Book: 1Q84. Тысяча невестьсот восемьдесят четыре. Книга 3. Октябрь-декабрь



1Q84. Тысяча невестьсот восемьдесят четыре. Книга 3. Октябрь-декабрь

Харуки Мураками

1Q84. Тысяча невестьсот восемьдесят четыре. Книга 3. Октябрь-декабрь

Глава 1

УСИКАВА

На изнанке подсознания

— Не изволите ли воздержаться от курения, господин Усикава? — произнес тот, кто пониже.

Усикава воззрился на незваного гостя. Затем перевел взгляд на «Севен старз» у себя в пальцах. Сигарета не горела.

— Уж не взыщите, — с ледяной учтивостью добавил посетитель.

На лице Усикавы проступило почти искреннее удивление — и откуда эта сигарета взялась у него в руке?

— Да-да, конечно! — якобы спохватился он. — И в самом деле, чего это я? Все равно ведь не закурил бы. А пальцы так и тянутся, будь они неладны…

Собеседник едва заметно кивнул. Но его взгляд, пригвоздивший Усикаву к креслу, не дрогнул ни на секунду. Усикава вернул сигарету в пачку и спрятал в ящик стола.

Второй визитер — на голову выше первого, волосы убраны в хвост на затылке — подпирал дверной косяк и сверлил Усикаву таким взглядом, будто рассматривал грязное пятно на стене. Черт бы их побрал, мелькнуло в голове Усикавы. Эта парочка явилась сюда уже в третий раз и, как и прежде, очень сильно его напрягала.

В тесном кабинете Усикавы был всего один стол, а перед ним стояло кресло, в котором теперь развалился бритоголовый мужчина, похожий на бонзу. Как и раньше, говорил только он. Хвостатый же с начала и до конца визита молчал как рыба. Словно грозная кома-ину у входа в храм [1], он оставался абсолютно недвижен, и только взгляд его не отрывался от лица Усикавы ни на секунду.

— Прошло три недели, — сказал бритоголовый. Усикава взял со стола календарь, прочел свои пометки и энергично закивал.

— Совершенно верно! В прошлый раз вы приходили ровно три недели назад.

— С тех пор от вас не поступило ни одного сообщения. А ведь мы предупреждали: счет идет буквально на часы. Лишнего времени у нас нет, господин Усикава.

— О да, разумеется! — Усикава схватил золотую зажигалку и затеребил ее в пальцах вместо сигареты. — Мешкать никак нельзя. Прекрасно вас понимаю…

Ни слова не говоря, Бонза ждал продолжения. И Усикава продолжил:

— Просто, видите ли, очень не хочется беспокоить вас по мелочам. Немножко о том, немножко о сем — я так не работаю. Вот когда накопится критическая масса информации, чтобы соединить все причины со следствиями и проанализировать явление в целом, — будет совсем другой разговор. Уверяю вас, жареные факты, надерганные как попало, могут сильно вас дезориентировать. Извините, если покажусь вам слишком самоуверенным, господин Онда, но таков уж мой стиль работы. Профессиональный почерк, если угодно.

Бритоголовый Онда смотрел на Усикаву ледяными глазами. Усикава знал, что этот человек не любит его, хотя и не видел здесь особой трагедии. Сколько Усикава себя помнил, с малых лет его никто не любил — ни родители, ни братья, ни школьные учителя, ни жена ни родные дети, — и это для него было нормой. Вот если бы кто-нибудь вдруг проникся к нему симпатией — да, это просто из ряда вон. Но к очередной неприязни он относился спокойно.

— Ваш профессиональный почерк, господин Усикава, мы стараемся уважать. И, как видите, до сих пор уважали. Буквально до последнего времени. Однако теперь ситуация изменилась, и разговор пойдет иначе. Очень жаль, но больше мы не можем ждать, пока у вас что-нибудь накопится.

— Насколько я понимаю, господин Онда, — сказал Усикава, — вы ведь тоже не сидели сложа руки и со своей стороны пытались предпринять какие-то шаги. Или я не прав?

Онда ничего не ответил. Губы его напоминали тонкую горизонтальную линию, а на лице не дрогнуло ни мускула. Однако Усикава догадался, что попал своей репликой точно в цель. За прошедшие три недели секта делала все, чтобы найти пропавшую женщину своими методами. Но безрезультатно. Почему эта чертова парочка и заявилась сюда в очередной раз.

— У змеи нет ног, — глядя на свои ладони, проговорил Усикава. Таким тоном, словно был рад поделиться неслыханной тайной. — Поэтому она ползает на брюхе. Не стану скрывать, я — змея. Пускай внешне и не похож, зато нюх — змеиный. Тончайшие запахи, которые даже собака не различит, чую за километр. Но охотиться умею только по-змеиному. И хотя прекрасно понимаю, что времени в обрез, прошу потерпеть еще немного. В противном случае мы рискуем, образно говоря, и яиц не дождаться, и курицу потерять.

Несколько секунд Онда терпеливо наблюдал, как зажигалка пляшет в пальцах Усикавы. Затем посмотрел ему прямо в глаза.

— Но, может, вы хотя бы расскажете о том, что уже выяснили? Я понимаю ваши аргументы, но, если мы вернемся вообще без результатов — там, наверху, нас не поймут. У нас слишком неустойчивая позиция. Да и ваше положение, господин Усикава, может в любой момент пошатнуться.

А ведь у этой парочки тоже земля горит под ногами, понял Усикава. За особые успехи в боевых искусствах именно их отобрали из сотен им подобных и назначили телохранителями самого Лидера. Но в итоге Лидер убит буквально у них под носом. Впрочем, прямых доказательств насильственной смерти нет. Как только труп привезли в штаб-квартиру «Авангарда», его сразу осмотрели несколько врачей, но даже царапин не нашли. Хотя, конечно, оборудование там совсем примитивное — да и время поджимало. Проведи они официальное вскрытие в морге — глядишь, и нашли бы какие-нибудь улики. Да только теперь уже поздно. Тело Лидера уничтожили на территории секты в глубочайшей тайне.

Но так или иначе, уберечь своего гуру эти двое верзил не сумели, и положение их стало действительно зыбче некуда. Теперь им велено отыскать пропавшую массажистку. Чего бы это ни стоило. Перевернуть всю Японию, если потребуется. Однако выйти на конкретный след им пока не удалось. Работа этих парней — обеспечивать безопасность важных персон. Но умения находить того, кто скрывается, в их мозг не заложено.

— Ну хорошо, — вздохнул Усикава. — Я расскажу вам, что раскопал на сегодня. Это, конечно, далеко не полная картина, но кое-какие выводы сделать можно.

Онда, прищурившись, выдержал паузу. Затем кивнул:

— Очень обяжете. Нам ведь тоже удалось кое-что разузнать. Возможно, вам это уже известно, а возможно, и нет. В любом случае, предлагаю обмен информацией.

Усикава отложил зажигалку и сцепил пальцы на столе:

— Итак, молодую женщину по фамилии Аомамэ вызвали в номер люкс гостиницы «Окура», чтобы сделать Лидеру полную растяжку мышц. Случилось это в начале сентября, поздно вечером, когда центральный Токио накрыла сильная гроза. Оставшись с клиентом в отдельной комнате, эта женщина проработала ровно час, после чего ушла. А перед уходом сообщила, что Лидер заснул, и порекомендовала оставить его в покое еще на пару часов. Что вы и сделали. Вот только на самом деле Лидер не спал. К моменту ее ухода он был уже мертв. На его теле не обнаружено ни малейших царапин. По всем внешним признакам — обычный сердечный приступ. Однако сразу после этого массажистка точно в воду канула. Из квартиры выехала заранее — сейчас там абсолютная пустота. Спортклуб, в котором она работала, уже на следующий день получил конверт с ее заявлением об уходе. Все указывает на то, что эта женщина действовала по тщательно продуманному сценарию. А значит, на банальный несчастный случай смерть Лидера уже не спишешь. Вывод напрашивается сам собой: это четко спланированное убийство.

Онда кивнул. Пока никаких вопросов с его стороны не возникло.

— Ваша задача — выяснить, что же случилось на самом деле, — продолжал Усикава. — А для этого необходимо заполучить массажистку живьем.

— Если это действительно убийство, — Онда снова кивнул, — мы должны знать, кому оно понадобилось и зачем.

Усикава уставился на свои пальцы — так, будто увидел нечто диковинное. И чуть погодя перевел взгляд на собеседника.

— Насколько я догадываюсь, семейные связи госпожи Аомамэ вы уже проверили, верно? Вся ее семья — истые сектанты-«очевидцы». Родители до сих пор живы-здоровы, миссионерствуют. Старшему брату тридцать четыре, служит в головной конторе «очевидцев» на Одаваре [2], женат, двое детей. Супруга — такая же преданная сектантка. Из всей родни только Аомамэ отступила от веры — и ее, конечно же, изгнали из отчего дома. Контактов с семьей она не поддерживает вот уже двадцать лет. Так что версия о том, что женщина могла бы скрываться у родственников, крайне маловероятна. В одиннадцать лет она ушла из дома и пробивалась по жизни в одиночку. Поначалу девочку приютил ее дядя, но уже со старших классов школы проблему крыши над головой она решала самостоятельно. Крепкий орешек, женщина с очень сильной волей.

Онда молчал. Может, эту информацию он уже выведал сам?

— Версия о причастности «очевидцев» отпадает, — добавил Усикава. — Секта — упертые пацифисты, постоянно твердят о непротивлении злу насилием. К убийству Лидера они отношения иметь никак не могут. Надеюсь, по этой позиции мы с вами сходимся?

Онда кивнул:

— «Очевидцы» тут ни при чем. Это мы понимаем. На всякий случай поговорили с ее братом. Он ничего не знает.

— И заодно на всякий случай вырвали ему ногти?

Онда словно ничего не услышал.

— Разумеется, это всего лишь шутка! — Усикава натянуто хихикнул. — Неудачная шутка, не делайте такое страшное лицо. В любом случае, старший брат госпожи Аомамэ понятия не имеет, где ее искать. Сам я насилия не люблю, и этот факт выяснил исключительно мирным способом. Сегодня госпожа Аомамэ ни со своей семьей, ни с «очевидцами» никак не связана. Однако это вовсе не значит, что она действовала сама по себе. Как ни крути, в одиночку такой хитроумный план не придумать и не осуществить. Порядок действий проработан гениально, до мелочей, и она хладнокровно выполняла его шаг за шагом. От преследования скрылась с поразительным мастерством. Чтобы так мастерски ее спрятать, кто-то наверняка потратил большие силы и серьезные деньги. Какая-то личность или организация, которой смерть Лидера была зачем-то очень нужна. Вот почему план для Аомамэ разрабатывали настолько скрупулезно. Надеюсь, и здесь наши выводы совпадают?

— В основном — да.

— Однако что это за человек или организация, мы не имеем ни малейшего представления, — продолжил Усикава. — Полагаю, круг друзей и знакомых госпожи Аомамэ вы тоже изучили?

Онда молча кивнул.

— Значит, вы в курсе, что она не поддерживает близких отношений вообще ни с кем. Ни подруг, ни любовников у нее, похоже, нет. С коллегами и клиентами приветлива, но за пределами спортклуба ни с кем не общается. По крайней мере, лично я не нашел доказательств ее дружбы с кем бы то ни было. А ведь молодая, здоровая, привлекательная женщина. Невольно задашься вопросом: в чем тут дело?

Сказав так, Усикава перевел взгляд на Хвостатого. Тот по-прежнему подпирал косяк, и выражение на лице его не менялось. Точнее, отсутствовало изначально — а значит, и меняться было нечему. Интересно, есть ли у него имя, подумал Усикава. Не удивлюсь, если нет.

— Кроме вас двоих, никто не видел госпожу Аомамэ в лицо, — добавил он. — Ну и что вы можете сказать? Заметили в ней что-нибудь эдакое?

Онда едва заметно покачал головой:

— Как вы и сказали, она — женщина по-своему привлекательная. Хотя и не из тех красавиц, что притягивают всеобщее внимание. Тихая, спокойная. Держится уверенно — похоже, и правда мастер своего дела. Но на этом — все; ничем особенным не отличается. Внешнее впечатление от нее на удивление размытое, даже черт лица толком описать никто не может.

Усикава опять взглянул на Хвостатого — может, захочет что-нибудь добавить? Но тот лишь опирался на косяк и никакого желания общаться не выказывал.

Тогда Усикава снова обратился к бритоголовому:

— Вы, конечно, проверили статистику ее телефонных звонков за последние месяцы?

Онда покачал головой:

— До этого руки пока не дошли.

— Рекомендую. Оч-чень интересный вид информации! — По губам Усикавы пробежала снисходительная улыбка. — Люди все время кому-нибудь звонят, и кто-нибудь то и дело им тоже звонит. По выпискам данных об этих разговорах можно ясно увидеть, какой образ жизни ведет тот или иной абонент. И госпожа Аомамэ в этом смысле — не исключение. Конечно, заполучить чужие выписки в личное распоряжение непросто, но, если постараться, ничего невозможного нет. Как я уже говорил, раз у змеи нет ног, ей приходится ползать…

Ни слова не говоря, Онда ждал продолжения.

— Так вот, — продолжил Усикава. — Изучив, с кем госпожа Аомамэ контактировала в последнее время, я выяснил несколько любопытных фактов. В отличие от большинства женщин, по телефону болтать она не любит. Как исходящих, так и входящих звонков совсем немного, и почти все — на удивление короткие. Долгие тоже встречаются, но крайне редко, в основном по работе. Хотя половину клиентов она обслуживала на выездах и общалась с ними не через клуб, а напрямую, по частным вызовам. Именно таких звонков — большинство, но лично у меня подозрения не вызвал никто…

Усикава выдержал паузу и, разглядывая желтые от никотина пальцы, подумал о сигарете. Мысленно закурил, с наслаждением затянулся — и выпустил струйку дыма.

— Никто — за исключением двух номеров. Во-первых, она дважды звонила в полицию. Только не в службу «ПО», а в Отдел дорожной безопасности полицейского департамента Синдзюку. С этого же номера и ей звонили несколько раз. Машину она не водит, а массажисток из элитных спортклубов полиция не заказывает никогда. Так что это, скорее всего, — какой-то личный контакт. С кем — неизвестно. Второй загадочный собеседник вроде бы никак не связан с первым. Номер не определился, но именно с него звонили несколько раз и подолгу. Сама она никогда этот номер не набирала. Как я ни бился, вычислить точную комбинацию цифр не удалось. Возможно, она сама захотела, чтобы номер не определялся. Но даже такие номера выведать вполне реально, если как следует постараться. Однако хозяина этого номера я вычислить так и не смог. Все подходы словно заперты на сверхсекретные замки. Обычным людям такой уровень секретности недоступен.

— Вы хотите сказать, владелец номера — человек необычный?

— О, да. Могу спорить, это профессионал.

— Еще одна змея? — бесстрастно уточнил Онда.

Усикава погладил плешь и жизнерадостно осклабился:

— Совершенно верно! Еще одна змея. Причем весьма ядовитая.

— Значит, можно по крайней мере утверждать, что за этой женщиной стоит некая организация? — подытожил Онда.

— Безусловно. И заправляют этой организацией далеко не дилетанты.

Довольно долго Онда задумчиво наблюдал за Усикавой из-под полуприкрытых век. Затем обернулся и посмотрел на Хвостатого. Тот едва заметно кивнул: дескать, все ясно. Тогда Онда снова обратился к Усикаве.

— Что-нибудь еще? — спросил он.

— А что еще? — Усикава пожал плечами. — Теперь моя очередь вас послушать. Может, у вас есть кто-нибудь на примете? Какое-то лицо или группа лиц, которым было выгодно отправить Лидера на тот свет?

Брови Онды сдвинулись, и над переносицей прорезалось три глубоких морщины.

— Помилуйте, господин Усикава. Подумайте сами: мы — обычная религиозная организация. Вместе с прихожанами ищем пути для обретения душевного покоя и постижения нравственных ценностей. Живем в единении с природой. Каждый божий день совмещаем земледелие с духовной практикой. Кому придет в голову воспринимать нас как врага? И какую выгоду можно извлечь, доставляя нам неприятности?

По губам Усикавы вновь пробежала улыбка. Какую эмоцию она выражала, понять было сложно.

— В любом мире существуют свои безумные фанатики. А что может прийти в голову фанатикам, не знает никто. Или с этим вы не согласны?

— Как бы там ни было, у нас на примете никого подозрительного нет, — бесстрастно ответил Онда, будто и не заметив иронии в словах собеседника.

— А как насчет «Утренней зари»? Разве те, кто все-таки выжил, больше никак себя не проявляют?

Онда решительно покачал головой — нет, это исключено. По его лицу было ясно: «Утренняя заря» раздавлена окончательно и бесповоротно. И в живых, надо полагать, уже никого не осталось.

— Замечательно, у вас на примете никого нет. Только вот незадача: некая организация лишила жизни вашего Лидера. Очень продуманно и профессионально. Он растворился, как дым в небесах. И это — факт, от которого не отвертеться.

— Вот мы и должны понять, кому это понадобилось.

— При этом не связываясь с полицией, верно?

Онда кивнул:

— Это наша проблема, Закон тут ни при чем.

— Хорошо, — сказал Усикава. — Это ваша проблема, Закон ни при чем. Разговор предельно ясен, дальнейших объяснений не требуется. Тогда позвольте уточнить еще кое-что.

— Уточняйте.

— Сколько человек знает о смерти Лидера?

— Во-первых, мы оба, — ответил Онда. — Плюс два помощника, перевозившие труп. Разумеется, все пятеро членов Высшего Совета секты. Итого — девять. Три девочки-жрицы пока ничего не знают, но рассказать им придется скоро. Все-таки они жили с ним, долго скрывать не получится. Ну, и наконец — вы, господин Усикава.



— Значит, всего — тринадцать?

Онда ничего не ответил.

Усикава глубоко вздохнул.

— Хотите услышать мое искреннее мнение?

— Разумеется.

— Сейчас, конечно, уже поздно что-либо менять. Но как только вы узнали, что Лидер мертв, вам следовало немедленно обратиться в полицию. И сделать так, чтобы о его смерти узнали все. До скончания века скрывать этот факт все равно не получится. Тайна, о которой знает аж тринадцать человек, — считайте, уже не тайна. Очень скоро вы можете оказаться в безвыходном положении.

Лицо Онды осталось совершенно бесстрастным.

— Решения принимаем не мы, — ответил он. — Наша работа — выполнять приказы.

— И кто же у вас принимает решения?

Онда ничего не ответил.

— Какой-то зам Лидера?

Молчание.

— Ну, хорошо, — сказал Усикава. — По приказу сверху вы тайно уничтожили тело. В вашей организации приказы начальства не обсуждаются. Однако с точки зрения Закона подобные действия называются «сокрытием трупа», считаются тяжким уголовным преступлением и караются очень сурово. Надеюсь, это вы понимаете?

Онда кивнул.

Усикава снова перевел дух.

— Если полиция, не дай бог, начнет расследование, прошу вас помнить: лично мне о смерти Лидера ничего не известно. Попадать под уголовную статью мне совершенно не улыбается.

— Официально о смерти Лидера вам ничего не сообщалось, — произнес Онда. — Вас мы наняли как внештатного сотрудника для розыска женщины по фамилии Аомамэ. Нас с вами связывает только это. Ничего противозаконного.

— Вот и хорошо. Вы ничего не говорили, я ничего не слышал.

— О том, что Лидер убит, мы не хотели сообщать никому за пределами секты. Но поскольку проверку подноготной Аомамэ выполняли именно вы, господин Усикава, — вам, как говорится, и карты в руки. Теперь нам нужна ваша помощь, чтобы ее найти. Разумеется, если при этом вы согласны держать рот на замке.

— Конфиденциальность — главный принцип моей работы. Не извольте беспокоиться: я буду нем как могила.

— Если эта информация просочится во внешний мир по вашей вине, с вами начнут происходить весьма неприятные случайности.

Усикава посмотрел на свои пальцы, сцепленные на столе. Так удивленно, будто сомневался, его ли это руки.

— Весьма неприятные случайности… — повторил он, снова посмотрев на собеседника.

