Book: Ждать ли добрых вестей?



Ждать ли добрых вестей?

Кейт Аткинсон

ЖДАТЬ ЛИ ДОБРЫХ ВЕСТЕЙ?

Дейву и Морин —

спасибо за все хорошее,

а лучшее еще впереди.


Мы, уходя, не знаем, что уходим,

Острим — и за порог;

Дверь на замок — теперь мы больше

Не потревожим Рок.

Эмили Дикинсон

Этих людей я должна поблагодарить за помощь и консультации (простите, если ваши сведения исказились, попав ко мне):

Мартин Олд, Малькольм Диксон (помощник инспектора полиции Шотландии), Расселл Экви, детектив-суперинтендант Малькольм Грэйм (полиция Лотиана и Шотландских Границ), мой родственник майор Майкл Кич, д-р Даг Лайл, детектив-суперинтендант Крейг Нейлор (полиция Лотиана и Шотландских Границ), Брэдли Роуз, детектив-суперинтендант Эдди Томпсон (Столичная полиция), д-р Энтони Тофт; и наконец — последним, что не умаляет его важности, — я благодарю моего двоюродного брата Тимоти Эдвардса за название романа.

С географией Уэнслидейла и Юго-Западного Эдинбурга я обращалась немножко вольно и за точностью особо не гонялась. Извините — право художника и все такое. Я в жизни не видала, чтобы в поле Мидмара паслись лошади, но это ведь не значит, что их там не может быть.

I

В ПРОШЛОМ

Урожай

Жар от гудрона как будто застрял меж густых изгородей — они возвышались над головами, точно крепостные стены.

— Давит, — сказала мать; они тоже как будто застряли. — Как лабиринт в Хэмптон-Корт,[1] — сказала она. — Помните?

— Да, — сказала Джессика.

— Нет, — сказала Джоанна.

— Ты совсем маленькая была, — сказала мать Джоанне. — Как Джозеф.

Джессике было восемь, Джоанне шесть.

Дорожка (они называли ее «переулок») извивалась туда-сюда — не разглядишь, что там впереди. Приходилось держать собаку на поводке и жаться к изгородям — а то «вдруг появится» машина. Джессика была старшая, и собачий поводок всякий раз доставался ей. Она только и делала, что дрессировала собаку — «К ноге!», и «Сидеть!», и «Ко мне!». Мать говорила, не мешало бы Джессике поучиться у собаки послушанию. Джессика вечно была за главную. Мать говорила Джоанне: «Неплохо бы думать самой. Умей постоять за себя, своей головой думай», но своей головой Джоанна думать не хотела.

Автобус ссадил их на шоссе и поехал себе дальше. Выйти из автобуса всем семейством — ужас какая «морока». Мать держала Джозефа под мышкой, как сверток с покупками, а другой рукой с трудом раскладывала навороченную коляску. Джессика и Джоанна сообща выволакивали из автобуса покупки. Пес справлялся сам.

— Никто никогда не помогает, — сказала мать. — Замечаете?

Они замечали.

— Блядская сельская идиллия, спасибо вашему папочке, — сказала мать, когда автобус отбыл в голубых дымах выхлопа и жара. — И не смейте материться, — машинально прибавила она. — Материться можно только мне.

Машины у них больше не было. В ней уехал отец («ублюдок»). Отец писал книги, «романы». Однажды снял книжку с полки и показал Джоанне, ткнул в свою фотографию на задней обложке и сказал:

— Это я, — но прочесть не разрешил, хотя Джоанна уже хорошо умела. («Не сейчас, попозже. Боюсь, я пишу для взрослых, — засмеялся он. — Там есть такое, ну…»)

Их отца звали Говард Мейсон, а мать — Габриэлла. Иногда люди радовались, улыбались отцу, уточняли: «Тот самый Говард Мейсон?» (А иногда, без улыбки: «Этот Говард Мейсон», — это значило другое, но Джоанна не очень понимала, в чем разница.)

Мать говорила, что отец выдернул их с корнем и пересадил «в какую-то глушь».

— Точнее, в Девон, под каковым именем эта глушь обычно фигурирует, — отвечал отец. Он говорил, что ему нужно «пространство для творчества», а им всем полезно «пообщаться с природой». — Никакого телевизора! — сказал он, как будто их порадовать хотел.

Джоанна по-прежнему скучала по школе, по друзьям, по «Чудо-женщине»[2] и по дому на улице, где можно дойти до лавки, купить «Потеху»,[3] и лакричную палочку, и яблоки, которые бывают трех сортов, а не тащиться по переулку, потом по дороге, потом на двух автобусах, а потом все то же самое, только наоборот.

Переехав в Девон, отец первым делом купил шесть рыжих кур и целый улей пчел. Всю осень копался в огороде перед домом — «готовился к весне». После дождя огород превращался в сплошную слякоть, и она заползала в дом — даже на простыни. Пришла зима, лиса пожрала кур, которые так и не снесли ни яичка, а все пчелы померзли, что вообще неслыханно, сказал их отец, а потом прибавил, что все это впишет в свою книгу («роман»).

— Ну, значит, не зря мы страдали, — сказала мать.

Отец писал за кухонным столом, потому что хоть чуточку тепло было только в кухне — спасибо гигантской и темпераментной плите «Ага», которая, говорила мать, «ее в гроб загонит».

— Жду не дождусь, — бормотал отец. (С книгой у него не ладилось.)

Отец всеми помыкал, даже матерью.

— От тебя сажей несет, — говорил ей отец. — А еще капустой и молоком.

— А от тебя неудачей, — отвечала мать.

Раньше она пахла интересно — краской, скипидаром, табаком, духами «Je Reviens», которые отец покупал ей еще в те времена, когда она была семнадцатилетней «католической школьницей»; они означали «я вернусь» — это было ей послание. Отец говорил, что мать была «красоткой», а мать говорила, что «художницей», но с тех пор, как они переехали в Девон, она ни разу не рисовала.

— Два творческих таланта в один брак не влезут, — говорила она эдак по-своему, воздев брови и вдыхая дым сигарилл.

Она их называла «сигарийи», как иностранка. В детстве она много где побывала и когда-нибудь отвезет туда детей. У нее горячая кровь, говорила мать, не то что у отца — он вообще рептилия. Мать была умная, и смешная, и умела удивлять, и совсем не походила на других матерей.

— Экзотическая, — говорил их отец.

Спор о том, кто чем пахнет, по всей видимости, еще не закончился, потому что мать схватила с серванта бело-синий полосатый кувшин и метнула в отца. Отец сидел за столом и глядел на пишмашинку, как будто слова напишутся сами, если потерпеть. Кувшин ударил его в висок, и отец взревел от боли и неожиданности. Джессика выдернула Джозефа из детского стульчика — стремительно, Джоанне оставалось только восхищаться, — и сказала Джоанне:

— Пошли.

И они пошли наверх и стали щекотать Джозефа на двуспальной кровати, где обе и ночевали. В спальне не топили, и кровать была завалена стегаными одеялами и старыми материными пальто. В конце концов все трое уснули, умостившись в запахах сырости, нафталина и «Je Reviens».

Проснувшись, Джоанна увидела, что Джессика сидит, опираясь на подушки, в перчатках, мохнатых наушниках и в пальто, как будто в палатке. Джессика читала, светя в книжку фонариком.

— Электричество вырубили, — пояснила она, не отводя глаз от книжки.

За стеной слышалось ужасное звериное сопенье — значит, родители опять помирились. Джессика молча протянула Джоанне наушники, чтоб сестре не пришлось слушать.

Когда наконец наступила весна, отец не стал разводить огород, а уехал в Лондон и поселился со «своей другой женщиной», сильно удивив Джоанну и Джессику, но, видимо, ни капли не удивив их мать. Другую женщину отца звали Мартина — поэтесса, мать выплевывала это слово как проклятие. Она обзывала другую женщину (поэтессу) такими словами, что, когда сестры набирались храбрости шептать их друг другу под одеялом (сука-пизда-шлюха-поэтесса), слова отравляли самый воздух.

Теперь в браке мать осталась одна, но все равно не рисовала.


Они шагали по переулку гуськом — «как индейцы», сказала мать. Полиэтиленовые пакеты висели на ручках коляски, и, если мать отпускала ручки, коляска заваливалась назад.

— Мы прямо вылитые беженцы, — сказала мать. — Однако мы не падаем духом, — бодро прибавила она.

К концу лета — «как раз к школе» — они переедут в город.

— Слава тебе господи, — сказала Джессика, совсем как мать.

Джозеф спал в коляске, открыв рот, и в груди у него похрипывало — простудился, никак не оклемается. Он так вспотел, что мать раздела его до подгузника, и Джессика обдувала Джозефу ребрышки, чтоб остыл, а мать сказала:

— Только не разбуди.

Попахивало навозом и подгнившей травой, а от запаха бутеня Джоанна расчихалась.

— Не повезло, — сказала мать. — Мои аллергии достались тебе.

Материны темные волосы и бледная кожа достались «красавчику» Джозефу, зеленые глаза и «руки художницы» — Джессике. Джоанне отошли аллергии. Не повезло. У Джозефа с матерью и день рождения один, — правда, у Джозефа еще не было дней рождения. Через неделю будет первый.

— Это особенный день рождения, — сказала мать; а Джоанна думала, все дни рождения особенные.

Мать надела любимое Джоаннино платье, голубое с красными клубничинами. Мать говорила, оно старое и следующим летом она его раскроит и, если Джоанна захочет, сошьет ей что-нибудь. Джоанна видела, как движутся мускулы материных загорелых ног — мать толкала коляску в горку. Мать была сильная. «Яростная», — говорил отец. Джоанне нравилось это слово. Джессика тоже была яростная. А Джозеф пока никакой. Младенец и младенец, толстый и довольный. Джозефу нравились овсянка, и банановое пюре, и бумажные птицы над кроваткой — мобиль, который смастерила мать. Джозефу нравилось, когда сестры его щекочут. Сестры ему тоже нравились.

У Джоанны по спине тек пот. Поношенное ситцевое платье липло к коже. Платье досталось от Джессики.

— Честная бедность, — смеялась мать.

Когда она смеялась, крупный рот у нее становился как перевернутый месяц — даже если она счастлива, ни за что не догадаешься. Все, что было у Джоанны, досталось ей от Джессики. Как будто без Джессики не было бы никакой Джоанны. Джоанна заполняла пустоты, которые оставляла за собой Джессика.

За изгородью замычала невидимая корова, и Джоанна подскочила.

— Просто корова, — сказала мать.

— Красные девонские, — сказала Джессика, хотя коров не видела.

Откуда она знает? Она всегда знает, как что называется, видимое и невидимое. А Джоанна — она будет когда-нибудь столько знать?

Сначала идешь по переулку, а потом в деревянные ворота с перелазом. Через перелаз коляску не протащишь — приходится открывать ворота. Джессика спустила собаку с поводка, и пес вскарабкался на ворота и перемахнул на ту сторону, как его Джессика научила. Табличка гласила: «Пожалуйста, закрывайте ворота за собой». Джессика всегда убегала вперед и отодвигала запор, а потом они с Джоанной толкали ворота и качались. Мать тягала и пихала коляску: зимняя слякоть высохла и колеса застревали в колдобинах. Чтобы закрыть ворота, сестры тоже качались. Джессика проверяла запор. Иногда они висели на воротах вниз головой, и их волосы доставали до самой земли, точно метлы, и мать говорила:

— Перестаньте.

Тропа шла по кромке поля.

— Пшеница, — сказала Джессика.

Пшеница была высокая, но не такая, как изгороди в переулке.

— Скоро будут собирать урожай, — сказала мать. — Жать пшеницу, — прибавила она специально для Джоанны. — А мы с тобой будем чихать и хрипеть.

Джоанна уже хрипела — в груди свистел воздух.

Пес ринулся в поле и пропал. Секунда — и он опять выпрыгнул из пшеницы. На той неделе Джоанна побежала за ним, заблудилась в поле, и ее очень долго никто не мог найти. Она слышала, как ее зовут и уходят все дальше. Никто не слышал, как она отвечала. Разыскал ее пес.

На полдороге они остановились в тени деревьев у тропинки, сели на траву. Мать сняла пакеты с коляски и достала апельсиновый сок и коробку шоколадного печенья. Сок был теплый, а шоколадное печенье слиплось. Они дали печенья собаке. Мать засмеялась — перевернулся рот — и сказала:

— Господи, ну и бардак, — заглянула в сумку с детскими причиндалами, нашла чем вытереть сестрам руки и губы, вымазанные шоколадом.

В Лондоне они устраивали настоящие пикники, грузили в багажник большую плетеную корзину, доставшуюся матери от матери, которая была богатая, но уже умерла (хотя оно, видимо, и к лучшему, потому что ей не довелось увидеть, как ее единственная дочь выходит замуж за эгоистичного похотливого бездельника). Если бабушка была богатая, почему же у них нету денег?

— Я сбежала, — объяснила мать. — Улизнула, чтоб выйти замуж за вашего отца. Очень романтично. Было. Ни гроша за душой.

— Зато у тебя была корзинка для пикников, — отметила Джессика, а мать засмеялась:

— Знаешь, иногда ты ужасно смешная.

И Джессика ответила:

— Знаю.

Проснулся Джозеф, и мать его покормила, расстегнув спереди клубничное платье. Джозеф так и уснул, присосавшись.

— Бедный ягненочек, — сказала мать. — Из простуды никак не выкарабкается. — Она положила его в коляску и прибавила: — Так. Пошли домой. Включим садовый шланг, и вы освежитесь.


Он возник как будто из ниоткуда. Они его заметили, потому что собака зарычала, странно забулькала горлом, — Джоанна никогда не слышала, чтобы пес так говорил.

Он шел к ним очень быстро, становился все больше. И эдак смешно сопел и отдувался. Скорее всего, пройдет мимо и скажет: «Добрый день» — или там: «Привет» — люди всегда так говорят, если встречаешь их в переулке или на тропе. Мать к ним обращалась: «Чудесный денек» — или там: «Жарко сегодня, а?» — но этому человеку ничего не сказала. Зашагала быстро, изо всех сил толкая коляску. Покупки остались на траве, и Джоанна хотела поднять один пакет, но мать сказала:

— Оставь.

Что-то в голосе ее, в ее лице испугало Джоанну. Джессика схватила сестру за руку и сказала:

— Быстрей, — резко, по-взрослому.

Джоанна вспомнила, как мать швырнула в отца бело-синий полосатый кувшин.

Человек шел теперь туда же, куда они, рядом с матерью. Мать шагала очень быстро и твердила им:

— Скорее, скорее же, не отставайте. — Она словно задыхалась.

Потом пес кинулся человеку наперерез, залаял, запрыгал, словно пытался преградить ему дорогу. И внезапно человек пнул пса, и тот взлетел и приземлился где-то в пшенице. Им не было видно, но они слышали ужасный скулеж. Джессика встала перед человеком и что-то закричала, тыча пальцем, ловя ртом воздух, как будто не могла дышать, а потом помчалась в поле за собакой.

Дело было плохо. Спору нет.


Джоанна всматривалась в пшеницу, пытаясь разглядеть, куда подевались Джессика и собака, и не сразу заметила, что мать дерется с этим человеком, бьет его кулаками. Но у человека был нож, человек все время его поднимал, и нож вспыхивал серебром под жарким солнцем. Мать закричала. Все лицо в крови, и руки, и сильные ноги, и клубничное платье. И тут Джоанна сообразила, что мать кричит не на человека, мать кричит на нее.


Мать зарезали тут же — большой серебряный нож вонзился ей в сердце, точно мясницкий тесак в коровью тушу. Матери было тридцать шесть лет.

Видимо, этот человек и Джессику успел пырнуть, потому что за ней тянулся кровавый след, тропка, что привела их к ней, но не сразу, потому что сначала пшеничное поле укрыло ее золотым одеялом. Она лежала, обняв тело пса, их кровь перемешалась и утекла в сухую землю, питая зерно, — жертвоприношение урожаю. Джозеф умер на месте, пристегнутый к коляске. Джоанне хотелось думать, что он так и не проснулся, но она не знала наверняка.

А Джоанна… Мать закричала на нее, и Джоанна послушалась.

— Беги, Джоанна, беги! — закричала мать, и Джоанна побежала в поле и заблудилась в пшенице.


Потом, когда уже стемнело, ее нашли другие собаки. Незнакомый человек взял ее на руки и унес.

— Ни царапинки, — услышала она; над головой в холодном черном небе ослепительно сияли луна и звезды.

Надо было, конечно, схватить Джозефа, выдернуть его из коляски или побежать с коляской (Джессика бы так и поступила). И не важно, что Джоанне было всего шесть лет, что с коляской она бы недалеко убежала, что тот человек поймал бы ее за три секунды, — не в этом дело. Лучше попытаться спасти малыша и погибнуть, чем не попытаться и выжить. Лучше умереть вместе с Джессикой и матерью, чем остаться без них. Но она об этом не подумала — она просто сделала, что велели.

— Беги, Джоанна, беги! — велела мать; и Джоанна побежала.

Странно: теперь, тридцать лет спустя, больше всего ее бесило, что она забыла, как звали собаку. А спросить уже некого.



II

СЕГОДНЯ

Плоть и кровь

Лужок тянулся по всей деревне, и его рассекала узкая дорога. На лужок смотрела начальная школа. Лужок был не квадратный, как он воображал, и пруда с утками там тоже не нашлось. Одно, казалось бы, графство — надо бы знать окрестности, но нет, Китсовы чужие поля.[4] Йоркширские долины он знал понаслышке, из телевизора и кино — то «Эммердейл»[5] мелькнет, то случится полуобморочная ночь на диване под «Девушек с календаря»[6] по кабельному.

Тихо сегодня — среда, утро, начало декабря. Посреди лужка воздвигли рождественскую елку, но она пребывала первозданно голой — ни игрушек, ни огней.

В последний (он же первый) раз он заезжал присмотреться к деревне в воскресенье после обеда, в разгар лета, и все здесь гудело: туристы пировали на траве, вокруг носились малыши, старики посиживали на лавочках, и все поголовно лизали мороженое. На краю лужка была какая-то песочница, где люди — местные, не туристы, — играли в некое подобие серсо — метали большие кованые кольца, тяжелые, как лошадиные подковы. Он и не думал, что люди еще так чудят. Вот ведь нелепица. Чистое средневековье. На лужке у креста рыночной площади до сих пор стоял позорный столб и, как сообщал путеводитель, располагалось «бычье кольцо». Он припомнил одноименный торговый центр в Бирмингеме, но потом прочел дальше: оказалось, у бычьего кольца собаками травили быков.[7] Он решил (понадеялся), что позорный столб и кольцо — истории ради, для туристов, и больше не используются. Люди ехали в деревню на машинах — погулять и отдохнуть. Он-то нет. Он где стоит, оттуда и гуляет.

Он спрятался за номером «Дарлингтон энд Стоктон таймс», прочел рекламу похоронных бюро, малярных работ и подержанных машин. Центральная газета была бы подозрительнее, хотя и эту, местную, он купил в Хозе, а не в деревенской лавке — зачем лишний раз привлекать к себе внимание? У местных радар настроен на левых чужаков. Наверняка что ни лето — плетеного человека жгут.[8]

В прошлый раз у него была роскошная тачка; сейчас он замаскировался получше, приехал на заляпанном грязью «дискавери» из проката, надел горные ботинки и куртку «Норт фейс» на флисе, а на шею повесил карту Картографического управления в пластиковом чехле, тоже купленную в Хозе. Он бы и собаку взял, если б их давали напрокат, и тогда стал бы копией любого другого туриста. Как это так — негде арендовать собаку? Вот какая ниша на рынке пустует.

Он приехал на прокатной машине со станции. Он бы ехал в собственной роскошной тачке всю дорогу, но когда сел и повернул зажигание, обнаружилось, что машина не подает признаков жизни. Поломалось что-то непостижимое — наверное, электроника, решил он. Теперь в гараже Уолтэмстоу машину выхаживал поляк по имени Эмиль, у которого был доступ (какой славный эвфемизм) к подлинным запчастям «БМВ» вдвое дешевле, чем у официальных поставщиков.

Он глянул на часы — золотой «Брайтлинг», дорогой подарок. Время высшей марки. Ему нравились мужские примочки — машины, ножи, гаджеты, часы, — но вряд ли он потратил бы на часы столько денег.

«Дареному коню в зубы не смотрят», — улыбнулась она, когда их вручала.

— Да что ж такое, ну скорей же, — пробормотал он и боднул руль — легонько, не хватало еще, чтоб заоборачивались прохожие.

Маскировка — это да, но он понимал: если долго ошиваться в крошечной деревне, рано или поздно кто-нибудь начнет любопытствовать. Он вздохнул и посмотрел на часы. Подождем еще десять минут.

Через девять минут и тридцать секунд (он считал — а чем еще заняться? Только стоять при часах на часах) из школы выбежал авангард — два мальчика, две девочки. Они притащили сетки и блестяще отработанным маневром возвели на лужке футбольные ворота. Видимо, лужок был школе вместо игровой площадки. Каково учиться в такой школе, он и представить себе не мог. Его-то «началка» была выгребной ямой — денег слишком мало, народу слишком много, и куда ни плюнь цвел социальный дарвинизм. Выживание быстрейшего. И это еще были плюсы образования. Настоящее образование, когда он взаправду сидел в классе и чему-то учился, ему обеспечила армия.

Ручеек детей в физкультурной форме вытек из школы и речной дельтой разлился по лужку. Потом вышли два учителя, стали раздавать футбольные мячи из корзины. Он считал детей, пока они выходили, — двадцать семь. Самые маленькие вышли последними.

Потом появились дошколята — их-то он и ждал. По средам и пятницам они занимались в пристройке на задах школы. Натан, едва ли не самый крошечный, ковылял вместе со всеми, держась за руку девочки много старше его. Натан. Отнюдь не титан. Его упаковали в какой-то комбинезон «все в одном». Темные глаза, черные кудряшки — достались от матери, тут возразить нечего. Курносый носик. Порядок — матери Натана нет, уехала к сестре, у которой рак груди. Его здесь никто не знает. Чужак в чужой стране. Мистера Футы-Нуты, Липового Папаши, не видать.

Он вылез из машины, прошелся туда-сюда, сверился с картой. Огляделся, словно только что приехал. Отсюда слышен водопад. Не видно из деревни, зато слышно. Тёрнер его рисовал,[9] если верить путеводителю. Он побрел наискось по краю лужка, якобы к пешеходной тропе, — тропы тут змеились повсюду, уводили прочь из деревни. Остановился, сделал вид, будто смотрит в карту, бочком подобрался ближе к детям.

Старшие разминались, кидали и пинали мяч друг другу. Кое-кто тренировал удары головой. Натан с девочкой из малышовой группы пытался гонять мяч. Упал — ноги заплелись. Два года и три месяца. Лицо сосредоточенно сморщено. Ранимо. Схватить Натана под мышку, добежать до машины, кинуть его на заднее сиденье и уехать — никто и моргнуть не успеет. А полиция сколько будет соображать? Да вечно, вот сколько.

Мяч подкатился к нему. Он поднял, улыбнулся Натану:

— Твой, сынок?

Натан застенчиво кивнул, и он протянул ребенку мяч как наживку — ну иди же ко мне. Едва Натан приблизился, он одной рукой отдал мяч, а другой коснулся детской головки, вроде как волосы мальчику взъерошил. Натан шарахнулся, точно его ошпарили. Девочка из малышовой группы схватила мяч и за руку потащила Натана прочь, злобно косясь через плечо. Мамаши и училки обернулись к нему, но он рассматривал карту, якобы ничего вокруг не замечая.

Подошла одна мамаша, на лице сияет приклеенная вежливая улыбка:

— Вам помочь? — На самом деле она имела в виду: «Если тронешь любого из этих детей, я измолочу тебя в кашу голыми руками».

— Извините, — сказал он, включая обаяние. Порой оно удивляло и его самого. — Я слегка заблудился.

Женщин всегда потрясает, если мужик признается, что заблудился, — они тают сей же момент. («Для оплодотворения яйцеклетки нужно двадцать пять миллионов сперматозоидов, — говаривала его жена, — потому что из них лишь один догадается спросить, куда же ему идти».)

Он беспомощно пожал плечами:

— Водопад — это где?

— Вон туда. — И она показала ему за спину.

— Ах вот оно что, — сказал он. — Я, видимо, карту вверх ногами держал. Ну ладно, спасибо вам, — прибавил он и зашагал к водопаду, не дав ей времени ответить.

Минут десять надо потянуть. Подозрительно будет, если он сразу вернется к машине.


У водопада было красиво. Известняк и мох. Древесные скелеты черны, а вода, бурая, торфяная, словно выходила из берегов, но, может, она здесь такая всегда. Местные называли водопад «силой» — подходящее слово. Неукротимая сила. Вода всегда найдет дорогу, в итоге победит все на свете. Камень, ножницы, бумага, вода. Да пребудет с тобой сила. Он снова глянул на дорогие часы. Жаль, что он больше не курит. И выпить не помешало бы. Если не куришь и не пьешь, десять минут стоять у водопада — себе дороже, потому что остаются тебе одни только мысли.

Он пошарил в кармане, вытащил пластиковый пакетик. Осторожно опустил туда волос, застегнул замок, сунул пакетик в карман куртки. Он выдернул тонкий черный волосок из макушки Натана — так и держал с тех пор. Теперь дело сделано.

Десять минут прошли. Он быстрым шагом по засохшей грязи вернулся к «дискавери». Если все пройдет гладко, через час он окажется в Норталлертоне, сядет в лондонский поезд. Карту он оставил на скамейке — нежданный подарок тому, кто думает, что человеку полагается ходить пешком. Затем Джексон Броуди забрался в машину и включил зажигание. Лишь в одном месте на всем белом свете ему хотелось очутиться. Дома. Всё, прочь отсюда.

Жизнь и похождения Реджи Дич, правдивое повествование об удачах, неудачах, взлетах, падениях и полной истории семейства Дич

Реджи закинула детке в рот ложку какой-то овощной тюри. Хорошо, что детка пристегнут к стульчику: этот ребенок то и дело внезапно взмахивал руками и ногами и пытался взлететь, точно морская звезда, которой прискучило жить.

— Неконтролируемая радость, — объясняла Реджи доктор Траппер. Смеялась: — От еды очень много радости.

Детка не капризничал, хотя овощное пюре («батат и авокадо») пахло старыми носками, а на вид смахивало на собачий понос. Детка питался лишь органической едой — доктор Траппер готовила сама, перемалывала и замораживала в пластиковых коробочках, чтобы Реджи только разморозила и разогрела в микроволновке. Детке был всего годик, и доктор Траппер, приходя с работы, кормила его грудью.

— Для его здоровья одна польза, — говорила она. И прибавляла: — Грудь для этого и предназначена, — когда Реджи смущенно отводила глаза; детку звали Габриэль. — Ангел мой, — говорила доктор Траппер.

Шестой месяц Реджи работала у доктора Траппер «маминой помощницей». На некоем подобии собеседования они уговорились называть это так, старомодно, поскольку слово «няня» обе не любили.

— Как будто коза блеет, — сказала Реджи.

— У меня один раз была няня, — сказала доктор Траппер. — Страшно вспомнить.

Реджи было шестнадцать, а сошла бы за двенадцатилетнюю. Когда забывала проездной, входила в автобус по детскому билету. Никто не спрашивал, никто не проверял, никто не обращал на Реджи внимания. Иногда ей казалось, что она невидимка. Легче легкого проскользнуть в щели, особенно если ты маленькая.

Когда проездной закончился, Билли предложил сделать ей новый. Удостоверение личности он ей уже сварганил.

— Сможешь по пабам ходить, — сказал он, но Реджи не ходила по пабам: во-первых, не с кем, а во-вторых, липовому удостоверению все равно никто не поверит.

На той неделе в воскресенье, когда Реджи с утра пораньше стояла за прилавком у мистера Хуссейна, какая-то женщина сказала, что Реджи рановато краситься. Реджи ответила бы: «А вам поздновато», но имела привычку держать свое мнение при себе, в отличие, видимо, от всех остальных в этом мире.

Так она и жила — всем твердила: «Мне шестнадцать», и ей никто не верил. А в душе-то ей лет сто — вот что глупо. Ну и ладно, Реджи все равно в пабы не рвалась — в алкоголе смысла нет, и в наркотиках тоже. В жизни от тебя и так почти ничего не зависит — не хватало совсем контроль потерять. Реджи вспоминала, как мамуля и Мужчина-Который-Был-До-Гэри заливались дешевым белым вином из супермаркета «Лидел» и «кувыркались», как Мужчина-Который-Был-До-Гэри выражался. По сравнению с ним у Гэри было два существенных достоинства: во-первых, он не был женат, а во-вторых, не облизывался на Реджи при каждой встрече. Если б мамуля не познакомилась с Гэри, она бы сейчас — Реджи глянула на часы — возила штрих-кодами над сканером и предвкушала обеденный перерыв (чай, «Твикс» и сигаретка, самое оно).

— Хочешь мобильник? — вечно спрашивал Билли и выуживал из кармана штуки две-три. — Чё хошь — «Нокию», «Самсунг»?

Без толку, телефоны Билли дольше недели не работали. Во всех смыслах безопаснее предоплатное «Девство». Реджи нравилось, как Ричард Брэнсон превратил «Девство» в глобальный бренд,[10] — католики так же поступили с матерью Иисуса. Выйдешь на улицу — а там это слово. Приятно. Реджи с радостью умерла бы девственницей. Королева-девственница, Virgo Regina. Девственная весталка. Мисс Макдональд рассказывала, что весталок, которые «лишились половой невинности», хоронили живьем. Дать погаснуть священному огню — знак нечистоты; вот ведь зверство. Не жизнь, а невроз на неврозе. Особенно во времена, когда растопку в брикетах не продавали.

Они вместе с листа переводили кое-какие письма Плиния. «Плиния Младшего», — всегда подчеркивала мисс Макдональд, будто это смерть как важно — не запутаться в Плиниях, хотя, вообще-то, на свете небось и людей-то таких не осталось, которым не до фонаря, кто там старший, а кто младший. Которым любые Плинии не до фонаря — точка.

Но Билли готов ради нее что-то делать — приятно, даже если делает он почти сплошь противозаконные вещи. Удостоверение личности Реджи взяла — полезно, если никто не верит, что тебе шестнадцать, — а от проездного отказалась. Мало ли — вдруг это первый шаг по скользкой кривой дорожке, которая бог знает куда выведет. Билли поначалу тырил конфеты из лавки мистера Хуссейна, а гляньте на него теперь — профессиональный, можно сказать, преступник.


— Реджи, у тебя большой опыт работы с детьми? — спросила доктор Траппер на так называемом собеседовании.

— Ой, да куча. Правда. Огромная куча опыта, — ответила Реджи, улыбаясь и ободряюще кивая доктору Траппер, которой собеседования как-то не давались. — Чесслово.

Сама бы Реджи работы не нашла. Шестнадцать лет, опыта ноль, невзирая на роскошные рекомендации от мистера Хуссейна и мисс Макдональд и письмо от мамулиной подруги Триш, в котором говорилось, как хорошо Реджи управляется с детьми, — на основании того, что в обмен на чаепитие Реджи целый год вечерами по понедельникам сидела с бестолочью Грантом, старшим сыном Триш, и вдалбливала ему математику к стандартному экзамену (ну что тут скажешь? Безнадежный случай).

С годовалыми младенцами — и вообще с маленькими детьми — Реджи не сталкивалась, но где тут подводные камни? Младенцы маленькие, беспомощные, растерянные, и все это Реджи с легкостью примеряла на себя. И сама она была ребенком не так уж давно, хоть гадалка и сказала, что у Реджи «старая душа». Тело ребенка, душа старухи. До времени состарилась. Не то чтобы Реджи верила в гадалок. Та, что рассказала ей про старую душу, жила в новом кирпичном доме окнами на Пентландские холмы и звалась Сандрой. Реджи познакомилась с ней на девичнике одной мамулиной подруги, которая в очередной раз, к несчастью своему, собралась замуж, — Реджи, по обыкновению, тоже туда потащилась, невесте удачу принести. Вот что бывает, когда своих друзей нет, — вся светская жизнь состоит из походов к гадалкам, в залы бинго и на концерты Дэниэла О'Доннелла[11] («Передайте Реджи „Забаву“ — да вон же, драже в шоколаде»). Неудивительно, что душа у нее стара. Мамули больше нет, а ее подруги всё звонят: «Мы в Глазго за покупками, хочешь с нами?» или «Пойдешь на „Братьев по крови“ в „Плейхаус“?»[12] Нет, нет и нет. Кончена забава, все были духи.[13] Ха!

Ничего неземного в гадалке Сандре не обнаружилось. Помощник юриста, пухлая, за пятьдесят, в розовом кардигане, шаль на шее заколота брошью с коралловой камеей. Вся парфюмерия в ванной — «Гардения» из «Крэбтри и Ивлина»,[14] все флаконы выстроились ровно в дюйме от края, как на витрине.

— Твоя жизнь скоро изменится, — сказала Сандра мамуле. И не обманула.

По сей день Реджи иногда мерещится приторный запах гардений.

Доктор Траппер была англичанка, но выучилась на врача в Эдинбурге и на юг так и не вернулась. У нее был терапевтический кабинет в Либертоне, прием с половины девятого утра, так что «первую смену» с деткой сидел мистер Траппер. Реджи принимала детку в десять, сидела с ним до возвращения доктора Траппер в два (обычно, впрочем, ближе к трем. «На полставки, а как будто на полную», — вздыхала доктор Траппер), а потом до пяти — это лучше всего, потому что доктор Траппер дома.

У Трапперов был сорокадюймовый телевизор высокой четкости, и Реджи с деткой смотрели DVD с «Баламори»,[15] — правда, детка неизменно засыпал на диване, стоило зазвучать основной теме, утыкался в Реджи, точно обезьянка. Реджи удивлялась, что доктор Траппер разрешает ребенку телевизор, но та сказала:

— Да господи, почему нет? Время от времени, в чем беда?

Когда рядом спит детка — это лучше просто не придумать; ну, еще хорошо, когда котенок или щенок. Однажды у Реджи был щенок, но брат выкинул его в окно. «По-моему, он не нарочно», — сказала мамуля, но такое ведь не сделаешь нечаянно, и мамуля это понимала. И Реджи понимала, что мамуля понимает. Мамуля говаривала: «Билли, конечно, горе-злосчастье, но он наше злосчастье. Кровь не водица». Да уж, и к тому же кровь липкая. В жизни Реджи был только один день хуже того, когда в окно вылетел щенок. Когда ей сказали про мамулю — этот день был хуже. Знамо дело.

Доктор и мистер Траппер жили в очень славном районе Эдинбурга, поблизости от Блэкфордского холма и во всех смыслах очень далеко от обувной коробки на третьем этаже в Торги, где жила Реджи — одна, поскольку мамули больше нет. На двух автобусах с пересадкой ехать, но Реджи-то что? Она всегда садилась на втором этаже, заглядывала в чужие дома и представляла себе, каково там живется. К тому же теперь можно высматривать в окно первую рождественскую елку — тоже плюс. (Доктор Траппер всегда говорила, что простые радости — лучшие радости, и она права.) Домашние задания опять же успеваешь. В школу Реджи больше не ходила, но училась по программе. Английская литература, древнегреческий, история Древнего мира, латынь. Что угодно, только мертвое. Иногда она воображала, как мамуля изъясняется на латыни (Salve, Regina),[16] — мало похоже на правду, мягко говоря.



Поскольку компьютера у Реджи не было, приходилось, знамо дело, часами сидеть в публичной библиотеке и в интернет-кафе, но это ничего — в интернет-кафе никто не ржет: «Реджина — рифма „вагина“», как в этой уродской шикарной школе. У мисс Макдональд был «хьюлетт-паккард» (пока не издох) — древний динозавр, она пускала к нему Реджи. Динозавра купили на заре цивилизации — «Виндоуз-98» и модемное подключение к «АОЛ», — и каждый выход в интернет жестоко испытывал терпение.

У Реджи одно время был «макбук», с которым на прошлое Рождество заявился Билли. Чтобы Билли пошел в магазин и что-нибудь купил? Да ни под каким видом — Билли чуждо понятие покупки. Реджи заставила братца встретить с ней Рождество («наше первое Рождество без мамули»). Запекла индейку, все такое, даже пудинг полила бренди и подожгла, но Билли досидел только до речи королевы, а потом ему приспичило «пойти и кой-чего сделать», и Реджи спросила: «Что? Что тебе делать на Рождество?» — а он пожал плечами: «Ну так, всякое разное». Остаток дня Реджи провела с семейством мистера Хуссейна — Рождество у них вышло поразительно викторианское. Спустя месяц Билли заявился в квартиру, когда Реджи не было, и забрал «макбук»: концепцию подарка он тоже явно не постигал.

И скажем правду, библиотеки и интернет-кафе лучше, чем пустая квартира. «Ах, там, где чисто, светло», — говорила мисс Макдональд. Это у Хемингуэя рассказ такой,[17] мисс Макдональд велела Реджи прочитать (все уши прожужжала — мол, «полнится смыслами»), хотя на экзамене второго уровня за среднюю школу Хемингуэя не будет, и, может, разумнее почитать то, что будет на экзамене? «Миззззз Макдональд», — подчеркивала она, прямо как обозленная оса (что неплохо описывает ее характер).

Мисс Макдональд очень настаивала на «чтении по теме» («Ты хочешь учиться или нет?»). Собственно, по теме ей, видимо, нравилось больше, чем по сути. Чтение по теме мисс Макдональд представляла себе так: садишься в самолет и смотришь, далеко ли он тебя завезет. Жизнь слишком коротка, возмущалась Реджи, — пожалуй, не стоило говорить это умирающей. Обязательным чтением Реджи выбрала «Большие надежды» и «Миссис Дэллоуэй», считала, что ей с головой хватило чтения по теме Диккенса и Вирджинии Вулф (то есть целиком их oeuvre,[18] как упорно называла это мисс Макдональд), включая письма, дневники и биографии, — не хватало еще сбиться с пути и забрести в переулок, где окопались рассказы Хемингуэя. Сопротивление, однако, было бесполезно.

Мисс Макдональд одолжила ей чуть ли не все романы Диккенса, а остаток Реджи скупила в благотворительных лавках. Диккенса Реджи полюбила: в его книгах кишмя кишели отважные брошенные сиротки, которые пытались пробиться в жизни. Этот сюжет Реджи знала лучше многих. Еще она читала «Двенадцатую ночь» — Реджи и Виола, осиротевшие в шторм.[19]

Раньше мисс Макдональд преподавала классическую литературу — собственно, у Реджи в классе и преподавала, в уродской шикарной школе, — а теперь пыталась подготовить Реджи к экзаменам второго уровня. По английской литературе мисс Макдональд готовила Реджи на том основании, что якобы прочла все книги, какие только были написаны в этом мире. Не поспоришь: доказательством тому — ее преступно неряшливый дом. Завален книгами по самую крышу — мисс Макдональд могла бы устроить районную библиотеку (или роскошный пожар). Помимо прочего, у нее было полное собрание «Классики Лёба»[20] — сотни томов, красные на латыни, зеленые на греческом, — и книжный шкаф от них едва не лопался. Оды и эподы, эклоги и эпиграммы. Всё-всё-всё.

Куда денутся эти чудесные «Лёбы» после смерти мисс Макдональд? Хорошо бы застолбить, размышляла Реджи, но это, пожалуй, не очень-то вежливо.

Мисс Макдональд обучала Реджи не то чтобы бесплатно — в обмен Реджи была у нее на посылках: покупала лекарства по рецептам, чулки в «Британских магазинах для дома», крем для рук в «Бутс» и «эти свиные пирожочки в „Марксе и Спенсере“». Мисс Макдональд очень отчетливо себе представляла, где что положено покупать. Если ты уже одной ногой в могиле, считала Реджи, нечего привередничать насчет поставщика свиных пирогов. Если б мисс Макдональд чуток напряглась, она бы небось и сама все это смогла делать — она еще садилась за руль синего «саксо», который водила, как близорукая и чрезмерно возбудимая шимпанзе: давила на газ, когда надо на тормоз, на тормоз — когда надо на газ, в быстром ряду ехала медленно, в медленном — быстро, как будто в компьютерной игре очутилась, а не по-настоящему рулит.

В уродскую шикарную школу Реджи больше не ходила: она там была как мышь в кошкином доме. Дополнительные занятия, каникулы и питание — выше всяких похвал. Она получила фант на обучение в двенадцать лет, но в такие школы не заявляешься с бухты-барахты, как с другой планеты, будь ты вся из себя и башковитая. Школьная форма вечно какая-то не такая, вечно не то приносишь на физкультуру (и что ни приноси, физкультура тебе не дается), секретный школьный язык и иерархии для тебя — тайна за семью печатями. Не говоря уж о том, что твой старший брат порой околачивается у ворот и пялится на модно стриженных девочек из приличных семей. Реджи знала, что Билли кой-чего толкал мальчикам (приличные семьи, модные стрижки и все такое) — мальчикам, которым на роду написано попетлять по спиралям своего генетического кода и стать юристами в судах Эдинбурга и которые, однако, покупали рекреационные наркотики у недорослого братца Реджи Дич. Мальчики эти — сверстники Билли, но в остальном — небо и земля.

Плата такая, что на эти деньги можно покупать две отличные машины в год — грант Реджи покрывал обучение лишь на четверть, остальное платила армия. «Запоздалое раскаяние», — говорила мамуля. К несчастью, некому было оплатить дополнительные занятия, школьную форму, в которой вечно чего-то не хватало, учебники, школьные экскурсии, модные стрижки. Отец Реджи служил в Королевском шотландском полку, но Реджи отца никогда не видела. Мать была на седьмом месяце, когда отца убили на Войне в Заливе — «пальнули по своим». Обычно люди познают иронию, когда уже вылезли из утробы, сказала Реджи.

— Жертвы истории, — ответила мисс Макдональд.

— Ну а кто не жертвы, мисс Мак?


Мамуля и Реджи работали день и ночь. Мамуля трудилась в супермаркете и гладила белье в паре гостиниц, а Реджи по воскресеньям утром работала в лавке у мистера Хуссейна. Реджи начала, еще когда училась в школе, — газеты разносила, по выходным за прилавком стояла, такое вот. По чуть-чуть отдавала в жилищно-строительное общество, экономила каждый пенни на аренде и счетах, на предоплатном мобильнике и на карте «Топ-Шопа».

— Твоя склонность к экономии весьма похвальна, — говорила мисс Макдональд. — Женщина должна уметь обращаться с деньгами.

Мамуля родилась в Блэргаури, а сразу после школы пошла на птицефабрику, приглядывала за конвейером — пупырчатые трупики ползли по нему, а затем ныряли в кипяток. Это навсегда задало мамуле планку, и она твердила, чем бы ни занималась: «Спасибо, что не птицефабрика». Видимо, на птицефабрике и впрямь было скверно: у мамули потом случались довольно дрянные работы. Она любила мясо — сэндвичи с беконом, мясо с пюре, сосиски с картошкой фри, — но Реджи никогда не видела, чтоб мамуля ела курицу, даже когда Мужчина-Который-Был-До-Гэри приволакивал ведро из «Жареных кур Кентукки», а ведь Мужчина-Который-Был-До-Гэри мог заставить мамулю делать почти что угодно. Только впихнуть в нее курятину не мог.

Образование образованием — десять высших баллов в аттестате об общем среднем, — но Реджи вздохнула с облегчением, подделав и отослав письмо от мамули: так и так, переезжаем в Австралию, осенью не ждите Реджи в этой вашей уродской шикарной школе.

Мамуля так гордилась, что Реджи получила грант («У меня! Ребенок гений!»), но когда мамули не стало, не стало и смысла, по утрам паршиво — уходишь в школу, и никто тебе не говорит «пока», но еще паршивее возвращаться в пустой дом, где никто не говорит «привет». Подумать только: два коротеньких слова, а такие важные. Ave atque vale.[21]

Мисс Макдональд тоже больше не ходила в уродскую шикарную школу, потому что в мозгу у нее грибницей разрасталась опухоль.

Реджи не эгоистка, ничего такого, но она все-таки надеялась, что Мисс Макдональд успеет подготовить ее ко второму уровню, прежде чем опухоль доест мозг. Все это ничто и снова ничто,[22] говорила мисс Макдональд. По правде сказать, она сильно злилась. Умирающие бывают чуток раздосадованы — это понятно, но мисс Макдональд всегда была такая, болезнь ее не смягчила, и хоть мисс Макдональд и пришла к религии, христианского милосердия в ней что-то не завелось. Она бывала добра в частностях, а в целом — никогда. Вот мамуля вообще была добрая — это все и искупало: даже когда чудила — с Мужчиной-Который-Был-До-Гэри, да и с самим Гэри, — она всегда помнила, что нужно быть доброй. Впрочем, мисс Макдональд тоже кое-что искупало — она заботилась о Реджи и любила свою собачку, а у Реджи это числилось среди крупных добродетелей.

Повезло мисс Макдональд, думала Реджи, — она успела привыкнуть к тому, что умирает. Куда это годится — идешь такая, от счастья аж сияешь, а тут раз — и нет тебя. Вышла из комнаты, села в такси.

Нырнула в холодный голубой бассейн — и не вынырнула. Nada у pues nada.[23]


— А вы много народу на эту работу собеседовали? — спросила Реджи, и доктор Траппер сказала:

— Да целую толпу.

А Реджи сказала:

— Плоховато вы врете. — И доктор Траппер покраснела, засмеялась и сказала:

— Это точно. Врать я не умею. Я даже в «верю не верю» играть не могу. Но про тебя у меня хорошее чувство, — прибавила она, и Реджи сказала:

— Ну что ж, чувствам надо доверять, доктор Т.

Вообще-то, Реджи думала иначе, мамуля-то поехала с Гэри в отпуск, потому что доверилась чувствам, — и вот результат. И Билли чувства тоже редко доводили до добра. Он, конечно, карлик, но он ведь злой карлик.

— Зови меня Джо, — сказала доктор Траппер.


Доктор Траппер сказала, что на работу выходить не хотела и будь ее воля — она бы за порог ни ногой.

Непонятно, почему воля не ее. Ну, объяснила доктор Траппер, бизнес «Нила» «забуксовал». (Его «подвели», и «что-то там не выгорело».) Заговаривая о бизнесе мистера Траппера, доктор Траппер щурилась, будто пыталась за много миль разглядеть очень мелкие буковки.

Из поликлиники доктор Траппер то и дело звонила домой — проверяла, как там детка. Доктор Траппер любила с ним болтать и произносила долгие монологи, а детка между тем глодал телефонную трубку. Реджи слышала, как доктор Траппер говорит: «Привет, солнышко, как твои делишки?» и «Мамочка скоро придет, не обижай Реджи». И еще доктор Траппер все время цитировала обрывки стихов и детских песенок, она их помнила просто сотни и частенько выдавала вдруг: «Дили-дили-дон, мой сыночек Джон» или «Жоржик-коржик-пирожок».[24] Она много знала такого — очень английского, глубоко чуждого Реджи, которая выросла на «Вот буренка Кэти Бэрди» и «Какая красуля, вот это красуля, прекрасница Джинни Макколл».[25]

Если детка спал, доктор Траппер просила Реджи позвать к телефону собаку.

(— Ах да, я забыла предупредить, — сказала доктор Траппер в конце «собеседования», и Реджи подумала: ой-ой, у нее двухголовый ребенок, дом стоит над пропастью, а муж — чокнутый маньяк, но доктор Траппер сказала: — У нас собака. Ты любишь собак?

— Ну знамо дело. Обожаю. Правда. Чесслово.)

Говорить собака не умела, но что такое телефонный разговор («Привет, псина, как там моя красавица?»), соображала получше детки — Реджи держала трубку возле собачьего уха, а Сейди внимательно слушала.

Впервые ее увидев, Реджи переполошилась — громадная немецкая овчарка, ей бы стройки охранять.

— Нил боялся, что собака заревнует, когда родится ребенок, — сказала доктор Траппер. — Но я бы жизнь свою ей доверила, и жизнь ребенка тоже. Я знаю Сейди сто лет — я дольше знаю только Нила. У меня в детстве была собака, но она умерла, а потом отец не разрешил завести другую. Отец теперь тоже умер, так что сама видишь.

Реджи не поняла, что должна увидеть.

— Мне очень жаль, — сказала она. — Такая потеря.

Прямо как в полицейском сериале. Она говорила про собаку, а доктор Траппер решила — про отца.

— Ничего, — сказала она. — Он сам себя намного пережил. Зови меня Джо. — На собаках доктор Траппер была помешана. — Лайка, — говорила она, — первая собака, полетевшая в космос. Через несколько часов умерла — высокие температуры и стресс. Ее нашли в приюте, забрали, она-то, наверное, думала, ее домой возьмут, в семью, а ее отправили на самую что ни на есть одинокую смерть. Как это грустно.

Отец доктора Траппер пребывал на этапе полураспада в книгах — он был писатель, когда-то, говорила доктор Траппер, очень модный («Некогда знаменитый», — смеялась она), но книги его «не прошли проверку временем».

— Вот и все, что от него осталось, — сказала она, листая заплесневелый том под названием «Лавочник». — А от матери ничего, — прибавила она. — Иногда я думаю, хорошо бы расческу, гребень, такое, чего она касалась каждый день, что было в ее жизни. Но ничего нет. Все может исчезнуть, Реджи, — никогда этого не забывай.

— Вот уж этого я не забываю, доктор Т.

— Отвернешься — и нету.

— Я знаю, вы уж мне поверьте.

Отцовские романы доктор Траппер свалила шаткой грудой в углу темного чулана на верхнем этаже. Да какой чулан, говорила доктор Траппер, так, большой буфет, хотя, вообще-то, он больше спальни Реджи в Торги. Доктор Траппер называла его «мусоросборник», и он был забит вещами, с которыми никто не знал, как поступить, — одинокая лыжа, хоккейная клюшка, старое одеяло, сломанный принтер, переносной телевизор, который не заставишь работать (Реджи пыталась), и куча всяких финтифлюшек, подаренных на Рождество или на свадьбу.

— Quelle horreur![26] — смеялась доктор Траппер, изредка заглядывая в чулан. — Тут есть на редкость безобразные вещи, — говорила она Реджи.

Может, и безобразные, но не выбросишь, это подарки, а «подарки надлежит почитать».

— Кроме троянских коней, — сказала Реджи.

— С другой стороны, дареному коню в зубы не смотрят, — сказала доктор Траппер.

— Может, и стоило бы, — ответила Реджи.

— Timeo Danaos et dona ferentes.[27]

— Ну знамо дело.

Подарки, заметила Реджи, почитались не вечно: едва в почтовый ящик проскальзывал пластиковый пакет от сборщиков благотворительной помощи, доктор Траппер набивала его штуками из мусоросборника и довольно виновато выставляла на крыльцо.

— Сколько ни выноси, меньше не становится, — вздыхала она.

— Против физики не попрешь, — отвечала Реджи.

В остальном дом был аккуратный и оформлен со вкусом — ковры, светильники, безделушки. Не такие безделушки, как мамулина коллекция наперстков и миниатюрных чайничков, которые, хоть и крошечные, занимали ценное пространство в квартирке Реджи.

Дом у Трапперов был викторианский — все современные удобства на месте, но оригинальные камины, и двери, и карнизы тоже сохранились, и это, говорила доктор Траппер, просто чудо расчудесное. В парадной двери витраж — когда в дверь светило солнце, красные лучистые звезды, синие снежинки, желтые розетки повсюду разбрасывали цветные пятна. Был даже полный комплект звонков для слуг и задняя лестница, чтобы прислуга не мозолила глаза.

— Ах, прошли те времена, — сказал мистер Траппер и засмеялся: если б он жил в те времена, когда этот дом построили, он бы чернил сапоги и клал печи. — И ты тоже, наверное, Реджи, — прибавил он, а вот «Джоанна» «расхаживала бы наверху лебедью белой», потому что предки ее были богачи.

— Это прошло, — пояснила доктор Траппер, когда Реджи вопросительно на нее посмотрела.

— Увы, — сказал мистер Траппер.

— Глупо вложились, все спустили на дом престарелых и на ерунду, — сказала доктор Траппер, как будто добыть и потратить деньги — это так, тьфу. — Дедушка мой был богат, но, видимо, транжира.

— А мы — бедные, но честные, — сказал мистер Траппер.

— Похоже на то, — сказала доктор Траппер.

Собственно говоря, однажды призналась она, кое-какие деньги остались, и она потратила их на этот «очень, очень дорогой дом».

— Вложение, — говорил мистер Траппер.

— Дом, — поправляла она.

Реджи больше всего любила кухню. В эту кухню влезла бы вся квартира Реджи в Торги, да еще осталось бы место паре-тройке слонов покачаться на качелях. Мистер Траппер, как ни странно, любил готовить и переворачивал кухню вверх дном.

— Моя творческая жилка, — говорил он.

— Женщины готовят, потому что людям нужно питаться, — отвечала доктор Траппер. — А мужчины — чтобы выпендриться.

В кухне даже была кладовая — тесная и холодная, каменные плитки на полу, каменные полки и деревянная дверь, у которой на филенках вырезаны сердечки. Доктор Траппер хранила в кладовой сыр, яйца, бекон и всякие консервы и крупы.

— Надо джем варить, — виновато говорила она летом. — Такая кладовая просит домашнего джема. — Сейчас приближалось Рождество, и доктор Траппер говорила: — Прямо неловко, что я пирогов не испекла. Или рождественский торт. Или хоть пудинг. Кладовая просит пудинга — завернуть его в ткань, насовать монеток и амулетов. — Это у доктора Траппер в детстве было такое Рождество, спросила Реджи, а доктор Траппер ответила: — Да нет, боже упаси.

Реджи считала, что кладовая ничего не просит, небольшой уборки разве что. Мистер Траппер вечно копался на полках, искал ингредиенты и сбивал ровные ряды склянок и жестянок.

Доктор Траппер («Зови меня Джо») не верила в религию, не верила «ни в какую трансцендентность, кроме трансцендентности человеческого духа», однако твердо верила в порядок и вкус.

— Моррис говорит, не держи вещь в доме, если не уверен, что она полезна, и не считаешь, что она красива, — сказала она Реджи; они ставили садовые цветы в изящную вазочку («вустерский фарфор»).

Реджи решила, что это про какого-то знакомого Мориса, приятеля-гея например, а потом заметила на полке биографию Уильяма Морриса[28] и подумала: вот дура-то, я же знаю, кто это, ну знамо дело.

Дважды в неделю приходила уборщица Лиз — все стонала, сколько у нее работы, но Реджи казалось, что у Лиз не работа, а лафа: у Трапперов все под контролем, они ж не заставляют прямо вылизывать, просто понимают разницу между удобством и хаосом — в отличие от мисс Макдональд, у которой «мусоросборником» служил весь дом: повсюду ошметки и обрывки, квитанции и ручки, часы без ключей, ключи без замков, на комоды навалена одежда, старые газеты грудами, в один прекрасный день в коридоре возникло полвелосипеда, и это не говоря о книгах, убивших целый лес. Мисс Макдональд отговаривалась скорым вознесением и вторым пришествием («Да что толку в уборке?»), но, если честно, она была неряхой, только и всего.

Мисс Макдональд «нашла» религию (один боженька знает где) вскоре после того, как ей диагностировали опухоль. Некая связь между этими событиями присутствовала. Если б Реджи заживо пожирал рак, она бы тоже небось поверила в Бога — приятно ведь знать, что кто-то о тебе позаботится; правда, Бог мисс Макдональд заботливостью не отличался, скорее наоборот — плевать хотел на людские страдания и увлекался бездумным разрушением.

У доктора Траппер в кухне висела доска, а на доске всякие бумаги — сразу понятно, как доктор Траппер жила: сертификат по легкой атлетике — когда-то она была чемпионкой графства по спринту, еще сертификат — экзамен за восьмой класс по фортепиано; и фотография («Я тогда была студенткой») — доктор Траппер держит кубок, а вокруг все хлопают.

— Я была очень разносторонняя личность, — смеялась доктор Траппер, а Реджи отвечала:

— Да вы и сейчас.

На доске висели фотографии — карта жизни доктора Траппер, Сейди давно и недавно, куча деткиных портретов, конечно, и один снимок, где доктор и мистер Траппер хохочут в сиянии иностранного солнца. Еще там болтались списки покупок, рецепты («Шоколадные кексы Шейлы») и записки, которые доктор Траппер писала самой себе: «Не забыть сказать Реджи, что в понедельник не будет „Джо Джинглз“»[29] или «Совещание перенесли на вечер пятницы». Записи о приемах болтались там же — зубной, парикмахер, окулист. Доктор Траппер надевала очки за рулем и в очках казалась еще умнее. Реджи тоже полагалось носить очки, но у нее выходило наоборот — в очках она смотрелась полнейшей тетехой и старалась их надевать, только если никто не видел. Детка и доктор Траппер не в счет — с ними Реджи могла быть собой, вплоть до очков.

На доске висела к тому же пара визиток — их цеплял мистер Траппер, возвращаясь с «деловых обедов», — но в целом это была доска доктора Траппер.

Вчера после обеда пришла женщина. И двух минут не прошло, как доктор Траппер переступила порог, — и тут позвонили в дверь. Может, подумала Реджи, эта женщина припарковалась неподалеку, ждала, когда появится доктор Траппер.

Реджи, примостив ребенка на бедре, проводила гостью в кухню и пошла за доктором Траппер — та переодевалась наверху, снимала черный костюм, который носила на работу. Когда Реджи вернулась, женщина разглядывала доску — довольно бесцеремонно, чужакам не полагается так себя вести. Гостья слегка смахивала на доктора Траппер — тоже темные волосы, тоже до плеч, тоже худощавая, только чуть-чуть повыше. И тоже в черном костюме. Явно не продавщица «Эйвона». Будет ли у Реджи такая жизнь, чтоб носить черный костюм?

Доктор Траппер вошла в кухню, женщина выудила из сумки визитку:

— Можно с вами побеседовать? — И доктор Траппер сказала Реджи:

— Приглядишь за деткой?

Детка изображал морскую звезду, которой надоело жить, тянул пухлые ручки, словно молил спасти его с тонущего корабля, но доктор Траппер только улыбнулась ему и увела женщину в гостиную, да еще и дверь закрыла. Если детка звал, доктор Траппер никогда не уходила. И никогда никого не водила в гостиную — гости всегда сидели за большим столом в уютной кухне. Реджи занервничала — вдруг женщина пришла из-за Билли? Расскажет, что Реджи — сестра Негодяя Билли, и Реджи выгонят. Реджи не сказала доктору Траппер, что у нее есть брат. Не соврала — просто выкинула его из истории своей жизни. Он ведь с ней так же поступил.

Собака пошла следом, но доктор Траппер закрыла дверь у нее перед носом, ни слова не сказав, — а это так на нее непохоже, — и изгнанная Сейди уселась терпеливо ждать под дверью. Если б умела, нахмурилась бы.

Когда женщина уходила, у доктора Траппер было странное напряженное лицо — будто делает вид, что все нормально, а все совсем наоборот.

На доске появилась новая визитка. На визитке тиснение: «Полиция Лотиана и Шотландских Границ», номер телефона и имя: «Старший детектив-инспектор Луиза Монро».


Реджи скормила детке йогурт — не обычный йогурт, а особенный, органический, для деток, без добавок, без сахара, натуральный на сто процентов. Когда детка остыл к йогурту, Реджи доела остатки.

На улице было промозгло, а в кухне уютно и безопасно. Дом еще не украсили к Рождеству, только на деткин день рождения купили календарь Рождественского поста, но Реджи уже воображала ароматы мандаринов, и хвои, и поленьев в камине, и разные другие запахи, которыми доктор Траппер вот-вот наполнит дом. Это ее первое Рождество при докторе Траппер и детке — как бы эдак им предложить, чтоб Реджи провела рождественский день с ними, а не сама по себе и не с Хуссейнами. Ничего против Хуссейнов Реджи не имела, но они ведь не семья. А доктор Траппер и детка — семья.

Сейди терпеливо караулила подле кресла. Когда детка ронял еду, собака слизывала с пола. Иногда умудрялась в воздухе поймать. И все это с невероятным достоинством — как будто и не клянчит подачки. («Стареет», — грустно говорила доктор Траппер.)

Реджи дала детке пожевать кусочек тоста из цельной пшеницы, а сама пошла мыть тарелки — детскую посуду она не доверяла посудомоечной машине. Деткины тарелки были из настоящего фарфора, со старомодными такими узорами. Деткины игрушки — деревянные, красивые, ничего кричащего (в обоих смыслах), а деткина одежда — дорогая и новая, не доставшаяся по наследству, не из лавок подержанного тряпья. Очень много французского. Сегодня его нарядили в умереть какой хорошенький бело-синий комбинезончик в полоску («матроска», называла это доктор Траппер) — Реджи он напоминал викторианский купальник. В комнате у детки коврик с Ноевым ковчегом и ночник — большой пятнистый мухомор. На деткиных простынках вышиты кораблики, а над кроваткой висит образец вышивки — дата деткиного рождения и имя «Габриэль Джозеф Траппер» бледно-голубым тамбурным швом.

Детка ничего не боялся, только громких резких звуков (Реджи его понимала), и умел хлопать в ладоши, если сказать ему: «Похлопай», а если сказать: «Где твой красный мячик?» — он полз к ящику с игрушками и отыскивал мячик. Только вчера детка сам сделал нестойкий первый шаг. («Крошечный шажок для человечества — а для ребенка гигантский прыжок», — сказала доктор Траппер.) Он умел говорить «бака» и «мяч» и еще «дяло» — так он называл свое самое драгоценное сокровище — квадрат, вырезанный из одеяла, купленного еще до деткиного рождения сестрой мистера Траппера, — бледно-зеленое («мшистое», говорила доктор Траппер) одеяльце, оно подошло бы и мальчику, и девочке. Доктор Траппер рассказала Реджи, что, «вообще-то», знала, что будет мальчик, но не сказала никому, даже мистеру Трапперу, потому что «хотела, чтоб ребенок подольше принадлежал ей одной». Теперь зеленое одеяльце, к которому так прикипел детка, обрезали, чтоб детке легче было его тискать.

— Его Винникоттов переходный объект,[30] — загадочно пояснила доктор Траппер. — Или, может, талисман.

У детки неделю назад был первый день рождения, и они втроем (без мистера Траппера, он «совсем зашивался», и к тому же «он ведь не понимает, что у него день рождения, Джо») поехали в гостиницу под Пиблзом выпить чаю, и официантка кудахтала над деткой, потому что он такой красавчик и так замечательно себя ведет. Детке досталась маленькая креманка розового мороженого.

— Первое мороженое! Ты представь только! — сказала доктор Траппер. — Реджи, вот представь: ты ешь мороженое впервые в жизни.

Детка попробовал мороженое, и у него от удивления аж глаза на лоб полезли.

— Вот какой молодчина, — сказала Реджи.

Реджи с доктором Траппер вдвоем съели целую тарелку пирожных.

— По-моему, во мне живет толстуха, и она хочет на волю, — сказала Реджи, а доктор Траппер засмеялась и чуть не подавилась крошечным кофейным эклером, но, наверное, ничего страшного, потому что Реджи попросила доктора Траппер вот именно на такой случай научить ее приему Хаймлиха.

— Я ужасно счастлива, — сказала доктор Траппер, откашлявшись, и Реджи сказала:

— И я.

И лучше всего то, что они и впрямь были счастливы, — удивительно, как часто люди говорят, что счастливы, а на самом деле несчастны. Вот, например, мамуля с Мужчиной-Который-Был-До-Гэри.

Был первый день Рождественского поста, и доктор Траппер, хоть в Бога и не верит, сказала, что детке повезло — родиться в такой день. В Пиблзе они купили постный календарь. В Пиблзе вообще полно лавок, какие любят старики. Реджи такие тоже любила — видимо, потому, что у нее старая душа.

За каждой дверцей на календаре была шоколадка, и доктор Траппер сказала:

— Давай повесим в кухне — будешь открывать каждый день, а тебе конфета.

Реджи так и делала, открыла дверцу вот прямо сейчас и держала тающего шоколадного Санту за щекой, чтоб хватило на подольше, а между тем макала деткины тарелки «Банникинз» в раковину и брызгала «Эковером» в горячую воду. Доктор Траппер покупала исключительно экологичные продукты — стиральные порошки, жидкость для мытья полов, всё-всё-всё.

— Только вредной химии ребенку и не хватало, — говорила она Реджи; ребенок был драгоценен, ничего драгоценнее быть не может на всем белом свете. — Ну, мне нелегко было его раздобыть, — смеялась доктор Траппер. — Та еще задачка.

Доктору Траппер приходилось осторожничать — у нее астма (Врачу, излечися сам, говорила она), которая досталась ей «от матери». И она все время простужалась — это, говорила она, потому, что поликлиника — «самое нездоровое место на земле — там же полно больных». Иногда, стоя близко, Реджи слышала, как хрипит у доктора Траппер в груди. Дыхание жизни, говорила доктор Траппер. Детка, похоже, проблем с легкими не унаследовал.

(— У Диккенса была астма, — сказала мисс Макдональд.

— Я знаю, — ответила Реджи. — Я читала по теме.)


Если у мистера Траппера бизнес и «буксовал», это было незаметно. Прелестный дом, две машины, холодильник набит дорогой едой, детка как сыр в масле катается.

Иногда по утрам, когда приезжала Реджи, мистер Траппер вел себя точно бегун на эстафете и совал детку Реджи так поспешно, что у детки от изумления пред такими пертурбациями совершенно округлялись глаза и рот. Потом Реджи и Сейди зачарованно слушали, как большой «рейнджровер» взревывает и удаляется, хрустя и плюясь гравием, словно мистер Траппер улепетывал из ограбленного банка.

— Иногда он по утрам — вылитый медведь, — смеялась доктор Траппер.

Ее, видимо, не беспокоило, что она живет с медведем. Как с гуся вода.

Мистер Траппер и Сейди особо не общались. Разве что он говорил: «Сейди, отойди» или «Сейди, слезай с дивана». Сейди «входила в комплект», объяснил мистер Траппер Реджи:

— Джо без Сейди не получишь.

— Любишь меня — люби и мою собаку, — говорила доктор Траппер. — Лучший друг женщины.

Тимми, Мелок, Джамбл, Лесси, Серый брат Бобби.[31] Всеобщий лучший друг. Кроме космической собаки, бедной Лайки, — с этой никто не дружил.

В иные утра мистер Траппер оставался дома и висел на телефоне. Иногда с телефоном выходил наружу покурить. Курить ему не полагалось ни в доме, ни снаружи, но, видимо, из-за телефонных разговоров у него случалось никотиновое голодание.

— Не выдавай меня, — подмигивал он Реджи, как будто доктор Траппер не чуяла дыма на его одежде и не замечала окурков на гравии.

Реджи поневоле подслушивала: мистер Траппер разговаривал с невидимыми людьми очень громко. Он «исследует новые пути», говорил он им. У него «крайне интересные перспективы на горизонте», ему «открываются новые возможности». Говорил он напористо, но на самом деле умолял:

— Господи боже, Марк, я же тут, можно сказать, кровью истекаю.

Мистер Траппер был красив — грубоватая такая красота, слегка потрепанный жизнью мужчина; будь он просто смазлив, выглядел бы хуже. Доктор Траппер познакомилась с ним, когда была старшим регистратором «в старом Королевском лазарете», хотя мистер Траппер сам не из Эдинбурга. Он из Глазго, «глезга», смеялась доктор Траппер, хотя эдинбуржцы так говорили, чтобы оскорбить, но, может, доктор Траппер не знала — она же англичанка. Мистер Траппер долго за ней ухаживал, пока она не «сломалась» и не вышла за него. Он работал «в индустрии развлечений», но чем именно занимался, Реджи так и не поняла.

Доктор Траппер и мистер Траппер вроде бы ладили неплохо, — впрочем, Реджи особо не с чем было сравнивать, разве что с мамулей и Гэри (не вдохновляет) или с мамулей и Мужчиной-Который-Был-До-Гэри (ад кромешный). Над недостатками мужа доктор Траппер смеялась и, кажется, не раздражалась никогда.

— Джо такая добродушная — это ее до добра не доведет, — говорил мистер Траппер. Он, со своей стороны, с грохотом влетал в дом с красивым букетом или бутылкой вина и говорил доктору Траппер: — Здрасти, красота, — точно комический глезга, и крепко ее целовал, и подмигивал Реджи, и говорил: — Не забывай, Реджи: за каждой великой женщиной стоит какой-нибудь глупак.

Обычно мистер Траппер как будто вовсе Реджи не замечал, но временами заставал врасплох — вдруг становился очень мил, усаживал ее за стол в кухне, варил ей кофе и пытался завязать неловкий разговор. («Ну-с, расскажи мне свою историю, Реджи»); обычно, впрочем, не успевала она приступить к своей (довольно весомой) «истории», как звонил телефон и мистер Траппер вскакивал и давай расхаживать по кухне («Здравей, Фил, как дела? Я тут подумал — может, пересечемся, у меня возникла идейка, хотел с тобой обсудить»).

Детку мистер Траппер звал «бебе» и часто подкидывал в воздух, отчего детка в восторге верещал. Мистер Траппер говорил, ему не терпится, когда же «бебе» научится говорить и бегать, чтоб ходить с ним на футбол, на что доктор Траппер отвечала:

— Успеется. Пользуйся каждой секундой — не успеешь оглянуться, как она пройдет.

Если детка ушибался, мистер Траппер брал его на руки и говорил:

— Да ладно, детё, все нормально, ерунда, — ободрял, но без особого сочувствия, а доктор Траппер обнимала детку, целовала и говорила:

— Бедный малка поничка. — Это она подхватила у Реджи (а та, в свою очередь, у мамули). Шотландские словечки выходили у доктора Траппер с (неплохим) шотландским акцентом, как будто она двуязычна.

Мистер Траппер детке нравился, а доктора Траппер детка обожал. Когда она брала детку на руки, он не сводил с нее глаз, словно запоминал малейшие детали, чтобы чуть позже сдать экзамен.

— Я для него сейчас богиня, — смеялась доктор Траппер, — а когда-нибудь стану назойливой старухой, которую надо везти в супермаркет.

— Уй, вот уж нет, доктор Т., — говорила Реджи. — Вы для него, я думаю, всегда будете божеством.

— Может, надо было тебе остаться в школе? — спрашивала доктор Траппер, и ее красивое лицо слегка мрачнело.

Вот так же она разговаривает с пациентами, думала Реджи («Вам совершенно необходимо сбросить вес, миссис Мактэвиш»).

— Да надо было, — отвечала Реджи.


— Ну, солнышко, вылезай, — сказала Реджи, извлекла детку из стульчика и посадила на пол.

За деткой нужен глаз да глаз: вот он сидит довольный и примеривается съесть собственную толстую ножку — а вот уже ползет по-пластунски к ближайшей опасности. Детка желал одного — все на свете запихать в рот: если поблизости лежит какая-нибудь мелочь, которой можно подавиться, детка рванет прямиком к ней, тут к гадалке не ходи, так что Реджи постоянно следила, не валяются ли где пуговицы, монеты и виноградины, которые детка особенно любил. Виноградины приходилось резать напополам — та еще работка, но доктор Траппер рассказала Реджи о пациенте, чей ребенок умер, когда у него в трахее застряла виноградина, и никто не смог помочь, прибавила доктор Траппер, словно это еще хуже, чем собственно умереть. Вот тогда Реджи и попросила научить ее не только приему Хаймлиха, но и дыханию рот в рот, и как останавливать артериальное кровотечение, и что делать, если ожог. И если ударило током, и если нечаянно отравился. (И если тонешь, знамо дело.)

— Можно записаться на курсы первой помощи, — сказала доктор Траппер, — но они только и делают, что бинтуют, а зачем — непонятно. Поучимся бинтовать запястья и плечи, еще повязку на голову — ничего сложнее тебе не понадобится. Надо просто знать, как спасти жизнь. — Она притащила из поликлиники манекен для реанимации, чтобы Реджи тренировалась. — Его зовут Элиот, — сказала доктор Траппер, — но все уже забыли почему.

Реджи представляла, как ребенок подавился виноградиной — как его заткнуло, точно старомодную лимонадную бутылку с пробкой, она видела такую в музее. Реджи любила музеи. Там чисто и светло.

Мистер Траппер насчет детки не напрягался. Утверждал, что младенцы «практически неуничтожимы» и что доктор Траппер чересчур нервничает, «хотя чего еще ждать, с ее-то историей». Реджи не знала историю доктора Траппер (воображала, как говорит: «Ну-с, расскажите мне свою историю, доктор Т.», но звучало неубедительно). Реджи знала только, что на книжной полке у доктора Траппер в гостиной обитал Уильям Моррис, а отец был официально объявлен мусором и ютился наверху в лавке древностей. Сама Реджи считала, что уничтожить младенца — раз плюнуть, и после истории про виноградину ее не отпускал страх, что детка задохнется. Хотя чего еще ждать, с ее-то историей? («Дышать, — говорила доктор Траппер. — Главное — дышать».)

Иногда ночами, лежа в постели, Реджи задерживала дыхание, пока легкие вот-вот не лопнут, — хотела почувствовать, каково это, представляла мать под водой и как волосы держат ее, будто неизвестные науке таинственные водоросли.

— Когда тонешь, долго умираешь? — спросила она доктора Траппер.

