уволили за то, что он сказал директрисе: глупо хранить собачий корм в глубине магазина, потому что мешки с кормом очень тяжелые. Второй раз он устроился упаковщиком в продовольственную фирму, где кассиры постоянно велели ему «внимательно СМОТРЕТЬ, как сложены утки», когда тушки сходят с конвейерной ленты, а потом злились, что он стоит и ничего не делает. Хотя на самом деле Джейкоб просто не понимал смысла этих распоряжений. Третий раз он устроился летом торговать на лотке в закусочной у городского бассейна. Думаю, около часа все шло отлично, но когда пришло время обеда и к нему подбежали шестеро орущих детей, требующих коктейли, хот-доги и начо, — все и сразу, он снял фартук и просто ушел.

Сзади подъехала машина, и я тут же почувствовал себя идиотом. Стал переминаться с ноги на ногу и нажал кнопку «Снять со счета», а потом ввел сумму в двести долларов. Когда из прорези банкомата появляются наличные, я хватаю деньги и запихиваю в карман. И тут слышу, как меня окликают по имени.

— Тео? Тео Хант, это ты?

Я чувствую себя виноватым, как будто меня застукали за чем-то противозаконным. Но это не так. Разве противозаконно подходить к банкомату с той стороны, где обслуживаются клиенты на автомобилях? Противозаконно?

Дверца стоящей за моей спиной машины открывается, и выходит учитель биологии, мистер Дженнисон.

— Как дела? — спрашивает он.

Я вспоминаю, как однажды мама пристала к Джейкобу, когда он отказался поддерживать светскую беседу на свадьбе троюродной сестры. Он ответил, что спросил бы у тетушки Мари, как у нее дела, если бы ему было по-настоящему интересно… но ему не интересно, а если он станет разыгрывать интерес, то окажется отъявленным лжецом.

Временами мир Джейкоба кажется мне намного более разумным, чем тот, в котором живет большинство из нас. Зачем спрашивать у человека, как дела, когда ты плевать хотел на ответ? Разве мистер Дженнисон задает этот вопрос, потому что беспокоится обо мне, а не просто затем, чтобы сотрясать воздух?

— У меня все в порядке, — отвечаю я по старой привычке, от которой тяжело избавиться. Если бы я был таким, как Джейкоб, то ответил бы прямо: «Я не могу спать по ночам. И иногда, когда бегу слишком быстро, задыхаюсь». Но в действительности человек, задавший этот вопрос, не хочет слышать правду. Он ожидает стандартного ответа, чтобы сразу вернуться к своим делам.

— Тебя подвезти? Сегодня холодно.

Есть учителя, которых я по-настоящему люблю, и те, которых я ненавижу, но мистера Дженнисона нельзя отнести ни к первым, ни ко вторым. Он человек неопределенного вида, начиная от жиденьких волосенок и заканчивая его уроками; он из тех учителей, чью фамилию забываешь, как только закончишь школу. Я стопроцентно уверен, что до настоящего момента то же самое он мог бы сказать и обо мне: я был посредственным учеником в его классе, который ни звезд с неба не хватает, ни плетется в хвосте, чтобы оставить хоть какое-то впечатление. До того, разумеется, пока не произошло все это.

Сейчас-то я оказался в самом центре теории шести рукопожатий: «О да, моя тетя была у Тео учительницей в третьем классе». Или: «Однажды я сидела за ним на школьном собрании». Я тот, чье имя будет обсасываться на коктейльных вечеринках еще много лет: «А, тот убийца-аутист? Я училась с его братом в старших классах».

— Мама припарковалась на той стороне улицы, — бормочу я, слишком поздно понимая, что если бы мы приехали на машине, то она бы сейчас, скорее всего, стояла у банкомата. — Все равно, спасибо за предложение, — благодарю я и так поспешно ухожу, что чуть не забываю забрать квитанцию.

Я бегом добираюсь до продовольственного магазина, как будто боюсь, что мистер Дженнисон будет преследовать меня на машине и уличит во лжи. Лишь один раз мне на ум приходит мысль забрать двести долларов, вскочить в автобус и уехать навсегда. Я представляю, как сижу на заднем сиденье рядом с красивой девочкой, которая делится со мной бутербродами, или со старушкой, которая вяжет чепчик для своего новорожденного внука и спрашивает меня, куда я еду.