Онда слегка прищурился.

— Тайну о смерти Лидера необходимо сохранять любой ценой. И если придется — любыми средствами.

— Хранить чужие тайны я умею, — в очередной раз заверил Усикава. — Вам совершенно не о чем волноваться. Я уже не раз выполнял ваши поручения в условиях глубокой секретности. Порой это было непросто, но вознаграждение стоило потраченных усилий. Так что можете считать, на моих губах — двойная печать. Сам я не религиозен, но покойному Лидеру очень многим обязан лично. И уже поэтому делаю все, чтобы найти госпожу Аомамэ. Вот увидите: мои старания будут не напрасны. Прошу вас подождать еще немного. Скоро я порадую вас хорошими новостями.

Онда еле заметно сдвинулся в кресле. Словно в ответ на это, Хвостатый у выхода перемялся с ноги на ногу.

— Это все, что вы сейчас можете сообщить наверняка? — уточнил Онда.

Усикава, задумавшись, выдержал паузу. И добавил:

— Как я уже говорил, госпожа Аомамэ дважды звонила в Отдел безопасности движения Полицейского департамента Синдзюку. А ей оттуда звонили несколько раз. Кто именно, установить не удалось. Полиция есть полиция — выспрашивать у них подобные вещи бесполезно. И все же на словах «Отдел безопасности движения Синдзюку» в моей плешивой голове что-то щелкнуло. Какая-то картинка мелькнула в дырявой памяти и тут же исчезла. Что-то я то ли слышал, то ли читал про этот Отдел. Очень долго вспоминал! Все-таки старость не радость, куда деваться. То ли дело в молодости: раз — и сразу вспомнил, что нужно! Слава богу, событие это случилось всего неделю назад, так что совсем позабыться не успело…

Выдержав театральную паузу, Усикава с гордой улыбкой воззрился на собеседника. Онда терпеливо ждал.

— В августе молодую сотрудницу этого отдела задушили в лав-отеле на Синдзюку, недалеко от кварталов Маруяма. Абсолютно голый труп был прикован к кровати наручниками из ее же полицейского инвентаря. Случай, разумеется, получил скандальную огласку. Так вот, некто из Отдела безопасности движения не раз звонил госпоже Аомамэ за несколько месяцев до этого убийства. А после, как нетрудно догадаться, не позвонил ни разу. Ну как? Не слишком ли странно для случайного совпадения?

Помолчав несколько секунд, Онда изрек:

— Вы хотите сказать, ей могла звонить та полицейская, которую потом убили?

— Ее звали Аюми Накано. Двадцать шесть лет. Весьма привлекательна. Отец и старший брат тоже служат в полиции. В департаменте была на хорошем счету. Полиция, само собой, чуть землю не изгрызла, но убийцу до сих пор не нашли. Извините, если мой вопрос прозвучит бестактно, — но, может, ее имя вам что-нибудь говорит?

Бритоголовый Онда уставился на Усикаву таким холодным и твердым взглядом, будто глаза его вытесаны изо льда.

— Я не понимаю вас, господин Усикава, — произнес он. — Вы полагаете, мы имеем к этому инциденту какое-то отношение? Хотите сказать, кто-то из наших людей затащил эту женщину в задрипанный отелишко и задушил, приковав наручниками к кровати?

Усикава поджал губы и отчаянно затряс головой:

— Что вы, ни в коем случае! Даже в мыслях такого не было! Я всего лишь поинтересовался, не вспоминается ли вам что-либо на эту тему. Вот и все, уверяю вас. Любая, казалось бы, мелочь может оказаться бесценной в моих изысканиях. Что угодно, лишь бы установить связь между задушенной женщиной и гибелью Лидера.

Онда набрал в легкие воздуха и, задержав дыхание, смерил Усикаву долгим оценивающим взглядом. Затем выдохнул и произнес:

— Хорошо. Я доложу эту информацию руководству.

Достав из кармана ручку с блокнотом, он записал, повторяя вслух:

— Аюми Накано, двадцать шесть лет… Отдел безопасности движения Синдзюку… Возможно, связана с Аомамэ.

— Именно так, — подтвердил Усикава.

— Что-нибудь еще?

— Да. Обязательно сообщите наверх еще вот что. Кандидатуру Аомамэ с самого начала предложил кто-то из секты. Порекомендовал как лучшего инструктора в Токио по массажу и так далее. А затем мне, как и вам, поручили проверить ее подноготную. Не хочу себя оправдывать, но об этой женщине я узнал все, что мог. И, что самое странное, не обнаружил ничего подозрительного. В ее биографии не было ни единого грязного пятнышка. Поэтому вы и пригласили ее в номер отеля «Окура». Чем это закончилось, повторять не стану. Остается вопрос: так кто же ее порекомендовал?

— Неизвестно.

— Неизвестно? — Лицо Усикавы озадаченно вытянулось. — Значит, кто-то внутри вашей организации подсунул вам наемную убийцу, а кто именно — вы не знаете?

— Именно так, — подтвердил Онда, не меняясь в лице.

— Чудеса, да и только. — Усикава недоверчиво покачал головой.

Онда молчал.

— Вероятно, вы не можете сказать мне всю правду? — предположил Усикава. — Но факт остается фактом: кто-то предложил имя госпожи Аомамэ, а затем поставил вопрос об организации ее визита. Разве не так?

— На самом деле, чаще всего об этой женщине упоминал сам Лидер, — произнес Онда, осторожно подбирая слова. — В руководстве секты многие считали, что приглашать неизвестного человека со стороны чересчур опасно. Так же считали и мы, его телохранители. Но Лидер даже слушать никого не хотел и постоянно возвращался к Аомамэ в разговорах.

Усикава снова взял зажигалку. Открыл крышку, высек на пробу огонь и тут же захлопнул опять.

— Мне всегда представлялось, что Лидер — человек весьма осторожный, — сказал он.

— Так оно и было, — подтвердил Онда. — Крайне осторожный и осмотрительный человек.

И комнату затопило глубоким молчанием.

— Тогда позволю себе еще один вопрос, — нарушил паузу Усикава. — Насчет господина Тэнго Каваны. У него была любовница — замужняя дама по имени Кёко Ясуда. Раз в неделю она приезжала к нему домой, и они занимались любовью. Дело житейское, ничего странного. Вот только однажды ему позвонил супруг этой дамы и сообщил, что приезжать она больше не сможет. С тех пор господин Кавана о ней ничего не слышал.

Онда недоуменно сдвинул брови:

— Не понимаю, к чему вы клоните. Разве Тэнго Кавана как-то связан со случаем, о котором мы говорим?

— Я и сам пока не пойму. Просто этот вопрос уже давно не дает мне покоя. По идее, госпожа Ясуда должна была хоть раз позвонить ему. Их отношения с господином Каваной были достаточно давними и глубокими. А тут — как сквозь землю провалилась, ни слуху ни духу. Все это странно — и, не исключаю, могло бы вывести на какие-то другие подробности, пока не известные нам. Возможно, на эту загадку удастся пролить свет с вашей стороны?

— По крайней мере, лично я об этой женщине слышу впервые, — проговорил Онда бесцветным голосом. — Кёко Ясуда. Была связана с Тэнго Каваной.

— Старше него на десять лет. Замужем, — добавил Усикава.

Онда сделал в блокноте новые пометки.

— Это мы тоже передадим руководству.

— Вот и славно, — кивнул Усикава. — Кстати, а где находится госпожа Эрико Фукада, вы еще не узнали?

Оторвав взгляд от записок, Онда смерил Усикаву таким взглядом, будто заметил на стене покосившуюся картину.

— А зачем нам знать, где находится Эрико Фукада?

— Но разве вам это не интересно?

Онда покачал головой:

— Где она и что собирается делать, не имеет к нам ни малейшего отношения. Пусть находится там, где хочет.

— И господин Кавана вас тоже не интересует?

— Абсолютно не нужный нам человек.

— Однако совсем недавно вы интересовались ими обоими, причем — очень сильно…

Онда прищурился:

— В настоящее время нас интересует только один человек: Аомамэ.

— У вас так быстро меняются интересы?

Онда едва заметно скривил губы, но промолчал.

— Господин Онда. Вы читали роман «Воздушный Кокон», который написала госпожа Фукада?

— Нет. В нашей организации запрещено читать любую литературу, кроме религиозной. Даже в руки брать нельзя.

— А кто такие LittlePeople, вам слышать не доводилось?

— Понятия не имею, о ком вы, — среагировал Онда, не задумавшись ни на секунду.

— Тогда у меня все, — подытожил Усикава.

На этом их диалог завершился. Поднявшись с кресла, Онда поправил пиджак. Хвостатый отделился от косяка и сделал шаг вперед.

— Господин Усикава, — проговорил Онда, глядя на собеседника сверху вниз. — Вынужден подчеркнуть: в нашем случае время решает все. Мы работаем на пределе возможностей. С вашей стороны ожидается то же самое. Чем скорее найдется Аомамэ, тем будет лучше для всех. Неудача может обернуться крупными неприятностями — как для нас, так и лично для вас. Напоминаю, что теперь вы знаете чужие и очень глубокие тайны.

— Глубокие знания — тяжкое бремя, — отозвался Усикава.

— Воистину, — подтвердил Онда все тем же бесцветным голосом. А затем развернулся и, не оглядываясь, вышел из кабинета. За ним последовал Хвостатый, и дверь закрылась.

Как только незваные гости ушли, Усикава выдвинул ящик стола и выключил запись. Затем открыл крышку магнитофона, извлек кассету и проставил на ней шариковой ручкой дату и время беседы. Несмотря на нелепую внешность, писал он красиво — иероглифы крупные, разборчивые. Наконец, достав из того же ящика «Севен старз», Усикава вытянул из пачки сигарету^ зажал в губах и прикурил от золотой зажигалки. Глубоко затянулся, выпустил струю дыма в потолок — и, закрыв глаза, просидел так добрые полминуты. Затем открыл глаза и взглянул на часы над столом. Половина третьего. Ну и мерзкая парочка, снова подумал он.

«Чем скорее найдется Аомамэ, тем будет лучше для всех, — сказал Бонза. — Неудача может обернуться крупными неприятностями как для нас, так и лично для вас».

Штаб-квартиру «Авангарда» в горах Яманаси Усикава посещал дважды, и от его внимания не ускользнула огромная печь, установленная за деревьями в роще. Очень мощная с виду — обычно такие используют для сжигания крупного мусора и производственных отходов. Но при желании там запросто можно сжигать и трупы — так, чтобы ни косточки не осталось. Насколько Усикава знал, несколько трупов в той печи уже действительно сожгли. В том числе и останки Лидера секты. Разделять их участь Усикава, понятно, совсем не желал. Если уж это неизбежно, исчезнуть из этого мира хотелось бы мирным способом.

Разумеется, кое-какие факты от этой зловещей парочки Усикава все-таки утаил. Никогда не раскрывать все козыри — одно из важных правил его работы. Мелкие можно и засветить, ничего страшного. Но крупные должны оставаться в рукаве до конца игры. Ну и, конечно, всегда нужна подстраховка. Скажем, в виде кассеты с записью конфиденциальной беседы. Этим правилам Усикава неукоснительно следовал много лет, что давало ему солидную фору перед молодыми верзилами-охранниками.

Во-первых, он составил список всех клиентов спортклуба, с которыми Аомамэ проводила частный инструктаж. Их оказалось двенадцать. Заполучить подобную информацию при должных усилиях и «ноу-хау» оказалось несложно. Подноготную каждого из этой дюжины он проверил, насколько смог. Восемь женщин, четверо мужчин. Все — высокого положения в обществе, финансово обеспечены. Ни один не походит на потенциального заказчика чьего бы то ни было убийства. Одна, состоятельная дама лет за семьдесят, содержит приют для избиваемых жен. Выкупив старое двухэтажное зданьице на краю зажиточного квартала, она предоставляет кров женщинам, пострадавшим от бытового насилия.

Казалось бы, занятие достойное, подозрений не вызывает. Но что-то далекое, забытое на изнанке подсознания, то и дело стучало в мозг Усикавы и возвращало его к мыслям об этой старушенции. И каждый раз он задумывался — что же именно? В итоге, положившись на змеиный нюх и шестое чувство, он вроде нащупал, какому ключевому понятию обязан своим дежавю. Насилие. Старуха ведет против насилия некую осознанную войну и потому так организованно помогает его жертвам.

Не поленившись, Усикава даже специально съездил посмотреть на этот приют — деревянный домишко в жилом квартале на одном из холмов Адзабу. Совсем старенький, сохранивший очарование былых времен. Через решетку ворот можно было разглядеть цветочные клумбы у входа и ухоженные газоны в тени вечнозеленых дубов. Парадную дверь украшал разноцветный витраж. В Токио наших дней таких строений уже почти не осталось.

Несмотря на внешнюю безмятежность, охранялся приют очень тщательно. Высокую стену ограды венчали острые чугунные шипы. Металлические ворота крепко заперты. Немецкая овчарка на цепи яростно лаяла на всякого, кто приближался к дому. У входа работало несколько телекамер. Прохожих на дороге почти не появлялось, и долго маячить перед зданием было бы слишком неосторожно. Сам квартал очень тихий, вокруг пять или шесть иностранных посольств. Такой нелепый на вид персонаж, как Усикава, очень скоро вызвал бы у кого-нибудь подозрение.

И все-таки с мерами безопасности там явный перебор. Даже если учесть, что это убежище для пострадавших от побоев, настолько жесткий контроль все равно казался излишним. Хорошо бы разузнать о приюте все, что можно, решил Усикава, как бы крепко ни запирались эти ворота от внешнего мира. Или даже не так. Чем крепче они запираются, тем очевиднее: хорошо бы подобрать к ним какой-нибудь ключ. Нужно придумать, как это сделать. Даже если придется вывернуть мозги наизнанку.

Усикава вспомнил, как среагировал бритоголовый на его вопрос о LittlePeople. «Понятия не имею, о ком вы».

Слишком уж быстро этот Онда ответил. Не слыхал бы ни разу в жизни — обязательно выдержал бы паузу хоть на секунду, чтобы покопаться в памяти: «LittlePeople?.. Нет, не помню». И лишь потом бы ответил, как любой нормальный человек.

Иначе говоря, Онда слышал о LittlePeople. Знает ли, что это означает, — другой вопрос. Но сам термин для него не в диковинку, это уж точно.

Загасив дотлевшую сигарету, Усикава немного поразмышлял об этом и опять закурил. На риск заболеть раком легких он давно уже махнул рукой. Никотин необходим ему, чтобы сосредоточиться. Когда не знаешь, что с тобой случится через пару-тройку дней, к чему беспокоиться о болезнях, которые доконают тебя лет через десять-пятнадцать?

К середине третьей сигареты в голову пришла одна занятная мысль. А что, подумал Усикава. Чем черт не шутит?

Глава 2

АОМАМЭ

Одиночка, но не одинока

Когда за окном темнеет, Аомамэ выходит на балкон, садится в пластиковое кресло и наблюдает за детской площадкой в маленьком парке через дорогу. Наблюдение это становится главным занятием каждого дня — и определяющим для всей дальнейшей жизни. Ясно ли, пасмурно, идет ли дождь — оно продолжается. Наступает октябрь, воздух с каждым днем все прохладнее. Зябкими вечерами Аомамэ одевается теплее, заворачивается в плед и пьет горячее какао. Последив за детской горкой примерно до половины одиннадцатого, она уходит с балкона, не спеша отогревается в горячей ванне и ложится спать.



Конечно, Тэнго может появиться и днем. Но это вряд ли. Если уж он решит прийти сюда снова, — это случится с наступлением темноты, при свете фонаря, и в небе будут отчетливо сиять две луны. Наскоро поужинав, Аомамэ одевается так, чтобы в нужный момент сразу выбежать на улицу, поправляет прическу, садится в садовое кресло и неотрывно смотрит на горку. Держа наготове пистолет и бинокль «Никон». Она боится отлучиться в туалет, чтобы не пропустить появление Тэнго, поэтому пьет лишь какао.

Так продолжается вечер за вечером — без перерывов и выходных. Она не читает книги, не слушает музыку; просто пытается уловить каждый шорох улицы и наблюдает за детской площадкой. Почти не меняет позы; лишь иногда поднимает голову и — если только не пасмурно — убеждается, что в небе над нею по-прежнему две луны. И вновь опускает взгляд. Так они и следят, все втроем: Аомамэ за парком, а луны — за Аомамэ. Но Тэнго не появляется.

Прохожие в вечерний парк заглядывают нечасто. Иногда забредают влюбленные парочки. Садятся на скамейку и, держа друг друга за руки, торопливо и смущенно пробуют целоваться. Но сам парк слишком маленький, а свет у фонаря слишком яркий, поэтому долго никто не выдерживает, и они уходят куда-то еще. Некоторые забредают сюда в поисках туалета, но видят, что дверь заперта, и уходят, вздыхая или ругаясь. Временами на скамейке сидит, свесив голову, какой-нибудь клерк в костюме и галстуке — то ли надеется протрезветь после корпоративной пьянки, то ли просто не хочет возвращаться домой. Перед сном каждый вечер выгуливает пса одинокий старик. Собака и дед никак не общаются между собой и, похоже, одинаково устали от жизни.

Но чаще всего в вечернем парке — ни души. Не видать даже кошек. Только фонарь заливает холодным, бездушным светом качели, горку, песочницу и запертый туалет. Если смотреть на этот пейзаж очень долго, начинает казаться, что ты остался один на совершенно безлюдной планете. Или угодил в то кино про ядерную катастрофу. Как там оно называлось… «На последнем берегу»?

Однако Аомамэ сосредоточенно следит за парком дальше. Точно матрос с высокой мачты высматривает в море косяки рыб и перископы вражьих подлодок. Хотя ее внимательный взгляд выискивает лишь одно: фигуру Тэнго Каваны.

А может, Тэнго живет в другом городе и только в тот вечер случайно оказался здесь? Если так, шансы вновь увидеть его в этом парке практически равны нулю. Но скорее всего, это не так, решила Аомамэ. И одежда, и поведение Тэнго, сидевшего тогда на горке, говорили о том, что он вышел из дому погулять перед сном и по дороге решил заглянуть в этот парк. Просто чтобы лучше разглядеть две висящие в небе луны. А значит, он живет где-то недалеко — так, что и пешком дойти можно.

В Коэндзи вообще нелегко найти место, откуда можно спокойно смотреть на луны. Район этот — плоский, как стол; высоток раз-два и обчелся. И если Тэнго снова захочется посмотреть на луны, лучшего места, чем эта горка, пожалуй, не сыскать во всей округе. Тихо, никто не мешает… Да, именно за этим Тэнго сюда и придет, почти убедила себя Аомамэ. Но тут же и осеклась: вряд ли все так уж просто. Наверняка он уже подыскал крышу какого-нибудь здания, откуда наблюдать эти чертовы луны еще удобней.

Аомамэ резко потрясла головой. Только не заморачивайся, велела она себе. Тебе остается лишь верить, что Тэнго появится здесь еще раз, а значит, надо сидеть и ждать. К тому же, пока и тебе самой никуда отсюда не деться; а этот парк — единственное место, где ваши с Тэнго реальности снова пересеклись.

Аомамэ не спустила курок.

Это было в начале сентября, и она стояла в кармане аварийного выхода с Третьей скоростной магистрали, щурясь от слепящего солнца. Со вставленным в рот черным дулом пистолета «хеклер-унд-кох». В костюме от Дзюнко Симады и на каблучках от Шарля Жордана.

Люди таращились на нее из машин; никто не понимал, что происходит и чего ожидать. Ни женщина средних лет в серебристом «Мерседесе»-купе. Ни загорелые дальнобойщики в высоких кабинах фур. На глазах у этих людей она собиралась выбить себе мозги пулей девяти миллиметров в диаметре. Никакого другого способа покинуть реальность 1Q84 года у нее было. А поступив так, она могла бы спасти жизнь Тэнго. По крайней мере, это пообещал ей Лидер. В обмен на то, чтоб она отправила его на тот свет.