— Ну, от многого зависит, — ответила та. — Температура воды и так далее, но если приблизительно, минут пять-десять. Недолго.

Довольно долго.


Реджи поставила деткины тарелки в сушилку. Раковина была у окна, а окно выходило на поле у подножия Блэкфордского холма. Иногда в поле бродили лошади — а иногда никаких лошадей. Куда они девались — непонятно. Стояла зима, и лошади ходили гулять в болотного цвета попонах, точно в водонепроницаемых куртках «барбур».

Порой, если доктор Траппер возвращалась пораньше, до зимней темноты, они брали собаку и детку в поле, и детка ползал по колючей траве, Реджи гонялась за Сейди, потому что Сейди обожала, когда за ней гоняются, доктор Траппер смеялась и говорила детке: «Давай беги, беги как ветер!» — а детка смотрел на нее недоуменно — он, знамо дело, понятия не имел, что такое «бегать». Лошади, если были в поле, не приближались, будто сами бегали — они ведь должны бегать, — только втайне от всех.

Лошади были крупные, мускулистые, и Реджи не нравилось, как загибаются губы над желтыми лошадиными зубами, — она воображала, как они принимают взбалмошный детский кулачок за яблоко и откусывают его от запястья.

— Меня лошади тоже беспокоят, — сказала доктор Траппер. — Они все время такие грустные, да? Хотя собаки грустнее. — Реджи казалось, что собаки-то как раз вполне довольны жизнью, но доктор Траппер, знамо дело, находила ростки грусти повсюду. — Как грустно, — говорила она, когда листья облетали с деревьев. — Как грустно, — когда по радио передавали песню (Бет Нильсен Чэпмен).[32] — Как грустно, — когда Сейди тихонько скулила, видя, что доктор Траппер собирается уходить. Даже в деткин день рождения, когда все они были так счастливы, ели пирожные и розовое мороженое, по дороге домой доктор Траппер сказала: — Первый день рождения — как грустно, он больше никогда не будет крохой.

На день рождения Реджи подарила детке плюшевого мишку и слюнявчик с вышивкой: синие утки и надпись «Мой первый день рождения». Все первое приятно, чего не скажешь о последнем.

Часто после приступов грусти доктор Траппер встряхивала головой, словно что-то из нее выбрасывала, улыбалась и говорила:

— Однако мы не падаем духом. Правда, Реджи? — И Реджи отвечала:

— Да уж, доктор Т., мы не падаем.

— Зови меня Джо, — сказала ей доктор Траппер. — Трулялюшки, тру-ля-ля, муха вышла за шмеля,[33] — сказала она детке.

Реджи не рассказывала доктору Траппер о мамуле, о том, что мамуля умерла, — такой грусти доктору Т. не вынести, даже если не говорить, какая трагическая и бессмысленная это была смерть. Всякий раз, глядя на Реджи, доктор Траппер будет печалиться — это невыносимо. Поэтому Реджи сочинила себе мать. Мать звали Джеки, она работала на кассе в супермаркете, в торговом центре, куда доктор Траппер никогда не ходила. В молодости мать была чемпионкой по танцам горцев (сейчас ни за что не догадаешься). Ее лучших подруг звали Мэри, Триш и Джин. Она вечно собирается сесть на диету, у нее длинные волосы (замечательные, жалко, что Реджи их не унаследовала) — мать говорит, будет теперь забирать их наверх, слишком она стара, чтоб носить распущенными. Ей в этом году тридцать шесть, как доктору Траппер. В шестнадцать обручилась с отцом Реджи, в семнадцать родила Билли, а в двадцать овдовела. Оно и к лучшему, что мамуля все успела так рано, считала Реджи.

Джеки ужасно выходит на фотографиях — вечно корчит дурацкие рожи перед объективом. Ее любимая присказка — «да уж, странный у нас мирок», и говорится это снисходительно, будто о маленьком шалуне. Она читает Даниэлу Стил, а ее любимые цветы — нарциссы, и еще она замечательно печет пастуший пирог. Вообще-то, ни слова лжи. Кроме того, что мамуля жива.


Реджи вытирала поддон в сушилке и тут заметила, как на дальнем краю поля что-то шевелится. Солнце сегодня и носу не казало, не разглядишь в такой дали, одни размытые силуэты. Не лошадь — не лошадиный сегодня день, их загадочные жизни протекали не здесь. Кто-то, что-то — просто черное пятно — трусило вдоль изгороди. Реджи глянула на собаку — может, собачьи инстинкты что-нибудь подскажут, — но Сейди стоически сидела на полу подле детки, а тот запихивал в рот ее хвост.

— Нет уж, мистер, так не пойдет, — сказала Реджи, мягко высвободила из детского кулачка клок шерсти и взяла детку на руки.

Подошла с ним к окну, но смотреть больше было не на что. Детка вцепился ей в волосы — волосы он драл ужасно.

— Атавистический инстинкт, я так думаю, — говорила доктор Траппер. — С тех времен, когда я скакала бы по деревьям, а он бы цеплялся за мою шерсть что было сил.

Только вообразить, как доктор Траппер, такая ухоженная, в черном рабочем костюме, скачет по деревьям, — обхохочешься. Слово «атавистический» Реджи пришлось проверять по словарю. Повода употребить его пока не представилось. Реджи как раз читала букву «а», так что слово прекрасно встроилось в ее программу расширения лексикона.


В последнее время Реджи завела привычку все дольше и дольше задерживаться у Трапперов, а мистер Траппер между тем отсутствовал все чаще и чаще.

— Он что-то затевает, какое-то новое предприятие, — бодро поясняла доктор Траппер. Похоже, она радовалась, что Реджи не уезжает. Вдруг взглядывала в окно и говорила: — Господи, Реджи, темно-то как, тебе же домой пора, — но потом прибавляла: — Ненавижу эту мерзкую погоду. Может, еще чаю? — Или: — Останься поужинать, а потом я тебя отвезу.

Реджи надеялась, что в один прекрасный день доктор Траппер скажет: «Зачем тебе домой? Переезжай к нам», и они станут настоящей семьей: доктор Траппер, Реджи, детка и собака. («Нил» в эти грезы о семейной жизни как-то не вписывался.)

В один из таких вечеров, когда доктор Траппер и Реджи купали детку, à propos (еще одно новое слово) вообще ничего, доктор Траппер повернулась к Реджи и сказала:

— Ты ведь знаешь, что правил нет, — а Реджи сказала:

— Правда? — потому что с ходу могла выдать целую сотню — резать виноградины напополам, надевать шапочку, когда плаваешь, не говоря уж о сортировке мусора для последующей переработки. В отличие от мисс Макдональд, доктор Траппер относилась к переработке мусора очень серьезно.

Но доктор Траппер сказала:

— Нет, не таких правил. Как проживать жизнь — таких. Нет шаблона, нет плана жизни. Никто не смотрит, правильно ли мы поступаем, нет никакого «правильно», мы сами все придумываем по ходу дела.

О чем она толкует? Реджи не совсем поняла. Ее отвлекал детка — он бухтел и плескался, точно полоумное морское чудо-юдо.

— Реджи, надо помнить одну вещь: важнее всего любовь. Понимаешь?

Ну, это нормально — чуток в духе Ричарда Кёртиса,[34] но ничего.

— Яснее некуда, доктор Т., — ответила Реджи и взяла с батареи нагретое полотенце.

Доктор Траппер вынула детку из воды — детка был скользкий, хуже рыбы, — и Реджи его закутала.

— «Зная: когда погаснет свет, Любовь остается сиять», — сказала доктор Траппер. — Красиво, да? Это Элизабет Барретт Браунинг написала своей собаке.

— Флашу, — сказала Реджи. — Вирджиния Вулф о нем книжку сочинила.[35] Я читала по теме.

— Когда все исчезает, любовь остается, — сказала доктор Траппер.

— Ну знамо дело, — сказала Реджи.

Да только что проку? Вовсе никакого.

Ad Augusta per Angusta[36]

Это у нас, значит, живописный маршрут. Уж лучше кружным путем. Джексон мысленно приподнял шляпу перед всеми тремя «Дикси Чикс».[37]

Навигатор по причинам, известным ему одному, в пяти милях от деревни работать отказался. Видимо, где-то они свернули не туда, потому что Джексон очутился на одноколейке, что лениво петляла по пустынной долине. Мобильный не ловит, а радио уже некоторое время только трещит и шипит. В плеере остался диск, забытый предыдущим арендатором, — что должно случиться, недоумевал Джексон, отчего мне так отчаянно захочется услышать человеческий голос, чтоб я стал слушать Энию?[38]

Надо было взять айпод — слушал бы песни о разбитых сердцах, искуплении и добродетелях простого люда. И зря он выбросил карту; хотя вряд ли эти дороги подчинялись картографии. Если б не столб милей раньше, дорожным знаком заверивший Джексона, что они едут куда надо, он бы уже свернул. (Впрочем, стоит ли доверять знакам?)

Угрюмая красота пейзажа будила в Джексоне уныние, которое лучше бы наружу не выпускать. Здравствуй, мрак, мой старый друг.[39] Прагматику без капли воображения, счастливому кретину жить проще. «Насчет кретина — это ты угадал», — подтвердил голос его бывшей жены Джози в голове.

Дорога на этой земле натягивалась туго и, если не считать редких нырков, взбиралась все выше. Ходи Джексон пешком (господи спаси и сохрани), он бы называл себя в единственном числе, а в машине становился множественным. Они, мы, нас. Мы с машиной, биомеханический сплав человека с транспортом. Паломники на трассе Господней.

Они были одни. Ни единой машины вокруг. Ни тракторов, ни «лендроверов», ни других странников на сих высоких равнинах, вообще никаких больше путников. И ни ферм, ни овчарен — лишь трава, голый известняк и издохшее декабрьское небо. Дорога в никуда.

Однако немало отважных овец бродило вокруг, сторонясь опасностей, которыми угрожала неуклонно к ним приближавшаяся чертовски здоровая «дискавери». На этом грозовом перевале овцы наверняка ягнятся поздно. Может, уже вынашивают. О суягности Джексон раньше не задумывался — удивительно, до чего доводят одинокие странствия. Дочь его недавно объявила, что обратилась в вегетарианство. В ассоциативном тесте Джексон на слово «ягненок» машинально ответил бы «мятный соус», а Марли — «невинный». Убиение невинных агнцев. Ее растили атеисткой, а она изъясняется как мученица. Наверное, католицизм — это что-то генетическое, в крови.

— Стать вегетарианцем — это у нынешних подростков такой переходный обряд, — сказала Джози, когда он приезжал в Кембридж в августе. — У нее все подруги отказались от мяса.

Не будет, значит, у отца с дочерью разговоров по душам за гамбургером.

— Да-да-да, мясо — убийство, это я все знаю, — сказал он, когда они сели за столик в кафе, которое выбрала Марли, «Семена», что ли, или «Корни». (Джексон, к ее досаде, обозвал его «Сорняки».)

Он мечтал о сэндвиче с говядиной и горчицей, но пришлось довольствоваться резиновым бурым рулетом с анемичной начинкой — Джексон думал, это яйца, но выяснилось — о ужас, о кошмар, — что это «болтунья из тофу».

— Ням-ням, — сказал он, а Марли ответила:

— Пап, не надо цинизма. Он тебе слишком идет.

Когда его дочь выучилась говорить как женщина? Год назад скакала, точно трехлетка, по дорожке вдоль реки до Грантчестера (где, если ему не изменяет память, съела салат с ветчиной в чайной «Фруктовый сад» и нисколько не угрызалась, что поедает поросенка Бейба). А теперь эта девочка рванула вперед и исчезла за горизонтом. Отвернешься на минуту — а их уж нет.

Когда у тебя дети, отсчитываешь годы по ним. Не «мне сорок девять», а «моему ребенку двенадцать». У Джози теперь второй ребенок, тоже девочка, два года, как Натану. Каждого из двух с единоутробной сестрой Марли связывает по одной нити ДНК. Натан на Джексона не похож — да и пожалуйста, это ведь не значит, что Натан ему не сын. И Марли на него не похожа. Джулия уверяла, что Натан не от него, но кто и когда верил тому, что говорит его бывшая подруга? Джулия — врунья от природы. И к тому же, понятно, актриса. Поэтому, когда она проникновенно взглянула ему в глаза и сказала: «Ну честное слово, Джексон, это не твой ребенок, я правду говорю, зачем мне врать?» — инстинкт подсказал ему ответить: «А зачем тебе менять привычки?» Она не стала спорить (Я спорю только с теми, кто мне нравится, однажды сказала она) — только посмотрела жалостливо.

Он хотел сына. Сына — учить тому, что знает, учить учиться тому, чего не знает. Дочь он ничему не мог научить — она уже знала больше его. И он хотел сына, потому что он мужчина. Проще простого. Он вспомнил вдруг, как накатило, когда он коснулся головы Натана. Вот такие вещи и лишают жизненных сил навеки.

Да и вообще, сказал он Джози, с каких это пор двенадцать — подросток?

— Подросток — это тринадцать, четырнадцать, пятнадцать. Ей всего двенадцать.

— Тут важно, что двузначное число, — обронила Джози. — Они теперь начинают рано.

— Что начинают?

Сам Джексон пережил подростковый возраст, даже не заметив. В двенадцать мальчишка, в шестнадцать пошел в армию и стал мужчиной. В промежутке бродил долиною смертной тени,[40] и утешаться ему было нечем.

Он надеялся, у дочери эти годы будут солнечными. В кармане куртки лежала ее мятая открытка — в каникулы она ездила на школьную экскурсию в Брюгге. На открытке — живописный канал и старые кирпичные дома. В Бельгию Джексона никогда не тянуло. Открытку он переложил из старой кожаной куртки в маскировочную «Норт фейс», сам толком не знал зачем, — но послание дочери, хоть и банальная принудиловка («Милый папа, в Брюгге очень интересно, тут много красивых зданий. Идет дождь. Съела гору картошки и шоколада. Скучаю! Люблю! Марли XXX»), выбрасывать как-то неуместно. Правда скучала? Жизнь ее так полна, подозревал Джексон, что его отсутствие незаметно.


Всклокоченная овца, видавшая виды баранина, решительно воздвиглась на дороге, будто наемный стрелок в ожидании, когда наступит ровно полдень. Джексон притормозил, остановился и подождал. Овца не шевелилась. Он подавил на гудок, но овца и ухом не повела, жевала себе траву, безмолвная, как дряхлый табачник. Может, глухая. Джексон вылез из машины и угрожающе посмотрел на овцу.

— Ну, ты стрелять будешь или «Дикси» свистеть?[41] — спросил он.

В глазах у овцы мелькнул интерес, затем она снова задвигала челюстями.

Он попробовал ее сдвинуть. Овца сопротивлялась, упираясь всем своим глупым весом. Почему она его не боится? Он бы на ее месте испугался.

Потом он попытался сдвинуть ей зад, ухватиться покрепче и переставить ей ноги, но не вышло — овцу как будто приварили к земле. Лоб в лоб тоже не получилось. К счастью, вокруг ни души — никто не видит этот нелепый спарринг. А врезать ей между глаз — это этично? В поиске новых тактических решений Джексон отступил.

В конце концов он решил подсечь овцу под передние ноги, но сам потерял равновесие и растянулся. По бледному зимнему небу дрейфовало облачко еще бледнее, белое и мягкое, как ягненочек. Лежа навзничь, Джексон следил, как оно ползло через всю долину. Когда холод пробрал до костей и уже взялся за костный мозг, Джексон вздохнул, встал и отсалютовал противнику.

— Ты выиграла, — объявил он овце.

Забрался в машину, включил плеер и поставил Энию. Проснулся — вокруг никаких овец.


Да уж, на карте этой глуши не найдешь. Небо налилось свинцом и вот-вот извергнет снег. Все выше, выше, в вышину, к таинственной вершине. В град небесный. Дорогу то и дело преграждали ворота — мучительно всякий раз выходить из машины, открывать, закрывать за собой. Это, наверное, чтобы овцы не разбегались. А пастухи-то еще есть? Заросший бородой мужик в самодельном овчинном тулупе сидит под звездами на травянистом склоне, в руке посох с бараньим рогом, стережет волков, что на пузах подбираются к стаду, — примерно так Джексон представлял себе пастуха. Сам удивлялся, до чего поэтично, подробно и ненатурально. На самом-то деле сплошь тракторы, гормоны и химобработка. И давно пропали волки — во всяком случае, те, что в волчьих шкурах. Джексон и сам пастух, нет ему покоя, пока стадо его не посчитано, не загнано в спасительную овчарню. Таково призвание его и проклятие. Служить и защищать.

Судя по снегомерным вехам у дороги, снега тут наваливает на три метра. Джексон опасливо покосился на небо — не хотелось бы застрять в пургу, никто же не найдет. Придется окопаться до весны, постричь пару овец на одеяла. Никто не знал, что он здесь, он никому не сказал, что уезжает из Лондона. Если заблудится, если что-нибудь с ним случится, никто не знает, где искать. Если б тот, кого он любит, потерялся, Джексон землю бы носом рыл, но есть ли такие, кто станет рыть носом землю ради него, — большой вопрос. (Я тебя люблю, говорила она, но еще неизвестно, крепка ли ее любовь.)

Он миновал заборный столб — на верхушке крестоцветом застыла какая-то хищная птица, ястреб, что ли, или сокол. Джексон в птицах не разбирался. Канюков, впрочем, узнал — два черных, почти бумажных силуэта лениво кружили над пустошью, будто на посадку заходили. Коль не был тчив живучи ты и сто нощей спустя, наг и бос пройди кусты; Христос приимет тя. Господи, а это откуда взялось? Из школы, ну понятно. В детстве Джексон застал моду на зубрежку. «Поминальная песнь».[42] Первый год в средней школе, жизнь еще не сошла с рельсов. Он вдруг увидел воочию, как под вечер стоит перед угольной печкой в их домишке, читает стих, завтра будут спрашивать. Сестра Нив слушает, поправляет, словно катехизис вбивает ему в башку. Он почуял уголь, почувствовал, как жарко голым ногам, — он в шерстяных штанишках серой школьной формы. Из кухни пахнет простецкой едой — мать что-то готовит к чаю. Если Джексон забывал слова, Нив била его по ноге линейкой. Вот так вспоминаешь — поразительно, сколько было дома бездумной жестокости (и сестра ничем не лучше отца и брата), тычки и затрещины, дергали за волосы, таскали за уши, «крапивку» делали — богатый лексикон насилия. Только так и выражалась любовь. Может, потому, что из шотландских и ирландских генов, перемешанных родителями, получился неудачный коктейль. Может, потому, что денег не хватало, а жизнь в шахтерском городке тяжела. А может, им просто нравилось друг друга мучить. Джексон в жизни не ударил ни женщину, ни ребенка — разрешил себе лупить только собратьев по полу.

Прочь отселе ты ступай, и сто нощей спустя ты придешь в Тернистый Край — Христос пришлет тя.

Терн — такие кусты колючие, это Джексон помнил. Господи боже, самое оно первогодке зубрить панихиду. Молодцы учителя. Что же мы узнаем из этого о характере йоркширца? И не просто панихида — странствие трупа. Испытание. Что посеешь, то и пожнешь. Чего себе желаешь, того и другому твори. В этой жизни обувку отдашь — в следующей будешь обут на пути через шипастую пустошь. В эту нощь, в нощь всех нощей и сто нощей спустя дом, очаг и свет свечей — Христос приимет тя. Джексон содрогнулся и включил печку.


Похоже, на дороге в никуда он все-таки был не один. Впереди замаячил кто-то — пеший, идет навстречу. Вот так сюрприз — на секунду почудилось, что это мираж, слишком долго на дорогу смотрел, однако нет, не фантом, натуральный человек, более того — женщина. Подъезжая, Джексон притормозил. Не спортсменка, не туристка — в длинном кардигане, блузке и юбке, в каких-то, кажется, мокасинах. Погоде уступила лишь слегка — небрежно намотала на шею шарф, ручная вязка. Лет сорок, решил Джексон, волосы — темным седеющим пучком, смахивает на библиотекаршу. А библиотекарши — они оправдывают стереотип? Или предаются неистовому сексу за каждым шкафом и в каждом зале? Джексон уж сколько лет не переступал порога библиотеки.

Женщина как женщина, посмотришь — не заметишь. И собаки нет. Руки в карманах кардигана. Она не шла — она прогуливалась. Из ниоткуда в никуда. Ерунда какая-то. Он остановился и опустил окно.

Женщина приблизилась, улыбнулась ему и кивнула.

— Вас подвезти? — спросил он. («Никогда не садись в машину к незнакомцам, даже если потерялся незнамо где, даже если они говорят, что знают твою маму, что у них щенок на заднем сиденье, что они из полиции».)

Женщина мило засмеялась — ни страха, ни подозрений — и покачала головой.

— Вы едете не туда, — сказала она. Акцент местный. Она махнула рукой туда, откуда он приехал. — Мне уже близко.

— Снег вот-вот пойдет, — сказал Джексон.

Почему она без пальто, их что тут — нарочно крепкими такими растят?

Она глянула на небо:

— Да нет, вряд ли. Не волнуйтесь, — попрощалась эдаким полувзмахом и продолжила свою неурочную прогулку.

Не увязываться же за ней, ни пешком, ни на машине, — решит, что он маньяк. Наверное, на ферму идет, которой он не заметил. Может, ферма в низине или за холмом. Или невидимая.

— Как мы в этих краях говорим, — сообщил он «дискавери», — диковиннее человеков не бывает диковин.

День смурнел — какова-то окажется темнота, когда зимнее солнце наконец капитулирует. Вероятно, глухая будет темень в этой глухомани. Джексон включил фары.

В зеркале заднего вида он понаблюдал, как женщина все уменьшается, уменьшается, пока вовсе не исчезла в густеющих сумерках. Ни разу не обернулась. Будь он библиотекаршей в библиотекарских мокасинах — обернулся бы непременно.


Вот он, человек в пути, человек, который стремится домой. Дело не в том, чтобы ехать, — приехать ведь надо. Все стремятся попасть домой. Все, повсюду и всегда.

Стемнело. Он катил дальше — бедный странствующий чужак. Куда его несет? Из мира этого в мир иной? Вы едете не туда, сказала она. В смысле — ей нужно не туда. Она ведь об этом? Или то было послание? Знак? Может, он и впрямь едет не туда — то есть не куда? Где-то ведь должна закончиться эта дорога — хотя бы там, где началась.

— Не надо, — вслух сказал он себе. — Экзистенциальной херни этой — не надо. — Если я пойду и долиною смертной тени.

И едва он решил, что навеки заблудился в Сумеречной Зоне, как они перевалили холм и внизу замерцали огни на А1 — затерянное шоссе, гигантская серая логическая артерия, что перегоняет машины из одной известной точки в другую. Аллилуйя.

Сама купит цветы[43]

Смотается в город, зайдет к «Максвеллу» на Каслстрит, попросит флориста соорудить что-нибудь поэлегантнее. В голубых тонах, для гостиной — композицию в корзине на подложке, поставить на камин — шпорник-то у них найдется? Или поздновато для шпорника? Не важно, конечно, какой на дворе сезон, — флористы не в саду цветы рвут, а заказывают в голландских теплицах. И в Кении. Цветы разводят в Кении, где, наверное, и людей поить нечем, не говоря уж цветы поливать, а потом эти цветы грузят в самолеты, которые выбрасывают в атмосферу тонны углекислоты. Так не годится, но цветы ей нужны.

Бывают ли цветы нужны? В честь помолвки пошли за кольцом в «Алистир Тейт» на Роуз-стрит, и Патрик сказал ювелиру:

— Этой красавице нужен крупный бриллиант.

Сейчас вспомнить — пошло, а тогда показалось — обворожительно. Ну как бы. Патрик выбрал старый бриллиант в новой оправе — какой несчастный придурок, размышляла Луиза, в стародавние времена выкопал его в сердце тьмы? Теперь ее руки в крови.

Патрик — хирург-ортопед и привык быть за главного.

— Ортопедия — сплошь молотки и стамески. Я — продвинутый столяр, — пошутил он, когда они только познакомились, однако он был виртуоз, мог бы сколотить состояние на частной практике, но целыми днями вставлял пациентам штифты в государственной клинике. («В детстве с конструктором не наигрался».)

Луизе врачи никогда не нравились: поучишься в университете с медиками — больше никогда не доверишься врачу. (А Джоанна Траппер, значит, исключение?) И как они получаются, врачи? Берут детей среднего класса, у которых неплохо с наукой, шесть лет обучают их еще каким-нибудь наукам и потом напускают на людей. А люди — не наука, люди — неразбериха и грязь.

— Ну, можно и так посмотреть, — смеялся Патрик.

Они познакомились из-за несчастного случая — ну конечно, как еще полицейским знакомиться с людьми? Два года назад Луиза ехала по М8 в Глазго на совещание в полиции Стрэтклайда и на другой стороне увидела аварию.

Оказалась на месте первой, прежде «скорой», но чем тут поможешь? Фура въехала в зад маленькой двухдверке, детские сиденья сзади — в лепешку, за рулем была мать, ее сестра-подросток сидела рядом. Машина стояла в хвосте у каких-то дорожных работ перед временным светофором. Водитель фуры не увидел указателя дорожных работ, не увидел хвоста из машин и заметил крошечную двухдверку лишь мельком, влетев в нее на шестидесяти милях в час. Водитель набирал SMS. Классика. Луиза арестовала его на месте преступления. Предпочла бы прямо там и убить. А лучше медленно переехать его же фурой. Она замечала, что становится кровожаднее прежнего (а это кое о чем говорит).

Двухдверку и всех, кто был внутри, расплющило всмятку. Луиза была самая маленькая, самая худенькая и потому («Может, попробуете, босс?») просунула руку в щель, когда-то бывшую окном, — нащупать пульс, пересчитать тела, найти документы. Они и не знали, что сзади были дети, пока Луиза не коснулась обмякшей ладошки. Взрослые мужики рыдали, в том числе и дорожный полицейский, он же офицер по работе с семьями, а старушка Луиза — черствый тертый калач — обняла его и сказала:

— Ну слушай, мы же просто люди, — и вызвалась сообщить родственникам, а это, несомненно, худшая работа на земле. Луиза стала малодушнее. Кровожаднее, но малодушнее.

Спустя неделю она пошла на похороны. Всех четверых. Невыносимо, но надо вынести, потому что людям так положено — терпеть и идти дальше. День за днем брести шаг за шагом. Если б у нее погиб ребенок, Луиза бы эту волынку не тянула — прекратила бы разом, полегче и поаккуратнее, чтоб спасателям потом не возиться.

На семнадцатилетие Арчи хотел уроки вождения, и Патрик сказал:

— Это ты хорошо придумал. Если сдашь экзамены, купим тебе пристойную подержанную лошадку.

А Луиза размышляла, как бы так сделать, чтобы Арчи никогда не садился за руль. Может, удастся залезть в базу данных Агентства по делам водителей и транспорта и как-нибудь приостановить его ученические права? Она старший инспектор, ей не зазорно, — в конце концов, полиция есть аверс преступности.

Водитель машины впереди тоже сильно пострадал, и долгие часы в операционной Патрик собирал ему ногу. Водителя фуры, у которого даже синяков не было, приговорили к трем годам — уже, наверное, вышел. Луиза вырезала бы у него органы без наркоза и раздала приличным людям. Так, во всяком случае, она сказала потом Патрику за чашкой мерзопакостного кофе в столовой для больничного персонала.

— Жизнь случайна, — ответил Патрик. — Только и остается, что осколки подбирать.

Он не полицейский, но их брак не мезальянс. Патрик все понимал.


Он ирландец — оно всегда к лучшему. Мужчина с ирландским акцентом умеет казаться мудрым, поэтичным и интересным, даже если это лишь видимость. Но Патрик таким и был.

— В данный момент — между женами, — сказал он, и она засмеялась. Она не хотела бриллианта, ни большого, ни маленького, но все равно получила. — Сможешь продать, когда со мной разведешься, — сказал он.

Ей нравилось, как он берет все в свои руки, властно так, ереси ее не терпит, но всегда дружелюбен с еретичкой, словно она драгоценна, однако не без изъяна, а изъяны можно починить. Ну конечно, он ведь хирург, он думает, все можно починить. Изъяны не починишь. Она — златая чаша, рано или поздно трещина проявится. И кто тогда подберет осколки?

Она впервые в жизни уступила власть. И что? Почва из-под ног уходит, вот что.

Или букет в столовую. Некрупный и красный. Под красные узоры на ковре. Только не розы. Красные розы подают не те сигналы. Какие сигналы они подают, Луиза толком не знала, но сигналы явно не те.

— Не перенапрягайся, — смеялся Патрик.

Но она всего этого не умела — если не напрягаться, ничего не выйдет.

— Я не умею отношения, — сказала она в первое утро, когда они проснулись в одной постели.

— Не умеешь или не хочешь? — спросил он.

Он сломил ее сопротивление, будто она нервный мустанг. (А вдруг он просто ее сломал?) Шажок за шажком, потихоньку-полегоньку — ага, попалась! Укрощение строптивой. Упрямой как баран. Бараны — мохнатые безропотные твари, они не заслужили такой репутации.

Он-то знал, что делает. Он пятнадцать лет был счастливо женат, а десять лет назад орава подростков в угнанной тачке пошла на обгон на однополосном участке А9 и врезалась в лоб «поло» его жены. Того, кто изобрел колесо, пора призвать к ответу. Саманта. Патрик и Саманта. Вот ее он не смог починить.

Время еще есть — она успеет купить цветы, зайти в «Уэйтроуз» в Морнингсайде, ужин приготовить. Морской судак с зеленой чечевицей, для начала — дважды запеченное суфле из рокфора, лимонные пирожные на десерт. Зачем упрощать, если можно усложнить до предела? Она ведь женщина — значит, говоря строго, способна на все. Суфле из рокфора — рецепт Делии Смит.[44] Взлет и падение буржуазии. Ха-ха. О господи. Что с ней творится? Она становится нормальной.

От усталости все гудело — вот в чем беда-то. (Почему? С чего она так устала?) В прошлой жизни, когда ее красоту еще не поверили размером бриллианта, она бы начислила себе (огромный) стакан, заказала пиццу, вынула контактные линзы, закинула бы ноги повыше и смотрела бы всякую мутотень по телевизору, а теперь носится, как муха синезадая, переживает из-за шпорника и стряпает по рецептам Делии. А вдруг это необратимо?

— Можем отменить, — сказал Патрик по телефону. — Это все мелочи, а ты устала.

Может, ему и мелочи, а ей крупнее не бывает. Сестра Патрика и ее муж приезжают из Борнмута или Истборна, что-то в этом духе. Ирландская диаспора. Вездесущи, как шотландцы.

— Дашь им бутербродов с сыром — или закажем что-нибудь, — сказал Патрик.

Ничем его не пронять. А они что подумают, если она не расстарается? Они пропустили свадьбу, — впрочем, свадьбу все пропустили. Сестра (Бриджет) из-за этой свадьбы и так огорчилась.

— Только мы вдвоем в загсе, — сказала Патрику Луиза, наконец сломавшись и ответив «да».

— А как же Арчи? — спросил Патрик.

— Надо звать Арчи?

— Да, Луиза, он твой сын.

Собственно говоря, Арчи вел себя прилично, держал кольцо, приглушенно, застенчиво хлопал, когда Луиза произносила: «Согласна». Джейми, сын Патрика, не приехал. Он археолог, аспирант, был на раскопках в какой-то богом забытой дыре. Любитель активного отдыха — лыжи, серфинг, подводное плавание; «настоящий мальчик», как выражался Патрик. В отличие от Луизиного мальчика, ее маленького Пиноккио.

Свидетелями привели двух человек из кортежа следующей свадьбы и в благодарность выдали обоим по бутылке доброго виски. Луиза надела платье из шелка-сырца — консультант в «Харви Николе» называл этот цвет «устричным», хотя Луизе казалось — серый и серый. Но платье было красивое, не вычурное и открывало ноги, а ноги у Луизы хороши. Патрик заказал цветы (Луиза не стала бы морочиться): старомодный букетик розовых роз для нее и розовые бутоньерки для себя и Арчи.

Пару лет назад, когда она только познакомилась с Патриком, а Арчи совсем пошел вразнос, Луиза отправилась к психотерапевту, хотя клялась, что никогда в жизни. Никогда не говори «никогда». Пошла ради Арчи: думала, что, может, его проблемы происходят из ее проблем, что, стань она матерью получше, ему будет полегче жить. И ради Патрика: ей казалось, он — ее шанс измениться, стать как все.

Это была когнитивно-поведенческая терапия, которая во мрак Луизиной психопатологии, слава богу, особо не лезла. Главный принцип: научись избегать негативных мыслей — и у тебя появятся ресурсы для более позитивного подхода к жизни. Терапевт, прихиппованная доброхотка и, похоже, вязальщица по имени Дженни, велела Луизе представить место, где все негативные мысли можно спрятать, и Луиза вообразила сундук на дне морском, каких алчут пираты в книжках, — окованный железом, запертый на висячий замок; в сундуке таились не сокровища, а бесполезные Луизины мысли.

Чем подробнее, тем лучше, сказала Дженни, и Луиза подкинула на жесткий песок ракушек и кораллов, а сундук облепили морские уточки, любопытные рыбы, и акулы тыкались в него носами, омары и крабы ползали по нему, в приливных течениях колыхались водоросли. Она стала экспертом по замкам и ключам и научилась возвращаться в свой подводный мир по щелчку мысленного выключателя. Беда была в том, что, едва все негативные мысли погребены на дне морском, ничего больше у тебя не остается — никаких позитивных соображений.

— Наверное, я вообще не очень-то позитивна, — сказала она Дженни.

Думала, Дженни возразит, по-матерински притянет к трикотажной груди и скажет, что с Луизой все будет хорошо, нужно только немножко времени (и денег). Но Дженни согласилась:

— Наверное.

Луиза бросила к ней ходить, а вскоре приняла предложение Патрика.

Арчи теперь учился в Феттес-колледже. Два года назад, в четырнадцать, он балансировал на краю — мелкое воровство, прогулы в школе, проблемы с полицией (ах, какая ирония), но она видела такое не раз и понимала, что, если не придушить в зародыше, все это станет не просто этапом, но образом жизни. Арчи был готов к переменам — иначе бы ничего не вышло. Обучение стоило непомерно — Луиза платила деньгами, полученными по страховке после смерти матери. «Старая пьяная корова все-таки для чего-то пригодилась», — говорила она. Школа была из тех, против которых Луиза выступала всю свою размеченную красными флажками жизнь, — привилегии, круговорот правящей гегемонии, ля-ля-тополя. А сейчас сама на это подписалась, потому что, когда речь идет о плоти от плоти ее, мировая справедливость может идти лесом.

— А как же твои принципы? — спросили ее, и она ответила:

— Арчи — мои принципы.

Расчет оправдался. Прошло два года, Арчи сделал один сравнительно простой шаг от гота к гику (к подлинному то есть, своему métier[45]) и теперь тусовался со своими гикнутыми confrères[46] в астрономическом клубе, шахматном клубе, компьютерном клубе и бог знает на каких еще нивах, Луизе глубоко чуждых. У нее-то была степень магистра по литературе; родись дочь, они бы замечательно чирикали о сестрах Бронте и Джордж Элиот. (А тем временем занимались бы чем? Пекли пироги и наводили друг на друга марафет? Очнись, Луиза.)

— Еще не поздно, — сказал Патрик.

— Что не поздно?

— Ребенка завести.

Брр — мороз по коже. В сердце кто-то распахнул дверь, и туда ворвался северный ветер. Патрик что, хочет ребенка? И не спросишь ведь — а вдруг ответит «да»? Он и тут ее обольстит, как обольстил замужеством? У нее уже есть ребенок — ребенок, объявший ее сердце, и на сей дикий брег она больше ни ногой.

Она всю жизнь воевала.

— Пора остановиться, — сказал Патрик, массируя ей плечи после на редкость убийственного дня на работе. — Сложи оружие, капитулируй, прими все как есть.

— Тебе бы дзэну учить, — сказала она.

— Я и учу.

Она не рассчитывала дожить до сорока, а глянь-ка на нее — семья с двумя машинами, живет в дорогой квартире, носит камушек размером с Гибралтар. Кого ни спроси, сказали бы, что вот она, вожделенная цель, или что жизнь налаживается, — но Луизе чудилось, будто она едет не туда и даже не заметила, где свернула. В особо острых припадках паранойи она подозревала, что Патрик ее загипнотизировал.

После переезда Луиза меняла страховку, и женщина в телефонной трубке задавала ей стандартные вопросы — когда построено здание, сколько комнат, есть ли сигнализация, — а потом спросила: «Вы храните дома драгоценности, меха или оружие?» — и на миг Луизу охватил восторг: надо же, бывает жизнь, в которой все это есть. (Первый шаг сделан — у нее есть бриллиант.) Она пошла не по той дорожке, упаковала свою жизнь аккуратненько и красивенько, а между тем настоящая Луиза мечтала жить вне закона, носить бриллианты и меха и размахивать дробовиком. Даже меха ее особо не смущали. Можно подстрелить зверя, освежевать, съесть — все лучше, чем бесчувственный путь от бойни к мягким бледным пакетам в мясном отделе «Уэйтроуза».

— Нет, — очухавшись, сказала она женщине из страховой компании, — только обручальное кольцо.

Подержанная цацка за двадцать тысяч фунтов. Продай и беги, Луиза. Беги со всех ног. Джоанна Траппер бегала (и до сих пор?), в университете была чемпионкой по легкой атлетике. Однажды побежала, и это спасло ей жизнь — уж постаралась, вероятно, чтоб ее больше никто не поймал. Луиза прочла все, что висело на доске у Трапперов в кухне, — трофеи и сувениры повседневности, открытки, сертификаты, фотографии, записки. О событии, которое перепахало всю жизнь Джоанны Траппер, конечно, ни слова, обычно убийства не прикнопливают на кухонные пробковые доски. А вот Элисон Нидлер не бегала. Она пряталась.

Сына Луиза теперь почти не видела. Он предпочел жить в общаге — лучше в школе, чем с матерью. По выходным звонил тем же парням, с которыми проводил всю неделю.

— Хватить психовать, — сказал Патрик. — Ему шестнадцать, он расправляет крылья.

Луизе на ум пришел Икар.

— И учится летать.

Луиза вспомнила мертвую птицу, что лежала под дверью в выходные. Дурной знак. Мальчишка пришел, увидал воробья, сказал: «Застрелю-ка воробышка я».

— Ему надо расти.

— Не понимаю зачем.

— Луиза, — мягко сказал Патрик. — Арчи счастлив.

— Счастлив?

Применительно к Арчи это слово не всплывало с тех пор, как он был совсем маленьким. Сколь удивительно, восхитительно свободным и счастливым был он тогда. Луиза думала, это счастье навечно, не знала, что счастье детства тает, потому что у нее-то счастья в детстве не случалось. Сообрази она, что Арчи не навсегда так солнечно невинен, — лелеяла бы каждое мгновение. А сейчас, если она захочет, все это можно повторить. Северный ветер взвыл. Она захлопнула дверь.


Она возвращалась после совещания с командой «Аметист» в Гайле. Так Луиза впервые столкнулась с Элисон Нидлер — за полгода до убийств, когда несколько месяцев стажировалась в «Аметисте», в отделе защиты семей. Дэвид Нидлер, вопреки судебному распоряжению, занял позицию на газоне перед домом в Тринити и пригрозил, что устроит самосожжение на глазах у детей и бывшей жены, которые наблюдали сверху из окна. Когда Луиза примчалась следом за полицейской машиной, Дебби, сестра Элисон, стояла на крыльце и издевалась над Дэвидом. («Деббс у нас на язык скора», как выразилась Элисон. Что ж, Деббс за это поплатилась.) Ну, может, не издевалась — дразнила. («Давай, паршивец, посмотрим, как ты запылаешь».)

Назавтра в суде Дэвиду Нидлеру вынесли предупреждение, велели соблюдать распоряжение, к семейству не приближаться, и он так и делал, только спустя полгода вернулся с дробовиком.

Луиза въехала на стоянку в Хауденхолле. Отметиться в отделе, забрать свою машину, через пять минут опять в пути. Времени полно.


— Финальный отчет криминалистов, босс, — возвестил малолетний констебль Маркус Маклеллен, протягивая ей папку. — Как и предполагалось, пожар в зале автоматов — явно умышленное разжигание огня.

Двадцатишестилетний Маркус получил бакалавра по средствам массовой информации в Стерлинге (а кто нет?) и шевелюрой располагал такой, что, если б он ее отрастил, а не подстригал практично под каракулевую шапку, обзавидовалась бы Ширли Темпл. Он играл в регби, и однажды субботним утром Луиза чуть не околела на морозе, до хрипоты подбадривая Маркуса с трибуны (прекрасный, оказывается, метод спустить пар); ради худосочного неспортивного Арчи она на такие жертвы ни разу не пошла.

Маркуса перевели из полицейского участка, дело Нидлера было его крещение огнем, и он справился даже лучше, чем Луиза ожидала. Милый мальчик, просто ангелический, правильный, как римская дорога, круче, чем догадаешься по виду, и неизменно жизнерадостный. Как Патрик. Откуда она берется, эта жизнерадостность, — с молоком матери впитана? (Бедный, значит, Арчи.)

Она взяла Маркуса под крыло — наседка, одно слово. Материнских чувств к коллегам Луиза прежде не питала — душу баламутит будь здоров. Очевидно, возраст, решила она. Но Маркус? — странное латинизированное имя, не в Риме же родился — в Сайтхилле. («Увлеченная матушка, босс, — пояснил он. — Хорошо, что не Титус. И не Секстус».) В деле Нидлера Маркус явил редкую остроту ума, но Луиза его отстранила, дала другое задание. Сказала: «Чтобы ты набрался опыта», но на деле просто не хотела, чтоб он зациклился на Элисон Нидлер, как зациклилась она. И теперь Маркус трудился над залом игровых автоматов на Брэд-стрит — пару недель назад автоматы таинственно пожрало огнем.

— Страховка? — гадала Луиза. — Или злонамеренно? Или гопота со спичками баловалась?

«Умышленное разжигание огня» — причудливое шотландское обозначение поджога, и Луиза полагала, что главный подозреваемый — всегда владелец. Когда ты на мели, соблазн страховки манит неодолимо. Бриллиант за двадцать тысяч — а зал автоматов за сколько? Владелец зала — не кто иной, как Нил, муж прелестной Джоанны Траппер. («А чем занимается мистер Траппер?» — как бы между прочим спросила она вчера Джоанну Траппер. «Ой, всяким разным, — беспечно ответила та. — Нил вечно ищет новые возможности. Прирожденный предприниматель».) Поди догадайся, с какой стати прелестная доктор Траппер вышла замуж за человека, чьи деловые интересы устремлены к лобковому, как его называют, треугольнику Брэд-стрит, где куда ни плюнь — стрип-клубы, кабаре и бары сомнительного свойства. Ей бы выйти за кого пореспектабельнее — скажем, за хирурга-ортопеда.

По словам жены, Нил Траппер работал в «индустрии развлечений», а это понятие трактуется очень широко. Мистера Траппера, судя по всему, развлекают два-три игровых зала, пара оздоровительных клубов (не сказать чтобы шикарных), стайка частных машин для аренды (видавшие виды четырехдверки, которые притворяются «авто для руководителей») и пара косметологических кабинетов — один в Лите, другой в Сайтхилле, оба опасны для здоровья; наверняка Джоанна Траппер их не посещала — они не тянут на спа-салон в «Шератоне».

— Поведай мне про нашего мистера Траппера.

— Ну, — сказал Маркус, — приехал в Эдинбург, начал с передвижной бургерной на площади Бристо — у него паслись студенты и те, кто из пабов выходит.

— Бургерная на колесах. Высокий класс.

— И однажды под утро она сгорела дотла. Внутри никого не было.

— Вот так совпадение.

— Потом завел бар, кафе, службу доставки питания — что под руку подвернется.

— Горело что-нибудь?

— Кафе горело. Проводка.

— А игровые автоматы?

— Внутри все залито бензином, — сказал Маркус. — Не с бухты-барахты подпалили. Черный ход взломан, сигнализация сработала, но, когда приехали пожарные, все уже полыхало.

— Поговаривают что-нибудь про мистера Траппера?

— Поговаривают, что чист. Негодяйчик, но как ни посмотри — нормальный бизнесмен.

— Только знакомые у него нечистоплотные?

Луиза уже видела фотографии, присланные отделом по мошенничеству, — прекрасные четкие снимки Траппера, который неделями вкушал разнообразные напитки с неким Майклом Андерсоном из Глазго и толпой его прихлебателей.

— Свита, — пояснил Маркус. — Вы посмотрите на эти лица. Только мамочке милы.

Андерсона подозревали в распространении наркотиков в Глазго, но в своем роскошном пентхаусе он обосновался на столь недосягаемой вершине пищевой цепи, что полиция Стрэтклайда никак не могла его прищучить.

— Хорошие адвокаты, — сказал Маркус.

— Или плохие. Как посмотреть.

Сотрудники Мошенничества считали, что Андерсон исчерпал возможности отмывать деньги в Глазго и примеривался к Эдинбургу, хотел попользоваться Нилом Траппером и его «всяким разным», как выражалась его прелестная жена. Доктору Траппер слово «жена» шло несравнимо больше, чем Луизе.

— Как вы познакомились? — спросила вчера Луиза, делая вид, будто она из тех дамочек, кого хлебом не корми — дай послушать романтическую историйку, кто подпевает «Воскресным песням о любви» Стива Райта,[47] стряпая мужу завтрак в постель, — короче, вовсе не здравомыслящая корова, которая, вероятно, вот-вот пошлет рапорт о твоем муженьке прокурору.

Джоанна Траппер рассмеялась:

— Я его лечила в травмопункте, он пригласил меня на ужин.

— И вы пошли? — Вовсе скрыть недоумение Луизе не удалось.

— Нет, это весьма неэтично. — Джоанна Траппер снова рассмеялась, словно воспоминание это — начало давно лелеемой забавной истории («Как я встретила вашего отца»). — Он настаивал, в конце концов я сломалась.

Я тоже, подумала Луиза, но сказала другое:

— Мои родители познакомились в отпуске. — И Джоанна Траппер ответила:

— О-о, курортный роман!

И Луиза не прибавила, что отец снял ее мать в баре на Гран-Канарии, а мать напрочь забыла его имя, что, в общем-то, не важно, поскольку он был не единственным соискателем на популярную роль решительно отсутствующего Луизиного папаши.

— А почему мистер Траппер оказался в травмопункте?

— Какие-то хулиганы избили.

То и дело попадает в переделки, водит дурную компанию — с первой же минуты все признаки налицо. Какого же лешего прелестная доктор пошла с ним на свидание?

— Мне понравилось, какой он энергичный, — сказала та, хотя Луиза не спрашивала.

Собаки тоже энергичные, подумала Луиза и улыбнулась:

— Да, моя мать про отца тоже так говорила.

Она не рассказала о пожаре в зале игровых автоматов — как-то невежливо, и без того дурные вести принесла.

— Зовите меня Джо, — сказала доктор Траппер.


— Ничего определенного с ребятами из Глазго Траппера не связывает, — сказала Луиза Маркусу. — Может, Андерсон с Траппером во втором классе были не разлей вода.

— Ну, поговаривают еще, что Траппер вот-вот потонет, — сказал Маркус. — Уже некоторое время ходят слухи. Закорешиться с Андерсоном — неплохой способ остаться на плаву, но страховка от пожаров — способ не хуже.

— Я с ним поговорю, — сказала Луиза и взяла папку.

— Босс?

— А? Нечего мне, я слишком важно лице? Он живет за углом. Зайду с утра по дороге на работу. — Она не сказала: Я читаю собрание сочинений его тестя. И уж точно не сказала: Меня заворожила Джоанна Траппер, она — мой аверс, та, кем я так и не стала, — умеет выжить, хорошая жена, хорошая мать. — Давай напишем прокурору, пусть даст ордер на бумаги Траппера.

— Ладно, босс. — Расстроился: дело из-под носа выхватили.

— Я только поговорю, — утешила Луиза. — И забирай его назад. Просто у меня слегка налажен контакт, я вчера ходила к его жене.

— К его жене?

— Джоанне.

Детектив-сержант Карен Уорнер вошла в открытую дверь и обрушила Луизе на стол груду папок.

— По-моему, твое, — сказала она, присев на край стола.

Ходячая картотека, на девятом месяце, первый ребенок, а все вкалывает. («Без борьбы не сдамся, босс».) Старше Луизы («„Возрастные первородящие“ — ну ты подумай, какая мерзость, а?»). Материнство ее огорошит, подумала Луиза. Карен влетит в стену лбом на шестидесяти милях в час и не сообразит, что произошло.

Карен еще работала в команде по делу Нидлера — за напряженные полгода команду ополовинили, перевели обратно из Сент-Леонарда в Хауденхолл и переселили в штаб расследований, где места меньше. Суперинтендант посоветовал Луизе «сменить пластинку», отставить дело Нидлера в сторону, брать уже другие дела.

— Ты зациклилась на Элисон Нидлер, — сказал он.

— Ну да, — бодро согласилась она, — зациклилась. Это моя работа — циклиться.

Карен развернула «сникерс», откусила, похлопала по животу.

— Лицензия на обжорство, — сказала она Луизе. — Хочешь?

— Нет, спасибо.

Есть охота, но в рот ничего не лезет. Кажется, брак подорвал прекрасный Луизин аппетит. Патрик здоровел день ото дня, а она усыхала. В юности у нее случился краткий роман с булимией — между вырезанием по себе ножиком и ранним припадком пьянства (бакарди с кока-колой — как вспомнишь, блевать тянет), но все это так или иначе смахивало на зависимость, поэтому она бросила. В семью влезает только один наркоман, а мать не желала уступать свое место.

Карен глянула в рапорт у Луизы на столе:

— Та же Траппер? Нил Траппер — муж Джоанны Траппер? Ничего себе. Ну и совпаденьице.

— Я должен знать, кто такая Джоанна Траппер? — спросил Маркус Луизу.

— Та, что спаслась, — ответила Карен. — Габриэлла Мейсон, трое детей? Тридцать лет назад?

Маркус покачал головой.

— Обрыдаться. Какой ты еще зеленый, — сказала Карен. — Мужик в Девоне убил в поле мать и двоих детей, Джоанна убежала, спряталась, потом ее нашли — ни царапины. Джоанна Траппер, в девичестве Мейсон.

— За убийство приговорили некоего Эндрю Декера, — сказала Луиза. — Признали вменяемым. Если пырять ножом мать и двоих детей — это вменяемость, кто же тогда невменяем? Вот и думай, а? А теперь он выходит — уже, собственно, вышел, — и кто-то где-то распустил язык. Журналисты будут вопить — часа, я не знаю, два, а то и дольше. Кормить ненасытную утробу прессы. Я вчера зашла к Джоанне Траппер, предупредить.

Карен смяла обертку от «сникерса», швырнула в корзину.

— И она все еще жертва, босс?

— Хороший вопрос, — сказала Луиза.


К «Максвеллу» опоздала, но можно купить цветы в «Уэйтроузе». Время есть. Совсем капелька. Луиза села в машину, серебристую «БМВ» 3-й серии — гораздо стильнее, чем Патриков суперпрактичный «форд-фокус». Прямой как палка, и машина у него такая же.

И тут зазвонил телефон. Может, не отвечать? Инстинкт, полицейское шестое чувство подсказывало — орало прямо в ухо: ответишь — не будет никакого морского судака, и дважды запеченное суфле тебе тоже не светит.

Она ответила после третьего звонка:

— Алло?

Убежище

Сейди навострила уши: Реджи еще когда различит машину доктора Траппер, а Сейди уже услышала. Собачий восторг читался лишь в мелкой дрожи хвоста, но если погладить — почувствуешь, как все собачье тело наэлектризовано предвкушением. И деткино тоже. Едва он видел, как доктор Траппер входит в кухню, восторг сотрясал его плотное тельце, — детка готовился взмыть в воздух и тянул толстые ручки к матери.

— Тпру, ковбой, полегче, — засмеялась доктор Траппер, ловя его и крепко обнимая.

Вместе с нею в дом ворвалось ледяное облако. В руках у доктора Траппер, как обычно, дорогая сумка «Малберри» («„Бейсуотер“ — красота, правда, Реджи?»), которую мистер Траппер подарил ей в сентябре на день рождения, а на локте висит черный костюм в пакете — у нее три одинаковых костюма в ротации, один на ней, второй в гардеробе, третий в химчистке.

— Quelle horreur, — сказала она, театрально содрогаясь. — И впрямь суровой зимою под ветром студеным.[48] Я там окоченела.

— Дубак, — согласилась Реджи.

— Вот ветер подул, зимою дохнул, куда же воробышку деться?

— Насколько я знаю, доктор Т., в амбаре ячмень, и хоть целый день воробышек может там греться.[49]

— У вас тут все нормально, Реджи?

— Ну знамо дело, доктор Т.

— А как мое сокровище? — спросила доктор Траппер, тычась носом детке в шею («Мне кажется, он съедобный»), и сердце у Реджи сжалось, его свело крошечной болью — Реджи не поняла, с чего бы, вот только это так грустно (ужас как грустно), что никто не помнит, как был совсем маленьким. Реджи все на свете отдала бы, чтобы снова стать маленькой, чтобы ее обняла мамуля. Ну или доктор Траппер. Да кто угодно. Явно не Билли.

— Так грустно, что он этого не запомнит, — сказала она. (Может, грусть у доктора Траппер заразная?)

— Иногда забывать неплохо, — ответила та. — Вчера в половине шестого я встретил двух свинок без шляп и ботинок, даю вам честное слово.[50]

Мамуля обнимала и целовала Реджи то и дело. Еще до Гэри и до Мужчины-Который-Был-До-Гэри они в обнимку сидели вечерами на диване, ели чипсы или еду навынос. Реджи любила обхватить мамулю за талию — чувствовать удобный жировой валик и мягкий живот. («Мой живот — бегемот», — говорила мамуля.) И всё; нежнейшие воспоминания Реджи — о том, как она смотрит «Скорую помощь», ест куриный чоу мейн и чувствует под рукой мамулино запасное колесо. Ерунда какая-то, если вдуматься. Казалось бы, две жизни сплелись — надеешься, что выйдет нечто большее. Вот доктор Траппер с сыном накопят удивительные воспоминания — будут спускаться на каноэ по Амазонке, карабкаться на Альпы, слушать оперу в Ковент-Гардене, смотреть Шекспира в Стратфорде, весной уезжать в Париж, а на Новый год — в Вену, и от доктора Траппер не останется лишь альбома с фотографиями, на которых она сама на себя не похожа. Странно представлять, как детка вырастает в мальчика, а потом в мужчину. Он же просто детка.

— Мой личный маленький принц, — проворковала ему доктор Траппер.

— Все мы короли да королевы, доктор Т., — сказала Реджи.


— А Нил уже пришел?

— Мистер Траппер? Нет.

— Он сидит с ребенком. Надеюсь, не забыл. Я иду в «Дженнерс» с Шейлой, у них сегодня рождественская распродажа. Бесплатный бокал вина, пирожки, гимны — такого рода. Может, ты со мной? Ой, я забыла — сегодня же среда? Тебе надо к подруге.

— Мисс Макдональд мне не то чтобы подруга, — ответила Реджи. — Боже сохрани.


Доктор Траппер с деткой на руках всегда провожала Реджи до крыльца и смотрела, как та идет по дорожке. Доктор Траппер учила ребенка махать на прощание, шевелила его рукой туда-сюда, как будто он чревовещательская кукла, и твердила (скорее детке, чем Реджи): «Пока, Реджи, пока». Сейди сидела рядом и выстукивала свое прощание хвостом по плиткам.

После мамулиной смерти Реджи все пыталась вспомнить последние минуты. Вдвоем (таксист не помогал) они с мамулей взгромоздили в машину огромный уродливый чемодан — чемодан, набитый дешевыми топами «все напоказ», тонкими летними брюками, и еще там был купальник из кошмарной оранжевой лайкры, такой откровенный, что аж неловко, и он стал, как выяснилось, последним ее одеянием, если не считать савана, в котором ее похоронили (поскольку в мамулином гардеробе не нашлось ничего достойного вечности).

Реджи не помнила, какое у мамули было лицо, когда та уезжала на каникулы, — скорее всего, полное надежд. И последних мамулиных слов она тоже не помнила, хотя наверняка среди них было «до свидания». «Скоро вернусь» — обычно мамуля прощалась так. Je reviens. Первая половина так и недоговоренной фразы. Реджи надеялась, что потом будет все то же самое, только наоборот, vale atque ave: мамуля в аэропорту, мамуля в самолете, мамуля приземляется в Эдинбурге, садится в такси, подъезжает, выходит из такси, подзагорелая и слегка, наверное, пополневшая, и говорит: «Привет». Но ничего этого не случилось, «скоро вернусь» — неисполненное обещание. Ее последние слова — ложь.

Реджи помнила, как такси отъезжало, а она махала вслед, но обернулась ли мамуля, помахала — или все возилась с чемоданом? Воспоминание было тусклое, наполовину выдуманное, чего не хватало — сочинила. Когда с тобой прощаются, будь внимательна, запоминай — а вдруг это в последний раз? Все первое приятно, чего не скажешь о последнем.

Доктор Траппер стояла на крыльце, как на портрете в раме, детка хватал ее за волосы, Сейди с обожанием взирала снизу вверх. Под костюмом у доктора Траппер — белая футболка. Как всегда, черные лодочки на низком каблуке, совсем прозрачные колготки, на шее тонкая нитка жемчуга, такие же жемчужинки в ушах. И детка — его Реджи тоже видела, детку в матроске, сунул палец в рот, сжимает обрывок зеленого одеяла и той же рукой цепляется за волосы доктора Траппер, как пассажир метро за ремень в вагоне.

А потом доктор Траппер отвернулась и ушла в дом.


Реджи стояла на автобусной остановке, читала «Большие надежды», и тут чья-то рука сжала ей шею сзади, и не успела Реджи рот открыть, как что-то жестко ткнулось ей в поясницу, а в ухо угрожающе прошептали:

— Ни звука, я вооружен.

— Ага, ну знамо дело, — прошептала Реджи. Пощупала сзади, нашла «оружие». — Мятные пастилки? — саркастически переспросила она. — Ой-ой-ой, умру от страха.

— Суперсильный вкус, — улыбнулся, точнее говоря, ухмыльнулся Билли.

— Ха-ха, блядь.

В доме доктора Траппер Реджи никогда не ругалась. И она, и доктор Траппер (которая утверждала, что «в молодости ругалась как сапожник», во что Реджи слабо верилось) использовали безвредные эвфемизмы, поминали всякую чепуху, что попадалась на глаза, — сахар, шипучку, ракушки, чашки с блюдцами, но встреча с братом требовала выражений посильнее, чем «блямс и помоги мне Боб». Реджи вздохнула. Если б мамуля сказала Реджи последние слова, они как пить дать были бы таковы: «Присматривай за братом». Реджи помнила, как они были детьми, как Билли был ее героем и защитником, как она брала с него пример, как он присматривал за ней. Она не предаст эти воспоминания о Билли, пусть сам Билли и предает их каждый божий день.

Ему девятнадцать, старше Реджи на три года, и хотя, вообще-то, он не помнил отца, у него по крайней мере были фотографии, на которых они с отцом вдвоем, — доказательство того, что когда-то они существовали на планете одновременно. Обычно на этих снимках Билли держит какое-нибудь оружие из своего игрушечного арсенала — пластмассовый меч, бластер, лук со стрелами. Когда повзрослел, сменил реквизит на воздушки и карманные ножи. Бог весть, чем он вооружен теперь. Вероятно, ракетными установками.

Видимо, Билли унаследовал любовь к оружию от отца. У мамули были выцветшие фотографии — муж-солдат с однополчанами в пустыне, и у всех большие винтовки. Как-то отец в увольнительную контрабандой притащил домой «сувенир» — тяжелый и уродливый русский пистолет, который мамуля хранила в коробке на верхней полке чулана, веря, как это ни абсурдно, что Билли не узнает. Не могла придумать, как избавиться от пистолета: «Не с мусором же выносить — вдруг детё найдет». И в полицию не отнесешь — мамуля была очень законопослушная, но к полиции питала неприязнь, и не только потому, что полицейские вечно скреблись в дверь из-за Билли, — мамуля же из Блэргаури, деревенская девчонка, а отец ее, судя по всему, помаленьку браконьерил.

Билли и пистолет покинули дом в один день, и это было не совпадение.

— «Макаров», — гордо пояснил Билли, взмахнув пистолетом и напугав Реджи до полусмерти. — Только мамуле не говори.

— Господи, Билли, не на Диком Западе ведь живем, — сказала Реджи, и он ответил:

— А где же?

Поди пойми, отчего он просто-напросто в армию не пошел — мацал бы там оружие сколько душе угодно. Деньги не даром, и пушки за так.[51]

Билли слишком близко к дому доктора Траппер — это нехорошо. Пару раз он заявлялся к мисс Макдональд в Масселбург, предлагал подвезти Реджи домой. (Как Билли ни встретишь, у него всякий раз тачка. И всякий раз другая.) Мисс Макдональд приглашала его в дом — но это она просто хотела проповедь ему прочесть и чтобы он починил засорившееся колено под раковиной. Вот уж кого без толку просить чинить что бы то ни было; потребная амуниция (новое слово) — молотки, резаки, дрели — ему бы понравилась, но в плохом смысле. Удивительно, потому что в другой жизни, пойди он по другой дорожке, стал бы мастером на все руки. В детстве, когда Билли еще не сошел с пути истинного, руки у него были золотые — мог часами педантично клеить самолетики из конструктора, а учитель столярного дела говорил, что из Билли, если тот захочет, выйдет замечательный плотник. Это он говорил до того, как Билли просверлил дырки во всех верстаках и распилил надвое учительский стол.

Вернуть же Билли на путь истинный нынче под силу только чудотворцу. Реджи стеснялась, когда брат расхаживал по захламленному дому мисс Макдональд и водил пальцами по пыльным книгам — можно подумать, понимает толк в чистоте, хотя вот уж кто не понимает, так это Билли. Реджи не понравилось, как лукаво он озирался. Плавали — знаем: в детстве Билли с таким лицом планировал очередное озорство; теперь он вырос, и эта гримаса означала, что быть беде.

А вдруг в один прекрасный день Билли заявится к доктору Траппер, предложит подвезти Реджи, а той придется знакомить его с доктором Т.? Она прямо видела, как просияют его мелкие хоречьи черты при виде роскоши дома Трапперов. А то и хуже: как он просияет при виде доктора Траппер. Реджи решила, что отречется от него. (Он мне не брат. Я вообще не знаю, кто это.) «Плоть и кровь», — раздался в голове мамулин голос. Да только эта плоть уже сгнила.

— Ты что тут делаешь, Билли?

— Так, всякое разное, — пожал плечами он. (Вот вам Билли: всякое разное, ничего особенного.) — В свободной стране живем. Я вроде проверял — на юго-запад Эдинбурга пока пускают без паспорта.

— Я тебе не верю, Билли.

— Да как угодно.

— Quidquid.[52] — (Ха.)

— Чего?

Когда подъехал автобус, Билли нарочито помог ей войти, точно лакей, что помогает принцессе взойти в экипаж, приподнял воображаемую шляпу, сказал:

— Пока-пока, увидимся, погодь чутка, — и зашагал по улице.

Слышишь? Во мраке лают собаки, нищие в город вошли.[53]

На Ужасный мост взойдешь[54]

В конце концов Джексон втиснулся в припозднившийся и под завязку набитый скотовоз, который прикидывался пассажирским поездом и от переутомления жужжал и гудел. В вагоне-ресторане не было горячей воды, отопления тоже не случилось, и у некоторых пассажиров был такой вид, словно они вот-вот помрут от переохлаждения. Проходы забаррикадированы сумками и чемоданами — шагая по вагонам, изображаешь барьерный бег в замедленной съемке. Полоса препятствий, впрочем, не воспрепятствовала нескольким детишкам, одичавшим от избытка сахара и скуки, с воплями носиться по проходу. Этот поезд будто возвращался с войны, и отнюдь не победоносной. Была даже парочка измученных рядовых в пустынном камуфляже — сидели в тамбуре на рюкзаках. Один в один Джексон из другой жизни.

Демобилизовавшись, Джексон поклялся, что, в отличие от многих до него, в службу безопасности не пойдет. Половина рядовых, служивших в его подчинении, очутились на нижней ступени бизнеса — в черных плащах дрожали под дверьми пабов и клубов. А Джексон пошел в полицию Кембриджшира, в военной полиции он был уоррант-офицером первого класса, — казалось, это естественный шаг. Уволившись из полиции, он поклялся, что, в отличие от многих до него, в службу безопасности не пойдет: половина охранников «Маркса и Спенсера» и штатных детективов «Теско» — бывшие полицейские, с которыми он служил. Он ушел в должности детектив-инспектора, вроде неплохое начало для частного агентства на одного, и когда бросил агентство, клясться не пришлось — спасибо дряхлой клиентке, которая оставила ему наследство.

А теперь, как это ни смешно, если спрашивали, чем он занимается, Джексон отвечал: «Безопасность» — эдак таинственно, мол, больше вопросов не задавайте, он научился этому тону в армии, а в полиции его отточил. По обширному опыту Джексона, «безопасность» подразумевает великое множество грехов, однако на деле все просто — в бумажнике карточка, на карточке написано: «Джексон Броуди — консультант по безопасности» (а уж сколько грехов подразумевает «консультант» — бог весть). Деньги Джексону не нужны — а вот без самоуважения никак. Не пристало мужчине бездельничать. Работа на Берни — не правое дело (в сердце своем Джексон был не паломником, но крестоносцем), однако все лучше, чем целыми днями плевать в потолок.

И к тому же легче сказать, что занимаешься безопасностью, чем «я живу на деньги одной старухи», потому что денег, которые оставила клиентка по завещанию, он, конечно, вовсе не заслужил и они давили на него, будто он таскал их в мешке на спине. Он словно посадил денежное деревце — большую часть двух миллионов вложил, и его доходы неуклонно росли. (Правду, значит, говорят: деньги делают деньги.)

Кроме того, он более или менее умудрялся ходить по светлой стороне улицы. В мире и без его финансовой поддержки горя немало, решил Джексон, однако у него развелось столько акций производителей нетрадиционных видов энергии, что, когда нефть пересохнет, он сделает деньги на конце известного нам света.

— Ты прямо как Мидас, — сказала Джулия. — Чего ни коснешься, все обращается в золото.

В прошлой жизни, когда неудача верным псом таскалась за ним по пятам, а все, чего он касался, обращалось в дерьмо, он едва наскребал на квартплату, а капиталы время от времени вкладывал только в покупку лотерейных билетов. Вложись он в акции (само по себе смешно), мировой рынок назавтра бы рухнул — к гадалке не ходи. А теперь столько всего, что никак не раздаришь. Ладно, это неправда, но он пока не готов удариться в дзэн и отринуть все блага земные. («Тогда кончай ныть», — сказала его бывшая жена.)


Джексон отыскал неудобное сиденье за столиком на четверых в хвосте вагона. Рядом у окна сидел человек в поношенном костюме и пристально вглядывался в ноутбук. Джексон думал, на экране таблицы и цифры, — оказалось, потоки слов. Джексон отвернулся: цифры безличны, на них можно смотреть, но чужие слова — это слишком интимно. Галстук распущен; от соседа несло пивом и потом, — видимо, давно не был дома. Напротив сидели две женщины — старуха, экипированная романом Кэтрин Куксон,[55] и блондинка лет сорока, здоровая, как нафаршированная под завязку индюшка, — эта равнодушно листала журнал про знаменитостей. Призывно-алая помада и алый топ, который был на полразмера ей мал, маячили пред Джексоном сигнальными огнями. Поразительно, что у нее на лбу не вытатуировано «Всегда готова». Старуха от холода посинела — ее не спасали шляпа, перчатки, шарф и толстое зимнее пальто. Джексон порадовался, что у него есть маскировочная «Норт фейс», затем устыдился и предложил куртку старухе. Та улыбнулась и покачала головой, словно ее давным-давно предостерегли от разговоров с незнакомцами в поездах.

Сосед в костюме закашлялся — нездоровый, мокрый кашель; может, и ему куртку предложить? Незнакомцы в поезде. Если вдруг что случится — помогут они друг другу? (Никогда не переоценивай людей.) Или каждый за себя? Так и выживаешь в самолетах и поездах, плюешь на всех и всё, выкарабкиваешься во что бы то ни стало, руку отгрызаешь — можно и чужую, если надо, — лезешь по спинкам кресел, по головам, забываешь все, чему тебя мама учила, потому что кто доберется до выхода, тот и выживет. В буквальном смысле.

На месте серьезной железнодорожной катастрофы — как на поле битвы. Джексон знал, побывал однажды, когда только пришел в гражданскую полицию, и ничего страшнее он даже в армии не видал. Под обломками застрял маленький ребенок, он звал маму, а им до него никак было не добраться — его погребли тонны металла.

Через некоторое время крики смолкли, но во сне Джексон слышал их еще долгие месяцы. Ребенка — мальчика — в конце концов спасли, но почему-то это не смягчало ужаса воспоминаний о его рыданиях (мама, мама). Само собой, незадолго до того Джексон стал отцом Марли, и это событие разодрало его в клочья, разворотило его и перевернуло с ног на голову все дородовые увлечения, которые главным образом вращались вокруг выбора детской коляски — с типично мужским вниманием к деталям, какое он уделял бы при покупке машины. (Есть ли стопоры на передних колесах? Регулируется ли высота ручек? Можно ли менять наклон сиденья?) Механика отцовства оказалась бесконечно примитивнее. Он пощупал пакетик в кармане. Другая беременность, другой ребенок. Его ребенок. Он коснулся головы Натана — и оно обрушилось. Любовь. Любовь не сладка, не легка, она нутряная, всепобеждающая. Любовь не долготерпит, не милосердствует.[56] Она свирепа и умеет играть не по правилам.

Он не видел Джулию на поздних сроках. Маленькая, сексапильная — наверняка в беременность она расцвела зрелой чувственностью, хотя говорила, что у нее геморрой, варикоз и она «почти шарообразна». Они поддерживали слабую связь: он звонил, она рекомендовала ему отвалить, но порой они болтали, как будто и не разбегались. И все равно она твердила, что ребенок не его.

Потом он навестил ее в больнице. Вошел в шестиместную послеродовую палату и получил хук прямо в сердце, когда увидел, как она лежит с ребенком на руках. Она опиралась на подушки, дикая шевелюра разметалась по плечам, как ни посмотри — вылитая мадонна, и видение портил только затесавшийся чужак, фотограф мистер Футы-Нуты, который лежал рядом и с обожанием созерцал младенца.

— Ну ты глянь — несвятое семейство, — сказал Джексон (не удержался — и вот так всю жизнь, непременно наговоришь женщинам лишнего).

— Уходи, Джексон, — кротко сказала Джулия. — Это ты плохо придумал, сам ведь понимаешь.

Мистер Футы-Нуты оказался несколько предусмотрительнее:

— Вон отсюда, а то получишь.

— Маловероятно, слюнтяй, — ответил Джексон (не удержался). Неспортивный уроженец теплицы — Джексону приятно было думать, что он завалил бы парнягу одним ударом.

— Главное достоинство храбрости — благоразумие,[57] Джексон, — сказала Джулия, и теперь ее тон отдавал предостережением.

Ну само собой — в такой ситуации Джулия будет цитировать. Она сунула мизинец младенцу в губы, улыбнулась ему. Меж ними пропасть. Джексон впервые видел Джулию такой счастливой; он бы развернулся и ушел, склонившись пред ее новообретенным спасением, однако мистер Футы-Нуты (вообще-то, его звали Джонатан Карр) сказал: «Тебе нечего тут делать, Броуди», словно эта рождественская сцена принадлежала ему лично, и Джексона обуяла такая ярость, что он избил бы мужика прямо на полу в палате, перед кормящими мамочками и новорожденными детьми, если б ребенок Джулии (его ребенок) не заплакал, — тут Джексон устыдился и отступил. Ему хватало приличий ужасаться, вспоминая этот эпизод.

Теперь эти двое, изнеженные южане до мозга костей, жили у него на родине, в сердце его родины, а он день за днем, шаг за шагом отдалялся. Джулия, милая женушка, сельская до донышка, — это вообще ни в какие ворота. Проще поверить в миллиард ангелов, танцующих на булавочном острие, чем в Джулию, которая стряпает на плите «Ага». Ладно, хорошо, Йоркширских долин нет в его наследстве, полном грязи и городской гнили, но они в пределах божественного графства, а это и Джексоново графство, оно течет в его крови, окаменело в известняке его костей, хоть родители его там и не родились. Может, оно и в ДНК его сына, что притаилось в кармане? Шаблон его ребенка. Цепочка молекул, цепочка улик. В одном-единственном этом волоске — следы его сестры. Нив погибла так давно, что перестала быть человеком, превратилась в историю, байку. Мою сестру убили, когда ей было восемнадцать.

Он вынул «Блэкберри», положил на стол. Он почти ожидал сообщения. Добралась, все в порядке. Сообщения не было, поэтому он написал сам: «Скучаю. Джкс». Убил таким образом минуты две. Телефон оставил на виду, чтоб сразу прочитать ответ.