Представляю, как рассказываю ей, что еду проведать старшего брата, который учится в колледже. Что мы очень дружны и я скучаю по нему, когда он на занятиях.

Представляю, как было бы клево, если бы эти разговоры не были враньем.


Когда я собираюсь ложиться спать, замечаю, что нет моей зубной щетки. Вне себя от гнева — это происходит уже не в первый раз, можете мне поверить! — я направляюсь в комнату Джейкоба. У брата есть аудиокассета с Эбботом и Костелло «Кто на первой?», которую он постоянно проигрывает на стареньком магнитофоне.

— Куда ты, черт возьми, подевал мою зубную щетку? — спрашиваю я.

— Не трогал я твою идиотскую щетку!

Но я ему не верю. Бросаю взгляд на старый аквариум, который он использует в качестве вытяжного шкафа, но того нет на месте — его же конфисковали как вещественное доказательство.

Голоса Эббота и Костелло едва слышны, я не могу разобрать слова.

— Тебе что-нибудь слышно? — интересуюсь я.

— И так достаточно громко.

Я помню, как однажды на Рождество мама подарила Джейкобу часы. Ей пришлось их вернуть, потому что они слишком громко тикали, чем сводили его с ума.

— Я не сумасшедший, — заявляет Джейкоб, и на секунду я теряюсь: неужели я произнес вслух?

— Я такого не говорил!

— Нет, говорил, — возражает Джейкоб.

Скорее всего, он прав. Память у него, как стальной капкан.

— Учитывая, сколько вещей ты украл из моей комнаты для своего вытяжного шкафа и мест происшествий, думаю, мы квиты.

«Как зовут парня на первой базе?

Нет, кто на второй?

Я не спрашивал тебя, кто на второй.

Кто на первой?

Я не знаю.

Он на третьей, но мы не о нем говорим».

Ладно, я знаю, что некоторым людям эта комедийная сценка кажется смешной, но я не из их числа. По всей видимости, Джейкоб так любит эту сценку, потому что она для него абсолютно понятна, ведь имена игроков воспринимаются буквально.

— Может быть, ее выбросили, — говорит Джейкоб, и сперва мне кажется, что это реплика Костелло, но потом я понимаю, что речь о моей зубной щетке.

— Твоих рук дело? — спрашиваю я.

Джейкоб пристально смотрит на меня. Для меня всегда бывает неожиданным, когда такое случается, ведь чаще всего он избегает смотреть в глаза.

— Твоих? — отвечает он.

Внезапно я понимаю, о чем мы говорим, — похоже, не о гигиене полости рта. Я не успеваю ответить, как в комнату заглядывает мама.

— Кому из вас это принадлежит? — спрашивает она, показывая мою зубную щетку. — Лежала в моей ванной.

Я хватаю щетку. На кассете Эббот и Костелло жуют все те же старые шутки:

«Сейчас ты впервые не ошибся».

«Я даже не знаю, о чем ты говоришь!»

— Я же сказал тебе, — говорит Джейкоб.

ДЖЕЙКОБ

В детстве я убедил брата, что обладаю суперспособностями. Как бы еще я мог слышать, что мама делает наверху, если мы сами сидим внизу? Уже не говоря о том, что от флуоресцентных ламп у меня кружится голова — настолько я чувствителен к яркому свету. Когда я не отвечал на заданный Тео вопрос, то уверял его, что могу одновременно слышать столько разговоров и посторонних шумов, что иногда мне трудно сосредоточиться на чем-то одном.

Когда у тебя синдром Аспергера, кажется, что жизнь постоянно включена на полную громкость. Это сродни постоянному похмелью (хотя следует признать, что я напился только один раз, когда попробовал водку «Грей Гус», чтобы выяснить, какой эффект она на меня окажет, и с ужасом понял: вместо глупого хихиканья и дезориентации окружающий мир стал лишь еще туманнее и расплывчатее). Вы видели детей-аутистов, которые бьются головой о стены? Они делают это не потому, что психически ненормальные. Они поступают так, потому что окружающий мир громкий настолько, что причиняет им боль, и они пытаются заставить эту боль отступить.