Она совсем не жалела, что умирает. Все было предрешено — с той минуты, когда ее затянуло в это проклятое «Тысяча Невестьсот» по уже сочиненному кем-то сценарию. Какой же смысл прозябать одиночкой в этом сбрендившем мире, где в небе болтаются две луны, а людскими судьбами распоряжаются никому не ведомые LittlePeople?

И все-таки она не спустила курок. В последний момент указательный палец разжался, и она вытащила дуло изо рта. И словно человек, наконец-то выплывший на поверхность с глубокого морского дна, судорожно, во все легкие, вдохнула — и тут же выдохнула.

Она не стала лишать себя жизни потому, что вдруг услышала чей-то далекий голос. Никаких больше звуков в ту секунду не раздавалось. С момента, когда пистолетное дуло оказалось у нее меж зубов, она точно оглохла. Вокруг стало тихо, как в океанской пучине. При этом Смерть вовсе не казалась темной или ужасной; она обнимала Аомамэ естественно и очевидно, как воды в материнской утробе. «Неплохо», — подумала Аомамэ. И даже почти улыбнулась. А затем услышала Голос.

Похоже, к ней обращались откуда-то издалека, если не из забытого прошлого. Сам голос вроде был незнакомым. Однако он словно прорывался к ее ушам через несколько поворотов какого-то лабиринта, из-за чего интонация и тембр безнадежно искажались. Оставался лишь голый, лишенный всяких эмоций смысл сказанного. Но даже в этой оболочке от голоса Аомамэ вдруг различила давно забытую теплоту. Казалось, ее звали по имени.

Ослабив палец на спусковой скобе, она прищурилась — и вслушалась, пытаясь уловить, что же ей говорят. Но сколько ни напрягала слух, разобрала (или решила, что разобрала) лишь собственное имя. Все остальные звуки напоминали скорее вой ветра в гулкой пещере. Затем голос отдалился, стал совсем неразборчивым и пропал. Пустота, окутавшая Аомамэ, наконец-то исчезла, а все окружающие звуки нахлынули разом — так резко, будто из ушей вдруг вынули пробки. И, словно очнувшись, она ощутила, что желания сводить счеты с жизнью у нее больше нет.

А вдруг я снова увижусь с Тэнго в том маленьком парке? — подумала она. Помереть-то можно и после. Почему бы еще хоть раз не попытать этот шанс? Ведь жить, то есть не умирать — это еще и реальный шанс встретиться с ним! Я хочу жить, твердо решила она. С очень странной уверенностью — какой она, пожалуй, не ощущала с рождения.

Вернув на место курок, она поставила оружие на предохранитель и спрятала в сумку. Поправила одежду, надела темные очки — и двинулась навстречу потоку машин обратно к такси, на котором сюда приехала. Люди в машинах молча глядели, как она дефилирует по хайвэю — от бедра и на каблуках. Долго, впрочем, шагать не пришлось. Машина, что ее привезла, чуть продвинулась в жутком заторе и теперь оказалась почти рядом.

Аомамэ постучала в окно водителя, и тот опустил стекло.

— Еще раз прокатите?

Водитель заколебался.

— Но… Что это вы там, госпожа, э-э… засовывали себе в рот? Пистолет?

— Да.

— Настоящий?

— Вот еще! — фыркнула Аомамэ.

Таксист открыл ей заднюю дверь. Она села в машину, сняла с плеча сумку, положила на сиденье рядом, достала платок и промокнула губы. Во рту оставался привкус металла и машинного масла.

— Ну и как, нашли пожарную лестницу?

Аомамэ покачала головой.

— Я так и думал, — сказал водитель. — Отродясь не слыхал, чтобы в таких местах были пожарные лестницы… Значит, все-таки поедем до спуска на Икэдзири?

— Да, пожалуй, — кивнула она.

Таксист махнул рукой водителю огромного автобуса и перестроился в правый ряд. Счетчик он не сбросил, и на экранчике значилась та же сумма, что натикала за всю дорогу.

Откинувшись на спинку и спокойно вздохнув, Аомамэ уперлась взглядом в уже знакомую рекламу бензина «Эссо». Тигренок все так же призывно улыбался, размахивая заправочным пистолетом.

— «Нашего тигра — в ваш бензобак»… — вполголоса прочитала Аомамэ.

— Что, простите? — переспросил водитель, взглянув на нее в зеркальце.

— Ничего. Это я себе.

Ладно, решила она. Поживу в этом мире еще немного. А там посмотрим, что дальше. Умереть никогда не поздно. Наверное.

На следующий день звонит Тамару, и Аомамэ заявляет, что ее планы меняются. Из этой квартиры я не съезжаю, сообщает она, имя себе не меняю и пластическую операцию не делаю.

Тамару долго молчит. Вероятно, прокручивает в голове сразу несколько версий происходящего.

— Значит, никуда больше ты переезжать не хочешь? — уточняет он.

— Ну да, — просто отвечает она. — В ближайшее время хочу побыть здесь.

— Но в этой квартире ты не сможешь скрываться слишком долго.

— Не буду высовываться — никто и не заметит.

— Ты недооцениваешь противника. Они постараются тебя найти хоть под землей и будут принюхиваться к каждому твоему шагу. Ты рискуешь подвергнуть опасности не только себя, но и тех, кто вокруг. Если это случится, мое положение может сильно пошатнуться.

— За это мне очень неловко. Но дайте еще немного времени.

— «Еще немного времени» — очень абстрактное выражение, — бесстрастно изрекает Тамару.

— Ради бога, простите. Иначе я объяснить не могу. Тамару снова молчит. Похоже, догадался по ее голосу, что она от своего не отступит.

— Именно своим положением, — говорит он наконец, — я дорожу сильнее всего. Ну, или почти всего. Надеюсь, ты меня понимаешь?

— Думаю, да.

Тамару молчит еще немного. Затем резюмирует:

— Хорошо. Я всего лишь хочу, чтобы между нами не оставалось непонимания. Полагаю, раз ты так говоришь, у тебя есть свои причины.

— И очень серьезные.

Тамару откашливается.

— Как я уже говорил, мы разработали план, по которому ты уехала бы отсюда как можно дальше, замела следы, сменила имя и внешность. Вряд ли это бы гарантировало тебе полную безопасность, но визуально и по документам ты действительно стала бы другим человеком. И насколько я помню, с этим планом ты полностью соглашалась.

— Да, я все понимаю. И никаких сомнений в вашем плане у меня ни разу не возникало. Тем не менее кое-что в моей жизни совершенно непредсказуемо изменилось. Поэтому я должна пробыть здесь еще немного.

— Пока не могу сказать тебе ни «да», ни «нет», — говорит Тамару. И еле слышно прочищает горло. — Окончательный ответ сообщу чуть позже.

— Я все время здесь, — отзывается Аомамэ.

— Это хорошо.

И Тамару вешает трубку.

На следующее утро без четверти девять телефон звякает трижды, потом умолкает — и трезвонит снова. Явно Тамару, больше некому.

Приветы с прелюдиями, как всегда, опускаются.

— Мадам очень встревожена твоим желанием оставаться здесь дальше. Квартира не обеспечивает должной безопасности. Это всего лишь перевалочный пункт. Нам обоим кажется, что ты должна как можно скорее уехать подальше в спокойное место. Надеюсь, ты понимаешь, о чем я.

— Очень хорошо понимаю.

— С другой стороны, человек ты хладнокровный и осторожный. Грубых просчетов не делаешь, паники не допускаешь. В общем и целом, мы очень тебе доверяем.

— Спасибо.

— Если хочешь остаться там «еще на какое-то время», значит, зачем-то тебе это нужно. Зачем — не знаю, но полагаю — это не просто блажь. Поэтому мы решили пойти тебе навстречу, насколько возможно.

Аомамэ слушает, ни слова не говоря.

— Можешь оставаться в этом жилище до конца года, — продолжал Тамару. — Но не позже.

— Значит, с Нового года придется отсюда съехать?

— Это максимум, что мы можем сделать с учетом твоих пожеланий.

— Я поняла, — говорит Аомамэ. — До конца года поживу здесь, потом переберусь куда-нибудь еще.

На самом деле она думает иначе — и не собирается съезжать отсюда, пока не встретит Тэнго. Но если сказать об этом сейчас, разговаривать станет сложнее. До конца года еще есть время. А там посмотрим.

— Договорились, — решает Тамару. — Раз в неделю тебе будут доставлять еду и все необходимое. Каждый вторник ровно в час дня ожидай курьеров. Ключ у них свой, откроют сами и сразу пройдут на кухню. Кроме кухни, заходить никуда не будут. На это время ты должна запираться в спальне. На глаза не показывайся. Голоса не подавай. Уходя, они запрут за собой и снаружи позвонят в дверь один раз. Тогда можешь выходить из спальни. Если нужно что-нибудь особенное, говори прямо сейчас. Доставят уже во вторник.

— Нужен домашний тренажер для растяжки мышц, — просит Аомамэ. — Без хорошего инструмента полной растяжки не выходит, как ни старайся.

— Стационар, как в спортклубе, не обещаю, но для дома что-нибудь подберем.

— Самый простой сгодится.

— Велотренажер и снаряд для растяжки. Устроит?

— Да, конечно… И еще, если можно, металлическую биту для софтбола.

Несколько секунд Тамару молчит.

— Биту можно использовать по-разному. Мне просто спокойнее, когда она под рукой. Я ведь, можно сказать, выросла с нею в руках.

— Ясно, организуем, — говорит наконец Тамару. — Если вспомнишь еще что-нибудь, напиши записку и положи на кухонный стол. Доставят в следующий раз.

— Благодарю. Но пока вроде всего хватает.

— Может, какие-то книги? Или видео?

— Ничего конкретного в голову не приходит.

— Как насчет Пруста? «В поисках утраченного времени»? — вдруг предлагает Тамару. — Если еще не читала, у тебя отличный шанс прочесть книгу от корки до корки.

— А вы сами прочли?

— Нет. В тюрьме я не сидел, нигде подолгу не прятался. Говорят, ее тяжело читать, пока не попал в ситуацию вроде таких вот.

— Так, может, из знакомых кто-нибудь прочел?

— У меня были знакомые, отсидевшие по нескольку лет. Но их, как правило, Пруст не интересовал.

— Ладно, попробую, — обещает Аомамэ. — Приготовьте, пускай доставят.

— На самом деле, уже приготовил, — отзывается Тамару.

«Курьеры» заявляются во вторник ровно в час. Аомамэ, как велено, запирается в спальне и сидит там тихо, как мышка. Она слышит, как в замке входной двери поворачивается ключ, в квартиру кто-то заходит. Как выглядят те, кого Тамару называет «курьерами», одному богу известно. По шагам и прочим звукам Аомамэ догадывается, что их вроде бы двое, хотя ни один не произносит ни звука. «Курьеры» заносят в кухню несколько то ли ящиков, то ли мешков и в абсолютном молчании их распаковывают. Слышно, как они моют под краном еду, убирают ее в холодильник. Определенно, каждого четко проинструктировали, что и как делать, перед тем как прислать сюда. Они вскрывают коробки, разворачивают пакеты, собирают мусор в мешки. Поскольку Аомамэ не может выходить из дома, даже мусор выносить должен кто-нибудь за нее.

Они действуют быстро и слаженно. Без лишнего шума и топота. Вся работа занимает минут двадцать, а потом они сразу уходят. В замке поворачивается ключ, затем раздается условный звонок в дверь. На всякий случай Аомамэ выжидает еще пятнадцать минут, выходит из спальни, убеждается, что никого нет, и запирает входную дверь на засов.

Огромный холодильник теперь забит на неделю вперед. Причем на сей раз — не полуготовыми блюдами для быстрого разогрева в микроволновке, а здоровыми, свежими продуктами. Фрукты и овощи. Рыба и мясо. Тофу морская капуста, натто [3]. Молоко, сыр, апельсиновый сок. Десяток яиц. Чтобы заранее избавить Аомамэ от лишнего мусора, магазинные упаковки сняты, и все продукты бережно обернуты виниловой пленкой. Похоже, «курьеры» прекрасно разбираются в том, какую еду Аомамэ предпочитает каждый день. Но откуда им это известно?

У окна стоит велотренажер. Уже собран. Небольшой, но очень классный. На дисплее можно отслеживать общий пробег в километрах, количество потраченной энергии, число оборотов колеса в минуту и пульс. Рядом с тренажером — похожий на небольшую скамейку снаряд для растяжки мышц живота, спины и плеч. С помощью нехитрого инструмента (прилагается) его легко собирать в разных конфигурациях. Делать это Аомамэ умеет отлично. Модель у снаряда новейшая, конструкция простая, но очень эффективная. С этой парочкой агрегатов Аомамэ добьется лучшей растяжки, какую только можно придумать.

На полу рядом — и софтбольная бита в чехле. Аомамэ снимает чехол, перехватывает биту поудобнее, делает несколько ударов в пространстве. Новенькая серебристая бита, поблескивая, рассекает воздух с резким свистом. Ее тяжесть успокаивает Аомамэ, напоминая о годах юности, проведенных вместе с Тамаки.

На столе Аомамэ видит стопку книг: «В поисках утраченного времени» Пруста. Томики не новые, хотя и незаметно, чтобы их читали. Всего пять штук [4]. Аомамэ берет один, перелистывает. Рядом на стол выложено несколько журналов — еженедельных и ежемесячных. И пять новеньких, нераспечатанных видеокассет. Кто выбирал их — неизвестно, однако ни одного фильма она не видела. Ходить в кино она не привыкла и никогда не смущалась, что какой-либо картины до сих пор не смотрела.

В большом пакете из универмага — три свитера: толстый, средний и тонкий. Две рубашки из теплой фланели, четыре футболки с длинным рукавом. Все одноцветное, простого покроя. По размеру подходит идеально. Плюс шерстяные носки и колготки. Если торчать здесь до конца декабря, наверняка пригодятся. Подготовка — выше всяких похвал. Аомамэ несет одежду в спальню, что-то раскладывает по полкам в шкафу, что-то развешивает на плечики. Затем идет в спальню, наливает себе кофе — и тут звонит телефон. Три звонка, пауза — и трезвонит дальше.

— Всё доставили? — сразу уточняет Тамару.

— Да, спасибо. Кажется, все, что нужно. И тренажеры в самый раз. Остается только читать Пруста.

— Если мы что-то упустили — сообщай, не стесняйся.

— Ладно, — отвечает Аомамэ. — Хотя понять, что упущено, будет непросто.

Тамару слегка откашливается:

— Возможно, я скажу лишнее. Но если не возражаешь, хочу тебя кое о чем предупредить.

— Да, конечно. О чем угодно.

— Долго находиться в запертом тесном пространстве, ни с кем не общаясь, на самом деле куда тяжелее, чем кажется поначалу. Даже самые терпеливые рано или поздно взвоют. Особенно если при этом они прячутся от тех, кто за ними охотится.

— До сих пор я долго жила в пространстве куда теснее, чем здесь.

— Возможно, в этом твое преимущество, — замечает Тамару. — Но все равно следи за собой. От долгого напряжения нервная система человека незаметно для него самого превращается в тряпку. А нервы, которые однажды превратились в тряпку, восстанавливаются с большим трудом.

— Постараюсь следить за собой, — обещает Аомамэ.

— Я уже говорил, по натуре ты человек осторожный, практичный и выносливый. И силы свои не переоцениваешь. Но даже самые осторожные люди начинают делать ошибки, если перестают за собой следить. Одиночество — кислота, которая разъедает человека изнутри.

— Мне кажется, я не одинока, — заявляет Аомамэ. Наполовину собеседнику, наполовину себе самой. — Одиночка — возможно. Но не одинока.

В трубке замолкают. Видимо, пытаются разделить категории «одиночка» и «одинокий».

— В любом случае, теперь буду еще осторожней, — говорит Аомамэ. — Спасибо за совет.

— Я хочу, чтобы ты понимала одно, — добавляет Тамару. — Мы со своей стороны сделаем все, чтобы тебе помочь. Но если у тебя вдруг возникнут непредвиденные обстоятельства — уж не знаю какие, — не исключено, что справляться с ними тебе придется самой. Как бы я ни торопился, рискую элементарно не успеть. Или даже вообще не смогу тебя вытащить. Скажем, если сталкиваться с этими обстоятельствами для нас будет слишком нежелательно.

— Прекрасно вас понимаю. Остаться здесь — мое решение, и я постараюсь защититься своими силами. Металлической битой и вашим подарком.

— Этот мир жесток…

— Там, где есть желания, готовься к испытаниям, — отвечает Аомамэ.

Тамару снова молчит, затем продолжает:

— А ты слышала об испытании, которое выпало сыщику тайной полиции в России эпохи Сталина?

— Нет.

— Его посадили в квадратную комнату, где был один лишь маленький деревянный стул. И приказали: «Заставь этот стул во всем признаться и составь протокол. Пока не сделаешь, из комнаты — ни ногой».

— Прямо сюр какой-то.

— Да нет, никакого сюра. Очень реальная история, от начала и до конца. Сталин создал жутко параноидальную систему, с помощью которой загнал в могилу десять миллионов человек, своих же соотечественников. И это — совершенно реальный мир, в котором мы живем до сих пор. Постарайся никогда это не забывать.

— Я смотрю, у вас много историй, которые греют душу…

— Не так уж и много. Но запасаюсь на крайние случаи жизни. Образования толком не получил, вот и запоминаю все, что может пригодиться. Примеряю каждую историю на себя. Ты же сказала: «Там, где есть желания, готовься к испытаниям». Все верно. Вот только желаний обычно мало, и все они довольно абстрактны, а испытаний — до ужаса много, и уж они-то совершенно конкретны. Это мне тоже пришлось претерпеть на собственной шкуре.

— Так что же за признание выбил следователь из деревянного стула?

— Очень ценный вопрос для размышлений, — отвечает Тамару. — Прямо дзэнский коан.

— Дзэн Сталина… — мрачно усмехается Аомамэ. Помолчав еще немного, Тамару вешает трубку.

После обеда Аомамэ занимается фитнесом: крутит педали тренажера, разминается на снаряде. С такой отдачей и таким удовольствием она не занималась своим телом уже очень давно. Закончив, смывает под душем пот. Затем, слушая радио, готовит нехитрый ужин. Смотрит по телевизору вечерние новости (ни одной интересной). А потом, уже в сумерках, садится на балконе и наблюдает за парком внизу. На коленях у нее тонкий плед, под рукой — пистолет и бинокль. А также новенькая, блестящая металлическая бита.

А ведь если Тэнго никогда больше не появится в этом парке, — думает она, — я так и проживу скромно и неприметно здесь, на задворках Коэндзи, до конца этого загадочного 1Q84 года. Буду готовить себе еду, заниматься фитнесом, смотреть по ящику новости, листать Пруста — и ожидать на этом балконе, когда же Тэнго наконец придет. Дождаться его — моя основная задача. Тоненькая ниточка, которая еще привязывает меня к жизни. Как того паучка — к аварийной лестнице, по которой я спустилась с хайвэя. Черный паучок растянул свою паутину на ржавой арматуре и затаил дыхание. Его несчастная паутинка раскачивалась на ветру меж колонн автострады, истрепанная и порванная в нескольких местах. Когда я заметила это, помню, даже пожалела бедолагу. А теперь и сама угодила в похожий переплет.

Нужно раздобыть кассету «Симфониетты» Яначека, решает Аомамэ. Идеальная музыка для занятий фитнесом. Ее звуки связывают меня с иной реальностью — сама не знаю, с какой. Она для меня — словно проводник куда-то еще. Не забыть бы добавить это в список вещей для следующей доставки.

Вот уже и октябрь; истек третий месяц ее зависания здесь. Часы продолжают неустанно отсчитывать время. Утопая в садовом кресле, Аомамэ смотрит через пластиковые прутья балконной решетки на горку в парке. Неоновый фонарь заливает детскую площадку своим ярким белым сиянием. Пейзаж напоминает Аомамэ коридор безлюдного океанариума. Она представляет, как невидимые рыбы без единого звука плавают между деревьями. Шевеля плавниками, ни на миг не прерывая движения. А в небе висят две луны, словно призывая ее в свидетели.

— Тэнго, — шепчет Аомамэ. — Где ты сейчас?