Старуха напротив вздохнула и закрыла глаза, будто книга совершенно ее вымотала. Женщина в красном — не леди, не библиотекарша, а старая добрая потаскушка (вроде Джулии), — пожалуй, ровесница той любительнице прогулок. Где-то она теперь? Все шагает вверх по холму, вниз по долине? Сосед-костюм извлек из портфеля мятый пакет чипсов с сыром и луком и довольно неохотно изобразил товарищескую взаимовыручку, молча предложив чипсы остальным.

Женщины отказались, а Джексон взял горсть. Он оголодал, а шансов добраться в такой давке до вагона-ресторана — кот наплакал. Коль ближнему дарил ты хлеб, не будет адов огнь свиреп. Себе припрятал хлеб и мед — тебя дотла огонь сожжет. Опять эта песнь погребальная, да что ж такое? Костюм, значит, купил себе дорогу на небеса за пакет чипсов с луком и сыром? Надо было настоять, чтоб старуха взяла у Джексона куртку, а то дрожи потом в пути меж костров преисподней.

Чипсы на вкус оказались пластмассовыми, и от них захотелось пить. В глазницах пульсировало. Скорей бы домой.

За окном было черно, ни пятнышка света, и дождь без устали хлестал по стеклу. На редкость негостеприимно тут. Где они вообще? На ничейной территории между Йорком и Донкастером, очевидно. Ближе к месту его рождения. Права по рождению он лишился — в восьмидесятые. Эта Женщина продала его вместе с фамильным серебром.[58]

А в Йорке-то уже останавливались? Если да, он не заметил. Задремывал, кажется.

И тут он подумал о Луизе. Они толком не общались, иногда она слала ему SMS — по пьяни, должно быть. Между ними никогда ничего не было, — во всяком случае, ничего не было сказано вслух. Их отношения в Эдинбурге два года назад можно было назвать профессиональными, если не вчитываться в словарь и листать очень быстро. Они никогда не целовались, никогда не касались друг друга, хотя Джексон почти не сомневался, что она об этом думала. Уж он-то думал. Да еще как.

А пару месяцев назад она объявила, что выходит замуж, — поворот невероятный (прямо скажем, абсурдный), Джексон заподозрил, что она шутит. Когда-то он думал, будто ему найдется место в ее будущем, а тут раз — и он вышвырнут в ее прошлое. Они не встретились, миновали друг друга в ночи, устремились в разные гавани. Та, что спаслась. Жаль. Он желал ей всего наилучшего. Ну как бы.

Какая ирония — Джулия и Луиза, женщины, с которыми в последние годы он был близок, обе внезапно выскочили замуж, и обе — не за него.


Они промчались мимо станции, Джексон попытался разобрать название и не успел.

— Где мы? — спросил он женщину в красном.

— Не разглядела, простите. — Она выудила из сумочки зеркальце, повозила помадой, растянув губы, затем оскалилась, проверяя, нет ли пятен на зубах.

Джексонов костюмированный сосед на миг напрягся и прекратил стучать по клавиатуре, слепо уставился в экран, не смея взглянуть на женщину, но не в силах не глядеть. В недрах костюма кратко вспыхнул и замерцал некий животный инстинкт, однако, видимо, выгорел тотчас: костюм слегка ссутулился и продолжил печатать.

Женщина в красном провела языком по губам и улыбнулась Джексону. А теперь что? Подаст знак — кивнет в сторону туалетов, ожидая, что он почапает за ней, протиснется мимо пустоглазых солдатиков и возьмет ее, напористо тычась, прижав к маленькой раковине, заляпанной мылом и грязью, торопливо уронив штаны неприличной лужей вокруг лодыжек. Распутен я и похотлив — не в силах жить без жены.[59] Вспомнил, как Джулия играла Елену в минималистской постановке «Трагической истории доктора Фауста» над прокуренным лондонским пабом. Что соблазнит — и соблазнит ли что-то — его, Джексона, продать душу дьяволу или, собственно, кому угодно? Спасение жизни, пожалуй. Его ребенка. (Его детей.) Пойдет он за женщиной в красном, если та подаст знак? Хороший вопрос. Он не был, что называется, неразборчив (и ни единожды не изменял — святой, можно сказать), но он мужчина и хватает, что под руку подвернется. О Человек, имя тебе — Глупость.

Он взглянул на ее отражение в темном стекле — женщина невинно читала свою макулатуру. Может, она и не намекала вовсе, может, у него от вагонной вони разыгралось воображение. Слава богу, экзамен отменился.

Джулия делала это в вагонных туалетах с незнакомцами, а однажды в самолете — впрочем, будем честны, с ним, не с чужаком (тогда он чужаком не был — теперь все иначе). Джулия объедалась жизнью до отвала, потому что знала, какова альтернатива, — о хрупкости жизни ей постоянно напоминал список мертвых сестер. Хорошо, что у Джулии сын, а не дочь, — может, за сына она будет меньше беспокоиться.

А теперь у Амелии, единственной оставшейся сестры, обнаружили рак, и сейчас ей «выкорчевывают» груди, как выразилась Джулия. Они коротко поговорили по телефону — Джексон хотел удостовериться, что Джулии не будет дома, когда он приедет на север к своему ребенку. Их ребенку.

— Бедная, бедная Милли, — сказала Джулия, задыхаясь больше обычного. От горя у нее обострялась астма.

Как-то раз, во времена, счастливее нынешних, они с Джулией поехали отдыхать — Джексон уже забыл куда, но помнил картину какого-то итальянца эпохи Возрождения, о котором никогда не слыхал: на картине была святая Агата — она воздевала блюдо, а на блюде лежали ее отрезанные, но по-прежнему великолепные груди, и она походила на официантку с бланманже. Ни намека на пытки, что предшествовали этой ампутации, — изнасилование, дыба, голод, тело на горящих углях. Со святой Агатой Джексон свел близкое знакомство — когда матери диагностировали рак груди, который в итоге ее и прикончил, она часто молилась святой Агате, покровительнице больных.

От размышлений его оторвала старуха: она внезапно пожелала выяснить, проехали ли они уже Ангела Севера[60] и увидит ли она его в темноте. Джексон растерялся — что ей сказать? Как сообщить, что она едет не туда, что это поезд на Лондон, она вытерпела несколько часов в тесноте и мерзости, а теперь придется развернуться и терпеть снова. Следующая остановка, наверное, в Донкастере или, может, Грэнтаме, где родилась Эта Женщина, та самая, что собственноручно уничтожила Британию. («Господи боже, Джексон, кончай», — сказала в голове его бывшая жена.)

— Мы едем не туда, — мягко сказал он.

— Мы едем туда, — ответила старуха. — Куда ж мы, по-вашему, едем?


Он уснул. Когда проснулся, костюм все стучал по клавишам. Джексон проверил сообщения — ничего не пришло. Мимо промелькнула станция, и старуха самодовольно посмотрела на Джексона.

— Данбар, — объявила она, точно старая прорицательница.

— Данбар?

— Поезд идет до Уэверли.

Слегка из ума выжила бабушка, решил Джексон. Если, конечно…

Женщина в красном склонилась через стол, явив взору ценителя тучные здоровые груди, и сказала;

— У вас время есть?

— Время? — повторил Джексон. (На что время? На перепихон в вагонном туалете?)

Она постучала по запястью — подчеркнуто, для тупиц.

— Время не подскажете? Сколько времени?

Ах, время. (Идиот.) Он глянул на «Брайтлинг» и удивился: почти восемь, оказывается. Они уже должны быть в Лондоне. Если, конечно…

— Без десяти восемь, — сказал он женщине в красном. — Куда этот поезд идет?

— В Эдинбург, — ответила она, и тут какой-то парень, шатко петлявший по вагону, споткнулся и спикировал на Джексона, сжимая банку лагера, будто она убережет его от падения; Джексон вскочил — не столько парню помочь, сколько спастись от пивного душа.

— Осторожнее, сэр, — сказал он, машинально включив властный тон, и всем весом подпер парня, чтобы больше не падал. Вспомнил сегодняшнюю овцу.

Пьяный оказался податливее. Туманно уставился на Джексона, сбитый с толку «сэром»: будут бить? не будут бить? Вероятно, до сего дня к нему так вежливо обращались одни полицейские. Он открыл было рот, но язык заплетался, вышла невнятица, и тут вагон внезапно дернуло, парень рыбкой нырнул вперед, а Джексон не успел его поймать, как ни махал руками.

Эта неожиданная запинка в движении несколько встревожила пассажиров, однако вскоре тревогу сменило облегчение.

— Что это было? — спросил кто-то, а кто-то другой рассмеялся:

— Рельсы посыпали не теми листьями.

Очень по-британски. Больше всех психовал костюм.

— Все будет хорошо, — сказал Джексон и тотчас подумал: «Не искушай судьбу».

Джулия верила в мойр (откровенно говоря, она верила во что ни попадя). Верила, что мойры «следят за тобой», а если нет, значит, наверняка тебя ищут, так что внимания лучше не привлекать. Как-то раз они застряли в пробке, опаздывали на паром, и Джексон сказал:

— Нормально, должны успеть. — А Джулия рядом нарочито пригнулась, будто в нее стреляют, и прошипела:

— Тсс, они услышат.

— Кто услышит? — удивился Джексон.

— Мойры. — (Джексон даже глянул в зеркало — может, эти Мойры в машине позади сидят.) — Не искушай их, — сказала Джулия.

А однажды самолет трясла турбулентность, Джексон взял Джулию за руку, сказал:

— Скоро закончится, — и получил такой же спектакль, будто мойры сидели на крыле 747-го.

— Прячься и не высовывайся, — велела Джулия. Джексон невинно осведомился, правильно ли он понимает, что мойры — это фурии, а Джулия мрачно ответила: — Даже и думать об этом забудь.

Сейчас вспомнишь — поразительно, сколько они с Джулией путешествовали. То самолет, то поезд, то корабль. После их разрыва Джексон толком нигде не бывал — так, иногда перескакивал Ла-Манш, ездил в свой домик на юг Франции. Дом он продал, сегодня деньги должны прийти на счет. Франция хороша, но что уж душой кривить — он там не дома.

Черт с ними, с мойрами, гораздо интереснее, куда же он едет. В Эдинбург, значит? Это поезд не до Кингз-Кросс — поезд с Кингз-Кросс. Права была любительница прогулок. Он едет не туда.

Satis[61] дом

Когда Реджи добралась до обшарпанного дома в Масселбурге, мисс Макдональд открыла дверь и воскликнула: «Реджи!» — как будто не ожидала, хотя каждую среду происходило одно и то же. Раньше мисс Макдональд гордилась тем, что ее ничем не удивить, а теперь изумлялась простейшим вещам («Ты посмотри, какая птичка!.. Это что — самолет?»). Левый глаз налился кровью, точно в мозгу взорвалась красная звезда. Еще подумаешь, не лучше ли броситься в водяную пустоту и выписаться отсюда пораньше.

В доме — ни малейших признаков наступающего Рождества. Может, религия мисс Макдональд Рождества не приветствует?

— Еда на столе, — сказала мисс Макдональд.

Каждую среду они ужинали и пили чай, затем мисс Макдональд ехала через весь Масселбург (спаси господи всех, кто повстречается ей в пути) на очередные «Исцеление и молитву» (от которых толку чуть, что уж врать-то), а Реджи делала домашнее задание и присматривала за Банджо, престарелой учительской собачкой. Потом мисс Макдональд возвращалась, вся из себя намоленная и исполненная духа, и проверяла домашнее задание за чаем: ей доставалось печенье для «улучшения пищеварения», а Реджи — карамельные вафли, специально для нее купленные.

Неизвестно, хорошо ли мисс Макдональд стряпала до того, как осатанелая опухоль взялась глодать ей мозг, но теперь стряпня не удавалась. «Ужин» обычно состоял из переваренных макарон с сыром или клейкого рыбного пирога, а после мисс Макдональд с трудом выволакивалась из-за стола и говорила: «Десерт?» — как будто сейчас предложит шоколадный чизкейк или крем-брюле, хотя неизменно подавала обезжиренный клубничный йогурт, а потом с таким участием наблюдала, как Реджи ест, что та ежилась. Мисс Макдональд ела мало — ее саму съедало заживо.

Мисс Макдональд за пятьдесят, но она никогда не была молода. В школе выглядела так, будто гладит одежду каждое утро, и безрассудства за ней не водилось (напротив), а сейчас всей душой приняла какую-то чокнутую религию, одевалась так, что еще чуть-чуть — и нищенка, а дом ее погряз в убожестве по самую крышу. Готовлюсь к концу света, говорила мисс Макдональд. Непонятно, думала Реджи, как можно подготовиться к такому событию, и, кроме того, если конец света не наступит в ближайшее время, маловероятно, что мисс Макдональд светит его застать.


Сегодня на ужин была запеканка из спагетти. Мисс Макдональд раздобыла рецепт, от которого настоящие спагетти из пакета на вкус становились как из банки, — уже достижение.

За спагетти мисс Макдональд несла околесицу про «вознесение» и вслух размышляла, случится оно до или после «скорбей» — «скорбинок», звала она их с уютной фамильярностью, будто кары, страдания и конец последних дней досадны не более, чем автомобильная пробка.

Пусть и несколько запоздало, религия ввела мисс Макдональд в общество; церковь ее (также известная как «малахольная секта») воодушевленно кормила гостей чем бог послал и устраивала безрадостные барбекю. Реджи несколько раз там бывала, страшно мучилась и обугленные подношения дегустировала с опаской.

Мисс Макдональд принадлежала к Церкви Грядущего Вознесения и сама была «к вознесению подготовлена», о чем сообщала весьма самодовольно. Она была из предскорбящих («предскорбов») — она пулей взлетит на небеса бизнес-классом, в то время как на всех прочих, включая Реджи, обрушатся бичи Божьи и всякие бедствия («Семьдесят недель, Реджи»), Ну то есть жизнь как жизнь. Были еще послескорбящие, которым придется дожидаться конца бедствий, но эти на небо не попадут, а войдут в Царство Божие на земле, «в чем и суть», поясняла мисс Макдональд. Средьскорбящие тоже были — из названия понятно, что они взлетят посреди всей этой неразберихи. Итог один: мисс Макдональд спасена, а Реджи нет.

— М-да, боюсь, ты отправишься в ад, Реджи, — молвила мисс Макдональд, благосклонно улыбаясь.

Утешает одно: в аду не встретишь мисс Макдональд, некому будет гундеть про переводы Реджи из Вергилия.

Всякую ужасную трагедию, от крупных (рухнул самолет, взорвалась бомба) до мелких (мальчик упал с велосипеда и утонул в реке или умер во сне младенец дальше по улице), мисс Макдональд списывала на «промысел Божий».

— Неисповедимы дела Его, — мудро кивала она, глядя по телевизору, как люди разбегаются с места катастрофы, будто у Бога секретная контора, промышляющая человеческим горем. Один Банджо умел разбередить чувства мисс Макдональд. — Надеюсь, он умрет первым, — говорила она.

Будет, значит, гонка — мисс Макдональд против бестолкового неотесанного терьера. Удивительно, сколько слезливой материнской любви изливала мисс Макдональд на Банджо, но, с другой стороны, Гитлер тоже свою собачку любил. («Блонди, — говорила доктор Траппер. — Ее звали Блонди».)

Собака мисс Макдональд уже готова была протянуть ноги — буквально; порой у Банджо отказывали задние лапы, и он шмякался на пол, совершенно ошарашенный своей внезапной неподвижностью. Мисс Макдональд тревожилась, как бы он не умер в одиночестве, когда она уедет на целительную молитву, и поэтому теперь с псиной дежурила Реджи — мало ли, вдруг он в ящик сыграет. Бывают вечера и похуже. У мисс Макдональд есть телевизор, и он работает — правда, не дорогое кабельное, как у Трапперов, увы-увы, — и можно копаться в книжных шкафах, за хлопоты кормят горячим, и, кроме того, конгрегация (восемь душ) за Реджи молится, а у подобного коня она не намерена инспектировать ротовую полость. Пусть Реджи в эту ерунду не верит — все равно приятно, когда кого-то волнует ее благополучие, даже если оно волнует лишь малахольную паству, которая единодушно жалела Реджи, бедную сироту, что Реджи только устраивало — чем больше народу ее жалеет, тем лучше. Кроме доктора Траппер. Перед доктором Траппер Реджи хотела представать героически, жизнерадостно компетентной — и больше никакой.

Когда йогурт был церемонно прикончен, мисс Макдональд вскричала:

— Боже, ты только посмотри, сколько времени!

Нынче время удивляло ее то и дело: «Шесть часов? Да что ты!» — или: «Восемь? Я думала, уже десять» — или: «Надо же, как поздно!» Так и видишь: кары Господни, скорби, а мисс Макдональд поворачивается к Реджи и изумленно вопрошает: «Уже конец света? Не может быть!»

Вероятно, где-то проходит лотерея (томбола, предполагала Реджи) — Бог выбирает, как ты умрешь: «Этому сердечный приступ, этой рак, ну-ка, ну-ка, а страшные автокатастрофы у нас в этом месяце уже были?» Не то чтобы Реджи верила в Бога — но временами занимательно фантазировать. Небось однажды утром Бог встал с постели, раздвинул занавески (этот воображаемый Бог был домоседом) и подумал: «Сегодня, пожалуй, утопление в гостиничном бассейне. Давненько мы никого не топили».

Церковь Грядущего Вознесения была самодельной религией — стайка людей, которые мыслили возможным немыслимое. У Церкви даже не было помещения — они проводили службы у членов общины по очереди. На службы Реджи ни разу не ходила, — вероятно, они сильно смахивали на ужины-чем-бог-послал: все вдумчиво дискутируют о позициях диспенсационалистов и футуристов,[62] передавая по кругу тарелку инжирного печенья. Вот только Банджо, который при виде печенья исходил слюной и скулежом, на службы, в отличие от ужинов, не брали.

— Господь не благословил меня детьми, — однажды сказала мисс Макдональд, — зато у меня есть малка собачка. И еще, конечно, ты, Реджи, — прибавила она.

«Это ненадолго, мисс Мак», — сказала Реджи. Да нет, не сказала, конечно. Хотя это правда.

Ведь ужас-то в чем: у Реджи, кроме мисс Макдональд, на этом свете нет другой семьи. Уж какая семья ни есть. Реджи Дич, приходская сиротка, бедняжка Дженни Рен,[63] маленькая Реджи, малолетнее диво.


Реджи помыла посуду и убрала в кухне самую грязь. От раковины аж воротило — в сток забились гниющие объедки, старые чайные пакетики и сальная тряпка.

Видимо, никто не проинформировал мисс Макдональд о том, что нет благочестия лучше чистоты. Реджи залила отбеливатель в чайные кружки и оставила отмокать. На кружках мисс Макдональд было написано всякое: «Все дело в Иисусе», «Бог смотрит на тебя» — это вряд ли, считала Реджи, наверняка у него найдутся дела поважнее. У мамули была кружка со свадьбой Чарльза и Дианы — кружка прожила дольше их брака. Принцессу Ди мамуля боготворила и часто оплакивала ее гибель. «Умерла, — говорила мамуля, недоуменно тряся головой. — Раз — и нету. Столько трудилась — и все зазря». Поклонение Диане практически заменяло мамуле религию. Если б Реджи пришлось выбирать, чему поклоняться, она бы тоже предпочла Диану — настоящую, Артемиду, богиню бледной луны, богиню охоты и целомудрия. Тоже могущественную девственницу. Или Афину, что сверкает очами, мудрую и отважную воинственную деву.

С таким знанием античности мисс Макдональд могла бы выбрать пантеон поинтереснее — Зевса, что швыряет копья молний, или Феба-Аполлона, что гонит по небу рьяных коней. Или, если принять во внимание грибницу опухоли, Гигею, богиню здоровья, и бога исцеления Асклепия.

Реджи рассортировала мусор по ведрам — красному, синему и коричневому. Мисс Макдональд переработкой отходов не интересовалась — менее зеленого человека на планете небось и не сыскать. Сохранять землю нет смысла, любезно поясняла мисс Макдональд, потому что Страшный суд произойдет, лишь когда на планете будет уничтожено все — все деревья, все цветы, все реки. Все до последнего орлы, совы и панды, овцы в полях, листья на ветках, солнечный восход, олений бег по лесу.[64] Всё-всё. И мисс Макдональд не терпелось это увидеть. («Да уж, странный у нас мирок», — сказала бы мамуля.)

Решено: Реджи создаст собственную религию. И эта религия все будет сохранять, а уничтожать ничего не будет; в ней мертвые станут перерождаться — и отнюдь не символически, — а всем прочим не придется умирать. И тогда мамуля будет вновь сидеть на диване, смотреть «Отчаянных домохозяек» и доедать кукурузные чипсы из пакета. Но никакой Гэри лапать ее не будет — только мамуля и Реджи. Вместе навеки.

Так оно и было, мамуля и Реджи, долго-долго — ну, Билли тоже, но Билли ведь не станет сиднем сидеть, есть, болтать и смотреть телевизор (большой вопрос, чем Билли занимался вместо этого), а потом явился Мужчина-Который-Был-До-Гэри, и он оказался «редким скотом», сказала мамуля (и женатым к тому же), а потом явился «настоящий мужик» Гэри, и мамуля стала говорить «мой дружок то» и «мой дружок сё», и вот они уже занимаются сексом, а все мамулины подруги желают забежать в гости и об этом поболтать. Мать форсила, хихикала: «Трижды за ночь!» — и подруги визжали от восторга и расплескивали вино.

В отличие от Мужчины-Который-Был-До-Гэри, Гэри не был скотом — туша и туша, до (и после) знакомства с мамулей целыми днями в грязных джинсах торчал на задах мотомастерской и с оравой таких же Гэри трепался о том, как выиграет в лотерею и купит «Харлей-Дэвидсон 883L спортстер». Мамулю он обхаживал, покупая дешевые тепличные розы в «Шелл» и шоколадное ассорти «Селебрейшнз», а когда Реджи возмущалась столь банальной романтикой, мать отвечала: «Я-то не жалуюсь» — и щупала тонкую серебряную цепочку с медальоном-сердечком, которую Гэри купил ей на день рождения.

Гэри собирался на две недели свозить мамулю в Испанию («Льорет-де-Мар — ну ты подумай, Реджи, а?»). Мамуля не бывала в «нормальном взрослом» отпуске с 1989-го, когда ездила на Фуэртевентуру, так что Гэри мог отправить ее хоть в лагерь Батлина в Скегнесс — мамуля все равно была бы благодарна. Как-то раз она возила Реджи и Билли в Скарборо, но отпуск был подпорчен, когда среди ночи Билли исчез из гостиницы и наутро был отконвоирован обратно полицейским: братец нахлестался лагера, и его, вусмерть пьяного, нашли на Променаде. Было ему тогда двенадцать лет.


В конце первой недели Реджи получила открытку, — наверное, мамуля отправила, едва прибыв. Фотография гостиницы — белое строение смахивало на небрежно сваленную груду бетонных блоков, номера торчали во все стороны кто во что горазд. В прямоугольном центре — бассейн, бирюзовый и пустой, а вокруг по линеечке стоят белые пластмассовые шезлонги. И ни души — небось снимали рано утром, когда люди еще не замусорили отель мокрыми полотенцами, кремами от загара и тарелками с недоеденной картошкой фри.

На обороте мамуля написала: «Моя любимая Реджи! Отель очень красивый и чистый, кормят до отвала, официанта зовут Мануэль, как в этом сериале с Джоном Клизом![65] Пью сангрию литрами. Вот такая я озорница! Уже подружилась с одной парой, Карлом и Сью, они из Уоррингтона, очень веселые. Скучаю по тебе сильно-сильно. Скоро вернусь, люблю, целую, мамуля». Внизу Гэри вписал свое имя — крупным округлым почерком человека, у которого принцип слитного письма до сих пор не вызывает доверия. Сангрия — от того же латинского корня, что «кровь». Кроваво-красное вино. В школе проходили стих о шотландском короле, который пил кровавое вино,[66] только Реджи забыла, как там дальше. А вдруг она забудет вообще все, что выучила? Это небось и есть смерть. А до того дня жизнь-то, интересно, наладится? Очень вряд ли — что ни день, Реджи как будто все больше отстает.

Мисс Макдональд задала Реджи перевод из шестой книги «Илиады» — «Илиада» входила в список обязательного чтения. Реджи подумывала заглянуть в «Лёба», проверить, как у нее получилось («И тогда Нестор воззвал к грекам и громко закричал: „Отважные друзья и греки, слуги Ареса, пусть никто не останется позади“»). С «Лёбами», знамо дело, сверяться не полагалось — мисс Макдональд говорила, что это жульничество. Реджи сказала бы — подспорье.

На той неделе первый том «Илиады» стоял на полке, а сейчас Реджи пошла искать — и ни следа. В шкафу обнаружились и другие щербины — первый и второй тома «Одиссеи», второй том «Илиады», первый — «Энеиды» (список чтения по латыни). Небось мисс Макдональд спрятала. Реджи вернулась к своим трудам: «Давайте их убьем. А потом, когда выпадет время, вы разденете мертвых». Ужас сколько мертвых у Гомера.


Когда мамуля умерла, Реджи не выпускала испанскую открытку из рук, таскала в сумке, ставила на тумбочку у кровати. Рассматривала каждую деталь, словно открытка хранила тайну, секретную подсказку. Мамуля умерла в этом пустом пятне бирюзовой воды, и хотя ее тело доставили на родину и Реджи видела его в похоронном бюро, крошечная частица ее верила, что мамуля по-прежнему живет в разноцветном открыточном мире и, может быть, промелькнет, если долго-долго вглядываться.

Мамуля проснулась раньше всех, она вообще была ранняя пташка, оставила Гэри храпеть после ночной сангрии, надела свой неприличный купальник, накинула розовый махровый халат и пошла к бассейну. Бросила розовый халат на краю, там, где глубже. Аккуратно складывать вещи — это не к мамуле. Реджи представляла, как мамуля подняла руки — она отлично плавала и на удивление грациозно ныряла, — а потом нырнула в холодную синеву небытия, и волосы ее струились позади, как у русалки. Vale, Mater.

Потом, на дознании в Испании, куда не поехали ни Реджи, ни Билли, полиция сообщила, что нашла на дне бассейна мамулин дешевый серебряный медальон («Застежка слабовата», — виновато признался Гэри), и сделала вывод, что цепочка расстегнулась, пока мамуля плавала, и мамуля нырнула за ней. Наверняка никто не знал — рядом не случилось ни души, никто не видел. Вот если б это произошло в то утро, когда фотограф снимал для открытки. Примостившись в вышине — скажем, на крыше, — он увидел бы, как мамуля разрезает голубую воду, поразмыслил бы, не сфотографировать ли ее, решил бы, пожалуй, что не стоит — оранжевая лайкра, бледная пухлость мамулиной северной кожи, — а потом позвал бы кого-нибудь («Hola!»),[67] увидев, что она не вынырнула. Но все сложилось иначе. Когда заметили, что ее роскошные длинные волосы запутались в решетке стока в бирюзовой глубине, уже было поздно.

Нашел ее официант — он накрывал столики перед завтраком. Может, тот самый «Мануэль» с открытки. Он нырнул прямо в кителе, попытался освободить английскую русалку и не смог. Пришлось вылезать, бежать на кухню — там он схватил первый попавшийся нож, кинулся к бассейну, снова нырнул и разрезал мамулины волосы, наконец освободив ее из подводной тюрьмы. Попробовал реанимировать — в ходе дознания ему вынесли благодарность за попытки спасти бедную незадачливую туристку, — но, понятно, ничего не вышло. Она умерла. Никто не виноват, трагический случай. И тэ дэ и тэ пэ.

— И, Редж, ведь оно так и есть, трагический случай, — сказал Гэри.

Он был на дознании, а вернувшись в страну, внезапно объявился у Реджи на пороге с шестериком «Карлсберга» — «выпить за чудесную женщину». Он все проспал. Когда его, изможденного и похмельного, разбудили — «Карл и Сью из Уоррингтона» заколотили в дверь, — все было кончено. У него, сказал Гэри, прямо слов нет.

— Да уж, — сказала Реджи. — У меня тоже.

Испанская полиция вернула Гэри медальон — Гэри забрал его «на память». В материалах дознания не говорилось, куда делась густая прядь мамулиных волос из бассейна. Да и нож, которым эту прядь отрезали. Куда его дели? Кинули в посудомоечную машину, а к вечеру уже резали овощи для паэльи? Хорошо бы Реджи осталась мамулина прядь. Реджи клала бы ее по ночам под подушку. Цеплялась бы за нее, как детка цепляется за волосы доктора Траппер, за обрывок зеленого одеяла. Был бы у Реджи талисман.

— М-да, вот так-то оно и бывает, — сказал Гэри, настроившись на философский лад после третьего «Карлсберга». — Никогда не знаешь, что тебя ждет за поворотом.

Реджи перетерпела этот сочувственный визит — ничего более похожего на поминки у мамули не случилось. Реджи однажды была на поминках с мамулей — на настоящих ирландских поминках, у соседей, Колдуэллов, пару лет назад, когда умер их старик. Все веселились, много пели — порой кошмарно фальшивя, — и выпили море «Бушмиллза», который приволокла огромная и пестрая толпа плакальщиков, так что в итоге взрослому сыну Колдуэллов пришлось тащить мамулю домой, и назавтра он всем растрезвонил, как мамуля пыталась залучить его в постель, а потом облевала с ног до головы. Но все равно, сказала потом мамуля, хорошо попрощались со стариком.

После четвертого «Карлсберга» Гэри ушел, и несколько недель Реджи его не видала, а потом встретила в супермаркете — Гэри рассматривал полки с консервированными супами, а с ним была женщина, которая, крася волосы, сильно переборщила с хной. Реджи подождала — узнает, не узнает? — но Гэри даже не заметил: мозг его, выбирая между большой банкой говяжьего бульона «Хайнц» и томатным супом-пюре «Бэтчелорз», и без того рисковал лопнуть. В этом самом супермаркете работала мамуля — как-то неприлично приходить сюда с другой женщиной. Почти как изменять.

Открытка скользнула в почтовый ящик почти в ту же минуту (с поправкой на разницу во времени между Великобританией и Испанией), когда мамуля отбывала из этого мира. Реджи подумала про Лайку, бедную космическую собаку, что сидела в ракете и взирала на землю, а глаза ее были мертвы, как звезды. Реджи думала, может, Лайка до сих пор там летает, но нет, сказала доктор Траппер, через несколько месяцев Лайка упала обратно и сгорела в атмосфере. Лесси, возвратись домой.


Примерно в этот час Банджо садился у задней двери и скулил, Реджи говорила: «Пошли, бедный малка поничка, пора тебе прогуляться», и Банджо нестойко ковылял по улице к любимому столбу, где неловко задирал артритную лапу. До столба пес добирался, а назад его обычно приходилось нести на руках. Реджи всякий раз удивлялась, какой он легкий, если с деткой сравнить.

Микрорайон мисс Макдональд почти подпирал насыпь железной дороги Восточного побережья. Когда мимо мчался скорый, весь дом содрогался. Мисс Макдональд так привыкла, что этих землетрясений и не слышала — во всяком случае, если поезда ходили по расписанию. Иногда за чаем она прислушивалась — совсем как Банджо, пока не оглох, — и говорила, например: «Это что, шесть тридцать Абердин — Кингз-Кросс? Быть того не может».

А вот Реджи слышала каждый поезд. И едва он приближался, у нее сосало под ложечкой, замирало в испуге нечто примитивное (атавистичное!), — может, ее мозг, унаследованный из каменного века, считал, что поезд — мохнатый мамонт или саблезубый тигр, или от кого там ее предки разбегались прятаться по пещерам. Доктор Траппер говорила, что, «если вдуматься», у всех нас ДНК охотников и собирателей эпохи палеолита, и ей кажется, что ни биологически, ни эмоционально мы не развились, мы все те же люди каменного века, «покрытые тонким слоем культуры и воспитания. Сотри этот слой — и под ним найдешь все то же самое, Реджи. Любовь, ненависть, пища, выживание — в любом, впрочем, порядке». Эта теория по крайней мере объясняла, как получился Билли.

Сегодня Банджо впал в летаргию, гулять не пожелал и улегся в тепле перед газовым камином. Вот спасибо тебе, подумала Реджи, — вечер был мерзостный, ветер то и дело поднимал и ронял латунный молоток на двери, и Реджи казалось, будто кто-то в отчаянии стучится в дом. Кэти вернулась на Грозовой перевал.[68] Мамулин призрак ищет Реджи. Скоро вернусь. Je reviens. Или же никто и ничто.

Приходит вечер, все гуще тьма.[69]

К вознесению подготовлен

Все брезгливо отодвигались от пьяного, который рухнул и застыл, и Джексона уколола совесть. Он однажды арестовал человека за пьянство и дебош, а выяснилось, что у того кровоизлияние в мозг после сотрясения, — чуть не помер прямо в камере. Припомнив эту историю, Джексон встал на колени — осмотреть распростертое тело.

Так он вблизи разглядел ноги женщины в красном, облаченные в зверские туфли на шпильках — полуфетиш-полуоружие. Как-то раз одна тетка, вылитая банши, набросилась на него, размахивая туфлей, — Джексон пытался утихомирить очумелый девичник и чуть на собственной шкуре не познал, что значит «умереть какие туфельки». Принадлежали они, если память не изменяет, матушке невесты. Джексон вспоминал, в каком же кембриджском баре это происходило, а тем временем проверял, жив ли пьяный (кто сказал, что мы не многозадачны), и тут поезд опять дернулся, а потом затрясся как припадочный все сильнее и сильнее. И он набирал скорость — в текущих обстоятельствах это вряд ли на пользу. Пахло гарью — жженой резиной и зловонными химикатами, и что-то истошно визжало, словно металл скреб по металлу. Джексон чувствовал, как поезд раскачивается, точно канатоходец.

Господи Иисусе, подумал он, ну вот пожалуйста. Нет, путь не в Лондон, нет, путь не к славе — нет, поезд мчится в ад.

Люди завопили, женщина в красном завопила тоже. Джексон потянулся ее утешить (или хотя бы заставить умолкнуть), но вагон накренился, и женщина исчезла из поля зрения.

Джексон надеялся, что с машинистом в будке сидят ангелы, что машинисту дышать нечем — столько в будке пернатых крыл, и что напарником у машиниста Гавриил лично. Надо ли говорить, что Джексон в ангелов не верил, однако in extremis готов был принять к рассмотрению что угодно. Более того, он надеялся, что известный бродяга, Ангел Севера, поймал попутку в Гейтсхеде и сейчас обучает свою ржавую паству ездить по рельсам.

В голове всплыла песня «Встань к рулю, Христос»[70] — это, пожалуй, несколько перебор, но, если Дева Мария уберет ногу с автоматического тормоза и слегка их придержит, Джексон будет не против.

Вагон выровнялся, Джексон подумал было, что пронесло, и тут накренило опять, но на сей раз угол вышел больше прямого, и вагон опрокинулся. Поезд идет до Уэверли, сказала старуха — и все-таки ошиблась. Поезд шел сюда и отсюда никуда не пойдет.

С железнодорожной катастрофой не поспоришь. Вокруг в балаганной карусели летали вещи и люди, а освещали все это лишь металлические искры и закоротившая электрика, неприятно мигавшая наверху. Инстинктивно пытаясь защитить пьяного, Джексон упал на него сверху. Будь у него время на раздумья, он спасал бы кого другого (маленькие дети, просто дети, женщины, животные — вот Джексонов список, ровно в таком порядке). Впрочем, без разницы: как выяснилось, когда поезд сходит с рельсов, особо не повыбираешь, куда падать и что делать. И в катастрофическом хаосе свободного падения без толку держаться. Шум стоял оглушительный — Джексон никогда такого не слыхал (даже на войне), и тишины не предвиделось, потому что поезд, во всяком случае этот вагон, ехал дальше на боку. Ладно, время замедлилось, при катастрофе время замедляется, но сколько еще это будет длиться? А вдруг вагон никогда не остановится? А вдруг это ад? И Джексон умер? А что, если умер, все должно так ужасно болеть?

Наконец вагон замер. Темнота кромешная, и секунду — ни звука, будто время застыло. На один зловещий миг Джексон заподозрил, что все остальные мертвы. Потом люди закричали, застонали, завопили. Может, вот это — ад? Тьма, горелая вонь, дети зовут матерей, матери зовут детей, и все плачут и стонут. Ничего более похожего на преисподнюю Джексону в голову не приходило.

Поблизости кто-то заскулил, точно больная собака. Женщина, кажется женщина в красном, все твердила: «Нет» — снова и снова. Зазвонил мобильник — мелодия на редкость неуместная, тема из «Высокого чапареля».[71] Мужской голос пробормотал: «Помогите кто-нибудь, ради бога, помогите». У Джексона, прирожденной овчарки, рефлекс на мольбу о помощи, но он не понимал, откуда доносится голос, — больше не было ни верха, ни низа, и вперед-назад тоже отменены. Он чувствовал что-то теплое и мокрое — видимо, кровь, но поди пойми, его или чужая. Вокруг темные силуэты и предметы — не разберешь, то ли сумки, то ли тела. Повсюду битое стекло, а когда он опасливо шевельнулся, кто-то тихонько вскрикнул от боли.

— Простите, — шепнул Джексон.

Где тут вообще что? Вагон не переворачивался, в этом Джексон почти не сомневался, а значит, там, где раньше был потолок, теперь окна. Запах горелого все сильнее, аварийка не включена, но где-то подальше — тусклый свет, который не предвещает ничего хорошего, и воняет пережженной проводкой. Здесь нужна эвакуация, и срочно.

Он решил пробираться туда, где крыша (что ни шаг, то «простите»), — там проще найти точку опоры, если вылезать через окно.

— Помогите, — повторил голос, и Джексон сообразил, что говорят внизу, — он ползет по говорящему.

Господи боже. Лезешь по спинкам кресел, по головам, забываешь все, чему тебя мама учила, — но на деле иначе, на деле так не выходит. (В ином временном измерении, где жизнь его текла как обычно и Джексон не ждал смерти в любую секунду, он хотел бы сесть и написать записку потомкам, записку Марли: «Ты захочешь остановиться и помочь другим. Немедленно прекрати!»)

Он отодвинулся, насколько мог.

— Спокойно, приятель, — сказал он, один раненый солдат другому, — сейчас мы тебя вытащим. — (Своих не бросаем.)

Он осторожно пощупал, обхватил парня руками, словно утопающего к берегу тянул. Поволок, потащил туда, где должна быть крыша. Если б подумал логически, может, сообразил бы, что рискует повредить спину, таща человека, как мешок с углем, но логики в этом сумбуре не было. По одному, решил Джексон. Вытащу их по одному.

И вдруг раз — и они оба падают в пустоту. Джексон вцепился в того, другого, и они неуклюже провальсировали в бездну — Бутч и Санденс рухнули с обрыва. Одна мозговая клетка интересовалась: «Что за херня?» — другая гадала, куда они приземлятся. Третья, страдающая паранойей клетка опасалась, что они не приземлятся никогда. Я осужден, и, видишь, я в аду.[72] (А он-то костерил Джулию, если она цитировала в неподходящий момент.)

Но все закончилось. Парашютистами без парашюта они приземлились с тошнотворным шмяком и покатились по крутому склону, а потом остановились. Джексон сильно грохнулся головой, когда упал, и от боли его теперь мутило. Секунду он лежал на спине и пытался вздохнуть — иногда только дышать и можешь. Иногда этого хватает. Он вспомнил, как днем лежал на дороге перед непокоренной овцой (правда? несколько часов назад?) и глядел в бледное небо. Бывают такие дни, что только успевай удивляться.


На лицо падал дождь — он слегка привел Джексона в чувство. Джексон не без труда сел. Трясло от холода, подкатывал шок. Где-то горели огни, — оказывается, они вовсе не в глуши, вот дома вдоль путей, и вот уже голоса, на место происшествия кто-то прибыл, гражданские, не профессионалы, он слышал, в какой растерянности они пытались постичь это новое понятие о кошмаре.

Теперь ясно, что произошло. Джексон искал крышу, но крыши не было — ее сорвало с вагона, точно с банки сардин, Джексон с его нечаянным спутником сиганули из поезда, скатились по насыпи и оказались в каком-то овраге. Человек (Помогите) лежал в нескольких шагах — не шевелясь, лицом в грязи. Джексон подполз к нему. Не было сил переворачивать тело — кажется, руку повредил, когда падал, — и ему удалось только повернуть голову человека вбок, чтоб не задохнулся в грязи. На ум пришел брат деда — как он шел в атаку при Сомме и тонул в грязи Пашендаля.

На насыпи что-то засветилось — фонарик, и Джексону хватило тусклого света, чтобы разглядеть лицо спутника. Отчего-то Джексон думал, что это молодой пьяный или поношенный костюм, и удивился, обнаружив, что с ним один из солдатиков. На вид довольно мертвый. Выживешь на войне, где смерть не отходит ни на шаг, а потом тебя подстрелят на железной дороге Восточного побережья.

Джексон решил, что раз фонарик — значит, спасатели, но свет исчез так же быстро, как появился. Джексон крикнул: «Эй!» — и голос его слабо квакнул. Он полез на насыпь. Надо еще кого-нибудь вытащить. Желательно живого. На полпути пришлось остановиться — внезапно ослаб, прямо котенок новорожденный. Что-то не так, его покалечило, только непонятно где. Дело плохо, вдруг сообразил он. Боевое ранение. Его надо эвакуировать с поля боя. Он вновь соскользнул вниз по насыпи.


Он чувствовал, как жизнь угасает. Пару раз, оказываясь перед лицом возможной смерти, Джексон цеплялся за жизнь — считал, что слишком молод и умереть не может. Но теперь-то все иначе — он вполне состарился, можно и умирать.

Я ранил руку и своею кровью свидетельствую, что душа отходит к владыке вечной ночи, Люциферу.[73] Он рискует уморить себя цитатами до смерти. Господи, рука-то и впрямь в крови, истекает кровью, как будто последний день на свете живет, а никакого завтра не предвидится. Но ведь завтра не предвидится? Он наконец-то доехал. Далеко ты забрался от дома, Джексон.

Он закрыл глаза, поспать минутку — и он сможет забраться наверх. Назойливый голосок в голове напомнил, что, если сейчас уснуть, сон выйдет долгий, последний выйдет сон. Джексон поразмыслил и решил что если больше не проснется — это ничего. Удивительно; он-то думал, что в конце будет бороться, но какое облегчение — закрыть глаза. Очень устал. Мысли на миг обратились к женщине, что гуляла по долине. Он боялся за нее — хотя надо бы о себе побеспокоиться.

Вот, значит, как кончается мир. В эту нощь, в нощь всех нощей и сто нощей спустя дом, очаг и свет свечей — Христос приимет тя. Или дьявол. Вскорости выясним. Джексон постарался выкинуть из головы загадочную любительницу прогулок, заменить ее портретом Марли (Скучаю! Люблю!). Марли — вот кого он хотел увидеть напоследок у самого входа в черный тоннель.

Скромное обаяние буржуазии

Надо было купить цветы, надо было заехать в «Уэйтроуз», а она сидит в машине перед домом Элисон Нидлер в Ливингстоне. Занавески сдвинуты, свет на веранде не горит. Никаких признаков жизни ни внутри, ни снаружи, все снова успокоилось. Услышав в трубке истерические крики Элисон, Луиза предположила худшее — он вернулся. Но нет, не вернулся, ложная, как выяснилось, тревога, не Дэвид Нидлер заявился прикончить семейство, а невинный прохожий в бейсболке выгуливал собаку. Не такой уж, впрочем, и невинный, потому что собака оказалась японским мастифом, — так сказал ливингстонский полицейский, который прибыл, едва Элисон Нидлер врубила сигнал тревоги.

Невинного прохожего арестовали и препроводили в участок, где предъявят обвинение по закону об опасных собачьих породах, а пса осторожно увез ветеринар. Когда явилась Луиза, полицейская машина уже прибыла, так что в целом перед так называемым секретным домом Элисон Нидлер устроили форменный цирк. Может, проще неоновую вывеску на крышу поставить? «Дэвид, если ищешь Элисон Нидлер — тебе сюда».

Это не первая ложная тревога — нервы у Элисон двадцать четыре часа в сутки натянуты, как струны в фортепиано. Не жизнь, а железнодорожная катастрофа. Хорошо бы познакомить их с Джоанной Траппер. Элисон поймет, что можно выживать грациозно, что после смерти есть жизнь. Большая разница, правда, в том, что Эндрю Декера поймали, а Дэвид Нидлер, живой или мертвый, по-прежнему где-то бродит. Если его найдут, если навсегда упекут за решетку, может, Элисон Нидлер сможет начать жизнь заново. (Но что такое «навсегда»? У Эндрю Декера «всегда» длилось тридцать лет — ему еще жить и жить.)

Я должна вам сообщить, что Эндрю Декера выпустили из тюрьмы. Луиза никогда не видала, чтобы человек так внезапно и так сильно бледнел и при этом не падал без чувств, но надо отдать Джоанне Траппер должное — она держала себя в руках. Вероятно, знала, что его освободят, что он уже выходил временно, готовился к свободе: после тридцати лет в тюрьме ему предстоят немалые потрясения.

— Он живет с матерью в Донкастере.

— Она, наверное, уже старушка, а он ведь единственный ребенок? — сказала Джоанна Траппер. — Бедная, как это грустно.

— Он заключенный категории А, — сказала Луиза. — Он в ведении МПЗА. За ним приглядывают, следят, чтоб был на виду.

— МПЗА?

— Межведомственная программа защиты общественности. Язык сломаешь.

— Ничего страшного, медики тоже любят аббревиатуры. И вы мне сообщили. Удивительно, — сказала Джоанна Траппер. — Я думала, столько времени прошло…

— Я боюсь, это еще не все. — Луиза Монро, поставщик дурных вестей, чернокрылый небесный герольд. — О его освобождении узнали журналисты, и они, я думаю, повода не упустят.

— «Кровожадный мясник выходит на свободу» — такого рода?

— Боюсь, именно такого рода, — сказала Луиза. — И конечно, их будет интересовать не только Декер — они захотят выяснить, что случилось с вами.

— Выжившая, — сказала Джоанна Траппер. — «Маленькая девочка пропала». Это была я в вечерних газетах. А в утренних — «Маленькая девочка нашлась».

— У вас все осталось? Вырезки, статьи?

Джоанна Траппер сухо хмыкнула:

— Мне было шесть. У меня ничего не осталось.


Вообще-то, это дело офицера по работе с семьями, но звонок переключили на Луизу, и она сообразила, что Джоанна Траппер живет за углом, через две-три улицы в неумолимом гетто для среднего класса, где нет муниципальных домов и пабов, где не бывает ночной жизни, да и днем жизни маловато, поскольку вокруг обитают одни престарелые и пенсионеры. После восьми вечера улицы вымирали, куда ни глянь — заплывшая жиром справедливость бытия. Добро пожаловать в сказку. Луизе смутно чудилось, будто она перешла на другую сторону, хотя прежде ни к какой стороне не примыкала.

— Возрадуйся своей удаче, — сказал Патрик; не дзэн, но послание из гадательного печенья.

— Я просто предупредить, — сказал по телефону человек из МПЗА. — Недавно выпустили одного заключенного, а он знал, что Декер выходит, и продал его историю в таблоиды за двадцать сребреников. Будет буря в стакане воды, но лучше сообщить ей заранее — мало ли, вдруг они ее найдут. Они будут искать, а ищут они получше нашего.

Луиза краем уха слышала о деле Мейсонов — без подробностей, в отличие от Карен, лишь очередное дело в картотечном ящике «мужики, нападающие на женщин и детей». Не то же самое, что мужики, нападающие на одиноких женщин, и не то же самое, что бывшие партнеры, которые прыгают с обрывов и балконов вместе с детьми, заводят выхлопные трубы в салоны машин, где заперты дети, что душат детей в постелях, бегают за детьми по дому с ножами, молотками и бельевыми веревками, и все ради того, чтобы дети, раз уж не достанутся им, не достались никому и уж точно не достались матерям.

Эти заявляются без приглашения на тематический утренник «Волшебный единорог» в честь дня рождения дочери и стреляют в голову теще, которая в кухне накладывает на тарелки желе и мороженое, а потом охотятся на свояченицу, как на оленя, и ей тоже стреляют в голову на глазах у десяти визжащих семилетних девочек, среди которых и их дочь. У Нидлера трое детей, Симона, Шарлотта и Камерон. Десять лет, семь и пять. Именинница Шарлотта получила от отца пистолетом по голове, когда попыталась заслонить собой тетю Дебби. («Шарли у нас смела малка девочка», — сказала Элисон.) Вероятно, Дебби все поняла, едва в кухне прогремел первый выстрел, — она загнала детей в оранжерею на задах и, когда Дэвид Нидлер наставил пистолет, попыталась заслонить детей собой, всех десятерых. До последней секунды кричала на него — орала, какой он паршивец. Тетя Дебби заслужила медаль.

Пока бывший муж сеял смерть в доме, полном девочек и женщин, Элисон сидела наверху с Камероном, которого тошнило в туалете от переизбытка сахара и восторга. В кухне лежала мертвая мать Элисон, в оранжерее лежала мертвая сестра Дебби, и ее десятилетняя дочь обтирала окровавленную мамину голову салфетками с Волшебным единорогом. Дэвид Нидлер потащил за собой Симону, и с ним сцепилась соседка, мать одной из девочек. Она-то думала, худшее, что ей сегодня предстоит, — пережить два часа с очумевшими семилетками, а в итоге пришлось бороться за жизнь: Дэвид Нидлер выстрелил ей в грудь. Она проиграла. Три жизни, три смерти, Дэвид Нидлер — Эндрю Декер, ничья.

Дэвид Нидлер сбежал, и малолетних трофеев ему не досталось. После первого выстрела Элисон схватила Камерона и спряталась с ним в гардеробе в спальне.

Эндрю Декер не трогал свою семью — он уничтожил чужую. Семью Говарда Мейсона. Вероятно, неадекватным одиночкам невыносимо видеть, что люди счастливо проживают жизнь, какой у них самих никогда не было. Мать и ее дети — вот она, связь, которая в сердце всего, так?

Прятаться или бежать? Луиза надеялась, что она-то не побежит, она будет бороться. Можно бороться, если ты одна, и бежать тоже можно. Если ты с детьми, нельзя ни того ни другого. Можно попытаться. Габриэлла Мейсон пыталась, все ладони, все руки у нее были изрезаны — она старалась отразить нож Эндрю Декера. Жизнью своей защищала потомство. Габриэлла Мейсон заслужила медаль.

Пустые игровые площадки, безлюдные пруды с утками — Луиза бывала там, бывала там с маленьким Арчи, внезапно видела нестойкую походку какого-нибудь психа, его бегающие глаза. Не смотри ему в лицо. Быстро шагай мимо, не привлекай внимания. Где-то, в какой-то стране Утопии, женщины ходили по земле и не боялись. Хорошо бы посмотреть на эту страну.

Все женщины заслужили медаль.


В бело-синем кувшине на приставном столике в гостиной Трапперов стояли цветы. Нет, не дешевые бездумные цветы из кенийской теплицы, а длинноногие и ветвистые растения из сада Трапперов.

— Зимняя жимолость и саркококка, — сказала Джоанна Траппер. — Прекрасно пахнут. Так приятно, когда зимой цветы.

Луиза сделала вид, будто ей интересно. Кажется, она генетически не способна вырастить что бы то ни было, — видимо, забота и воспитание отсутствуют в ее митохондриальной ДНК. Саманта с Патриком в их прежнем доме «вместе садоводили». А у Луизы и Патрика вместо садика газон, покрытый дерном и обсаженный редкими унылыми вечнозелеными и кустиками. Что за кустики, Луиза не знала и в саду побывала один раз, когда они с Патриком ради блага общественности соорудили барбекю в бабье лето, в последний момент зазвали на новоселье соседей — в том числе двух старших офицеров полиции, шерифа и писателя-детективщика. Эдинбург в лучшем виде.

Первая миссис де Уинтер, Саманта, умела выманивать живое из земли.

— Душистый горошек, помидоры, клумбы висячие — она обожала сад, — рассказывал Патрик.

Наверное, распознавала кустик со ста шагов. Хорошая Жена.

— Прелестно, — сказала Луиза Джоанне Траппер, вдыхая зимнюю жимолость.

И не покривила душой — правда ведь прелестно. Джоанна Траппер прелестна, и у нее прелестный дом, и младенец тоже прелестный. И все у нее в жизни просто прелестно. Если не считать того, что в детстве всю семью вырезали.

— Нельзя такое пережить, — сказала Луиза Патрику ночью в постели.

— Нельзя, но можно попытаться, — ответил тот.

— А тебя кто назначил гласом мудрости? — спросила она. Впрочем, про себя, ибо любовью хорошего человека не разбрасываются, это тебе не бумажка ненужная, и даже Луизе хватало соображения это понимать.


Джоанна Траппер сходила наверх и вернулась с фотографией, черно-белым снимком в простой рамке. Молча протянула Луизе. Женщина и трое детей — Габриэлла, Джессика, Джоанна, Джозеф. Художественная фотография («Отец снимал»), крупным планом, лица придвинулись друг к другу, Джессика застенчиво улыбается, Джоанна весело хохочет, младенец — он и есть младенец. Габриэлла была красавица, спору нет. Она не улыбалась.

— Не держу на виду, — сказала Джоанна Траппер. — Не могу видеть их каждый день. Смотрю иногда. Потом опять прячу.

После убийств Говард Мейсон женился несколько раз. Каково-то жилось его супругам с такой предшественницей? Первая жена, Габриэлла, — красивая, талантливая, мать троих детей, да еще убита, — кто в силах с ней тягаться? Вторая жена Мартина покончила с собой, с третьей — китаянкой (которую так и называли) — Говард Мейсон развелся, с четвертой приключилось нечто ужасное — с лестницы упала или сгорела, Луиза уже не помнила. Где-то еще была пятая, латиноамериканка, — она пережила мужа. Пожалуй, в этой истории нашлось бы место и обезглавливанию. Следовало хорошенько подумать, прежде чем сказать «согласна» Говарду Мейсону. На ум пришла «Моя последняя герцогиня» — стихотворение Браунинга.[74] Брр — мороз по коже.

Со временем славу Говарда Мейсона составили скорее мертвые жены, чем литературные таланты. Романов его Луиза не читала — давно выходили. После визита к Джоанне Траппер она глянула на «Амазоне» — похоже, и не переиздавались. Казалось бы, убийства способствуют некой печальной славе, а слава — продажам, но нет, Говард Мейсон стал изгоем. Уже умер, больше не моден, больше не издается, но по сей день призраком из машины живет в интернете.

И тут же совпадение: по пути домой заехала в книжный «Оксфама» на Морнингсайд-роуд, нашла там потрепанную книжку Говарда Мейсона, его первый, самый знаменитый роман «Лавочник», и ночью в постели уже почти дочитала.

— Писать-то умел? — спросил Патрик.

Он читал невразумительный медицинский журнал. (Наверное, ей положено больше интересоваться его работой? Вот он ее работой всегда интересуется.)

— Да умел, но для своего времени. Тогда, наверное, было прогрессивно, но вообще как-то очень северно.

— Батюшки-светы, черт мя задери?

— Скорее «Вечером в субботу, утром в воскресенье».[75]

Говард Мейсон — средняя школа на севере, стипендия в Оксфорде — писал так, будто в юности начитался Д. Г. Лоуренса[76] до умопомрачения. «Лавочник», написанный после Оксфорда, был «едкой критикой» (сообщала «Литературная биографическая энциклопедия») его скучных родителей и родного провинциального болота, книгой автобиографической, в чем автор с легкостью признавался. Луизе казалось, что роман истекает злобой и мстительностью. В жизни Говарда Мейсона граница между фактом и вымыслом была тонка.

Он написал «Лавочника» в зеленой юности — жизнь его еще не превратилась в гран-гиньоль, он еще не стал отцом троих детей, не женился на Габриэлле Ашер, красивой, умной и богатой, с уютным домом и добродушным нравом, — последних трех атрибутов она, впрочем, лишилась в семнадцать лет, в ту минуту, когда подписала брачное свидетельство в Гретна-Грин. Неужто Говард Мейсон настолько дурная партия, что дочери и в наследстве можно отказать? Что случилось после смерти Габриэллы? Джоанна Траппер стала богатой сиротой? Вопросы, одни вопросы. Джоанна Траппер не отпускала Луизу. Джоанна Траппер стояла на кромке непостижимого, побывала там, куда никто не отправится по доброй воле, — и вернулась. Теперь она обладает таинственным могуществом, и Луизе завидно.

Эндрю Декер — вот так сюрприз — был примерным заключенным. Помогал в библиотеке, работал в «Мастерской Брайля», переводил книги на шрифт для слепых, подновлял кресла-каталки — все очень почтенно. Порой Луиза печалилась о стародавних временах, когда заключенные целыми днями крутили жернова и рукоятки. Педофилы, убийцы, насильники — и вот эти люди должны делать книги? Луиза перестреляла бы их всех поголовно, — впрочем, на совещаниях она эту позицию не высказывала. («Ты всегда была фашисткой?» — смеялся Патрик. «Ну, почти», — отвечала она.)

Эндрю Декер сдал экзамены второго уровня, в Открытом университете получил степень по философии (как же иначе), по всем признакам — мухи не обидит. Ага. А тридцать лет назад, когда он вырезал семью, сослуживцы утверждали, что он «обычный парень». Да уж, думала Луиза, за этими обычными — глаз да глаз. Дэвид Нидлер тоже обычный. Декеру всего пятьдесят — ему хватит этой обычности еще лет на двадцать. Однако есть и хорошие новости — у него теперь степень по философии.

— По крайней мере, он отсидел весь срок, — сказала Джоанна Траппер. — Уже что-то. — (Ничто, и обе это понимали.) — Может, я уеду. Сбегу на время, пока не уляжется.

— Это вы хорошо придумали.


Элисон Нидлер жила как в осаде, не выходила из дому, бледнела с каждым днем, решалась разве что детей в школу отвести. На машине их не возила — считала, что Дэвид Нидлер прикрутит к машине взрывное устройство и все они взлетят на воздух. Дэвид Нидлер был инженером-сметчиком и вряд ли разбирался во взрывчатке, но, понимала Луиза, едва рассудком завладела паранойя, пощады не жди. Кроме того, кто ожидал, что Дэвид Нидлер раздобудет пистолет и научится стрелять?

Луиза не знала, чем занята Элисон с утра до вечера, — все покупки онлайн, и она «слишком взвинчена», чтобы скакать по ковру под видеоурок аэробики или мирно шить лоскутное одеяло (это предлагали соцработники — другие идеи у них тоже имелись). Как Луиза ни зайдет, в доме ни пылинки, — очевидно, Элисон изо дня в день терла и скребла дом. Телевизор обычно работал, а вот книг не было — Элисон говорила, что раньше любила читать, а теперь не может сосредоточиться. Луиза помнила дом Нидлеров в Тринити — хороший дом, двухквартирный, из песчаника, за домом и перед домом сад, и в том саду, что перед домом, только самосожжения и устраивать.

У Элисон Нидлер на окнах по два замка, по три замка на дверях плюс засовы. У нее навороченная система безопасности, и сигнал тревоги, и мобильный только для звонка в службу спасения, а у детей, когда они не заперты в школе, на шеях висят персональные сигнализации.

Безопасности ради Элисон переселили в секретный дом, но безопасности ей не видать. Луиза на месте Элисон Нидлер завела бы большую собаку. Очень большую собаку, исполинскую просто. На месте Элисон Нидлер она поменяла бы имя, перекрасила волосы, уехала бы далеко-далеко, на Северное нагорье, в Англию, во Францию, на Северный полюс. Не сидела бы в безопасном секретном доме в Ливингстоне, не ждала, когда злой серый волк придет и этот дом сдует.

Надо, пожалуй, в праздники за домом последить. Если Дэвид Нидлер планирует вернуться, Рождество — самое время, дни всеобщей любви, ля-ля-тополя. Хорошо бы он вернулся — хорошо бы пригнать полицию и выдернуть руководителя операции из-за рождественского стола, чтоб отдал приказ стрелять в ублюдка на поражение.


Зазвонил телефон. Патрик. Недоумевает, наверное, куда она подевалась. Луиза и сама в недоумении. Она глянула на часы. Господи, шесть. Вот тебе и дважды запеченное суфле — родственничкам достанется только омлет.

— Луиза?

— Да.

Прозвучало эдак по-деловому — ну, может, резковато. А надо-то было сказать: «Пожалуйста, прости меня, я тебя подвожу» — и так далее, но «ты — мне, я — тебе», компромиссы, дебаты и тянитолкаи партнерства ей, видимо, недоступны. Она чуть ли не всю жизнь занималась этим с Арчи, а теперь все то же самое со взрослым человеком? Нет уж. Патрик вовсе не расстраивается, но Луиза руку даст на отсечение — это только до поры до времени.

Надо было заехать за цветами. Показать, что ей это важно. И ей важно. Видимо, недостаточно.

— Я уже еду домой, — сказала она. — Прости.

— Ты разве не закончила еще? — кротко спросил он.

— Тут случились дела.

— Ты где? В Ливингстоне, да? Сидишь в машине перед домом этой женщины? Ты зациклилась, солнце.

— Нет, не зациклилась. — Она зациклилась, но елки-палки. — И ее зовут Элисон, а не «эта женщина».

— Прости. Он, между прочим, давно исчез. Не вернется твой Нидлер.

— Вернется. Спорим?

— Не люблю спорить.

— Еще как любишь, ты же ирландец. В общем, я скоро буду. Прости, — прибавила она, чтоб уж наверняка.

Они оба только и делают, что извиняются. Может, это и хорошо — воспитанные, значит, люди.


На несколько дюймов раздвинулись занавески, и появилось лицо Элисон Нидлер, бледное, бестелесное, а сигаретный дым аурой обнимал голову. Когда-то Элисон не курила при детях, когда-то она вообще не курила, жила себе нормально, работала на полставки помощницей администратора в Напьере, трое детей, муж, славный дом в Тринити, а не эта потертая каменная штукатурка и мусор в соседском саду. Не нормальная, конечно, жизнь — только прикидывалась нормальной. Обычной. Занавески сдвинулись, Элисон исчезла.

Луиза тревожилась — за Элисон Нидлер, за Джоанну Траппер. Джексон Броуди тревожился за пропавших девочек, хотел, чтоб они нашлись. А Луиза не хотела, чтоб они пропадали. Есть много способов пропасть — не обязательно без вести. И не обязательно прятаться — порой женщины пропадали на виду. Элисон Нидлер устраивалась как могла, исчезала в собственном браке, с каждым днем пропадала по чуть-чуть. Сестра Джексона дождливым вечером вышла из автобуса, ушла из жизни. Габриэлла Мейсон исчезла навеки однажды в солнечный день.

При мысли о Джексоне Броуди сердце виновато заерзало. Плохая Жена.


У дома Нидлеров полицейские больше не дежурили. Приезжала только Луиза — всякий раз как снег на голову, днем или ночью, пока участок М8 от Эдинбурга до Ливингстона не лег новой извилиной в мозгу. Медитативное такое занятие — присматривать за Элисон. Дэвид Нидлер однажды вернется. И тогда Луиза его поймает.

Она завела машину, и Элисон Нидлер опять возникла в окне. Луиза помахала, но Элисон не ответила.


Патрик заказал «банкет на четверых» в местном китайском ресторане. Они там уже заказывали несколько раз, и Луиза сочла, что еда сносная, однако сейчас, исчезая в дыре под длинным и довольно картофельным носом Бриджет, содержимое липких контейнеров из фольги выглядело отнюдь не соблазнительно.

Луиза по дороге так проголодалась, что едва не поддалась зову шотландских генов и не купила рыбу с картошкой, но один шаг через порог их дома («их дома», а не «ее дома») — и аппетита как не бывало.

— Простите, задержали, — сказала она новоиспеченным родственникам с порога.

Хорошо бы раздеться догола и постоять под горячим душем, но все уже расселись за столом, ее ждут. Она как бунтующий подросток — волочится нога за ногу, опаздывает. Вот, наверное, каково Арчи. Внутри что-то сжалось — хоть бы сын был здесь, хоть бы обнять его и не отпускать. Не такого, какой он сейчас, а такого, каким был. Маленький ее сынок.

Патрик налил красного вина, протянул ей бокал. Сидит король в Данфермлине, кровавое пьет он вино. Красное вино с китайской едой не сочетается — невежливо будет сходить в кухню и взять пиво из холодильника? (Самоочевидный ответ: «Да».) Патрик налил вина себе, чокнулся с Луизой, улыбнулся:

— Добро пожаловать домой.

Она уже видела дно в своем бокале.


Бриджет потыкала палочками в кисло-сладкую курицу и опасливо откусила. Еда лишилась всякой прелести, потому что Патрик разложил ее по тарелкам веджвудского фарфора, с которого ели у него на свадьбе. На первой свадьбе, с Самантой. С первой миссис де Уинтер, его Последней Герцогиней.

Бриджет, вероятно, только и делала, что ела с веджвудского фарфора. Вкусную домашнюю еду, поставляемую Самантой, которая только и думала, что о счастье Патрика. («И вовсе нет, — говорил Патрик. — Сэм была анестезиологом. Работала не меньше моего».)

Что же это такое? Она живет среди вещей мертвой женщины. Хорошо, что не в ее доме, — не настолько Луиза свихнулась. Когда они познакомились, Патрик еще обитал в «семейном гнезде», прелестном доме на Дик-плейс, — Луиза мечтала жить в таком, когда росла с матерью в двух комнатах на верхнем этаже многоквартирника в Фаунтинбридже. Однако Патрик продал дом глазом не моргнув — за невероятную сумму, — и они купили шикарную новую двухэтажную квартиру возле больницы Эстли Эйснли. Снаружи устрашающе — деревянная отделка, чугунные балконы, — но внутри безликий корпоративный шик, который Луизе, как ни странно, понравился. Поначалу квартира была стерильна, как операционная, но вскоре наполнилась предметами из Патрикова дома, и безликости поубавилось. Первая миссис де Уинтер пребывала в своих вещах. Патрик предложил поменять все «до последней чайной ложечки», и Луиза сказала: «Не дури», хотя именно этого и хотела, только чтобы он сам, а ей не пришлось просить. Навек женился — каяться спеши.[77]

У Патрика с Самантой вещи были красивые: веджвудский фарфор, целый ящик столового серебра, дамастовые скатерти, салфеточные кольца, хрустальные бокалы. Свадебные подарки, добро и имущество традиционного брака. В сравнении с ними Луизины пожитки смахивали на скарб беженки, и явно беженка эта нередко ошивалась в «ИКЕА». Впервые открыв бельевой сундук (бельевой сундук — у кого бывают бельевые сундуки? Ну как же — у Патрика с Самантой), она перепугалась, узрев тщательно накрахмаленное отглаженное белье, которое, похоже, не проветривали с того дня, когда Саманта в последний раз села за руль.

Луизе припомнилась баллада или стихотворение, что ли: давным-давно в одном большом доме была свадьба, и гости играли в прятки (вообразим подобные развлечения ныне). Новобрачная спряталась в громадный сундук в дальней комнате, где никто не подумал ее искать. У крышки сундука была тайная пружина, открывался он только снаружи, и невеста задохнулась, не дожив и до первой брачной ночи. Спустя многие годы нашли ее скелет, разодетый к свадьбе. Похоронена заживо, — впрочем, бывают отношения, в которых такое тоже происходит. Кто знает, — может, оно и к лучшему, что бедная невеста померла. Элисон Нидлер говорила, ее муж держал бы ее «в ящике под замком, если б мог». «Невеста омелы»[78] — вот как называлась баллада. Если потерпеть, память непременно тебя догоняет. Но в один прекрасный день не догонит.

— Солнце?

Патрик стоял над ней, улыбался. Откупорил новую бутылку и обходил стол, точно официант, наполняя хрустальные бокалы. Легонько сжал Луизе плечо, и она улыбнулась в ответ. Он слишком для нее хорош. Слишком благостен. От этого ей хотелось хулиганить, посмотреть, далеко ли можно зайти, разнести эту его благость вдребезги. Что, Луиза, проблемы с близостью?

— Ну-с, и снова будем здоровы, — сказал Патрик, усевшись.

Все чокнулись, и хрустальные бокалы звякнули колокольчиками. Позвали Луизу домой. Не сюда — в другой дом, который она еще не нашла.

— Будем здоровы, — сказал Тим, а Луиза сказала: «На здравие» — просто напомнить, что они сейчас в ее стране.

Она провела пальцем по кромке бокала. Самантиного бокала.

— Луиза?

— Мм?

— Я как раз говорила Патрику, — сказала Бриджет, — надо бы вам погостить у нас летом.

— С удовольствием. Никогда не была в Истборне. А море от вас далеко?

— Вообще-то, в Уимборне. Он не на побережье, — сказала Бриджет.

Внутри ее самодовольного, плотно упакованного тела производства среднего класса, вероятно, сидит совершенно приличный человек. А может, и не сидит.

Луиза проглотила остатки вина, поискала в себе внутреннего взрослого. Нашла. И снова потеряла.


— В морозилке есть мороженое, — сообщил Патрик. — Вишневое, «Черри Гарсия», — сказал он Бриджет. — Тебе ничего?

— Что это значит? — сварливо ответила та. — Я так и не поняла.

— «Грейтфул Дэд»,[79] Бриди, — ответил Патрик. — Тебе такая музыка никогда не нравилась. Если я правильно помню, ты предпочитала «Семейку Партридж».[80]

— А ты нет? — спросила Луиза. — Что-то мне не верится, что ты был Дэдуля.

— Я вот иногда думаю: за кого, по-твоему, ты вышла? — сказал он.

А это что значит? Патрик встал и начал убирать тарелки. Еда остыла, склеилась — смотреть тошно.

— Я принесу мороженое, — сказала Луиза и вскочила так поспешно, что чуть не перевернула Тиму бокал. Еле поймала.

— Блестящий сейв, — пробормотал он.

Такой англичанин. Инопланетянин прямо — совсем другого класса человек. У Луизы условный рефлекс на акцент доминантной культуры. Смешно: иногда в комнате полно людей, а оглядишься — и ты совсем одна. Ну, всего четверо, тебя включая. Чужак в чужой стране, Руфь в чужих полях среднего класса.

Она не пошла в кухню — взбежала по лестнице к себе в спальню (в их спальню) и вынула кольца из сейфа. Установки сейфа потребовала страховая компания — потому что бриллиант дорогой. Когда Луиза поменяла страховку, новая компания настояла, чтоб Луиза установила охранную сигнализацию и сейф.

— Для кольца, миссис Бреннан, — сказала девушка по телефону.

Луизу в жизни не называли «миссис» — невероятно, сколько желчи исторг ее организм от одного этого слова, — и, мало того, девушка еще нацепила на Луизу фамилию Патрика, будто Луиза — имущество. Непонятно, зачем женщины меняют фамилии, выходя замуж; нет ничего ближе, чем имя. Иногда только имя и есть. Джоанна Траппер поменяла фамилию, выйдя замуж, но ей-то деваться было некуда. По крайней мере, она может цепляться за «доктора» — «доктор» ее определяет. Луиза на месте Джоанны Траппер поменяла бы имя задолго до замужества. Ни за что не захотела бы навеки остаться маленькой девочкой, потерявшейся в кровавом пшеничном поле. У Луизы, пожалуй, детство было не идиллическое, но много лучше, чем у Джоанны Траппер.

— Старший детектив-инспектор Монро, — холодно сказала она девушке из страховой компании. — А никакая не миссис Бреннан.

Лишь потом она узнала, что Патрик купил бриллиант на дивиденды с тех денег, что получил по страховке Саманты. Воистину, значит, бриллиант обагрен кровью.


Большой бриллиант она надевала редко, только на выход. Патрик заставлял ее ходить туда-сюда — в театр, в рестораны, в оперу, на концерты, на ужины — даже, господи помоги, на благотворительные вечера, где богатые и еще богаче встречались за столиками по две тысячи. Килты и танцы, Луизин ад как он есть. И однако же, она поняла, до чего сузилась ее жизнь — Арчи, работа, кот (в любом порядке). Кот умер, Арчи расправил крылья.

— Проживай жизнь, Луиза, — говорил Патрик. — Не надо ее влачить.

Обручальное кольцо она тоже не носила. Патрик свое носил. Ни словом не обмолвился о том, что она не носит обручальное кольцо или бриллиант из сейфа. По ночам, лежа в постели, Луиза воображала, как кольца мерцают во тьме, даже когда сейф заперт. Золотая цепь. Сердце на цепи. Сердце тьмы. Тьма навеки.

Когда-то был другой мужчина. Мужчина, с которым она могла бы встать плечом к плечу, товарищ по оружию, однако они были целомудренны, как герои Джейн Остен. Один разум, никакого чувства, сплошные доводы рассудка. Она как-то вяло общалась с Джексоном, но это никуда не вело — некуда было вести. Его подруга забеременела, и они не обсуждали последствий этого события, за полночь пьяно перебрасывая друг другу эсэмэски. Потом беременная подруга бросила Джексона, сказала, что ребенок не его, и о последствиях этого события они тоже не говорили. Может, пьяна была одна Луиза. Вообще-то, она не пила — ну, не по-настоящему («Только семь дней в неделю»), по стопам матери она не пойдет, но порой, еще до знакомства с Патриком, ожидала первого вечернего стакана не просто с приятным предвкушением. Теперь ее питие подстроилось под цивилизованный Патриков режим — пара бокалов хорошего красного за едой. Ну и ладно, все равно подшофе она слезлива.