И давят не только звуки и образы. Моя кожа настолько чувствительна, что я могу почувствовать по температуре ткани, которая касается моей спины, из чего сделана рубашка, из хлопка или полиэфирного волокна. Мне приходится срезать все ярлыки с одежды, чтобы не натирали, потому что они для меня словно грубая наждачная бумага. От неожиданного прикосновения я вскрикиваю — не от страха, а потому что мои нервные окончания находятся снаружи, а не внутри.

И гиперчувствительно не только мое тело: мозг часто тоже переутомляется. Я всегда удивляюсь, если меня считают роботом или занудой, потому что, если уж на то пошло, я постоянно от чего-нибудь впадаю в панику. Мне не нравится общаться с людьми, если я не могу предвидеть их ответной реакции. Мне неинтересно, что обо мне думают окружающие, как я выгляжу со стороны, — мне подобная мысль никогда бы не пришла в голову, если бы мама не обратила на это мое внимание.

Если я делаю комплимент, то не потому что так положено, а потому что говорю правду. Даже на бытовом уровне мне сложно общаться. Если мне скажут «спасибо», то придется порыться в своих мозгах, чтобы произнести «пожалуйста». Я не могу разговаривать о погоде только для того, чтобы заполнить паузу. Я постоянно думаю: «Это обман». Если вы ошибетесь, я поправлю — не потому что хочу «уесть» (откровенно признаться, мне это даже в голову не приходит), а потому что факты для меня очень важны, намного важнее людей.

Никто никогда не спрашивал у Супермена, не является ли его рентгеновское зрение обузой; не надоело ли ему смотреть на кирпичные здания и видеть, как мужья избивают жен, или как напиваются одинокие женщины, как неудачники бродят по порносайтам. Никто никогда не спрашивал Человека-паука, не кружится ли у него голова. Если их дар и мой из «одного теста», неудивительно, что они постоянно попадают в неприятности. Скорее всего, они надеются на быструю смерть.

РИЧ

Мама Спатакопулус не станет разговаривать со мной, если я не соглашусь чего-нибудь отведать, поэтому, пока я расспрашиваю ее о Джесс Огилви, передо мной появляется полная тарелка спагетти и тефтельки.

— Вы помните эту девушку? — задаю я вопрос, показывая фотографию Джесс.

— Да. Бедняжка! Я слышала в новостях о случившемся.

— Как я понимаю, она приходила сюда за несколько дней до гибели?

Женщина кивает.

— Со своим парнем и еще одним юношей.

— Вы имеете в виду Джейкоба Ханта?

Я показываю ей снимок Джейкоба.

— Да, с ним.

— У вас есть камеры наблюдения?

Она недоуменно пожимает плечами.

— Нет. А зачем? Неужели тут неспокойный район?

— Я просто подумал, что мог бы просмотреть запись того вечера, — отвечаю я.

— О, я могу сама вам рассказать! — восклицает Мама Спатакопулус. — Произошла крупная ссора.

— Что случилось?

— Эта девушка… она очень расстроилась. Плакала, а потом убежала. Она оставила этого Ханта оплачивать счет и доедать нетронутую пиццу.

— Вы знаете, почему она расстроилась? — спрашиваю я. — Почему они ругались?

— Видите ли, — говорит женщина, — я не слышала подробностей, но похоже, что он приревновал.

— Миссис Спатакопулус, — подаюсь я вперед, — это очень важно: вы слышали, что именно сказал Джейкоб, когда угрожал Джесс? Может быть, вы видели, что его угрозы носили характер физического насилия?

Она округляет глаза.

— Нет, это не Джейкоб приревновал, — возражает она. — А тот, второй. Ее парень.


Я перехватываю Марка Макгуайра, когда он с двумя приятелями выходит из студенческого центра.