Глава 3

ТЭНГО

Все эти звери одеты по-европейски

После обеда Тэнго входил в палату отца, садился на стул у кровати, раскрывал книгу, принесенную с собой, и читал вслух. Прочитав страниц пять, отдыхал немного и продолжал. Он читал отцу что попало — рассказы, дневники, статьи по природоведению. Главное — не в содержании, а в том, чтобы превращать тексты в голос.

Тэнго не знал, слышит его отец или нет. Никакой реакции на лице старика не читалось. Истощенный и жалкий, тот просто спал. Недвижный, практически бездыханный. То есть он, конечно, дышал. Но понять это было можно, лишь приблизив ухо к его лицу или поднеся зеркальце к приоткрытым губам. Через капельницу в его тело перегонялся физиологический раствор, а через катетер из организма выводились испражнения. Визуально же то, что пациент еще жив, доказывали только жидкости, перетекавшие плавно и бесшумно в прозрачных трубках. Иногда медсестра брила старика электробритвой и маленькими скругленными ножницами выстригала седые волоски из его ушей и ноздрей, подравнивала брови. Волосы продолжали расти, даже когда их хозяин был в коме. При взгляде на отца Тэнго переставал понимать, в чем разница между человеческой жизнью и смертью. А может, этой разницы нет вообще?

Может, это мы для удобства придумали, что она существует?

В три часа приходил лечащий врач и рассказывал Тэнго о состоянии больного. Рассказы его были очень коротки — и всегда об одном и том же. Изменений не наблюдалось. Пациент очень глубоко спал. Его жизненные силы понемногу уходили. Иными словами, медленно, но верно к нему приближалась смерть. В какой-либо дополнительной помощи он прямо сейчас не нуждался. Оставалось лишь позволить ему и дальше спокойно спать. Ничего больше врач сообщить не мог.

Ближе к вечеру являлись два санитара и увозили отца на обследование. В разные дни санитары были разными, но одинаково безмолвными. Возможно, из-за масок на пол-лица — оба молчали как рыбы. Один, похоже, был иностранцем. Крепко сложенный и темнокожий, он всегда улыбался Тэнго из-под маски. Это было видно по глазам. И Тэнго кивал ему, улыбаясь в ответ.

Через полчаса-час отца доставляли обратно в палату. Как именно его обследовали, Тэнго не знал. Когда отца увозили, он спускался в столовую, выпивал горячего зеленого чая и, скоротав так минут пятнадцать, возвращался в палату. Смутно надеясь, что на опустевшей кровати отца вдруг снова увидит Воздушный Кокон, а в нем — свернувшуюся калачиком Аомамэ. Но ничего подобного не случалось. В палате его ждали только запах больного да пустая примятая постель.

Тэнго вставал у подоконника и смотрел из окна наружу. За поросшим травою двориком тянулся черный сосновый бор, за которым шумели волны Тихого океана. Казалось, мириады человеческих душ собрались там, за соснами — и мрачным, зловещим шепотом рассказывали каждая свою историю. Словно призывали все остальные души на свете поскорее слиться с ними воедино. Требуя все новых и новых историй, которые нужно кому-нибудь рассказать.

До сих пор в октябре Тэнго дважды брал выходной и ездил в санаторий близ Тикуры — утром туда, вечером обратно. Садился в ранний экспресс, добирался до лечебницы, шел в палату к отцу, садился у его кровати и время от времени что-нибудь говорил. Но старик никак не реагировал на слова — просто лежал навзничь и спал крепким сном. Почти все это время, сидя с ним рядом, Тэнго разглядывал пейзаж за окном. И надеялся, что с приближением вечера опять случится что-нибудь необычное. Но ничего не происходило. День клонился к закату, палата погружалась в жиденький полумрак — и на этом все. В очередной раз отчаявшись, Тэнго вставал, покидал лечебницу, садился на последнюю электричку и возвращался в Токио.

«Может, стоит навещать отца почаще? — однажды подумал он. — Может, приезжать раз в неделю на день недостаточно, и я плохо выполняю сыновний долг?» Думать так особых причин вроде не было. Но почему-то ему так казалось.

Во второй половине октября Тэнго решил взять сразу несколько выходных подряд. На работе сказал, что тяжело болен отец, за которым нужен особый присмотр. И не соврал. Подменить себя на это время он попросил бывшего однокурсника, — одного из очень немногих старых приятелей, с кем поддерживал более-менее тесные отношения и даже после вуза перезванивался хотя бы пару-тройку раз в год. Приятель этот слыл чудаком даже у них на матфаке, богатом на чудаков всех мастей, и был действительно не от мира сего. Окончив универ, на постоянную работу устраиваться не стал, в аспирантуру не пошел; лишь иногда, если был настрой, преподавал математику в средних классах частной школы, которой заведовал его знакомый, а все остальное время жил, как душа пожелает, — читал самые разные книжки да рыбачил в горных речках. Хотя преподавателем был гениальным, Тэнго хорошо это знал. Просто махнул человек рукой на свой талант, вот и все. Родители богатые, гробиться на работе никакой нужды нет. Приятель этот уже однажды подменял Тэнго, и аспиранты тогда остались очень довольны. Тэнго позвонил ему, описал ситуацию, и тот сразу согласился.

Дальше предстояло решить, что делать с Фукаэри, которая пока жила с ним. Стоит ли оставлять столь юную и неприспособленную к жизни девушку одну в квартире? Этого Тэнго в одиночку решить не мог. Все-таки она сознательно скрывалась здесь от посторонних глаз. Поэтому он поинтересовался у нее самой: хочет ли она постеречь его жилище на время его отъезда, — или лучше переберется, пускай на время, куда-то еще?

— Куда-ты-едешь, — спросила Фукаэри, нахмурившись.

— В Кошачий город, — ответил Тэнго. — Отец не приходит в сознание. Только засыпает все глубже. Врачи говорят, ему осталось совсем немного.

О том странном вечере, когда на постели вместо отца появился Воздушный Кокон с маленькой Аомамэ, Тэнго рассказывать не стал. Как и о том, что на вид реальный Кокон до мельчайших деталей совпадает с тем, как Фукаэри описала его для книги. И уж тем более — о том, что он, Тэнго, в душе очень сильно надеется еще хоть раз увидеть это чудо своими глазами.

Пытливо щурясь и ни слова не говоря, Фукаэри долго разглядывала Тэнго в упор. Точно старалась прочесть объявление, написанное очень мелкими буквами. Тэнго даже непроизвольно поднял руку и потрогал лицо, но ощущения, будто там что-то написано, не возникло.

— Хорошо, — сказала наконец Фукаэри и несколько раз кивнула. — За-меня-не-волнуйся. Здесь-постерегу. — И, немного подумав, добавила: — Пока-опасности-нет.

— Пока опасности нет? — переспросил Тэнго.

— За-меня-не-волнуйся, — повторила она.

— Я буду звонить каждый день.

— Только-не-застрянь-в-кошачьем-городе.

— Постараюсь, — пообещал Тэнго.

Затем он сходил в супермаркет и закупил впрок побольше еды, чтобы Фукаэри не пришлось выходить за продуктами. В основном — то, что можно быстро и легко приготовить. Тэнго отлично знал, что у девчонки толком нет ни желания, ни умения заниматься чем-либо на кухне. И по возвращении через пару недель ему совсем не хотелось увидеть в холодильнике кучу некогда свежего, а ныне прокисшего или сгнившего провианта.

Вернувшись домой, он сунул в полиэтиленовый пакет туалетные принадлежности и сменное белье, несколько книг, а также ручку и блокнот для заметок. Затем, как обычно, отправился на Токийский вокзал, сел в экспресс, доехал до Татэямы, пересел на обычную электричку и через одну остановку вышел в Тикуре. На станции заглянул в уголок туристической информации и подобрал себе сравнительно недорогой рёкан [5]. Курортный сезон давно закончился, и свободный номер нашелся сразу. В эту гостиницу заселялись в основном любители порыбачить. Номера тесноваты, но татами пахнут свежей травой. Из окон второго этажа виден рыбный порт. Даже с завтраками оказалось дешевле, чем он ожидал.

— Сколько пробуду — не знаю. Для начала плачу за трое суток вперед, — сообщил он управляющей за стойкой.

Та согласилась.

— На ночь закрываемся в одиннадцать, гости женского пола нежелательны, — дипломатично объяснила управляющая.

Тэнго не возражал.

Отдохнув немного в номере, он позвонил в санаторий. Трубку взяла медсестра (средних лет — та же, что и всегда), и он спросил, можно ли навестить отца сегодня в три.

— Можно, — ответила медсестра. — Господин Кавана по-прежнему спит.

Так началась жизнь Тэнго в «Кошачьем городе» на морском берегу. Рано утром он просыпался, гулял по взморью, смотрел на рыбаков, рассевшихся на портовых причалах, затем возвращался в гостиницу, завтракал. Еду подавали каждое утро штампованно-одинаковой: ставрида с яичницей, расчетвертованный помидор, суп-мисо с моллюсками и луком, плошка риса и листики сушеных водорослей, — но это почему-то всегда было вкусно. После завтрака Тэнго садился по-турецки за низенький стол и писал роман. После долгого перерыва вновь писать авторучкой было одно удовольствие. Как и продолжать любимое дело, даже в незнакомом месте. За окном раздавались гудки за гудками — рыбацкие шхуны возвращались в родной порт. Тэнго нравились эти звуки.

Он писал о мире, где в небе висело две луны. О реальности, в которой существовали Воздушный Кокон и LittlePeople. Сам этот мир он одолжил у Фукаэри, но все происходящее в нем полностью принадлежало его фантазии. Все время, пока он писал, его сознание находилось в том мире. А иногда оставалось там даже после того, как он откладывал ручку и отходил от стола. В такие минуты его сознание словно отделялось от тела, и он не мог сообразить, где реальность, а где фантазия. То же странное чувство наверняка посещало героя «Кошачьего города». Центр тяжести Земли незаметно смещается, проходящие электрички больше не останавливаются, и герой навсегда (скорее всего) застревает в городе кошек.

В одиннадцать нужно было уходить из номера, чтобы его прибрали. Дописав абзац, Тэнго выходил на улицу, добредал до станции, заглядывал в кафе и выпивал чашку кофе. Иногда съедал сэндвич, но чаще обходился без него. Брал с полки утреннюю газету, разворачивал и на всякий случай проверял, не пишут ли о том, что могло бы иметь к нему хоть какое-то отношение. Однако ничего подобного на глаза не попадалось. «Воздушный Кокон» давно исчез из списка бестселлеров. Нынешний лидер этого списка — диетическое пособие «Ешь что хочешь сколько хочешь, если хочешь похудеть». Отличное название для книги. Сметут с прилавков, даже если все страницы будут чистыми.

Выпив кофе и пролистав газету, Тэнго садился в автобус и ехал в лечебницу. Добирался дотуда в полпервого или чуть позже и коротал остававшиеся полчаса, болтая о чем-нибудь с сестрой в регистратуре. Теперь, когда Тэнго поселился в городке и стал навещать отца каждый день, медсестры общались с ним куда приветливее и сердечней, чем раньше. Словно семья благосклонно приняла возвратившегося блудного сына.

Одна сестра — совсем молоденькая, чуть за двадцать, — завидев Тэнго, всегда смущенно улыбалась. Словно он был ей как минимум симпатичен. Миниатюрная, краснощекая, волосы убраны в хвост на затылке, большие глаза. Но с тех пор как Тэнго увидел в Воздушном Коконе спавшую Аомамэ, думать о каких-то других женщинах у него не получалось. Все медсестры казались ему лишь призраками, иногда проплывавшими перед глазами. Сознание занимал только образ Аомамэ — и мысль о том, что где-нибудь в этом мире она существует. А возможно, даже ищет его. Именно поэтому в тот странный вечер она использовала некий особый канал, чтоб явиться сюда — и дать Тэнго понять, что не забыла о нем.

Если, конечно, то, что он видел, — не галлюцинация.

Иногда он вспоминал о своей замужней подруге. Где она, что сейчас делает? Теперь она уже потеряна, сообщил по телефону ее муж. И поэтому Тэнго больше не сможет ее увидеть. «Уже потеряна»… Эти слова никак не давали ему успокоиться. В них отчетливо слышалось что-то зловещее.

Но, как бы там ни было, замужняя подруга все реже всплывала в памяти Тэнго. Их послеобеденные встречи наедине превратились в воспоминания о чем-то далеком, давно прошедшем. Он корил себя за это забвение. Но сила тяжести Земли вдруг изменилась, стрелку на путях заклинило, и вернуться уже невозможно.

Он входил в палату отца, садился на стул у кровати, здоровался, называл себя. А затем по порядку рассказывал, чем занимался со вчерашнего вечера до сегодняшнего утра. Ничего примечательного, понятно, с ним не случалось. Вернулся на автобусе в город, зашел в столовую, съел простенький ужин, выпил бутылку пива, вернулся в гостиницу, почитал книгу. В десять лег спать. Утром проснулся, погулял по городу, позавтракал, затем часа два писал роман. И так — каждый день, ничего нового. Но почему-то, обращаясь к человеку без сознания, Тэнго старался докладывать обо всем как можно подробнее. Разумеется, никакой реакции на свои слова он не ждал. И словно говорил со стеной. Все это было повседневным ритуалом, не более. Но иногда и простое повторение одних действий может значить очень немало.

После этого он читал вслух какую-нибудь из книг, что привез с собой. Какую — специально не выбирал. Ту, что читал сам, и с того места, на котором остановился. Попадись ему инструкция к газонокосилке — наверно, читал бы отцу и ее. Все слова Тэнго старался произносить внятно, с выражением и не торопясь, чтобы слушателю было легче воспринимать. Этому единственному правилу он следовал неизменно.

«Молнии сверкали все ослепительней, заливая улицу голубым светом, но грома не было. А может, он и грохотал, просто я был уже в таком состоянии, что не слышал. Дождевая вода змеевидными лужами растекалась по дороге. Прошлепав по этим лужам, в трактир заходили все новые посетители.

Мой приятель вглядывался в лица входящих. „Что это с ним?“ — забеспокоился я: он по-прежнему не говорил ни слова. Стоял ужасный галдеж, и вокруг нашего столика, как и во всем заведении, стало так тесно, что не продохнуть.

То и дело слышался странный звук — то ли затяжной кашель в попытке изрыгнуть застрявшую в горле кость, то ли тяжкий полухрип, с каким собаки принюхиваются к добыче.

Очередная молния сверкнула так яростно, что озарила помещение изнутри, и наконец-то грянувший гром едва не разнес в щепки крышу. От испуга мы вскочили на ноги, и я вдруг увидел, что вся публика в битком набитом трактире смотрит на нас; у каждого вместо лица — не то собачья, не то лисья морда, и все эти звери одеты по-европейски, а некоторые уже облизывают губы длинными мокрыми языками» [6].

На этом Тэнго посмотрел на отца и объявил:

— Конец. История закончилась.

Никакой реакции.

— Ну и как тебе?

Отец не ответил.

Иногда Тэнго читал отцу отрывки из романа, которые сочинялись с утра. Прочитав, брал шариковую ручку, правил, где казалось нужным, — и зачитывал исправленное. А если в мелодике текста по-прежнему слышались диссонансы, правил еще, пока не зазвучит как следует.

— Ну вот, теперь вроде лучше, — говорил он отцу, будто испрашивая одобрения. Но тот, конечно, никакого мнения не высказывал. Ни «стало лучше», ни «оставь, как было», ни «что так, что эдак, все едино», — вообще никакого ответа. Отец лежал недвижно, и его ввалившиеся глаза были плотно запечатаны веками, словно запертые ставни дома, в котором никому не хотелось жить.

Время от времени Тэнго вставал со стула, разминал плечи, подходил к окну и смотрел наружу. Последние несколько дней было пасмурно, а однажды после обеда пошел дождь. Сосновая роща тут же потемнела от тяжкой влаги. В тот день рокота волн было совсем не слышно. Даже ветер не дул; просто падала вода с неба, и все. Черные птицы, собравшись в стаю, улетели куда-то сквозь этот дождь. Наверно, их души точно так же набухли и потемнели от сырости. Даже в палате все стало влажным — подушка, книги, столешница. Но при любой погоде — в сырости или ветре, в шуме ли волн — отец оставался недвижен. Паралич обволакивал его, как жалкое рубище — тело бедняка. Отдохнув немного, Тэнго читал дальше. В этой тесной сырой палате он все равно ничего больше не мог.

Когда же читать вслух совсем надоедало, он просто сидел и молча смотрел на отца, пытаясь представить, что же творится в голове старика. Во что превратилось сознание внутри этого черепа — твердого, точно старая наковальня? Или, может, никакого сознания там уже нет? И эта голова теперь — словно брошенный дом, из которого вынесли всю утварь, не оставив и духа человеческого жилья? Но даже если так, на стенах и потолке должны были осесть какие-то следы прошлого. Ведь если что-нибудь долго и в поте лица возделывать на одном месте, оно не должно так быстро кануть в небытие. И кто знает — возможно, пока отец лежит здесь, на казенной кровати в больнице у моря, в его подсознании проплывают события и картины, не видимые более никому.

Молоденькая краснощекая сестра, войдя в палату и улыбнувшись Тэнго, измерила отцу температуру, проверила капельницу и катетер. Результаты вписала в дневник состояния пациента. Ее руки двигались автоматически — видимо, в точности по инструкции. Следя за этими отлаженными движениями, Тэнго думал о том, каково этой девушке жить такой жизнью: в городишке у моря ухаживать за выжившими из ума стариками безо всякой надежды на исцеление. А ведь еще совсем молодая, здоровая. Грудь под накрахмаленным халатом не маленькая, но компактная — что называется, в самый раз. На гладкой шее поблескивал золотистый пушок. Табличка на отвороте халата сообщала фамилию: «Адати».

Что же привело эту девочку в царство старческого забытья и медленной смерти? Тэнго уже понял, что Адати — очень способная и старательная медсестра. Энергичная, умелая. Запросто ведь могла бы перейти на другую работу по специальности — туда, где больше жизни, где интересней. Отчего же выбрала такое печальное место? Что за причины и обстоятельства держат ее именно здесь? Если спросить напрямую, наверняка ответит честно. По крайней мере, впечатление честной девчонки она производит. Но Тэнго решил не спрашивать. Все-таки он в Кошачьем городе. Рано или поздно придется сесть на поезд и вернуться в обычный мир.

Выполнив все, что положено, медсестра вернула на место планшет и неловко улыбнулась Тэнго.

— Особых изменений не наблюдается, — сообщила она. — Все как всегда…

— В общем, ситуация стабильна? — уточнил Тэнго, стараясь говорить как можно жизнерадостней. — Если точнее.

Она снова улыбнулась, уже слегка виновато, наклонила голову. И заметила книгу на коленях Тэнго.

— Это вы отцу читаете?

Тэнго кивнул.

— Хоть и сомневаюсь, что он меня слышит…

— Все равно это очень полезно, — сказала сестра.

— Полезно или нет, не знаю. Просто ничего другого в голову не приходит.

— Но кроме вас, этого больше никто не делает.

— Может, потому, что все нормальные люди, в отличие от меня, заняты обычной человеческой жизнью?

Медсестра хотела что-то ответить, но запнулась и промолчала.

— Берегите себя, — только и сказала она.

— Спасибо, — отозвался Тэнго.

Когда сестра Адати вышла из палаты, он немного подумал — и стал читать дальше.

Под вечер, когда отца на койке с колесиками увезли на обследование, Тэнго спустился в столовую, прошел к телефону-автомату и позвонил Фукаэри.

— Ничего не изменилось? — сразу же спросил он.

— Ничего, — ответила она. — Все-как-всегда.

— Вот и у меня ничего. Выполняю день за днем одно и то же.

— Но-время-продвинулось.

— Это верно, — согласился Тэнго. — Время каждый день продвигается вперед на целые сутки. И назад его уже не вернешь…

— Тут-опять-ворона-прилетала, — сообщила Фукаэри. — Большая-ворона.

— Эта ворона каждый вечер прилетает на мой подоконник.

— Выполняет-день-за-днем-одно-и-то-же.

— Точно, — сказал Тэнго. — Так же, как и мы с тобой.

— Но-она-про-время-не-думает.