Патрик верил в жизнетворную силу красного вина. Он сидел на Красновинной Диете и ящиками закупал французское вино, которое подарит ему жизнь вечную. Пять раз в неделю по утрам ходил в бассейн, дважды в неделю играл в гольф, семь дней в неделю позитивно взирал на мир. Как будто живешь с инопланетянином, который прикидывается человеком.

И о ее здоровье он тоже беспокоился («Ты не думала заняться йогой? Тай-чи? Помедитировать, может?»). Он не хотел опять овдоветь. Хирург, похоронивший двух жен подряд, — это будет неважно смотреться.


Она надела кольцо на палец. Пускай Бриджет увидит: может, Луизина цена и не выше жемчугов,[81] но на трех с половиной каратную ледышку наберется. Надела обручальное кольцо, и палец вдруг отяжелел. Кольца жали. Сначала Луиза решила, что усохли, потом сообразила, что, скорее, потолстел палец.

Она увидела себя в зеркале — боже. Лицо белое как алебастр, глаза огромны и черны, точно она перепила белладонны. На виске пульсировала крупная вена, словно под кожу закопался червяк. Как будто в катастрофе побывала.


Она услышала, как настойчиво звонит внизу телефон, а когда неохотно сползла по лестнице, Патрик уже был в прихожей — бежал к двери, натягивая походную куртку.

— Поезд сошел с рельсов, — сказал он Луизе. — Много жертв. — И бодро прибавил: — Свистать всех наверх. Ты идешь?

Странный у нас мирок

Реджи Дич, маленькая, как мышка, тихая, как домишко, где никто не живет. Она рассеянно гладила Банджо по макушке. На коленях лежал раскрытый Гомер, но Реджи смотрела «Улицу Коронации».[82] Она почти опустошила коробку старых фиалковых конфет, найденную в глубинах шкафчика на кухне у мисс Макдональд (в шторм любой порт — подмога). Реджи глянула на часы — мисс Макдональд скоро вернется.

Она услышала, как надвигается поезд: сначала рев почти не различишь за ветром, а потом все громче и громче. Не обычный рокот, а ужасные раскаты волной катились к дому. Реджи вскочила: еще секунда — и поезд прямо в дом ворвется. И тут раздался пронзительный скрежет, точно великанская рука процарапала по великанской школьной доске великанскими ногтями, а потом оглушительный грохот, точно громом шарахнуло. Здравствуй, конец света.

А потом — тишина. Шипел газовый камин, Банджо храпел и ворчал, дождь поливал окно гостиной. Заиграла музыкальная тема «Улицы Коронации», побежали титры. Реджи — в руке книжка, во рту недоеденная фиалковая шоколадка — стояла посреди комнаты, готовая уносить ноги. Какой-то миг казалось, будто ничего и не было.

А потом загомонили голоса, захлопали двери — соседи повыскакивали на улицу. Реджи открыла дверь, высунула голову под ветер и дождь.

— Поезд перевернулся, — сообщил ей кто-то. — Вон прямо там.

Реджи сняла трубку в прихожей, набрала 999. Доктор Траппер говорила, если какое несчастье, все предполагают, что позвонит кто-нибудь другой. Реджи не такая — она не будет предполагать.

— Скоро вернусь, — сказала она Банджо, влезая в куртку.

Схватила большой фонарик, что лежал у мисс Макдональд возле щитка с предохранителями у двери, сунула ключи в карман, захлопнула за собой дверь и побежала под дождь. Сегодня свет не закончится. Если это зависит от Реджи.

То-то будет расчудесно,[83] Реджи!

Град небесный

Тоннель оказался не черным, а белым. И не то чтобы тоннель — так, коридор. Свет очень яркий. И сиденья, белые пластмассовые скамьи, выраставшие из стены. Он сидел на скамье — вроде бы ждал. В каком-то фантастическом кино была похожая сцена. Вот-вот появятся сестра или брат, позовут за собой к свету. Джексон знал, что это отказывает височная доля или мозгу не хватает кислорода — организм отключается. А может, избыток кетамина, где-то он об этом читал — в «Нэшнл географик», вероятно. И все равно удивительно, когда приключается такое. Казалось бы, клише или сон, надо ж понимать — но нет, не понимаешь. Ему было легко — он и не припомнит, чтобы при жизни переживал такую легкость. От него больше ничего не зависит — ну и плевать. Интересно, что будет дальше.

И тотчас рядом на скамье появилась сестра. Коснулась его руки, улыбнулась ему. Оба ни слова не сказали — тут ничего не скажешь, тут можно сказать все. Словами не передать его чувств, даже будь он способен разговаривать, а он к тому же не способен.

Накрыла эйфория. В жизни такого не случалось, даже в счастливейшие дни — когда был влюблен, когда родилась Марли, — любой проблеск чистой неограненной радости затуманивала тревога. Никогда он не плыл, освободившись от мирских забот. Джексон надеялся, что это продлится вечно.

Сестра придвинула к нему лицо — он думал, она поцелует его в губы, но она дохнула ему в рот. От сестры всегда пахло фиалками — она душилась одеколоном «Апрельская фиалка» и обожала фиалковые конфеты (Джексона тошнило от одного их вида), — неудивительно, что и дыхание у нее фиалковое. Он словно Духа Святого вдохнул. Но потом его потащило из тоннеля, прочь от Нив, и пришлось сопротивляться. Она встала и пошла прочь. Он выдохнул Духа Святого и захлопнул рот, чтобы Дух не пробрался назад. Потом Джексон встал и пошел за сестрой.


Что-то ускользнуло, что-то прервалось в пространственно-временном континууме. Что-то садануло в грудь. Он больше не в белом коридоре. Он в Стране боли. А потом опа! — и опять белый коридор, сестра идет впереди, оглядывается через плечо, манит. Он хотел сказать ей, мол, все нормально, он идет, но по-прежнему не мог говорить. Больше всего на свете он хотел пойти за ней. Куда бы они ни шли, ничего лучше с ним не случалось.

Вновь что-то звездануло в грудь. Джексон разъярился. Кто это делает, кто не пускает его за сестрой?


Снова белый коридор, но Нив не видно. Ей надоело ждать? А потом все — белый коридор навсегда исчез, сменился непонятной мутью, будто черно-белый телевизор барахлит. И опять ослепительная боль, словно в череп бьют молнии.

Есть особое слово для такого состояния, но Джексон далеко не сразу отыскал его в спекшемся мозгу. «Сердце разбито» — вот как это называлось. Он шел туда, где ждали чудеса, а какой-то придурок его не пустил. Потом Джексон стал отключаться, вновь заскользил в темноту, в забвение. На сей раз никакого белого коридора — лишь безбрежная ночь.

III

ЗАВТРА

Брошенные псы

Как уехала? Уехала? Куда уехала? Зачем? У нее заболела пожилая тетя, сказал он. Она ни словом не упоминала ни о какой тете, не говоря уж о тете, которая рискует заболеть.

— Тетя заболела только что, — нетерпеливо сказал мистер Траппер, будто Реджи — комар назойливый, будто это она позвонила ему в полседьмого утра, ощупью выбравшись из сонного тумана, не в состоянии понять, почему в трубке мистер Траппер, почему он говорит: «Сегодня можешь не приходить».

Сначала Реджи подумала, что это из-за катастрофы, а потом — хуже, — что с доктором Траппер или деткой что-то случилось, а потом — вообще кошмар, — что доктор Траппер и детка как-то пострадали в этой самой катастрофе. Но нет, он позвонил в такой небожеский час, чтобы поведать о больной тете.

— Какая тетя? — растерялась Реджи. — Она не говорила про тетю.

— Ну, вряд ли Джо прямо все тебе и рассказывает, — ответил мистер Траппер.

— Так с ними все хорошо? С доктором Траппер и с деткой? Они здоровы?

— Ну конечно, — сказал мистер Траппер. — С чего им болеть?

— Когда она уехала?

— Ночью села в машину и уехала на юг.

— На юг?

— В Йоркшир.

— Куда именно?

— Она в Хозе, если тебе так нужно знать.

— Куда входит?

— В Хо-зе. Давай прекратим уже этот допрос? Ты, Реджи, лучше малко отдохни. Джо вернется через несколько дней. Она тебе тогда позвонит.

Почему доктор Траппер не позвонила — вот вопрос. У доктора Траппер мобильник всегда с собой — она его называет «моя связь с миром». И пользуется только им, говорит, что домашний телефон — «Нилова игрушка». Может, конечно, доктор Траппер за рулем, так торопится к своей загадочной тете, что ей не до Реджи. Но доктор Траппер такой человек — она непременно позвонит. Такое ощущение, будто Реджи сказали «можете идти» — будто она прислуга. Когда доктор Траппер уехала? Мистер Траппер сказал, ночью.

Уезжала, значит, в кромешной темноте. Реджи представила, как доктор Траппер пробирается сквозь ночь, сквозь дождь, детка спит сзади в детском сиденье, а может, не спит, шумит, отвлекает доктора Траппер, та нащупывает в детской сумке овсяное печенье, чтоб детка не плакал, а в плеере «Лучшие песни» из «Твинисов»[84] (детка их очень любит), и все это вместе чревато автокатастрофой. Как странно: доктор Траппер едет в Йоркшир, а тем временем поезд мчится из Йоркшира, сходит с рельсов, врывается в жизнь Реджи.

У Реджи была тетка в Австралии — мамулина сестра Линда. «Мы с ней никогда не дружили, с Линдой», — говорила мамуля. Когда мамуля умерла, Реджи пришлось вытерпеть неловкий телефонный разговор с этой сестрой. «Мы с ней никогда не дружили, с мамулей твоей, — эхом повторила Линда. — Но мне очень жаль, что ты ее потеряла», как будто сама она не потеряла мамулю, как будто эту потерю тащить на горбу одной Реджи. Она поначалу думала, может, Линда пригласит ее в Австралию — жить или хотя бы на каникулы («Ах ты, бедняжка, приезжай, я о тебе позабочусь»), но подобная мысль явно не посещала Линду («Ну ладно, береги себя, Реджина»).

День впереди внезапно зазиял пустотой. «Тебе не помешает малко отдохнуть», — сказал мистер Траппер, но Реджи это мешало, она не хотела отдыхать. Она хотела увидеть доктора Траппер и детку, рассказать доктору Траппер обо всем, что было ночью, — о катастрофе, мисс Макдональд, об этом человеке. Особенно о человеке, потому что, если вдуматься, он жив (если жив) благодаря не Реджи, а доктору Траппер.

Всю ночь — жалкий остаток ночи — она беспокойно ворочалась в незнакомой дальней спальне мисс Макдональд, вспоминала все, что случилось в последние часы, и чуть от счастья не лопалась, представляя, как расскажет доктору Траппер. Ну, пожалуй, счастье не то слово, на железной дороге случилось страшное, но Реджи не просто так рядом стояла — она была свидетелем и участником. Погибли знакомые люди. И незнакомые тоже погибли. Драма — вот какое слово. И об этой драме нужно кому-нибудь рассказать. А точнее, нужно рассказать доктору Траппер, потому что мамуля умерла и теперь только доктору Траппер и интересно знать про жизнь Реджи.

Доктор Траппер отвела бы ее в кухню, включила кофемашину, усадила Реджи за прекрасный большой деревянный стол, и тогда, лишь тогда («У нас в доме правила строгие, Реджи») — в кружках кофе, на столе шоколадное печенье, — сияя от предвкушения, сказала бы: «Ну, Реджи, вот теперь рассказывай», и Реджи глубоко вздохнула бы и сказала: «Вчера поезд с рельсов сошел, слышали? Я там была».

А теперь из-за какой-то тети, из-за тети в Хо-зе Реджи некому рассказать. Правда, когда Реджи приехала бы, доктор Траппер уже ушла бы на работу, а дома оказался бы только мистер Траппер (Расскажи мне свою историю, Реджи), который и в лучшие-то времена слушать не умел.


Реджи спустилась в кухню мисс Макдональд, поставила чайник и насыпала растворимый кофе в кружку «Я верю в ангелов». Пока чайник грелся, Реджи запихала изгвазданную ночную одежду в стиральную машину, в хлебнице нашла нарезанные полбатона, сварганила себе вавилонскую башню из белых тостов и джема, включила телевизор и как раз успела к семичасовым новостям на «Джи-МТВ».

— Пятнадцать погибших, четверо в критическом состоянии, многие серьезно пострадали, — очень глубокомысленно сообщила диктор. Потом переключила на корреспондента, который был «на месте происшествия».

Корреспондент в плаще сжимал микрофон и очень старался не показать, что околевает на холоде, словно не летел в ночи оголодавшим упырем, не мчался в Шотландию, представляя себе катастрофу и пьянея от адреналина.

— Занимается заря, и, как видите, картина представляет собой тотальное разрушение, — торжественно пропел он.

Внизу на экране значилось: «Железнодорожная катастрофа в Масселбурге». На заднем плане в свете дуговых ламп суетились люди в флуоресцентных желтых куртках.

— Прибывают первые подъемные краны, — продолжал корреспондент, — и начинается расследование обстоятельств происшествия.

Ревели моторы, грохотало железо — то же самое Реджи слышала прямо из гостиной мисс Макдональд. Если встать на цыпочки у окна в спальне, небось и корреспондента разглядишь.

Когда мамуля умерла, к ним в квартиру заявилась журналистка. Совсем не такая элегантная и бойкая, как корреспонденты по телевизору. Привела с собой фотографа.

— Дейв, — сказала она, кивнув на человека, что прятался на лестничной клетке, будто ждал команды выйти на сцену.

Этот Дейв робко помахал Реджи, — видимо, он, ветеран, закаленный сотнями всевозможных местных трагедий, понимал, отчего девочка, только что потерявшая мать, не желает в восемь утра таращить в объектив заплаканные, красные глаза.

— Отъебитесь, — велела Реджи и захлопнула дверь у журналистки перед носом.

Мамуля ахнула бы, услышав от нее такое слово. Реджи и сама готова была ахнуть.

Заметку все равно опубликовали. «Местная жительница трагически погибла в бассейне. Дочь так расстроена, что отказывается комментировать».


Банджо на диване смахивал на сдутую подушку. Он скулил во сне и перебирал лапами, точно гонялся за кроликами по стране сновидений. Ночью он не пожелал просыпаться, интереса ни к чему не выказывал, так что Реджи уложила его на диван, накрыла одеялом и — поскольку не оставишь ведь его одного — сама легла спать в негостеприимной гостевой комнате мисс Макдональд на ворсистых нейлоновых простынях под тонким и волглым стеганым одеялом.

Дома Реджи спала в мамулиной двуспальной пуховой постели, с кучей подушек и расшитым розовым бельем — мамуля его любила больше всего, а дух потного и волосатого байкерского тела Реджи изгнала. До Испании Реджи спала на кровати за стенкой, засунув голову под три подушки и стараясь не слышать (едва) приглушенные скрипы и смех в мамулиной комнате. Стыд-то какой. Матерям не полагается так поступать с юными дочерьми.

Когда в темноте лежишь в мамулиной кровати, приятно, что за окном фонарь — как большой оранжевый ночник. Реджи присвоила только кровать, потому что ее-то спальня — чулан без окон. В остальном комната осталась мамулиной — ее одежда в гардеробе, косметика на столике, тапочки под кроватью терпеливо ждут, когда придут мамулины ноги. На тумбочке — «Чудо» Даниэлы Стил,[85] уголок страницы 251 загнут, мамуля успела дочитать дотуда перед Испанией. Реджи духу не хватало убрать книжку с места последнего упокоения. Книжек в отпуск мамуля не взяла. «Вряд ли выдастся минутка почитать», — хихикнула она.

Мэри, Триш и Джин бросили уговаривать Реджи отдать мамулины вещи в благотворительные лавки — они предлагали все упаковать и «избавиться от них наконец», — но Реджи в эти лавки ходила сама и живо представляла, как станет перебирать старые книжки и фарфор и вдруг наткнется на мамулину юбку или пару туфель. Или того хуже — какой-нибудь чужак станет щупать мамулины вещи. Мы уходим, и после нас ничего не остается, говорила доктор Траппер, но это неправда. После мамули осталась куча всего.

Банджо вдруг чудно зарычал — Реджи такого раньше от него не слышала. Возле телефона на стене висит бумажка, на ней черным фломастером написан номер ветеринара. Реджи надеялась, что звонить придется не ей. Она рассеянно погладила пса по голове, дожевала тост. Есть по-прежнему хотелось ужасно, — можно подумать, пару дней не ела. Как будто вечность прошла с тех пор, как она сидела за столом с мисс Макдональд и ела эти ее «особые» спагетти. При мысли о мисс Макдональд под ложечкой что-то перекувырнулось. Мисс Макдональд больше не сядет за этот стол, не поест спагетти, вообще ничего больше не поест. Ее последняя вечеря уже позади.

Корреспондент на месте происшествия продолжал:

— Поступают противоречивые сообщения о том, что именно произошло здесь ночью, и пока полиция не подтвердила и не опровергла предположение, что в момент катастрофы в нескольких сотнях ярдов отсюда на путях оказался автомобиль.

На экране мелькнул мост над железной дорогой. Очевидно, что автомобиль съехал с дороги, снес парапет и упал на пути.

Корреспондент не сказал, что автомобиль был синим «ситроеном-саксо», а внутри сидела совершенно мертвая мисс Макдональд. Эти факты еще не обнародованы, о них знала только Реджи, потому что ночью, когда она вернулась с места катастрофы, приехали полицейские и назадавали ей кучу вопросов о «проживающей в этом доме» — где она и когда Реджи ожидает ее возвращения. Пришли двое, оба в форме, один румяный и средних лет («Сержант Боб Уайзмен»), другой азиат, маленький, красивый, молодой и, по всей видимости, безымянный.

У них там где-то закоротило, и они решили, что Реджи приходится мисс Макдональд дочерью. («Твоя мать оставила тебя дома одну?») Красивый молодой азиат заварил чай и нервно протянул Реджи чашку, будто не знал, как она с этой чашкой поступит. Реджи уже умирала с голоду, вспомнила про карамельные вафли, которые должна была как раз сейчас поедать в компании мисс Макдональд, — наверное, неприлично предложить им что-нибудь к чаю? И тут полицейский, который постарше, как раз и сказал:

— Мне ужасно жаль, но, боюсь, ваша мать, кажется, погибла.

Реджи растерялась — мамуля умерла больше года назад, как-то поздновато для таких новостей. В мозгу все перепуталось. Она вернулась с места катастрофы, мокрая как мышь, вся в песке, грязи и крови. Крови того человека. Разделась, перетерпела вечность под еле теплым душем мисс Макдональд, а потом накинула ее сиреневый шерстяной халат, слабо пахнущий какой-то гадостью и спереди заляпанный солодовым молоком, которое мисс Макдональд пила на ночь. Снаружи не умолкали сирены, а в небе тарахтели вертолеты.

Того человека увезли на вертолете. Реджи смотрела, как вертолет поднимался с поля за путями.

— Ты молодец, — сказал спасатель. — Ты дала ему шанс.


— Она мне не мать, — сказала Реджи старшему полицейскому.

— А где ж тогда твоя мать, голубушка? — забеспокоился тот.

— Мне шестнадцать, — сказала Реджи. — Я не ребенок, я просто так выгляжу. Ничего не могу поделать. — (Полицейские осмотрели ее недоверчиво, даже красивый азиат, который и сам походил на шестиклассника.) — Могу удостоверение показать, если хотите. И моя мать уже умерла, — прибавила Реджи. — Все умерли.

— Не все, — возразил азиат, будто не утешал, а исправлял ошибку.

Реджи поморщилась. Плохо, что она в этом безобразном халате. Будет неприятно, если он решит, что она всегда так одевается.

— Мы журналистам пока не говорим, — сказал старший; Реджи, кажется, его раньше видела, — похоже, он однажды приходил, Билли искал.

— Так, — сказала она, пытаясь сосредоточиться. Она устала, устала как собака.

— Мы не поняли, что случилось, — сказал он. — По всей вероятности, миссис Макдональд съехала с дороги и упала на пути. Она грустила в последнее время? Ты не замечала?

— Мизз Макдональд, — поправила его Реджи ради мисс Макдональд. — Вы думаете, это самоубийство? — Реджи готова была об этом поразмыслить — в конце концов, мисс Макдональд умирала, может, решила не затягивать, — но вспомнила про Банджо. Мисс Макдональд ни за что бы его не бросила; если б собралась покончить с собой, спорхнув с моста на рельсы перед носом скорого, она бы и Банджо прихватила, посадила бы в «саксо» как талисман. — Не, — сказала Реджи. — Мисс Макдональд просто водила паршиво. — Она не прибавила, что мисс Макдональд была Готова К Вознесению, что она раскрыла объятья концу всего и рассчитывала жить вечно в некоем месте, которое по описанию отдаленно напоминало Скарборо.

Реджи представила, как мисс Макдональд безмятежно кивает, глядя, как налетает 125-й скорый: «Что ж, такова Божья воля». А может, она изумилась, глянула на часы — проверить, вовремя ли поезд, сказала: «Что, уже?» Вот она здесь — а вот ее нет. Да уж, странный у нас мирок.

Само собой, есть и другая версия: увидев, что орудие ее смерти надвигается со скоростью СТО миль в час, мисс Макдональд запаниковала, обезумела, до того растерялась, что ей не хватило ума выскочить из машины и побежать что есть духу. Но такой сценарий Реджи предпочитала не рассматривать.

— Кроме того, у нее была опухоль мозга, — прибавила она, стараясь не смотреть на азиата, — неловко будет, если она покраснеет. — Может, у нее опухоль, я не знаю, взорвалась?

— Мисс Макдональд нужно опознать, — сказала сержант Уайзмен. — Сможешь?

— Прямо сейчас?

— Можно завтра.


И вот сегодня уже завтра.

— Мы будем информировать вас о развитии событий, — серьезно глядя в камеру, пообещала первая дикторша.

Программу продолжила другая, чью улыбку близость катастрофы умеряла лишь отчасти:

— А теперь мы счастливы приветствовать в студии новую жительницу Альберт-сквера, которая уже наделала шуму в «Истэндцах»…[86]

Тут Реджи выключила телевизор.

Какой неподвижный в доме воздух — словно кто-то выдохнул, но не вдохнул. Реджи всмотрелась в Банджо. Глаза — затекшие щелочки, язык вывалился из пасти. Дряхлые легкие застыли. Умер. Вот он здесь — а вот его нет. Все дело в дыхании. Главное — дышать. В этом разница между живым и мертвым. Реджи вдохнула жизнь в того человека — может, и с собакой попытаться? Да нет, будь он человеком, он бы носил на ошейнике медальончик, а внутри записка: «Не оживлять». Некоторые люди уходят рано (среди близких Реджи таких пруд пруди), а некоторые люди (и собаки) — когда им полагается.

В груди набухал большой пузырь — похоже на смех, но нет, это горе. То же самое было, когда Реджи сказали о мамулиной смерти, — позвонила Сью (минус Карл) из Уоррингтона, поскольку у Гэри «не было слов».

— Жалко-то как, милая. — Голос у Сью был прокуренный. И она искренне сказала — прозвучало так, будто ей после пары дней знакомства мамуля была дороже, чем сестре Линде после целого детства вместе.

Вот если бы у Реджи была сестра — кто-нибудь, кто знал и любил мамулю, чтоб Реджи не хранить воспоминания одной. Есть, конечно, Мэри, Триш и Джин, но этот год они жили себе дальше, превратив мамулю из реального человека в печальное воспоминание. От Билли проку нет — Билли интересует только Билли. Реджи умрет — и конец мамуле. Само собой, когда Реджи умрет, и Реджи конец. Реджи хотела десяток детей, чтобы после ее смерти они собирались, говорили о ней («А помнишь, как…») и никому бы не казалось, что он один на целом свете.

Реджи однажды спросила доктора Траппер, хочет ли та еще детей, брата или сестру детке, а доктор Траппер посмотрела странно и сказала: «Еще ребенка?» — как будто это немыслимо. И Реджи понимала. Детка был всем на свете, детка был властителем вселенной — детка и был вселенной.

Реджи каждую неделю приходила на могилу, разговаривала с мамулей, а по пути домой заглядывала в костел и ставила за мамулю свечу. Во все эти фокусы-покусы Реджи не верила, но верила, что мертвым можно продлить жизнь. Теперь свечей станет больше.

Конечно, это неправильно, однако смерть пса потрясла Реджи больше, чем смерть его хозяйки. Реджи погладила Банджо по ушам и закрыла его помутневшие глаза. Ночью у мертвого парня, солдата, глаза были приоткрыты, но ему Реджи глаз не закрывала. Как-то было не до тонкостей. Полицейский-азиат ошибался: умерли все. Словно Реджи проклята. Фильм ужасов какой-то, право слово. «Кэрри».[87] Все эти люди из поезда, — может, они тоже на ее совести.

— Впечатлительный подросток или ангел смерти? — сказала она мертвой собаке. — Вопрос открытый.

А тот человек — он тоже умер? Может, она его не спасла — может, она убила его, просто оказавшись рядом. Не дыхание жизни, а поцелуй смерти.

Когда она сползла — или скатилась — по слякотной насыпи, первым она увидела не его. Первым был солдат. Реджи посветила на солдата фонариком и пошла дальше. О том, как он выглядел, этот мертвый, будем размышлять потом. Луч фонарика был тонкий и тряский. Светить не в глаза, а на уровне бедер. Мамуля как-то раз устроилась билетершей в кинотеатр «Доминион», но вылетела через две недели, потому что забесплатно ела мороженое.

У второго был пульс — слабенький, но все-таки пульс. На руку смотреть страшно, артериальное кровотечение, и Реджи сняла куртку, поскольку ничего больше не было, скатала валик из рукава и придавила им рану, как учила доктор Траппер. Позвала на помощь, но они с этим человеком были в овраге, никто их не видел и не слышал. Вдалеке завыли первые сирены.

Она снова проверила у человека пульс на шее — нету пульса. Пальцы все в крови, скользкие — может, померещилось? Надвигалась паника. Реджи вспомнила Элиота, реанимационный манекен. Одно дело Элиот, другое — человек, чья жизнь внезапно оказалась в ее руках. Реджи все не могла сообразить, как делать искусственное дыхание — не говоря уж о массаже сердца, — давя при этом на артерию. Не спасательная операция, а «твистер» из ночного кошмара. Она подумала об испанском официанте, который пытался реанимировать мамулю. Он тоже был в таком отчаянии? А если б он постарался еще чуть-чуть, а если мамуля не умерла, лишь застыла в подводном царстве, ждала, когда ее вернут к жизни? Эта мысль взбодрила Реджи — она уперлась коленом в скатанную куртку и неловким пауком распласталась на человеке. Если постараться, все получится.

— Держись, — сказала она человеку. — Пожалуйста, держись. Ради себя не хочешь — держись ради меня.

Она вдохнула глубоко, сколько вошло, и накрыла губами его рот. На вкус он был как чипсы с луком и сыром.


От мисс Макдональд Реджи ехала на автобусе. Перед отъездом завернула Банджо в старый хозяйкин кардиган и выкопала могилу в клумбе. Мешочек костей, совсем маленький. В саду на заднем дворе у мисс Макдональд — как на Сомме, и опускать собачье тельце в недружелюбную грязную дыру — ужас, а не похороны. Nada у pues nada, как сказали бы Хемингуэй и мисс Макдональд. Все первое приятно, чего не скажешь о последнем. Как сказала бы Реджи.

Когда хоронили мамулю, когда ее опустили в грязную дыру, тоже шел дождь. Народу на кладбище собралось порядочно — Билли, Гэри, Сью и Карл из Уоррингтона (мило с их стороны, они ведь мамулю толком и не знали), пара байкеров, друзей Гэри, какие-то соседи, естественно — Мэри, Триш и Джин, немало сослуживцев из супермаркета, даже менеджер в черном галстуке и черном костюме, хотя месяцем раньше он грозил мамуле санкциями за то, что «постоянно выбивается из графика». Мужчина-Который-Был-До-Гэри тоже пришел и шнырял где-то на отдаленных подступах к могиле. Билли показал ему средний палец, и викарий, распевавший за упокой, запнулся.

— А народу-то неплохо подтянулось, — сказал Карл, будто работал похоронным инспектором.

— Бедная Джеки, — сказала Сью.

Перед этим в церкви они пели «Пребудь со мной» — Реджи выбрала его, поскольку мамуля от этого гимна всегда плакала: его пели на похоронах ее матери. Реджи организовала службу, Мэри, Триш и Джин помогали. Мамуля в церковь не ходила, не угадаешь, что бы ей понравилось.

— Да уж, в церкви народилась, поженилась и тазом накрылась, как и большинство из нас, — сказала Триш так, словно великую мудрость изрекала.

— Есть же в этом какой-то смысл, — заметила Джин.

Вовсе не обязательно, считала Реджи.

— Мы совершенно одни, — однажды сказала ей доктор Траппер. — Одни-одинешеньки, дрейфуем в бесконечной пустоте космоса. — Может, про Лайку подумала?

Реджи сказала:

— Но ведь мы друг с другом, доктор Т. — И доктор Траппер ответила:

— Да, Реджи. Мы друг с другом.


В автобусе на Реджи косились — уж больно странно одета, — а две девчонки на втором этаже, максимум лет двенадцати — сплошь фруктовый блеск для губ и невероятно скучные секреты, — откровенно хихикали над ее нарядом. Сами попробовали бы отыскать в гардеробе пятидесятилетней бывшей учительницы, вновь обретшей Бога, одежду, которую можно носить на людях, и чтоб люди при этом не смеялись. Выхода не было, и Реджи выбрала самые неброские тряпки мисс Макдональд: кремовый свитер из вискозы, нейлоновый бордовый анорак и черные штаны из полиэстера, которые пришлось закатать на талии сотню раз и подвязать ремнем. Судя по всему, у мисс Макдональд все вещи (были) из синтетики. И только экипировавшись, Реджи поняла, какой полной и высокой была мисс Макдональд, пока не усохла в своей одежке, пока одежка не повисла на ней как на вешалке.

— Крупная женщина, — сказала мамуля, впервые увидав мисс Макдональд на родительском собрании.

Реджи представила, как мамуле неловко, как ей неуютно в этой уродской шикарной школе, да еще мисс Макдональд талдычит про Эсхила, будто мамуля хоть какое-то представление имеет. Теперь обе они умерли (не говоря уж об Эсхиле). Все умерли.

Белье мисс Макдональд Реджи не взяла, громадные трусы и растянутые серые лифчики — это все-таки чересчур. Ее собственная одежда еще сушилась на веревке в ванной, кроме куртки, которая так пропиталась кровью того человека, что уже не спасти.

— Прочь, проклятое пятно, — сказала она мусорному баку на колесиках, кидая туда куртку.

Они проходили «Макбета» к стандартному экзамену. Но все же, кто мог бы подумать, что в старике столько крови?[88] Не так уж он и стар. Годится ей в отцы. Зовут Джексон Броуди. Его кровь у нее на руках, теплая кровь в холодной ночи. Реджи умыта его кровью.

Когда его грузили на носилки, она сунула руку ему в карман куртки, надеясь найти какое-нибудь удостоверение, и выудила открытку с видом Брюгге, а на обороте его адрес и письмо: Милый папа, в Брюгге очень интересно, тут много красивых зданий. Идет дождь. Съела гору картошки и шоколада. Скучаю! Люблю! Марли XXX.

Открытка у Реджи в сумке, помятая, грязная и окровавленная. Теперь у Реджи две открытки, два бодрых послания заволокло смертью. Наверное, надо кому-нибудь эту открытку отдать. Лучше бы тому человеку. Если он еще жив. Врач воздушной «скорой» сказал, что его везут в Королевский лазарет, но Реджи утром звонила, и никакой Джексон Броуди у них не записан. Может, это значит, что он умер?

Лежал Адам, окован[89]

Не умер, значит, пока не умер. Но и не очень-то жив. Застрял в таинственной дыре посередке.

Это место он всегда воображал — если воображал — «Хилтоном» в Хитроу, бежевым, безликим лимбом, где все проездом. Слушай он повнимательнее в своем католическом детстве — вспомнил бы очистительный огнь чистилища. Теперь этот огнь бесконечно его пожирает — негасимый костер, словно Джексон — вечное топливо. И он что-то не припоминал религиозных доктрин, которые описывали бы нескончаемую радиостатику в голове, и ощущение, будто по коже ползают гигантские сороконожки, и другое ощущение, гораздо неприятнее, будто по коре головного мозга, стуча ногами, бродят крупные тараканы. Любопытно, какие еще сюрпризы преподнесет этот божественный перевалочный пункт.

Несправедливо это, раздраженно думал он. Кто сказал, что жизнь справедлива? — сотни раз говорил ему отец. Джексон и сам говорил это собственной дочери. (Это несправедливо, папа). Родители — убогие скоты. Должно быть справедливо. Должен быть рай.

В смерти, отмечал Джексон, он стал ворчлив. Нечего ему тут делать — ему бы к Нив, где бы она ни была, в идиллический пейзаж, где гуляют мертвые девушки, вознесшиеся и высокочтимые. Блядь. Башка-то как трещит. Несправедливо.


Иногда его навещали люди. Мать, отец. Они умерли, так что, видимо, Джексон умер тоже. Они были размытые по краям, а если смотреть слишком долго — трепетали и блекли. Он и сам, наверное, по краям размыт.

В каталоге мертвых то и дело выпадали случайные лица. Старый учитель географии, склочный апоплексический тип, умерший от инсульта в учительской. Самая первая подружка Джексона, славная прямодушная девочка Анджела, которая на свой тридцатый день рождения умерла у мужа на руках от аневризмы. Миссис Паттерсон, пожилая соседка, — когда Джексон был маленький, она приходила к его матери пить чай и сплетничать. Джексон уж сколько десятилетий про нее не думал, имени бы не вспомнил, если б она не возникла подле него, вся в парах камфары и со старой магазинной сумкой из кожзама. Один раз у постели присела Амелия, сестра Джулии (ершистая, как всегда). Раз явилась, это что же значит — она умерла на операционном столе? Как-то днем появилась женщина в красном из поезда — живости в ней явно поубавилось. Мертвые шли косяками. Хоть бы перестали уже.

Быть мертвым очень выматывает. Светская жизнь богаче, чем при жизни. И не то чтобы все эти люди беседовали с Джексоном — разве что бубнили невнятно, хотя Амелия, к его смятению, внезапно заорала: «Начинка!» — а немолодая женщина, которую он прежде никогда не встречал, нагнулась и шепотом спросила, не видал ли он ее собачку. Брат Джексона не приходил, и Нив не возвращалась. Только ее он и хотел увидеть.

Его разбудил маленький терьер — стоял в ногах и лаял. Джексон понимал, что проснулся не на самом деле — не в том смысле, в котором люди просыпаются обычно. Голос мистера Спока (или Леонарда Нимоя,[90] это уж как посмотреть) прошептал ему в ухо: «Это жизнь, Джексон, но не та, к которой мы привыкли».

Все, хватит. Он сматывается из этого дурдома, даже если это его убьет. Он открыл глаза.

— Вернулись к нам, значит? — произнес женский голос.

Что-то двигалось перед ним, появлялось, исчезало. По краям замутненное.

— Мутно, — сказал он. Может, не вслух.

Он в больнице. Мутная личность — медсестра. Он жив. Как выясняется.

— Ну привет, солдат, — сказала медсестра.

Изгой

И что им не спится в такой небожеский час? Все четверо опять за столом — на сей раз завтракают. Патрик сделал французские тосты, подал с крем-фрешем и малиной, для которой не сезон, на веджвудских тарелках сугробы сахарной пудры, как в ресторане. Малина прилетела аж из Мексики.

Бриджет и Тим бестревожно спали, а вот Луиза много часов провела на месте катастрофы. Из нее как будто все соки выжали, зато Патрик, хоть и оперировал всю ночь — в операционную вкатывали жертву за жертвой, — оставался бодр и весел. Мистер Все-Починю.

Луиза налила себе кофе и оглядела красную малину на белой тарелке — капли крови на снегу. Сказка. От усталости тошнило. Она застряла в кошмаре, как в том фильме Бунюэля, где все садятся есть, но никак не могут приступить к еде,[91] только с Луизой все наоборот: еда есть, но она не может ее в себя впихнуть.

Бриджет когда-то закупала модную одежду для сети универмагов, хотя если сейчас на нее посмотреть — не догадаешься. Сейчас она в яркой тройке, вероятно очень дорогой, но с таким узором, словно взяли флаги нескольких стран, которых и на карте-то не найти, порезали на куски, а потом дали слепцу, чтоб он их опять сшил.

Тим был главной шишкой в крупной бухгалтерской компании и пользовался «роскошью ранней пенсии».

— Я вдова гольфиста, — сказала Бриджет, скорчив трагическую гримасу.

Бриджет не сказала, на что теперь тратит время, а Луиза не спросила, заподозрив, что ответ ее взбесит. Патрик — хороший ирландец, Бриджет — плохая ирландка.

— Мексиканская малина, — сказала Луиза. — Это же ахинея? А вы говорите — углеродный след.

— Нет-нет, Луиза, еще только утро, — сказал Тим, жеманно поднеся руку ко лбу. — Давай не будем говорить за завтраком о том, сколько миль проезжает еда.

— А когда же об этом говорить? — спросила Луиза.

Угадайте-ка, кто в этой семейке самый строптивый.

— Луиза в юности не бунтовала, — пояснил Патрик. — Теперь наверстывает, как выясняется.

Он засмеялся, и Луиза смерила его долгим взглядом. Это вот что — снисходительность? Конечно, так оно и есть, мятежной юности ей не выпало, потому что трудно взбрыкивать, когда твоя собственная мать заваливается в дом за полночь (если вообще заваливается) и выблевывает все нутро, как образцовый взбунтовавшийся подросток. Луиза повзрослела раньше большинства сверстников. Теперь наверстывает. Как выясняется. Отца у нее толком не было — одна ночь на Гран-Канарии, пожалуй, не в счет; может, в этом и прелесть Патрика? Может, она подсознательно разглядела в нем фигуру отца, которого никогда не имела, — вот, значит, как Патрик прорвался сквозь ее баррикады и к ней под одеяло? Ну и что мы получаем в итоге — комплекс Электры?

— По-моему, разговаривать о политике потребления — вовсе не бунт, — сказала она Тиму. — А ты как думаешь?

Пока тот подбирал ответ, Луиза повернулась к Патрику:

— Французские тосты. Они же гренки с яйцом, как обычно называли их мы, представители низших классов. — Лучше бы просто вилкой его ткнула, ну?

— Отец всю жизнь проработал на Дублинскую корпорацию,[92] — доброжелательно ответил Патрик. — Вряд ли мы принадлежим к высшим эшелонам общества.

Он ирландец, его оружие — слова, а Луиза по натуре уличный боец, и на миг — краткий, но блаженный — она представила, как запульнет этим драгоценным французским тостом Патрику в лоб. Патрик ей улыбнулся. Прямо-таки просиял. Она улыбнулась в ответ. Брак — жестокое милосердие.

— Ну, я не знаю, Пэдди, — встряла Бриджет, вторая половина «нас». — Папочка же не дворником работал — он был инспектор. Бреннаны никогда не были из, что называется, низших слоев.

— И да здравствуют буржуи, — сказала Луиза. — Ой, я что — вслух? Извините, не хотела.

— Луиза, — нежно сказал Патрик, положив руку ей на плечо.

— Что — Луиза? — спросила она, эту руку стряхивая.

— Прощай, диета, — сказала Бриджет, доблестно игнорируя всех и впиваясь вилкой в гренок.

Луиза хотела было сказать: Да вы с ней уже давно попрощались, — но все-таки прикусила язык.

— Поешь хоть чуть-чуть, Луиза, — уговаривал Патрик. Ну вот опять — папочка лучше знает. Любовь долготерпит, милосердствует, напомнила себе Луиза. Впрочем, какие брачные консультации даст ей римский женоненавистник первого столетия? — Французские гренки, тосты с яйцом, называй как хочешь, только поешь.

— Жалко, что вчера так получилось, — сказала Бриджет.

— Что из-за поезда ужин сорвался? — переспросила Луиза. — Да, очень жалко.

— Слава богу, что мы поехали на машине, — сказал Тим.

Луиза представила, как льет кофе ему на плешь.

— Я знаю, что это была страшная катастрофа, — чопорно сказала Бриджет. — Бедный Пэдди всю ночь оперировал.

Луиза, понятно, не в счет. А Патрик — святой. Он, заявила Бриджет, спасает людей.

— Обычно он спасает им бедра, — сказала Луиза, и Патрик хохотнул — как будто гавкнул.

В операционной чисто и славно, крови чуть-чуть, пациенты тихие и ведут себя пристойно. Не то что на путях — грязь и тягость, промокла насквозь, видишь оторванные руки-ноги, слушаешь, как люди кричат или того хуже — не кричат. Она держала за руку мужчину, которому прямо на месте ампутировали ногу. Она так и не сняла кольцо с бриллиантом, и грани блестели под мигалками спасателей. Ей не нужно было ехать, но она из полиции, это ее работа.

— А кто занимается расследованием? Железнодорожная полиция? — спросил Тим. Напыщенная бестолочь, можно подумать, понимает, какова процедура.

— Они пришлют заместителя СОРа, — сказала Луиза, не вдаваясь в подробности.

— Старшего офицера по расследованиям, — услужливо подсказал Патрик, когда Тим ответил пустым взглядом. Ну то есть пустее, чем обычно.

— Но ведь теперь есть это… как оно называется… Отделение по расследованиям железнодорожных катастроф?

— Отдел, — вздохнула Луиза. — Оно называется отдел по расследованиям железнодорожных катастроф. Железнодорожная полиция в Шотландии маленькая — она с таким расследованием не справится.

— А поскольку есть погибшие, подключится прокурор, — прибавил Патрик.

— Но почему…

Иисусе Христе в решете. Есть ли предел его занудству?


Луизе плевать, сколько дерьма на нее посыплется, — все лучше, чем общество Бриджет и Тима. Сегодня Патрик вез их в Сент-Эндрюс.[93]

— Я надеюсь, вы не собираетесь играть в гольф? — капризно осведомилась Бриджет.

— Кто его знает, может, и сыграем, — засмеялся Патрик.

С сестрой он был неутомимо добродушен, аж подмигивал весь. Ее это успешно умиротворяло; может, и Луиза научится подмигивать? Что-то не верится.

Патрик коснулся ее руки — тыла ладони костяшками, нежно, будто она больна — вероятно, смертельно.

— Мы подумываем завтра съездить в Гламз.[94] Мы были бы рады, если б ты поехала с нами. Я был бы рад, — тихонько прибавил он. — Я же знаю, ты завтра не работаешь.

— Вообще-то, тут дел навалилось. И я завтра да. Работаю.


— Езжай осторожно, — сказала Луиза, наконец сбегая из-за стола.

— Я всегда езжу осторожно.

— А остальные нет.


До дома Трапперов идти пешком всего ничего, но она поехала.

Если рука сильная, можно, наверное, встать на крыше их с Патриком дома, швырнуть камень — и он приземлится на дорожке к дому Трапперов. Вчера Джоанна Траппер, сегодня Нил Траппер. Два совершенно разных визита по двум разным поводам, но это очень странное совпадение, что с перерывом в два дня нужно зайти и к мужу, и к жене. Совпадение — просто объяснение, которое ждет рождения, сказал ей однажды Джексон Броуди, но, как ни поверни, между выходом Эндрю Декера и нынешними бедами Нила Траппера никакой связи нет. И мало ли что говорил Джексон Броуди — не обязательно это правда. Тоже мне, оракул дедукции.


Дом Трапперов притих и глядел наружу слепыми окнами. Луиза припарковалась возле «рейнджровера» с черным логотипом, выпендрежного зверюги мистера Траппера — вот это угроза планете, посильнее мексиканской малины.

Когда Нил Траппер открыл на звонок, Луиза предъявила ему полицейское удостоверение, бодро улыбнулась — мол, просыпайтесь, поднимайтесь — и сказала:

— Доброе утро, мистер Траппер.

Нил Траппер был потрепан, хотя до измученного недотягивал. Ясно, чем он привлек Джоанну Траппер. Они как негатив и позитив.

«Ливайсы», старая футболка «Ред Сокс» — волк в волчьей шкуре. Луиза чуяла ночной виски, что еще испарялся из его пор. Весь помятый — и лицо, и одежда, словно только вылез из постели, однако в доме пахло кофе, а на кухонном столе валялись пластиковые папки и бумаги: похоже, Нил Траппер всю ночь сводил бухгалтерию. Может, подсчитывал, хватит ли страховки от пожара на уплату налогов.

Стол — большая старомодная штука, так и ждешь, что викторианская кухарка сейчас будет тесто на нем месить. Бриджет и Тим привезли вчера свадебный подарок — выволокли из багажника хлебопечку.

— Хорошая, — сказала Бриджет, — не из дешевых.

Сколько будет прилично подождать, прежде чем отнести ее в благотворительную лавку? Луиза много в чем сомневалась в этой жизни, но готова поспорить на целый дом, что ляжет в могилу, так и не сотворив ни единой буханки хлеба.

Нил Траппер глянул на удостоверение и сказал:

— Старший детектив-инспектор, — сардонически воздев бровь, словно Луизино звание его развлекло.

Голос у него был сиплый, акцент уроженца Глазго, и все вместе звучало так, точно завтракал он сигаретами. Двадцать лет назад Луизе тоже понравилась бы его угрюмость. А сейчас хотелось просто дать ему в табло. Впрочем, теперь ей каждому встречному хочется дать в табло.

— Ничего, если я зайду на минутку? — спросила она, не выходя из роли — бойкая такая. И переступила порог, не успел он возразить. Полиция — это вам не вампиры, им приглашения не требуется. — Я хочу поговорить с вами о пожаре.

— Уже есть рапорт от пожарных? — спросил он. С облегчением — будто ожидал услышать другое.

— Да. Боюсь, пожар был вызван намеренно.

Нельзя сказать, что он всплеснул руками в потрясении и ужасе. Скорее обреченно. Или равнодушно. Удивительно, как тихо в доме. Ни следа доктора Траппер и ребенка. И девочки. Вот что хорошо в железнодорожной катастрофе — если можно о ней так сказать, хотя так сказать о ней нельзя, — она отменила сенсационные истории об освобождении Эндрю Декера и нынешнем местообитании Джоанны Мейсон. В кухню протрусила собака, обнюхала Луизины туфли и хлопнулась на пол.

— Можно поинтересоваться, где сейчас доктор Траппер? — спросила Луиза.

— Можно поинтересоваться, почему вы интересуетесь? — Вопрос его расстроил. Когда говорили о пожаре, Нил Траппер был спокоен как слон, а как о жене заговорили — аж затрясся. Любопытно. Он нетерпеливо вздохнул: — Уехала в Йоркшир, у нее тетя заболела. При чем тут Джо вообще?

— Ни при чем. Я заходила вчера, она не сказала? Я предупредила ее, что освободили Эндрю Декера.

— Вот оно что, — скривился он. — Вышел?

— Да, боюсь, что оно вот. Она вам не сказала? — Но ведь для этого и нужен брак, нет? Делиться самыми страшными, самыми темными тайнами? Может, у Луизы больше общего с Джоанной Траппер, чем поначалу казалось? — Новость о его освобождении просочилась в прессу, я хотела предупредить доктора Траппер, что журналисты опять станут копаться в прошлом. Что, она правда не рассказала вам?

— Она очень торопилась уехать. Пожалуй, удачно совпало. Раз она в Йоркшире, избежит этого срама.

— Вряд ли для журналистов Йоркшир — запретная зона, — сказала Луиза. — Но, наверное, со следа собьет. — Если, конечно, не набегут тетю искать. — Кровная тетя? По отцу или по матери?

— Это что-то меняет?

Луиза пожала плечами:

— Просто спросила.

— Сестра ее отца, Агнес Баркер. Довольны?

— И вам не хворать. — Луиза ухмыльнулась ему. У него на лбу написано «лжец», он ложью весь увит, как палочка карамельная. — Она что-то говорила насчет уехать ненадолго.

Нил Траппер словно внезапно устал. Показал ей на стул за столом, спросил:

— Кофе? — засыпал зерна в дорогую кофемашину, которая умела делать все — и молоть, и молоко взбивать; если попросить вежливо, наверное, и вырастить кофе сможет.

Пахло так прекрасно, что невозможно сказать «нет», — Луиза скорее руку себе отрежет, чем откажется от утреннего кофе. Эта мысль была не к месту. Перед глазами мелькнула прошедшая ночь — Луиза поднимает с путей руку, в отчаянии ищет владельца. Маленькую руку.

— Куда именно в Йоркшир?

— Она в Хозе, — сказал Нил Траппер.

— Куда входит?

— В Хо-зе. Это в Долинах.

Когда Луиза заходила в прошлый раз, Джоанна ни словом не обмолвилась про тетю (впрочем, с чего бы ей?). Может, он прав, тетина болезнь — счастливый случай, тетя удачно подгадала под побег Джоанны Траппер? Очень удобная тетя.


— Итак, — весело сказала Луиза, — знаете ли вы, кому могло прийти в голову сжечь ваше заведение? Может, кто-то зло затаил?

— Я кого только не злил в свое время, — сказал Нил Траппер.

— Вы не могли бы список нам составить?

— Это что, шутка?

— Нет. И нам понадобятся все ваши счета, деловые и личные. И ваши страховые соглашения.

— Вы думаете, я сжег его сам, из-за страховки, — устало сказал он. Сказал, не спросил.

— Так и есть?

— Думаете, я бы признался, если б так и было?

— Сегодня к вам кто-нибудь зайдет с ордером на документы, — сказала Луиза. — Это же вам будет несложно? Документы?

Ей нравилось, когда такие мужики начинали огрызаться, потому что в итоге-то она полицейский, а они нет. Черви, трефы, бубны, пики, ордер. Козыри.

— Нет, — сказал он. — Няма проблем, красота. — Ироническое самоцитирование глезг, какими они были?[95]

Зазвонил телефон, и Нил Траппер уставился на него так, словно телефона в жизни не видел.

— Проблемы, красота? — спросила Луиза.

Он схватил трубку, когда телефон уже переключался на автоответчик, сказал:

— Ничего, если я поговорю? — и, не дождавшись ответа, выбежал с трубкой из комнаты.

Когда он закрывал дверь, Луиза успела разглядеть гостиную за прихожей. Зимняя жимолость и саркококка так и стояли в бело-синем кувшине. Издали они казались мертвыми.


Она взяла кофе, подошла к доске Джоанны Траппер. Доску Луиза уже рассмотрела в прошлый раз, а потом съездила в «Мир офисов» в Хермистон-гейт и купила себе в кухню такую же, но так и не придумала, что бы ей хотелось туда налепить.

На доске Джоанны Траппер висела куча фотографий ребенка и собаки, но лишь один снимок Нила Траппера — с Джоанной Траппер, в отпуске. Оба гораздо моложе и беззаботнее, чем теперь. Была фотография Джоанны Траппер (тогда еще Мейсон) в юности, в спортивном костюме — она грудью прорывает финишную ленту, и другая, где она участвует в Лондонском марафоне, прекрасно выглядит — Луиза бы в таких обстоятельствах выглядела хуже. Еще была фотография Джоанны Траппер, эдинбургской студентки-медички: с торжествующей улыбкой она воздевает кубок, а вокруг люди, и все в одинаковой форме — командной, с аббревиатурой ЭУ-СК. Знакомые буквы, но Луиза не помнила, что они означают. Эдинбургский университет что-то там. Луиза в Эдинбурге получила степень по английскому на четыре года раньше Джоанны Траппер. Курс 1985-го. Целая жизнь прошла. Несколько жизней.

Доска — очень публичный способ записывать свою жизнь. Может, так она уравновешивала сотни образов — своих и своей семьи, — на краткое время заполонивших газеты. Вот моя жизнь, говорила доска, вот я какая. Больше не жертва. А сердце ее, ее тайное «я», где оно хранится? Наверху, в ящике, под замком? Трое детей и мать в черно-белой гамме.

Ну конечно. ЭУ-СК — Эдинбургский университет, Стрелковый клуб. В университете Луиза однажды пошла на свидание (весьма утонченное обозначение того, что произошло) с парнем из ЭУ-СК. Кто бы мог подумать, что когда-то среди студентов-медиков Джоанна Траппер была Энни Оукли.[96] Бегать умеет, стрелять умеет. К следующему разу готова.


Нил Траппер вернулся в кухню потерянный. Кожа нездорово блестит испариной, — может, он алкоголик?

— Еще кофе? — спросил он с покорной гримасой, но затем во внезапном припадке дружелюбия прибавил: — Или желаете малко алкохола?

Вот вам типичный глезга: то угрюмствует, то аж объятья раскрывает. Бодрость эта явно фальшива — он совсем бледен, как бы в обморок не грохнулся. Надо же, как подействовал на человека телефонный звонок.

— Сейчас полдесятого утра, — сказала Луиза, когда Нил Траппер достал из буфета два стакана и бутылку «Лафройга».

— Вот и прекрасно, еще практически ночь, — сказал он, щедро наливая себе на два пальца. Поднял бутылку, посмотрел на Луизу вопросительно. — Давайте разделите с бобылем поправку здоровья.

Знаменитая Реджи

По дороге к себе Реджи заглянула к мистеру Хуссейну в лавку на углу. Лавку все называли «пакистанской» — с таким, непринужденным расизмом, что выходило почти любовно. Мистер Хуссейн терпеливо объяснял всякому, кто готов был слушать (таких, впрочем, находилось немного), что, вообще-то, он из Бангладеш.

— Мою страну трясет, — как-то раз мрачно сообщил он Реджи.

— Эту тоже потряхивает, — ответила она.

Она подумала про красивого азиата из полиции, — может, он тоже из Бангладеш. У него прекрасная кожа, гладкая, как у ребенка, как у детки доктора Траппер. Надо было доктору Траппер взять Реджи с собой. Реджи присмотрела бы за деткой, а доктор Траппер — за своей так называемой тетей.

— Как ее зовут? — спросила Реджи мистера Траппера.

— Кого зовут? — огрызнулся тот.

— Тетю как зовут?

Мистер Траппер помялся, потом ответил:

— Агнес.

— Тетушка Агнес?

— Да.

— Или тетя Агнес?

— Да какая разница? — спросил мистер Траппер.

— Небось тете есть разница.


Реджи купила местную газету и батончик «марс». Пробивая покупки в кассе, мистер Хуссейн постучал по первой полосе.

— Ужасно, — сказал он.

«Ивнинг ньюс» оторвалась на катастрофе по полной программе. «МЯСОРУБКА!» — вопил заголовок над цветной фотографией вагона, который почти переломило пополам. На латыни мясо, плоть — caro, carnis. В слове «карнавал» тот же корень: «прощай, мясо». Карнавал и мясорубка — ничегошеньки общего. Везде — ладно, не везде, может, в Бангладеш нет, но все равно очень много где — перед Великим постом бывает карнавал, а у британцев только блины. В этом году Жирный вторник пришелся на черные дни между мамулиной гибелью и началом работы у доктора Траппер. Реджи, правда, все равно испекла блины и съела их в одиночестве, пока смотрела «Ребус».[97] Потом ее стошнило.

Фотография на первой полосе вовсе не передавала того, что было ночью, во тьме, под дождем. По фотографии не скажешь, каково это, когда у тебя все руки липкие от чужой крови, а жизнь человека целым миром обрушивается на твои маленькие плечи.

— Ужасно, — согласилась Реджи.

Когда спасатели наконец явились избавить Реджи от этого бремени, один надел на того человека маску с дыхательным мешком, а второй разодрал на человеке рубашку и прижал ему к груди электроды. Человек дернулся, и в нем снова затикала жизнь. Так похоже на сериал «Скорая помощь», что на правду не похоже вообще.

— Молодец, — сказал Реджи один спасатель.

— Он выживет?

— Ты дала ему шанс, — сказал он, а потом того человека увезли и погрузили в вертолет. И все. Реджи его потеряла.

Она вздохнула, взяла газету и шоколадку.

— Ну, я пойду, мистер X., дел по горло.

— Ничего не забыла? — спросил он.

Мистер Хуссейн всегда дарил Реджи «тик-так». Она не слишком любила «тик-так», но дареному коню и все такое. Он погремел коробочкой, а потом кинул ей, словно мяч в боулинге снизу подавал.

— Спасибо, — сказала Реджи, ловя «тик-так» одной рукой.

— Из нас с тобой получается хорошая команда, — сказал мистер Хуссейн.

— Ну знамо дело.


На той неделе мистер Хуссейн показал ей эдинбургскую газету про недвижимость: там писали, что их район на подъеме.

— Желанное местечко, — мрачно пояснил мистер Хуссейн.

Многоквартирный дом, где жила Реджи, никуда не поднимался и вообще не двигался. Как ни зайдешь, в подъезде вонь, а лестницу никто не моет, кроме Реджи. Дом в тупике, а в глубине тупика набычился заброшенный таможенный склад, у которого окна с черными решетками так грязны, как будто прямиком из Диккенса.

Мистер Хуссейн сказал, ходят слухи, мол, «Теско» снесет склад и построит новое «Метро», но они с Реджи решили, что поверят, когда увидят сами, а дергаться из-за конкуренции мистеру Хуссейну пока нечего.

Дверь в квартиру была отнюдь не красавица. Доктор Траппер говорила, самые красивые двери на свете — во Флоренции, в «Баттистеро» — это крестильня по-итальянски. Доктор Траппер в шестнадцать лет полгода жила в Риме по школьному обмену («Ах, bella Roma») и ездила «везде» — в Верону, Флоренцию, Болонью, Милан. Она правильно произносила итальянские слова, от «Леонардо да Винчи» до «пицца наполитана» (доктор Траппер на день рождения Реджи повела ее пить чай — Реджи выбрала «Пиццу-экспресс» в Стокбридже). Полгода жить во Флоренции — что может быть лучше? Или в Париже, Венеции, Вене, Гранаде. В Санкт-Петербурге. Да где угодно.

На двери что-то нарисовано из баллончика — не художества, а как будто мальчишка среди ночи ходил вверх-вниз по лестнице, оставляя за собой дрожащий улиточный след красной краски. К тому же на двери следы, точно об нее точила когти гигантская кошка (откуда взялись — неизвестно), а еще такие вмятины, будто кто-то в ночи ломился с топором (и ломились — Билли искали, знамо дело). Тут ничего нового. Новой была записка, приклеенная к двери жвачкой: «Реджи Дич ты от нас не спрячешся». Без мягкого знака. Она читала записку некоторое время, а потом некоторое время размышляла, почему дверь не заперта. Может, вернулась гигантская кошка. Дверь распахнулась, едва Реджи ее тронула.

Билли, что ли, приходил, бестолочь возмутительная? У него квартира в Инче, но он часто давал адрес в Горги, чтобы сбить людей с толку, и порой наведывался глянуть, не пришло ли чего любопытного по почте. Иногда давал Реджи денег, но она не спрашивала, где он их раздобыл. Уж точно не заработал — как ни понимай «заработок». Деньги она отдавала в жилищно-строительное общество и надеялась, что если они там тихонько полежат, то как-нибудь очистятся от Билли.

Реджи стояла на пороге гостиной и смотрела. Мозгу не сразу удалось переварить то, что видели глаза. Комната была перевернута вверх дном. Ящики из серванта выдернуты, их содержимое на полу, кожаный диван весь порезан, мамулины безделушки раскиданы и разбиты, наперстки и чайнички валяются на ковре. Сочинения и конспекты Реджи вытряхнуты из папок, книги свалены громадной кучей посреди гостиной, словно ждут костра. Куча воняла — похоже на кошачью мочу.

В мамулиной спальне опрокинуты ящики, мамулина одежда на полу, и над ней поработали ножницы или нож. По розовым расшитым простыням размазано что-то похожее на шоколад. Уж явно не шоколад. Пахло точно не шоколадом.

Свою одежду Реджи хранила в прежней спальне — и там то же самое, все вещи расшвыряны. Пахло какой-то мерзостью, и внимательно приглядываться к одежде Реджи не решилась.

В кухне опустошены шкафы, холодильник распахнут, валяются продукты. Приборы разбросаны, чашки-тарелки побиты. Молоко вылито на пол, бутылку томатного соуса жахнули об стену, и на стене расплылась громадная артериально-красная клякса.

В душевой — которая просто чулан в коридоре, выложенный кафелем и с водопроводом, — на стенах из баллончика довольно неумело написали: «Тебе смерт». К горлу подкатила желчь, и Реджи затошнило. «Ты от нас не спрячешся». Каких таких «нас»? Кто эти люди, которые не умеют пользоваться мягким знаком? Наверняка ищут Билли. У Билли много неграмотных знакомых.

Она заскулила, точно раненый зверек. Ее дом, мамулин дом — разрушен. Осквернен. Он, конечно, и был довольно убогий, но больше у Реджи ничего нет.

И тут чья-то рука пихнула ее в спину. Реджи упала в душевой поддон и, забившись, сорвала занавеску. В голове промелькнули малоприятные кадры из «Психоза». Падая, Реджи ударилась головой; захотелось плакать.

Двое. Молодые, быковатые. Один рыжий, один крашеный блондин, все лицо в шрамах от прыщей, как апельсиновая шкурка. Обоих Реджи видит впервые в жизни. У блондина в руке зубчатый нож, которым акулу можно распотрошить. К одному зубцу пристал обрывок мамулиного розового пухового одеяла. Внутри у Реджи все расплавилось. Она боялась, что описается, а может, и того хуже. Я не ребенок, ночью сказала она полицейским, но это ведь неправда.

Она представила, как мамуля лежит у бассейна в оранжевой лайкре, которая ее совершенно не красит. Реджи не хотела, чтоб ее нашли мертвой неприличной кучей в душевой, в кошмарных тряпках мисс Макдональд. На ней даже трусов нет. В горле неприятно колотился пульс. Что они с ней сделают — убьют? Изнасилуют? То и другое? Хуже? Бывает и хуже, только понадобятся нож и время. Надо что-то делать, сказать что-то. Она читала, что важно говорить с тем, кто на тебя напал, — так он увидит, что ты человек, а не просто объект насилия. Рот пересох, будто Реджи жевала наждак, и складывать слова не получалось. Она хотела сказать: «Не убивайте, я ведь пожить не успела», но вместо этого прошептала:

— Билли здесь нет. Я его сто лет не видела. Правда.

Парни удивленно переглянулись.

— Что еще за Билли? — сказал рыжий. — Мы ищем мужика, которого Реджи зовут.

— Я о нем не слыхала даже. Чесслово.


Невероятно, но они повернулись к двери.

— Мы еще вернемся, — сказал блондин. А другой, морковный, прибавил:

— У нас для тебя подарочек, — выудил из кармана книгу — явно «Классику Лёба» — и швырнул в Реджи как гранату.

Реджи даже не попыталась поймать — ей показалось, книга взорвется в руках, не может быть, что внутри просто безвредные слова. Голос мисс Макдональд произнес в голове: «Слова — мощнейшее наше оружие». Едва ли. Слова не спасут от гигантского скорого, что летит к тебе на всех парах. (Помогите!) Не спасут от быдла, дары приносящего. (Нет, спасибо.)

— Асталависта, детка, — сказал Рыжий, и оба ушли.

Идиоты. Идиоты с «Классикой Лёба».

Она подобрала «Лёба» — обложка зеленая, — который подбитой птицей раскинул крылья, приземлившись в поддон. Первый том «Илиады». Это что — послание такое? Она прочла на форзаце поблекшую надпись карандашом: «Мойра Макдональд, Гёртон-колледж, 1971». Странно, что мисс Макдональд была молода. Странно, что она умерла. Еще страннее, что ее пропавший «Лёб» оказался у недругов Билли.

У троянских коней внутри сюрпризы, и в «Илиаде» мисс Макдональд тоже. Реджи перевернула страницу — книгу подвергли бритвенной хирургии, из сердцевины аккуратно вырезали квадрат. Шкатулка. Гроб и могила. Идеальный тайник. Для чего?

Реджи думала, они ушли, но тут блондин внезапно сунул голову в дверь. Реджи заорала.

— Забыл сказать, — сообщил он, рассмеявшись над ее ужасом. — В полицию насчет нашего свиданьица не ходи, а то знаешь что будет? — Он наставил на нее палец, изобразив пистолет. И опять исчез.

Реджи, к собственному потрясению, внезапно извергла утренние тосты в унитаз. Дрожь прошла не сразу; похоже на грипп, но, наверное, просто шок.

Она проковыляла по лестнице — вся в холодном поту, сердце вот-вот из груди выскочит — и опять ворвалась в лавку мистера Хуссейна.

— Порядок? — спросил мистер Хуссейн, и она пробормотала:

— Нет, бардак. — Дурная шутка Билли, из детства еще. Даже тогда он был не смешной.

Рассказать мистеру Хуссейну? И что будет? Он заварит ей сладкого чая в задней комнате, позвонит в полицию, а эти люди вернутся и застрелят ее из воображаемого пистолета? Словами убьют? Они явно из тех, у кого пистолеты настоящие. Точь-в-точь как Билли.

— Побегу, мистер X., а то на автобус опоздаю.

Была бы со мной Сейди, думала Реджи, очень быстро шагая к остановке. Если у тебя большая собака, люди дважды подумают, стоит ли связываться.

— Когда рядом Сейди, перед тобой как будто Красное море расступается, — однажды сказала доктор Траппер, гладя псину по ушам. — Мне с ней всегда безопасно.

А доктору Траппер не хватает безопасности? Почему? Из-за ее истории?

Они что, правда искали Реджи? Перепутали пол (мужик, которого Реджи зовут)? Как так? Она ничего не сделала — ну, кроме того, что приходится сестрой Билли. Может, больше ничего и не надо. Она позвонила ему и услышала «абонент недоступен». Позвонила доктору Траппер, но телефон все гудел и гудел, а никто не подходил. Тебе смерт. Ей достается смерть. Смертей в ее жизни и впрямь предостаточно.


Штука-то в чем: когда звонил мистер Траппер, Реджи слышала в трубке, как лает Сейди. Доктор Траппер везде брала Сейди с собой — ну, кроме работы; а сейчас почему оставила?

— У ее тети аллергия.

— У тети Агнес?

— Да.

— А доктор Траппер не могла ей таблетку дать? Антигистамины какие-нибудь? Почему она к телефону не подходит, мистер Траппер?

— Реджи, оставь Джо в покое. У нее тяжелый период. Мало того что прошлое преследует, еще и ты по пятам бегаешь. Ясно?

— Но…

— Знаешь что, Реджи? — сказал мистер Траппер.

— Что?

— Хватит уже. У меня и так дел выше крыши.

— Да и у меня, мистер Т. Да и у меня.

Пропал без вести

Давным-давно, очень-очень давно, когда гораздо моложе был мир, да и Джексон тоже, ему на груди, прямо над сердцем, вытатуировали группу крови. Солдатский фокус, чтобы, если подстрелят или подорвешься, врачи тотчас могли тебя подлатать. Другие солдаты умножали свои чернильные галереи, добавляли женщин, бульдогов, британские флаги и — ну да, «мама», честное слово, — но Джексон никогда не был поклонником искусства татуажа, даже дочери пообещал тысячу фунтов наличными, если та доживет до двадцати одного года, не испытав потребности украсить кожу бабочкой, дельфинчиком или китайским иероглифом «счастье». Сам Джексон ограничился единственным практичным сообщением строчными буквами: «группа крови 1+», и до сего дня оно оставалось лишь поблекшим голубым сувениром из другой жизни. «1+» — прекрасная распространенная кровь, процентов у тридцати пяти населения такая же. Доноров — завались. А доноры, похоже, пригодились — драгоценные унции крови ему поменяли все до одной, спасибо братьям и сестрам по крови, не давшим ему исчезнуть из жизни.

— Мы сначала думали, все, починили вам артерию, а она все течет и течет. Раза с третьего удалось, — сказал ему веселый доктор. — Доктор Брюс, зовите Майком, — сказал он, присаживаясь у Джексона в ногах и лыбясь так, будто они только что познакомились в баре.

Зовите-Майком был слишком молод — не бывает таких врачей. Медсестры-то знают, что у них в больнице ошивается школьник из местной началки?

— Вы уж потрафите ему, — шепнула Джексону в ухо мутная — теперь не такая мутная — медсестра. — Он думает, что взрослый.

— Спасибо, — сказал ему Джексон.

— Нормалек, братан.

Австралийский школьник.

Интерн, «доктор Сэммз — зовите-Чарли» — вылитый Гарри Поттер. Что-то неохота Джексону лечиться у вылитого Гарри Поттера, но в его положении не поспоришь.

— Вас, я вижу, по голове шандарахнуло, — сказал мальчик, который выжил. — Раньше бывало такое?

— Не исключено, — сказал Джексон.

— Ну и зря, — отметил юный волшебник, словно получить по башке Джексон вызвался сам.

— Мутно, — сказал Джексон.

Это теперь было его любимое слово. Когда его дочь училась говорить, ее первым словом было «кот». Так она называла все — уток, коляску, молоко; все, что представляло интерес, было «кот». Однословный мир. Сильно упрощает жизнь, надо бы позвонить, рассказать ей. Джексон позвонит — вот только вспомнит, как ее зовут. И заодно — как зовут его.

Он заснул, а когда проснулся, у постели была другая медсестра.

— Кто я? — спросил он.

Тоже мне, нашелся философ-любитель. Однако вопрос отнюдь не метафизический. Ну правда, кто он?

— Вас зовут Эндрю Декер, — ответила она.

— Да? — сказал Джексон. Имя крошечным колокольчиком звякнуло в недрах черной дыры заброшенных воспоминаний, но Джексон не имеет к нему отношения. Он не ощущал себя Эндрю Декером, вообще-то, он никем себя не ощущал. — Откуда вы знаете?

— У вас в куртке был бумажник, — сказала медсестра. — В бумажнике права, там ваше имя и адрес. Полиция пытается кого-нибудь по этому адресу найти.

Его локтевая артерия была перебита, что привело к «массивному и стремительному кровотечению», сообщил двойник Поттера. Кровяное давление упало, случился шок. Мозгу не хватало кровоснабжения.

— Переутомление, одышка, озноб? — спросил Майк, австралийский летучий доктор. Вид у него такой, будто медикаментов жрет больше, чем пациенты. — Тошнота, общее замешательство, дезориентация, галлюцинации? Да?

— Я был в белом коридоре.

— Чуток избито.

— Не говорите, пока сами не попробовали, — сказал Джексон.

— Катастрофу вы, по всей вероятности, не вспомните, — сказал летучий доктор. — Скорее всего, в вашей долговременной памяти она не запечатлелась. Однако почти все остальное вернется. Вы же вспомнили, что у вас есть дочь.

Кто-то оказал Джексону первую помощь, спас ему жизнь на месте происшествия. Еще один человек, которого Джексон никогда не сможет отблагодарить.

Пришла женщина из полиции, села в ногах, терпеливо подождала, пока он сфокусирует на ней взгляд. Кто-то съездил по адресу, указанному в водительских правах, и тамошние жильцы сказали, что об «Эндрю Декере» впервые слышат. Старые права, без фотографии, — может, он забыл их продлить, когда переехал?

Джексон взирал на нее без тени мысли.

— Представления не имею.

— Ну, сейчас пока рано, — бодро сказала она. — Кто-нибудь непременно придет и вас узнает.

Очень странно находиться среди последствий катастрофы, о которой ничего не помнишь. Не помнишь, как поезд сошел с рельсов, не помнишь вообще ничего. Чистый лист бумаги, циферблат без стрелок. Теперь он жалел, что клеймил себя так скудно. Надо было вытатуировать имя, звание и номер, не только группу крови.

— Я своей кошке чип вставила, — поделилась медсестра. — На душе теперь легче.


— Я умер, — сказал он новому врачу.

— Ненадолго, — ответила она, будто отмахнулась: мол, вот если бы подольше — это бы произвело на нее впечатление. Доктор Фостер, женщина, которая сообщить свое имя не пожелала.

— Но, технически говоря… — сказал он. Слабость не позволяла спорить.

Она вздохнула так, будто пациенты целыми днями с нею собачатся, живы они или мертвы.

— Да. Технически говоря, умерли, — согласилась она. — Очень ненадолго.


У него началась новая жизнь. Сколько уже недель?

— Да восемнадцать часов, — сказала новая врачиха.

Он успел смотаться в ад и обратно (или, может, в рай и обратно) — и суток не прошло. Ничего себе. А когда его отпустят домой?

— Например, когда вы вспомните, где живете? — предложила доктор Фостер.

— Логично, — сказал Джексон.


Он уснул. Вот чем он занимался. Он спал. Проспал многие годы. Когда проснулся, ему снова рассказали про катастрофу. Медсестра предъявила газету. «МЯСОРУБКА» — писали на первой полосе. Он не помнил, что это такое. Какой-то механизм, но вряд ли автомобильный. Вот автомобили ему нравились. Он Эндрю Декер, который любит автомобили, но ехал поездом в неизвестном направлении. Ни билета, ни телефона, никаких признаков его жизни. Никто не заметил, что он уехал и не вернулся.

— А теперь сколько он уже здесь?