— Как пообедал, Марк? — интересуюсь я, «отлипая» от фонарного столба, о который опирался. — Пиццу заказывал? Такая же вкусная, как у Мамы Спатакопулус?

— Вы? — удивляется он. — Я не буду с вами разговаривать!

— Полагаю, как убитый горем жених ты захочешь со мной поговорить.

— Знаете, чего я хочу? Подать на вас, черт возьми, в суд за то, что вы со мною сделали!

— Я тебя отпустил, — пожимаю я плечами. — Такое случается сплошь и рядом. — Я иду за ним. — Я только что имел очень познавательную беседу с одной владелицей пиццерии. Она, похоже, помнит, как вы ссорились с Джесс в этой самой пиццерии.

Марк ускоряет шаг, я не отстаю.

— Ну и что? Да, мы поссорились. Я уже об этом рассказывал.

— Из-за чего возникла ссора?

— Из-за Джейкоба Ханта. Джесс считала его беспомощным идиотом, а он все время что-то строил из себя, чтобы заинтересовать ее.

— Заинтересовать? Каким образом?

— Он хотел ее, — говорит Марк. — Он строил из себя убогого, чтобы заманить ее в свои сети. В пиццерии у него хватило наглости пригласить Джесс на свидание. В моем присутствии! Как будто я пустое место! Я, естественно, поставил Ханта на место: напомнил, что его мамочка платит Джесс за то, чтобы она встречалась с ее сыном.

— Как отреагировала Джесс?

— Разозлилась. — Он останавливается и поворачивается ко мне лицом. — Послушайте, может быть, я и не самый ранимый человек…

— Вот как? Я не заметил.

Марк бросает на меня злобный взгляд.

— Давайте внесем ясность: я говорил и вел себя так, что теперь мне стыдно за свои поступки. Я ревнив: хотел быть для Джесс первым и единственным. Возможно, несколько раз я перешел границы дозволенного, пытаясь удостовериться в этом. Но я бы никогда не причинил ей вреда. Я начал ссору в пиццерии по одной причине — хотел защитить ее. Она слишком доверчива, видит в людях только хорошее. Я же видел Ханта насквозь.

— Что ты имеешь в виду?

Он скрещивает руки на груди.

— На первом курсе мой сосед по комнате продолжал собирать картинки с покемонами. Он никогда не мылся и подолгу жил в компьютерной лаборатории. За весь год мы едва обменялись десятком фраз. Он был чертовски умен — экстерном закончил университет и стал разрабатывать ракетные системы для Пентагона или еще какого-то военного ведомства. Скорее всего, он страдал синдромом Аспергера, но никто и никогда не навешивал на него ярлыков, кроме «ботаник». Я это к чему говорю: быть умственно отсталым и социально не адаптированным — большая разница. Первое — умственный недостаток. Второе — «пропуск из тюрьмы».

— Похоже, современной психиатрии есть чем крыть, Марк. Большая разница — не уметь общаться и иметь клинический диагноз «синдром Аспергера».

— Да. — Он смотрит мне в глаза. — Так и Джесс говорила. А теперь она мертва.

ОЛИВЕР

Когда я второй день подряд захожу к Хантам на кухню, Эмма опять что-то готовит у плиты, а Джейкоб сидит за обеденным столом. Я перевожу взгляд с него — он склонился над книгой с отвратительной коллекцией снимков с мест происшествий, разложенной на столе, — на его мать.

— Проходите, — приглашает Эмма.

— «Закон о защите прав инвалидов и людей с ограниченными возможностями запрещает их дискриминацию федеральными и местными властями, включая суды, — цитирует Джейкоб своим монотонным голосом. — Под действие этого закона подпадают сами инвалиды и их близкие родственники. Человек признается инвалидом, если имеет ухудшения физического или умственного состояния, которые существенно ограничивают один или несколько основных видов жизнедеятельности… например, общение… или если окружающие воспринимают его таковым».

Он перелистывает страницу; теперь на снимке трупы в морге. Кто, черт побери, печатает подобные книги?

— Доктор Мун и мама считают, что у меня есть причуды, но окружающие, например мои учителя, одноклассники и судья, могут решить, что я инвалид, — добавляет Джейкоб.