— Да, вороны о времени не задумываются. Понятие времени доступно только людям.

— Почему.

— Людям свойственно рассматривать время как прямую линию. Ну или как длинную палку, на которой они ставят засечку. На одном конце — прошлое, на другом — будущее. А мы сейчас посередине — вот здесь и ставим засечку. Я понятно говорю?

— Вроде-бы.

— Только на самом деле время — совсем не прямая линия. Оно никак не выглядит. Время вообще не имеет формы, ни в каком смысле. Но поскольку это никак не укладывается у нас в голове, нам удобнее представлять, что время — прямая линия. На такую подмену понятий способен только человек.

— Но-мы-можем-ошибаться.

Тэнго немного подумал.

— Ты хочешь сказать, мы можем ошибаться, думая, что время — прямая линия?

Она не ответила.

— Конечно, такое не исключается, — сказал он тогда. — Возможно, мы ошибаемся, а ворона права. Возможно, время — совсем не прямая, а какой-нибудь перекрученный пончик. Но именно с таким пониманием человек прожил уже десятки тысяч лет. Воображая, что время — бесконечная прямая линия, и исходя из этого в своих действиях. До сих пор такое представление не порождало особых неудобств или противоречий. Потому его и принято считать правильным. Принцип эмпирики.

— Принцип-эмпирики, — эхом повторила Фукаэри.

— Любое предположение считается верным, если оно периодически подтверждается на практике.

Фукаэри надолго умолкла. Поняла она слова Тэнго или нет, сказать было трудно.

— Алло? — позвал Тэнго, проверяя, на месте ли собеседник.

— Ты-там-надолго, — спросила она — как всегда, без знака вопроса.

— Надолго ли я в Тикуре?

— Да.

— Не знаю, — честно ответил он. — Побуду здесь, пока не пойму, что происходит. А непонятного пока хватает. Нужно посмотреть, как развиваются события.

Фукаэри в трубке опять замолчала. Когда она замолкала надолго, казалось, ее самой больше нет.

— Алло? — снова позвал он.

— Не-опоздай-на-поезд, — сказала она.

— Да уж, — отозвался Тэнго. — Постараюсь не опоздать. У тебя там все в порядке?

— Недавно-приходил-человек.

— Какой человек?

— Из-эн-эйч-кей.

— Сборщик взносов за телевидение?

— Сборщик-взносов, — переспросила она.

— Ты с ним разговаривала?

— Не-поняла-чего-он-хочет.

Она даже не знала, что такое «Эн-эйч-кей». Определенно, девочке не хватает фундаментальных знаний для выживания в этом мире.

— По телефону всего не объяснишь, но если коротко — это огромная организация, в которой работает целая куча людей. Их люди по всей Японии каждый месяц звонят другим людям в двери и собирают деньги. Только мы с тобой им платить ничего не должны. Потому что мы ничего от них не получаем. Но главное — ты ему не открывала, верно?

— Дверь-не-открывала. Как-ты-сказал.

— Ну и молодец.

— Он-сказал-что-я-вор.

— Не обращай внимания.

— Но-мы-ведь-ничего-не-украли

— Разумеется. Мы ничего плохого не сделали.

Фукаэри снова умолкла.

— Алло? — позвал Тэнго.

Фукаэри долго ничего не отвечала. Похоже, разговор окончен, решил было Тэнго, но в трубке вдруг снова послышался какой-то звук.

— Алло? — опять позвал Тэнго, уже погромче.

Фукаэри чуть слышно кашлянула.

— Он-хорошо-тебя-знал.

— Кто? Сборщик взносов?

— Да. Из-эн-эйч-кей.

— И назвал тебя вором?

— Не-меня.

— Значит, меня?

Фукаэри не ответила.

— Как бы там ни было, телевизора у меня дома нет, и у корпорации «Эн-эйч-кей» я ничего не крал.

— Очень-злился-что-не-открываю.

— Ну и черт с ним. Пускай злится — ему полезно. Но кто бы что ни говорил, дверь не открывай ни в коем случае.

— Дверь-не-открою

Сказав так, Фукаэри вдруг повесила трубку. А может, и не вдруг. Возможно, для нее бросание трубки было делом совершенно естественным и логичным. И лишь ему, Тэнго, это показалось неожиданным. В любом случае, пытаться уловить, о чем Фукаэри думает и что ощущает, — занятие бесполезное. Это он понял давно. Принцип эмпирики.

Тэнго повесил трубку и вернулся в палату к отцу.

Того пока обратно не привезли. Силуэт его тела еще угадывался на смятой постели. Но Воздушного Кокона в ней, увы, не было. В прохладных вечерних сумерках, заполнивших палату, оставалось лишь слабое ощущение человека, который был здесь совсем недавно.

Глубоко вздохнув, Тэнго опустился на стул. И, сложив руки на коленях, долго разглядывал вмятину на отцовой постели. Затем встал, подошел к окну, посмотрел наружу. Над сосновой рощей, защищавшей лечебницу от морского ветра, растянулись темные осенние облака. Такого красивого заката он не наблюдал уже очень давно.

Откуда сборщик взносов «Эн-эйч-кей» может «хорошо знать» Тэнго — непонятно, хоть убей. В последний раз такой человек приходил чуть ли не год назад. Стоя в дверях, Тэнго вежливо объяснил ему, что телевизора в квартире не держит и никаких программ, соответственно, не смотрит. Сборщика взносов это объяснение не убедило, он поворчал, но убрался восвояси.

Неужели и сегодня приходил тот же самый? Помнится, тот мужик тоже назвал Тэнго вором. Но приходить к человеку год спустя и заявлять, что «хорошо его знает», было странно даже для служащего «Эн-эйч-кей». В дом его Тэнго не впускал и поговорил с ним на пороге от силы минут пять.

Да и черт с ним, решил Тэнго. Главное, что Фукаэри ему не открыла. Повторных визитов такие типы, как правило, не наносят. Их подгоняет рабочая норма, а от ругани с теми, кто платить не хочет, они давно устали. Поэтому тех, кто им отказывает, они в дальнейшем обходят стороной, а навещают тех, кто все-таки платит.

Тэнго снова осмотрел вмятину на постели отца. И подумал, какую кучу обуви стоптал его отец, собирая эти чертовы взносы. Изо дня в день накручивая маршрут за маршрутом, он, наверное, выкидывал по нескольку пар ботинок в год. Все эти ботинки были совершенно одинаковыми. Черные, на толстой подошве, практичные и дешевые. Отец ходил в них целыми днями; подошвы стирались, каблуки скособочивались. Всякий раз, когда маленький Тэнго смотрел на эти изуродованные туфли, его сердце сжималось. Не столько от жалости к отцу сколько от сострадания к бедной обуви. Разношенные донельзя, эти ботинки напоминали рабочую скотину, которую гоняли в хвост и в гриву, пока не изводили до смерти.

Но разве теперь сам отец не напоминает такую же загнанную до смерти рабочую скотину? И разве он не похож на ботинки, которые износил?

Тэнго снова бросил взгляд за окно, на густеющий закат. И снова вспомнил Воздушный Кокон, окутанный голубоватым сиянием, и спящую в нем маленькую Аомамэ.

Появится ли опять Воздушный Кокон?

И правда ли, что время — прямая линия?

— Кажется, я застрял, — произнес Тэнго, обращаясь к стенке. — Слишком много переменных величин. Никакому вундеркинду не разобраться.

Но стены, понятно, не отзываются. И мнения не высказывают. Просто отражают краски заката — и все.

Глава 4

УСИКАВА

Бритва Оккама

Мысль о том, что старая хозяйка усадьбы в Адзабу может быть связана с убийством лидера «Авангарда», никак не укладывалась в плешивой голове Усикавы. Подноготную старухи он изучил досконально. Личность известная, особа элитарная — разузнать о ней все в деталях больших трудов не составило. Муж ее после войны стал крупной фигурой в деловых кругах и пользовался влиянием в политике. Поначалу торговал акциями и недвижимостью, но чем дальше, тем активнее отлаживал системы розничной торговли и грузовых перевозок. В середине 1950-х скончался, и жена приняла дела на себя. У нее был настоящий дар управленца и великолепное чутье на любые кризисы. Во второй половине 1960-х, почуяв, что бизнес слишком разросся, она выгодно распродала акции сразу нескольких компаний и поэтапно сократила масштабы капитала. А силы бросила на то, чтобы оставшийся ресурс заработал с максимальной отдачей. Благодаря этому фирма не только пережила нагрянувший вскоре «нефтяной шок», но и сумела солидно разжиться. Определенно, эта женщина умела извлекать из чужих кризисов свою выгоду.

Сейчас ей за семьдесят. От бизнеса отошла. Денег до чертиков, живет спокойно и независимо в просторной усадьбе, где никто ее не тревожит. Родилась в богатой семье, вышла замуж за богача, а после его смерти стала еще богаче. Зачем такой женщине задумывать организованное убийство?

И все-таки Усикава решил разузнать о старухе побольше. Во-первых, других зацепок у него не было, а во-вторых, он отдельно заинтересовался неким «приютом», который она опекала. В самой благотворительности — организации бесплатного убежища для избиваемых жен — ничего неестественного он не видел. Здоровая, полезная общественная работа. Денег для спонсорства у старухи хватает, и все эти настрадавшиеся женщины наверняка по гроб жизни будут благодарны ей за доброту. Вот только слишком уж тщательно этот приют охраняется. Мощнейшие ворота на засове, немецкая овчарка, несколько камер наблюдения… Так и кажется, будто за всем этим скрывают нечто большее.

Первым делом Усикава проверил, на чье имя оформлены в собственность земля и усадьба. Эта информация была открытой — сходил в мэрию да попросил поднять нужные документы. И земля, и дом принадлежат старухе единолично. Ни под какие кредиты не заложены. Просто и ясно. Поскольку это стопроцентно частная собственность, каждый год на нее начисляется огромная сумма всяких налогов, которые выплачиваются регулярно и безупречно — так, словно для хозяйки эти деньги вообще ничего не значат. Что само по себе довольно редко. Насколько знал Усикава, более прижимистых и изворотливых налогоплательщиков, чем богачи, на этом свете днем с огнем не найти.

Удалось также выяснить, что после смерти мужа хозяйка жила в этой усадьбе одна. Разумеется, не совсем в одиночку — сразу несколько человек прислуги обитало под той же крышей. Детей она родила двоих. Старший сын продолжил семейный бизнес, у него самого трое детей. Дочь пятнадцать лет назад скончалась от какой-то болезни, у нее детей не было.

Все эти данные Усикава раздобыл без труда. Но как только попробовал копнуть глубже насчет старухиной частной жизни — уперся в непробиваемую стену. Очень высокую, в которой все окна и двери наглухо заперты. Информацию о своей личности она не хотела раскрывать ни единой живой душе. И для защиты этой информации от чужих глаз постоянно тратила уйму сил и денег. На вопросы о себе не отвечала, общественных заявлений не делала. Сколько документов о ней ни поднимай, ни одной фотографии не всплывет.

Впрочем, в телефонном справочнике округа Минато ее имя обнаружилось, и Усикава позвонил по указанному номеру. Таков был его профессиональный почерк: по возможности, стараться входить через парадную дверь. После второго гудка трубку снял мужчина. Заранее придумав себе фальшивое имя и подобрав подходящий инвестиционный фонд, Усикава представился и сказал, что хотел бы переговорить с хозяйкой насчет ее трастового капитала.

— Госпожа сейчас говорить не может, — ответили ему. — Все вопросы прошу обсуждать со мной.

Голос собеседника был деловым и таким механическим, словно его смоделировали на синтезаторе.

— Согласно правилам нашего фонда, — сказал Усикава, — подобные вопросы обсуждаются сугубо индивидуально. Тогда, если не возражаете, я пошлю все необходимые документы почтой, они придут к вам через несколько дней…

— Можно и так, — отозвался мужчина. И повесил трубку

От разговора этого Усикава ничуть не расстроился, ибо на беседу с хозяйкой даже и не рассчитывал. Он хотел знать лишь одно: какие меры принимает старуха для защиты своей частной жизни. Теперь ясно, что меры эти — самые радикальные. Несколько человек, живущих с нею под одной крышей, делают все, чтобы оградить ее от любых вторжений извне. Это понятно даже по интонации, с которой говорил мужчина в трубке — видно, ее секретарь. Да, ее имя есть в телефонном справочнике. Но общаться с ней напрямую может лишь очень ограниченное число людей. Всех же остальных выкидывают вон, как угодивших в сахарницу муравьев.

Делая вид, что подыскивает жилье в аренду, Усикава обошел риелторские конторы в Адзабу и попробовал навести справки о доме, в котором устроен приют. Но почти никто не знал, что по этому адресу вообще проживают люди. Вокруг громоздились сплошные элитные билдинги. И каждая контора предлагала исключительно дорогие варианты; до какой-то дряхлой деревянной двухэтажки никому и дела не было. При одном взгляде на лицо и одежду Усикавы местные риелторы тут же теряли к нему всякий интерес. Скорее, с ним обращались как с паршивой псиной, вымокшей под дождем: раз уж прошмыгнула в дверь, так пускай хоть немного согреется.

Уже совсем отчаявшись, Усикава вдруг наткнулся на совсем крошечную фирму по сдаче недвижимости, окопавшуюся в этом районе, как видно, уже очень давно. Старичок с пожелтевшим лицом, дежуривший за конторкой, в ответ на вопрос закивал — «Ах, вы об этом!» — и охотно выложил все, что мог. Этот человек, похожий на высохшую второсортную мумию, знал обо всем, что происходит в округе, и просто-таки жаждал кому-нибудь об этом рассказать.

— Этот домик принадлежит супруге господина Огаты, да-да… А раньше его сдавали. Зачем его выкупил господин Огата, не знаю. Уж он-то не из тех, кто жил со сдачи квартир. Может, селил там свою прислугу, точно сказать не могу. А сейчас там, кажется, какой-то монастырь для беглых жен, которых мужья поколачивают…

В общем, нашего брата риелтора такая развалюха не прокормит, это уж точно!

Не открывая рта, старик залился смехом, напоминавшим дробь дятла в лесу.

— Вон как… Монастырь, говорите? — переспросил Усикава, протягивая дедуле «Севен старз». Тот охотно взял сигарету, прикурил от предложенной зажигалки и затянулся так смачно, словно и сигарета получала от его затяжки не меньшее удовольствие.

— Ну, в общем, там прячутся жены, сбежавшие от мужей, которые им намяли бока или расквасили физиономию. За постой, понятно, с побитых не берут…

— Значит, хозяйка занимается благотворительностью? — уточнил Усикава.

— Ну да, вроде того. Домишко пустует, вот она и решила помогать тем, кто нуждается. А что? С ее-то деньгами все эти расходы — пыль дорожная; чем хочет, тем и занимается. Не то что мы, простаки…

— Но почему госпожа Огата занялась именно этим? У нее что, какие-то личные мотивы?

— Да кто ж их, богатых, разберет. Может, она так развлекается.

— Ну, если она развлекается тем, что спасает людей, это дело хорошее, верно? — широко улыбнулся Усикава. — Не всякий богач станет тратить лишние деньги на помощь тем, кто в беде.

— Ну, если так рассуждать — наверно, и правда дело хорошее. Я-то свою женушку, каюсь, тоже поколачивал, бывало. Не то чтобы со всей силы — так, по-легкому…

И старик, открыв беззубый рот, засмеялся так, будто поколачивать собственную жену было отдельной радостью его жизни.

— Сколько же народу там сейчас обитает? — спросил Усикава.

— Вообще-то я каждое утро мимо прохожу, но снаружи ничего не видать. Но по нескольку женщин живет постоянно. Видать, мужиков, которые бьют своих жен, на этом свете пока хватает…

— Людей, которые этому свету вредят, всегда больше тех, кто ему полезен.

Старик, раскрыв рот, опять засмеялся.

— Это верно! Тех, кто делает зло, всегда больше тех, кто творит добро.

Как ни странно, старику Усикава, похоже, чем-то понравился. Но сам Усикава все не мог успокоиться.

— А что, вообще, за женщина эта госпожа Огата?

— Жена господина Огаты? Да толком не разобрать… — Старик вдруг насупился и стал похож на призрак засохшего дерева. — Уж больно неприметно живет. Я здесь много лет контору держу, но видел ее очень редко, да и то издалека. Из усадьбы она выбирается только на машине с шофером, а за покупками для нее ходят девчонки из прислуги. Еще у нее на службе мужик — секретарь, что ли. Заведует ее делами. А сама она — дочка богачей, настоящая богема. С нами, нищебродами, общаться ей не пристало…

Старик сморщился — и уже из морщин подмигнул Усикаве. Очевидно, записав в армию «нас, нищебродов» как себя, так и своего собеседника.

— И давно она укрывает избитых жен? — спросил Усикава.

— Ох, точно не скажу. Я ведь сам про этот монастырь для беглых жен от других услышал. Как давно, говорите? Помнится, жизнь там зашевелилась года четыре назад… Ну, может, лет пять, где-то так. — Старик взял чашку и отпил холодного зеленого чая. — Поставили большие ворота с засовом, двор начали охранять. Да оно и понятно. Все-таки укрытие. Разве укроешься там, куда может зайти кто попало?..

На этих словах старик как будто очнулся и пытливо взглянул на Усикаву.

— Так вы, что же, ищете доступное жилье?

— Совершенно верно.

— Тогда вам лучше поискать где-нибудь еще. Здесь вокруг сплошь особняки. Если что и сдают, так только дорогие апартаменты для иностранцев, которые в посольствах служат. Раньше-то в этих местах обычные люди жили, совсем не богачи. И сдавали, и снимали. Так и работалось помаленьку. А теперь все не так… Теперь, боюсь, контору нашу закрыть придется. В центре Токио цены на землю — хоть волком вой; таким муравьиным конторкам, как мы, просто не выжить. Если у вас нет лишних денег, лучше поищите в других районах.

— Так и сделаю, — кивнул Усикава. — Лишних денег у меня, к сожалению, нет. Придется поискать где-нибудь еще…

Старик затянулся, задержал дыхание — и мощной струей выпустил дым изо рта.

— И когда госпожа Огата помрет, особняк ее сразу исчезнет. Сынок-то у нее — человек серьезный, не станет держать столько земли впустую забавы ради. Тут же снесет все до основания, да построит элитный многоквартирный дом. Наверняка уже сейчас все планы да чертежи приготовил.

— И вся эта благодать, что здесь прямо в воздухе разлита, сразу исчезнет, верно?

— А то как же! Ничего не останется.

— А чем ее сын занимается?

— В основном недвижимостью. Тем же, что и мы. Только разница между нами — как между небом и землей. Или между «Роллс-Ройсом» и самокатом. Фирма у него огромная, местной землей вертит так, что снимает с супа весь навар. А нам, простым работягам, даже объедков с их стола не достается. Куда катится белый свет?

— Я там недавно проходил мимо. Красивая усадьба — невольно залюбуешься…

— Да, пожалуй, это самый благородный дом в округе. Как подумаю, что такие прекрасные ивы посрубают под корень, прямо сердце сжимается. — Старик с горечью покачал головой. — Так что дай бог госпоже Огате пожить подольше…

— И не говорите, — согласился Усикава.

Усикава позвонил в «Консультацию для женщин — жертв бытового насилия». К его удивлению, именно такое название значилось в телефонном справочнике. Коллектив этой некоммерческой организации состоял из нескольких опытных адвокатов, да еще с десяток добровольцев помогали вести дела. Приют госпожи Огаты взаимодействовал с ними напрямую, принимая женщин, которые сбегали из дома, но не знали, куда идти. На сей раз Усикава попросил аудиенции от имени своей настоящей конторы — «Фонда поддержки искусства и науки новой Японии», ибо нутром чуял, что разговор может запросто коснуться вопроса о материальной поддержке. И договорился о времени встречи.

При встрече он тут же передал собеседнику свою визитку (такую же, какую вручил Тэнго) и сообщил, что его Ф0НД занимается поощрением организаций, работающих на благо японского общества. И что в их список кандидатов попала «Консультация для женщин — жертв бытового насилия». Хотя сам Усикава не вправе раскрывать имя спонсора, стипендиат, получивший эти деньги, может распоряжаться ими по своему усмотрению — и помимо того, что в конце года напишет краткий отчет, никакими обязательствами не скован.