— Двадцать часов, — сказала доктор Фостер.

Реджи Дич, девочка-детектив

— Я тут подумала, надо с собакой погулять.

— С собакой?

— Сейди.

Говорил мистер Траппер хрипло. Небритый, усталый. (По утрам — вылитый медведь.) От него несло сигаретами, хотя он якобы «сто лет назад» бросил. На кухне уже кавардак. Видимо, мистер Траппер так и будет Реджи в дверях держать, а внутрь не пригласит. На буфете — полбутылки виски.

— Здесь правит, холостяк, — сказал мистер Траппер и хмыкнул. — Кот из дома — псина в пляс.

На большом кухонном столе — две пустые кружки, на одной пятно губной помады, бледно-коралловой, доктор Траппер такой не пользуется. Это тоже правление холостяка?

— Доктор Траппер обычно водит Сейди гулять, — сказала Реджи, — и я подумала, я могу ее выгуливать, пока доктор Траппер у тети. У тети Агнес.

Мистер Траппер тер щетину на подбородке, словно ему не удавалось припомнить, кто Реджи такая. А вот Сейди вспомнила без проблем — она возникла подле мистера Траппера и, увидев Реджи, завиляла хвостом, хоть и не слишком бодро.

— Вы говорили с доктором Траппер после ее отъезда?

— Конечно говорил.

— Как вы с ней говорили?

— В смысле — как? — нахмурился мистер Траппер. — По телефону, естественно.

— По ее мобильному?

— Да. По ее мобильному.

— Но я звонила доктору Траппер на ее мобильный, и там никто не отвечает.

— Ну, она, вероятно, очень занята.

— С тетей?

— Да, с тетей.

— С тетей Агнес? В Хозе?

— Да и да. Реджи, я с ней говорил. У нее все хорошо. Она не хочет, чтоб ее беспокоили.

— Беспокоили?

— Что у тебя на лбу? — сменил тему мистер Траппер. — Смотреть страшно.

Реджи опасливо пощупала синяк — привет от душевого поддона.

— Не смотрела, куда шла, — сказала она.

Сейди нетерпеливо заскулила. Она услышала слово «гулять», но с тех пор прозвучало много разных слов, а ничего не произошло.

— У вас же наверняка нет времени гулять с Сейди, — сказала Реджи. — Дел полно и все такое.

Мистер Траппер посмотрел на собаку, будто ждал, что она ответит за него, и пожал плечами:

— Ага, ладно, хорошо, тогда давай. — Что даже для глезги несколько перебор, если хочешь сказать просто «да».

— Можно мне телефон тети доктора Траппер?

— Нет.

— Почему? — спросила Реджи.

— Потому что тете нужен отдых и покой.

— Можно сумку оставить?

— Сумку? — переспросил мистер Траппер, будто не видел громадную сумку «Топ-Шоп», которую Реджи приволокла с собой.

Она села в автобус до центра, а там подоила свой счет в «Топ-Шопе». Из квартиры в Горги она бежала в чем была (в одежде мисс Макдональд, как это ни прискорбно) и не собиралась возвращаться за одеждой, которая лежала грудой в спальне и подозрительно пахла. Реджи вообще не собиралась туда возвращаться. Жалко только, что погублены книги и конспекты к экзаменам.

В «Топ-Шопе» она купила две пары джинсов, две футболки, два свитера, шесть пар трусов и носков, два бюстгальтера, пару кроссовок, куртку, шарф, шапку и перчатки. («Расчетливая нагота — это не для нас», — смеялась доктор Траппер, глядя, как Реджи, собираясь домой, натягивает зимнюю одежду слой за слоем.) Реджи никогда не покупала столько тряпок сразу — разве только они с мамулей пытались по списку невероятной длины закупать форму для уродской шикарной школы. В «Топ-Шопе» как будто собираешь приданое новорожденному или невесте — приятно старомодное слово, приданое, обозначает начало новой жизни. Шансов, впрочем, мало.

В примерочной «Топ-Шопа» Реджи надела все новое, а шмотки мисс Макдональд выкинула на улице в контейнер для строительного мусора. Жестоко. Мисс Макдональд тихонько лежала в морге, никому не нужная, как и ее одежда.

Реджи доехала на автобусе до больницы, представилась в регистратуре (снова спросила о Джексоне Броуди, но о нем по-прежнему не было записей), а потом очень любезная молодая полька («из Гданьска») забрала ее и отвела туда, где на мисс Макдональд можно было посмотреть через стекло. Комната с видом.[98] Как будто живая картина или спектакль в очень камерном театре. Мисс Макдональд открыли лицо, и Реджи сказала:

— Да, это она.

Лицо в синяках, распухшее, но не так страшно, как Реджи опасалась. Лучше не думать, в каком состоянии мисс Макдональд под простыней. Вряд ли целая.

Наверное, старую учительницу и ее синий «саксо» криминалисты будут исследовать вдоль и поперек. Ночью сержант Уайзмен записал номер мобильника Реджи, сказал, что с ней свяжутся, когда тело «выпустят». Реджи хотела было ответить, что она тут ни при чем, но это невежливо — обстоятельства не располагают, мясорубка и все такое. Ну и вообще, ей всего шестнадцать. Формально, может, и взрослая, но по сути ребенок. Нельзя на человека, который еще почти ребенок, сваливать ответственность за мертвое тело. Правда ведь?

В жизни Реджи это было уже третье мертвое тело. Мисс Макдональд, мамуля и давешний солдат. Если считать Банджо — четвертое. Многовато впечатлений для ее возраста.

Она опознала труп, ее квартиру разгромили, ей угрожали злобные придурки, а еще даже обедать не пора. Реджи надеялась, что остаток дня выдастся поспокойнее.


— Нет, — сказал мистер Траппер.

— Что — нет?

— Нет, сумку оставить нельзя. Мне надо уйти.

— У меня есть ключ.

— Ну конечно. — Мистер Траппер вздохнул, будто, невыносимо страдая, признавал поражение в затянувшемся споре. — Ладно. Давай сумку, я принесу поводок.

Он взял сумку и бесцеремонно уронил на пол возле раковины, потом отцепил поводок за дверью и отдал Реджи. Сейди в восторге проскакала мимо, словно ее из тюрьмы выпустили.

— А кстати, мистер Т., — храбро сказала Реджи (тыча в медведя палкой). — Сегодня четверг. Доктор Траппер мне платит по четвергам.

— М-да? — сказал мистер Траппер. Улыбнулся ей — обаятельная улыбка, сразу чувствуется, что ты особенная, — вынул бумажник из заднего кармана джинсов и, не считая, отщипнул тонкую стопочку банкнот. — Все сразу не трать, — хохотнул он, точно карманные деньги вручал, а не плату за прекрасную работу. — Оставь чуток одежды в магазине, договорились?

— Очень смешно, мистер Т. Спасибо.

Без толку говорить, что шопогольный припадок случился у Реджи потому, что два клоуна уничтожили ее дом и одежду. Трапперы в таком мире не живут. Да и Реджи в нем жить не хотела.

Когда мистер Траппер ушел в дом и захлопнул дверь, Реджи пересчитала деньги. Вдвое меньше, чем платила доктор Траппер.


У Сейди в гараже стояла корзина с игрушками — мячи, резиновые кости и кольца и еще старый плюшевый медведь.

— Пойдем, Сейди, возьмем тебе мячик, — сказала Реджи, и от радости при слове «мячик» Сейди тихонько гавкнула.

Раньше гараж запирали, но потом потерялся ключ, а заказать новый никто не собрался. В худшем случае, говорила доктор Траппер, ее машину украдут, а она же застрахована, так что какая разница? Мистер Траппер сказал, что это опрометчиво, а доктор Траппер ответила: «Тогда за новым ключом идешь ты». Вот и все их споры. Мистер Траппер не знал о запасных ключах от машины, которые доктор Траппер хранила в гараже на полке за банкой с краской («Дымчатый жемчуг», которым покрасили прихожую), потому что, если б знал, говорила доктор Траппер, вообще бы «с катушек слетел».

Гараж был маленький — дом строили во времена, когда у людей обычно не было машин, тем более двух, — его впихнули сбоку позже, отделив от дома узким проходом. Большой «рейнджровер» мистера Траппера в гараж даже не влезал, и тот служил уютной норой «тойоте-приус» доктора Траппер. Реджи протиснулась мимо машины к корзине и достала любимую игрушку Сейди, старый красный резиновый мяч, такой пожеванный, что прыгал уже из последних сил.

— Ну пойдем, старушка, — сказала Реджи собаке, захлопнув дверь гаража.

Так всегда говорила доктор Траппер, когда они шли гулять. Очень странно отвечать за Сейди. Ни доктора Траппер, ни мистера Траппера, ни детки. Если вдуматься, Реджи еще никогда не оставалась с собакой одна. Они протиснулись через дыру в изгороди и вышли прямиком на поле, где сегодня паслись три лошади — стояли довольно окаменело, будто ждали, когда же что-нибудь произойдет. Реджи кинула мячик и побежала по полю вместе с Сейди, потому что Сейди больше всего любила играть так.

Штука-то в чем. Доктор Траппер ночью уехала в Хоз. Села в машину и уехала на юг, сказал мистер Траппер утром по телефону. Почему же тогда ее машина стоит в гараже?


Когда они вернулись, дом был заперт, а мистер Траппер исчез. Посреди кухонного стола, чтоб Реджи точно заметила, лежала записка: «Дорогая Реджи, я совсем забыл: Джо сказала, может быть, ты захочешь взять нашу общую подругу к себе — присмотреть за ней, пока Джо не вернется. Наверняка у тебя сейчас больше свободного времени, чем у меня. Спасибо, Нил». Реджи не сразу поняла, что речь идет о собаке. На бумаге мистер Траппер был совсем другой — по крайней мере, многословнее. О деньгах на собачий корм, отметила Реджи, он не упомянул.


Ведь вот в чем штука-то. Вернувшись с пробежки по полю, Реджи поднялась в спальню доктора Траппер — и мистера Траппера тоже, знамо дело, — ни за чем, просто оказаться там, посмотреть, побыть ближе к доктору Траппер. Понимала, что не стоит, но она же ничего плохого не хотела.

Доктор Траппер не возражала бы, — правда, мистер Траппер возражал бы очень сильно.

Постель не заправлена — у мистера Траппера «правит холостяк». В остальном довольно опрятно, хотя не так, как при докторе Траппер. Сейди крутилась по комнате, нюхала все подряд, точно ищейка, — простыни, ковер, пакет из химчистки, который доктор Траппер принесла вчера домой, — сейчас он висел на спинке стула. Реджи вынула почищенный костюм из полиэтиленового савана и повесила в гардероб к другим костюмам доктора Траппер. Большой гардероб, целая гардеробная, в него войти можно; одна сторона доктора Траппер, другая — мистера Траппера. Вся одежда на стороне доктора Траппер слабо пахла ее духами. На туалетном столике гладкий синий флакон, старомодная щетка для волос, сзади посеребренная, запасной ингалятор и фотография детки, на которой ему всего несколько дней и он будто ждет, когда же его надуют, как воздушный шарик. Реджи смочила духами запястья. «Je Reviens». Обещание. Или угроза. Асталависта, детка. Скоро вернусь.

А где третий костюм? У того, что уже в гардеробе, после химчистки на воротнике до сих пор розовая бирка на английской булавке — значит, не хватает того, который доктор Траппер надевала вчера. И нигде его нет. Она что, уехала в Йоркшир к своей таинственной больной тете, не переодевшись? Совсем не похоже на доктора Траппер, которая всегда переодевалась, едва входила в дом после работы, сбрасывала туфли, вешала костюм и натягивала что-нибудь простое — обычно джинсы. «Вот теперь это снова я», — порой говорила она, словно костюм — личина.

На ковре перед комодом — черные лодочки доктора Траппер, одна стоит, другая упала, точно доктор Траппер только что из них вышла. Сейди нервно обнюхала обе, будто ее вот-вот пустят по следу. Рядом с туфлями — снятые колготки мятой кучкой на полу, бледные и пустые, как сброшенная змеиная кожа.

Странно заглядывать в этот гардероб — немножко похоже на то, как Реджи смотрела на мамулину одежду в шкафу или на одежду мисс Макдональд в контейнере. На Сейди, видимо, подействовало так же: она легла на пол возле туфель и печально заскулила. Реджи хотела услышать голос доктора Траппер, услышать, как та говорит: «Я скоро вернусь, Реджи, не переживай». Реджи точно знала: если позвонить, доктора Траппер это вовсе не «побеспокоит». Она снова набрала номер, но, едва раздались гудки, к дому подъехала машина. Сейди навострила уши, вскочила, напружинилась. Реджи глянула в окно — ну да, «рейнджровер».

— Сахар, — сказала она собаке.

На одно безумное мгновенье она задумалась, не нырнуть ли в гардероб, но в фильмах ужасов это ничем хорошим не заканчивается. Тебя либо находят и убивают, либо из-за реечных дверей своего убежища ты наблюдаешь нечто страшное.

Штука-то в чем — набрав номер доктора Траппер (моя связь с миром), она услышала звонок и узнала сразу — «Ракоходный канон» Баха («Он так называется, — объяснила доктор Траппер, — потому что вторая тема — ровно те же ноты, что и первая, только наоборот», чего Реджи не вполне поняла, но улыбнулась, кивнула и сказала: «Ага, понятно».) Телефон звонил откуда-то снизу. В погоне за телефоном Реджи одолела пол-лестницы — кажется, Бах играл в кухне, — но тут мистер Траппер на своей обычной скорости влетел в парадную дверь — и замер, увидев Реджи.

— Ты все еще здесь?

— В туалет ходила, — беспечно сказала она; телефон перестал звонить через секунду после того, как ворвался мистер Траппер.

— У тебя что, дома нет? — спросил он.

— Еще б не было. — И прошагала мимо него наружу.

Сейди помчалась вперед, втягивая носом знакомые запахи на кромке дорожки, точно пылесос. У ворот Реджи свистнула, и собака потрусила к ней, крутя хвостом, — так она радовалась, когда находила сокровище. У нее что-то было в пасти — Сейди положила это что-то к ногам Реджи и послушно села, ожидая похвалы.

Когда Реджи увидела, что принесла собака, у нее чуть не остановилось сердце.

Деткин талисман, квадрат мшистого одеяла, явно втоптанный в грязь. Реджи подобрала его и оглядела: на ткани было пятно, пятно отнюдь не томатного соуса и не красного вина — пятно крови. Реджи теперь узнавала кровь. Она за всю жизнь не видала столько крови, сколько выдалось за последние двадцать четыре часа.


Поликлиника доктора Траппер был в Либертоне, и Реджи пошла пешком — неизвестно, как Сейди, которая никогда не ездила в автобусе, перенесет толкотню и ноги, которые ходят по ногам. Реджи и сама-то с трудом их выносила. Она съела «марс» и отдала бы огрызок Сейди, но доктор Траппер говорила, шоколад собакам вреден. Нужно добыть собачьих галет — главное, без сахара, доктор Траппер не кормит Сейди сахаром («Надо следить за старушкиными зубами»). Реджи купила пару банок корма в «Авеню» на Блэкфорд-авеню, и они уже оттягивали ей плечо. Все время приходилось менять местами свою сумку и сумку из «Топ-Шопа». Как верблюд, право слово. Мамуля вечно таскала тяжелые сумки — они никогда не могли позволить себе машину, — и говорила, что ее гены соединили с ослиными путем сплайсинга. Нет, не говорила она такого — мамуля не сказала бы «сплайсинг», она, пожалуй, и «гены» не сказала бы. Как же она говорила? Мамуля бледнела, отступала во тьму, куда Реджи последовать за ней не сможет. «Выведена из ослов» — вот как. Так? Все гуще тьма.

В конце концов Реджи совсем вымоталась, и остаток пути они ехали на автобусе. Для пассажира-новичка Сейди вела себя довольно прилично.

Поликлиника была большая, современная, одноэтажная, собаку оставить негде, поэтому Реджи очень властно сказала: «Сидеть!» и «Жди!» — таким тоном она говорила детке: «Нет!» — если он на всех парах устремлялся к смертоносной виноградине или монете. Когда Сейди была щенком, доктор Траппер водила ее к дрессировщику, и Сейди была лучшей выпускницей в группе. («Собачья школа», — называла это доктор Траппер. Прекрасно.) В доказательство таких успехов у Сейди даже был красный бантик, со временем пообтрепавшийся, — доктор Траппер приколола его на пробковую доску в кухне. Сейди была довольно умная собака, умела всякое: «сидеть», «ждать», ходить рядом, как на выставке «Крафтс».[99] «Моя победительница шоу»,[100] — любовно говорила доктор Траппер. Еще Сейди умела, как выражалась ее хозяйка, «фокусы для публики» — кататься, прикидываться мертвой, подавать лапу, — и большая лапа в руке была неожиданно мягкой и тяжелой.


Сейди послушно присела на землю перед большими стеклянными дверьми, а Реджи вошла и отыскала регистратуру, где женщина так смотрела в монитор своего компьютера, будто вот-вот пальнет в него из кольта. Даже не взглянув на Реджи, она подняла руку — дескать, подождите. Может, дальше она велит «сидеть» и «ждать». В конце концов регистраторша оторвала глаза от экрана и, высокомерно оглядев Реджи, сказала:

— Да?

Больно думать, что у доктора Траппер на работе есть такие недружелюбные люди.

— Я знаю, что доктор Траппер уехала, — сказала Реджи. — Я хотела спросить, когда она вернется.

— Боюсь, не могу вам сказать.

— Потому что это конфиденциальная информация?

— Потому что я не знаю. Вы хотите к ней записаться?

— Нет.

— Я могу записать вас к другому врачу.

— Нет-нет, спасибо. Вы не знаете случайно, почему она уехала? — с надеждой спросила Реджи.

— Нет, не могу вам сказать.

— Потому что это конфиденциальная информация?

— Да.

— Еще один вопрос, — сказала Реджи. — Она сама позвонила или мистер Траппер?

— Вы вообще кто?

Маленькая мисс Никто. Сестра презренного Билли. Осиротевшая в шторм. Полли Флиндерс, крошка, сидит средь головешек. Ничего такого Реджи, конечно, не сказала. Ответила только:

— Ну, до свидания, — и понадеялась, что свидания не будет.


По пути к выходу, шагая мимо бесконечных плакатов, призывающих дважды в день чистить зубы, съедать пять фруктов и опасаться хламидий, Реджи столкнулась с акушеркой, приписанной к поликлинике. С Шейлой, подругой доктора Траппер.

Как-то под вечер в августе доктор Траппер привела ее домой и сказала:

— Шейла, это знаменитая Реджи, моя система жизнеобеспечения.

А потом Шейла и доктор Траппер сидели в саду, детка ползал по траве («Как он вырос, Джо, это же невероятно»), и они пили ликер «Пиммз», хотя доктор Траппер сказала:

— Господи, Шейла, я же его еще кормлю, — но обе смеялись, а Шейла сказала:

— Это ничего. Доверься мне — я акушерка.[101] — И они засмеялись громче.

Они и Реджи звали, но Реджи решила, что кому-то надо быть трезвым — мало ли, вдруг они напьются, а тут детка, но доктор Траппер, конечно, не такая, она тянула один стакан, пока день не дотянул до сумерек, а потом домой приехал мистер Траппер и спросил: «Как, Реджи, ты еще здесь?»

Женщины смутились, увидев, как мистер Траппер шагает по газону с банкой пива в руке, будто прилетел с другой планеты и крушение потерпел, но потом он сказал:

— Можно к вам? — И доктор Траппер сказала:

— Ты опоздал к началу, мы тут уже пьяные в стельку. — Что была неправда, и мистер Траппер сказал:

— Я и вижу — явни пияницы.

И все трое засмеялись, а Реджи вышла, забрала детку с газона и уложила его в постель с бутылочкой — у доктора Траппер в морозилке хранился запас сцеженного. Реджи однажды видела, как мистер Траппер вынул бутылку «Столичной» из морозилки и нахмурился, увидев бутылочки замороженного грудного молока.

— Разница между мужчиной и женщиной, — засмеялся он, заметив, что Реджи наблюдает. — По содержимому холодильников их узнаете их.[102]


— Реджи, правильно? — сказала Шейла. Ткнула себя в грудь. — Я Шейла, подруга Джо. Шейла Хейз.

— Да, знаю, я помню. Здравствуйте.

— Привет. Ты Джо ищешь? По-моему, ее сегодня нет. Во всяком случае, я ее не видела.

— Она уехала к больной тете в Йоркшир.

— Правда? Ни слова не сказала. Это многое объясняет. Мы вчера вечером собирались в «Дженнерс», к Рождеству готовиться, а она не появилась, и это совсем не похоже на Джо.

— А когда вы ей позвонили, никто не подошел? — рискнула Реджи.

— Да, и это странно. Телефон — ее…

— Связь с миром? — подсказала Реджи.

— Но с другой стороны, — сказала Шейла, — болезнь родных — это многое объясняет. Тетя?

— Да.

— Она и не говорила, что у нее есть тетя. Реджи, ты как? Нормально?

— Ну знамо дело. Спасибо.


Люси потеряла кармашек, а Китти Фишер нашла. Из кармана новой куртки Реджи выудила обрывок зеленого одеяла, который нашла Сейди. В кармашке проститутки хранили деньги, объяснила доктор Траппер: «Детские стишки — всегда не то, чем кажутся». Все не то, чем кажется, считала Реджи, что ни возьми. Когда Сейди положила к ее ногам грязный кусок деткиного одеяла, Реджи обуял ужас. Одеяло должно быть с деткой. Детка должен быть с доктором Траппер. Собака должна быть с доктором Траппер. Реджи должна быть с доктором Траппер. Все наперекосяк. Весь мир наперекосяк. Прав Диккенс: тяжелые времена.

Путешествие пилигрима[103]

Он грезил. Он шел по пустынной сельской дороге вслед за женщиной. Той женщиной, что гуляла в Долинах. Она все гуляет. «Эй!» — закричал он, и она обернулась. У нее не было лица — вместо него пустой овал, как тарелка. Джексон со страху чуть не помер. И проснулся.

— Может, чайку? — спросила медсестра.

Медсестра (с лицом) ставила перед ним на поднос чашку с блюдцем. И он все вспомнил. Катастрофу не помнил, как на поезде ехал — не помнил, а последнее, что помнил, — как отыскал затерянное шоссе, как стоял у съезда на А1, искал просвет в потоке машин.

Но он знал, кто он, — имя, историю, все знал.

— Меня зовут Джексон Броуди, — сказал он медсестре. — Я вспомнил.

— Джексон Броуди? Вы уверены?

— Абсолютно.


— Где я? — спросил Джексон.

— В Королевском лазарете Эдинбурга, — сказала медсестра.

— Эдинбурга? Эдинбурга в Шотландии?

Ну ты подумай — прямо турист американский.

— Да, Эдинбурга в Шотландии, — подтвердила она. Какого лешего он забыл в Эдинбурге? Эдинбург — сцена величайших его поражений в жизни и в любви. Почему он в Эдинбурге?

— Я в Лондон ехал, — сказал он.

— Значит, поехали не туда, — засмеялась она. — Не повезло.

Пусть он не знает, откуда приехал, но знает, куда направлялся. Направлялся он домой.

Эдинбург. Луиза в Эдинбурге. Внезапно накатила паника. Его никто не искал. Может, это значит, что он не один был в поезде, может, Тесса села в Норталлертоне, а он не помнит? А теперь она где-то в больнице? Или того хуже?

Джексон подскочил в постели и схватил медсестру за локоть.

— Моя жена, — сказал он. — Где моя жена?

«Пожилая тетя»

Луиза не разделила с Нилом Траппером утренний виски, хотя целебный вкус «Лафройга» ценила как никто. Если надо (а иногда надо), она могла перепить большинство мужиков, но у нее имелись правила. Она больше не пила, если предстояло сесть за руль, и никогда не пила при исполнении — позор, если на работе учуют. В девять утра пьют одни алкоголики. (Ее мать. Изо дня в день.) Она купила двойной эспрессо в уличном киоске и вернулась в отдел, где в своем одиночном заключении в сотый раз прочла все сообщения о появлениях Дэвида Нидлера.

Из дела ушла жизнь — Луиза чувствовала, как оно остывает с каждым днем, ускользает. Когда-то — новость дня, а теперь как будто никогда и не было, и уже казалось, что оно станет неизбывным лимбом для всех причастных — такие дела удручают полицейских десятилетиями. Луиза взяла эту до крайности негативную мысль, сунула под воду и держала, пока та не обмякла; затем Луиза подняла крышку проржавевшего сундука на дне морском и бросила мысль туда.

Дэвида Нидлера вообще никто не встречал, пока дело не отволокли в «Полицейский надзор».[104] После этого в отдел принялись без конца звонить люди, якобы видевшие Нидлера повсюду, от Бангора до Богнора, но ни одно сообщение не подтвердилось. Нидлер исчез с радаров. Не пользовался кредиткой, никому не предъявлял паспорт. Машину его нашли у обочины возле Флэмборо-хед, но Луиза считала, что тут постарался человек, который полагает себя умнее полиции. Удивительно, что на боку машины он не написал крупными черными буквами: «Подсказка». Луизе не верилось, что Нидлер покончил с собой, — он не из таких, ему самомнение не позволит.

— Гитлер покончил с собой, — заметила Карен Уорнер. — Вот уж у кого было самомнение. — Она стояла перед Луизиным столом и жевала сэндвич с креветками из «Марка и Спенсера» — от одного вида этого сэндвича Луизу затошнило.

— А Наполеон нет, — сказала она. — И Сталин нет, и Пол Пот, Иди Амин, Чингисхан, Александр Македонский, Цезарь. Гитлер тут исключение.

— Не с той ноги встала? — спросила Карен.

— Да нет.

— Да явно.

Живот у Карен был огромен. Кажется, Луиза такой огромной не была — Арчи родился крохотный, почти недоношенный, Луиза винила себя, она курила весь первый триместр, она же понятия не имела, что беременна. В глубине ее души, в сумрачном лабиринте ее сердца таилась невероятно пристойная личность — ждала, когда ее наконец выпустят. Вот и Патрик, наверное, ждет. Терпеливый Патрик, рассчитывает, что она исправится. После дождичка в четверг, голубчик.

Карен права: Луиза сегодня особенно раздражительна. Кофе на время притупил злость, но уже подкатывала головная боль, словно мара с моря против течения Форта.

— Хотела отчитаться о женщине, которая видела, как Дэвид Нидлер сидит на парапете в Арброте и «ест рыбу с картошкой», — сказала Карен.

— И?..

— Тейсайдская полиция сомневается, — сказала Карен с набитым ртом. — Больше никто Нидлера не вспомнил, а женщина посмотрела на фотографию и теперь тоже не уверена.

— Он залег на дно, — сказала Луиза. — Такие не едят картошку в Арброте.

Дэвид Нидлер умный, коварный и к тому же англичанин — скорее всего, рванул к шотландской границе. И на юге у него до сих пор полно корешей, есть кому помочь, — они, конечно, всё отрицают напрочь, но у нескольких кошельки толстые, Нидлер вполне мог бы слинять за рубеж. Впрочем, Луиза считала, что он где-то в Великобритании — обычный мужик, чей-то сосед. Может, уже другую женщину обхаживает.

Она взяла фотографию из дела — на нее посмотрело это заурядное лицо. Элисон Нидлер не нашла фотографий последних лет, на которых Нидлер один (фотографии — воспоминания; может, никто не хотел его помнить), пришлось взять эту и увеличить. На оригинальном снимке была вся семья в парижском «Диснейленде» — трое детей и жена столпились вокруг Нидлера, улыбаются, как будто у них конкурс на самого счастливого. («Жуткий день, — мрачно сказала Элисон. — Он опять был не в настроении».) Луиза вспомнила черно-белую фотографию у Джоанны Траппер — тридцать лет назад люди застыли в мгновении, которому не повториться.

В кабинет, размахивая листом бумаги, точно флажком, вошел Маркус. Заметил фотографию:

— Есть вести о лорде Лукане?

Имя лорда Лукана помнили все, но едва ли кто помнил Сандру Риветт, няньку, которую он забил до смерти.[105] Не тот человек не в том месте не в то время. Как Габриэлла Мейсон и ее дети, из коллективной памяти тоже почти исчезнувшие. Кто назовет хоть одну жертву Йоркширского Потрошителя? А Уэстов?[106] Забытые мертвецы. Жертвы тускнели, убийцы жили в памяти, и одна лишь полиция хранила негасимый огонь, передавала из поколения в поколение.

— Как звали няньку, которую он убил? — спросила Луиза. Да начнется катехизис.

— Не знаю, — признал Маркус.

— Сандра Риветт, — сказала Карен.

— У нее память как у слона, — сказала Луиза Маркусу.

— И вынашиваю я слоненка, — прибавила Карен. — Скорей бы уже вылезал, засранец.

— Когда вылезет, тебе придется бросить ругаться, — сказала Луиза.

— Ты бросила?

— Нет.

— А называется — ролевая модель.

— Я? Тогда у тебя проблемы.

— Босс? — сказал Маркус, протягивая ей бумагу. — Нашему мистеру Трапперу в последнее время не фартило. Оказалось, за пару недель до пожара на менеджера зала на Брэд-стрит напали, когда он подсчитывал выручку, а в прошлую субботу вечером в другом зале вставляли оконное стекло. Плюс одного шофера выволокли из такси у бара «Подножие тропы» и избили, а другой машине расколошматили окна, когда она забирала пассажира в Ливингстоне…

— В Ливингстоне? — насторожилась Луиза.

— Все нормально, босс, наша Мадонна тут ни при чем.

Луиза не помнила, когда и почему Маркус стал называть Элисон Нидлер Мадонной, но всякий раз ее передергивало. Ливингстонская Мадонна. Мадонна Скорбящая.

Живот Карен явственно просвечивал сквозь тонкий трикотажный топ. Выпирающий пупок — точно дверной звонок умоляет, чтоб нажали. Когда ребенок шевелился, живот пульсировал, как у Сигурни Уивер в «Чужом». Луиза помнила это странное трепыханье — дитя внутри кувыркается, зависимое и независимое одновременно, вечная материнская диалектика. Нога, маленькая ножка, крохотулечная махонькая ножка пнула изнутри тонкую барабанную кожу из плоти и трикотажа. Что не способствовало излечению Луизы от тошноты.

— Ну? — сказала Луиза. — У человека плохая карма или кто-то ему намекает? Забирай его назад, кстати, он ничего не говорит, но, судя по виду, забот у него полон рот.

В дверь просунул голову детектив-инспектор Сэнди Мэтисон — человек, чьи способности, если спросите Луизу, не успевали за его карьерным ростом. Если б у таких полицейских было собирательное прозвище, их наверняка звали бы «метелками».

— Звонили из МПЗА насчет Декера.

— Что насчет Декера?

— Он исчез.

Черный ворон против солнца, темнота, живот свело. Настоящая физическая боль, — вероятно, виновата банка яичного майонеза, которую только что достала Карен Уорнер; теперь она копалась в банке ложкой. Эта женщина пяти минут не способна прожить без еды. Омерзительной, как правило, еды.

— Патрульная машина в Донкастере съездила утром его проверить — глянуть, на месте ли он.

— И его не было?

— Мать сказала, в среду около пяти ушел и больше не возвращался.

— Он знал, что журналисты пронюхали, — сказала Луиза. — Может, сбежать хотел.

Опять это слово. Что там Джоанна Траппер говорила? Может, я уеду, сбегу на время? И вот оба они бегут — от одного и того же. Два человека, которым никогда друг от друга не избавиться. Джоанна Траппер и Эндрю Декер навеки принадлежат друг другу, их истории переплелись и сплавились.

— Ну, зато в газеты еще день-два не попадет — все катастрофой забито, — сказал Сэнди.

— Нет бедствия без добра, а, Сэнди? — ответила Карен. — Журналюги скоро опять по следу пустятся. На сколько газетам хватит катастрофы — дня на три максимум? Но он же в Англии. Не наша проблема. МПЗА прислала фотографию, — прибавила она и положила портрет перед Луизой.

Декер совсем не походил на того юнца, что взирал с газетных страниц тридцать лет назад (Луиза искала призрака в Сети). Да он и стал другим. Между тем портретом и этим — целая жизнь коту под хвост.


По дороге с совещания Группы управления и координации в Сент-Леонарде Луиза сообразила, что умирает с голоду, заехала на стоянку торгового центра и купила в «Сейнсбери» исполинскую шоколадку. Шоколад она не любила, но эту съела целиком, едва села в машину, а потом в отделе пришлось извергнуть весь шоколад в унитаз. Поделом тебе — что, диабетическую кому хотела заработать?

Когда Луиза выходила из туалета, зазвонил телефон.

— Реджи Дич, — сказал голос.

Имя знакомое, откуда Луиза его знает — вопрос. Девочка лопотала сто тысяч слов в минуту, и Луиза не поспевала. Общий смысл — «что-то случилось с доктором Траппер».

— С Джоанной Траппер? — Мадонна, подумала Луиза, еще одна. Луизины мадонны. Реджи Дич, малка девчушка, которая во вторник открыла ей дверь у Джоанны Траппер. — В смысле? Что с ней случилось?


Как выяснилось, малка девчушка и большая собака. Собака доктора Траппер. Псина завиляла Луизе хвостом, и Луизе это, как ни смешно, польстило. Может, пустоту между нею и Патриком, ту пустоту, которую он хотел заполнить ребенком, заполнит собака? То есть между ними пустота? Это хорошо? Или плохо?

Чтобы встретиться с девочкой, Луиза вернулась в город. Собаку они оставили в Луизиной машине на заднем сиденье, а сами пошли пить кофе в «Старбакс» на Джордж-стрит. «Старбакс» Луиза ненавидела. Все равно что американские доллары пить.

— Кто-то же должен платить жестоким капиталистам, — сказала она девочке, покупая латте и шоколадный маффин. — Иногда должны платить мы с тобой. Вот сегодня, например.

— Уй, — ответила девочка, — да мы много такого делаем, чего не стоило бы.

На лбу у нее красовался ужасный синяк — она сочинила какую-то историю, но Луиза видела, что девчонку, похоже, ударили. Реджи Дич, нянька Джоанны Траппер, как Сандра Риветт, — нет, не нянька, «мамина помощница». Мамин маленький помощник.[107] После рождения Арчи Луиза пила валиум. «Слегка шок пригасить», — сказал ей терапевт. Мужик толкал пациентам колеса, раздавал транквилизаторы, как конфетки. Невозможно представить, чтобы Джоанна Траппер так делала. Грудью Луиза не кормила — молоко шло плохо и через неделю кончилось. («Стресс», — равнодушно пояснил терапевт.) Луизиного сына бутылочка утешала успешнее, чем материнская грудь.

Через неделю Луиза бросила пить валиум — совсем от него отупела, боялась уронить ребенка, потерять где-нибудь, а то и вообще забыть, что родила.

А Реджи не рановато следить за чужим ребенком? Сама ведь едва из колыбели. Ровесница Арчи. Луиза представила, как Арчи отвечает за младенца, — брр, мороз по коже.

— Смотрите, смотрите, что Сейди у доктора Траппер в саду нашла, — сказала девочка, сунув Луизе в руку загаженную зеленую тряпку.

— Сейди?

— Собака.

— Что это? — подозрительно спросила Луиза, держа тряпку двумя пальцами.

— Это деткино одеяло, его талисман, — сказала Реджи. — Детка без него никуда. Доктор Траппер ни за что бы не оставила талисман дома. Я его нашла в саду. Почему в саду? Когда я уходила, уже было темно, и детка его в руке держал, и посмотрите, пятно — это кровь.

— Не обязательно.

У Арчи было нечто похожее, кусок яично-желтого плюша, который родился наручной куклой, уткой, а потом нитки порвались, и утка лишилась головы. Арчи заснуть без него не мог — Луиза помнила, как яростно он сжимал этот плюш в кулачке, будто за жизнь цеплялся. Пальцы разжимались только во сне. Спал Арчи как убитый. Луиза в ночи прокрадывалась в комнату, чтобы подстричь ему ногти на ногах, вытащить занозы, помазать порезы и ссадины — техобслуживание ребенка, которое днем сопровождалось отчаянным визгом. Арчи скорее расстался бы с Луизой, чем с желтым плюшем.

Она протянула тряпку девочке и сказала:

— Вещи теряются.

Случаются трагедии. Разливается молоко. Банальности льются рекой.

— Мистер Траппер говорит, доктор Траппер села в машину и уехала на юг, — продолжала Реджи, — но ее машина в гараже. Она вечером приехала домой — все в порядке было с машиной. Она уехала, но не сказала мне, что уезжает, а это совсем на нее не похоже, и мистер Траппер говорит, она у больной тети, но она никогда не говорила, что у нее эта тетя есть. Я спрашивала ее подругу Шейлу на работе, и доктор Траппер должна была вчера пойти в «Дженнерс» на рождественскую распродажу, но не сказала Шейле, что не придет, а доктор Траппер никогда так не поступает, вы уж мне поверьте, — и ее телефон где-то в доме, я точно слышала, как он звонит, «Ракоходный канон» Баха, а она бы ни за что не забыла телефон, это ее связь с миром, и она вообще не такая, доктор Траппер ничего не забывает, и ее костюм пропал, она бы не поехала так далеко в костюме и…

— Не забывай дышать, — посоветовала Луиза.

— Она исчезла, — сказал девочка. — Я думаю, ее кто-то похитил.

— Никто ее не похищал.

— Или мистер Траппер что-то с ней сделал.

— Что сделал?

— Убил, — прошептала девочка.

Луиза вздохнула про себя. Еще одна. Воображение зашкаливает, пришла идея в голову — пиши пропало, девочку несет. Романтичная девица, наверняка фантазерка. Кэтрин Морланд из «Нортенгерского аббатства».[108] Реджи Дич из тех, кто повсюду отыскивает что-нибудь занимательное. Учится на героиню — Кэтрин Морланд первые шестнадцать лет жизни на это потратила, и Луиза не удивится, если Реджи Дич занималась тем же.

— Так вышло, что сегодня утром я была в доме доктора Траппер, — сказала Луиза. — Я приходила к мистеру Трапперу по совершенно другому делу.

— Странное совпадение.

— И только, — отрезала Луиза. — Совпадение. Мистер Траппер сказал мне, что его жена уехала к тете, которая неважно себя чувствует.

— Да, я знаю, я же говорю, он и мне так сказал, но я ему не верю.

— Тетя — не вопрос веры, она не Санта-Клаус, она родственница. А не часть великого заговора с целью спрятать доктора Траппер.

— Никто не видел доктора Траппер. И не говорил с ней.

— Мистер Траппер видел и говорил.

— Это он так сказал.

Луиза тяжело вздохнула:

— Послушай, Реджи, давай я тебя подвезу?

— Достаньте телефон тети доктора Траппер, проверьте, все ли хорошо. Или пошлите к тете в Йоркшир кого-нибудь местного. Она в Хозе, в Хо-зе. Мне мистер Траппер не дает ни адреса, ни телефона, но вам-то должен дать.

— Хватит. — Луиза подняла руку, точно дорожный полицейский. — Успокойся. Ничего с доктором Траппер не случилось. Пошли в машину.

— Проверьте, существует ли эта тетя. Найдите мобильник доктора Траппер, он в доме, вы тогда увидите, правда ли тетя ей звонила.

— Машина. Сию секунду. Домой.


Девчонка сказала, что на месте железнодорожной катастрофы спасла человеку жизнь. Опять нафантазировала, разумеется. Надо было полицейского в форме к ней послать. Если б речь шла о ком другом, Луиза так и поступила бы, но она уже связана с Джоанной Траппер и теперь не могла от нее отделаться. Ее мадонна.

Может, я уеду. Сбегу на время. Муж на грани банкротства, ходит по темной стороне в компании сомнительных людей, брак, наверное, распадается, а Эндрю Декер вновь бродит по улицам. Ну еще бы не исчезнуть. Брак правда распадается или Луиза проецирует свои чувства на Джоанну Траппер?

Джоанна Траппер не рассказывала Реджи о том, что с ней случилось в детстве. Похоже, вообще никому не рассказывала, только мужу, а чужую тайну Луиза не выдаст. Это дело Джоанны Траппер — хранить секреты, и не Луизе их раскрывать.

— Я не хочу, чтобы Реджи знала, — сказала Джоанна Траппер. — Она расстроится. Люди иначе на тебя смотрят, когда узнают, что с тобой случилось ужасное. Им кажется, это и есть самое интересное в тебе.

Но это и есть самое интересное. Те, кто пережил катастрофу, всегда интересны. Они лицезрели немыслимое. Как Элисон Нидлер и ее дети.

— Это бремя несешь всю жизнь, — сказала Джоанна Траппер. — Не становится легче, не пропадает, и ты тащишь его до конца.

Луиза подумала о Джексоне — давным-давно его сестру убили, и теперь он остался единственным, кто ее знал. У Саманты такой проблемы нет. Даже забудь ее муж и сын, вещи будут помнить. Она жила — позабыта, но не исчезла, дух жены Патрика навеки сохраняли ее салфетки, вазочки и острые серебряные ножи для рыбы. Саманта — настоящая жена, Луиза — бледная самозванка.


Конечно, ей не нужно было ехать аж до Масселбурга и обратно в час пик.

— Вам же не по дороге, — сказала Реджи.

Луизе не по дороге, но плевать. Не из подлинной заботы о девочке — просто время потратить, избежать неотвратимого возвращения домой. Она весь день в дороге — ее личная хиджра, — и перспектива остановиться пугает. Не в силах торчать на одном месте, она полдня моталась то туда, то сюда, а еще полдня изобретала, куда бы ей поехать. (Прости, я опоздаю, дела навалились. Кто настоял, чтобы Бриджет с Тимом прогостили целых пять дней? Луиза настояла, вот кто.)

— А доктор Траппер — она какая? — спросила она Реджи Дич на подъезде к Масселбургу, и девочка сказала:

— Ну…

Похоже, Джоанна Траппер любит Шопена, Бет Нильсен Чэпмен, Эмили Дикинсон и Генри Джеймса, и у нее высочайший порог терпимости к «Твинисам». Еще она играет на фортепиано — «взаправду хорошо», по словам Реджи, — и повторяет вслед за Уильямом Моррисом, что не надо держать вещь в доме, если не уверен, что она полезна, и не считаешь, что она красива. Доктор Траппер любит кофе по утрам и чай после обеда, она поразительная сладкоежка и говорит, что это медицинский факт: у человека есть отдельный «желудок для пудинга», и поэтому, даже если трапеза обильна, всегда «найдется место десерту». Она не верит в Бога, ее любимая книга — «Маленькие женщины»,[109] потому что она про «девочек и женщин, которые открывают в себе силу», а ее любимый фильм — «La Règie du jeu»,[110] который она дала посмотреть Реджи, и Реджи он тоже очень понравился, хотя не так, как «Дети дороги»,[111] это ее любимый фильм. Если доктору Траппер пришлось бы спасать три предмета из горящего дома, она бы спасла детку и собаку, а насчет третьей Реджи не уверена; Луиза предположила, что мистера Траппера, но Реджи сказала, что, наверное, он как-нибудь спасется сам. Знамо дело, прибавила Реджи, окажись она сама в горящем доме, доктор Траппер спасла бы ее.

И доктор Траппер любила детку. Габриэль — ну конечно, Габриэль, Габриэлла. Детку назвали в честь мертвой матери Джоанны Траппер. Луиза сначала не сообразила — видимо, потому, что ни Джоанна Траппер, ни Реджи Дич не называли его по имени. Для обеих он был «детка». Единственный, свет очей.

«Траппер и Дич» — что за ерунда? Дурной ситком семидесятых про детективов-любителей. Или «Дич и Траппер», торговцы дорогой сельской недвижимостью. Реджи. Реджина. Девочек по имени Реджина сейчас редко встретишь.

— Я нашла у того человека в кармане, — сказала девочка, застенчиво протягивая Луизе замызганную открытку.

— У какого человека? — спросила Луиза, неохотно беря открытку двумя пальцами. Как и деткино одеяло, открытка представляла биологическую опасность — грязь, кровь, и по ней словно табун лошадей пробежал.

— Которому я жизнь спасла.

А, у этого, подумала Луиза. У выдуманного человека. На открытке изображена какая-то Европа. Луиза сощурилась, пытаясь разглядеть, что там под слоем грязи.

— Брюгге, — сказала девочка. — Бельгия. На обороте имя и адрес. Я его не выдумала.

— Я и не говорю, что выдумала. — Луиза перевернула открытку и прочла послание. Прочла адрес и имя.

— Джексон Броуди, — с надеждой сказала девочка. — Только я не знаю, жив он или умер. Может, вы могли бы малко глянуть?

Луиза сунула ей открытку и сказала:

— У меня и так дел невпроворот.


Она не съехала с А1 на боковую трассу. Она не поехала домой — развернулась в Ньюкрейгхолле и направилась в больницу. Послушная овчарка откликнулась на зов пастуха.

Nada y pues nada

В Горги она не вернется, еще не хватало — вот и славно, что у нее есть ключи от дома мисс Макдональд. И хорошо, что Масселбург сейчас в центре внимания прессы. Вряд ли эти недоделанные терминаторы пойдут искать «мужика, которого Реджи зовут» на унылой улице мисс Макдональд, особенно когда там полиция кишмя кишит. Чем дальше сегодняшнее утро, тем менее вероятным казалось, что идиоты, которых Реджи про себя именовала Рыжим и Блондином, искали ее. Они искали Билли. Надо было дать им адрес в Инче, он ведь, очевидно, дал им ее адрес. Надо было отплатить добром за добро.

— Ты живешь тут? — спросила инспектор Монро, через лобовое стекло разглядывая дом мисс Макдональд.

— Да, — сказала Реджи. — Матери сейчас нет.

Одна ложь, одна правда. Они зачеркнули друг друга, и мир не изменился. Насколько проще не вникать в детали.

Инспектор Монро по крайней мере выслушала Реджи, хотя явно не поверила, но если б Реджи прибавила: «А также сегодня был случай, со всем вышеизложенным никак не связанный: утром двое мужчин разгромили мою квартиру и угрожали меня убить — ах да, еще они дали мне первый том „Илиады“», инспектор Монро наверняка рванула бы к выходу из «Старбакса». Она не очень походила на полицейского: зимняя куртка, джинсы и мягкий свитер, нерабочая одежда, как у доктора Траппер. Волосы собраны в хвост, но коротковаты, поэтому она все время заправляла за ухо выбившиеся пряди.

— Все отращиваю, — сказала она. — Коротко постриглась, но мне не идет.

Мамуля говорила, что женщины радикально стригутся в финале неудачных романов. Мамулины подруги вечно стриглись то так, то эдак, но мамуля понимала, что ее волосы — ценное достояние, таким не разбрасываются. Впрочем, она до того опьянела от Гэри, что, может, и постриглась бы, если б он попросил. Она бы, пожалуй, что угодно сделала, только бы он остался с ней, хотя прелесть Гэри главным образом была в том, что он — не Мужчина-Который-Был-До-Него. Представить только, что Гэри говорит мамуле: «Вот бы посмотреть, как ты смотришься со стрижкой, Джеки». В голове не укладывается, что Гэри так скажет, — он ужасно косноязычный. («Ты очень красноречива», — сказала ей однажды доктор Траппер — замечательный, считала Реджи, комплимент. «Реджи у нас болтушка», — говаривала мамуля.) А мамуля пошла бы к своему парикмахеру (Филипу — «голубоватому, но женатому», по мамулиным словам) и сказала бы: «Режь, Филип, пора меняться», и Филип сделал бы ей изящную короткую стрижку, только уши прикрывало бы, или, еще безопаснее, подстриг бы под машинку, как Кайли после рака,[112] и — та-да-а — вот сейчас мамуля помешивала бы фарш в сковородке на кухне в Горги и предвкушала «Истэндцев».

А инспектору Монро сердце разбивали? Что-то непохоже.

С Сейди вышло не все гладко, но в итоге инспектор Монро посадила ее на заднее сиденье к себе в машину (вместе с тяжеленной сумкой из «Топ-Шопа»), откуда собака пристально наблюдала, как Реджи с инспектором Монро уходят по Джордж-стрит, будто хотела отпечатать их силуэты на сетчатке. Инспектор Монро, вообще-то, не походила на любительницу животных, но потом сказала: «У меня был кот», словно это важно.

Спасибо ей за маффин — Реджи умирала с голоду, кроме «тик-таков» мистера Хуссейна и батончика «марс» (едва ли сбалансированная диета) у нее крошки во рту не было за весь день, а утренние тосты отправились наружу, не успев перевариться. Реджи хотела заняться маффином, поэтому слова высыпала быстро: машина, телефон, кусок мшистого одеяла, туфли, костюм — в целом невероятное отсутствие доктора Траппер, точно ее инопланетяне умыкнули. Про инопланетян она не поминала — мало ли что.

Когда Реджи досказала свою историю, инспектор Монро зевнула и сказала:

— Прости. Кошмарно устала, всю ночь на ногах.

— Где поезд с рельс сошел? — угадала Реджи.

— Да.

— Я тоже там была.

— Правда? — Инспектор Монро посмотрела недоверчиво, будто раздумывала, не списать ли Реджи в картотечный ящик, где хранятся психованные фантазеры.

— Я сделала одному человеку искусственное дыхание, — сказала Реджи, забираясь в ящик глубже. — Пыталась ему жизнь спасти. — Крышка ящика с грохотом захлопнулась.

Она впервые кому-то сказала об этом человеке. Таскала его с собой весь день, он был ее тайной, и ей полегчало, едва она вынула его из головы и предъявила миру, хотя, если говорить вслух, на правду похоже мало. С каждым часом события ночи становились нереальнее; потом Реджи вспомнила, как утром смотрела на тело мисс Макдональд, и события стали чуточку реальнее.

— М-да? — сказала инспектор Монро. С тем же успехом можно было разыграть карту с похищением инопланетянами — все равно инспектор Монро исходила скептицизмом. — Откуда у тебя синяк? — спросила она, сверля взглядом лоб Реджи.

Реджи поправила челку и сказала:

— Да ерунда. Не смотрела, куда иду.

— Уверена, что ничего серьезного?

Инспектор Монро беспокоилась. Ясно, что она подумала, — домашнее насилие, то-се. Она не подумала: «Поскользнулась и упала в душевой, потому что ей угрожали два идиота».

— Чесслово, — сказала Реджи.

Можно рассказать инспектору Монро о Рыжем и Блондине, но это ведь не поможет найти доктора Траппер (к тому же психованная фантазерка и так далее). И вообще, вдруг они не просто языками мололи (В полицию насчет нашего свиданьица не ходи, а то знаешь что будет?). Вдруг они за ней следят? Вдруг они видят, как она пьет кофе в «Старбаксе» со старшим детективом-инспектором, даже не со скромным констеблем в форме? Они ведь ни за какие коврижки не поверят, что речь не о них.

Лишь когда у дверей мисс Макдональд Реджи попросила:

— Вот здесь, пожалуйста, — инспектор Монро сказала:

— А, ну да, действительно прямо у тебя под домом, — словно наконец поверила, что Реджи не соврала про катастрофу.

— Ну, почти, — сказала Реджи.

— Ладно, — сказала инспектор Монро. — Поеду. Дел, знаешь ли, полно.

— Да не говорите, — ответила Реджи.

Она помахала инспектору Монро, а та, отъезжая, не махала — хмурилась.


Реджи подняла тугое окно в спальне, докуда поднимется, — необходим свежий воздух. На путях в свете дуговых ламп под неумолчный грохот и визг машин работали люди. Громадный кран тащил вагон. Вагон раскачивался в воздухе, точно игрушечный. Большая костяная луна взбиралась по небу, равнодушно освещая эту противоестественную сцену.

В запущенной задней комнате ночевать слишком шумно, даже если окно закрыть, и Реджи даже не подумает лечь в спальне мисс Макдональд, где все омыто застарелым амбре грязного белья и недопитых лекарств.

Она увидела себя в зеркале на туалетном столике. Синяк на лбу уже чернел.

Последний час Сейди охотилась по дому за призрачным запахом Банджо и теперь в расстройстве хлопнулась на пол в гостиной. Наверное, когда кто-то уезжает, их животным кажется, будто хозяева просто-напросто исчезли с лица земли. Вот она здесь — а вот ее нет. Доктор Траппер говорила, Сейди повезло, она не знает, что однажды умрет, но Реджи сказала, что вот ей лучше бы знать — тогда бы она избежала смерти. Никто, понятно, смерти не избежит, но можно избежать преждевременной смерти от рук идиотов. («Не всегда», — сказала доктор Траппер.)

Обыскав пустоватые шкафчики мисс Макдональд, Реджи нашла полпачки черствых крекеров «Ритц», но потом открыла золотую жилу — мелкооптовый запас карамельных вафель, которые мисс Макдональд припасала Реджи на ужин. Крекерами Реджи поделилась с Сейди, одну вафлю съела сама.

Станет ли инспектор Монро искать доктора Траппер? Что-то сомнительно. Зачем она приезжала к доктору Траппер во вторник? «Да так, всякие разные дела, — сказала инспектор Монро. — Насчет пациента». Врала она неплохо, но Реджи тоже врет будь здоров. Рыбак рыбака видит издалека.

Всякое разное. Ничего особенного. То-се. Перед Реджи люди увиливают только так.


Она решила лечь на диване. Сейди запрыгнула в кресло, повертелась на нем, пока оно ее не устроило, а потом улеглась с глубоким вздохом, словно исторгала из тела весь прошедший день. На диване, где спала Реджи, оставался слабый отпечаток тела Банджо, но это даже утешало. Денек выдался невероятно трудный. Еще какие тяжелые времена.

Где-то в ночи Сейди пришла к Реджи на диван. Видимо, ей тоже требовалось утешение. Реджи обняла собаку, послушала, как мощно бьется сердце в широкой собачьей груди. Пахла собака в основном собакой. Реджи не замечала прежде, но обычно Сейди пахла духами доктора Траппер. Наверное, доктор Траппер все время с ней обнималась. Если бы с доктором Траппер все было в порядке, она бы позвонила, — может, не с Реджи поговорить, но хотя бы с Сейди (Привет, псина, как там моя красавица?).

Где же доктор Траппер-то? Elle revient.[113] А если нет?

Почему так — почему она шагнула из туфель, вышла из собственной жизни? Столько вопросов, а ответов нет. Кто-то должен выследить доктора Траппер. Ха.

Ad lucem[114]

Джексона скрутило чем-то сильно похожим на одиночество. Хоть бы кто-нибудь знал, что он здесь. Джози, например. (В шторм любая жена — подмога.) Нет, не Джози (Ну что ты на сей раз натворил, Джексон?). Может, Джулия. Она посочувствует (Ой, миленький), но от ее сочувствия ему, пожалуй, не полегчает.

— Сколько времени?

— Шесть часов, — сказала сестра Мутно. («Вообще-то, меня зовут Мэриан».)

— Утра?

— Нет.

— Вечера?

— Да.

Надо было проверить — вдруг есть и другое время дня, где тоже бывает шесть часов. Все сикось-накось — что помешает времени пойти вразнос?

— Можно мне телефон?

— Нет. Хоть умрите, будете отдыхать, — сказала медсестра. Ирландка. Ну правильно — его мать так же разговаривала. — Если вы беспокоитесь за жену, мы наверняка завтра с ней свяжемся. После катастроф всегда путаница, вечно так.

— Я знаю. Я когда-то был полицейским, — сказал Джексон.

— Правда? Тогда делайте что говорят и спите себе дальше.

А когда же придет благодарность? «Я чуть не помер, но мне дарован второй шанс» — такого рода. Полагается же так чувствовать, если чуть не помер? Внезапное исчезновение страха, решение каждый день использовать на полную катушку. Новый Джексон выходит из кокона старого и рождается вновь на остаток жизни. Ничего подобного он не ощущал. Все болело, и он устал как собака.

— Вы так и будете стоять и ждать, пока я засну?

— Да, — сказала сестра Мутно. Сестра Мэриан Мутно.


Он проснулся, когда что-то коснулось щеки — бабочкино крыло или поцелуй. Скорее поцелуй, чем бабочкино крыло.

— Привет, незнакомец, — сказал знакомый голос.

— Мутно, — пробубнил он.

Он открыл глаза — а там она. Ну само собой. Накатила сверхъестественная ясность. Он был не с той женщиной. Он ехал не туда. Вот куда надо было. Вот та женщина.

— Эй, ты, — сказал Джексон, — привет. — Десятилетиями он был нем — и вдруг обрел голос. — Я о тебе думал, — сказал он. — Только сам не понимал.

Глаза ее — черные озера изнеможения. Он и забыл, до чего она красивая. Она приложила палец к его губам:

— Тсс. Достаточно «мутно».

Она засмеялась. Он раньше-то видел, как она смеется?

Внезапно все встало по местам.

— Я тебя люблю, — сказал он.

Fiat Lux[115]

Слава богу, когда она вошла, за столом никто не сидел. Лежала записка от Патрика, прислоненная к вазе с букетом тепличных лилий, которых не было утром. Она ненавидит лилии. Их запах специально выведен, чтоб забивать вонь гниющей плоти — вот почему их тащат на похороны охапками. «Сначала ужинаем у „Лацио“, — говорилось в записке. — Приходи, если успеваешь». «Сначала» — а потом что?

Снова есть и пить с Бриджет и Тимом? От одной этой мысли тошнит. Кроме того, она уже поела. Из больницы заехала в «Макавто» и купила «Счастливый обед» для Нидлеров. Дети больше не едят бургеры в кафе — слишком на виду. Они ели перед телевизором и смотрели «Шрек-3» на DVD. Луиза поклевала картошки. Она уже который день не могла есть мясо, ей плохело, едва она представляла, как засовывает мертвую плоть в свою, живую.

— «Счастливый обед», — сказала Элисон, тонкогубо улыбаясь, — и не улыбка вовсе. — Редкое явление.


— А у вас своего дома нет? — спросила Элисон посреди фильма.

— Ну… — сказала Луиза.

Было понятно, что это неверный ответ.


Она вспомнила, что оставила права Декера в больнице. Хотела же забрать. Они смахивали на улику, только непонятно чего.

Еще бы она не забыла права — она все забыла. Она и себя забыла на миг.

Махнула удостоверением и зашла. Полный допуск. Когда уйдет из полиции, это удостоверение придется вырывать у нее силой. И потом она шла по отделению, набитому жертвами катастрофы, пока не отыскала его.

Он не был мертв, хотя на вид как будто весь переломан. Врач-австралиец сказал, что все не так плохо, как кажется на первый взгляд. Луиза погладила его руку, где растекся черный синяк от капельницы. Врач сказал, что он был «в полном отрубе» (очевидно, медицинский термин), но сейчас получше.

Она сидела и смотрела на него.

Когда собралась уходить, наклонилась и поцеловала его в щеку, а он открыл глаза, точно ждал ее. «Привет, незнакомец», — сказала она, а он сказал: «Я тебя люблю», и она совершенно растерялась, словно вокруг все вдруг затанцевали рил, а потом метнули ее через танцплощадку. Она раздумывала, как правильно ответить на это признание, но тут в палату вернулась медсестра-ирландка и сказала: «Он все спрашивает свою жену, вы не знаете, часом, как нам ее найти, старший детектив-инспектор?» — и чары рассеялись.

Когда Реджи протянула ей открытку из Брюгге и сказала: «Только я не знаю, жив он или умер», Луизино сердце исполнило пугливое сальто, которым встретило бы дурные вести об Арчи. И в эту микросекунду сбоя пришла мысль: будь это Патрик, она бы такого не почувствовала. Она совершила ужасную ошибку, да? Вышла не за того. Нет-нет, за того — просто она сама не та.

— Мы только что его опознали, — сказала медсестра. — Сначала думали, его зовут Эндрю Декер.

— Что?


Как выяснилось, в ночную смену дежурил Сэнди Мэтисон:

— Поменялся, чтоб сходить поглядеть, как дитё в футбол играет.

— На месте железнодорожной катастрофы всплыли права Декера. Очевидно, он в окрестностях — иначе непонятно, как они сюда попали. Пусть кто-нибудь разошлет оповещение по всем участкам.

— Из всех кабаков во всех городах и как там дальше[116] — мало похоже на совпадение, — сказал Сэнди. — Думаешь, он ищет Джоанну Траппер? Хочет закончить, что начал тридцать лет назад? Так только в телесериалах бывает, а в жизни вряд ли.

— Ну, даже если так, ему не повезло, — сказала Луиза. — Она в Англии. Я думаю. Надеюсь.

Потому что если нет — где же она? «Похитили», — сказала девочка. А если правда? Вдруг что-то случилось с Джоанной Траппер? Что-то плохое. Опять. Нет, это Луизу девчонкина паранойя догнала. Джоанна Траппер у своей больной пожилой тети. Финита.

— Маклеллен оставил тебе что-то на столе, — сказал Сэнди. — Документы этого… как там его зовут.

— Нила Траппера?

— Ну вроде.


Прочтя записку, она проверила свой телефон. «Уже едем в театр», — сообщила запись Патрикова голоса. Вот, значит, что «потом». Обаятельные ирландские интонации ее мужа наверняка утешительны, когда он вот-вот разрежет тебя на операционном столе. Мой муж. Слова — точно камни во рту, местоимение и существительное, чужие, не Луизины. Она не уставала поражаться, с какой легкостью Патрик произносил «моя жена». Годы практики, ну еще бы. А другой жене было каково? Той, что заперта в деревянном ящике под землей на кладбище Грейндж? Еще десяток лет — и она скелет. Ее машина разбилась в сочельник — она Невеста омелы.

Он спрашивает свою жену. Джексон не только умудрился перепутаться с психопатом — он еще и жениться успел, сволочь.

«Мы сначала выпьем в баре, — продолжал голос Патрика. — Если не успеешь, мы пойдем, а твой билет оставим в кассе. Увидимся, не перетрудись, люблю тебя». Театр? Никто ни слова не говорил про театр. Правда? Может, они обсуждали театр утром за завтраком, а она уже отключила мозг, потому что Тим обучал их прививать розы? (Используйте лезвие ножа целиком, плохо отрезали — плохо привьется.)

Она глянула на часы — девять тридцать. Необратимо поздно идти в театр. И он ведь не сказал в какой — в «Лицей», в «Королевский»? Очевидно, она должна знать сама. Луиза проверила второе сообщение, присланное вслед за первым. «А после мы пойдем в „Бар Беннета“, заскакивай, если сможешь». Сначала, после, он еще как хочет, чтоб она пришла. «Бар Беннета» — значит, они, наверное, в «Королевском». Она успеет, если постарается.

Она не стала. Открыла бутылку бордо, что стояла в кухне на столе, отнесла в гостиную, налила в хрустальный бокал Патрика и Саманты, закинула ноги на диван и включила телевизор — по «Живому ТВ» повторяли «CSI: Место преступления».[117] День постепенно вытекал из ее костей. Она как будто снова живет одна. Какой кайф.

По телевизору Стоукса хоронили живьем. Луиза выудила из морозилки остатки мороженого и зарылась в банку. Мороженое она не любила, но мороженое не считается — оно отправится в желудок для пудинга (спасибо, доктор Траппер). Красное вино и «Вишня Гарсия» — опасная смесь, одно слово. Луиза уже чувствовала, как надвигается похмелье.

Гриссом показывал кому-то бляху и орал: «Криминалистическая лаборатория Лас-Вегаса!» У Луизы на столе оказались только копии страховых договоров — никаких счетов, вообще ничего касательно бизнеса Нила Траппера. Ей нравилась походка Гриссома — похож на медведя в подгузнике.

— Рассмотрим факты, — сказала ему Луиза. — У Нила Траппера были страховки — не только на компании, еще и на жену, и стоила ее страховка полмиллиона, что круто. — (Неплохо, да — а вот Патрик уплатил за новую супругу лишь куском блескучего углерода.)

Полмиллиона серьезно смягчили бы проблемы Нила Траппера. Мы уже подозреваем его в том, что он ради денег уничтожил имущество, — а вдруг он по той же причине способен избавиться от жены? Но в обмен на страховку надо предъявить тело, так? А вот тело весьма навязчиво отсутствует. Потому что Джоанна Траппер в гостях у больной тети, напомнила себе Луиза. Ничего подозрительного, кроме истерзанных нервов Нила Траппера и девчонки, которая распаляет себе воображение.

Реджи сказала, что в последний раз, когда она видела Джоанну Траппер, та была в черном костюме, белой футболке и черных лодочках — униформа женщины-профессионала по всему миру, степень шика варьируется. У Луизы наряд такой же. Сёстры по костюму. Джоанна Траппер до сих пор в этом костюме, сказала Реджи. Почему она не переоделась? Что это за пожар случился у больной тети, из-за которого ты не натянешь что-нибудь поудобнее, в чем ехать? Джоанна Траппер пришла с работы, проводила Реджи, помахала ей от двери, пошла наверх, успела снять туфли и колготки — а дальше что?

Подозреваемый, с которым говорил Гриссом, внезапно себя взорвал.

Серия была из двух частей и ничем не кончилась, Стоукс так и похоронен живьем, и у него заканчивается воздух. Луиза налила себе еще бокал вина цвета запекшейся крови.


Она проснулась пару часов спустя, когда вернулись театралы. Они шумно ввалились в гостиную, и Луиза снова закрыла глаза, притворилась, что спит.

— Уснула, — сказал Патрик, не понижая голоса.

Она слышала, как хрустальный бокал звякнул о пустую бутылку из-под бордо, когда Патрик поднял их с ковра. Может, он ее поцелует, или накроет одеялом, или разбудит и погонит в постель? Но она услышала только, как закрылась дверь и как Бриджет тяжко затопотала по лестнице.


Конечно, правильный ответ: «И я тебя люблю», и она была на волоске, она чудом не сказала этого Джексону.

Опасность из могилы

А потом ничего. Время кануло в ужасную черную бездну мозга, куда Джоанна никогда больше не хотела спускаться. Надо думать, это потерянное время вполне заполнили десятки, если не сотни людей, выполнявших свою работу, — людей, которые просили описать случившееся, показывали фотографии, что-то зарисовывали. Вопрос за вопросом, осторожно и упорно они тыкали в открытую рану.

Первое, что она помнила потом, — как однажды утром проснулась одна в чужой постели, в чужой комнате, свято веря, что все остальные люди в мире мертвы. Сквозь занавески сочился необычный свет, яркий и чуждый, а вскоре в спальню зашла Мартина, раздвинула занавески и сказала:

— Привет, милая, похоже, снег выпал. Красиво, правда?

И тогда Джоанна поняла, что все живы, кроме тех, кого она больше всех любила. И настала зима. Суровой зимою под ветром студеным.

— Спускайся, позавтракай со мной? — сказала Мартина, ободряюще улыбаясь. — Хочешь овсянки? Или яичницу? Ты же любишь яичницу, милая.

И Джоанна послушно выбралась из кровати — ладно, пускай начнется остаток ее жизни.


Мартина выросла в Саррее, но мать ее была шведкой из крошечного городка у финской границы, и в крови Мартины обитало северное угрюмство. Она с ним боролась как могла, но если у матери Джоанны перевернутая улыбка говорила, что мать счастлива, то бодрая улыбка Мартины, уголками губ вверх, нередко означала обратное. Поэтесса Мартина. (Сука-пизда-шлюха-поэтесса). Мартина — прямые светлые волосы, широкое лицо, бремя раскаяния. Мартина, мечтавшая о собственном ребенке и по настоянию великого Говарда Мейсона сделавшая два аборта. «Моя скандинавская муза», — называл он ее, но доброты в этом не было ни грана.

От Мартины теперь ничего не осталось. Единственный сборник стихов, вышедший в «Фабере», «Кровавая жертва», давно забыт (Призраки за столом, бледные лица освещают трапезу нашу. / Нас не погасят, молвят они. Никогда не погасят.) Лишь спустя многие годы Джоанна поняла, что стихи эти были о ее погибшей семье. Много лет она хранила потрепанный томик, а потом он исчез — с вещами так бывает. По воде писаны. Мартина выпила две бутылки — бутылочку снотворного и бутыль бренди. Мою бутыль спасенья. Сэр Уолтер Рэли, да? «Пылкий паломник».[118] Безмолвья раковину дай мне, и что-то что-то там еще. Мартина подарила ей свои стихи, но в итоге стихи изменили им всем. Спой, спой — что будет вам мило? Нитку из пудинга кошка стащила.

Того человека поймали — после убийств не прошло и месяца. Молодой, двадцати еще не было, его звали Эндрю Декер, ученик чертежника. Мартина называла его «плохой человек», и когда у Джоанны бывали истерические припадки, Мартина обнимала ее и шептала ей в волосы: «Плохого человека заперли навсегда, милая». Не навсегда, как теперь выясняется, только на тридцать лет.

Весной Декер в суде признал себя виновным.

— По крайней мере, ей не придется идти на суд, — сказал отец Мартине.

Джоанна для отца всегда была «она» — это он не по злобе, просто ему как будто не удавалось произнести имя. Из троих детей ее он любил меньше всех; теперь она была одна — а любимой все равно не стала.

Декера присудили к пожизненному, и он должен был отсидеть срок целиком. Сочли, что он вменяемый, — можно подумать, ни капли безумия нет в том, чтобы без малейшей причины зарезать троих незнакомых людей. Ни капли душевной болезни — в том, чтобы хладнокровно уничтожить мать и двоих детей. Когда на суде его спросили, почему он это сделал, он пожал плечами и ответил, мол, не знает, «что на него нашло». Этот краткий и неудовлетворительный финал наблюдал отец Джоанны — он был на суде.

Сейчас, вспоминая, Джоанна понимала, что ее не избавили от суда — ее обманом его лишили. Даже сейчас она воображала, как стоит на свидетельском месте в самом красивом своем красном бархатном платье, с круглым воротничком из белых кружев (платье досталось по наследству от Джессики), театрально указует на Эндрю Декера и пронзительным невинным детским голоском возвещает: «Это он! Тот самый человек!»

А теперь его выпустили. Вышел, на свободе. «Я должна вам сообщить, что Эндрю Декера выпустили из тюрьмы», — сказала Луиза Монро.

Эндрю Декеру пятьдесят, и он на свободе. Джозефу было бы тридцать один, Джессике — тридцать восемь, их матери — шестьдесят четыре. Когда мне будет шестьдесят четыре.[119] Никогда. Nevermore, nevermore.[120]

Иногда ей казалось, что она шпионка, спящий агент, засланный в другую страну и позабытый. Сама себя позабыла. В груди больно — резь, острая и сильная. Сердце колотится. Тук-тук-тук. Словно стукнул тихо кто-то у порога моего…

Детка с криком проснулся, и она крепко прижала его к груди, утешая, обхватив его затылок ладонью. Нет пределов тому, на что пойдешь, дабы защитить своего ребенка. А если не можешь защитить, как ни старайся?

Он на свободе. Что-то тикало и тикало, щелчок за щелчком, словно тайный сигнал, команда, давным-давно вживленная в ее душу. Все плохие люди на воле, бродят по улицам. Тьма — и больше ничего.

Беги, Джоанна, беги.

IV

ПОСЛЕ ЗАВТРА

Джексон восставший

Когда он проснулся, на тумбочке стоял завтрак, на вид несъедобный. Ему снилась Луиза, — по крайней мере, это походило на сон. Или она здесь была? Кто-то его навестил, но Джексон не знал кто. Не девочка — девочка была здесь всякий раз, когда он открывал глаза, — сидела у постели, глядела на него.

Во сне он раскрыл сердце и впустил Луизу. От этого сна ему не по себе. Тессы в мире снов не было, будто и в жизни его она не появлялась. Железнодорожная катастрофа разломила его мир — землю сотрясло, побежала трещина, и теперь между ним и его жизнью с Тессой — невозможная пропасть. Новая жена, новые времена. Он сделал Тессе предложение в тот день, когда Луиза написала, что выходит замуж, и ему в голову не приходило, что между этими событиями есть связь. Правда, он всегда неважно анатомировал собственное поведение. (А вот женщины видели его насквозь.)

Может, Тесса дозванивается ему? Беспокоится? Вообще она спокойная. Это Джексон вечно дергается.

Конечно, Тесса не садилась на поезд в Норталлертоне. Она в Америке, в Вашингтоне, на какой-то конференции. «Вернусь в понедельник», — сказала она, собираясь уезжать. «Я тебя встречу», — ответил Джексон. Он и сейчас видел, как утром в среду (или когда? его отношения со временем расстроились окончательно) они стояли в шкафу, который она называла кухней, в крошечной квартирке в Ковент-Гардене (ее квартирке, куда он переехал). Она пила чай, он пил кофе. Он недавно купил кофемашину, большое и блестящее красное чудовище, которое, судя по виду, могло бы обеспечить электричеством небольшую фабрику периода промышленной революции. Кофе — единственное, что Тессе не удавалось.

— Господи боже, я живу в Ковент-Гардене, — смеялась она. — Тут куда ни плюнь кто-нибудь пытается чашку кофе тебе всучить.

Кофемашина заняла полкухни.

— Прости, — сказал Джексон, когда ее установил. — Не сообразил, что она такая огромная. — Имея в виду, что не догадывался, как мала кухня.