Я качаю головой.

— Я не очень понимаю.

— Вот логичное и законное основание для вас говорить от моего имени, — поясняет Джейкоб. — Вы можете воспользоваться защитой на основании невменяемости, если полагаете, что так будет лучше на суде. — Он встает и засовывает книгу под мышку. — Для протокола, лично я присоединяюсь к мнению, что нормальность — это просто насадки на влагопоглотителе.

Я киваю, размышляя над его словами.

— Из какого это фильма?

Джейкоб закатывает глаза.

— Не все, что я говорю, — цитаты из фильмов, — отвечает он и уходит.

— Ого! — Я подхожу к Эмме. — Не знаю, как вы этого добились, но спасибо.

— Не стоит меня недооценивать, — укоряет она, лопаткой переворачивая рыбу, которую жарит на сковороде.

— Вы просили меня приехать только поэтому?

— Я думала, вы этого добиваетесь, — отвечает Эмма.

— Так и было. Пока я не унюхал то, что вы готовите. — Улыбаюсь. — Я бы вычел десять долларов из своего будущего гонорара, если бы вы накормили меня обедом.

— Разве на первом этаже здания, где ваша контора, нет пиццерии?

— Человек время от времени устает от красного соуса, — говорю я. — Ну же. Вы заслужили немного поболтать со взрослым человеком после сидения дома, взаперти.

Эмма делает вид, что оглядывает кухню.

— Разумеется. Но где вы видите взрослого человека?

— Я на десять лет старше Джейкоба, — напоминаю я. — Что у нас на обед?

— Каменный окунь с чесноком.

Я усаживаюсь на один из табуретов и наблюдаю за тем, как она несет горячую кастрюлю к раковине и откидывает содержимое на дуршлаг. Вокруг ее головы поднимается облачко пара.

— Мое любимое, — говорю я. — Я так рад, что вы меня пригласили.

— Прекрасно, — вздыхает она. — Оставайтесь уж.

— Ладно, но только в том случае, если вы попридержите язычок.

Она качает головой.

— Лучше помогите накрыть на стол.

Эти доверительные отношения на чужой кухне навевают на меня тоску по дому — не по моей съемной квартире над пиццерией, а по дому моего детства. Я был самым младшим сыном в большой семье из Буффало, иногда даже сейчас мне не хватает звуков хаоса.

— Моя мама по пятницам готовила рыбу, — признаюсь я, открывая и закрывая ящики буфета в попытке найти столовые приборы.

— Вы католик?

— Нет, норвежец. Рыба — скандинавский афродизиак.

Щеки Эммы вспыхивают.

— И как? Работает?

— У моих родителей пятеро детей, — отвечаю я, кивая на окуня. — Прелюдия на блюде.

— Думаю, я могу согласиться с метафорой, — бормочет Эмма. — Стряпню моего бывшего мужа можно было считать контрацепцией.

— С моей стороны будет невежливо спросить, как давно вы мать-одиночка?

— Невежливо, — говорит Эмма. — Но если говорить коротко, с тех пор как Джейкобу поставили диагноз. — Она достает из холодильника молоко и наливает в кастрюлю, потом взбивает содержимое венчиком. — Он не принимает участие в жизни сыновей, только ежемесячно высылает алименты.

— Тогда вы можете гордиться, что вырастили их одна.

— Да, я горжусь. Моего сына обвиняют в убийстве. Какая мать после этого будет считать воспитание своим великим достижением?

Я поднимаю на нее глаза.

— Обвиняют, — повторяю я. — Но не осудили.

Она долго смотрит на меня, как будто боится поверить, что находятся еще люди, готовые поверить в невиновность Джейкоба. Потом начинает накладывать на тарелки.

— Джейкоб! Тео! — зовет она.

Джейкоб хватает свою тарелку и тут же возвращается в гостиную к телевизору. Тео сбегает по лестнице, замечает меня за столом и хмурится.

— Разве мы должны кормить его бесплатно? — спрашивает он.

— Я тоже рад тебя видеть, — отвечаю я.

Он смотрит на меня.

— Подумаешь!