Собеседник Усикавы — молодой адвокат — оглядел его с головы до ног и не пришел в восторг от увиденного. Да, внешность Усикавы к доверию не располагала. Но средства были скромные, и приходилось улыбаться любому, кто предлагал хоть какую-то помощь. Отставив личные сомнения в сторону, адвокат пригласил Усикаву за столик для посетителей.

— Прежде всего, — сказал Усикава, — хотелось бы узнать подробнее о деятельности вашей организации.

И адвокат поведал ему, как была создана их «Консультация», чем она занимается и каким образом они, адвокаты, перешли сюда, оставив другие хлеба. Слушая все это, Усикава в душе невыносимо скучал, но продолжал делать вид, что страшно интересуется рассказом. Прищелкивал языком, кивал, строил сочувственную мину. В результате адвокат понемногу успокоился и, как видно, решил, что Усикава — человек вполне достойный, несмотря на внешний вид.

И тогда Усикава аккуратно перевел разговор на тему приюта.

— Куда же деваются бедные женщины, которым некуда больше идти? — поинтересовался он. С таким выражением, словно искренне беспокоился о судьбах тех, кого жизнь завертела, точно палые листья на холодном осеннем ветру.

— Для этих случаев у нас открыты специальные прибежища, — ответил ему адвокат.

— Прибежища? В каком смысле?

— Временные приюты, если угодно. Их немного, но все они предоставлены различными благотворителями. Один из наших спонсоров даже пожертвовал для этого небольшой многоквартирный дом.

— Многоквартирный? — якобы удивился Усикава. — Неужто в нашем обществе еще встречаются такие добрые самаритяне?

— О да! Когда о нашей «Консультации» упоминают в газетах или журналах, нам начинают звонить люди, которые предлагают помощь. Без их помощи наша организация, к сожалению, просто не выжила бы. Ведь мы существуем исключительно на добровольные пожертвования.

— Мне кажется, вы делаете очень большое и нужное дело, — проникновенно сказал Усикава.

По лицу адвоката расплылась наивно-беззащитная улыбка. И Усикава напомнил себе, что лучший момент для маневра — когда противник убежден в своей правоте.

— И сколько женщин проживает в этом многоквартирном доме?

— Бывает по-разному, но в среднем человек пять, — ответил адвокат.

— Кстати, насчет спонсора этого дома, — напирал Усикава. — Что заставило его это сделать? У него были какие-то особые мотивы?

Адвокат покачал головой:

— Не могу знать. Но подобной благотворительностью этот человек занимался и раньше — исключительно по личной инициативе. Как бы то ни было, нам остается только с благодарностью пользоваться его щедростью. Нам ничего не объясняют, мы ничего не спрашиваем.

— Очень разумно, — кивнул Усикава. — И адрес этого приюта, конечно, тоже не разглашается?

— Разумеется. Бедным женщинам необходима полная безопасность. Да и спонсоры, как правило, желают оставаться анонимами. Все-таки мы имеем дело с последствиями актов насилия.

Они поговорили еще немного, но больше ничего конкретного из адвоката выдавить не удалось. В итоге Усикава понял следующее: «Консультация для женщин — жертв бытового насилия» официально открылась четыре года назад; вскоре после открытия им позвонил некий «спонсор» и предложил многоквартирный дом в качестве приюта. О существовании «Консультации» он узнал из газеты, которая написала о них заметку. Главное условие сотрудничества — полная анонимность благотворителя. Но под конец разговора Усикава уже ни капельки не сомневался в том, что этот «спонсор» — хозяйка особняка в Адзабу, а для приюта используется деревянный домишко на задворках того же района.

— Спасибо за ваше бесценное время, — сердечно поблагодарил Усикава молодого адвоката-идеалиста. — На мой взгляд, вы занимаетесь очень нужной и полезной работой. На очередном заседании фонда я расскажу о нашей беседе членам правления — и уже вскорости извещу вас об их решении. Искренне желаю успеха вашему предприятию.

Вслед за этим Усикава попробовал раскопать обстоятельства смерти старухиной дочери. Вышла замуж за чиновника из Министерства транспорта. Умерла в тридцать шесть. Причина смерти не установлена. Вскоре после ее кончины муж оставил госслужбу. Это все, что Усикаве удалось разузнать. Почему ушел из министерства — неясно, что делал потом — неизвестно. Возможно, его отставка как-то связана со смертью жены, а возможно — никак и не связана. Министерство транспорта не предоставляет рядовым гражданам сведений о своих внутренних передвижениях. Но Усикава обладал поистине змеиным чутьем. И чувствовал: что-то не так. Поверить в то, что элитный чиновник, скорбя по ушедшей жене, оставил высокий пост и скрылся от светской жизни, у него не получалось, хоть убей.

Насколько Усикаве было известно, не так уж много женщин в тридцать шесть лет умирает из-за болезни. То есть, конечно, всякое бывает. Разные хвори уносят людей на тот свет в любом возрасте — совершенно независимо от их капиталов. Рак, саркома мозга, перитонит, пневмония и так далее. Человеческий организм — слишком хрупкая и ненадежная штука. И тем не менее, когда в тридцать шесть лет на тот свет отправляется женщина из материально обеспеченного семейства, виной тому чаще всего не болезнь, а несчастный случай или самоубийство.

Итак, выдвинем гипотезу, рассуждал Усикава. Затем возьмем пресловутую «бритву Оккама», отсечем ею все ненужные факторы, выстроим все разрозненные связи в последовательную цепочку — и поглядим, что получится.

Предположим, дочь хозяйки усадьбы не умерла от болезни, а покончила с собой, допустил Усикава и с азартом потер ладони. Выдать самоубийство за смерть от болезни, в принципе, не так уж и сложно. По крайней мере, для людей влиятельных и богатых. Тогда следующим шагом предположим, что старухина дочь наложила на себя руки от отчаяния, не выдержав постоянных побоев от мужа. В этом тоже ничего невозможного нет. Ни для кого не секрет, что большой процент так называемой «элиты» — куда больше, чем в среднем классе, — состоит из невыносимых истериков и тайных извращенцев.

И если допустить, что все так и случилось, — как бы повела себя мать погибшей, хозяйка усадьбы? Примирилась бы — мол, судьба, никуда не деться? Ох, вряд ли. Скорее всего, очень сильно захотела бы сполна отомстить виновнику смерти дочери… Теперь-то Усикава уже примерно представлял себе, что она за человек. Эта старая женщина бесстрашна, мудра и чертовски прозорлива. Если что задумала — выполнит, каких бы денег и усилий ей это ни стоило. Позволить спокойно ходить по земле человеку, который надругался над самым святым и свел ее дочь в могилу, она никак не могла.

Как именно старуха отомстила зятю, Усикава разнюхать не смог. Муж ее дочери словно растаял в воздухе, не оставив буквально никаких следов. Вряд ли, конечно, она лишила его жизни. Слишком уж осторожна и хладнокровна. Опять же, кругозор широкий. На откровенное убийство не пошла бы, это уж точно. Но какие-то очень суровые меры приняла наверняка. Да так, что и не заподозришь теперь ни в чем.

Но гнев и отчаянье матери, потерявшей дочь, одной лишь местью не утолить. Однажды она читает в газете о деятельности «Консультации для женщин — жертв бытового насилия» и решает этой организации помочь. Звонит в «Консультацию» и сообщает, что у нее есть дом, она его все равно не сдает — и готова бесплатно предоставить как временный приют для обездоленных жен. Раньше она уже использовала его для подобных целей, и что для этого нужно, представляет неплохо. Единственное условие — ее имя не должно упоминаться ни вслух, ни в каких-либо документах. Разумеется, адвокаты «Консультации» с благодарностью хватаются за это предложение. Ее чувство мести получает официальный статус, расширяет сферу действия и обращается в позитив. Удобный случай плюс осознанная мотивация.

Пока все выстраивалось вполне логично, хотя никаких конкретных доказательств не было. Гипотеза, основанная на цепочке предположений. Усикава облизнул губы и довольно потер руки. Но все-таки эта логика заводила его в туман.

Ибо дальше старая мадам знакомится в спорт-клубе с инструкторшей по фамилии Аомамэ. При каких обстоятельствах — бог его знает, но женщины заключают некое тайное соглашение. В результате старуха, тщательно все спланировав, засылает Аомамэ в номер гостиницы «Окура», чтобы прикончить лидера секты «Авангард». Каким способом — непонятно. Вполне возможно, Аомамэ владеет техникой убивать людей как-нибудь по-особенному. В итоге она отправляет Лидера на тот свет, невзирая на всю его охрану из опытнейших боевиков.

До этой стадии рассуждений все еще как-то сходилось. Но стоило задаться вопросом, что может связывать лидера «Авангарда» с «Консультацией для женщин — жертв бытового насилия», как мысль Усикавы упиралась в стену, и неумолимая бритва отсекала любые попытки предположить что-либо еще.

Итак, секта требует, чтобы Усикава ответил на два вопроса. Первый — кто заказал убийство Лидера, и второй — где сейчас Аомамэ.

Подноготную Аомамэ в свое время раскапывал сам Усикава. Подобные расследования он проводил уже не раз. Привычная, рутинная работа. И вывод о том, что за массажисткой из спорт-клуба нет ничего подозрительного, также принадлежал ему. С какой стороны ни копни, девица казалась «чистой». О чем он и сообщил руководству секты. Именно поэтому ее пригласили в номер отеля «Окура» и доверили сделать Лидеру массаж. После ее ухода Лидера обнаружили мертвым. А сама она исчезла, как дым на ветру. Понятно, что теперь Усикавой, мягко сказать, весьма недовольны: выходило, порученное ему расследование он выполнил спустя рукава.

Хотя на самом деле он разведал об этой женщине все, что возможно. Как Усикава и сказал Бонзе, промахов в работе он не допускает. Единственный недосмотр — в том, что он не проверил заранее историю звонков Аомамэ. Но такую проверку он обычно производил, если к тому были веские основания. А в случае с массажисткой ничего подозрительного не наблюдалось.

Но как бы там ни было, долго испытывать недовольство секты не годится. Платят они хорошо, но шутить с такими типами — опасно для жизни. Уже то, что Усикава знает, куда дели труп Лидера, им не по нутру. Поэтому крайне важно дать им понять, что он — ценный специалист, которого гораздо выгоднее оставить в живых. И этой нехитрой истине нужно срочно найти подтверждение.

Никаких доказательств причастности старухи в Адзабу к убийству Лидера нет. Сплошные предположения. Но в недрах просторной усадьбы за роскошными ивами скрывается некая мрачная тайна. Усикава чуял это кишками. Раскрыть эту тайну теперь предстоит ему одному. И это будет ох как непросто. Оборону противника держат настоящие профессионалы.

Якудза?

Все может быть. Воротилы большого бизнеса — и особенно торговцы недвижимостью — частенько заключают сделки с якудзой так, что не видно постороннему глазу, и всю грязную работу поручают «людям со шрамами». В принципе, их услугами могла бы пользоваться и госпожа Огата. Но Усикава в это не верил. Слишком прилично она воспитана, чтобы водиться с такой компанией. А кроме того, очень сложно представить, чтобы подобные молодцы охраняли приют для жен, пострадавших от бытового насилия. Скорее, у нее какая-то своя, независимая и безупречно организованная служба охраны. Конечно, недешево, но денег у старухи куры не клюют. И вполне возможно, при необходимости эта служба обеспечивает не только оборону, но и нападение.

Если гипотеза Усикавы верна, Аомамэ сейчас прячется в каком-нибудь далеком убежище под крылышком старухи Огаты. Все ее следы аккуратно заметены, и живет она другой жизнью под совершенно иной фамилией. Не исключено, что и выглядит уже совсем не так. В этом случае любое расследование, на которое способен Усикава, зайдет в тупик, ибо найти ее практически невозможно.

Остается копать еще глубже под старуху в Адзабу. Отыскать в ее обороне какую-нибудь брешь — и уже оттуда вытащить на свет божий информацию об Аомамэ. Может, получится — а может, и нет. Своими лучшими качествами Усикава считал острый нюх и настырность при достижении цели. «Чем еще я мог бы похвастаться? — спрашивал он себя. — За что меня стоило бы похвалить?»

Не за что, уверенно отвечал он себе же.

Глава 5

АОМАМЭ

Как бы вы ни затаились

Жить одной в закрытом пространстве Аомамэ не так уж и сложно. Подъем в шесть утра, завтрак. Примерно с час — стирка, глажка, уборка в квартире. Оставшиеся полтора часа до обеда — упорные, до седьмого пота, занятия на тренажерах. Из своей многолетней практики она отлично знает, какие мышцы как напрягать и когда остановиться, чтобы себе же не навредить.

Обедает она в основном овощами и фруктами. Затем, как правило, сидит на диване с книгой, пока ее не сморит короткий полуденный сон. Проснувшись, час готовит ужин, до шести вечера его съедает. Начинает темнеть — она выходит на балкон, садится в пластиковое кресло и смотрит на детскую площадку. В пол-одиннадцатого отправляется спать. И так каждый день. Но от такой жизни ей не скучно.

По характеру она молчунья. Даже если долго ни с кем не общается, чувствует себя вполне комфортно. В школе с одноклассниками не разговаривала совсем. Точнее, никто не заговаривал с нею без крайней нужды. В классе ее считали непонятным, инородным существом, которое следует игнорировать. Ей самой, разумеется, это казалось жуткой несправедливостью. Будь она в чем-то виновата сама — еще, возможно, смирилась бы. Но в проклятой «инородности» ее вины не было. Чтобы вырасти, любой ребенок должен делать то, что велят родители. Вот почему ей приходилось всякий раз молиться перед едой, каждое воскресенье таскаться по улицам вслед за матерью, пытавшейся обратить людей в свою веру, бойкотировать школьные экскурсии в синтоистские храмы и рождественские утренники, а также носить одежду с чужого плеча. Она просто выполняла волю родителей, ослушаться которых нельзя. Но одноклассники, разумеется, о том ничего не знали и знать не хотели. Они просто чурались ее, вот и все. И даже учителя держались с ней так, будто она мешала жить всему классу.

Конечно, она могла бы врать родителям. Говорить, что молится в школе перед едой, а на самом деле не молиться. Но поступать так Аомамэ не хотела. Во-первых, не желала обманывать Бога — неважно, есть он там на Небесах или нет; а во-вторых, должна была насолить обидчикам. Чураетесь меня? Ну, тогда держите еще. Вот вам мой вызов: я буду молиться в столовой, громко и внятно, чтобы вы подавились этой молитвой. Потому что справедливость на моей стороне.

Одеваясь по утрам, она жутко страдала. Стыд за свои обноски напрягал ее так, что сборы в школу часто заканчивались поносом, а то и рвотой. Поднималась температура, немели конечности. Но при этом она не пропускала ни дня учебы. Потому что знала: прогуляешь день — захочется прогуливать и дальше. А еще через несколько дней ее в школу уже и палкой не загонишь. Но для одноклассников и учителей это будет значить только одно: она сдалась. Если она перестанет появляться в классе, все вздохнут с облегчением. Нет уж! Такой радости вы от меня не дождетесь, повторяла она про себя. И тащилась в школу, как бы паршиво себя ни чувствовала. Молча и стиснув зубы.

После всего, что ей пришлось пережить тогда, нынешнее одиночество вовсе не тяготит ее. Насколько тяжко ей было молчать, когда все вокруг весело болтали друг с другом, — настолько же легко и естественно молчать сейчас, в этой тихой уютной квартире, где, кроме нее, ни единой живой души. Тем более, когда есть книги. Она уже взялась за Пруста, которого прислал ей Тамару. Но читать старается не больше двадцати страниц в день. Засекает время и проглатывает, слово за словом, ровно двадцать страниц. А потом берет какую-нибудь другую книгу. Но перед сном обязательно пробегает глазами хотя бы несколько страниц «Воздушного Кокона». Ведь этот текст написал Тэнго, и в каком-то смысле это инструкция по выживанию в реальности 1Q84 года.

Еще она слушает музыку. Хозяйка прислала ей целый ящик кассет. Чего там только нет — симфонии Малера, камерные концерты Гайдна, клавиры Баха. И, конечно, «Симфониетта» Яначека, о которой она просила. «Симфониетту» она слушает регулярно, раз в день, когда проводит свои безмолвные тренировки.

Осень плавно подходит к концу. Аомамэ кажется, будто день ото дня ее тело становится все прозрачнее. Насколько возможно, она старается ни о чем конкретно не думать. Но это у нее, конечно же, получается плохо. Любая пустота обязательно чем-нибудь заполняется. Но сейчас ей хотя бы нет нужды кого-либо ненавидеть. Вокруг — ни одноклассников, ни учителей. И сама она больше не беспомощный ребенок, которому навязывают чью-то веру. Нет нужды всеми кишками ненавидеть мужчин, избивающих собственных жен. Безудержный гнев, то и дело вскипавший в ней ранее — с такой силой, что она готова была размозжить кулаки о стену, — незаметно куда-то исчез и больше не возвращался. Чему Аомамэ очень рада. Она больше не хочет причинять боль кому бы то ни было. Равно как и делать больно себе.

Ночью, когда Аомамэ не может заснуть, она думает о Тамаки и Аюми. Закрыв глаза, отчетливо вспоминает, как обнимала их. У каждой было мягкое, теплое тело. В котором текла свежая кровь и уверенно билось сердце. Они едва уловимо дышали, еле слышно хихикали. Тонкие пальцы, набухшие соски, гладкие бедра…

Только на этом свете их больше нет.

Бесшумно и незаметно сердце Аомамэ наполняется печалью, словно темной водой. В такие минуты она изо всех сил старается переключиться на мысли о Тэнго. Сосредоточенно вспоминает, как в классе после уроков сжимала руку десятилетнего мальчика. Затем представляет, как уже тридцатилетний Тэнго — взрослый и сильный — сидит на детской горке и сжимает ее в объятиях.

Он — где-то совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки.

Неужели я и правда смогу к нему прикоснуться? Зажмурившись в темноте, Аомамэ растворяется в этих мечтах и буквально тает от счастья.

Но если я больше никогда не увижу его — что же мне делать? Ее бросает в дрожь. Раньше, пока их взрослые судьбы не пересеклись, все было гораздо проще. Встреча с ним представлялась ей просто мечтой, метафизической гипотезой, и не больше. Но теперь, когда она увидала Тэнго настоящего, сам факт его существования стал для нее куда весомей, неоспоримее. Теперь она хочет, чтобы их встреча состоялась, чего бы это ни стоило. Чтобы он обнял Аомамэ крепко-крепко и заласкал до изнеможения. От мысли, что они могут уже и не встретиться, сердце чуть не выскакивает из груди.

А может, там, под рекламой «Эссо», стоило просто пустить себе пулю в голову? Уж тогда бы точно не пришлось путаться во всех этих бесконечных сомнениях. Но спустить курок она не смогла. Потому что услышала голос — который позвал ее откуда-то издалека. Она еще может увидеться с Тэнго. Мысль об этом взорвалась в голове и заставила Аомамэ жить дальше. Даже если, по словам Лидера, над Тэнго нависнет смертельная опасность, наложить на себя руки она теперь не могла. Пробудившаяся в ней воля к жизни оказалась сильней всякой логики. Желание снова увидеть Тэнго двигало ею, как жажда — столь же отчаянная, сколь и неутолимая.

Вот как все вертится, понимает она. Человеку даруется надежда, и он использует ее как топливо, чтобы жить дальше. Без надежды никакое «дальше» невозможно. Но это же как с монетой! Что выпадет — орел или решка, — не узнаешь, пока монета не упадет… Ее сердце сжимается так, что ноет все тело.

Аомамэ садится за кухонный стол, берет пистолет. Оттягивает затвор, засылает патрон в патронник, взводит большим пальцем курок и вставляет дуло в рот. Чуть напряги указательный палец — и проклятым вопросам тут же придет конец. Осталось совсем немного: всего сантиметр — нет, даже полсантиметра — до того, как палец нажмет на скобу, и я перенесусь в мир тишины и покоя. Боль придет лишь на миг, а потом меня поглотит милосердное My.