Они говорили о том, чтобы переехать куда-нибудь, где места побольше, а пейзаж вокруг не такой городской, и поглядывали на Чилтернские холмы. Джексон от себя такого не ожидал — и тем не менее планировал поселиться в ближних графствах и ездить в Лондон оттуда. Вот что делает любовь хорошей женщины — выворачивает тебя наизнанку, и ты становишься другим, которого еле узнаешь, словно всю дорогу был двусторонним, только не догадывался. Чилтернские холмы оказались роскошны, даже твердь Джексоновой северной души слегка подтаяла при виде этих зеленых перекатистых просторов. «Край Э. М. Форстера»,[121] — сказала Тесса. Начитанна она невероятно — таковы преимущества дорогого и всестороннего образования («Школа Святого Павла для девочек, потом Кибл-колледж»). Может, Джексону еще не поздно начать читать романы?

Женщина из полиции, вовсе не мутная.

— У вас есть телефон жены? — Она сочувственно ему улыбнулась. — Вы его помните?

— Нет, — сказал он.

В голове ответ был длиннее — про то, что не надо звонить Тессе, не надо ее пугать, выдергивать из Штатов раньше времени, нет нужды, он же больше не мертвый, но Джексон справился только со словом «нет».

Это не значит, что он не хочет ее видеть. Он попробовал представить ее лицо, но получилось только размытое пятно в форме Тессы. Он попытался сосредоточиться на последней их встрече в кухне, где Тесса допила чашку, сполоснула, поставила в сушилку (она очень аккуратная, все доводит до конца). Ее волосы забраны наверх, ни макияжа, ни украшений, только часы («туристический режим»), черные брюки, бежевый свитер. Когда Джексон ее обнял, свитер на ощупь оказался очень мягкий. Свитер Джексон помнил лучше, чем Тессу.

Потом она его поцеловала и сказала: «Мне пора в аэропорт. Ты уж, пожалуйста, скучай». Он хотел подвезти ее до Хитроу, но она отказалась: «Да ерунда, на подземке до Паддингтона, а потом на экспресс до Хитроу». Он не хотел, чтоб она ехала подземкой, он вообще не хотел, чтобы люди там ездили. Пожары, несчастные случаи, смертники, полицейские снайперы и психи, которые столкнут тебя под поезд, внезапно пихнув в спину; метро — плодородная почва для катастроф. Он раньше об этом не задумывался, за плечами пара войн и целая жизнь страшных событий, но где-то посреди одинокого шоссе он миновал точку равновесия — прожито больше, чем осталось, — и вдруг стал бояться случайных ужасов мира. А железнодорожная катастрофа — совершенное подтверждение его правоты.

— Вы обязательно скоро вспомните, — сказала женщина из полиции. — Вам, наверное, лучше не волноваться — быстрее выздоровеете.

— Я когда-то был полицейским, — сказал Джексон.

Он считал необходимым сообщать об этом всякий раз, когда упирался в очередной тупик экзистенциального лабиринта. Может, личность его и под вопросом, но в том, что он когда-то был полицейским, Джексон уверен.

Маловероятно, что вести о катастрофе доберутся до Тессы в Вашингтоне, — чтобы событие в Европе просочилось в американское сознание, должно произойти нечто взаправду серьезное. В худшем случае она послала ему SMS и недоумевает, почему он не ответил, но она не станет тотчас делать вывод, что он вляпался в неприятности, — в отличие от его первой жены Джози. Его первой жены — ты подумай, как странно звучит. Тем более, замужем за Джексоном, она считала, что это забавно — представляться таким образом. Привет, я первая жена Джексона.

Конечно, Тесса и не догадывается, что он был в поезде, не догадывается, что его нет в Лондоне, потому что он не докладывал, не сказал: «Между прочим, ты поедешь в аэропорт, а я смотаюсь на север повидать сына». А не сказал он потому, что вообще не говорил ей про Натана. Многовато грехов и недомолвок в таком свежем браке, где секретов вообще быть не должно. И понятно, даже если б она знала, что он в поезде до Кингз-Кросс, это было бы не важно: его не было в этом поезде. Вы едете не туда. Башка трещит. Если слишком много думать, Джексон станет очень скучным.


Со дня знакомства они почти не расставались. Само собой, она каждый день ходила на работу, но в обеденный перерыв они часто встречались в Британском музее. После иногда бродили по залам, и Тесса рассказывала ему о выставках. Она была куратором: «В основном Ассирия», — сказала она при знакомстве. «Ну, для меня-то это все китайская грамота», — вяло пошутил Джексон. Словно волк на овец устремился Ассур.[122] Даже ее экскурсии по ассирийскому куску экспозиции Джексона особо не просветили. Наверняка есть слово получше, чем «кусок». «Отдел», наверное? «Ассирийский отдел» — нет, плохо, звучит как бюрократическая ниша в аду.

Невзирая на тщательно сформулированные разъяснения Тессы, про Ассирию он по-прежнему толком не понимал — ни «где», ни «что», ни «когда». Вроде бы она как-то связана с Вавилоном. При реках Вавилона, там сидели мы и плакали, когда вспоминали о Сионе. Не песня «Бонн М»,[123] а 136-й псалом. Мы вспоминали Сион, вспоминали песнь нашу, ибо как нам петь песнь Господню на земле чужой? Песнь изгнания. Но ведь все мы в изгнании? В сердцах своих? Слезливость одолела? Похоже на то.

Трудно было усваивать новую информацию, потому что мозг замусоривали горы старой и бесполезной. И вот ведь странно: единственное, что осталось со школы, — стихи, хотя тогда он в них, пожалуй, почти и не вникал. Вдоль Ла-Манша, буйным мартом, тащит груз британец валкий, залепивший грязной солью и трубу свою, и тросы.[124]

Он хранил ее фотографию в бумажнике вместе с фотографией Марли, но бумажник пока не нашелся. Джексону хватило бы одной черты — карих глаз с длинными ресницами, красивого прямого носа, изящного уха, — однако нормальный портрет не складывался. Получался Пикассо, а не Вермеер. Надо было изучать Тессу пристальнее, чаще фотографировать, но она стеснялась и, едва замечала объектив, заслоняла лицо рукой и смеялась: «Нет-нет-нет! Я ужасно выгляжу». Она никогда не выглядела ужасно — даже поутру, только проснувшись, она казалась совершенством. Трудно поверить, что из всех мужчин на земле она выбрала его. («Очень трудно», — соглашалась Джози.)

Объективный, искушенный голос говорил Джексону, что его облапошила любовь, еще не закончились пьянящие весенние деньки отношений, когда в саду сплошные розы и цветенье. Любовь, как роза, окровавлена. Нет, не то. Красная. Любовь как роза, роза красная.[125]

— Зелен ты еще, — сказала Джулия. — И суждения твои зелены.

— И что же сей идеал между женщин в тебе нашла? — спросила Джози. — Ну, кроме денег.

— Так сколько же ей лет? — спросила Джулия в нарочитом ужасе.

— Тридцать четыре, — здраво ответил Джексон.

— Да ты ее из колыбели умыкнул, — сказала Джози.

— Фигня на постном масле, — ответил Джексон.

— Ты в курсе, что влюбленность — форма безумия, да? — спросила Амелия. («Значит, у нас, вероятно, folie à deux»,[126] — расхохоталась Тесса, когда он ей рассказал.)

Амелия некогда (страшно вспомнить) была влюблена в Джексона. Надо позвонить Джулии, узнать, как прошла у Амелии операция. А вдруг она умерла? Джулия будет безутешна. У кровати стоял телефон, но для звонков нужна кредитка, а кредитка в бумажнике. Если у него бумажник Эндрю Декера, значит, у Эндрю Декера — бумажник Джексона? Бумажник Эндрю Декера был почти пуст — старые водительские права, десятифунтовая банкнота. Путешествует налегке. Может, он тоже где-то в больнице?

Фотография в бумажнике — единственный портрет Тессы, что у него был; снят на Джексонову камеру одним из случайных свидетелей их поспешной свадьбы, и хотя условия благоприятствовали, она все равно пыталась отвернуться от объектива. А теперь и этого снимка нет. Ни бумажника, ни «Блэкберри», ни денег, ни одежды. Рожден нагим, возрожден нагим.

— Мы же почти друг друга не знаем, — сказала она, когда он сделал предложение.

— Ну а брак на что? — спросил Джексон, хотя его брачный опыт скорее доказывал обратное: чем дольше они с Джози были женаты, тем меньше понимали друг друга.

Тесса не взяла его фамилию — не «видела себя» миссис Броуди, сказала она. Джози, выйдя за него, фамилию тоже не сменила. Последняя известная Джексону «миссис Броуди» — его мать. Сестра Джексона, девица во всех смыслах старомодная, говорила ему, как ей не терпится выйти замуж, выкинуть девичью фамилию и «стать миссис Кто-Нибудь-Другой». Вот кем она была — барышней, девицей, «хранила себя для мистера Идеального». Вокруг вечно увивались мальчики, но к тому дню, когда ее изнасиловали и убили, постоянного парня еще не завелось. У нее в комнате был ящик, ее маленький сундучок, где аккуратно лежали кухонные полотенца, расшитые салфетки и столовые приборы из нержавейки — она копила вещи, добавляла по одной в месяц. Ради будущей жизни, которой не было. Все это так далеко теперь — не только Нив, вообще девушки, что копят вышитые салфетки и нержавеющие приборы. Где-то они теперь?

Люди обычно таскают по жизни пару фотоальбомов, но в квартирке Тессы в Ковент-Гардене он не нашел ни одного ее портрета. Ее родители погибли в автокатастрофе, но в квартире — ни единого признака того, что они хотя бы существовали. Никаких памяток из детства, вообще никаких сувениров из прошлого.

— В прошлом я живу на работе, — говорила она. — А моя жизнь пусть будет в настоящем. К тому же Рёскин[127] говорит, что всякий прирост имущества обременяет нас усталостью, и он прав.

Красилась она по-спартански, что было приятно, особенно после Джулии, склонной к рококо, — на эту тему она однажды прочла Джексону занимательную лекцию, в которой неким образом фигурировал секс (Джулия; типично). Джулия была гораздо образованнее, чем позволяла тебе думать. Тессу бы она ошеломила, будь они знакомы. А так Тесса относилась к ней равнодушно — «твоя бывшая», ни интереса, ни ревности (а если б она знала про ребенка?). Было в Тессе что-то нейтральное — это освежало. Подумать только: он считает, что «нейтральная» — привлекательное описание женщины. Вот тебе и на.

Они знакомы четыре месяца, из них женаты два. Джексон был помолвлен с Джози два года с лишним — его опыт не доказывает, что долгое ухаживание — залог долгого брака. («Я считаю, мы были женаты достаточно», — сказала Джози.) Однако внезапная, импульсивная женитьба на Тессе очень для него нехарактерна.

— Вот и нет, — сказала Джози, — ты всегда был женолюб из женолюбов.

— Вот и нет, — сказала Джулия, — ты только и мечтал на мне жениться, и представь, какое вышло бы стихийное бедствие.

Распутен я и похотлив — не в силах жить без жены. Он не был ни распутен, ни похотлив (во всяком случае, предпочитал так думать), но брак всегда представлялся ему идеальным состоянием. Эдемом, потерянным раем.

— Ты, вообще-то, в браке не очень хорош, — сказала Джози. — Ты только думаешь, будто хорош.

— Ты волк-одиночка, Джексон, — сказала Джулия. — Просто не можешь это признать.

Джози и Джулия неуютно сосуществовали у него в голове, сливаясь в голос его совести, — ангелы-близнецы, летописцы его поступков.

— Спешил жениться… — сказал голос Джози.

— …кайся весь свой век,[128] — закончила Джулия.

— Какой сегодня день? — спросил он женщину из полиции.

— Пятница.

Тесса прилетает в понедельник спозаранку. Он уже вернется домой — может, даже раньше. Встретит ее, как обещал. Мужчине полезно иметь цель, полезно понимать, куда он идет. Джексон шел домой.


Они познакомились на вечеринке. Джексон не ходок на вечеринки. Маловероятнейший шанс, скопление планет, рябь времени.

Он столкнулся с прежним командиром из военной полиции — на Риджент-стрит, как ни странно, тоже из тех endroits,[129] где Джексона встретишь нечасто. Когда он переходил Риджент-стрит, Судьба дала ему по лбу, но в кои-то веки — по-доброму.

Его прежний босс был довольно жуликоватый мужик по имени Берни — Джексон не видел его двадцать с лишним лет. Ничего общего, помимо работы, у них не было, но они ладили, и Джексон сам удивился, как рад этой нежданной встрече, поэтому когда Берни сказал: «Слушай, у меня дома на следующей неделе кой-какой народ выпивает, все очень неформально, может, тоже подвалишь?» — Джексон сначала поддался, а уж потом стал отнекиваться. Берни, впрочем, на полную катушку врубил обаяние, которое в итоге оказалось неодолимым, — точнее говоря, стало проще ответить «да», чем твердить «нет». Потом-то Джексон сообразил: не в том дело, что он обрадовался Берни, а в том, что ему вдруг напомнили о потерянной жизни — два старых солдата вспоминают минувшие дни.

Удивился он дважды. Во-первых, квартира Берни в Баттерси оказалась вся плюшевая и набита вещами — мебелью, безделушками, картинами, — в которых даже Джексон опознал «хорошие». Берни при встрече обмолвился, что он теперь «по безопасности» (ну а как же?), но Джексон и не подозревал, что безопасность так хорошо оплачивается. О своей шальной удаче Джексон не упомянул.

Вторым сюрпризом стали гости Берни. «Кой-какой народ» обернулся «знаменитым суаре у Берни», как сказал один из гостей. Прежде ни на каких «суаре» Джексон совершенно точно не бывал.

Квартиру заполнили приодетые лондонцы — мужчины в модных очках и женщины в уродливых и ужасно неудобных на вид туфлях. Джексон от природы не доверял хорошо одетым мужчинам — у настоящих мужчин (то есть северян) нет времени и желания скупать дизайнерские шмотки, — и считал, что женщине не следует надевать туфли, в которых нельзя побежать, если потребуется. (Пару лет назад он видел, как девушка скинула туфли и помчалась, но она была русская и чокнутая, хотя пугающе красивая. Он вспоминал ее до сих пор.) Женщины на «суаре» у Берни вряд ли готовы будут выбросить свои «маноло» и «джимми-чу», чтобы по-быстрому дать деру. Да, он знал имена обувных дизайнеров, и нет, настоящим мужчинам с севера их знать не полагается, но прошлым летом он застрял в тулузском аэропорту с Марли, и та безжалостно наставляла его по журналам «Хит» и «ОК!».


Берни многоречиво приветствовал его в дверях и ввел в толпу, уже слегка накаленную. Откуда Берни знал всех этих людей — загадка. Они не походили на естественное окружение пятидесятилетнего бывшего военного полицейского.

— Коктейль? — предложил Берни, и Джексон сказал:

— Это против моей религии, а пиво есть? — И Берни засмеялся и ткнул его кулаком в плечо:

— Ты совсем не изменился, старина.

Джексон полагал, что старина еще как изменился, несколько кож сбросил с тех пор, как видел Берни в последний раз (и обзавелся несколькими новыми), но уточнять не стал.

На вечеринках от Джексона проку мало. Светские беседы ему не даются. Привет, меня зовут Джексон Броуди, я когда-то был полицейским. Может, его прошлые жизни и виноваты — сначала солдат, потом полицейский, ни то ни другое не располагает к легковесной болтовне. Гости у Берни на вечеринке (извиняюсь, суаре) казались какими-то пустотелыми, словно их наняли на вечер играть вивёров. В итоге Джексон ошивался на окраине собрания, точно опоздавший к водопою, и размышлял, сколько еще терпеть, прежде чем можно будет сердито изложить свои отговорки и слинять.

И тут Тесса толкнула его под локоть и прошептала ему в ухо:

— Отвратительно, правда?

Джексон не без удовольствия отметил, что она не только в простом льняном платье, которое смотрелось еще привлекательнее в сравнении со странными облачениями некоторых дам, но и в босоножках на низком каблуке — в них запросто можно бегать. Она не побежала — осталась подле него.

— Вы будете мне тихой гаванью, — сказала она.

Пять минут поговорив — неловко, поскольку в комнате стоял гвалт, — он храбро предложил:

— Не желаете отсюда уйти? — А она сказала:

— Ни о чем больше и не мечтаю. — И они пошли в паб за рекой в Челси, Джексон обычно в такие не ходит, но все равно в тысячу раз лучше, чем у Берни.

Проболтали до закрытия, учтиво распили бутылку каберне совиньон, а потом он проводил ее до квартиры («меньше почтовой марки») в Ковент-Гардене. На последнем отрезке пути взял ее за руку («Застенчивым мальчикам достается шиш», — всплыли в голове слова его Лотарио, давным-давно умершего братца), а у двери крепко, но благопристойно поцеловал ее в щеку и был вознагражден:

— Может, встретимся опять? Например, завтра?

Он бы ни за что не сочинил женщины лучше. Жизнерадостная и милая оптимистка. Забавная, временами даже комичная, и гораздо умнее его, но, в отличие от предыдущих его женщин, не считает необходимым то и дело ему об этом напоминать. Грациозна («в юности перезанималась балетом») и сильна («теннис, то же самое»), любит детей и животных, но в чрезмерной сентиментальности не замечена. У нее есть любимая работа, которая не пожирает ее целиком. На пятнадцать лет моложе Джексона («Повезло тебе, собака», — сказал Берни потом, когда они с Джексоном «наверстывали»), сияние ее молодого воодушевления еще не погасло и, похоже, не погаснет никогда. У нее длинные русые волосы с густой челкой — она похожа на актрису или модель шестидесятых (такой женский образ Джексон и предпочитал). За ней не требовалось приглядывать, но, когда он приглядывал, она была благодарна. Она водила машину, готовила, даже шила, справлялась с простыми домашними поломками, экономила поразительно, но умела быть щедрой (чему свидетельство — «Брайтлинг», ее свадебный подарок) и знала по меньшей мере две сексуальные позиции, которые Джексон раньше не пробовал (и не подозревал об их существовании, но об этом он умолчал). Короче говоря, такой Господь и замыслил женщину.

Откуда она знает Берни?

— Знакомый знакомого знакомого, — невнятно ответила она. — Я, вообще-то, на вечеринки не хожу. В итоге вечно стою в углу и прикидываюсь торшером. Мне не даются светские беседы. Я до одиннадцати лет училась у монахинь — там рано обучаешься молчать.

Нив тоже была монастырской девочкой. В тринадцать объявила, что хочет уйти в монастырь. Их мать, хоть и была вдохновенной ирландской католичкой, пришла в ужас. Она предвкушала времена, когда замужняя Нив станет заскакивать в дом, а за нею будет семенить целый выводок внуков. Ко всеобщему облегчению, желание Нив стать невестой Христа прожило недолго. Джексону было всего шесть, но даже тогда он понимал, что монахини живут как в тюрьме, отрезанные от родных, и мысль о том, что Нив, в которой жизни через край, окажется навеки от него отрезана, была ему невыносима.

А затем, понятно, ее отрезало навеки.

Боли в голове множились, громоздились друг на друга.


Когда он снова проснулся, девочка опять сидела у постели и хлопала глазами, как совенок. Несла при этом ахинею:

— Доктор Фостер отправился в Глостер, в дороге под ливень попал.[130]

Снаружи, в большой палате, детские голоса весьма погано распевали рождественские гимны. Джексон только сейчас заметил, что в его палате для проформы повисли кричащие украшения. А он и забыл про Рождество. Может, концерт подстроила девчонка? На вид ровесница Марли, смотрит так пристально, будто ждет, что он чудо сотворит.

— Говорят, вы были солдатом, — сказала она.

— Давно.

— Медсестра сказала. Поэтому они узнали вашу группу крови.

— Ну да. — Он еще хрипел. Бледная копия себя, несовершенный клон, вроде все на месте, но работает плохо.

— У меня отец был солдатом.

Он с трудом сел, а она помогла ему с подушками.

— Да? В каком полку? — спросил он, неожиданно ступив в привычную и комфортную зону беседы.

— В Королевском шотландском.

— А вчера ты тут была? — спросил он. — В предыдущий день, — уточнил он.

Он гордился собой: он снова приспосабливается ко времени. Вчера, сегодня, завтра, так оно и идет, день за днем. Завтра, после завтра, а затем опять завтра.[131] Джулия играла в «Макбете» в Бирмингемском репертуарном — чокнутую, одуревшую от крови леди Макбет. «Опять волосами играет», — фыркала Амелия, сидя рядом с ним в зале. Джексон счел, что Джулия хороша, — ну, лучше, чем он ожидал.

— Нет, — сказала девочка. — Я вас только что отыскала.

Наверное, доброволица, как посетители в тюрьме, которые навещают тех, кого некому больше навещать. (Видимо, навещать Джексона больше некому.) Может, ее армейские прислали — гуманитарная помощь.

— Вы бы истекли кровью до смерти, — сказала она.

Ее живо интересовала его кровь. В венах его текла кровь незнакомцев — это что-нибудь значит? У него больше нет иммунитета против кори? И есть предрасположенность к чему-нибудь еще? (К тому, что в крови.) В нем теперь чужие ДНК? С этим переливанием — сплошные вопросы. А девочка, — может, она тоже была донором? Да нет, слишком молода.

— Обескровлен, — произнесла она очень старательно.

— Ну да.

— Обескровлен, — повторила она. — Сангрия — от того же латинского корня, что «кровь». Кроваво-красное вино. Винно-чермное море.[132]

— Я тебя знаю? — спросил Джексон.

Ему вдруг пришло в голову, что, может, она тоже выжила в катастрофе. У нее ужасный синяк на лбу.

— Да не то чтобы. — (Яснее не стало.) — Вы будете тост? — спросила она, разглядывая неаппетитную еду, так и оставшуюся перед Джексоном.

— Объедайся, — сказал он, подталкивая к ней поднос. — Мы раньше встречались? — не отступал он.

— В некотором роде, — сказала она, запихав тост в рот.

Головная боль, блаженно отступившая, когда он проснулся, запульсировала снова.

— Вы меня не помните, да? — спросила девочка.

— Прости, не помню. Я сейчас много чего не помню. Ты расскажешь или мне гадать? У меня сил маловато гадать.

— Вы бы и не угадали. Так и гадали бы до скончания веков. — Эта мысль ее, очевидно, порадовала. Она пожевала тост, тем самым выдержав драматическую паузу, и сказала: — Я вам жизнь спасла.

Я вам жизнь спасла. Что это значит? Он не понял.

— Как?

— Сделала искусственное дыхание, артерию прижала. Где поезд перевернулся. Под насыпью.

— Ты мне жизнь спасла, — повторил он.

— Да.

И он наконец понял.

— Ты тот человек, который спас мне жизнь.

— Да.

Она захихикала — уж больно медленно он соображает. Он разулыбался — никак не мог перестать. Как ни странно, он был благодарен, что жизнь ему спасла хихикающая девчонка, а не дородный профессионал.

— Они тоже что-то делали, — сказала она. — Но я вам сначала не дала умереть.

Она вдохнула в него жизнь — в буквальном смысле. Его дыхание — ее дыхание. И создал Господь Бог человека из праха земного, и вдунул в лице его дыхание жизни, и стал человек душею живою.[133] Тоже зубрежка из сумрачных подземелий его духовного прошлого.

Что ж ему сказать-то? Понадобилось время, но в конце концов до Джексона дошло.

— Спасибо, — сказал он. По-прежнему улыбаясь.

— А хлопья? Вы будете есть хлопья?


— Поэтому, говоря строго, вы принадлежите мне.

— А? — Ее звали Реджи. Мужским именем.

— Вы мой невольник. — Слово «невольник» привело ее в восторг. — И обретете свободу лишь через возмещение.

— Возмещение?

— Если спасете жизнь мне. — Она улыбнулась ему, и мелкие ее черты просияли. — А до того я несу за вас ответственность.

— До чего?

— До того, как вы спасете мне жизнь. У индейцев так принято. Я в книжке читала.

— Книжки существенно перехвалены, — сказал Джексон. — Тебе сколько лет?

— Больше, чем на вид. Поверьте мне.

Как это — он ей принадлежит? Может, он все-таки заложил душу — не дьяволу, а этой смешной недорослой шотландке?

Доктор Фостер просунула голову в дверь, нахмурилась и сказала:

— Не выматывай его разговорами. Еще пять минут, и все, — прибавила она, предъявив ладонь, будто им надо пересчитать пальцы, чтоб выяснить, сколько это — пять. — Поняла меня? — с нажимом спросила она.

— Ну знамо дело, — ответила девочка. А Джексону сказала: — Мне все равно пора. Снаружи меня ждет собака. Я еще приду.


Джексон понял, что ему гораздо лучше. Он спасен. Он спасен, ему подарили будущее. Его собственное.

Когда у тебя есть будущее, две медсестры могут напасть на тебя, выдернуть катетер без всякой анестезии и даже без предупреждения, а потом вытащить тебя из постели, и ты в своей хлипкой больничной рубахе с голой спиной заковыляешь по коридору, где тебя станут понукать «стараться пописать» самостоятельно. Джексон и не догадывался, что такая простая физиологическая функция может быть так болезненна и так блаженна одновременно. Мочусь — следовательно, существую.

Отныне он на все будет смотреть по-другому. Режим возрождения наконец-то включился. Он стал новым Джексоном. Аллилуйя.

Доктор Фостер отправился в Глостер

— «В дороге под ливень попал. Ходил он по лужам, вернулся простужен и ездить туда перестал». Наверняка ей все время это цитируют.

— Кому?

— Доктору Фостер.

— Вот уж вряд ли, — сказал Джексон Броуди.

Она все-таки его нашла и теперь преданно несла вахту у его постели. Серый брат Реджи.

Как и старший детектив-инспектор Монро, доктор Фостер не поверила, когда Реджи сказала, что спасла Джексону Броуди жизнь.

— М-да? — саркастично переспросила доктор Фостер. — А я думала, мы в больнице его спасли. — Расспросы ее сердили. — Ты вообще кто? — в лоб спросила она. — Ты родственница? О его состоянии я могу говорить только с близкими родственниками.

Хороший вопрос. Кто она? Знаменитая Реджи, Реджина Дич, девочка-детектив, королева-девственница, потрепанная штормами предводительница храбрых сироток.

— Я его дочь Марли, — сказала Реджи.

Доктор Фостер нахмурилась. Она хмурилась, что бы ни говорила, и нередко хмурилась, ни слова не говоря. Зря она так — через несколько лет морщины появятся, надо же о себе подумать. Мамуля вечно беспокоилась из-за морщин. Одно время ложилась спать, подвязывая челюсть бинтами, — смахивала на жертву катастрофы.

— Он первым делом вспомнил тебя, — сказала доктор Фостер.

— Как приятно.

— Долго не сиди, ему нужно отдыхать.

Казалось бы, спроси удостоверение, доказательство того, что Реджи та, кем назвалась. Она же кем угодно может быть. Билли, например. Ну и хорошо, что она просто Реджи.


Он был один в комнатке сбоку от большой палаты. Реджи боялась, что не узнает его, когда найдет, однако узнала. Осунулся, но не такой мертвый. На постельном подносе стоял нетронутый завтрак. Человеку, который два утра подряд завтракал карамельными вафлями, это представляется возмутительной тратой еды. Сегодня утром, спросонок одурелая, Реджи некоторое время соображала, прежде чем поняла, что снова ночевала на неудобном диване мисс Макдональд, а шум, который ее разбудил, — грохот машин, отправлявшихся работать на пути. Доведется ли ей снова проснуться под свой будильник, в своей постели? И когда захочется?

Кружка, из которой она пила растворимый кофе, сообщала нечто непостижимое в такую рань: «Купчая! Вечная жизнь полностью оплачена кровью Иисуса Христа». Потом Реджи позвонила в больницу, и — абракадабра! — он нашелся.


Он спал, а медсестра зашла проверить капельницу и громко сказала:

— К вам посетитель. Вы смотрите, не забыли вас. Он еще после несчастного случая сонный, — сказала она Реджи. — Скоро проснется.

Реджи терпеливо сидела на стуле у постели и смотрела, как он спит. Все равно заняться больше нечем. Взрослый — в отцы ей годится.

— Папа, — поэкспериментировала она, но это его не пробудило. Она в жизни никому не говорила этого слова. На вкус — как иностранное. Pater.


Он оказался детективом. («Раньше был», — пробормотал он.) И солдатом тоже был. А сейчас он что делает?

— Ничего особенного. — (Всякое разное.)

Она отколупала десятифунтовую банкноту от скудной пачки, которую выдал ей вчера скряга мистер Траппер. Положила на тумбочку:

— Вдруг вам понадобится что-нибудь. Шоколад там или газеты.

— Я тебе верну, — сказал он.

Как это он собирается ей вернуть? У него нет денег, он без гроша. Ни бумажника, ни кредиток, ни телефона, вообще ничего на его имя нету. Даже имя только что завелось («Да, у нас были трудности с опознанием твоего отца», — сказала доктор Фостер.) Неудивительно, что в больнице поначалу не было записей о нем, когда Реджи звонила, — они думали, он вообще другой человек. Как и ее, его лишили всего. У Реджи хоть сумка с одеждой есть. И собака.

— Я думала, вы умерли, — сказала она ему.

— Я и сам думал, — ответил он.


Уходя в больницу, Реджи оставила Сейди мирно лежать на краю газона у стоянки такси. Написала на бумажке: «Собака не бездомная, хозяйка навещает пациента в больнице» — и засунула под ошейник: мало ли, вдруг кому в голову взбредет вызвать Общество защиты животных. Куда ни пойдешь, везде «Вход с собаками воспрещен». И куда деваться? Хорошо бы раздобыть ошейник для поводыря и нацепить на Сейди. Тогда можно ее водить куда пожелаешь. И другие плюсы тоже есть: люди бы жалели и обхаживали бедную слепенькую девчоночку.

— Хорошая псина, — сказала Реджи уходя, и Сейди в ответ тихонько заскулила, — очевидно, это означало: «Не забудь вернуться». С собачьего переводить довольно просто — проще, чем с человечьего. (Всякое разное, ничего особенного, то-се.)


Пока Джексон Броуди вроде ничего себе человек. Досадно было бы, если б она спасла жизнь негодяю, а могла бы спасти изобретателя лекарства от рака или человека, у которого большая и бедная семья, может даже с ребенком-инвалидом.

У Джексона Броуди жена и ребенок — они будут Реджи благодарны. А жена Джексона Броуди — это мать Марли? Смешно, какая ты разная, если цеплять тебя к разным людям. Дочь Джеки. Сестра Билли. Мамина помощница доктора Траппер.

Джексон Броуди сказал, что не хочет сообщать жене о катастрофе, нечего ее пугать, — очень альтруистично с его стороны. Слово дня. От латинского alteri huic — «этот другой». Его жена («Тесса») была «на конференции в Вашингтоне». Как это утонченно. Наверняка носит черный костюм. На ум пришли два черных костюма доктора Траппер — терпеливо висят в гардеробной, ждут, когда доктор Траппер вернется и их наденет. Где же она?


Автоматические двери больницы с шипением раскрылись, и Реджи ступила наружу, на миг замешкавшись, — посмотреть, не подкарауливает ли шпана, вооруженная «Лёбами». Реджи так и не дозвонилась до Билли — если надо спрятаться, Билли равных нет. Хотя, пожалуй, доктор Траппер может с ним посоперничать.

Сейди заметила Реджи тотчас. Вскочила, навострила уши — она так делает, когда сторожит. Реджи затопило что-то весьма похожее на счастье. Приятно, когда кто-то (собака ведь — кто-то?) рад тебя видеть. Сейди завиляла хвостом. Будь у Реджи хвост, она бы тоже завиляла.


— Навещала друга? — спросила старушка в очереди в круглосуточном магазине у больницы.

— Да, — сказала Реджи.

Он ей, конечно, не вполне друг, но все впереди. Однажды станет другом. Он теперь принадлежит ей.

— Я вернусь, — сказала она Джексону Броуди. — Честное слово, вернусь, — прибавила она. Реджи не станет одной из тех, кто не возвращается.


Она забыла захватить книжку, но нашла в сумке изуродованную «Илиаду» и почитала по краям вокруг вырезанной сердцевины. Начало шестой книги не пострадало, и она проверила свой перевод: «Нестор меж тем аргивян возбуждал, громогласно вещая: „Други, данаи герои, бесстрашные слуги Арея! Ныне меж вас да никто, на добычи бросаясь, не медлит сзади рядов“».[134] Почти угадала.

Ее автобусную поездку роковым образом прервал звонок сержанта Уайзмена, который сообщал, что мисс Макдональд по-прежнему «недоступна».

— Токсикологический анализ и тому подобное, — невразумительно пояснил он.

— Когда ее можно будет похоронить, как вы думаете? — спросила Реджи.

А мисс Макдональд (смерть, которая принадлежит Реджи) захотела бы, чтоб ее хоронили? Черви или пепел? Она мертва; а так как, умирая, все возвращается к первооснове[135] Им это в школе преподавали. Их донимали Донном. Ха.

Внутри Реджи завелась ужасная пустота, словно кто-то вычерпнул из нее все жизненно важные органы. Мир отступал. Надвигалась паника — такое было, когда ей сказали, что умерла мамуля. Где доктор Траппер? Где же доктор Траппер? Где же она?

Он детектив. Раньше был. Детективы умеют находить людей. Людей, которые пропали.

Хорошего человека найти нелегко

А вот потерять — запросто.

Никак не вздохнешь. Тяжесть стискивает грудь, душит — огромный камень расплющивает, давит на легкие. Луиза очнулась, ловя ртом воздух. Господи боже, это еще что такое?

По ощущениям и по звукам судя, рань противоестественная — кто ж встает с такого ранья? Луиза нащупала очки. М-да, цифры на часах у кровати мерцали зловещей хэллоуинской зеленью и ставили одни пятерки — пять пятьдесят пять.

Башка раскалывается, в животе урчит, вечернее вино медленно течет по венам. Красное вино — плохая идея, оно выманивает слезливого шотландца из глубин души, из норы, обитой шотландкой. Виски утихомиривает уязвленное чудовище, что обитает внутри, а от красного вина у монстра вскипает кровь.

Луиза по-прежнему каждое утро удивлялась, просыпаясь рядом с мужчиной. С этим мужчиной. Он спал опрятно, всю ночь лежал, свернувшись клубочком, на дальнем краю их императорского ложа. Луизе не пришлось объяснять — Патрик и сам понимал, что для ее беспокойного сна потребен простор.

Пока дальше по коридору камнем на шее сидит Бриджет, ни о каком сексе не может быть и речи — Луизе это ясно как божий день, а Патрика позабавило. Надо полагать, он занимался сексом с Самантой, когда Бриджет могла услышать. Саманта, наверное, была тиха как мышка. Патрик тихий, разве что постанывал негромко и благодарно. Луиза-то в основном орала.

Секс был хорош, но стены не тряслись — в этом сексе не было жадности. Не совокупление, а занятия любовью. Луизе всегда казалось, что «заниматься любовью» — просто эвфемизм, прикрывающий животный инстинкт, но Патрик такого мнения явно не разделял. Брачное ложе свято, говорил этот безбожник; впрочем, ирландский безбожник — практически оксюморон.

Поначалу она обнаруживала немалую прелесть в их цивилизованных соитиях — в свое время ей хватило пота зверских случек, — но теперь прелесть как-то поблекла. Поцелуйся она с Джексоном — и конец манерам и приличиям. Пара тигров, ревущих в ночи. Не вчера в больнице — то был целомудренный поцелуй, дарованный инвалиду. Поцелуйся они по-настоящему, они обменялись бы дыханием, душами обменялись бы. Никогда не думай о мужчине в постели другого, особенно если этот другой — твой муж. В высшей степени дурные манеры, Луиза. Плохая жена. Очень плохая жена.

Она посмотрела, как часы переключились на пять пятьдесят шесть, и тихонько вылезла из постели. Патрик обычно не просыпается до семи, но Бриджет с Тимом — ранние пташки, а Луиза сомневалась, что в такой час переживет светскую беседу. Или, боже упаси, еще один завтрак en famille.[136] Однако решено: до конца их визита она прикусит язык, откусит, если потребуется, и будет любезна, как сама мисс Воспитанная Любезность. На суку нацепили намордник.

В ванной она вставила линзы и поглядела на себя в зеркало. Совсем вымотанная — потому что она вымоталась, — но какое счастье, что сегодня нужно на работу, а не играть в хозяйку дома.

И — Джексон, как он лежал на больничной койке, измочаленный, покалеченный, в полном отрубе. Он из тех, кто в итоге всегда поднимается, но, понятно, настанет день — и он не поднимется. Как ему удается всякий раз оказаться не в том месте не в то время? Луиза представляла, как он говорит: Может, это было то место и то время. Он ужасно бесит, даже в воображении.

Каким он казался ранимым на этой койке. Сидит король в Данфермлине, кровавое пьет он вино.

Король-Рыбак,[137] больной и кастрированный, и вокруг него истощается земля. Что делать — вернуть короля к жизни и тем возродить землю или принести короля в жертву? Луиза позабыла. «Кровавая жертва» — так назывался сборник Мартины Эпплби. Опубликовалась под девичьей фамилией, не под злополучной «Мейсон». Луиза ее погуглила — нашла короткий абзац. Говард Мейсон называл Мартину «моя муза». Ну, одно время. В еле-еле замаскированном roman a clef она стала Ингегердой, «угрюмым скандинавским жерновом на шее, что тянул его на дно». Да уж, не даются нашему Говарду изящные метафоры. Ныне Мартина вышла в тираж. Все они вышли в тираж. Все до единого. Кроме Джоанны.


Она на цыпочках прошла по дому; хотела сварить кофе, но передумала — слишком шумная процедура.

Стреноженная похмельем, Луиза сбежала не блистательно. Как раз когда застегивала куртку, по лестнице слетела дорогая Бриджет в огнеопасном халате из оранжевого атласа и сказала:

— Уже на работу? — И Луиза ответила:

— Нет мира нечестивым[138] и полицейским.

— Не волнуйся, я за Патриком пригляжу, — сказала Бриджет, и Луиза — от родни до злыдни один шаг — прорычала:

— Я и не волнуюсь. Ему пятьдесят два года — он в состоянии за собой приглядеть.

Сука на свободе.


В доме был общий подземный гараж, и Луиза, выезжая, чуть не сбила почтальона со срочной доставкой — он тащил ей очередной том собрания сочинений Говарда Мейсона, заказанный в Сети. Луиза расписалась, сунула книгу в бардачок и уехала.


На сей раз в шикарную парадную дверь она не пошла — пошла вдоль стены по тропинке к задней двери. Прошла мимо гаража и в окно увидела целомудренный «приус» доктора Траппер, как Реджи и сказала. Во вторник Луиза, поджидая доктора Траппер с работы, припарковалась на дороге. Смотрела, как подъезжал «приус», как доктор Траппер входила в дом, — думала, каково это, быть той, что спаслась. («Виновата, — сказала Джоанна Траппер. — Каждый день я чувствую, что виновата».)


— И снова я, — бодро возвестила Луиза, когда Нил Траппер открыл дверь; был он во всех смыслах растрепаннее вчерашнего.

— Вы знаете, сколько времени?

Луиза глянула на часы и сказала:

— Без десяти семь. — Ни дать ни взять доброжелательная гёрлскаут.

Раннее утро — самое время пробуждать к жизни наркодилеров, террористов и невинных мужей заботливых терапевтов. До гёрлскаутов Луиза не добралась — в семь лет ее выгнали из младшего отряда. Что смешно, потому как она-то всегда считала, что прекрасно работает в команде, — подозревала, впрочем, что в ее команде этого мнения никто не разделял. («Не командный игрок, а капитан команды, босс», — дипломатично говорила Карен Уорнер.)

— Я же предупреждала, что еще зайду, — сказала она Нилу Трапперу. Королева разумности, одно слово.

— Да уж, предупреждали. — Некоторое время он тер щетину на подбородке и отсутствующе разглядывал Луизу. Что-то он не в форме. Может, он из тех, кому нужна жена, чтоб жизнь с рельсов не сходила (много таких вокруг развелось). — Вы, наверное, хотите зайти?

Он распластался по косяку, чтоб Луиза протиснулась мимо. Самую чуточку чересчур близко к Луизиным заграждениям. От Нила Траппера несло спиртным и куревом, он, видимо, с вечера не ложился — и все это отталкивало меньше, чем положено. (Ты бы не выгнала его из своей постели. Не будь то есть ты замужем, не будь он женат и не существуй минимальной вероятности того, что он угробил жену. Ерунду говоришь, Луиза.)

— Я видела в гараже машину доктора Траппер, — сказала она.

— Сдохла, — кажется, электроника отказала. Завтра в ремонт отвезу. Джо взяла напрокат, когда в Йоркшир поехала.

— Я пару раз звонила доктору Траппер, но так и не дозвонилась, — сказала Луиза. Она не звонила, но елки-палки. — Она ведь взяла с собой телефон?

— Конечно.

— Может, вы мне дадите адрес и телефон ее тети?

— Тети?

— Угу.

Он приставил палец к виску, поразмыслил, потом сказал:

— По-моему, он в кабинете, — и поволокся из комнаты, словно отправлялся в многотрудное странствие.

Едва он исчез в недрах дома, зазвонил телефон — мобильный телефон. Где-то поблизости, но звук приглушен, будто телефон закопали. Луиза отыскала звон в ящике большого кухонного стола. Потянула ящик, и музыка выпорхнула в воздух. Похоже на Баха, но что-то слишком неочевидное — Луиза не узнала. Спасибо Патрику, она теперь узнавала много чего, но назвать умела лишь несколько самых известных вещей — Пятая Бетховена, куски из «Лебединого озера», «Кармина Бурана», «классика для самых маленьких», как выражался Патрик. Он был к тому же большой поклонник оперы и особенно любил те, что не любила Луиза. Она «популистка», смеялся он, потому что любит только мощные арии разбитых сердец. У нее в машине был диск Марии Каллас, сборник «Лучшее», и Луиза часто его слушала, хотя, конечно, вряд ли это здоровый выбор для автомобильных развлечений.

Инстинкт велел ответить на звонок, хотя так нельзя, нечего лезть, неэтично. Она все равно ответила.

— Джо, привет. — Мужской голос, и в нем надлом и напряжение, даже в двух этих словах.

— Нет, — сказала Луиза.

Стихотворение — Привет, Джо Нет, — и к тому же правда, Только сейчас Луиза поняла: она предвкушала встречу с Джоанной Траппер и самой себе не признавалась. Джоанна Траппер — вот почему Луиза сейчас пришла, а вовсе не из-за Нила Траппера.

Неизвестно кто мигом повесил трубку. Если это телефон Джоанны Траппер, почему он в ящике? И кто ей звонил? Ошиблись номером? Любовник? Чокнутый пациент?

Она положила телефон на место и закрыла ящик. Батарейка почти разрядилась. Нил Траппер, видимо, пару дней слушал, как телефон звонит. Почему не отключил? Может, хотел знать, кто звонит его жене. Он вошел в кухню, и Луиза сказала:

— Я бы хотела посмотреть на телефон доктора Траппер, если вы не против.

— Телефон?

— Телефон, — твердо повторила Луиза. — Мы не можем найти Эндрю Декера, надо выяснить, не звонил ли он в последние дни доктору Траппер. — Она импровизировала. Сочиняла на ходу, все ведь так делают. Нет?

— Зачем Эндрю Декеру ей звонить? — сказал Нил Траппер. — По-моему, Джо — последняя, с кем он захочет общаться.

— Или первая. Нужно проверить. — Луиза ободряюще улыбнулась Нилу Трапперу, протянула руку. — Дайте телефон?

— Я же говорю, она взяла его с собой.

— Да только он не отвечает, — невинно сказала Луиза (ну, как могла невинно). Набрала номер на своем телефоне, подняла повыше: вот, мол, никак не могу дозвониться Джоанне Траппер.

Несколько секунд — и приглушенно задребезжал Бах. Нил Траппер вылупился на стол так, словно тот взбрыкнул и заплясал канкан. Луиза открыла ящик и вынула телефон.

— Ну и ну. Джо его забыла, вы подумайте, — сказал Нил Траппер. Невинность ему удавалась хуже, чем Луизе. — Хорошо, что супруга моя голову не забыла. — (Что там говорила девочка? Доктор Траппер ничего не забывает.)

— Так вы с ней не разговаривали?

— С кем?

— С вашей супругой, мистер Траппер.

— Я еще как разговаривал, говорю же вам. Я, наверное, на тетин номер звонил. — Он протянул Луизе бумажку с адресом и телефоном. Тетиными.

— Когда? — спросила Луиза.

— Вчера.

— Можно я заберу ее телефон?

— Заберете ее телефон?

— Да, — сказала она. — Заберу ее телефон.


Она сидела в машине перед домом Элисон Нидлер и пила кофе.

Агнес Баркер. Пожилая тетя, персонаж из фарса, совсем ненастоящая (Слева на сцену выходит Пожилая Тетя). Тете семьдесят, не такая уж дряхлая по нынешним временам. Чем ближе к старости, тем дальше старость отступает. Живи быстро, умри молодым, шутила когда-то Луиза, но трудно шевелиться быстро, если придавили сундуки с постельным бельем и серебряные кольца для салфеток, не говоря уж о том, что ты по доброй воле на весь остаток жизни приковала себя к одному человеку. Вот что значат «брачные узы», да? К одному хорошему человеку, напомнила она себе.

Траля Сеть, Луиза наловила скупые подробности касательно Агнес Баркер. Урожденная Агнес Мэри Мейсон, родилась в 1936-м, училась в Королевской академии театрального искусства, несколько лет играла на сцене, в 1965-м вышла за Оливера Баркера, радиопродюсера с Би-би-си. Жила в Илинге, детей нет. В 1990-м вышла на пенсию и поселилась в Хозе, муж умер десять лет назад.

В «Лавочнике» фигурировала сестра Марго — заносчивая снобка, вымышленное альтер эго Агнес, надо полагать. Луизе, пожалуй, пора сняться в «Быстром и находчивом»[139] — она будет отвечать на вопросы по разделу «Жизнь и творчество Говарда Мейсона».

Претенциозная сестра претенциозного братца. В «Лавочнике» Марго еще учится в школе, но уже «глупо и несуразно» мечтает о славе и успехе.

Нет причин сомневаться в существовании тети или ее подлинности. Да только в телефоне Джоанны Траппер, который Луиза сейчас обследовала, ни один звонок, входящий или исходящий, не совпал с тем номером, который неохотно вручил ей Нил Траппер, — никаких разговоров с Агнес Баркер, ни одного звонка из Хоза. Может, Джоанна Траппер и ее муж прикрывались тетей, чтобы дать Джоанне Траппер пространство для вздоха. Для побега. Маловероятно.

В среду Джоанна Траппер сама звонила шесть раз, а ей звонили пять. В четверг ей — на ее телефон — звонили несколько раз. Луиза выудила номер Реджи Дич — ну конечно, большинство звонков от нее. Дальнейшее исследование телефона оказалось невозможным: полумертвая батарейка сдалась и ушла из жизни.

Луиза позвонила по домашнему номеру Агнес Баркер, и вежливый робот сообщил ей, что этот номер больше не обслуживается. Луиза позвонила в отдел и попросила первого же детектив-констебля, что ей подвернулся, выяснить, когда отключили номер. Детектив-констебль перезвонил стремительно — через десять минут — и сказал:

— На той неделе, босс.

Отключены, вышли в тираж. Мейсоны — иллюзия, дым и зеркала.


Луиза пролистала очередной роман Говарда Мейсона — «Дорога домой», написан спустя пару лет после женитьбы Мейсона на Габриэлле. В романе жена по имени Франческа была какой-то экзотической национальности и космополитического воспитания, совсем из иных сфер, нежели главный герой Стивен, выросший в душном промышленном городке Западного Йоркшира, где сплошь грязные каналы и закопченные городские горизонты. (Интересно, что сказал бы на это Джексон?)

Отринув свое горестное северное наследие, Стивен жил как цыган с женой-школьницей — они сбежали и тайно поженились — среди богемных анклавов Европы. Секса в романе обнаружилось невероятное количество — через страницу Стивен и Франческа трахались, сосали, брыкались и изгибались. Видимо, вся эта ебля и прославила Говарда Мейсона в — Луиза глянула на оборот титула — 1960 году. Она зевнула — поразительно, как тоскливо читать о сексе в это время суток. Да, собственно, в любое время.

Дверь у Нидлеров открылась, Элисон высунула голову, проверила обстановку и через пару минут вновь появилась с детьми. Погнала их в школу, будто непослушную стаю собак, хотя они смирные, как зомби. У Нидлеров на четверых — целая фармакопея стимуляторов и транквилизаторов. Луиза завела «БМВ» и медленно поехала следом — свернула, лишь когда они добрались до школьных ворот. Элисон Нидлер поздоровалась с ней еле заметным кивком.

По-прежнему темень — вот-вот налетит зимнее солнцестояние, наступит день, когда солнце вообще не пожелает вылезать из постели. Луиза глянула на часы — когда вернется в Эдинбург, поликлиника Джоанны Траппер уже будет работать вовсю. Она завелась и снова поехала. Сколько миль натикает на «БМВ», когда она разрешит себе наконец остановиться?


В поликлинике от доктора Траппер ни слова — ни слова с раннего утра четверга, когда пришло известие о ее внезапном отгуле. В конце концов Луиза вычислила регистраторшу, принявшую звонок, и позвонила ей из машины, припарковавшись возле поликлиники. У регистраторши был выходной, и она, похоже, отправилась за рождественскими подарками.

— Я в «Гайле», — сказала она, стараясь перекричать «Слейд».

Судя по голосу, раздражена — объяснимо, Луиза тоже раздражалась бы, если б покупала рождественские подарки в «Гайле». Что подарить Патрику на Рождество? С Арчи просто — Арчи хочет денег («Как можно больше, пожалуйста»), но Патрик ждет чего-то личного, осмысленного. У Луизы с подарками проблемы — не умеет ни принимать, ни отдавать. И это касается не только подарков.

— Нет, — сказала регистраторша, немножко подумав. — Не доктор Траппер, звонил ее муж. Сказал, что у родственников несчастье.

— Вы уверены, что это был ее муж?

— Ну, он так сказал. Он из Глазго, — прибавила она, словно это все проясняло. — Она поехала ухаживать за больной тетей.

— Да, — сказала Луиза. — Это я уже слышала.


У Шейлы Хейз был дородовой кабинет в конце коридора. Среди такой плодовитости Луизе было неуютно; и с Карен-то работать затруднительно, а в дородовом кабинете самый воздух пропитан гормонами. Богини плодородия — каждая размером с автобус — листали в приемной старые потрепанные журналы «ОК!» и неловко ерзали всеми своими тушами на жестких стульях.

Луиза показала регистраторше удостоверение, сказала:

— Шейла Хейз? — И регистраторша показала на дверь:

— У нее там очередная мадонна.

Опять мадонны. Мадонна Светлейшая, Скорбящая, Страстная. Луиза подождала, пока в приемную выползет женщина, уже обремененная двумя младенцами, и проскользнула в кабинет акушерки.

Шейла Хейз гостеприимно улыбнулась, глянула в карту и сказала:

— Миссис Картер? Вы, кажется, у меня первый раз.

— Я не миссис Картер, — сказала Луиза, предъявляя удостоверение. — Старший детектив-инспектор Луиза Монро. — (Профессиональная улыбка Шейлы Хейз померкла.) — У меня вопрос о докторе Траппер.

— С ней что-то случилось?

— Нет. Я провожу рутинную проверку дел ее мужа…

— Нила?

— Да, Нила. Я хотела бы попросить вас никому об этом не рассказывать.

— Разумеется.

Надо думать, новость разнесется по поликлинике, не успеет Луиза выйти за дверь. Регистраторша так смотрела на удостоверение — аж глаза выкатила.

— Я разыскиваю доктора Траппер — она не говорила, куда отправляется?

— Нет, — сказала Шейла Хейз. — Поехала к тете, видимо. Так Реджи сказала — это девочка, которая ей помогает с ребенком. Мы с Джо договорились встретиться в среду вечером, но она не появилась, не подошла к телефону, когда я звонила спросить, что случилось. Очень на нее не похоже, но, наверное, это как-то связано с историей в газетах?

— Какой историей?


— Выбирай, — сказала Карен Уорнер. — «Исчез мясник, искрошивший Мейсонов» или «Зверь с пустошей Бодмин». При чем тут пустоши Бодмин?

— Шотландские газеты, — сказала Луиза, — неизбежно блуждают в английской географии.

— Отсидев полные тридцать лет по приговору о пожизненном заключении за зверское убийство, ля-ля-ля. Лицо душегуба. Фотографии тридцать лет. Джоанна Мейсон сменила имя, по некоторым данным, работает врачом в Шотландии, трам-пам-пам… Ее пока не нашли, значит. Но взяли след.

— Я бы уже не отказалась, — ответила Луиза, — чтоб нашли.

— Да?

Детектив-констебль Эбби Нэш сунула голову в дверь:

— Босс, вы звали?

— Да. Обзвони автоагентства, узнай, арендовала ли Джоанна Траппер машину в среду. И, Эбби, — прибавила Луиза, протягивая ей телефон Джоанны Траппер, — попроси кого-нибудь проверить все номера на этом мобильнике — он тоже Джоанны Траппер.

— Сию минуту, босс. — Эбби — низенькая плотная девица, судя по всему, сумеет за себя постоять, если что. И с воображением у нее получше, чем можно предположить, глядя на ее безвкусную стрижку. — Сэнди Мэтисон сказал, что она выжила в резне Мейсонов, — сказала Эбби. — Я проверила в интернете. Ходят слухи, она опять пропала.

Сколько человек должно умереть, чтобы убийство стало резней? Наверняка ведь больше трех?

— Чипсы? — предложила Карен, потрясая перед ними пакетом. — Со вкусом ростбифа.

Эбби взяла горсть, а Луиза отмахнулась — затошнило от одного запаха. Вот так и становишься вегетарианцем.

— Я просто хочу узнать, где она и все ли у нее хорошо, — сказала Луиза. — И не ошивается ли поблизости Эндрю Декер.

Что там Реджи сказала? С ней хоть кто-нибудь вообще разговаривал? Похоже что нет.

— Беда в том, что она пропала, но никто не сообщил, — вздохнула Луиза. — По-моему, типичное cherchez la tante.[140]


Штука-то в чем, как сказала бы Реджи Дич: реакция Нила Траппера на необъяснимое присутствие в доме телефона жены была достойна Ингрид Бергман в «Газовом свете»,[141] но рядом не стояла с любительщиной, которой он откликнулся на довольное урчание «приуса», когда Луиза завела мотор.

— Чудесное исцеление? — невинно осведомилась она.

Он попытался рассмеяться.

— Мне нужен адвокат? — пошутил он.

— Не знаю. Нужен?

Пребудь со мной

Ей было девять, когда Мартина умерла. Она вернулась из школы — отца нигде не было — и увидела, как двое тащат на носилках вниз по лестнице тело, завернутое в простыню. Джоанна не сразу сообразила, кто это, — лишь потом, когда взбежала в комнату Мартины, увидела взрытые простыни, пустые бутылки на полу и учуяла какую-то тошнотворную мерзость, которая подсказывала, что случилось ужасное.

Мартина оставила записку на цветистой открытке из канцелярского набора, который Джоанна подарила ей на Рождество. Открытка стояла на каминной полке в столовой — полиция не заметила. Ничего достопамятного, никаких стихов, лишь сонные каракули: «Слишком» — и что-то по-шведски — перевода Джоанна так и не узнала.

Она пошла искать отца — нашла в кабинете, где отец методично опустошал бутылку виски. Джоанна встала в дверях и показала открытку.

— Мартина оставила тебе записку, — сказала она, а он ответил:

— Знаю, — и метнул в нее бутылкой.


Некоторое время они жили вдвоем с отцом. Поначалу, когда Джоанна переехала, когда все, кого она любила, умерли, он нанял ей няньку, сохлую кочергу в траурной одежде. Эта мегера полагала, что Джоанна легче переживет свою трагедию, если вести себя так, будто никакой трагедии не было.

В школу Джоанна смогла пойти далеко не сразу. Вблизи школьных ворот у нее подгибались ноги, и нанятый отцом психиатр (затрапезного вида дядька, от которого несло сигаретами, — с ним Джоанна подолгу неловко молчала) посоветовал начать обучение дома, так что нянька переквалифицировалась в гувернантку и каждый день давала Джоанне уроки — ужасные тоскливые часы, набитые арифметикой и английским. Если Джоанна ошибалась, пачкала тетрадки или отвлекалась, ее хлопали по руке линейкой. Однажды, застав няньку за экзекуцией, Мартина схватила линейку и заехала няньке по лицу.

Скандал вышел страшный, нянька грозилась заявить в полицию, но, видимо, Говард как-то с ней развязался. Он умел развязываться с женщинами. Джоанна только помнила, как Мартина повернулась к ней, едва нянька уехала в такси, и сказала: «Никаких больше нянь, милая. Теперь я о тебе позабочусь. Обещаю». Не давай обещаний, которых не можешь выполнить, говорила их мать — и была права. Детям она такого не говорила — в основном отцу, Говарду Мейсону, Великому Притворщику.

Женщина, возникшая после поэтессы (сказать по правде, она возникла до поэтессы, и это одна из причин, отчего Мартина улеглась в постель со своими бутылями спасенья), была китаянкой, какой-то художницей из Гонконга; она уверила Говарда, что Джоанна будет счастливее не в местной школе, к которой Джоанна едва успела привыкнуть, а в пансионе, зарытом глубоко в складки Котсуолдских холмов, и Джоанну тотчас собрали и отправили до восемнадцати лет, а домой она приезжала только на каникулы.

Потом отец годами жил изгнанником в Лос-Анджелесе, пытаясь начать новую карьеру, и на каникулы Джоанна ездила к тете Агнес и дяде Оливеру — ужасные люди, они до смерти боялись детей и обращались с ней так, будто она дикий зверь, которого надлежит по любому поводу донимать и сажать в клетку. Сейчас их общение сводилось к рождественским открыткам. Джоанна так и не простила тетку за то, что не окутала племянницу любовью, — на ее месте Джоанна поступила бы так.

О том, что отец умер, она узнала из газетного некролога. Его пятая забывчивая жена ей не сообщила — Джоанна обнаружила, что он все-таки скончался, когда супруга уже кремировала его и развеяла. В последние годы он жил в Рио, точно преступник или нацист. Пятая жена была бразильянка — Говард мог и не сообщить ей, что у него есть дочь.

Джоанна рисковала утонуть, но школа возместила ей все, чего недодали Мейсоны. По чистой случайности Говард отправил ее в пансион, где о Джоанне заботились, где ее любили, — а она отплатила стойкостью, всем сердцем приняла школьную жизнь с ее порядками и утешалась ее правилами.

К тому времени, когда Джоанна окончила школу и поступила в университет, Говард перенес еще одну жену и пару любовниц, но детей больше не завел.

— У меня были дети, — записным трагиком пьяно ораторствовал он в компании. — Их не заменишь.

— У тебя осталась Джоанна, — напоминал ему кто-нибудь, и Говард отвечал:

— Да, разумеется. Слава богу, у меня осталась Джоанна.


— Десять в постели спали вповал, — тихонько пропела она детке, хотя детка уснул. — И малютка сказал: «Подвинься, подвинься».

Он мгновенно уснул на комковатом матрасе, который был им один на двоих, но, как обычно, проснулся в четыре утра на кормление. В час, когда люди умирают и рождаются, когда тело меньше всего сопротивляется хождениям души туда-сюда. Джоанна не верила в Бога — как ей верить? — но верила в существование души, в переселение душ и, хотя не заявила бы об этом на научной конференции, верила, что в ней живут души мертвых родных, а однажды детка примет в себя ее душу. Пусть ты рационалист, пусть атеист и скептик — каждый день ты выкручиваешься как можешь. Правил-то нет.

Лучшие дни ее жизни — когда она была беременна, когда детка был внутри, в безопасности. Едва выходишь в мир, на лицо тебе падает дождь, волосы раздувает ветер, солнце жарит, тропа бежит вперед, а по тропе шагает зло.

Снаружи чернела ночь, вставала зимняя белая луна. Детке сейчас столько же, сколько было Джозефу. Дорога Джозефа оборвалась так рано — невозможно представить, каким мужчиной он стал бы, если б жил дальше. С Джессикой проще — к восьми годам у нее уже сложился характер. Верная, находчивая, уверенная, надоедливая. Умная, иногда чересчур. «Чересчур умная — это ей не на пользу», — говорил отец, но мать отвечала: «Так не бывает. Особенно с девочками». Они взаправду все это говорили? Или она сочиняет, заполняет лакуны? Как прежде воображала (нелепость, тайная греза, которой она ни с кем не делилась), что Джессика все живет в параллельной вселенной в Котсуолдах, в старом доме с фасадом, увитым глицинией. Четверо детей, правительственный консультант по вопросам политики третьего мира. Любит поспорить. Храбра. Надежна. А их мать где-то под ослепительным солнцем рисует как ненормальная — эксцентричная английская художница.

Сплошная, конечно, выдумка. Она даже вспомнить их толком не может, однако они реальны, и эта реальность сильнее всего живого — кроме, конечно, детки. Они — краеугольный камень, с которым соотносится всё, они — образчик, в сравнении с которым проигрывают все. Кроме детки.

Она сирота, вся жизнь — осиротение, всю жизнь мечтает о том, чего больше не помнит. Порой ночами во сне она слышала собачий лай, и он вновь пробуждал столь острое горе, что она задумывалась, не убить ли детку, а потом себя как-нибудь мирно, опием например, чтобы с ним никогда не случилось ничего страшного. План на крайний случай — если загнана в угол, если некуда бежать. Голод, ядерная война. Извержение вулкана, падение кометы. Если она попадет в концлагерь. Если ее похитят злобные психопаты. Если не найдется шприца, если ничего не найдется, она зажмет детке лицо ладонью, а потом повесится. Повеситься всегда можно. Иногда требовалась немалая самодисциплина. Элси Марли — такая красотка, ей-ей, что не встает покормить свиней.

Она убежала бы с деткой, если б могла, она бежала бы как ветер, пока не спасется. На лестнице послышались шаги, и она крепче обняла детку. Идет плохой человек.

Реджи Дич, дева-воительница

Она позвонила инспектору Монро трижды — нет ответа. Набрала номер доктора Траппер, и телефон больше не гудел — включилась запись, которая проинформировала Реджи о том, что в настоящее время абонент недоступен. Может, батарейка села — наверняка уже при смерти, если не мертва. Тонкая ниточка, что связывала Реджи с доктором Траппер, оборвалась. Связь доктора Траппер с миром. И связь Реджи.

Если б удалось заполучить мобильник доктора Траппер, эта так называемая тетя была бы там в списке контактов. Позвонить тете, попросить позвать доктора Траппер. И тогда доктор Траппер подойдет к телефону, а Реджи эдак непринужденно скажет: «Ой, здравствуйте, я просто хотела спросить, когда вы вернетесь. У нас тут все хорошо. Сейди передает привет». А доктор Траппер ответит: Спасибо тебе огромное, что позвонила, Реджи. Мы оба по тебе соскучились. И жизнь снова наладится.

Зайти в дом, отыскать телефон, и все. А если вернется мистер Траппер, всегда можно сказать, что она забыла что-нибудь — книгу, расческу, ключ. Это ведь, технически говоря, не взлом, нельзя же взломать дверь, если у тебя ключ есть? Надо выяснить, все ли в порядке с доктором Траппер.

Она вышла из автобуса на Блэкфорд-авеню, купила в «Авеню» чипсов и пошла пешком к дому Трапперов. Чипсы были с сыром и луком, и, едва попробовав, она сунула их в сумку: слишком напоминали о той ночи, когда поезд сошел с рельсов, а она дышала в безвоздушные легкие Джексона Броуди и приманивала его обратно к жизни.


«Рейнджровера» нет — значит, нет и мистера Траппера, потому что эти двое никогда не разлучаются. Реджи еще понаблюдала из кустов, не шевелится ли что в доме. Может, стоило Билли прихватить — в кои-то веки пригодились бы его таланты прирожденного воришки. Билли тоже не подходит к телефону. Что толку в телефонах, если к ним вечно никто не подходит?

Увидев дом, Сейди ностальгически заскулила, и Реджи погладила ее по ушам, утешила:

— Я понимаю, старушка, я все понимаю, — как сказала бы доктор Траппер.

Нащупывая в кармане ключ, Реджи наткнулась на угнездившийся там испачканный кусок одеяла. Зеленый сигнальный флажок, знак, который нужно расшифровать, улика, след из хлебных крошек. Как это грустно, что детка остался без талисмана. Как это грустно, что Реджи осталась без детки.

— Так, — прошептала она Сейди, и собака посмотрела на нее вопросительно. — Ну, вперед.


Вставить ключ, открыть замок, так-так, продвигаемся. В прихожей она помедлила, послушала, все ли тихо, а Сейди помчалась по лестнице в поисках доктора Траппер, хотя совершенно очевидно, что ни доктора Траппер, ни детки здесь нет. Ни малейшего дыхания, и тишина как в могиле. Мертвый воздух. Даже часы остановились — никто не позаботился завести. Отсутствие доктора Траппер в ее собственном доме сдавливало Реджи сердце.

В кухне вообще все вверх дном, хотя непохоже, чтобы мистер Траппер стряпал. Огрызки пиццы, куча грязных стаканов, которые он не побеспокоился сунуть в посудомойку. Холодильник набит той же едой, что была в среду. Бананы в ящике для фруктов почернели, яблоки уже сморщивались. В углу под потолком большая паутина. Словно без доктора Траппер время ускорилось. Сколько времени пройдет, пока дом не вернется в некое первобытное состояние? Пока вовсе не исчезнет, не уступит место полю и лесу.

Реджи обыскала всю кухню — ящик в столе, все шкафы, холодильник, духовку, — телефона нигде не было. Она раздумывала, где бы еще поискать, и тут услышала, как подъехал «рейнджровер» — рев оборвался резко и драматично, как всегда. А за «рейнджровером» — другая машина, тоже зверская.

Хлопнули дверцы, по гравию за стеной угрожающе заскрипели тяжелые шаги — не через парадную дверь идут, а через кухню. Реджи ринулась по задней лестнице, точно поваренок, застигнутый за кражей печенья из банки, и вбежала в спальню доктора Траппер, где обнаружила свою сообщницу на постели — Сейди спала. Проснулась, когда вошла Реджи, и от радости легонько гавкнула. Реджи прыгнула на нее и зажала ей морду рукой. С такими потрясениями можно от разрыва сердца умереть.

Внизу голоса — они в прихожей. Мистер Траппер и, кажется, еще двое, разговор на повышенных тонах. Слов Реджи не разбирала, но голоса приближались, уже не в прихожей — идут по лестнице. В подобных обстоятельствах умрешь от разрыва сердца как пить дать. Реджи схватила Сейди за ошейник и дернула.

— Пошли, — в отчаянии прошептала она, — надо прятаться.

В спальне, понятно, спрятаться можно только в гардеробе за решетчатой дверью — последнее прибежище невинной жертвы маньяка в фильме ужасов. Реджи нырнула на половину доктора Траппер и потянула упирающуюся собаку за собой.

Дышать нечем, ужас кромешный, как будто в Нарнию отправилась, только другого мира впереди нет, повсюду одежда доктора Траппер, и вся она лезет Реджи в лицо, и вся пахнет духами. Сердце колотилось уже не в груди — в грудь оно не помещалось и занимало всю спальню. Бум, бум, бум.

Эти люди разговаривали на площадке перед открытой дверью в спальню. Сквозь щели в двери Реджи видела спину одного. Крупный, крупнее мистера Траппера, и в кожаной куртке — она разглядела толстый ствол его бычьей шеи и лысую голову. На запястье большие и блестящие золотые часы, и мужик нарочито постукивал по ним и говорил мистеру Трапперу:

— Время истекает, Нил. — Тоже, судя по акценту, из Глазго.

Наверняка им оттуда слышно, как бьется сердце у Реджи, как сумасшедший грохот скачет по гардеробной: бум, бум, бум. Вот-вот кто-нибудь рывком распахнет дверь и увидит, кто это тут расшумелся. Реджи пошевелила пальцами и в утешение себе положила руку на мохнатое темя Сейди.

— Да блядь, я и так из кожи вон лезу, — сказал мистер Траппер, и человек с часами ответил:

— Ты знаешь цену, Траппер. Ты и твои. Сам покумекай. Милая женушка, славный малыш. Хочешь снова их увидеть? Потому что все зависит от тебя. Что сказать Андерсону?

Сейди тихонько зарычала — омерзительный человеческий тестостерон в таких дозах ее раздражал. Реджи пригнулась ниже и обняла собаку, пытаясь утихомирить.

— Так! — крикнул мистер Траппер — и вот он уже в спальне и приближается к гардеробу.

Сердце у Реджи как будто сейчас взорвется — на полу найдут лопнувший шарик. Мистер Траппер распахнул дверь со своей стороны, рванул так, что гардероб аж затрясся. Мистер Траппер раскидывал вещи, что-то искал, и, видимо, успешно, — выбежал из спальни и вниз, и эти люди ушли за ним. Реджи уткнулась лицом в большое тело Сейди и послушала, как бьется собачье сердце, ровно и сильно, в отличие от трепетного сердчишка Реджи. Хлопнула задняя дверца, сначала одна, потом вторая машина завелись и уехали. Реджи кинулась к окну и успела заметить, как «рейнджровер» мистера Траппера выезжает вслед за чудовищным черным «ниссаном». Она твердила номер, пока не добралась до блокнота и ручки в сумке и не записала.

Воздух в доме был словно отравлен разговором этих людей. С одной стороны, дела плохи — человек с золотыми часами, кажется, похитил доктора Траппер и детку, — но, с другой, хорошей стороны, оба живы. Пока.

Выбираясь из гардероба, Реджи споткнулась и чуть не грохнулась — внутри на полу лежала дорогая сумка доктора Траппер, «Малберри» («„Бейсуотер“, Реджи, — красота, правда?»). Реджи подхватила сумку и сказала Сейди:

— Пошли, нам пора.


Реджи поехала на автобусах с пересадками. В доме доктора Траппер она получила прививку от страха — теперь она вернется в Горги. Телефон вот-вот разрядится — хоть зарядку найти, если больше ничего спасти не удастся.

Она сидела в автобусе на втором этаже, держала на коленях черный «Бейсуотер» и исследовала содержимое. Технически, само собой, воровство, но, кажется, нормальные правила больше не работают. Милая женушка, славный малыш. Хочешь снова их увидеть? Едва в голове всплывали эти слова, внутри все пустело. Их похитили — вот что с ними произошло. Их держат в заложниках, глезги с золотыми часами требуют выкупа. Почему? Где? (И при чем тут тетя?)

Нутро сумки в полном порядке — щетка для волос, упаковка мятных пастилок, пакетик носовых платков, пачка детских салфеток, книжка-игрушка «Это не мой мишка», фонарик, батончик гранолы, ингалятор «вентолин», упаковка противозачаточных таблеток, компакт-пудра «Шанель», очки для вождения, кошелек и ежедневник «Файлофакс», грозящий лопнуть.

Ну теперь-то инспектор Монро ей поверит? Как это доктор Траппер уехала без очков для вождения, кошелька и ингалятора (запасной стоит на туалетном столике)? Не бывает настолько больных тетушек, чтоб ты вообще все на свете забыл. Не хватало только мобильника, но это теперь не важно, потому что в ежедневнике нашелся адрес Агнес Баркер в Хозе. Таинственная Агнес Баркер, наконец-то ты нашлась.


Реджи вышла из автобуса, свернула за угол, и там ее ждали знакомые визитные карточки катастрофы — три пожарные машины, две полицейские, «скорая», какой-то спасательский фургон, стайка зевак, и все сгрудились у Реджи под окном. У нее упало сердце — все это неизбежно по ее душу.

Стекла в квартире побиты, а там, где пламя выстреливало из гостиной, по стенам расползлись черные пятна копоти. Вонь по-прежнему ужасная. В подъезд боа-констриктором просочился толстый шланг. Спасатели невозмутимо подпирали капот «скорой» и никаких закопченных соседей не реанимировали, так что, будем надеяться, на совести Реджи не окажутся смерти всех жильцов ее дома. Не жизнь, а троянское поле боя — все усеяно мертвецами.

— Что случилось? — спросила она мальчишку, благоговейно взиравшего на последствия катастрофы.

— Пожар.

— А то я не догадалась. Но что случилось?

К ним подвинулся другой мальчишка и в восторге сообщил:

— Кто-то залил бензин в почтовый ящик.

— В какую квартиру? — (Пожалуйста, не говори «в восьмую».)

— В восьмую.

Книги, наваленные грудой на полу в гостиной, точно в ожидании костра. Все школьные тетрадки, Даниэла Стил, мамулины чайнички. Вергилий, Тацит, дражайшие Плинии (Старший и Младший), «Классика „Пингвина“», которую Реджи спасала из благотворительных лавок. Фотографии.

— О, — сказала Реджи. Тихий звук. Тихий круглый звук. Невесомый, как воробышек. Как дыхание. — Кто-нибудь пострадал?

— Не-а, — сказал первый мальчик не без разочарования.

— Реджи! — Из толпы возник мистер Хуссейн. — Ты цела?

Грязной снежинкой с неба медленно спланировал обугленный кусок бумаги. Мистер Хуссейн поднял и прочел вслух:

— Он, к стволу прикасаясь рукою, чувствует: все еще грудь под свежей корою трепещет.[142]

— Кажется, Овидий, — сказала Реджи.