Аомамэ закрывает глаза. Тигренок рекламы «Эссо», улыбаясь, призывно машет заправочным пистолетом. «Нашего тигра — в ваш бензобак»…

Вынув твердый металл изо рта, она медленно качает головой.

Умереть не получается. Перед глазами — парк, в парке — детская горка. И пока остается надежда на то, что Тэнго еще вернется сюда, спустить курок не удастся. Возможность их встречи останавливает ее на самом краю. Кажется, будто в душе у нее одна дверь закрылась, а другая открылась. Спокойно, без единого звука. Аомамэ вновь оттягивает затвор, вынимает патрон, ставит пистолет на предохранитель и опять кладет на стол. А потом закрывает глаза — и видит, как нечто большое и светлое миг за мигом исчезает в наползающей темноте. Нечто похожее на сияющую пыльцу. Но что это — она не знает.

Сев на диван, она пробует сосредоточиться на странице томика «По направлению к Свану». Старается представить описанные в книге события и отогнать все прочие мысли. За окном начинается холодный дождик. Если верить прогнозу по радио, так и будет накрапывать до утра. Поздней осенью дождь выстраивает фронт над океаном и никак не проявляет себя в нашей жизни. Примерно как человек, который забыл о времени, утонув в своих мыслях.

Неужели Тэнго никогда не придет? Небо затянуто тучами так плотно, что лун не видать. Но Аомамэ все равно сядет на балконе и, потягивая горячее какао, станет наблюдать за парком дальше. С биноклем на коленях и пистолетом под рукой, одетая так, чтобы выбежать из дому сразу, как только понадобится, — она будет следить за детской площадкой. Ибо никакое больше занятие для нее не имеет смысла.

В три часа дня раздается звонок домофона. Кто-то хочет, чтобы его впустили в подъезд. Аомамэ, понятно, не отзывается. В гости она никого не ждет. Собравшись выпить чаю, она поставила чайник, но теперь на всякий случай выключает газ и ждет, что дальше. Домофон издает три-четыре трели, затем смолкает.

Через пять минут звонят снова. На этот раз — уже в дверь. Видимо, неизвестный кто-то умудрился проникнуть в здание и стоит теперь прямо перед ее квартирой. Скорее всего, прошмыгнул в подъезд за кем-нибудь из жильцов. Или набрал номер другой квартиры да насочинял чего поубедительней, чтобы его впустили. Аомамэ, разумеется, не реагирует. «Кто бы ни звонил — не отвечай, запри дверь на засов и затаись как мышь». Так ей велел Тамару.

Дверной звонок протрезвонил, наверно, раз десять. Для рекламных агентов — слишком назойливо. Эти персонажи звонят не больше трех раз. Аомамэ по-прежнему не отвечает, и тогда в дверь стучат кулаком. Не очень громко, но настойчиво и раздраженно.

— Господин Такаи! — слышится густой голос мужчины лет сорока. Низкий и с хрипотцой. — Господин Такаи, добрый день! Вы можете выйти?

Фамилия «Такаи» была придумана исключительно для того, чтобы подписать табличку на почтовом ящике у подъезда.

— Господин Такаи, простите за беспокойство! Вы не могли бы выйти? Прошу вас!

Мужчина выдерживает паузу, прислушивается. И, не дождавшись ответа, барабанит в дверь пуще прежнего.

— Господин Такаи, я знаю, что вы дома! Лучше откройте по-хорошему! Вы дома и прекрасно меня слышите!

Аомамэ берет со стола пистолет, снимает с предохранителя. И, стиснув пальцами рукоятку, заматывает оружие полотенцем.

Кто этот человек и чего он хочет, ей неизвестно. Но почему-то он разговаривает с ней как с врагом, да еще и требует, чтобы ему открыли. Радоваться таким гостям неохота.

Наконец стук в дверь обрывается, и голос мужчины вновь разносится по лестничной клетке.

— Господин Такаи, я пришел востребовать с вас абонентские взносы за телевидение «Эн-эйч-кей»! Да-да, то самое «Эн-эйч-кей», которым пользуется вся страна! Я знаю, что вы дома, можете не прятаться. Я на этой работе уже много лет. И умею различать, когда дома действительно никого, а когда хозяева только прикидываются, что их нет. Как бы вы ни затаились, у любого человека есть аура. Ваши легкие дышат, сердце бьется, а желудок переваривает пищу. И сейчас, господин Такаи, вы у себя в квартире. Ждете, когда я махну рукой и уйду. Не желаете ни отвечать, ни дверь открывать. Потому что не хотите уплачивать взносы.

Мужчина говорит очень громко — сверх всякой необходимости. Его голос разносится по всему дому. Он делает это умышленно. Выкрикивает имя хозяина, срамит его, проклинает — так, чтобы слышали соседи. Разумеется, Аомамэ молчит. Не отзываться же такому придурку. Она снова кладет пистолет на стол, но — на всякий случай — не ставит на предохранитель. Совсем не исключено, что под маской человека из «Эн-эйч-кей» к ней явился кто-то другой. Не вставая со стула в кухне, она смотрит через прихожую на входную дверь.

Очень хочется встать со стула, подкрасться к двери и посмотреть в глазок. Проверить, как выглядит нежданный визитер. Но Аомамэ сидит. Лучше не делать лишних движений. Скоро он уберется восвояси.

Но мужчина, похоже, решил отыграть спектакль до конца:

— Господин Такаи, хватит играть в прятки! Думаете, мне самому очень нравится вас уговаривать? Я человек занятой, у меня каждая минута на счету! Господин Такаи, вы же любите смотреть телевизор. А каждый, кто смотрит телевизор, должен платить за пользование каналами «Эн-эйч-кей»! Нравится это вам или нет, но так написано в наших законах. Кто не платит — вор и мошенник. Я надеюсь, вы не хотите, чтобы вас считали вором? Раз уж живете в таком роскошном доме, значит, и на оплату телевидения деньги найдутся, правда? Или вам нравится, что о ваших проблемах знают все соседи?

О чем бы ни кричал на весь дом энэйчкеевец, — у себя дома Аомамэ бы и бровью не повела. Но сейчас она прячется от посторонних глаз, и привлекать внимание окружающих ей совсем ни к чему. С другой стороны, что она может сделать? Только и остается затаить дыхание и ждать, пока придурок не уйдет.

— Господин Такаи, уж простите за назойливость, но я все знаю. Вы дома, и вы очень внимательно слушаете, что я говорю. А еще вы думаете: почему этот тип кричит перед моей дверью? Хороший вопрос, господин Такаи! И действительно, почему? Может, потому, что я не очень люблю, когда люди притворяются, будто их нет в собственном доме? Есть в этом что-то подлое, вам не кажется? Не хотите платить за «Эн-эйч-кей» — так откройте и скажите мне это в лицо. Вам же легче станет! А уж как мне полегчает, я даже описать не могу. Вот тогда и поговорили бы, как уважаемые люди. А то прячетесь в своей норе, точно жадная мышь, и выходите на свет божий, лишь когда вас никто не видит. Не годится так жить, ей-богу!

А ведь мужик врет, понимает Аомамэ. Никакой «ауры» хозяина он не различает — просто разыгрывает свой обычный спектакль. Сидя на стуле, я не издаю ни звука, дышу совершенно неслышно. Задача этого клоуна — где придется, перед чьей угодно квартирой закатить скандал, да погромче, чтобы запугать жильцов вокруг. Чтобы каждый предпочел заплатить эти чертовы взносы, лишь бы не слышать такие же вопли перед собственной дверью. Подобные концерты он то и дело закатывает где ни попадя, и это наверняка приносит свой результат.

— Представляю, господин Такаи, как вам от меня неуютно. Отлично вас понимаю! Да, я человек неприятный, и сам это знаю. Только учтите, господин Такаи, среди тех, кто собирает долги, приятных людей не бывает. И знаете почему? А потому, что на свете слишком много тех, кто решил не платить за телевидение «Эн-эйч-кей». Я бы, может, и сам с удовольствием ответил таким людям: «Не хотите платить? Ну что ж, понимаю. Извините за беспокойство». А потом развернулся и пошел бы своей дорогой. Но так отвечать не годится. Во-первых, собирать взносы — моя работа, а во-вторых, очень уж я не люблю, когда хозяева притворяются, будто их нет дома…

Он снова делает паузу. А потом еще раз десять колотит в дверь.

— Господин Такаи! Вам еще не надоело? Или вы не кажетесь себе вором? Подумайте хорошенько. Сумма-то совсем небольшая. Только и можно скромненько пообедать в семейном ресторане! А заплатите взнос — сотрете с себя клеймо вора. Никто не будет позорить вас на весь дом и стучать в вашу дверь. Сейчас вы прячетесь там, я знаю. И надеетесь, что сможете скрываться так до скончания века и вас никто не найдет. Что ж, скрывайтесь. Но учтите: как бы вы ни таились, как бы ни ходили на цыпочках, кто-нибудь обязательно вас найдет. Хитрить до бесконечности невозможно. Подумайте сами. По всей Японии люди гораздо беднее вас каждый месяц исправно платят за свой телевизор. Даже по отношению к ним вы поступаете очень, очень несправедливо.

Пятнадцать ударов в дверь. Аомамэ считает.

— Я понял вас, господин Такаи. Вы очень упрямый человек. Ну, что ж. Сегодня я, так и быть, ухожу. Просто не вправе тратить на вас одного столько времени. Но я еще вернусь, господин Такаи! Такой у меня характер. Если что решил, так просто не отступаюсь. И очень не люблю, когда притворяются, что дома никого нет. Так что ждите. В вашу дверь я еще постучу. И буду стучать, пока весь белый свет не услышит. Обещаю. Вот такой у нас с вами будет уговор. Не возражаете? Тогда до скорой встречи.

Шагов Аомамэ не слышит. Наверно, мужик носит ботинки на резиновых подошвах. Она ждет минут пять, затаив дыхание и глядя на дверь. С лестницы не доносится ни звука. Аомамэ подкрадывается к дверному глазку, осматривает лестничную клетку. Но не видит там ни души.

Она ставит пистолет на предохранитель. Несколько раз глубоко вздыхает, восстанавливая дыхание. Зажигает газ, кипятит воду пьет чай. Обычный сборщик взносов из «Эн-эйч-кей», успокаивает она себя. И все-таки в его голосе слышалось что-то злобное и нездоровое. Кому адресована эта злоба — лично ей или мифическому господину Такаи — не разобрать. Но этот хриплый голос и настырный стук в дверь оставили очень неприятный осадок. Словно на коже по всему телу налипла какая-то слизь.

Аомамэ раздевается, принимает душ. Включает воду погорячей и тщательно, с мылом, моется с головы до ног. После душа переодевается. Настроение поднялось, ощущение склизкой кожи исчезло. Она садится на диван, допивает чай. Хочет почитать дальше книгу, но строчки расплываются перед глазами. А в ушах, будто эхо, вибрирует мужской голос: «Вы надеетесь, что сможете скрываться здесь до скончания века и вас никто не найдет. Что ж, скрывайтесь. Но учтите: как бы вы ни таились, как ни ходили на цыпочках, — кто-нибудь обязательно вас найдет».

Аомамэ качает головой. Да нет же. Мужик просто повторяет свою обычную мантру. Делал вид, что все знает, и кричит погромче, чтобы запугать весь дом. Обо мне ему ничегошеньки не известно. Ни что я сделала, ни почему я здесь. Только вот сердце почему-то никак не успокоится.

Как бы вы ни таились, как ни ходили на цыпочках, — кто-нибудь обязательно вас найдет.

Казалось, слова эти начинены каким-то особо тяжелым смыслом. Возможно, простое совпадение. Однако этот тип, похоже, слишком хорошо знал, что и как сказать, чтобы вывести ее из равновесия. Аомамэ откладывает книгу, откидывается на подушку дивана и закрывает глаза.

Где же ты ходишь, Тэнго? — думает она. И произносит вслух:

— Где же ты ходишь, Тэнго? Скорее найди меня. Пока этого не сделал кто-нибудь другой.

Глава 6

ТЭНГО

Пальцы чешутся — к чему бы? [7]

В маленьком приморском городке Тэнго вел очень размеренный образ жизни. Установленного распорядка старался не нарушать. Почему-то ему казалось это важным. Утром гулял, затем писал книгу, ехал в лечебницу, читал спящему в коме отцу возвращался в гостиницу и ложился спать. День за днем повторялись — одинаковые, точно песни крестьян, засевающих рисом поля.

Несколько суток подряд вечерами было тепло, но потом настали поразительно холодные ночи. Несмотря на столь резкую смену погоды, Тэнго продолжал жить так, чтобы каждый нынешний день повторял предыдущий. Насколько это возможно, старался оставаться прозрачным и незаметным наблюдателем. Сдерживая дыхание, никак не проявляя себя, просто ждал той самой минуты. Разница между вчера и сегодня ощущалась все меньше. Прошла неделя, потом десять дней. Но Воздушный Кокон не появлялся. Каждый раз, когда отца увозили на очередное обследование, на его постели оставалась только пустая вмятина, повторявшая форму человеческого тела.

«А может, тому, что случилось, повториться больше не суждено? — думал Тэнго, покусывая губы в затопивших палату сумерках. — Может, это было какое-то уникальное, одноразовое явление? Или все это мне просто привиделось?» Но на эти вопросы ответов не приходило. До ушей доносились только рокот волн да шелест ветра в сосновой роще.

Тэнго не был уверен, что действует верно. Возможно, в этом приморском городишке за сто километров от Токио, в этой лечебнице, утратившей связь с реальностью, он просто теряет время. Но даже если и так, уехать отсюда сейчас он не мог. Ведь именно в этой палате ему явился Воздушный Кокон, а в нем — окутанная призрачным светом юная Аомамэ. Совсем близко, протяни руку — дотянешься. Даже если это случилось всего лишь раз, даже если было просто мимолетным видением — ему все равно хотелось, сидя здесь, вновь и вновь вспоминать эту потрясающую картину.

Когда стало ясно, что Тэнго не вернется сразу в Токио, а какое-то время поживет в городке, медсестры начали держаться с ним приветливее. Если выдавалась свободная минутка, болтали с ним о том о сем, а то и заглядывали в отцову палату его проведать. И даже иногда угощали чаем с конфетами. Тридцатипятилетняя Оомура с шариковой ручкой в волосах и розовощекая Адати с хвостиком на затылке ухаживали за отцом посменно. Сестра Тамура — средних лет, очки в золотой оправе — обычно дежурила в регистратуре, но когда не хватало рук, приходила и подменяла коллег у отцовой постели. Каждая из троих, похоже, проявляла к Тэнго личный интерес.

Тэнго тоже охотно общался с ними, когда позволяло время — за исключением вечеров, которые проводил у пустой кровати отца в одиночку. На их расспросы отвечал охотно и без утайки. О том, что преподает математику в колледже для абитуриентов — да еще подрабатывает статейками по заказам разных журналов. О том, что отец долго служил сборщиком взносов за телевидение «Эн-эйч-кей». О том, что в школе занимался дзюдо, а в старших классах даже вышел в финал чемпионата префектуры. Конечно, о многолетнем раздоре с отцом он рассказывать им не стал. Как и о матери, которая то ли умерла, то ли просто сбежала к другому, бросив мужа с маленьким Тэнго на руках. Такие истории, пожалуй, только осложнили бы общение. Ни о романе-бестселлере «Воздушный Кокон», ни о мире с двумя лунами в небесах он, понятно, также не обмолвился ни словечком.

Они тоже рассказали ему о себе. Все родились и выросли в этом городке, после школы поступили в училище и стали медсестрами. Работа в лечебнице по большей части однообразна и скучна, трудовой день долгий и ненормированный, но спасибо уже за то, что нашлась работа в родном городке, да и по сравнению с обычной больницей, где на твоих глазах каждый день кто-нибудь борется со смертью, стресса здесь гораздо меньше. Старички и старушки медленно, никуда не торопясь, теряют память и уходят из этого мира спокойно, не понимая, что с ними происходит. Кровавых операций им не делают, а боль облегчают препаратами до минимума. Никого не привозят посреди ночи на «Скорой», и безутешные родственники не рыдают ни у чьих постелей. Жизнь в городке недорогая, и даже при небольшой зарплате можно неплохо сводить концы с концами. У Тамуры (той, что в очках) пять лет назад муж погиб в ДТП, и теперь она живет в соседнем городке с матерью. Плечистая Оомура (с шариковой ручкой в волосах) растит двоих сыновей, а муж ее работает таксистом. Молоденькая Адати на пару с сестрой (парикмахершей, на три года старше) снимает квартирку в пригороде.

— Какой вы все-таки заботливый, Тэнго, — говорит Оомура, проверяя пластиковые мешочки на капельнице. — Каждый день приходите, читаете книги глубоко спящему человеку. На моей памяти, еще никто из родственников так не делал.

От этих слов Тэнго становится неуютно.

— Просто мне удалось взять небольшой отпуск. К сожалению, надолго не задержусь…

— Даже те, у кого куча свободного времени, обычно не приходят сюда добровольно, — замечает сестра. — Простите, что напоминаю, но у здешних пациентов надежды на выздоровление нет. Чем дальше, тем только хуже.

— Ну, он же сам попросил меня — почитай, мол, что-нибудь. Давно, еще когда был в сознании. Да и мне, пока я здесь, все равно больше нечем заняться…

— И какие же книги вы ему читаете?

— Разные. Обычно — те, которые читаю сам: продолжаю вслух с того места, на котором остановился.

— А прямо сейчас что читаете?

— Исак Динесен «Прощай, Африка!» [8].

Медсестра качает головой:

— Никогда не слыхала.

— Эту книгу написала в 1937 году одна датчанка. Она вышла замуж за шведского аристократа и накануне Первой мировой войны уехала в Африку, где он заправлял плантацией. Но через несколько лет развелась и осталась там хозяйствовать в одиночку. А потом написала об этом книгу.

Сестра Оомура проверяет градусник, заносит температуру отца в дневник, втыкает ручку в узел волос на затылке и поправляет челку.

— Не возражаете, если я тоже немного послушаю?

— Уж не знаю, понравится ли вам, — пожимает плечами Тэнго.

Она садится на табурет, скрещивает ноги — красивые, крепкие, полноватые.

— Все равно почитайте.

И Тэнго продолжает читать. Этот текст требует очень внятного чтения. Плавного и неторопливого, как течение времени на африканских просторах.

В марте, когда в Африке после четырех месяцев засухи и жары начинаются благодатные дожди, все вокруг расцветает, благоухает и зеленеет в несказанной красоте.

Но фермер с опаской прислушивается, словно не доверяя щедрости природы, и боится услышать, что вдруг шум проливного дождя станет тише. Ведь влага, которую с такой жадностью впитывает земля, должна поддерживать все, что на ней растет и живет — все травы, стада и людей, — целых четыре месяца, когда дождей не будет вовсе.

Отрадно смотреть, как все дороги на ферме превращаются в быстро бегущие потоки, и ты бредешь по колено в жидкой грязи, пробираясь к пропитанным влагой, залитым белизною кофейным плантациям, и сердце твое поет от счастья. Но случается, что в середине сезона дождей тучи начинают расходиться, и вечером звезды проглядывают сквозь прозрачные, редеющие облака; тогда хозяин фермы выходит из дома и стоит, пожирая глазами небо, словно тщится упорным взглядом выдоить, вымолить дождь, и взывает к Небу:

— Пошли мне вдоволь, пошли мне с избытком. Сердце мое обнажено пред Тобою, и я не отпущу Тебя, доколе не благословишь меня. Утопи меня, если Тебе угодно, только не пытай неутоленной жаждой. О Небо, Небо, только не это — не coitus interruptusl

— Прерванный половой акт? — насупившись, переводит сестра.

— Ну, это все-таки фермер… Какая жизнь, такие и выражения.

— Все равно. Разве такими словами на самом деле разговаривают с Небесами?

— И то верно, — соглашается Тэнго.