— Я боялся, что ты была внутри, — сказал мистер Хуссейн. — Пойдем в лавку, я тебе чаю сделаю.

— Нет-нет, со мной все хорошо, правда. Спасибо, мистер Хуссейн.

— Уверена?

— Чесслово.


Пожарный — очевидно, самый главный — вышел из дома и сказал полицейскому:

— Ну, там все чисто.

Остальные пожарные принялись тянуть из подъезда и сворачивать толстые шланги. Реджи увидела красивого полицейского-азиата — тот дернулся, увидев ее, словно узнал, но никак не сообразит, где видел раньше. Она отвернулась, пока он не вспомнил.

Она подняла воротник, съежилась и поспешно зашагала прочь, а Сейди бежала по пятам. Реджи не знала, куда идет, — просто шла прочь от квартиры, прочь из Горги. И не сразу заметила, что за ней едет белый фургон — ползет вдоль обочины, очень зловеще. Она ускорила шаг, и фургон поднажал. Она побежала, Сейди в восторге заскакала следом, будто они тут в игрушки играют. Фургон поехал быстрее и перерезал Реджи путь на первом же перекрестке. Из фургона выбрались Блондин и Рыжий. Оба косолапили вперевалку, точно гориллы.

Они угрожающе нависли — она чуяла дыхание Рыжего, мясное, как у собаки. Вблизи кожа у Блондина оказалась еще хуже — вся изрыта и истыкана, словно пустынная луна.

— Ты Билли? Сестра Реджи Дича? — осведомился Блондин.

— Чья сестра? — переспросила Реджи, невинно хмурясь. Как будто не знает, как будто не она — бедняжка Реджи Дич, сестрица Ловкого Плута. (Как будто не она — все никому не нужные бедняжки, каждая Флоренс, и каждая Эстер, и каждая Сесилия Джуп.)[143]

— Этой скотины Реджи Дича, — нетерпеливо повторил Рыжий.

От его тона Сейди зарычала — и тут, видимо, эти двое наконец ее заметили. Что-то медленно думают, собака же огромная. Явно опоздали встать в очередь, когда людям раздавали мозги.

Рыжий попятился.

— Она обучена нападать, — с надеждой сказала Реджи; Сейди снова зарычала.

Попятился Блондин.

— Передашь кое-что брату, — сказал Рыжий. — Скажешь говнецу, если не доставит товар, если не вернет чужое… — И он ребром ладони рубанул себе по горлу; любят эти двое в войнушку играть.

Сейди залаяла так, что перепугалась даже Реджи, и Блондин с Рыжим скрылись в фургоне. Рыжий опустил окно с пассажирской стороны, сказал:

— Передашь ему, — и чем-то швырнул. Другим «Лёбом», красным на сей раз. — «Энеида», том первый.

Книжка взлетела, трепеща страницами, ударила Реджи в скулу, а потом упала, распластавшись обложкой по тротуару.

Реджи подобрала книжку. В центре опять аккуратная дырка. Реджи ощупала бумажный гробик. Кто-то прячет секреты в «Классике Лёба» мисс Макдональд? Во всех томах? Или только в тех, которые нужны Реджи для экзаменов? Вырезанная дыра — работа человека, у которого руки растут откуда надо. Человека, из которого вышел бы прекрасный плотник, только вот человек стал уличным дилером, ошивается на углах, бледный и нервный. Он теперь взобрался повыше, но Билли — он не знает, что такое верность. Он возьмет из руки, что его кормит, и рассует взятое по тайным шкатулкам.

Вообще-то, Реджи не хотела плакать, но она так устала, и она маленькая, и лицо болит, где ударило книжкой, и мир битком набит людьми, которые говорят другим людям, что тем смерть. Милая женушка, славный малыш.

Куда идти, если некого просить о помощи и больше некуда бежать?

Джексон покидает здание

Во лбу металлические скрепки, с которыми он отчасти смахивает на чудовище Франкенштейна. Забинтованная левая рука висит на перевязи, и ладонь клятвенно прижата к груди — чем не способ проверять, жив ли ты еще. То и дело чудилось, что локтевая артерия вот-вот порвется и опять давай кровью хлестать. Но он больше не прикован к больничной койке. Свобода. Его пошатывает, все болит — некоторые синяки выиграли бы призы на конкурсе синяков, — но в целом ему светит вновь стать полноценным человеком.

Пора выбираться. Джексон ненавидел больницы. Он там полжизни провел. Сначала наблюдал, как целую вечность умирает мать, а когда был полицейским констеблем, чуть ли не каждый субботний вечер выслушивал показания в травматологии. Рождение, смерть (равно травматичные), ранение, болезнь — нечего ошиваться в больницах, это нездорово. Больных — пруд пруди. Джексон не болен, его починили, и он хотел домой — в то место, которое называл теперь домом, в крошечную, но изысканную квартирку в Ковент-Гардене, где хранится бесценное сокровище, его жена, — ну, будет храниться, когда сойдет с самолета в Хитроу утром в понедельник. Не истинный его дом; истинный дом его, тот, о котором Джексон больше и не заикался, — темная закопченная нора в сердце, где живут сестра и брат; там же, поскольку условия позволяют, обитает история промышленной революции во всей ее грязи. Поразительно, сколько темной материи можно напихать в черную сердечную дыру.

Едва начинаешь фантазировать, ясно, что пора уходить.

— Мне уже лучше, — сказал он доктору Фостер.

— Все так говорят.

— Нет, правда. Мне лучше.

— Вы потерпевший — это от слова «терпение».

— Нечего мне делать в больнице.

— Вы вчера рассказывали, что умерли, а сегодня уже уходите? Откатываете могильный камень? Вот так запросто?

— Да.

— Нет.


— Меня уже можно выписывать, — сказал Джексон юному больничному волшебнику.

— Правда?

— Правда.

— Нет-нет-нет, вы не уловили саркастических модуляций. Послушайте еще раз: правда?

Надутый безмозглый карликовый Поттер.


— Я нормалек, — сказал Джексон австралийцу Майку. — Мне надо отсюда выбираться, у меня шарики за ролики заезжают.

— Да легко, — сказал летучий доктор.

— То есть что — можно идти?

— Хоть на край света, братан. Попутного ветра. Что тебе мешает?

— У меня денег нет. И водительских прав. — (Последнее важнее, чем первое.)

— Невезуха.

— Даже одежды нету.


— Это ваш размер, — сказала Реджи, ткнув в большую сумку из «Топ-Мена» на полу. — Я пошла туда, потому что у меня там карточка. Наверное, не ваш стиль. Я вам всего купила по одному. — Смутилась. — И три пары трусов. — Смутилась еще больше. — Боксеров. Размер посмотрела на прежней одежде, мне медсестра дала. Там все совсем никуда, ее же с вас срезали, ну и вообще, все в крови. Лежит в черном пакете, — наверное, надо выбросить.

— Почему тебе выдали мою одежду? — озадачился Джексон, едва она умолкла, чтобы наконец вздохнуть.

— Я сказала, что я ваша дочь.

— Моя дочь?

— Простите.

— И ты все это делаешь, потому что за меня отвечаешь?

— Ну, — сказала Реджи, — это как бы взаимно.

— Я знал, что без закавыки не обойдется, — сказал Джексон. Куда ж без нее. С тех времен еще, когда Адам повернулся к Еве (или, что вероятнее, наоборот) и один из них сказал другому: «Слушай, кстати, я вот думаю, может…»

У нее новый синяк — теперь на щеке. Чем она занимается, когда уходит из больницы? Карате?

— Вы раньше были частным детективом. Так? — спросила она.

— В том числе.

— И находили людей?

— Иногда. Иногда терял.

— Я хочу вас нанять.

— Нет.

— Прошу вас.

— Нет. Я этим больше не занимаюсь.

— Мистер Броуди, мне правда нужна ваша помощь.

Нет, подумал Джексон, не проси у меня помощи. Люди, которые просят помощи у Джексона, вечно уводят его по дорогам, где он ходить не желал. По дорогам, что ведут в город под названием Беда.

— И доктору Траппер тоже, — неумолимо продолжала она. — И ее детке.

— Ты на ходу правила меняешь, — сказал Джексон. — Сначала «ты спасешь меня, я спасу тебя». А теперь мне спасать неизвестно кого?

— Мне они известно кто. Я думаю, их похитили.

— Похитили? — (Девчонку заносит.)

Он знал, что́ она сейчас скажет. Не говори. Не говори волшебных слов.

— Им нужна ваша помощь.

— Нет. Ни в коем разе.


— Начнем с тети.

— С какой тети?

V

ЗАТЕМ ОПЯТЬ ЗАВТРА

Блудная жена

Судя по навигатору, до Хоза сто шестьдесят одна миля, и доедут они за три часа двадцать три минуты.

— Ну, посмотрим, — воинственно сказала Луиза, заводя мотор.

Маркус, верный телохранитель, отсалютовал:

— Убрать упоры.

Дитя невинное. Красивый, рафинированный и новенький, словно только что из кокона выбрался. Арчи в его возрасте не будет таким. Технически говоря, она Маркусу в матери годится. Если б в школе была неосторожна.

А она была осторожна — к четырнадцати уже пила противозачаточные. Всю юность спала с мужчинами старше — не понимала, какие они извращенцы. Тогда ей льстило их внимание — сейчас пересажала бы всех до одного.

Патрик — в период ухаживания, когда делишься интимными мелочами: любимые фильмы и книги, каких держал животных (нет нужды говорить, что «Пэдди» и «Бриди» были смотрителями целого детского зоопарка — хомячки, морские свинки, собаки, кошки, черепахи и кролики), куда ездил на каникулы (Луиза-то почти никуда), как потерял невинность и с кем, — рассказал, что познакомился с Самантой на Неделе первокурсника в Тринити-колледже.

— Ну и все.

— А до того? — спросила Луиза, и он пожал плечами:

— Ну, пара местных девчонок, еще дома. Славные девчонки.

Три. Три сексуальных партнера до самого вдовства (и все славные). После Саманты были подруги, но ничего серьезного, ничего предосудительного.

— А у тебя? — спросил он.

Он понятия не имел, сколь сексуально невоздержанна была Луиза всю жизнь, и она не планировала его просвещать.

— Пфф, — фыркнула она, — горстка парней разве что, довольно долгие отношения. Лишилась невинности в восемнадцать с одним мальчиком — мы уже пару лет тогда гуляли.

Врушка, врушка, черствая плюшка. Луиза всегда неплохо врала — нередко думала, что в другой жизни стала бы отличной мошенницей. Может, и в этой жизни станет, кто знает, — жизнь-то не закончилась.

Надо было сказать правду. Сказать правду обо всем. Надо было признаться: «Я умею только разорвать человека на куски и сожрать — я понятия не имею, как еще любить».


— Свежий сельский воздух сдует с нас паутину, — сказала она Маркусу. — То, что доктор прописал.

А может, и не прописывал.

— Опять задержишься? — спросил Патрик, когда она позвонила предупредить, что у них тут «малка поездочка» (как упорно называл это Маркус). — А местная полиция не может тетку навестить? Далековато ехать, только чтоб проверить. Это ведь не открытое дело, все неофициально? Ничего же не случилось.

— Патрик, я не учу тебя оперировать, — огрызнулась она. — Давай ты не будешь учить меня полицейским процедурам, ладно? Буду признательна.

Он ее подобрал, надеясь, что она починится, что, если терпеливо о ней заботиться, она выздоровеет, — теперь, наверное, разочарован. Червивая роза, треснувшая чаша. Доктор тут не поможет.

— Злишься, — продолжала она, — потому что я вечером напилась в одиночестве, а не пошла в этот ваш театр? — Она презрительно подчеркнула «театр», будто это скука смертная, для среднего класса, будто она — Арчи в припадке подростковой невыносимости.

— Я тебя не обвиняю в том, что ты напилась, — кротко ответил Патрик — возразил, но не заспорил. — Ты сама себя винишь.

Может, его убить? Проще, чем развестись, и у Луизы появится масса новых проблем вместо поднадоевших старых. Может, Говарду Мейсону полегчало, когда всю его семью стерли с лица земли? Осталась только Джоанна, записанная нестираемым фломиком. Ему было бы гораздо лучше, если б стерли и ее.

— Не кипятись, — сказал Патрик. — Шотландская задиристость — она вообще мешает.

— Чему мешает?

— Твоему прекрасному «я». Ты, знаешь ли, сама себе злейший враг.

Инстинктивный рык она загнала обратно в глотку и пробубнила:

— Да, наверное, просто у меня голова лопается. Мне жалко, что так получилось, — прибавила она. — Правда жалко.

— Мне тоже, — сказал Патрик.

Может, в это заявление нужно вчитать дополнительные смыслы.


Они переехали границу. На тот берег Твида и за колючую проволоку. Фронтир.

— Теперь живем по английским правилам, — сказала она.

— В погоне за неуловимой теткой, — ответил довольный Маркус. — Может, музыку поставим, босс? — Осмотрел сборник Марии Каллас в плеере и с сомнением сказал: — Блямс и помоги мне Боб. Не очень-то дорожная музычка, а? У меня пара дисков есть. — Порылся в рюкзаке, который вечно таскал с собой, извлек портмоне для компактов, расстегнул молнию. — Готовьтесь.

Ну конечно, он был бойскаутом. Таких хлебом не корми — дай научиться вязать узлы и из пары веточек сооружать костер. Любая мать мечтает о таком сыне. Маркус и в полицию пришел, потому что хотел помогать людям, хотел «что-то изменить» — к гадалке не ходи.

— Ты зачем в полицию пришел, Маркус?

— Ну, знаете, как обычно. Хотел, наверное, попытаться что-то изменить, людям помочь. А вы, босс?

— Хотела бить людей большой палкой.

Он рассмеялся — бесхитростный звук, не окрашенный годами цинизма. Ну-ка, ну-ка, и какая же музыка у него «дорожная»? Для Спрингстина[144] слишком молод, но слишком стар для «Твинисов», которых любит слушать в машине детка. (Смешно: ребенка Джоанны Траппер она теперь тоже машинально называла просто деткой.) Маркусу двадцать шесть, он еще, наверное, любит все то же, что Арчи, — «Сноу Патрол», «Кайзер Чифс», «Арктик Манкиз»,[145] — но нет, аудиосистему «БМВ» засорил князь легкой музыки Джеймс Блант.[146] Луиза одной рукой схватила портмоне и высыпала содержимое Маркусу на колени. Портмоне извергло Нору Джонс, Коринн Бейли Рей, Джека Джонсона, Кэти Мелуа.[147]

— Боже мой, Маркус. Рановато тебе пока умирать.

— Босс?


Они поменялись местами на заправке в Уошингтоне. В магазине две газеты рапортовали о пропаже Декера. «Кровопийца вышел на свободу и словно канул в воду». Рифма плюс тройная аллитерация — надо отдать ребятам должное.

— Даже как-то жалко его, — сказал Маркус. — Он ведь уплатил по счетам и так далее, а его все наказывают и наказывают.

— А ты кто — мать Тереза?

— Нет, но его судили, он уплатил, что ему теперь — вечно платить?

— Да, — сказала Луиза. — Вечно. И расплатиться все равно не успеет. Не переживай, — прибавила она, — к моим годам тоже станешь загрубелый и бесчувственный.

— Да уж надо думать, босс.


— Никогда «бимер» не водил, — сказал Маркус, садясь за руль и подстраивая водительское сиденье. — Круто. А почему мы полицейскую машину не взяли?

— Потому что у нас не полицейские дела. Строго говоря. У тебя выходной, у меня выходной. Поехали проветриться.

— Далековато заехали.

— Только с машиной поосторожнее, скаут.

— Есть, босс. Вперед. К бесконечности — и дальше![148]

Он хорошо водил — Луиза почти могла расслабиться. Почти. Итак, пожилая тетя, мы идем, кто не спрятался — мы не виноваты. Ложная тетя. Фарс все фарсовее. Только вот не смешно, — впрочем, Луизу фарсы редко смешили, она предпочитала скорее трагедии о мести. Патрик, как ни удивительно (может, и не удивительно), любил комедии эпохи Реставрации. И Вагнера. Благоразумно ли выходить за поклонника Вагнера?

Когда юный Говард Мейсон впервые попал на концерт, Брэдфордское хоровое общество давало «Мессию» Генделя, и на «Аллилуйя» он разрыдался. Или она путает его с каким-нибудь альтер эго, его липовым доппельгангером?

Книга, которую он писал в Девоне зимой перед убийствами, называлась «И играет духовой оркестр» — главный герой, пока не добившийся успеха драматург (с севера, конечно), по рукам и ногам связан семейной жизнью в обличье двух малолетних дочерей и жены, которая заставила его переехать в провинцию. Малышу Джозефу не досталось фиктивной личности — маленького сына Говарда Мейсона не накололи на булавку.

После убийств Говард бросил живописать свою жизнь и переехал в Лос-Анджелес, где работал над сценариями провальных фильмов. (А где была Джоанна?) Сценарная карьера зашла в тупик, Говард побродил вокруг бассейна в Лорел-Каньоне и произвел на свет посредственный сборник рассказов о британском писателе в Голливуде. Не Фицджеральд. Говард Мейсон так и не написал (даже разговоров не заводил) романа о человеке, у которого убили всю семью, пока он где-то куролесил со шведской любовницей. Жаль, упустил возможность — наверняка бы вышел бестселлер.


Она сегодня получила уже три сообщения от Реджи. Все взбудораженные: в первом был номер автомобиля (черный «ниссан-пэтфайндер», девчонка многим свидетелям фору даст), и посреди одного особо захлебывающегося коммюнике прозвучало имя Андерсон. В Луизу вгрызлась совесть. Выясняется, что все фантазии Реджи вырастают из реальности, но похищение? Да ну? (Похитили! Доктора Траппер похитили.) Бред, чистый бред.

В третьем сообщении перечислялось содержимое сумки Джоанны Траппер, которую Реджи нашла в спальне. Очки для вождения, как она могла без них уехать? Ингалятор. Кошелек! В голове расцвела мигрень — подобно грибу атомного взрыва, мозг рос, рос, распихивая кости черепа. Луиза закрыла глаза и вжала кулаки в глазницы. В ней зародилось ужасное подозрение: быть может, Реджи права — с Джоанной Траппер случилось что-то плохое.

— Попроси кого-нибудь проверить номер, — сказала она Маркусу.

— Почему мы так переживаем из-за этой тети, босс? — спросил тот.

— Я не переживаю из-за тети, — вздохнула Луиза. — Я переживаю из-за Джоанны Траппер. Наблюдаются некоторые, как бы это сказать, аномалии.

— И мы едем за сто шестьдесят миль, чтобы в дверь постучать? — озадачился Маркус. — А местная полиция не могла?

— Могла, — терпеливо сказала она (гораздо терпеливее, чем Патрику). — Но постучим мы.

— И это, по-вашему, как-то связано с тем, что Декер в Эдинбурге? Или это потому, что муж темнит? Думаете, ее убили и закопали во дворе?

— Или похитили, — сказала Луиза.

Как ни увиливала, слово произнесено.

— Похитили?

— Ну, у нас же нет доказательств того, что Джоанна Траппер жива, здорова и на свободе?

— Как это называется в делах о похищениях? «Доказательство жизни»?

— По-моему, это так называют в кино. Я не знаю, честное слово. Ладно, хорошо, может, я дура. Я просто хочу проверить. Мне кажется, она не из тех, кто бежит и прячется. Но однажды она ровно так и поступила.

— Я не критикую, босс. Просто спрашиваю.

Луиза и не припоминала, когда в последний раз сознавалась в своей глупости хоть кому.

Маркусу перезвонили насчет «ниссана».

— Зарегистрирован на компанию в Глазго, какое-то автоагентство, свадьбы и все такое. Трудно представить, как зардевшаяся невеста выбирается из «пэтфайндера».

— Все дороги ведут в Глазго, — сказала Луиза.

— А этот мужик, который оказался не Декером, — это кто, босс? В больнице?

— Да никто. Никто. Просто мужик.


— Самовольно выписался? Как? Почему? — Вернувшись в больницу и увидев, что на койке нет белья, а также пациента, Луиза тотчас сделала вывод, что он, вероятно, где-то в морге, но: — Выписался? Вы уверены?

— Вопреки врачебным рекомендациям, — с упреком сказала медсестра на посту.

— Пришла дочь, — сказала медсестра-ирландка. — И его забрала.

— Дочь? — Луиза позабыла имя этой дочери, хотя когда-то они с Джексоном делились советами по воспитанию; но сколько этой дочери было? Одиннадцать, двенадцать? Луиза не помнила. — Одна?

Медсестра пожала плечами, как будто ей в высшей степени наплевать.

Исчез. Даже не попрощался. Сволочь.


Оказалось, не так уж и далеко до глухомани. Меньше трех часов.

— Вот видишь, — сказала она навигатору.

— Да начнется праздник, — сказал Маркус.

Свернешь на Шотландском повороте — и через несколько минут ты в мире ином. Зеленом. Не таком зеленом, как промокшая Ирландия, куда они поехали на медовый месяц. Луиза мечтала о Керале, но каким-то образом они очутились в Донеголе.

— На следующий медовый месяц поедешь в Индию, — сказал Патрик.

Вот они посмеялись-то. Ха-ха-ха.

Он поговаривал о том, чтобы «когда-нибудь вернуться в Ирландию». Когда выйдет на пенсию. Как Луиза ни старалась, вписать себя в это видение грядущего не могла.

Хоз оказался рыночным городком, и в нем чествовали сыр — Луиза сначала не поняла, а потом Маркус сказал:

— Уэнслидейл, босс. Ну, знаете… — Он изобразил нелепое пластилиновое лицо и оскалил все зубы. — Сы-ыр, Громит, сы-ыр. Уоллес и Громит — они такие, ну, местные герои.[149]

— Ага-а, — сказала Луиза.

Между мальчиком и его мультяшными героями не суйся. Арчи обожал какие-то американские комиксы-ужастики. Два моих сыночка, подумала Луиза, — светлый и темный, херувим и демон.

В таких местах пожилая тетя найдет все, что душе угодно, — городок не самый крошечный, есть магазины, есть врачи, стоматологи, славный домик с видом — он даже называется «Коттедж „С видом на холм“», и оттуда открывается вид на холм, хотя домик — скорее бунгало пятидесятых, чем старомодное обиталище с розами у крыльца. Стоял он на окраине Хоза — и в городе, и в деревне. Лучшее от двух миров, как, вероятно, сказал жене Оливер Баркер, когда они сюда перебрались. Похоже, весь клан Мейсонов, подлинных и воображаемых, поселился у Луизы в голове. Пора беспокоиться?

Луиза была горожанкой и лесным птичкам на заре предпочитала вой «скорой помощи», что раздирает ночь и сотрясает нутро. Драки в пабах, грохот гидравлического молота, ограбленные туристы, пустыри субботним вечером — в этом был смысл, все это вплетено в колоссальную, грязную, драную ткань общества. В городе шла война, и Луиза сражалась на этом поле боя — а в деревнях ей было неуютно, потому что неясно, кто враг. «Север и юг»[150] ей всегда нравился больше «Грозового перевала». Эти бесноватые шастанья по вересковым пустошам, постижение себя через пейзаж — дурная ролевая модель для женщины.

Заставь ее под дулом пистолета выбрать, где себя похоронить, в Ирландии или в Хозе, Луиза, пожалуй, предпочла бы Хоз. В последний раз, когда она разговаривала с Джексоном, — не смотрела, как он спит на больничной койке, а нормально разговаривала, — у него был дом во Франции. Навскидку гораздо приятнее, чем Йоркшир или Ирландия, но Луиза подозревала, что привлекал ее больше Джексон, нежели Франция: надо думать, французская провинция с лихвой укомплектована чирикающими птичками и одуряющей безмятежностью. Луиза никогда не была во Франции — да вообще нигде не была. В Керале не была точно. Патрик предложил в апреле смотаться в Париж на «долгие выходные», и она отмазалась, потому что втайне откладывала Париж для Джексона, что, ясное дело, нелепо. Вот сейчас она в его родном графстве, но Долины не мрак и морок, из которых слеплена его душа. Надо перестать о нем думать. От таких идефиксов и дергаешь перья из подушек на смертном одре.

Маркус поставил «БМВ» поодаль от «Вида на холм». Никаких машин на улице, никаких машин на дорожке к дому. Ни малейшего признака жизни. Никаких ее доказательств.

— Честь предоставляется тебе, — сказала Луиза Маркусу, когда они вылезли из машины, а Маркус выступил вперед и искусно постучал в дверь. — У тебя получается очень профессионально, — прибавила она. — Надо тебе в полиции работать.

Дверь открыл внушительный и весьма неприятный тип в майке-алкоголичке; смотрел неприветливо. В глубине дома захлебывался телевизор. У типа в одной руке банка лагера, в другой сигарета. Устрашающее клише — почти икона, прямо хочется его поздравить.

— Добрый день, — любезно сказал Маркус. — Не могли бы вы нам помочь? — Голос как у евангелиста, что доставляет на дом Библии и добрые вести.

— Это вряд ли, — молвило потерянное звено эволюции. То ли нахал, то ли просто англичанин. Может, и то и другое. Удостоверение чесалось у Луизы в сумке, но они тут в штатском, по неофициальному делу.

— Я ищу миссис Агнес Баркер, — любезно упорствовал Маркус.

— Кого? — Тип нахмурился, будто с Маркусом приключилась глоссолалия.

— Агнес Баркер, — медленно повторил тот. — Нам дали этот адрес.

— А здесь таких нету.

Луиза не сдержалась. Выдернула удостоверение, сунула в эту уродливую рожу и сказала:

— Может, начнем с начала? Еще раз: мы ищем миссис Агнес Баркер.

— Не знаю я ничего, — огрызнулся тип. — Я снимаю. Я вам номер дам.

— Благодарю вас.


В агентстве по недвижимости Луизе даже не пришлось объяснять, кто она такая. Девушка, подошедшая к телефону, — судя по голосу, было ей лет двенадцать — с готовностью признала, что агентство сдает коттедж в аренду по поручению адвоката миссис Баркер.

— У адвоката есть доверенность, — сказала девушка, что Луиза перевела как «тетя рехнулась».

— Миссис Баркер недееспособна?

— Она в Фернли. В доме престарелых.

— Так она существует, — отметил Маркус.


Он перенастраивал навигатор, и тут у Луизы зазвонил телефон. Эбби Нэш сказала:

— Босс? У меня тут кое-что насчет вызова машины — точнее, ничего. Обзвонили все прокатные службы Эдинбурга. Никакой Джоанне Траппер машину никто не присылал.

— Может, она не поменяла права, когда вышла замуж.

— В смысле — Мейсон? Так тоже пробовали. И тоже ноль. Но пока обзванивали, я подумала, можно и Декера проверить на всякий случай, и — бинго. Декер утром взял напрокат «рено-эспас». И что интересно, он был с дочерью.

— У него нет дочери.

— Потому и интересно.

— Сюжет закручивается, — прокомментировал довольный Маркус, когда Луиза все это ему пересказала.


Фернли — воплощенный Луизин кошмар. Перед телевизором сгрудились стулья с высокими спинками, пахнет казенной стряпней со слабым, но неуничтожимым оттенком дезинфекции. И не важно, что на доске объявлений висел график развлечений (Боулинг в холле) и экскурсий (Сад «Харлоу Карр», Хэррогит и обед «У Бетти»!), — все равно сюда посылали тех, кто никому не нужен. Тех, кому больше негде умереть. В такой приют ее отошлет Арчи, когда она станет беззубой и лысой, будет писаться в постель, забудет имя собственного сына. И его не в чем будет упрекнуть. Патрик о ней не позаботится, он же мужчина — статистика подсказывает, что он уже будет мертв, невзирая на гольф, красное вино и плавание.

Она сюда не поедет. Выйдет из жизни, шагнет в обжигающе-холодную ночь («Я, наверное, задержусь»),[151] ляжет под забором и уснет — только не сюда. Или перережет вены и по-римски невозмутимо подождет. Или раздобудет пистолет — раз плюнуть, — сунет дуло в рот, как лакричную палочку, и мозги вылетят из дыры в затылке. Она это почти предвкушала. Есть свои плюсы в том, чтобы умереть, не дожив до подгузников и просмотра бесконечно закольцованных повторов «Друзей» по телевизору. Габриэлла Мейсон, Патрикова Саманта, Дебби, сестра Элисон Нидлер. Застыли в янтаре памяти вечно молодыми. Вечно мертвыми.

В приемной Луиза предъявила удостоверение и наилюбезнейшую улыбку.

— Нам нужно переговорить с миссис Баркер, — сказала она толстой девице в бело-розовой клетчатой форме, которая была мала, — из-под формы пытались бежать валы жира. Сосиска в коже.

«Хейли» — значилось на пластиковом бедже. Жидкие светлые волосы зачесаны назад и собраны в хвостик, лунный лик безжалостно явлен взорам. Девица состроила глазки Маркусу — тот вежливо сделал вид, что не заметил.

Девица не без труда выудила из кармана шоколадку. Развернула, предложила Луизе. Шоколадка расплющилась и подтаяла — Луизе хотелось шоколада, но она отмахнулась. Маркус взял кусочек, и девица вспыхнула. Похожа на сахарную свинку. Луизе они когда-то нравились.

— Как думаете, сможет миссис Баркер с нами поговорить? — спросила она.

— Сомневаюсь, — ответила девица.

— Потому что она не в себе?

— Потому что она умерла.

М-да, подумала Луиза. Смерть блистательно затыкает рты. Пожилая Тетя уходит направо за кулисы.

— Недавно? — спросил Маркус.

— Пару недель назад. Обширный инсульт, — прибавила девица, кинув в рот последний кусок шоколада.

— Надо бы ее адвокату сообщить, — сказала Луиза скорее себе, чем девице. Да и Нилу Трапперу сообщить неплохо бы. — А родные у нее были?

— По-моему, где-то был племянник или племянница, но они… как это называется… слово такое? Похоже на «удавились».

— Отдалились?

— Да, точно. Отдалились.


— Она не существует. Нет больше никакой тети, — сказал Маркус, когда нечестивое чистилище Фернли осталось позади. — Тетино бытие прекратилось, она теперь бывшая тетя. Если сюжет закрутится туже, он станет пружиной, а, босс?

— Ты поведешь, скаут, — великодушно разрешила Луиза. От головной боли уже тошнило.

— А теперь что, босс?

— Ни малейших догадок. Можно сыру купить. Нет, погоди, звякни в отдел, пусть выяснят, кто навещал Декера в тюрьме за последний год. Он уходит с места железнодорожной катастрофы и вместе с так называемой дочерью нанимает здоровенную тачку. Выясни, кто эта дочь на самом деле. Кто-то ему помогает.

— Может, он просто снял девицу. Или насильно умыкнул.

— Господи Иисусе, — сказала Луиза. — Не лезь в эти дебри.

— Как думаете, Декер как-то связан с тетей? — спросил Маркус.

— Я уже вообще не понимаю, кто с кем и как связан.

Никакой тети нет — хотя бы это неоспоримый факт. Значит, либо Джоанна Траппер соврала мужу («Надо бы заехать проверить бедную старушку, тетю Агнес»), либо Нил Траппер соврал всем («Она уехала к больной тете»). А кто скорее соврет — Нил Траппер или прелестная доктор Траппер? Да не поймешь. Если коса найдет на камень, Джоанна Траппер, подозревала Луиза, не уступит лучшим на свете притворщикам.

Она убежала и спряталась однажды, теперь убежала и спряталась вновь. Освобождение Декера наверняка ее расстроило. Ей сейчас столько же лет, сколько было ее матери, когда ту убили, ее детке столько же, сколько было тогда брату. Ждать ли от нее глупостей? Вдруг она что-нибудь сделает с собой? С Декером? Может, тридцать лет в сердце своем она взращивала месть и теперь желала свершить правосудие? Бред какой-то, люди так не делают. Луиза бы сделала — она бы сложила кости Декера в домино, скормила его сердце кошкам, шла по его следам до исхода времен, но Луиза не такая, как все. Но ведь и Джоанна Траппер не такая, правда?


Они остановились в центре Хоза, и Луиза вышла, добрела до моста, поглядела на воду. Она плыла — Плавучая Луиза. Джоанна вышла из своей жизни без ничего (кроме детки, а детка — всё) и исчезла. Такому трюку можно только позавидовать. Джоанна Траппер, великая мастерица побега.

— Босс? — Рядом возник Маркус. — Порядок?

— Нормально, — сказала она, прибегнув к универсальному шотландскому слову, обозначающему любое состояние, от «я умираю от тоски» до «восторг мой затмевает звезды». — Нормально, — сказала она. — Я в норме.

А потом они пошли туда, куда ходят в таких городках. В кафе, выпить чаю.


— Матушкой буду я? — спросил Маркус и взял удобный бурый чайник, уютно упакованный в какую-то шапку с помпоном.

— У тебя получится лучше, — ответила Луиза.

Она проглотила пару таблеток парацетамола и запила золотистым чаем, до того крепким, что хоть трубы им прочищай.

— Дни такие, — пояснила она, когда Маркус посмотрел вопросительно. Дни другие, но елки-палки…

— Понятно, — серьезно кивнул он.

Ах эти современные мальчики и их уважение к женщинам — какими они были? Уж явно не такими, как Дэвид Нидлер, — и не такими, как Эндрю Декер.

Маркус заказал кекс с изюмом, и кекс принесли, накрыв куском уэнслидейла (сыр с кексом — что с этими людьми?).

— Сы-ыр, Громит, — сказал Маркус.

Славный мальчик. Идиот, но славный.

Луиза заела таблетку булочкой. На вкус как сырое тесто и застревает в горле. Зазвонил телефон — Реджи Дич. Луиза застонала, дождалась, пока включится голосовая почта, но потом передумала и набрала номер — можно бы и успокоить девчонку. Про тетю, впрочем, Луиза не скажет — Реджи с катушек слетит, если сообщить, что тетя и впрямь больна, до того больна, что уже в шести футах под землей. После пяти гудков трубку сняли. Трубку снял Джексон.

— Алло? — сказал он. — Алло?

Поди разберись, подумала Луиза. Двое самых нервотрепочных людей на свете объединили силы — в этом же есть смысл?


— Это я, — сказала она. Потом сообразила, что он может и не понять, кто такая эта «я», хотя приятно думать, что понял. — Луиза, — прибавила она.

— Поразительно, — ответил он, и связь оборвалась.

Что поразительно?

— Тут плохо ловит, босс, — пояснил Маркус. — Холмы кругом.

Телефон опять зазвонил, и Луиза раскрыла его рывком, предполагая, что это снова Джексон:

— Ну?

— Эй, эй, начальник, — сказал Сэнди Мэтисон. — Потише. «Малка поездочка» не удалась?

— Да нет, нормально. Прости. Никакой тети нету.

— Интересно. Прямо Агата Кристи.

— Не вполне.

— В общем, я что хотел сказать — звонили из дорожной полиции Северного Йоркшира. — Да уж, сигнал слабоват, голос Сэнди включался и выключался, борясь с эфиром, но торжество читалось отчетливо. — Декера задержали на А-один у Шотландского поворота. Везут в больницу в Дарлингтоне. Вам дотуда всего ничего, босс.

— В больницу?

— Несчастный случай.


— Странно, — сказал Маркус, когда она велела ему поднажать. — Можно подумать, он гоняется за вами, а не за Джоанной Траппер.

— Странно не это, — сказала Луиза. — Ты не поверишь, что на самом деле странно.

— Ну вы расскажите, босс.


— Еще кое-что, босс, — сказал Сэнди Мэтисон. — Вам не понравится.

— Мне многое не нравится.

— Перезвонили из Уэйкфилда. Декер был не самым популярным заключенным. За последние полтора года — всего три посетителя. Его мать, ее приходской священник — Декер в тюрьме принял католичество, к тюремному капеллану ходил и все такое, отличный, надо сказать, метод справиться с виной.

— Но убьет меня третий посетитель, так? — спросила Луиза.

— Ага. Не кто иной, как некая доктор Джоанна Траппер.


— Вы надо мной смеетесь, да? Она к нему приходила? Сколько раз?

— Всего один. За месяц до его освобождения. Попросила разрешения, он разрешил.

И ни слова не сказала. Луиза пришла к Джоанне Траппер в ее прелестный дом, сидела в прелестной гостиной с саркококкой и зимней жимолостью, которые прелестно пахли, Луиза сообщила, что Эндрю Декера выпустили, и Джоанна Траппер ответила: «Я так и думала, что уже скоро». Не сказала: да, я в курсе, я к нему забегала пару недель назад. Не соврала — просто не сказала правды. Почему?

— Жертвы ходят к заключенным, босс, — заметил Маркус. — За объяснениями, за раскаянием, пытаются понять, в чем был смысл.

— Обычно они не затягивают с этим на тридцать лет.

Джоанна Траппер умела бегать, умела стрелять. Умела спасать жизни — и умела их отнимать. «Нет никаких правил, — сказала она Луизе в своей прелестной гостиной. — Мы только делаем вид, будто они есть». Что она задумала?


Телефон снова зазвонил. Луиза долго не снимала трубку — что-то ей неохота больше ничего знать.

— Босс? — Маркус на миг отвел глаза от дороги, покосился нерешительно. — Вы говорить-то будете?

— Вести всегда плохие.

— Не всегда.

Крещендо телефонных звонков неизбежно завершится мощной драмой в коде. Она вздохнула и ответила.

— Простите, босс, — сказала Эбби Нэш. — Драм не будет. Мы отследили звонки Джоанны Траппер в среду, входящие и исходящие.

— Начни с тех, кто звонил после четырех, когда она пришла с работы.

— Один от мужа, два от Шейлы Хейз. Последний в девять тридцать — с того же номера звонили в четверг пару раз и один раз вчера утром. Мобильный, зарегистрированный на Джексона Броуди, лондонский адрес.

Ну естественно, как же иначе?

Arma virumque cano[152]

Реджи разбудила Джексона кружкой чая и тарелкой с тостом. На кружке было написано: «Омыты кровью агнца».

— Это не про кружку, — пояснила Реджи. — Кружка омыта «Фэйри».

Он растерялся, обнаружив, что дом, куда она его привезла (на заоблачно дорогом такси), в каких-то ярдах от того места, где он умер и выжил, — где поезд сошел с рельсов.

— Вообще-то, я тут не живу, — сказала Реджи.

— А кто живет?

— Мисс Макдональд, только она не живет, потому что умерла. Все умерли.

— Я не умер, — сказал Джексон. — И ты тоже.


Уговор такой: он едет домой, в Лондон, встречать жену с самолета, а по пути заглянет проверить какую-то тетку, о которой только и болтает Реджи, — тетку, как-то связанную с пропавшим доктором (Похитили!). Когда они найдут тетку (чье существование, похоже, сомнительно), Джексон отвезет Реджи на ближайшую железнодорожную станцию, а сам направится домой. Как он это осуществит, пока неясно — наверное, короткими перебежками, как усталый старый пес.

Воображение у Реджи прямо кипело. Вероятно, эта доктор Траппер просто ненадолго сбежала от своей жизни. Джексон от пропавших женщин не отмахивается, но, бывает, они не хотят, чтоб их нашли. В свое время он таких разыскивал — и в полиции, и частным детективом. Однажды, еще в армии, расследовал исчезновение жены сержанта, выследил ее до самого Гамбурга и обнаружил в гей-баре, где все женщины были одеты как статистки из «Кабаре». Было очевидно, что в ближайшее время сержантская супруга не планирует возвращаться на квартиры женатых офицеров в Райндалене.

Однако если не удостовериться, это будет на его совести, а на его совести хватает женщин — лишних ему не надо.

Они поехали в жилищно-строительное общество, и Реджи забрала оттуда деньги. У них уговор. Реджи отдает ему все сбережения, а он их тратит. Ощущение, по крайней мере, таково. Еще они купили сэндвичей, сока, телефонную зарядку для Реджи и дорожный атлас. В свой талант ориентироваться в Бермудском треугольнике Уэнслидейла Джексон больше не верил.

— Я правда тебе все верну, — сказал он, когда она опустошила свой счет в банкомате на Джордж-стрит. — Я богатый, — прибавил он, хотя обычно не признавался в этом с такой готовностью.

— Ну знамо дело, — ответила она, — а я Царица Как-Там-Ее.

— Савская?

— В том числе.


Единственная машина, которую эдинбургский прокат смог предоставить Джексону, способному водить только одной рукой, — автоматическая коробка передач плюс тормоз на руле, — исполинский «рено-эспас», в котором можно хоть поселиться, если необходимо. «Эспас» — э-э, хоть кого-то спас? Впрочем, их с Реджи это огромное авто спасало.

— Детские сиденья понадобятся? — спросила женщина средних лет за стойкой. «Вера» — гласил ее бедж, — почти нью-эйджевое послание. — Это семейный автомобиль, — сказала она с упреком, будто они не прошли ее экзамена на семейственность; редко людям дают менее подходящие имена, подумал Джексон.

— Мы и есть семья, — сказала Реджи; собака ободряюще завиляла хвостом.

Джексона укололо нечто сильно похожее на потерю. Семейный человек без семьи. Тесса насчет детей высказывалась двусмысленно: «Случится — значит, случится», но ведь она пила таблетки, а значит, беззаботность эта явно напускная. Детей он с ней толком не обсуждал — слишком личное, неловко спрашивать. Может, они и женаты, но едва знают друг друга.

На месте Веры он бы тоже без особой охоты отдавал ключи от машины человеку, который, по роже судя, только что вышел из тюрьмы, из больницы или из тюрьмы через больницу. «Вопреки всем моим рекомендациям», — сказал Гарри Поттер, когда Джексон уходил. «Пусть это будет на вашей совести», — сказала доктор Фостер. «Да ты придурок, братан», — засмеялся австралиец Майк.

С синяками и раной на лбу Джексон больше смахивал на преступника, чем на жертву, а с рукой на перевязи любому хватит ума не пустить Джексона за руль, поэтому Реджи размотала бинты и тональным кремом замазала синяки.

— А то у вас такой вид, будто вы в бегах или вроде того.

Джексон всю жизнь чувствовал себя так, будто он в бегах (или вроде того), но Реджи он об этом не сказал.

Дерзко наплевав на закон, он присвоил водительские права Эндрю Декера, которые эффектно вручила ему Реджи («Они были в ваших вещах»). Увы, отсутствие прочих удостоверений личности смутило Веру — узнав, что других подтверждений существования у Джексона нет, она недовольно нахмурилась.

— Вы же можете оказаться кем угодно, — сказала она.

— Ну, не кем угодно, — пробормотал Джексон, но развивать мысль не стал.


Можно было и на поезд сесть — да только сесть на поезд нельзя. Джексон добрался до касс на вокзале Уэверли (Реджи держалась подле, точно преданная собачонка), и тут накрыла волна адреналина. Теория «упал — садись на лошадь снова» прекрасна, когда это просто теория (или даже когда просто лошадь), но если перед тобой маячит отнюдь не теоретическая перспектива беспощадного железного коня, который отчетливо напоминает 125-й междугородний и тянет за собой устрашающие воспоминания, — вот тогда все иначе.

Возможно, сказали в больнице, он так и не вспомнит, что происходило перед катастрофой, но нет, он вспоминал все больше, и оно складывалось в лоскутное одеяло несшитых фрагментов — «Высокий чапарель», красные туфли, внезапно мертвое лицо солдата, когда Джексон повернул ему голову в грязи. «МЯСОРУБКА!» — кричал газетный заголовок, который показали в больнице. Чистая удача, что Джексон жив, когда другие погибли, мойры на минуточку отвлеклись, и выживание даровано ему, а не кому другому.

Старуха с Кэтрин Куксон, женщина в красном, поношенный костюм — где они теперь? Никуда не денешься — Джексон вопрошал, имеет ли право быть на ногах (ну, более или менее), когда еще пятнадцать человек лежат в холодном морге. И кто такой этот его альтер эго? Может, настоящий Эндрю Декер еще в больнице, или пережил катастрофу без единой царапины, или его путешествие оборвалось роковым образом? Имя по-прежнему звоночком звенело в измочаленной памяти, но Джексон не знал почему.

Видимо, это и есть угрызения выжившего. Он не раз выживал, не угрызаясь, — во всяком случае, не сознавал, что угрызается. Всю жизнь он провел будто среди последствий катастрофы, в бесконечном временном постскриптуме, которым обернулось его существование после убийства сестры и самоубийства брата. Этот ужас он втянул внутрь, приговорил к одиночному заключению и вскармливал, пока тот не уплотнился в твердый черный уголек в сердцевине души. Однако сейчас катастрофа произошла вовне, разрушения осязаемы, и за дверью комнаты, где Джексон спал, — руины.

— Все мы выжили, мистер Б., — сказала Реджи.


На вокзале Уэверли он потерял управление — впервые в жизни у него случился приступ паники. Джексон доковылял до железной скамейки в вокзальном вестибюле, тяжко сел и свесил голову меж колен. Все его огибали. Наверное, похож на избитого пьянчугу. Такое ощущение, будто у него сердечный приступ. Может, у него и вправду сердечный приступ.

— Не, — сказала Реджи, пощупав пульс у него на запястье. — Просто трясучка напала. Дышите, — посоветовала она. — Всегда помогает.

В конце концов черные мухи перед глазами прекратили танцевать, а сердце перестало пробивать дыру в ребрах. Джексон глотнул воды из бутылки, которую Реджи купила в кофейном киоске, и решил, что, пожалуй, приходит в норму — ну, с поправкой на мир после железнодорожной катастрофы.

— Только давай договоримся, — сказал он Реджи. — Сейчас ты мне жизнь не спасаешь. Ясно?

— Ну знамо дело.

— Посттравматический стресс, что ли, — пробормотал он.

— И нечего стыдиться, — сказала Реджи. — Это как… — и она взмахнула рукой, — знак почета. Вы того солдата из вагона вытащили. Жалко только, что он умер.

— Спасибо.

— Вы герой.

— Никакой я не герой, — сказал Джексон. («Я когда-то был полицейским, — подумал он. — Я был мужчиной. А теперь в поезд сесть не могу».)

— И к тому же, — сказала Реджи, — поезда пустили в объезд, пришлось бы садиться в автобус, потом опять на поезд. Машина — гораздо проще.


— Ничего? — бульдозером напирала Вера. — Паспорт? Выписка из банка? Счет за газ? Ничего?

— Ничего, — подтвердил Джексон. — Я потерял бумажник. Я попал в железнодорожную катастрофу в Масселбурге.

— Мы не делаем исключений.

И ладно бы удостоверение — отсутствие кредитки смутило Веру еще сильнее.

— Наличные? — недоверчиво спросила она, узрев деньги. — Нужна кредитная карта, мистер Декер. И если украли бумажник, деньги-то у вас откуда?

Хороший вопрос, подумал Джексон.

Одинокий волк попытался сымитировать дружелюбие — оскалил зубы и сказал:

— Прошу вас, я просто хочу попасть домой.

— Кредитная карта и удостоверение личности. Таковы правила. — (No pasaran.)

— Папина мамуля умерла, — сказала Реджи, внезапно сунув ладошку Джексону в руку. — Нам нужно домой. Пожалуйста.


— Ф-фу, — сказала Реджи, когда они зашагали к «эспасу»; Джексон указал серой вафлей электронного ключа на машину, и та приветливо бибикнула.

Жалобные мольбы не возымели действия на Веру. Но как раз утром ее сократили («Избыточна, — хмыкнула она, — как любая женщина моего возраста»), и это оказалось гораздо полезнее.

— Можете хоть на закат уезжать на этой машине, мне все равно, — сказала она, однако для начала всласть помотала им нервы.

Серой вафлей Джексон завел машину и объяснил Реджи, как переключить «эспас» с «парковки» на «вождение». Реджи ему нужна, неохотно сознался он себе, — неизвестно, как он вынесет эту поездку, и не только потому, что Реджи знает, как прибинтовать ему руку и завести автомобиль.

Джексон опустился на сиденье. Приятно — словно домой вернулся. Рулить придется одной рукой — это бы ничего, но рядом сидит Реджи Дич. То ли ребенок, то ли неостановимая сила природы.

— Ладно, погнали, — сказал он; собака на заднем сиденье уже уснула.


Чистой дуростью одолев все препоны, они добрались аж до Шотландского поворота, всего дважды остановившись на заправках, чтобы Джексон «минутку передохнул». Тело молило о покое, хотело рухнуть в темной комнате и лежать, а не рулить одной рукой по А1. Он летел на волне мощных болеутолителей, выданных австралийцем Майком. Наверняка, если приглядеться к упаковке, вождение после приема настоятельно не рекомендуется, но Джексон откуда-то извлек свою армейскую сущность — ту, что перла вперед вопреки любым резонам. Когда ты крут и мир шизов, ты на крутой шизе.

Реджи со вкусом штурманила. У нее имелась пугающая привычка — как у дочери Джексона, его настоящей дочери, — восторженно озвучивать (а иногда и выпевать) всякий дорожный знак: неровная дорога, опасный поворот, Берик-на-Твиде двадцать четыре мши, дорожные работы полмили. У Джексона не бывало пассажиров — кроме Марли, — которые черпали бы столько радости в А1.

— Я редко из дому выбираюсь, — весело пояснила Реджи.

У нее был адрес подозрительной тетки. Адрес нашелся в ежедневнике Джоанны Траппер. Еще у Реджи был набитый рюкзак, большая сумка Джоанны Траппер, которая совершенно изводила девчонку (Почему она ее оставила? Почему?), полиэтиленовый пакет с собачьей едой, а также, понятно, собака. Не налегке путешествует. У Джексона была, натурально, только одежда. Свобода, можно сказать.

— Здесь, здесь, нам тут направо! — заголосила Реджи у большой развязки на Шотландском повороте.


Завтра он увидит жену. Свою жену, новенькую и блестящую. И ему предстоит много новобрачного секса, хотя, честно признаться, секс — последнее, на что он сейчас способен. Теплая постель и большой стакан виски гораздо соблазнительнее. Он поедет домой, и жизнь продолжится. Его путешествие оборвалось (но не роковым образом), он сам оборвался (но не роковым образом), однако его грызло крошечное сомнение в том, что удастся склеить жизнь точно такой, какой она была.

— На Шотландском повороте направо, — сказала Реджи, — и попадем в Уэнслидейл. Где сыр делают.

Он был здесь в среду (в мире до железнодорожной катастрофы; в другой стране). Он купил в Хозе карту, газету и булку с сыром и пряным соусом. Они проедут на волосок от того места, где живет его сын Натан. Можно в гости заглянуть, остановиться у деревенского лужка, припарковаться у дома Джулии. Он вернулся туда, откуда начал. Опять.


На Шотландском повороте он безропотно последовал слегка истеричным директивам Реджи и свернул направо, но что-то сбилось — в «эспасе», в нем самом, не поймешь. Может, заснул с открытыми глазами. Вот что бывает, когда садишься в машину после сотрясения мозга, — не поворачиваешь руль, как надо, потом доворачиваешь, а потом совершенно напрасно лупишь по тормозам, потому что в ухо тебе визжит шотландский голосок, сбивает гироскоп у тебя в мозгу, и ты идешь юзом под визг резины и влетаешь в четырехдверный «смарт», который юлой крутится по всей дороге, а тебя самого бьет армейский джип, едущий из Каттерикского гарнизона. «Эспас» старался как мог, и все равно они развернулись на сто восемьдесят и очутились на обочине, где и остановились, стукнув зубами. Собака грохнулась на пол, когда они (Джексон винил равно себя и машину) потеряли управление, но затем не без апломба восстала.

— Ф-фу, — сказала Реджи, когда они наконец замерли.

— Блядь, — сказал Джексон.


— Глубоко вдохните, сэр, — сказал дорожный полицейский, — а потом выдохните в прибор. — Он протягивал Джексону цифровой алкотестер размером с мобильник.

— Я не пил, — вздохнул Джексон, но, видимо, выглядел он так фигово, что у любого разумного полицейского возникнут подозрения.

К счастью, никто не пострадал. На одну неделю вполне довольно одной мощной катастрофы.

— Это я виновата, — мрачно сказала Реджи. — Я такое притягиваю.

Ошалелым пассажирам «смарта» помогли выбраться — те сидели теперь на обочине. Армейцы выставили аварийную сигнализацию и вызвали полицейских.

— Долдон, — буркнул один армеец Джексону; Джексон был склонен согласиться.

Алкотест получился отрицательный, однако дорожный полицейский счастливее не стал.

— Мистер Декер, сэр? — спросил он, разглядывая права. — Это ваш автомобиль?

— Прокатный.

— А кем вам приходится эта юная леди?

— Я его дочь, — встряла Реджи.

Полицейский оглядел ее с ног до головы, отметил синяки, большую собаку у ног, обильный багаж. Нахмурился:

— Сколько тебе лет?

— Шестнадцать.

Он воздел бровь.

— Чесслово.

Прибыла «скорая» — избыточная, как Вера. Следом, завывая сиреной, прибыла еще одна, такая же лишняя. Все это уже смахивало на серьезное происшествие — ограничительные конусы, перегороженные полосы, «скорые», гомон раций, бог знает сколько полицейских, большой спасательский фургон. Если учесть, что никто не пострадал, даже легко, напряжение и возбуждение, витавшие в воздухе, как-то не соответствовали обстоятельствам. Может, на А1 сегодня затишье.

— Я когда-то был полицейским, — сказал Джексон офицеру с алкотестером.

В последнее время это заявление не встречало благожелательных откликов, но все-таки Джексон не ожидал, что два офицера кинутся на него откуда ни возьмись и распластают по асфальту, не успеет он сказать что-нибудь по сути дела, например: «Осторожнее с рукой, вы мне швы рвете». К счастью, Реджи, несмотря на свою субтильность, обладала неплохими легкими и тотчас запрыгала вверх-вниз, вопрошая: они что, не видят, у него рука на перевязи, он же ранен, — это не понравилось армейцам, которые пожелали выяснить, за каким же рожном он тогда сел за руль, но толпе рядовых Реджи оказалась не по зубам. Как будто джек-рассел-терьер обороняется от стаи доберманов.

Хрустнула полицейская рация, Джексон услышал: «Да, есть у нас тут такой»; интересно, кого это они заловили. Он сидел на асфальте, а Реджи осматривала его руку. По крайней мере, кровь не хлещет на дорогу, как из пробитого бензобака, только пара швов разошлась, хотя Джексона все равно подташнивало, когда он смотрел на рану. Реджи куда-то увел спасатель, и тут полицейский внезапно нацепил наручник Джексону на здоровую руку, в рацию на плече сказал: «Мы везем его в больницу», и так выяснилось, что заловили-то Джексона. Он понятия не имел почему и все же не удивился.


Сидя в приемной травмопункта в Дарлингтоне, зажатый между двоими полицейскими, безмолвными, точно немые плакальщики, Джексон размышлял, отчего с ним обращаются как с преступником. Сел за руль с чужими правами? Похитил и избил малолетку (Мне шестнадцать!)? Где его непреклонная шотландская тень? Он надеялся, что она рассказывает подробности о нем дежурному, а не торчит где-нибудь взаперти. (Собака сидела в полицейской машине и ждала вердикта касательно своего ближайшего будущего.) Реджи, правда, не знала подробностей. У него жена и ребенок (двое детей) и еще имя. Больше, если вдуматься, никому и не нужно знать.

Заявилась еще пара полицейских, и один изложил ему все, что излагают обычно, а потом сообщил занимательную информацию о том, что существует ордер на его, Джексона, арест.

— И вы не скажете мне за что?

— За невыполнение условий, наложенных при выходе из тюремного заключения.

— Видите ли, я, вообще-то, не Эндрю Декер, — сказал Джексон.

— Да, сэр, все так говорят.

Какова бы ни была переделка, в которую они угодили, Реджи, которая скачет и кричит, в одиночку их не выручит. Где он, дружелюбный полицейский, когда его так не хватает? Детектив-инспектор Луиза Монро, к примеру, она бы сейчас очень пригодилась.

Зазвонил телефон, мобильник. Оба полицейских посмотрели на Джексона, и тот пожал плечами.

— У меня телефона нет, — сказал он. — Ничего нет.

Полицейский указал на груду сумок, которые оставила Реджи, и сказал:

— Ну, он в этой сумке, — тоном, который на краткую нелепую секунду напомнил Джексону его первую жену. С некоторым трудом — швы порваны, здоровая рука прикована к полицейскому и так далее — он извлек телефон из внешнего кармана рюкзака и ответил:

— Алло, алло?

— Это я.

Я? Кто я?

— Луиза.

— Поразительно… — Дальше он не продвинулся (я как раз о тебе думал), потому что прикованный к нему полицейский нажал кнопку на телефоне, оборвав звонок.

— Мобильные телефоны в больницах запрещены, мистер Декер, — удовлетворенно сказал он. — Разумеется, вы могли и не знать — вас так долго не было.

— Не было? А где я был?


Полчаса спустя — он все ждал, когда врач осмотрит его руку, — она появилась и сама, ворвалась сквозь автоматические двери травмопункта, как будто разнесет их к чертовой матери, если они не поторопятся ее впустить. Джинсы, свитер, кожаная куртка. В самый раз. Он и забыл, как она ему нравилась.

— Прибыла кавалерия, — шепнул он своим книжным подпоркам в желтых куртках.

— Ну, ты наконец совсем рехнулся? — рявкнула она.

— Надо бы нам перестать вот так встречаться, — ответил он.

К ней подошел юный прилипала — наверняка с обрыва прыгнет, если она ему велит. И молодец, Луиза любит послушание.

Она показала подпоркам удостоверение и сказала:

— Однорукого бандита я забираю. Снимайте наручники.

Один уперся:

— Мы ждем полицию из Донкастера — они его заберут. При всем уважении, мэм, он вне вашей юрисдикции.

— Поверьте мне, — сказала Луиза. — Этот — мой.

Появилась Реджи:

— Привет, старший инспектор М.

— Ты ее знаешь? — спросил Джексон у Реджи.

— Вы знаете его? — спросил прилипала у Луизы.

— Мы все друг друга знаем? — сказала Реджи. — Ну и ну, вот так совпадение.

— Совпадение — просто объяснение, которое ждет рождения, — сказал Джексон, и Луиза ответила:

— Закрой рот, солнце, — как будто пришла на пробы «Суини».[153]

Он взмахнул свободной рукой:

— Виноват, дяденька. — (На что она ответила матом до того черным и кровавым, что побелели даже подпорки в желтом.) — Не хочу занудствовать, — сказал ей Джексон, — но хорошо бы подлечиться. Если еще не.

— Кончай ломать комедию, — сказала она.


— А теперь что? — спросил Джексон, когда они наконец оттуда сбежали.

— Рыба и картошка? — с надеждой спросила Реджи. — Я сейчас с голоду помру.

— В моей машине не едят.

Экскурсия

— Четыре с рыбой, босс, — сказал Маркус, вновь забираясь в машину. — Я не знал, как быть с собакой, но я могу поделиться с ней рыбой, только ей пока будет малко горячо.

— Собачник, значит? — спросила Луиза, но он не расслышал сарказма и ответил:

— Обожаю их. Хорошо бы люди такими были.

Он сидел спереди, Джексон и Реджи — сзади, а между ними неловко примостилась собака. Луиза предложила погрузить собаку в багажник, чему Реджи и Маркус в ужасе воспротивились хором.

— Шучу, шучу, — сказала она, хотя они явно не поверили.

— Так-так, по-прежнему жестокосердая, — сказал Джексон. — Знаешь, нам, вообще-то, не по дороге.

— Истинная правда. Во многих смыслах.

— Высади меня где-нибудь — на станции, на автобусной остановке, на обочине, где хочешь. Я еду домой в Лондон.

— Плохи твои дела, — ответила Луиза. — Ты совершил преступление — даже несколько. Опять с дуба рухнул. Ездишь с чужими правами, садишься за руль, когда тебе нельзя, — о чем ты думал? Моя догадка — ты вообще не думал. У тебя фарш вместо мозгов.

— Ты меня не арестовала, — заметил он.

— Пока.

Прокатную машину уволок эвакуатор, Луиза конфисковала у Джексона права — права Эндрю Декера. Совершенно ясно, что ни Джексон, ни Реджи понятия не имеют, кто такой Эндрю Декер.

— Значит, — Маркус обернулся к Джексону, — это и есть мужик из больницы, которого с Декером перепутали. И с тех пор так и путают. — Он подул на картошку. — И вы с ним знакомы, босс?

— К несчастью.

— Вы не говорили. Может, надо было оставить его местной полиции — пусть обвинение предъявят?

(— Мэм, — рискнула открыть рот одна подпорка, — вы увозите заключенного в тюрьму?

— Он не заключенный, — сказала Луиза. — Он просто болван.)

— Надо было. Кто-нибудь еще желает изводить меня вопросами или я могу спокойно вести машину?


Когда они садились, Луиза опередила Маркуса и села за руль сама. Сочла, что всем присутствующим не помешает узнать, кто тут главный.

— Ужасно выглядишь, — сказала она, разглядывая Джексона в зеркале заднего вида. — Даже хуже, чем раньше.

— Раньше? Когда это раньше?

— Во сне.

— Поздравляю, — сказал Джексон.

— С чем?

— С повышением. И с браком, само собой.

Она оглянулась, и он кивнул на ее обручальное кольцо. Она посмотрела на свою руку на руле, почувствовала, как туго кольцо сжало палец. Бриллиант вернулся в сейф, а обручальное кольцо Луиза оставила, хотя оно стискивало ей плоть. Епитимья — как власяницу носить. Власяница напоминает тебе о вере, обручальное кольцо, сдавившее палец, — о недостатке таковой. Удавились, отдалились — права была толстая Хейли, очень похожие слова.

— Ты тоже, я так поняла, женился, — сказала она его отражению в зеркале. — Прости, что открытку не прислала, так вышло, потому что — ах да, ты забыл мне сказать.

Она чувствовала, как ерзает рядом Маркус. Да уж, взрослые ссорятся. Не ахти какая красота.

— Быстро ты отошел от Джулии, — продолжала она. — А, нет, погоди, она же рога тебе наставила? Забеременела от другого и все такое. Наверное, после этого легче, когда тебя бросают. — (Джексон на это замечание не ответил, что достойно восхищения, по Луизиному мнению, которое она оставила при себе.) — И думать не смей высказываться насчет моих отношений.

— Светская беседа тебе по-прежнему не дается, — сказал он, а потом вдруг: — Я по тебе скучал.

— Но это не помешало тебе жениться.

— Ты первая замуж вышла.

— У меня никогда не было двоих родителей, — вмешался голосок с заднего сиденья. — Я часто думаю, каково бы это было.

— Наверное, иначе, — сказал Маркус.


— Тетя, тетя, — задудела Реджи, едва увидела Луизу. — Тетя в Хозе, это близко. Надо поехать и проверить, там ли доктор Траппер. Ее похитили.

— Уверяю тебя, тетя ее не похищала, — ответила Луиза.

Личико Реджи засветилось.

— Вы приехали к тете! Вы говорили с доктором Траппер? А детку видели?

— Нет.

Личико погасло.

— Нет?

— Тетя умерла.

— Сильно болела, значит, — серьезно сказала Реджи. — Бедная доктор Траппер.

— Она не вчера умерла, — неохотно призналась Луиза. — Если точнее, две недели назад.

— Две недели? Я не понимаю, — сказала Реджи.

— Вот и я, — ответила Луиза. — Вот и я.


Реджи вновь изложила полную опись содержимого сумки доктора Траппер, громко возвещая о каждом предмете:

— Упаковка «Поло», пакетик клинексов, щетка для волос, ежедневник, ее ингалятор, ее очки, ее кошелек. Такие вещи не оставляешь.

Если не убегаешь в спешке, подумала Луиза.

— Если не убегаешь в спешке, — сказал Джексон.

— Даже не думай, — предупредила его Луиза.

— Вы сами посудите, — сказал он, пропустив совет мимо ушей. — Женщина явно ушла в самоволку, вопрос только в том, добровольно или нет.

— Не поспоришь, Шерлок, — пробормотала Луиза.

— С доктором Траппер случилось что-то плохое, — заупрямилась Реджи. — Я точно знаю. Я же говорю вам, тот человек у мистера Траппера ему угрожал, говорил, что-то случится с «тобой и твоими». Он серьезно говорил.

— Это, конечно, с потолка идея, — сказал Джексон, — но вдруг муж ее покрывает?

— Почему? — спросила Луиза.

— Не знаю. Он ее муж, супруги так делают.

— Правда? — сказала Луиза. — Как ее зовут?

— Кого? Кого зовут?

— Твою супругу.

— Тесса. Ее зовут Тесса. Тебе бы она понравилась, — прибавил он. — Тебе бы понравилась моя жена.

— Нет, не понравилась бы.

— Точно говорю, — сказал Джексон.

— Господи, да заткнись же ты.

— А ты меня заставь, — сказал Джексон.

— Ну-ка, прекратите, — велел голосок разума с заднего сиденья.


— Она ничего не взяла, — сказала Реджи. — Телефон, кошелек, очки, ингалятор, запасной ингалятор, собака, деткино одеяло. И она не переоделась, она всегда первым делом переодевается, а эти люди угрожали мистеру Трапперу, что он их больше не увидит, что время истекает. И тети нет. КАКИХ ВАМ ЕЩЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВ?

— Дай ей в бумажный пакет подышать, что ли, — посоветовала Луиза Джексону.


— Но, — сказал Маркус. — Декер-то тут при чем? Или ни при чем? Он появился, она исчезла — это что, совпадение? И вот как — он взял и ушел с места катастрофы?

— Он ведь, по сути, нигде не появлялся, — заметила Луиза. — Человек-невидимка.

— Декер, — пробубнил Джексон, задумчиво глядя в окно. — Декер? Откуда я знаю это имя?

Декера нет, Джексон есть. Будто они таинственным образом поменялись местами. В катастрофе Джексон потерял свой «Блэкберри» и таинственно обрел права Декера. Нечаянно поменялся? Это Декер вчера утром при Луизе звонил Джоанне Траппер? Он искал Джо — не Джоанну, не доктора Траппер. Придя на свидание, она и ему сказала: «Зовите меня Джо»? А что еще она говорила?

— Что еще ты потерял? — спросила она Джексона.

— Кредитные карты, права, ключи, — ответил тот. — Адресную книгу в «Блэкберри».

— То есть свою личность, по сути дела. А вдруг ею пользуется Декер? Тебе достались права заключенного категории А в комплекте с ордером на его арест, а ему — ты, достойный, так сказать, гражданин, с кредитками, деньгами, ключами и телефоном. Последний звонок Джоанне Траппер в среду был с твоего телефона, с твоего «Блэкберри», — возможно, это был Декер. Он звонит Джоанне Траппер — и она исчезает. Нил Траппер говорит, что она уехала в семь, но, кроме его слова, у нас ничего нет. Может, она уехала позже, после звонка. И если уехала — так или иначе не в своей машине и не в прокатной, — и притом не к тете на юг, тогда куда же? С кем-то встретиться? С Декером? Может, он сел на эдинбургский поезд, потому что они договорились о встрече? Он летит под откос — буквально, потом звонит ей, и она уезжает к нему.

— А потом? — спросил Маркус.

— Вот это меня и беспокоит. А что видеонаблюдение? Наверняка вокруг ее дома камеры, там одни богачи живут и…

— Погоди минутку, — сказал Джексон. — Зачем вам этот Декер? Я ничего не понимаю.

— Да, — сказала Реджи. — Кто этот Эндрю Декер? И при чем тут доктор Траппер?


Прости, девочка, подумала Луиза. Она не хотела рассказывать Реджи о прошлом Джоанны Траппер. Как и ожидалось, эта информация придала Реджи говорливости (Убиты? Вся ее семья?). У девчонки хватка терьера, надо отдать ей должное. Джоанне Траппер она даже не родственница, а любит ее, похоже, больше всех. Невозможно представить, чтобы Арчи так относился к Луизе.

— Господи боже, — сказал Джексон. — Ну конечно — Эндрю Декер. Что это со мной? Мы были на маневрах в Дартмуре. Нас позвали искать пропавшую девочку, ту, что спаслась.

— Джоанна Мейсон, — сказала Луиза. — Ныне Джоанна Траппер.

— И теперь вам опять ее искать, — сказала Реджи Джексону.

— Если с ней один раз случилось плохое, это не значит, что оно случится опять, — сказала ей Луиза.

— Нет, — ответила Реджи. — Неправда. Если с ней один раз случилось плохое, это не значит, что оно не случится опять. Поверьте мне, со мной плохое случается все время.

— И со мной, — сказал Джексон.


— Ты боишься, что этот Декер разыскивает Джоанну Траппер? — спросил Джексон Луизу. — Это вряд ли, я о таких случаях даже не слыхал.

— Сказать по правде, я уже боюсь, что Джоанна Траппер разыскивает Эндрю Декера.


— С другой стороны… — сказала Луиза.

Они припарковались перед бензоколонкой. Маркус и Реджи пошли в магазин за перекусом, а Джексон пересел вперед. От него пыхало жаром. То ли у него лихорадка, то ли ей чудится, потому что сама перегрелась. Пусть он обнимет ее, пусть ее кости расплавятся, хотя бы на миг. С Патриком у нее такого не бывало — она никогда не хотела перестать быть Луизой. Но сейчас, на этом ярко освещенном подъезде к бензоколонке, она хотела сдаться, бежать с поля боя. Может, есть способ на сей раз его удержать, запереть в тюрьму, в ящик, в сейф, чтоб он снова не улизнул?

— Что — с другой стороны? — спросил он.

— Нил Траппер, муж Джоанны, едва ли вне подозрений. Вполне вероятно, он ее и прикончил. И детку. Скажем, она захотела уйти и он потерял голову.

— Бывает.

— Но с другой стороны… у него крайне интересные знакомые.

— Интересные?

— «Преступники», как говорим мы, профессионалы. Какие-то люди из Глазго, о которых давно ходят слухи. Некто Андерсон. Пытается влезть в город, втиснуть какие-то легитимные компании. У них, похоже, очень популярен частный автомобильный прокат.

— И заказ такси?

— Ну да. И залы игровых автоматов. Оздоровительные клубы. Низкопробные салоны красоты. Угадай, кому все это принадлежит?

— Нилу Трапперу?

— Бинго. На той неделе один игровой зал сгорел, и еще кое-какая муть всплыла.

— Муть?

— Это термин. Мы-то за Траппером подозревали умышленное разжигание огня, но теперь я серьезно сомневаюсь. А вдруг Андерсон угрожает его семье? Реджи говорит «похитили», а она пока ни в чем не ошиблась. Как это ни дико.

— Что там Реджи сказала? «Ты и твои. Сам покумекай. Милая женушка, славный малыш. Хочешь снова их увидеть? Потому что все зависит от тебя».

— Для старика у тебя неплохая память.

— Много в школе зубрил. И мне сорок девять. Я, если не ошибаюсь, моложе твоего супруга. «Хочешь снова их увидеть?» Думаешь, их где-то держат?

— А тетка — просто отвлекающий маневр. Для отвода глаз. Чтобы сбить со следа всех, кого насторожит внезапное исчезновение Джоанны Траппер. Ирония в том, что муж мог бы и не напрягаться. Для Джоанны Траппер выход Декера из тюрьмы — отличный повод исчезнуть. Зря Нил Траппер тетку впутал.

— Теории убедительные, — сказал Джексон. — Как мы будем их доказывать или опровергать?

— Мы ничего не будем. Только я. Я тут настоящая полиция, а ты просто бездельник. По сути.

— Спасибо. — Он потянулся к ней, взял ее за руку. — Я правда ужасно скучал.

Во рту у нее пересохло, сердце заскакало как бешеное, будто вирус подхватила, и она подумала было завести мотор, умчать Джексона в ближайшую гостиницу, в сарай или на стоянку, но из магазина уже выходили Реджи с Маркусом, и Луиза едва успела выдернуть руку, а они уже грузились в машину, впуская сквозняк холодной ночи и раздирая пакеты с чипсами.

— Хочешь обратно сесть? — спросил Джексон Маркуса, и тот ответил:

— Не, порядок, я с собакой посижу. — Но Луиза сказала ему:

— Можешь сесть за руль, я устала, сяду сзади, — потому что невыносимо, когда она сидит так близко к Джексону и не может снова его коснуться.

— Без проблем, — сказал Маркус; все пересели. — Мужчины спереди, женщины сзади, как им и полагается. Шучу, ясное дело, — поспешно добавил он, увидев Луизино лицо в зеркале.


Когда они снова пересекли границу, уже давно стемнело. После Берика мили тянулись бесконечно. Джексона и Реджи они высадили в Масселбурге.

— Ты точно хочешь, чтобы он у тебя ночевал? — с сомнением спросила Луиза.

— Ему больше некуда идти, — ответила Реджи.

— Вообще-то, я мог бы пойти домой, — отметил Джексон. — Но весь мир и его женушка не желают, чтобы я туда добрался.

— Вы должны помочь доктору Траппер, — сказала Реджи.

— Искать доктора Траппер — моя работа, а не его, — сказала Луиза. — Любители мне тут не нужны. — Она повернулась к Джексону. — Спасибо, обойдемся без твоей помощи.

— Иди домой к детям, Херб,[154] — в таком духе?

— Именно.

— Хорошая тачка, — сказал он, нежно похлопав «БМВ» по крыше, точно старого друга.

— Вали.

— Завтра увидимся, — сказал он.

— Правда?

— Конечно.

Сердце ее взлетело — завтра они увидятся. Девочки-подростки так себя чувствуют — девочкой-подростком Луиза не чувствовала ничего такого. Патрик прав, у нее не было юности. Теперь наверстывает.

— Я же не уеду, не попрощавшись, — сказал он.

Сволочь. Она недостаточно хороша, она его не удержит, не одолеет притяжения его новой жены. Тесса, значит. Сука.

Пойдем домой, хотела сказать она, — ну, не домой, едва ли она сможет привести его домой, представить мужу, Бриджет с Тимом: «Это Джексон Броуди, человек, за которого мне надо было выйти замуж». Не замуж. Брак — для дураков. С этим человеком она должна была бежать. За холмы, далеко-далеко. «Шагни со мной в пропасть» — вот что хотела сказать она. И конечно, не сказала.

— Кто такой Херб? — спросил Маркус.


— Черт. Надо было сумку у Реджи забрать. — Что с ней творится? Обычно она не забывчива. А теперь как будто мозг расползается по швам.

— Пошлю утром полицейского, босс.

— Ты малко съкровище мое.

— Высадите меня здесь где-нибудь, — сказал Маркус, и она ответила:

— Да ерунда, я тебя до дому подброшу. — Он жил в Южном Куинсферри, ей придется дать кругаля на много миль.

— Вам придется дать кругаля на много миль, босс.

— Не проблема. У меня открылось второе дыхание. — Он все еще жил с матерью. Арчи в двадцать шесть не станет жить с Луизой. — У тебя подруга есть? — Раньше как-то в голову не приходило спросить, Маркус не похож на мальчика, у которого есть подруга.

— Элли.

— Но ты с ней не живешь.

— Это следующий шаг, босс. Как раз вчера вечером ездили дом смотреть. На Малбет-Уайнд.

Ну естественно, такой мальчик все делает как положено — шаг за шагом, постепенно. Девочка Элли, дом на Малбет-Уайнд. Ко всему готовится.

Когда он вылез из машины, Луиза пересела за руль и опустила окно.

— Первым делом с утра надо выяснить, использовал ли кто кредитки Джексона Броуди, и если да, то где. И надо попробовать отследить его телефон.

— Понял, босс.

— Спокойной ночи, скаут.

— Спокойной ночи, босс.

Она подождала, пока он отопрет дверь, обернется, помашет, исчезнет в доме. Внизу дрогнула занавеска в окне — увлеченная матушка, надо полагать.

Луиза немножко посидела, размышляя, куда бы еще ей съездить, чтоб не ехать домой. Файф и прочий север — это прямо за заливом. Далеко ли она уедет, прежде чем ее хватятся?

Скорби

Задним числом Реджи понимала, что, пожалуй, надо было рассказать Джексону Броуди о своих преступных родственниках. Если б она, допустим, предупредила Джексона Броуди о своем братце до того, как пригласила в дом, он, может, не вошел бы в гостиную мисс Макдональд первым (пока она запирала дверь, чтоб они были в безопасности, — какая ирония, ха-ха и все такое) и в кожу ему — прямо над сонной артерией, почти там, где в ночь катастрофы Реджи в отчаянии нащупывала пульс, — не ткнулся бы устрашающий перочинный ножик. На другом конце к ножику прилагался Билли.

— Сюприз! — сухо объявил ее братец. — А это что за шут гороховый? — Он вдавил ножик Джексону в шею. — Что он тут забыл?

— Отпусти его, — сказала Реджи. Без толку взывать к лучшим чувствам Билли — лучших чувств у него не водится, но попробовать-то надо. — Он тебе ничего не сделал.

К ее удивлению — и к удивлению Джексона, — Билли его отпустил, толкнул на пол, куда Джексон приземлился тяжело, поскольку работала у него только одна рука. И Реджи растерялась, когда Билли сцапал ее и обхватил рукой за горло, почти расплющив трахею. В детстве он тоже так делал. Мамуля говорила: Поцелуй сестренку, попроси прощения, потому что ему вечно приходилось за что-нибудь извиняться — то куклу у Реджи сопрет, то расшвыряет ее «Лего», то укусит, он ужас как кусался, — и он канючил: «Прасти-и, Ре-еджи», делал вид, будто целует, но при этом едва не душил, и тогда мамуля говорила: «Ты плохо себя ведешь, Билли». Глаза у него были бешеные, как у лошадей в поле, когда Сейди подходила слишком близко.

Джексон с трудом встал на четвереньки, затем медленно поднялся. Билли перестал ее душить, ткнул ножиком ей в шею и сказал Джексону:

— Даже не думай шевельнуться. — Реджи чувствовала лезвие, острое и холодное. Такой маленький ножик — и столько вреда может ей причинить.

По всей гостиной валялись книги. Джексон стоял в хаосе библиотеки мисс Макдональд, напряженный, на цыпочках, точно боксер, готовый к бою. Реджи видела, как он оценивает обстановку, взвешивает вероятности, — ой нет, не надо, подумала она.

— Я твоя сестра, Билли, — прошептала она. — Твоя плоть и кровь. — Лучшие чувства, взывать, без толку, все такое, но попробовать-то надо.

— Это твой брат? — спросил Джексон. — Ах ты, поганец, — сказал он Билли. — Ты должен заботиться о сестре.

— Кто сказал и в чьей библии написано? — спросил Билли, но Реджи почувствовала, как его хватка самую чуточку ослабла.

— Тебя друзья твои ищут, — сказала она ему.

— Какие друзья? Нет у меня никаких друзей. — Грустно то, что он как будто этим гордится.

— Ты им сказал, что тебя зовут Реджи, да? — спросила она. — Сказал, что ты живешь в Горги. Они пришли и угрожали мне, они мой дом сожгли.

— Да уж, странный у нас мирок, как сказала бы дорогая старушка-мамуля.

— Не надо так о ней говорить.

Если затянуть разговор, ему станет скучно, на свете нет человека, у которого порог скуки был бы ниже, и тогда Билли уйдет, а Джексон не сделает того, что вот-вот сделает, — кинется на Билли с голыми руками, судя по всему.

И тут она услышала. Первобытное рычание исполинского волка, поднятого из древней берлоги. Тварь стояла в дверях — шерсть дыбом, клыки оскалены, а в одичалой груди оглушительный рык и рев.

Про собаку Реджи забыла. Едва они вошли, Сейди взлетела по лестнице, напав на след призрака Банджо.

Псина встала на дыбы, одним прыжком настигла Билли, запустила зубы ему в руку, а Билли уронил нож и заорал, чтоб Реджи отозвала собаку. Реджи крикнула:

— Сейди, фу! — Но эффекта это не возымело.

И тут Джексон сделал такое, чего и не ожидаешь, — он мощно вмазал собаке в висок, ее челюсти разжались, и она рухнула на пол, точно мешок с песком. Тут у Реджи в голове все чуток смешалось. Секунда — и Джексон прижал Билли к полу, коленями упираясь ему в почки, а здоровой рукой придавив загривок.

Из покусанной руки у Билли текла кровь, но угрозы для жизни не было — не так чтоб Реджи кинулась к нему на помощь. Как любой грамотный спасатель, она первым делом занялась тем, кто пострадал сильнее, — обняла крупную башку Сейди, положила себе на колени, шепотом утешила. Джексон встал и сказал Билли:

— Не двигайся. Даже вздрогнуть не смей. — Затем повернулся к Реджи. — Твой брат — тебе решать. Вызывать полицию?


Билли они отпустили. Дали ему второй шанс. Не второй — скорее сотый.

— Кровь не водица, — сказала Реджи. — Как ни крути.

Джексону, хоть он и бывший полицейский, было все равно. Слепому видно, сказал он, «любому, кроме, вероятно, его сестры», что «малыш Билли» на всех парах несется к дурному концу, а никто не вмешивается. Нет, заверила Реджи, сестре тоже видно.

— Чего он хотел-то? — спросил Джексон, а Реджи пожала плечами:

— Да так, ничего особенного. Всякое разное. Вам надо в постель, — прибавила она. — Трудный выдался денек.

— Это мягко сказано, — засмеялся он.

Ровно в полдень

— Вам надо в постель, — сказала ему Реджи. — Трудный выдался денек.

— Это мягко сказано, — ответил он.


Спать он не мог. Тонкая влажная подушка и простыни (еще тоньше и влажнее) сну не способствовали. (Что это за мисс Макдональд и почему она жила в таком убожестве?) Он долго лежал, слушая, как Реджи ходит в гостиной. На слух не понять, что она там делает; когда он спустился, выяснилось, что она, точно маленькая трудолюбивая ночная библиотекарша, расставляет книжки на полках.

— Прибираюсь вот, — сказала она. — Я вас не разбудила?

Он вернулся в постель, поискал в спальне, чего бы почитать, но нашел только древнюю тетрадку латинских переводов с листа. В его школе латынь не учили. Еще поворочавшись, он вновь спустился в поисках чтива поживее и увидел, что в гостиной горит свет, а Реджи спит на диване как убитая. Собака лежала подле на полу — услышав Джексона, проснулась и пристально уставилась на него. Он поднял руки — мол, ничего дурного не желаю, — но эта пантомима не умиротворила собаку, и глаз она не отвела. Едва ли можно упрекнуть ее за недоверие — он мощно ей вмазал, хотя на псине это, похоже, не отразилось. И все равно Джексону было стыдно, — в конце концов, она сделала лишь то, что он сделал бы и сам.

Во всем доме не нашлось ни одной читабельной книги. А потом Джексон забыл про чтение, потому что заметил сумку Джоанны Траппер на кофейном столике, — видимо, это был столик, хотя под горой мусора вполне мог бы оказаться и танком времен Второй мировой, а ты бы и не распознал.

Удивительно, что Луиза не забрала сумку. Будь это дело Джексона, он бы счел весьма любопытным тот факт, что женщина, по всем признакам желавшая исчезнуть с лица земли, оставила целую сумку информации о себе. Он осторожно ее открыл — собака неотступно наблюдала, — выудил распухший ежедневник, полистал и наконец увидел искомое. Адрес Джоанны Траппер.

Ее нашли однажды — найдут снова. Она больше не Джоанна Траппер. Не терапевт, не жена, не наниматель Реджи («и друг»), не женщина, о которой беспокоится Луиза. Она — маленькая девочка во тьме, грязная и заляпанная материной кровью. Маленькая девочка, что крепко спала в пшеничном поле и не знала, что к ней приближаются люди и собаки, а путь им освещают фонарики и луна.

Уже потом, став полицейским, он никогда не бывал на поисках за городом после темна и со временем понял, что в ту теплую летнюю ночь в Девоне все они — солдаты, полиция, местные — безмолвно уговорились искать Джоанну Мейсон, даже когда это стало невозможно, — таково было их отчаяние.

Он накрыл Реджи драным вязаным одеялом, висевшим на спинке дивана. Сам удивился своей отцовской нежности — а он-то думал, так бывает только со своими. На прощанье эдак вполсилы помахал собаке, выключил свет и на цыпочках пошел по коридору к двери.

Он уже взялся за щеколду, когда голос произнес:

— Надеюсь, вы не задумали уехать без меня. — Тоненький упрямый голосок.

— Ну вот еще, — ответил Джексон.


На дорожке к дому возле «рейнджровера» Нила Траппера стоял «ниссан-пэтфайндер».

— Я его уже видела, — сказала Реджи. — Это тех людей, которые угрожают мистеру Трапперу.

— И они вернулись.

— Надо за ними проследить, — сказала Реджи. — Когда уедут. Если уедут.

— Пешком будем следить? — спросил Джексон. — Вряд ли выйдет.

Из Масселбурга они приехали на такси, которое высадило их на углу. Улица Трапперов будто вымерла — ни огонька, ни единой кошки.

— Ну, — сказала Реджи, — можно взять машину доктора Траппер. Она в гараже.


А «приус» закоротить-то можно? Удобные преступные методы вытесняются современными автомобильными технологиями.

— В гараже есть запасные ключи, — сказала Реджи. — На полке за старой банкой с краской. «Дымчатый жемчуг».

— Что?

— «Дымчатый жемчуг» — так цвет называется. Доктор Траппер говорила, там никто не будет искать. Я принесу.


Он держался поодаль. Давненько он никому не садился на хвост. Сначала преступникам, потом неверным супругам. А теперь большим мужикам в ужасных машинах. Или наоборот. Они прокрались по газону в гараж, и спустя какие-то секунды из дома, стукнув дверью, вышли двое и забрались в «ниссан». Вообще-то, Джексон приехал допросить Траппера, но есть шанс, что «ниссан» приведет их если не к доктору Траппер, то к чему-нибудь любопытному — или в любопытные места. Перед бензоколонкой Луиза выдвинула три теории: месть, убийство и похищение. Джексон склонялся к похищению. Надо было ее поцеловать. Он сдержался, потому что он женат, она замужем, но, может, то был лишь предлог, может, он струсил. И к тому же, если б он попробовал, она бы наверняка ему врезала.

Чтобы нормально вести, он вытащил руку из перевязи. На адреналине боль отступила, — скажем прямо, благодаря новой дозе из фармацевтического рога изобилия, дарованного австралийцем Майком, Джексон был замечательно энергичен.

— Только эту машину не разбейте, — сказала Реджи.

Собака на заднем сиденье тихонько заскулила.

— Она радуется, что опять в машине доктора Траппер, и грустит, что доктора Траппер тут нет.

— Говоришь на собачьем, значит?

— Да.

Реджи настояла на том, чтоб они взяли собаку. Джексон чувствовал, как собачьи глаза сверлят ему затылок, — может, псина планирует отыграться?

Реджи снова читала дорожные знаки.

— Лоунхэд, Розлин, Охендинни, Пеникук, — говорила она.

— Ладно, — сказал Джексон. — Читать я умею.

— Прямо как в старые времена, — сказала она.

— То есть вчера, которое, поскольку мы оба не спали, по-прежнему считается сегодня? — Время ему теперь прекрасно удавалось.


Дорога из Эдинбурга была тиха, но не пустынна, пять часов, зимнее утро, однако люди уже шевелились, нехотя трюхая вперед в утреннем сумраке. Прогромыхали несколько продуктовых фур, промчался мотоциклист, которому не терпелось к Рождеству подарить кому-нибудь свои органы, но ничто не мешало Джексону следить за «ниссаном».

Дело осложнилось, когда «ниссан» съехал с шоссе. Джексон оторвался насколько мог, но местных дорог он не знал и боялся, что «ниссан» внезапно свернет и испарится, а он, Джексон, не заметит. Некоторое время думал, что потерял его, но потом разглядел впереди фары высоко над дорогой и сделал вывод, что это «ниссан» и есть. «Ниссан» свернул на какую-то, кажется, грунтовку, и габаритные огни заскакали вверх-вниз. Джексон миновал поворот, потом сдал назад, выключил фары и поехал следом поодаль. На повороте не было указателей, сообщавших, куда эта дорога ведет, но такие дороги обычно ведут мало куда.

Через пару сотен ярдов он остановил машину на въезде в поле. Не то чтобы спрятал, но и не прямо на виду.

— Так, — сказал он Реджи. — Ты и собака — обе сидите здесь. Я серьезно, ты поняла меня? Я знаю, что ты ровно из тех, кто вылезет из машины, едва я скроюсь с глаз, но я прошу тебя торжественно мне пообещать, что ты останешься здесь. Обещаешь?

— Обещаю, — послушно ответила она.

В бардачке у Джоанны Траппер он нашел тяжеленный «Мэглайт». В крайнем случае фонарь — прекрасное оружие, Джексону он бы тоже не помешал, но он отдал фонарь Реджи и распорядился:

— Если кто подойдет, ударишь его вот этим.

Он вышел из «приуса» и прислушался. Мотор «ниссана» урчал, потом смолк. Джексон зашагал вперед.


«Ниссан» стоял перед домом возле малозаметной «тойоты», и из него выбирались люди — одеревенелые, словно всю ночь не спали. Джексон смотрел, как один постучал в дверь, потом оба зашли, не дожидаясь ответа. Спустя несколько секунд он услышал, как они возбужденно орут друг на друга, будто обнаружили что-то неожиданное — или не нашли то, чего ожидали (а может, и то и другое), а потом они выбежали из дома — один на бегу звонил по телефону, — забрались в «ниссан» и промчались мимо к основной дороге — Джексон едва успел броситься в сухую канаву на обочине. К счастью, они проехали мимо «приуса» и не остановились.

Он направился к дому — интересно, что их так перепугало. Будем надеяться, не мертвец. На текущую неделю мертвецов вполне достаточно.


В густых кустах у дома что-то шевельнулось, и Джексон подпрыгнул. Лиса? Барсук? Но на тропинку выступил не зверь, а человек. Света из окон хватало разглядеть, что это женщина, а потом ее, точно мотылька, залило светом фонаря, который нетвердо держала (типично непослушная) Реджи, и тогда Джексон увидел, что это не просто женщина — это женщина с ребенком. Она вся была в крови, а в руке сжимала нож. Не мадонна, но исполинский и угрожающий ангел мщения.

Собака в восторге гавкнула и ринулась к ней.

— Доктор Траппер? — спросил Джексон, опасливо приближаясь.

— Помогите мне? — сказала она.

Скорее повеление, чем просьба, словно богиня внезапно очутилась на земле и теперь ей срочно требовался аколит. А Джексон никогда не говорил «нет» — ни богиням, ни тем, кто просит о помощи.

La Règle du Jeu

Маргрит, оттого ль грустна ты, что пустеют рощ палаты,[155] вот и приходит лето, зозуля поет «ку-ку»,[156] одна бабуся проглотила муху, лежал Адам, окован, в кандалы закован, и далеко еще до сна,[157] пять синих птичек на моем крыльце. Беги, беги, Джоанна, беги. Да только не убежишь, она на поводке, как животное. Она вспомнила, что животные отгрызают себе лапу, чтоб сбежать из капкана, и попыталась зубами разодрать веревку, но веревка из полипропилена, ей хоть бы хны.

Она понимала: вот оно, то темное место, которое ей суждено было найти вновь. Если с тобой один раз случилось ужасное, это не значит, что оно не случится опять.


Эти люди обращались к ней лишь по необходимости, но их, похоже, не беспокоило, что она видит их лица. Выправка у них военная — может, особое подразделение. Наемники. Лучше с ними говорить, решила она, даже если они не отвечают. Один был пониже, и она называла его Питер (Простите, я не знаю, как вас зовут, можно я буду звать вас Питером?). Того, что повыше, она звала Джоном (Может, Джон? Хорошее имя). Она говорила: «Спасибо, Джон», когда он приносил ей воды, и «Очень мило с вашей стороны, Питер», когда они уносили горшок.

Она догадывалась, что они убьют ее в итоге, когда она выполнит свою функцию, какова бы эта функция ни была, но планировала усложнить им задачу: они запомнят, что она была с ними дружелюбна, звала их по именам, хоть и ненастоящим, показала им, что она человек. И они тоже люди.

Вместе с водой они приносили еду, полуфабрикаты из микроволновки, к которым в нормальных обстоятельствах она бы и не прикоснулась, но сейчас ждала их с нетерпением — есть хотелось ужасно. Они таскали ей банки детского питания и коровье молоко в чашке, но детку она этим не кормила — съедала сама, а ему давала грудь. Еще они принесли ей упаковку одноразовых подгузников — не того размера — и пластиковый мешок для использованных, но мешок этот ни разу не вынесли.

Детка был притихший — видимо, потому, что ей что-то вкололи, в первый день в голове была вата, раствор бензодиазепина, наверное, или валиум, внутривенно. Она сама подготовила вену, когда они приставили нож к деткиному горлу.

Они принесли игрушек — мячик, пластиковую коробку, у которой в боку дырки разной формы. Если правильную фигуру вставить в правильную дырку, включается лампочка и звенит звонок. И мяч, и коробка подержанные, с маленькими наклейками, на них от руки написана цена — видимо, из благотворительной лавки. Игрушки им обоим вскоре наскучили. В основном она играла с деткой в ладушки и в «ку-ку», пела ему, читала стишки и подбрасывала детку в воздух, чтобы ему было весело, а заодно тепло, потому что отопления в доме не было. Переохлаждение сейчас опаснее скуки. Ей дали пару одеял, совсем старых, но их не хватало. Жалко, что она не захватила ингалятор (она старалась сохранять спокойствие изо всех сил), жалко, что не взяла деткино одеяло, что оба они так легко одеты.

Они вошли в спальню, когда она переодевалась. Она услышала, как бешено залаяла Сейди внизу, а потом раздался грохот — сначала она не поняла, потом сообразила, что собака пытается прорваться к ней сквозь дверь. Она схватила детку, кинулась на лестничную площадку — и увидела их.


Веревка слишком короткая, до окна не дотянешься, но можно встать на кровати — тогда видно. Поля, сплошные зимние поля, бурые и пустые, залитые яркой холодной луной. И ни одного дома в окрестностях.

На второй день Питер принес ей бумагу и ручку и велел написать записку «вашему мужу». Что ей написать? Что оба они умрут, если он не сделает, как ему скажут, ответил Питер. Что натворил Нил, чем навлек на них все это и что он делает сейчас? Как он это прекратит?


Она стала врачом, потому что хотела помогать людям. Чудовищное клише, зато правда (хотя касается не всех врачей). Она хотела помочь всем, кто болен, кому больно от кори и рака, от тоски и депрессии. Если нельзя исцелиться самой, можно хотя бы исцелить кого-нибудь другого. Вот почему ей понравился Нил — его не нужно было исцелять, он цельный, его не мучили боль и грусть этого мира, он просто жил себе и жил. Она была как чаша, хранила все внутри, а он был Марс, что швыряет копье наружу. За ним не надо ухаживать, не надо беспокоиться за него. Отсюда следовало, что в жизни с ним неизбежны свои минусы, но кто совершенен? Только детка.

Тридцать лет, прошедшие с убийств, она творила жизнь. Не настоящую жизнь, иллюзию, но иллюзия была жизнеспособна. Настоящая жизнь осталась в другом, золотом поле. А потом родился детка, любовь к нему вдохнула в иллюзию жизнь — и иллюзия стала подлинной. Ее любовь к детке была всеобъемлюща, больше вселенной. Яростна.

— Человек, на которого мы работаем, — сказал Питер, — хочет, чтобы ваш муж переписал на него свой бизнес. Цена — вы. Все бумаги готовы, все будет чисто и легально.

Это же абсурд, подумала она и сказала:

— Но это принуждение, в суде ни за что не признают. — А он засмеялся:

— Вы, доктор, уже не в своем мире. — Она понадеялась, что разговор продолжится, но Питер потерял интерес, кивнул на бумагу и сказал: — Так что пишите хорошо.

Знал ли Нил, с какими людьми связался? Вероятно, знал, решила она.

— А если он не согласится? Если не перепишет все на вашего начальника, что будет с нами?

Но он смотрел так, будто ее здесь и не было.

Поэтому она написала: «Они нас убьют, если ты не сделаешь, что они говорят».


В субботу спозаранку Джон разбудил ее, снова дал бумагу и ручку и велел написать что-нибудь.

— Что угодно. Ваше время на исходе. — И ушел.

Шариковой ручкой она написала: «Пожалуйста, помоги нам. Мы не хотим умирать». Вопреки тому, что говорят про врачей, почерк у нее всегда был четкий. Она поставила галку над «й», расставила все точки, подчеркнула «Пожалуйста», а когда Джон вернулся за запиской, изо всех сил вогнала ручку ему в глазницу. Надо же, как глубоко вошла.

Пощупала ему пульс. Пульса не было. Детка спал. Она запаниковала — скоро придет Питер. Надо подготовиться. Она обыскала Джона, но оружия не обнаружила. У Питера на лодыжке был нож в ножнах, она видела, когда он наклонялся, ставя еду на пол.

Открылась дверь.

— Что за херня? — сказал Питер, увидев, как она сидит на полу и держит Джона на коленях, точно мадонна скорбящая. Она не успела выдернуть ручку, поэтому повернула Джона лицом к себе, а глаз ему прикрыла руками.

— С ним что-то случилось, — ответила она, подняв глаза на Питера. — Я не поняла, может, просто сознание потерял, но я не уверена… — И все это как можно профессиональнее, она же врач.

Питер присел на корточки, повернул голову Джона к себе, и тут она вскочила, сбросив Джона с колен, и основанием ладони сверху вниз изо всех сил ударила Питера в кадык. Питер упал, хватаясь за горло, выпучив глаза, и она прыгнула к нему, выдернула нож из ножен и перерезала веревку у себя на лодыжке.

Присела рядом, посмотрела. Дышать Питеру было очень нелегко, но он не умер. У нее тоже сбилось дыхание, легкие спирало, в них что-то хрипело. В комнате адский холод, а она вся в поту.

Она не показывала ему нож, и все равно он ерзал и извивался, пытаясь отодвинуться.

— Ш-ш-ш, — сказала она, придержав его за локоть, а потом тихонько, чтобы он не заметил раньше времени, вогнала острие ему в сонную артерию слева. А потом, для полноты картины, и справа, и кровь забила фонтаном, точно открытая нефть.

Детка проснулся, засмеялся, увидев ее, и она сказала:

— Маленький Томми жил в маленьком доме, рыбу ловил в канавах верзил.

Там, где чисто, светло

«Приуса» в гараже больше не было. Из заднего окна лился свет. Шесть утра, суббота, — может, Нил Траппер рано встал, но, скорее, и не ложился. Сквозь французские окна она видела, как он, закрыв глаза, сгорбился на диване в гостиной. Луиза легонько постучала в стекло — призрак мисс Джессел,[158] — и Нил Траппер в ужасе подпрыгнул; потом узнал ее, и ужас отпустил. Нил Траппер нестойко поднялся, отпер дверь.

— Ничего не говорите — и снова вы, — сказал он. Не человек, а пустыня выжженная.

— Не хотите рассказать, кто эти ваши друзья? — спросила она, войдя, и он мрачно засмеялся:

— Друзья? Какие друзья? У меня, как выяснилось, нет друзей. — Живой мертвец, одно слово.

— А ваша жена? Что с ней, мистер Траппер? Мне кажется, мы уже достаточно морочили друг другу голову, вы как думаете? Она не вызывала машину, чтобы поехать в Йоркшир, ей не звонила тетя, и вообще — это в некотором роде решающий аргумент, — ее тетя умерла две недели назад. Так что же творится?

Нил Траппер рухнул в кресло и закрыл лицо руками. Луиза присела перед ним и мягко сказала:

— Просто скажите, ее похитили? Да или нет?

Он шумно втянул воздух и промолчал.

Луиза встала и как можно официальнее произнесла:

— Нил Траппер, я сейчас задам вам несколько вопросов. Вы имеете право не отвечать, но все, что вы скажете, будет зафиксировано письменно и может быть использовано в суде.

И тут он разрыдался.


Луиза стояла на парадном крыльце Трапперов, вдыхая морозный утренний воздух. В такие вот минуты она жалела, что не курит, — если б курила, ее не тянуло бы так отчаянно устроить налет на Трапперовы запасы «Лафройга».

Утро разгорелось, на улице полиция кишмя кишит. На ум приходят драка и кулаки, которыми машут.

Нила Траппера увезли на допрос, но он нес околесицу; полиция Стрэтклайда постучалась в роскошный пентхаус Андерсона, но тот весь обложился юристами. Никто понятия не имел, где искать Джоанну Траппер. На М8 нашли «ниссан» с номером, который назвала Реджи, но люди из «ниссана» тоже помалкивали.

Джоанна Траппер мертва, Луиза в этом не сомневалась. И детка мертв. Лежат где-нибудь в канаве или стали кормом для свиней. Траппер сказал, что, когда он пришел вечером в среду, ее уже не было, а спустя час ему позвонили и сказали, что, если обратится в полицию, жену больше не увидит.

— Велели найти деньги, заплатить Андерсону, или переписать на него все, — сказал он Луизе перед тем, как его повезли в участок.

— И это было в среду? — спросила она. — А сегодня суббота, и вы не переписали на него все в ту же секунду?

— Я пытался деньги найти.

— Вы не переписали на него все в ту же секунду?

— Не надо намекать, будто мне плевать на мою семью.

— Вы. Не переписали. На него. Все. В ту же. Секунду.

— Вы не понимаете.

— Я понимаю — вы не переписали на него все в ту же секунду. Над этими документами суд хохотал бы до упаду. Вы бы все сохранили и получили бы шанс спасти жену и ребенка.

— А он бы достал меня еще как-нибудь. Андерсон — маньяк, и подручные у него маньяки. Если запустил зубы, челюсти уже не разожмет. Если б я потащил его в суд, он взял бы нас в оборот, убил бы наверняка.


Из дома вышел полицейский и сказал:

— Босс? — У него на лбу было написано «важные вести», и Луиза подумала: ну вот, Джоанна Траппер мертва, но тут полицейский расплылся в улыбке до ушей. — Вы не поверите, босс. Она вернулась. Она в доме.

— Кто? Доктор Траппер?

— Доктор Траппер и детка. И девочка.

— Девочка?


Это что еще за фокусы? Джоанна Траппер сидела на диване в некогда прелестной гостиной. Чистые джинсы, мягкий бледно-голубой свитер — вроде бы кашемировый. С жемчужными пуговками на манжетах. Эти детали не лезли ни в какие ворота. Вымыта дочиста. Волосы влажные, — похоже, она только что из душа.

— Детка спит в кроватке, — сказала она, не успела Луиза спросить.

Рядом на диване сидела Реджи — лицо сияющее и пустое, точно она полна решимости ни слова не сказать вообще ни о чем. Джоанна Траппер, напротив, держалась непринужденно.

— Простите, если у вас из-за меня возникли сложности, — сказала она (можно подумать, за опоздание к стоматологу извинялась). — Я уезжала на пару дней. Боюсь, я ничего не помню. Какая-то временная амнезия. Формально это называется, если я правильно помню, «диссоциативная реакция бегства». Травма, причиненная воспоминанием о прошлой травме. Эндрю Декер, очевидно. И так далее.

— И так далее? — повторила Луиза.

Она соображала, как подступиться к допросу двух виртуозных лгунов, — не поймешь, как отыскать правду, не говоря о том, как ее понять, — но от этой проблемы ее спас стук в дверь. В комнату ввалилась Карен Уорнер.

— Прости, что прерываю, босс.

Она дышала тяжело, как будто бежала. Чудесного возвращения Джоанны Траппер она толком и не заметила. Лицо мрачно — ясно, что случилось нечто ужасное.

— О господи, — сказала Луиза, хватаясь за сердце. — Нидлер, да? Он вернулся? — И Карен сказала:

— Да. Вернулся.

— Кто-то погиб, — сказала Луиза. — Я по лицу вижу. Кто? Элисон? Ребенок? Все?

— Не они, босс. Маркус.


На волоске. Смешное выражение, если вдуматься. Маркус был в операционной. Луиза и Карен сидели в опустевшем «Святилище» Королевского лазарета. В честь Рождества здесь стояла какая-то общехристианская растительность.

— Что произошло? — спросила Луиза.

— Не знаю, все очень запутанно. Он услышал вызов и ответил, — по-моему, он был на кольце, на работу ехал. Местные уже примчались, и это все было как-то между делом, понимаете, она ведь столько раз кричала «волки».

— Между делом. Господи.


Нидлер всю ночь продержал семейство на мушке. Один из детей добрался до тревожной кнопки, местная полиция ответила, «первый офицер, оказавшийся на месте происшествия», позвонил в дверь, Нидлер открыл и выстрелил ему в грудь. Этим первым офицером был Маркус.

— Он пошел без жилета, — сказала Карен. — Надо было спасательского фургона дождаться. Идиот.

— Дурак дороги не разбирает, — сказала Луиза. — Хотел помочь.

Когда прибыли Карен и Луиза, все было кончено.

Нидлер вышел из дома, дав спасателям возможность прицелиться, но они не успели — Нидлер застрелился сам.

— Сволочь, — сказала Луиза. Она хотела видеть, как его убьют, хотела разорвать его на куски голыми руками, словно очумелая менада.


Маркуса доставили в больницу Святого Иоанна в Ливингстоне, потом перевезли в Королевский лазарет Эдинбурга и там прооперировали.

Хирург вышел из операционной, узнал Луизу и слегка поднял брови — чуточный жест, мать Маркуса не заметила, а Луиза уловила.

— О господи, — простонала она.

— Вряд ли Он поможет, — сказала Карен.


Луиза стояла в изножье. Мать Маркуса сидела у постели, сжимая руку сына. Его подключили к системе жизнеобеспечения в отделении реанимации.

— Он мой единственный ребенок, — сказала его мать. Ее звали Джудит, но невозможно называть ее никак иначе — только «мать Маркуса». — Его отец умер, — сказала она. — Я всегда боялась, что со мной что-нибудь случится и он останется один.

Ребенок без матери. А теперь она будет матерью без ребенка. И Луиза тоже его теряла, славного своего мальчика.

Появилась девушка — ее привела медсестра; девушка села напротив его матери.

— Это Элли, — сказала мать Маркуса.

Элли даже не взглянула на них обеих — если б она умела вернуть Маркуса силой мысли, он бы уже встал и пошел. Его мать протянула руку через койку, взяла девушку за руку. Свободной рукой погладила его коротко остриженные кудри.

— Он такой хороший мальчик, — сказала она. — Он как будто спит.

— Да, — сказала Луиза. Нет. Непохоже было, что он спит, никто так не спит, но елки-палки.

Он уже ушел, он просто ждал, когда они попрощаются. К бесконечности и дальше.

Милая женушка, славный малыш

Лесси вернулась домой. Ей все-таки не понадобилась помощь. Она вернулась сама.

Еще темно, не разглядишь, кто это. Лишь фигура, фигура приближается. Но собака узнала.

Реджи чуть не лишилась чувств. Затошнило от химического прилива в организме. Великий адреналиновый водопад рушился сквозь нее, и сердце в груди сжималось тугим жестким узлом. Столько чувств обуревали Реджи — не распутать, не разделить. Облегчение и недоверие. Счастье. И ужас. Бесконечный ужас.

Доктор Траппер шла к ним с деткой на руках. Босая, по-прежнему в своем костюме, а детка в матроске. Доктор Траппер была вся в крови. От крови слиплись волосы, в крови все лицо, ноги. И на детке тоже потеки и кляксы.

Но это не их кровь. Детка засмеялся, увидев Сейди, а доктор Траппер шла прямая и сильная, точно героиня, королева-воительница.

Собака ринулась вперед и встретила доктора Траппер первой, шаловливая, как щенок. Приблизившись, детка протянул к Реджи толстые ручки и изобразил морскую звезду. Она поймала его, крепко обняла и сказала:

— Привет, солнце. Мы по тебе скучали.


Джексон зашел в дом, вышел позеленевший, потом слил бензин из «тойоты», окатил стены и поджег.

Казалось бы, в такой ситуации вызываешь полицию — похищение, убийство, самозащита, все такое, — но нет, как выяснилось, не вызываешь.

— Я не хочу, чтобы это осталось в деткиной жизни навсегда, — сказала доктор Траппер Джексону. — Понимаете меня? Так, как это осталось в моей.

И видимо, Джексон понял, потому что взял и уничтожил все место преступления; пуф-ф — и ничего не осталось.

А потом они пошли по грунтовке к машине, и в темном утреннем небе у них за спиной вздымалось пламя. Небось поглядеть на них — как из преисподней выбрались.


Джексон отвез их на маленькую стоянку у края поля, и доктор Траппер сказала:

— Высадите нас здесь, — точно он из супермаркета их подвез. — Я уже дом вижу, — сказала она. — С нами все будет хорошо. Спасибо вам.

Детка протянул ему толстую ладошку, Джексон ее пожал, сказал:

— Здравствуйте. — И детка засмеялся.

— До свиданья, мистер Б., — сказала Реджи и поцеловала его в щеку — клюнула легонько, как воробышек.


В доме полицейских битком, но они зашли с поля, через дыру в изгороди, потом в сад, в кухню, где единственный признак жизни — угольная пыль для отпечатков пальцев, поэтому доктор Траппер и Реджи поднялись по задней лестнице и пошли в ванную, словно невидимки или заколдованные. Доктор Траппер налила воды в ванну, дала детку Реджи и сказала:

— Помоешь его, пока я душ приму? — И когда оба они помылись, согрелись и завернулись в полотенца, доктор Траппер заметила: — Удивительно, как плохо без мыла и горячей воды. — А потом сказала, будто так и надо: — Ты не могла бы взять нашу одежду, сунуть в рюкзак и выбросить где-нибудь? — И Реджи, которая уже наловчилась обходиться с окровавленной одеждой, запихала в рюкзак деткину матроску, и костюм доктора Траппер, и ее футболку, и красивое белье — все в крови, уже не спасти. Кровь еще не совсем высохла — Реджи предпочла об этом не думать.

Потом она принесла чистую одежду из спальни и из детской — там тоже повсюду угольная пыль, — и они оба стали как новенькие. А Реджи нет — Реджи была старая, она за день целую жизнь прожила.


Когда они сошли вниз, вся полиция в доме совсем ошалела. Один криминалист спросил:

— Вы кто? — И доктор Траппер сказала:

— Джоанна Траппер. — А криминалист сказал:

— Что вы делаете, это место преступления, что вы тут под ногами путаетесь? — И доктор Траппер сказала:

— Какого преступления? — А полицейский сказал:

— Похищения. — И тут до него, видимо, дошло, что он сморозил глупость, потому что жертва похищения сидела перед ним и говорила:

— Реджи, поставишь чайник? — А Реджи отвечала:

— Да, нам всем чаю бы не помешало.

И тут все, понятно, захотели задать доктору Траппер миллион вопросов, а она твердила ужас как вежливо:

— Пожалуйста, простите, я ничего не помню.

Потом они выпили чаю, и Реджи сказала:

— Ну, я пойду, доктор Т. Дел по горло, повидаться кое с кем надо. — А полицейским сказала: — Пока, ребята. — И закинула рюкзак на плечо, будто в рюкзаке у нее книжки, или письма, или что угодно, только не окровавленная одежда.

Большие надежды

Джексон ждал у больницы, подняв воротник. Она не обратила внимания — прошагала мимо, но он схватил ее за руку. Кожа ее была суха и холодна. Она выдернула руку и пошла дальше. Он ее догнал.

— Очень жалко, что так получилось с мальчиком твоим, Маркусом.


Они сидели в ее машине, она плакала, а он ее обнимал. Успокоившись, она вывернулась, точно он ей мешал, и высморкалась.

— Мы ее нашли, ты уже знаешь? — спросила Луиза. — Знаешь?

— Доктора Траппер? Да, слыхал. Реджи сказала.

— Как?

— Позвонила.

— У тебя телефона нет.

— Это правда.

— Ты не мог бы хоть попытаться соврать? — сказала она. — Я знаю, что дело нечисто, у тебя на лице все написано. Ты очень плохо врешь.

Что сказать? Что он выдернул ручку у мужика из глаза, кинул нож в уличный мусорный бак за пару минут до приезда мусорщиков? Поджег дом, уничтожил место преступления и покрывает двойное убийство? Она полицейский, он бывший полицейский. Между ними пропасть, которой не одолеть, потому что он никогда не сможет сказать ей правду. Она всегда будет в его прошлом, а в грядущем — никогда.

— Езжай домой, Луиза.

— И ты тоже.


Он сел в междугородний автобус. Непонятно, отчего раньше не додумался. Автобус оказался на удивление удобный — ночной экспресс, который ловко доставил его в Хитроу еще затемно. Одиссея наконец-то завершилась. Джексон пошел пить кофе и ждать, когда приземлится жена.


Судя по табло в терминале 3, рейс 022 сел в Хитроу двадцать минут назад. Нужно время, чтоб высадить всех из этой гигантской птицы, аэробуса А-340, а потом, само собой, пассажирам предстоит тяжкое испытание — забрать багаж, поэтому Джексон переключился в ждущий режим, бездумное дзэнское состояние, к которому в бытность частным детективом его приучили бесконечные часы в машине — в ожидании, когда на радаре мелькнет пропавший муж или неверная жена.

Выход загородили встречающие. Джексон в жизни не видал такой мешанины национальностей разом — тем более такой благодушной, особенно если учесть ранний час. На внешних подступах расположилась менее жизнерадостная шеренга таксистов и просто водителей с отпечатанными логотипами компаний и рукописными табличками. Говоря технически, Джексон принадлежал к первой группе, но сам себя числил среди братьев по оружию из второй.

На несколько минут наступило затишье — предвкушение в толпе обострилось и внезапно вспыхнуло восторгом, когда автоматические двери зашипели, открылись и вошел пассажирский авангард — люди из первого класса, в костюмах, с ручной кладью, героически равнодушные к толпе встречающих.

— Вы с вашингтонского рейса? — уточнил Джексон у изнуренного человека, который пробормотал «да» так, словно поверить не мог, что в такую рань к нему обращается незнакомец.

Вскоре пассажиры уже текли с самолета и изливались в зал. Затем поток ослаб, почти иссяк — из ворот изредка выходили только замордованные семейства с младенцами и прочими детьми. Инвалиды на колясках замыкали ряды.

Жены — ни следа.


Объяснений, понятно, может быть несколько. Потерялся чемодан, и она заполняет бумаги в зоне получения багажа. Задержали на таможне, на иммиграционном контроле, на паспортном контроле, проверка, ошибка. Джексона однажды промурыжили несколько часов, потому что на его затрепанном паспорте отошла ламинация. Он подождал Тессу еще двадцать минут, но буддистского спокойствия как не бывало — только ажитация пастушьей собаки.

Может, на самолет опоздала, сказал он себе. Она бы позвонила, SMS прислала. Может, Эндрю Декер прочел ее бодрое сообщение на «Блэкберри» Джексона (Пришлось поменять рейс или В самолете нет мест! Полечу следующим).

Может, он перепутал номер рейса — после катастрофы в голове все перемешалось, фарш вместо мозгов, как сказала Луиза.

Он попытался позвонить Тессе на мобильный из автомата, но кредитной карты у него не было, а мелочь вскоре закончилась. Почти все деньги Реджи он потратил на автобусный билет.

В конце концов он пошел в представительство авиакомпании, и женщина («Лесли») в форме такого цвета, что можно утонуть в ванне томатного соуса — и никто не заметит, сообщила, что в списке пассажиров Тессы Уэбб не значится.

— Выходит, опоздала на самолет, — сказал Джексон.

— Она и билета не покупала, — сказала Лесли, вглядываясь в экран. — И вообще не покупала билетов ни на какой самолет. В базе данных нет такого имени.

Может, она перепутала авиакомпанию, он же не видел билета, — может, она летела «Бритиш Эйруэйз», а не «Атлантик». Дама в «БЭ» говорила с ним неохотно — видимо, дело в синяках, решил он, или в перевязи, или в том, что он излучал отчаяние, полно ведь причин с ним не связываться, — однако сказала, что следующий рейс из Далласа приземлится через час. Так что Джексон еще подождал. Тессы не было. Он прождал все утро, потом плюнул, сел в экспресс до Паддингтона, а оттуда пешком дошел до Ковент-Гардена. Заняться-то больше нечем.

На остатки денег Реджи он купил пакет круассанов. Вот сейчас придет и выпьет хорошего кофе из промышленной кофемашины. Он не пил хорошего кофе с самого отъезда в среду утром.

Поначалу в голову не пришло, а теперь казалось совершенно логичным: наверняка Тесса прилетела рейсом пораньше, а может, и вчера, — прилетела и не понимает теперь, почему его нет дома. Джексон вполне уверил себя, что так дела и обстоят, и оптимистично насвистывал, взбираясь по лестнице в их орлиное гнездо («любовное гнездышко», сказал он однажды, и она расхохоталась — то ли над его сентиментальностью, то ли над клише).

Он громко постучал. Ключей у него не было, но зачем ключи — ведь дома жена. Спит после перелета. Крепко спит. Или выскочила купить пакет круассанов. Свежего кофе любимому, принести свежий кофе в гнездо их любви. Кровля дома их — кедры, потолок их — кипарисы.[159]

Да где ж ее носит-то?

В свое время, не сообщив соседу внизу, Джексон спрятал лишний ключ за косяком соседской двери. Даже найдя ключ, вор вряд ли сообразит, что это ключ от другой квартиры. Воры, вообще говоря, недалекие оппортунисты. Джексон вспомнил ключи от «приуса» за банкой «Дымчатого жемчуга». Хорошее имя для Джоанны Траппер в другой жизни. В непроницаемой китайской жизни. Она сказала, что убила тех двоих, которые держали ее в доме, потому что они хотели убить ее и детку, но Джексон не был уверен. Она бы выехала на самозащите — это бесспорно, но в доме она учинила кровавую баню, и от этой славы не отмылась бы никогда. На всю жизнь она осталась бы женщиной, убившей своих похитителей, а детка — сыном этой женщины. Джексон ее понимал. Она тридцать лет бежала от одного кошмара — и рыбкой нырнула в другой.


Он сунул ключ в замочную скважину — какое облегчение. Ключ повернулся — и Джексон дома. Ну наконец-то.

Ни следа Тессы. Никакого пакета свежего кофе в кухне. И круассанов тоже нет. Куда пошла возлюбленная твоя?[160]


Учуял он прежде, чем увидел. Уж явно не кофе. Судя по скотобойному амбре, оно тут пролежало минимум день. Не оно — человек. У его ног валялся пистолет, русский какой-то, «Макаров», «Токарев», Джексон не помнил, — в Заливе их было полно, многие привозили домой трофеями. Может, парень — бывший армейский, предпочел уйти чисто, снес себе полбашки. Да нет, не чисто — наоборот. Повсюду кровь, мозги, еще какая-то мерзость, Джексон не вглядывался — не хотел наследить на месте преступления. Одно он за последние сутки уже уничтожил, — пожалуй, второе лучше не трогать.

У парня не хватало почти всей головы — не разберешь, знает ли Джексон мертвеца. Костюм знакомый — похож на поношенный костюм, что сидел рядом в поезде, обычный Джо по фамилии Никто. Чужой не чужой — с какой радости человеку пришло в голову вломиться и покончить с собой здесь? Джексон был приучен к трупам, в свое время навидался, но вот находить их у себя дома не привык. Да нет, не вламывался парень — двери-окна вроде не тронуты.

Осторожненько, стараясь не наступить в кровь, Джексон подобрался ближе и двумя пальцами выудил у мертвеца из внутреннего кармана бумажник. В бумажнике — две знакомые фотографии и водительские права. Джексон всмотрелся в портрет на правах. Ему этот снимок никогда не нравился, он и в лучшие времена на фотографиях выходил плохо, а тут просто вылитый беженец из прифронтовой зоны. Подмывало еще покопаться у парня в карманах, но Джексон сдержал себя. Водительских прав хватило — парня звали Джексон Броуди.

Он подумал было звякнуть Луизе, сказать, что Эндрю Декер больше никуда не бежит, но в итоге просто набрал 999.


В ожидании новых кредитных карт он попросил Джози перевести ему денег через интернет (А теперь ты что натворил, Джексон?). Если б добраться до паспорта, он бы сходил в банк и снял наличных, но паспорт в квартире, а все, что в квартире, недосягаемо, пока полиция не разрешит вернуться.

— Предположительно место преступления, — сказал один полицейский. — Мы не уверены, что это самоубийство, сэр.

— Ну да, — сказал Джексон, — я когда-то был полицейским.


Сначала он позвонил не Джози, а Джулии, но Джулия его проблемами не заинтересовалась. Ее сестра Амелия умерла в среду на операционном столе («Осложнения, — прорыдала Джулия. — Амелия во всей красе»).

Денег хватит на несколько дней. Пока квартира считается местом преступления, Джексон снял номер в дешевой гостинице в Кингз-Кросс — не то чтобы он планировал возвращаться в Ковент-Гарден. Ну как закидывать ноги на диван и открывать пивные банки в комнате, где кто-то в буквальном смысле вышиб себе мозги?

Гостиница оказалась дыра дырой. Ровно год назад он жил в «Ле Мёрис» с Марли — рождественские закупки в Париже — и по вечерам выходил поглазеть на праздничные витрины «Галери Лафайет». А теперь торчит в блошиной норе в Кингз-Кросс. Как пали сильные.[161]


В понедельник он отправился в Британский музей.

О Тессе Уэбб там слыхом не слыхивали.

— Она здесь куратор, — твердил Джексон. — По Ассирии.

Ни Тессы Уэбб, ни Тессы Броуди. Никто в музее не знал ни о какой конференции в Вашингтоне.

Джексон обратился к мужику по имени Ник, бывшему военному связисту, который трудился теперь в Столичной полиции, а до недавнего времени работал на Берни. Сам Берни куда-то запропастился.

Ник отрапортовал, что никакой Тессы Уэбб не было ни в школе Святого Павла для девочек, ни в оксфордском Кибл-колледже, ее нет в системе госстрахования, ей не выдавали водительских прав. Интересно, что ему скажут, если он заявится в полицейский участок и сообщит, что пропала его блудная жена. И как сообщить о пропаже человека, которого, похоже, никогда и не существовало?


Детектив-инспектор, который вел дело, сказал:

— Провели вскрытие. Декер покончил с собой, патологоанатом уверен на все сто.

— В моей квартире?

— Ну, ему же надо было где-то застрелиться. У него были ваши ключи, ваш адрес. Может, он даже стал с вами идентифицироваться. Где он раздобыл пушку, неизвестно, но последние тридцать лет он путался с уголовниками, вряд ли было сложно.


Во вторник Джексона впустили в квартиру. Он взял паспорт, пошел в банк снять деньги и узнал, что денег у него нет. Инвестированных в том числе.

— Эта твоя так называемая жена — ты подумай, какая умная, — восхитился Ник. — Все перевела с твоих счетов на свои — теперь ищи-свищи. Ловко, очень ловко.

Тесса исчезла, деньги исчезли, Берни исчез. Одна большая подстава, с самой первой «случайной» встречи на Риджент-стрит. Они вдвоем слепили ее такой, чтоб ему понравилась, — как она выглядела, как себя вела, что говорила, — и он потерял голову как последний дурак. Идеальная разводка, а он — идеальный лох.

Он так устал, что даже не злился. И к тому же он ведь не заработал этих денег — а теперь они просто перешли к другому, кто тоже их не заработал.

VI

РОЖДЕСТВО

Щеночек только на Рождество

«Верный друг». Это еще что такое? В корзине, что ли, друг — под крышкой в плетеной корзине, перевязанной красной атласной лентой? Или верный друг — тот, кто оставил корзину под дверью? Послание — на рождественской подарочной бирке, дорогой и блестящей, под вырезку из викторианской газеты. Все это очень старомодно — так и ждешь, что в корзине обнаружатся роскошные яства: сливовый пудинг и огромный глазированный пирог со свининой, бутылки портвейна и мадеры.

Собаку Луиза не ожидала. Щенок, совсем крошечный. Черно-белый.

— Бордер-колли, — со знанием дела сказал Патрик. — У меня в детстве такая была. Пастушья собака.

Патрик и нашел корзину под дверью. На дворе сочельник, они тихонько сидели вдвоем, слушали радио — мирная, извечная домашняя сценка, к их чувствам не имеет ни малейшего отношения. Даже играя ее, Луиза отстранялась. Патрик решал кроссворд в «Скотсмене», Луиза превращала так и не разосланные рождественские открытки в новогодние поздравления: Простите, что поздно, свалилась с гриппом. Вранье, но елки-палки. Арчи заперся наверху, приклеился к компьютеру, болтал с друзьями, и сквозь пол сочилась отнюдь не рождественская музыка. Позвонили в дверь, и Патрик пошел открывать.


— Ты видел, кто это был? — спросила она.

— Нет, — сказал Патрик.

— Вообще ничего? Машина? Мотор? Ну хоть что-нибудь? Она же не с луны свалилась — кто-то в дверь позвонил.

— Спокойнее, Луиза. Подозреваемый не я. Может, это для Арчи.

— Собака? Для Арчи? — Так она и поверила.

Это он, она знала, это он. «Верный друг»; сентиментальная жилка в нем — милю шириной. И вообще все это — корзина, послание, лента. Это он.

Она выбежала на улицу, прижимая щенка к груди. Его сердечко билось подле ее сердца. Толстенькое тельце в руках крепкое — и легкое как пушинка. Луиза стояла посреди дороги и молча звала Джексона вернуться. Но он не вернулся.

— Луиза, иди домой, замерзнешь.


На Рождество она поехала в Ливингстон. Элисон Нидлер выставила дом в Тринити на продажу и искала другой.

— Наверняка уйдет за гроши, — сказала она. — Кто захочет жить в доме, где убили троих?

— Ну, не знаю, — ответила Луиза. — В Эдинбурге рынок недвижимости довольно жесткий.

Она приволокла елку неделю назад: было понятно, что Элисон для такого не в настроении. И притащила подарков, игрушек детям, пластиковых, шумных и ярких, — никакого вкуса, никакой образовательной пользы, она сама когда-то была ребенком, она знала, что им нравится.

Сегодня она привезла то, что полагается на Рождество, — орехи, японские мандарины, финики, всякие штуки, которые никто никогда не ест. Бутылку виски, бутылку водки.

— Водка, — сказала Элисон. — О мой возлюбленный напиток. — Временами из нее проглядывала другая Элисон, та, что была до Дэвида Нидлера. Она принесла из кухни два стакана и сказала: — Вы-то, наверное, виски пьете?

Луиза накрыла стакан ладонью:

— Нет-нет, не беспокойтесь, я какой-нибудь апельсиновый сок выпью.

Элисон вопросительно воздела бровь и спросила:

— Потому что вы беременны? — А Луиза расхохоталась и ответила:

— Господи, вы кто — ведьма? Нет, потому что я за рулем. Что? Что вы так смотрите? Честное-пречестное, Богом клянусь и могилой своей матери, я не беременна. — Но елки-палки.

Дверь в сердце приотворилась, и ее не запрешь, как ни толкай. А она толкала как могла, даже в клинику записалась, но порой, когда что-нибудь открывается, больше не закроешь. Не все ящики остаются на замке.


Она уйдет от Патрика в канун Нового года — тогда они оба начнут год с чистого листа. Новая метла, новый рассвет. Давай, Луиза, выкатывай свои клише. Не в Рождество — это будет жестоко, его предыдущая жена ушла в Рождество, хоть и не по своей воле. Каждое его Рождество будет замарано воспоминанием о другой жене, которая его бросила. Он найдет себе новую. Он хорош в браке (она прямо видела, как он будет смеяться, говоря следующей: «Богатый опыт»). Он хороший человек — жаль, что она такая дурная.

Важнее всего любовь. Так сказала ей на прощанье Джоанна Траппер — после третьего, и последнего допроса. Третьей, и последней попытки ее допросить. Эта женщина неколебима, как мраморная статуя.

— И вы где-то бродили три ночи? Вы утверждаете, что не помните ничего? Где спали, что ели? Ни машины, ни денег. Я не понимаю, доктор Траппер.

— Я тоже не понимаю, старший инспектор. Зовите меня Джо.

Наверное, можно было надавить, поискать улики. Например, одежда, в которой доктор Траппер ушла из дому, черный костюм — где он? А «приус», стоявший на улице, свежевымытый, ни малейших следов улик? На любой вопрос Джоанна Траппер пожимала плечами и говорила, что не помнит. Ее не сломаешь. И Нила Траппера тоже. От истории про Андерсона и вымогательства он отрекся.

Наверное, если по-настоящему захотеть, ее можно сломать. Ткнуть носом в два трупа, найденные в сгоревшем доме в Пеникуке, — две недели прошло, а личности до сих пор под вопросом. Одного в конце концов опознали по зубам — морпех, ушел на гражданку десять лет назад, чем занимался — никто не знает. Второй вообще загадка. Ни следа ножа, который прикончил мужика с раздавленным горлом, ни следа того предмета, что вонзился другому мужику в мозг через глазницу. Пожар уничтожил все отпечатки пальцев.

— Похоже, профессионалы работали, — сказал детектив-инспектор, курирующий дело, на совещании Группы управления и координации.

Ни тени подозрения, что это как-то связано с Джоанной Траппер. Исчезла — появилась. Все, точка. Андерсон весь в белом, а мистер Траппер, напротив, обвиняется в умышленном разжигании огня с целью предъявить ложную страховую претензию.

Несколько дней все только и говорили о смерти Маркуса. «Героический полицейский» и так далее. Его мать отключила систему жизнеобеспечения через неделю, и похороны были как раз перед Рождеством.

— Да мне все равно, — сказала она. — Как ни крути, Рождества больше не будет.

Назавтра после похорон в три часа ночи она прыгнула с Северного моста. Дайте и ей медаль.

А вот историю с Декером Луиза никак не могла переварить.

— Вы ездили к Декеру в тюрьму, — сказала она Джоанне Траппер. — Зачем? Что вы ему говорили?

— Да толком ничего, — ответила та. — Всякое разное, сами понимаете.

— Нет, не понимаю, — сказала Луиза.

Джоанна Траппер украшала елку, развешивала дешевые стеклянные игрушки, точно драгоценности.

— Он очень раскаивался. Он в тюрьме обратился к религии, — сказала она, вертя в руке белого ангела, уготованного на верхушку.

— Он перешел в католичество, — сказала Луиза. — И покончил с собой. Он же должен был знать, что для католика это вечное проклятие.

— Может, он решил, что это уместное для него наказание, — сказала Джоанна Траппер, взбираясь на стремянку, чтобы приладить ангела.

— Вы умеете стрелять, — заметила Луиза, придерживая стремянку.

— Умею. Но я не стреляла.

Не стреляла, подумала Луиза, но как-то убедила его выстрелить.

— Я хотела, чтобы он понял, что́ сделал, — потому и поехала к нему, — сказала Джоанна Траппер, сажая ангела на елочную маковку. — Чтобы он знал: он беспричинно украл у людей их жизнь. Может, он увидел меня, взрослую, с ребенком, и до него дошло, и он представил, какими были бы Джессика и Джозеф.

Разумное объяснение, подумала Луиза. Очень рационально. Достойно врача. Но кто знает, что еще нашептала она ему через стол для посетителей?

Она взяла с собой детку. Добро и зло ее жизни — в одной комнате, и зло побеждено. Если Луизе придется туго, если темной ночью ее загонят в темный тупик и некуда будет бежать, пусть на ее стороне сражается Джоанна Траппер. Уж лучше пусть сражается за Луизу, чем против.

Обрадовалась доктор Траппер, когда Декер вышиб себе мозги? Луиза не обрадовалась, когда застрелился Дэвид Нидлер. Слишком простой выход — Шипмен,[162] Уэст, Томас Гамильтон[163] — до последней минуты они контролировали все, даже свою смерть. Лучше бы Нидлер встал перед расстрельным взводом и познал тот миг, когда уже совершенно ясно, что он тоже побежден.

Джоанна Траппер слезла со стремянки и включила гирлянду.

— Ну вот, — сказала она. — Красота, правда, старший инспектор?

— Зовите меня Луиза.


— Будем здоровы, — сказала Луиза, поднимая стакан апельсинового сока, и Элисон ответила:

— Будем здоровы.


— Мне на Рождество подарили щеночка, — сказала она детям Элисон Нидлер. — Когда чуточку подрастет, я его в гости привезу.

— А как вы его назовете? — спросил Камерон.

— Джексон, — сказала Луиза.

— Странное какое-то имя, не собачье, — сказала Симона.

— Да уж, — ответила Луиза. — Я понимаю.

Ах, солнечный восход, олений бег по лесу

— Веселого Рождества, — сказала доктор Траппер, подняв кружку.

Рождественское утро они встретили кофе, мясными пирогами и коньячным маслом («Да боже мой, почему нет?» — сказала доктор Траппер). Детка ел овсянку и вареное яйцо. Потом они открыли подарки под елкой. Детке досталась собака на колесиках, которая немного походила на лабрадора, — впрочем, оберточная бумага детку заинтересовала больше. Сейди, настоящая собака, получила красивый ошейник и новый мячик, который прыгал до потолка. Реджи расплакалась, потому что доктор Траппер подарила ей «Пауэрбук», совсем новый, который никто не отнимет, а Реджи ей купила только бархатный шарф. Правда, красивый, из «Дженнерса», — Реджи выскребла на него остатки денег.

Джексон Броуди всучил ей чек на сумму гораздо большую, чем одолжил, хоть она и твердила: «Нет-нет, это совершенно лишнее», но когда она пошла в банк перевести эти деньги себе на счет, в банке сказали, что надо «обратиться к чекодателю», а это значит, объяснил мистер Хуссейн, что запрос вернулся и у Джексона Броуди нету никаких денег, хоть он и говорил, что богат. Это доказывает, что даже если тебе кажется, будто знаешь человека, он может оказаться кем-то совсем другим. Джексон Броуди все равно принадлежал Реджи, только Реджи уже не знала, нужен ли он ей.

Она сейчас жила здесь, «пока не найдешь другого жилья, — сказала доктор Траппер, — но ты, конечно, можешь остаться насовсем, если хочешь. Хорошо ведь будет?»

О том, что случилось, они особо не говорили. Есть вещи, о которых лучше не вспоминать. Не говорили, например, о том, в чьей крови были доктор Траппер и детка. Джексон не пустил Реджи в дом (И думать не смей), и Реджи не знала, что там было и что с ними случилось. Явно что-то плохое. Необратимое.

Потом Реджи, конечно, прочла в «Ивнинг ньюс», что в сгоревшем доме нашли двух неопознанных мужчин и что все это большая загадка, и ей пришло в голову, что человека, который готов на все, только бы защитить своего ребенка, полиция наверняка заподозрит в убийствах, но полиция ничего не заподозрила. И сколько бы раз доктора Траппер ни допрашивали, она неизменно отвечала, что пошла прогуляться и с ней приключилась какая-то амнезия. Чокнутый бред, но им пришлось поверить — деваться-то некуда.

— А ты как думаешь, Реджи, что произошло? — спросила старший инспектор Монро, и Реджи ответила:

— Я, честное слово, не знаю. — Что было правдой, только правдой и ничем, кроме правды.


Доктор Траппер не снимала шарф все Рождество — сказала, что красивее шарфа у нее в жизни не бывало. Они пили шампанское, ели жареного гуся и рождественский пудинг, а детке дали розовое мороженое, и он уснул у Реджи на коленях, когда они смотрели «Рождественский гимн Маппетов», и в целом это было лучшее Рождество в жизни Реджи, а если б с ними была мамуля, оно было бы идеально.

Мисс Макдональд похоронили перед самым праздником. На похороны пришли сержант Уайзмен и полицейский-азиат, хотя, вообще-то, они вовсе не обязаны. Служба была обычная, христианская, потому что ненормальная религия мисс Макдональд не учитывала похороны. Большинство (пять из восьми) прихожан ее церкви говорили про вознесение, скорби и так далее, а Реджи встала и сказала: «Мисс Макдональд всегда была ко мне добра» — и еще что-то такое, лестнее, конечно, чем мисс Макдональд заслуживала, потому что нельзя говорить плохо о мертвых, если это не Гитлер и не тот человек, который убил семью доктора Траппер. Никто не упомянул, что мисс Макдональд стала причиной железнодорожной катастрофы в Масселбурге. Видимо, смерть отпускает многие грехи.

Реджи все устроила через «Похоронный кооператив», потому что они хоронили мамулю. И гимн выбрала тот же — «Пребудь со мной». Пошла посмотреть, как мисс Макдональд лежит в гробу. Гроб был обит белым полиэфирным атласом, так что мисс Макдональд и после смерти не изменила своему пристрастию к синтетике. Гробовщик спросил:

— Оставить вас наедине с покойной?

И Реджи печально кивнула: «Да», а когда он вышел, запихала в гроб пакетики героина, найденные в тайных сердцевинах «Лёбов». Кому-кому, а мисс Макдональд наркотики точно не навредят. Забрав героин из «Лёбов», Реджи спрятала его на полке в гараже у доктора Траппер, за банками с краской, потому что, как говорила доктор Траппер, там никто не будет искать.

Не во всех «Лёбах», но во многих. Реджи взвесила все пакетики на древних весах мисс Макдональд — получился почти килограмм, куча денег. Небось Билли отсыпал по чуть-чуть с того, чем торговал, и прятал, но Реджи его не спрашивала, потому что она с ним не виделась, а теперь мисс Макдональд сожгли вместе с пакетиками, и Рыжий с Блондином уже не получат свою наркоту. Они знали, что Билли хранит ее в «Лёбах», но не подозревали, что в гостиной мисс Макдональд этих «Лёбов» целая библиотека.

Мисс Макдональд оставила завещание, по которому ее дом нужно продать, а деньги поделить между Церковью и Реджи, и у Реджи вот так запросто появились средства на колледж.


— А где будет твой брат на Рождество? — спросила доктор Траппер.

— Не знаю. С друзьями небось. — Одна правда, одна ложь, с какими друзьями, если у тебя нету друзей? Реджи понятия не имела, где он. Но он явится снова — гостем незваным, гнилым яблоком.

Штука-то в чем. Откуда доктор Траппер знает про Билли? Реджи поклясться готова, что никогда не говорила ей о брате. Еще одна загадка в груде загадок, окружавших доктора Траппер, — хватит, чтоб забить мусоросборник до отказа.


Мистера Траппера на праздник дома не было. Доктор Траппер сказала, он может прийти на День подарков и пожелать детке счастливого Рождества. Мистера Траппера обвинили в том, что он поджег свой зал игровых автоматов, и отпустили под залог, он жил в убогом полупансионе в Полуорте, а доктор Траппер «раздумывала», хочет ли она, чтоб он возвратился в ее жизнь, но было видно, что она уже все придумала. Его, скорее всего, объявят банкротом, — хорошо, что дом записан на доктора Траппер.

— По-моему, он старался, — сказала Реджи и сама удивилась, что защищает мистера Траппера, который ничего хорошего ей не сделал, но доктор Траппер ответила:

— Недостаточно. — Она сказала, что, окажись мистер Траппер на ее месте, она бы сделала что угодно, чтобы его вернуть. — Все что угодно, — сказала она так яростно, что Реджи поняла: доктор Траппер землю перевернула бы ради того, кого любит, и ей, маленькой Реджи Дич, приходской сиротке, спасительнице Джексона Броуди, помощнице доктора Траппер, дочери Джеки, тоже даруется это тепло. К лучшему ли, к худшему — ей теперь открыт весь мир. Vivat Regina!

Да осенит нас всех Господь Бог своею милостью[164]

Билли волочился по улице мимо освещенных окон. На балконе дома по соседству болтался огромный надувной Санта — делал вид, будто лезет в окно. На Рождество в Инче тоска смертная. И в Эдинбурге на Рождество тоска. И в Шотландии, и на Земле, и во Вселенной. На Рождество тоска везде. Он купил курева в пакистанской лавке — хоть они открыты. Он убьет свою сестрицу, он ее чуть не убил.

Можно уехать из города, туда, где его никто не знает. Начать заново. В Данди, например. «Ты такой предприимчивый мальчик», — говорила ему старая святоша, корова эта, когда он приходил чинить ей свет, засорившиеся трубы пробивать или еще что. Взять книжку, сунуть заначку, поставить книжку на полку. Реджи эти книжки брать не дозволялось, а старая святая корова ослепла и читать не могла — Билли думал, он в шоколаде.

Хорошо, что есть хотя бы деньги, которые драгоценная врачиха Реджи дала ему за «Макаров». Хрен знает, нахера ей сдался «Макаров». Странный у нас мирок.

Мимо проковылял старый алкаш, сказал:

— Веселого Рождества, сынок. — А Билли ответил:

— Нахуй пошел, пиздадуй престарелый. — И оба они засмеялись.

Все под кровом собрались[165]

Вестминстерский мост на заре. Было какое-то стихотворение, — слава богу, он ни слова не помнит. Холод собачий. Город почти вымер — редкое явление. Не так он рассчитывал встретить Рождество. Один, на ногах, в Лондоне, этом Исполинском Наросте. Они планировали в последний момент купить билеты куда-нибудь, где жарко и не слишком чувствуется Рождество.

— Я Рождество не очень люблю, — сказала ему Тесса. — А ты?

— Да я как-то не задумывался, — ответил Джексон.

— Северная Африка, — предложила она, пальцем ведя по его позвоночнику, отчего он задрожал, точно кот. — Самолетом в Египет. Я, может, тебя образую. Древности и все такое.

— С тебя станется, — ответил он. — Древности и все такое.


Двое молодых парней, еще пьяных после чрезмерных возлияний сочельника, прошли мимо и покосились странно — может, потому, что он созерцал Темзу так пристально, будто подумывал кинуться в ее ледяные объятья. Нет, ничего такого он не подумывал. Так поступил с ним брат — он не поступит так со своей дочерью. Вероятно, парни решили, что он бедный охламон — ни дома, ни родных, некому припасть на грудь в сии праздничные дни. Тут они угадали.

У него в руке. Я это нашла у вас в кармане куртки, сказала она. Пакетик с волосом Натана. Открытку Реджи тоже вернула — открытку Марли из Брюгге. Скучаю! Люблю! Открытка будто всю войну прошла.

Смешно: он больше скучал по Реджи, чем по Марли. О Марли есть кому позаботиться, а вот у Реджи таких — раз-два и обчелся. Мы все одни, мистер Б., потому нам и надо заботиться друг о друге. Видимо, ее осенил рождественский дух. Джексон не спас ей жизнь («Пока», — сказала она) — не уплатил долг, записанный его кровью.

И любительницу прогулок он вспоминал. Как она там — проснулась в постели, в доме, где рождественские гимны по радио и запах индейки в духовке, или так и шагает по пустынным дорогам, по высоким холмам, среди снега, и ветра, и дождя?

Куда ни глянь — неоконченные дела и вопросы без ответов. Прежде ему казалось, что перед смертью наступит последний миг, когда все прояснится, — все дела закончены, на все вопросы нашелся ответ, найдено все потерянное, — и ты подумаешь: «Ах вот оно что, теперь понятно» — и тогда ты свободен и можешь идти во тьму или к свету. Но когда он умер (Ненадолго, раздался голос доктора Фостер), ничего такого не случилось — может, и не случится. Все останется тайной. А значит, если вдуматься, надо попытаться все прояснить, пока жив. Найти ответы, раскрыть тайны, быть хорошим детективом. Крестоносцем.

Изначально он собирался отнести волос Натана на анализ ДНК. Натана, который проснется нынче утром и проведет Рождество в деревне с Джулией и мистером Футы-Нуты. Джексон пощупал замызганный пакетик. Вероятно, благороднее выкинуть его в реку, отпустить — отпустить Натана. Но в это серое и холодное английское Рождество он ощущал недостачу благородства. Он все потерял. Новую жену, старую жену, деньги, дом. Он сунул пакетик в карман.

Тесса забрала не все. Продажа дома во Франции застопорилась, и деньги пришли на счет перед самым Рождеством. Сумма нехилая, так что «ты снова приземлился на ноги», сказала Джози.


Пора двигаться вперед, начинать сначала. Как-то поздновато для нового рассвета. Быть может, слишком состарился пес — новым трюкам уже не научится.

Ему было на редкость худо, и тут он вспомнил, как нашлась Джоанна, а эта мысль способна теплым солнечным лучом согреть в чернейший из дней.

Не во второй раз, кровавый, а в первый, теплой ночью в Девоне. Он вспомнил, как широкой дугой водил фонариком по пшенице и заметил Джоанну как раз вовремя — чуть не споткнулся о ее неподвижное тельце. Решил, что она мертва. В двенадцать лет он за год увидел, как мать умерла в больнице, как тело сестры бесцеремонно выудили из канала, нашел брата в петле. Ему было всего девятнадцать, и он знал, что, если девочка мертва, он не вынесет, остатки сердца его сорвутся с якоря, и он перестанет быть младшим капралом Броуди Собственного Йоркширского полка Принца Уэльского, сам обернется маленьким мальчиком, что навечно заблудился в темноте.

Но тут она заворочалась во сне, и на миг у него перехватило дыхание — он лишился голоса. А потом голос вернулся, и Джексон поднял руку и закричал, как не кричал никогда в жизни и больше не закричит:

— Сюда, я нашел, она здесь!

И он взял ее на руки и обнял так, будто она вот-вот сломается, будто она драгоценнейшее, чудеснейшее, поразительнейшее дитя, что только ступало по земле, и сказал первому, кто прибежал, — полицейскому констеблю:

— Вы поглядите — ни царапинки.

Скаут, вот как

…звали их собаку.

— Я так долго не могла вспомнить, — сказала она. Прижала ладони к сердцу, словно птичьи крылья, как будто пыталась что-то удержать внутри. — Скаут, — сказала она Реджи. — Такая хорошая была собака.

— Ну знамо дело, доктор Т., — ответила Реджи. — Знамо дело.

— Гава-гава-бака, чья же ты собака? — сказала она Сейди, а детке сказала: — Ворон однажды сидел на дубу, пой хей-хо, ворон, ля-ля-тра-ля-ля и ля-ля-трам-пам-пам, — а Реджи:

Воробышек бедный

На ветке сидел,

Довольный, счастливый,

И песенку и пел.

Мальчишка пришел,

Увидал воробья,

Сказал: «Застрелю-ка

Воробышка я.

Сварю я похлебку

Из тушки его,

А из потрохов

Пирожки ничего».

А Реджи ответила:

«Останусь — беда мне», —

Сказал воробей,

Вспорхнул он и прочь

Улетел поскорей.

И они обе захлопали в ладоши, а детка засмеялся и тоже захлопал.


Ждать ли добрых вестей?

Примечания

1

Хэмптон-Корт — королевский дворец в лонд