Бывает иногда, что в прохладный сумрачный день после месяцев дождей вспоминаешь marka mbaja, то есть «худой год», как называют тут засуху. В те дни туземные племена кикуйю пускали коров пастись около моего дома. У одного из пастушат была флейта, и он время от времени наигрывал на ней короткие мелодии. Стоило мне снова услышать эти звуки, как в один миг вспомнилось все отчаяние, все страхи тех дней. У мелодии был соленый привкус слез. И все же — так поразительно и неожиданно для меня самой — эти звуки несли с собой буйную радость жизни, странное очарование, словно то была песнь торжества. Неужели и вправду нелегкие времена таили в себе все это? То были дни нашей юности, время безумных надежд. Именно тогда, в те долгие дни, мы все слились воедино — так, что даже в новых мирах, на иных планетах непременно узнаем друг друга, и все живое и неживое — часы с кукушкой и мои книги, тощие коровы на лужайке и печальные старики и старухи кикуйю — все будут окликать друг дружку: «И ты была там! И ты тоже была с нами на ферме в Нгонго». Тяжелые времена благословили нас и миновали.

— Какое яркое описание… — задумчиво говорит медсестра. — Прямо перед глазами встают все эти пейзажи. Так, значит, Исак Динесен «Прощай, Африка!»?

— Точно.

— Голос у вас тоже хороший. Глубокий и с выражением. Просто талант!

— Спасибо.

Не вставая с табурета, она закрывает глаза и замирает, едва дыша. Словно с головой погрузившись в мир, о котором сейчас услышала. Ее округлая грудь под белоснежным халатом чуть заметно вздымается и опадает. Глядя на эту грудь, Тэнго вспоминает свою замужнюю подругу. Полдень пятницы, он раздевает ее, нежно гладит набухающие соски. Ее дыхание учащается, промежность становится влажной. За открытым окном с задернутой шторой накрапывает мелкий дождик. Она протягивает руку, взвешивает на ладони его член… Физиологически эти картины никак не возбуждают его. Они проплывают перед Тэнго как в тумане, будто он смотрит на них со стороны сквозь тонкую прозрачную пленку.

Чуть погодя медсестра открывает глаза и глядит на Тэнго. Словно считывает все, что вертится у него в голове. Но и не думает укорять его. Слабо улыбнувшись, встает и смотрит на Тэнго сверху.

— Ну, мне пора, — говорит она. Поправляет волосы, проверяя, на месте ли шариковая ручка. И, развернувшись, выходит из палаты.

Вечером он, как правило, говорил по телефону с Фукаэри. И всякий раз слышал от нее, что сегодня ничего особенного не произошло. Несколько раз кто-то звонил, но она, как велено, трубку снимать не стала. Вот и хорошо, говорил он тогда. Пускай себе звонят сколько влезет.

С самого начала они условились, что, когда Тэнго звонит, он выжидает три гудка, затем вешает трубку и набирает номер снова; однако Фукаэри, забывая об уговоре, вечно хватала трубку после первой же телефонной трели.

— Снимай трубку только так, как мы условились, — предостерег ее Тэнго в очередной раз.

— Я-чувствую, — ответила Фукаэри. — Не-волнуйся.

— Что чувствуешь? Что это я звоню?

— Когда-не-ты-я-не-снимаю.

Может, конечно, и такое бывает, подумал Тэнго. Он ведь и сам всегда чувствует, если звонит Комацу и никто другой. Именно тогда телефонные трели звучат особенно нервно. Словно кто-то назойливо барабанит пальцами по столу. Но все равно — такие вещи слишком интуитивны. И это вовсе не значит, что Фукаэри можно брать трубку, когда ей вздумается.

Жизнь Фукаэри текла примерно так же однообразно, как у Тэнго. День за днем она проводила в квартире, на улицу — ни шагу. Телевизора у него не было, а книг она не читала. Почти ничего не ела. Так что даже выходить за продуктами никакой нужды не было.

— Не-ем-потому-что-не-двигаюсь, — пояснила она.

— Чем же ты занимаешься целый день?

— Думаю.

— О чем?

Она не ответила.

— Прилетает-ворона.

— Она что, раз в день прилетает?

— Не-раз-в-день, — отозвалась Фукаэри. — Много-раз-в-день.

— Одна и та же ворона?

— Да.

— А больше никто не появлялся?

— Эн-эйч-кей-опять-приходил.

— Тот же человек, что и раньше?

— Кричал-господин-кавана-вор.

— Что, прямо у нас перед дверью?

— Громко-чтобы-все-слышали.

Тэнго задумался. Потом сказал:

— Не обращай внимания. Это тебя не касается и никакого зла тебе не причинит.

— Кричал-я-знаю-что-вы-дома.

— Не бери в голову. Просто он так запугивает людей. Стандартный приемчик служащих «Эн-эйч-кей».

Тэнго вспомнил, как этот приемчик использовал его отец. Как в воскресный полдень по лестницам многоэтажек разносился отцовский голос. Угрожающий и глумливый. Тэнго стиснул пальцами виски. Все новые подробности выныривали из памяти и проплывали перед глазами.

Словно почувствовав что-то в наступившей паузе, Фукаэри спросила:

— Все-в-порядке.

— Да, все хорошо, — отозвался Тэнго.

— Ворона-тоже-так-думает.

— Ну и слава богу.

После того как в небе появилась вторая луна, а в постели на месте отца ему явился Воздушный Кокон, Тэнго уже ничему не удивлялся. Если Фукаэри обменивается мыслями с вороной на подоконнике, значит, так нужно, и ничего странного в этом нет.

— Я пока в Токио не еду. Еще немного побуду здесь. Ничего?

— Сколько-хочешь-столько-и-будь, — ответила Фукаэри.

И тут же без всякой паузы повесила трубку. Их диалог оборвался так резко, словно кто-то перерубил телефонный кабель остро заточенным топором.

Затем Тэнго позвонил в издательство Комацу. Но того на месте не оказалось. Как ему сообщили, Комацу мелькнул в конторе около часу дня, но тут же исчез; где сейчас — неизвестно, вернется ли на работу сегодня — сказать невозможно. Этот тип был в своем репертуаре. Тэнго продиктовал телефон лечебницы и попросил передать, что в течение дня его можно застать по этому номеру и что он ждет от Комацу звонка. Номера гостиницы диктовать не стал: не хватало еще просыпаться из-за наглеца среди ночи.

В последний раз он говорил с Комацу в конце сентября. Беседа вышла совсем короткой. С тех пор они друг с другом не связывались. А до того Комацу с конца августа три недели пропадал неизвестно где. Лишь однажды, как выяснилось, позвонил себе на работу и сказал, что чувствует себя неважно, хотел бы немного отдохнуть. Больше от него сообщений не было. Все равно что без вести пропал. Конечно, Тэнго было не все равно, что творится со старшим товарищем, но беспокоился он не сильно. Этот своевольный тип всю жизнь занимался лишь тем, что нужно ему, и в любой день мог вернуться на рабочее место с таким видом, будто ничего особенного не случилось.

Разумеется, коммерческая организация — не то место, где прощают подобные фортели. Но, как ни странно, кто-нибудь из коллег постоянно его прикрывал. Хотя нельзя сказать, что в коллективе Комацу сильно любили, в любом конфликте кто-нибудь прикрывал ему задницу. Да и начальство тоже смотрело на его выкрутасы сквозь пальцы. Самоуверенный, наглый и несговорчивый, он, тем не менее, гениально выполнял свою работу, не говоря уже о лаврах продюсера «Воздушного Кокона», которые по праву принадлежат ему одному. Характер характером, а таких профессионалов уволить не просто.

Как Тэнго и предполагал, в один прекрасный день Комацу, никого не предупредив, вернулся на рабочее место — и безо всяких извинений и оправданий продолжил работу как ни в чем не бывало. Об этом Тэнго узнал от знакомого редактора, коллеги Комацу, когда позвонил к ним в контору.

— Так что же, теперь он поправился? — уточнил Тэнго.

— Да с виду вроде здоров, — ответил редактор. — Только молчаливый какой-то. Совсем не то, что прежде.

— Молчаливый? — удивился Тэнго.

— Ну, как бы сказать… Еще нелюдимее стал.

— Может, и правда болен?

— Да черт его разберет! — процедил редактор. — Сам говорит, что болен. Только и остается верить на слово. Ну, хоть вернулся — и то хорошо: все скопившиеся завалы наконец-то разгребает. А пока его не было, творился чистый кошмар: никакие вопросы по «Воздушному Кокону» без него не решались, хоть сдохни.

— Кстати, насчет «Кокона» — Фукаэри до сих пор не нашлась?

— Нет, все так же. Поиски ничего не дали, она по-прежнему считается пропавшей без вести. А все, кто с ней связан, попрятались кто куда.

— В последнее время газеты о ней не пишут.

— К этой теме журналисты в принципе теряют интерес, а кто поосторожней — просто не приближается. У полиции в расследовании никаких подвижек. Подробнее тебе Комацу расскажет. Только учти, как я и сказал, — он в последнее время ни с кем не общается. Как бы объяснить… Ну, словно подменили человека. От его самоуверенности и следа не осталось. То и дело уходит в себя, сидит угрюмый и думает о своем. Иногда вообще забывает, что люди вокруг. Точно в яму какую-то провалился…

— Уходит в себя? — переспросил Тэнго.

— А вот попробуй с ним пообщаться — сам поймешь.

Тэнго поблагодарил и повесил трубку.

Через несколько суток вечером Тэнго позвонил Комацу. Тот все еще был на работе. Как и предупредил редактор, речь Комацу сильно изменилась. Раньше он болтал без умолку, легко перескакивая с темы на тему, а теперь мямлил так, словно посреди разговора беспрерывно думал совсем о другом. Что-то глодало его изнутри. Во всяком случае, это был не тот крутой Комацу, каким Тэнго его знал. Ибо тот Комацу всегда держался стильно и не менялся лицом, что бы его ни терзало в душе и какие напасти бы ни преследовали.

— Как ваша болезнь? — спросил Тэнго.

— Какая болезнь?

— Ну вы же так долго не работали из-за болезни.

— Ах, это… — будто вспомнил Комацу. — Да черт с ней, с болезнью. Об этом я тебе еще расскажу — как-нибудь вскорости. Сейчас не могу говорить, как хотелось бы.

«Как-нибудь вскорости»? — повторил про себя Тэнго. В речи Комацу слышалось что-то странное. Словно он намеренно отдалялся в разговоре от собеседника. Произносимые им фразы звучали плоско и безжизненно.

Разговор этот Тэнго закончил сам — вежливо попрощался и повесил трубку. Ни о «Воздушном Коконе», ни о Фукаэри упоминать не стал. По тому, что он услыхал, было ясно, что Комацу сейчас избегает подобных тем. Никогда еще до сих пор этот болтун не признавался в том, что «не может говорить, как хотелось бы».

Так или иначе, то был их последний разговор. В конце сентября. И вот прошло два месяца. Хотя раньше Комацу звонил часто и болтал подолгу. Конечно, он выбирал, с кем общаться, но обычно формулировал мысли на ходу, вываливая на собеседника что в голову взбредет. И Тэнго исполнял для него роль этакой тренировочной стенки, в которую посылают теннисный мячик. Появлялось у Комацу настроение — звонил безо всякого повода. Причем в любое время дня и ночи. Не хотел — не звонил неделями. Но чтобы не давал знать о себе больше двух месяцев кряду — такое случалось редко.

Может, ему просто неохота ни с кем общаться? — думал Тэнго. Такие периоды случаются у каждого, даже у Комацу. Да и у самого Тэнго не было к нему особенно срочных вопросов. Продажи «Воздушного Кокона» упали, о книге уже никто не вспоминал, а где находится без вести пропавшая Фукаэри, Тэнго прекрасно знал и так. Если понадобится, Комацу позвонит ему сам. Не звонит — значит, незачем.

И все же пора бы ему объявиться, думал Тэнго. Слишком уж прочно засела в голове странная фраза Комацу: «Об этом я тебе еще расскажу — как-нибудь вскорости».

Тэнго позвонил приятелю, который подменял его в колледже, и спросил, как идут дела.

— Все хорошо, — ответил приятель и поинтересовался здоровьем отца.

— Никаких изменений, все время в коме, — ответил Тэнго. — Дыхание не прерывается, температура с давлением низкие, но стабильные. Только в сознание не приходит. И не страдает. Похоже, так и уйдет в свои сны…

— Не самый плохой уход, — заметил приятель бесстрастно. Вводная часть в его фразе отсутствовала. Но тому, кто провел несколько лет на матфаке, к подобным сокращениям не привыкать. Так что ничего неестественного Тэнго не услышал.

— Ты в последнее время смотрел на луну? — спросил его Тэнго. Из всех знакомых Тэнго этот приятель — чуть не единственный, кого можно спрашивать о луне без риска показаться сумасшедшим.

Приятель на пару секунд задумался.

— В последнее время? Не припомню. А что там с луной?

— Найдешь время — глянь как-нибудь. Интересно, что скажешь.

— Что скажу? В каком смысле?

— Да в каком угодно. Какие мысли тебя посетят, когда будешь смотреть на нее, вот и все.

Опять небольшая пауза.

— Такие мысли, наверно, непросто облечь в слова.

— О словах не задумывайся. Главное — понять, что в ней особенного.

— Что в ней особенного, когда я на нее смотрю?

— Именно так, — подтвердил Тэнго. — А если не будет никаких мыслей — так и бог с ней.

— Сегодня пасмурно, посмотреть не получится. Но когда прояснится, попробую. Если не забуду, конечно.

— Спасибо, — сказал Тэнго и, попрощавшись, повесил трубку. «Если не забуду, конечно». Вечная проблема выпускников матфака. О том, что их не интересует, всегда вспоминают с большим трудом.

Время для посещения больных истекло, и перед уходом Тэнго попрощался с сестрой Тамурой, дежурившей в регистратуре.

— Спасибо за помощь. Всего доброго.

— Сколько вы еще пробудете у нас, Тэнго? — спросила она, поправляя пальцем очки на переносице. Ее смена, похоже, закончилась, и теперь вместо белого халата на ней были темно-лиловая гофрированная юбка, белая блузка и серый кардиган.

Остановившись перед нею, Тэнго задумался.

— Пока не решил. Смотря как все сложится.

— А на работе вас не хватятся?

— Меня товарищ подменяет, так что пока все в порядке.

— А где вы обычно питаетесь?

— В столовых, — ответил Тэнго. — Гостиничная кухня готовит только завтраки, так что обедаю и ужинаю в кафешках неподалеку…

— Вкусно?

— Да не то чтобы. Просто я об этом как-то не задумываюсь.

— Так не годится, — нахмурилась медсестра. — Вам нужна калорийная пища. Вы уже выглядите, как лошадь, спящая стоя.

— Лошадь, спящая стоя? — удивился Тэнго.

— Да, лошадь спит стоя. Не видели никогда?

Тэнго покачал головой:

— Не приходилось.

— Ровно с таким же выражением, как у вас, — сказала сестра. — Зайдите в туалет и взгляните на себя в зеркало. На первый взгляд — вроде не спите, а приглядеться — спите как убитый. Глаза открыты, но ничего не видят.

— Лошади спят с открытыми глазами?

Сестра кивнула:

— Вот так же, как вы сейчас.

Тэнго и вправду захотел пойти в туалет и посмотреть в зеркало, но передумал.

— Ладно. Постараюсь есть калорийную пишу.

— Как насчет якинику? [9] Не желаете?

— Якинику?

Мяса Тэнго почти не ел. Не то чтобы не любил, просто именно к мясу тяги обычно не возникало. Но сейчас, когда сестра Тамура упомянула о жареном мясе, ему вдруг захотелось вспомнить этот полузабытый вкус. Возможно, желудок и правда требовал больше калорий.

— Сегодня после работы мы решили поесть якинику.

— Мы?

— Дождемся полседьмого, когда у них кончится смена, втроем и отправимся. Ну как, вы с нами?

Остальными двумя были плечистая Оомура с ручкой в волосах и юная миниатюрная Адати. Похоже, все трое дружили не только на работе. Тэнго задумался над приглашением. С одной стороны, нарушать устоявшийся распорядок дня не хотелось. С другой стороны, он не мог найти предлога, чтобы отказаться. Весь городок уже знал, что свободного времени у Тэнго хоть отбавляй.

— Ну, если не помешаю… — ответил он.

— Конечно, не помешаете, — сказала медсестра. — Мы не приглашаем из вежливости тех, кто может нам помешать. Так что не стесняйтесь, идемте с нами. Иногда совсем неплохо, если в компании есть молодой здоровый мужчина.

— Да здоровьем-то бог не обидел, но… — начал Тэнго не очень уверенно.

— Вот! А это главное, — деловито подытожила медсестра.

Устроить так, чтобы три медсестры в одной и той же лечебнице закончили работу одновременно, — задача почти нереальная. Однако эти трое очень сильно старались, чтобы такое получалось хотя бы раз в месяц. Тогда они выбирались в город, ужинали «чем покалорийнее», пили коктейли и распевали в караоке, снимая стресс и сбрасывая нерастраченную энергию всеми доступными способами. Такая разгрузка была им необходима как воздух. Уж больно однообразен быт провинциального городка, а если не считать врачей да коллег-медсестер, с утра до вечера их окружали сплошь старики, потерявшие память и волю к жизни.

Вот и сегодня вечером три медсестры отлично поели, неплохо выпили. Тэнго за ними просто не поспевал. А потому исправно поддакивал веселой компании, ел жареное мясо и пил пиво, стараясь не перебрать. Выйдя из ресторанчика, они завалились в ближайший снэк-бар, где заказали на всех бутылку виски и принялись за караоке. Сначала каждая спела свой дежурный репертуар, а затем все втроем, синхронно пританцовывая, исполнили что-то из «Кэндиз» [10]. Явно где-нибудь репетируют. Сильное зрелище, оценил Тэнго. Сам он в караоке был не мастак; с трудом вспоминая мелодию, прогундосил один пижонский шлягер Ёсуи Иноуэ [11] да на том и сломался.

Даже молоденькая сестра Адати, обычно неразговорчивая, после пары коктейлей ожила и развеселилась. Ее щеки, и без того румяные, приобрели такой плотный, здоровый оттенок, словно загорели на солнце. Хихикая от колких шуточек подруг, она так и льнула к плечу Тэнго. Высокая Оомура — та, что на работе носила ручку в волосах, — была теперь в бледно-синем платье, волосы распустила и выглядела года на три-четыре моложе, причем голос ее звучал ниже обычного. Она больше не выглядела сухо и деловито, в жестах читалась расслабленная небрежность; женщину было просто не узнать. И только сестра Тамура не изменилась ни обликом, ни манерой держаться.

— Сегодня оставила детей под присмотром соседей, — рассказала она Тэнго. — Муж на работе в ночную смену. В такие вечера просто необходимо развеяться. Это очень важно для ясности духа. Ты согласен, Тэнго?

В последнее время они называли его не «господин Кавана», и даже не «господин Тэнго», а просто по имени. Почему-то все, с кем бы Тэнго ни знакомился, вскоре начинали звать его так. Даже подопечные-абитуриенты за глаза называли «Тэнго» и никак иначе.

— Да, разумеется, — кивнул Тэнго. — Абсолютно с вами согласен.

— Иногда нам такие развлечения как воздух нужны, — добавила Тамура, отхлебнув виски с водой. — Мы ведь тоже люди из плоти и крови.

— Обычные женщины, если халатики скинем! — поддержала Адати. И захихикала так, будто подразумевала нечто особенное.

— Послушай, Тэнго, — продолжала Тамура. — Можно личный вопрос?

— О чем?

— У тебя есть девушка?

— Ага, я тоже хотела спросить! — поддакнула Адати, обгладывая большими белыми зубами огромную кукурузу. Вылитый кролик.

— Тут сложно, — ответил Тэнго. — В двух словах не расскажешь.

— Можно и не в двух, — подбодрила Тамура. — Время еще раннее, а тема хорошая. Всем интересно, как же это складывается личная жизнь у нашего Тэнго.

— Рассказывай, рассказывай! — потребовала Адати смеясь и захлопала в ладоши.

— Да ничего интересного, — пожал плечами Тэнго. — Все очень банально. И ни начала, ни конца не отыщешь…

— Ну, тогда просто обобщи и сделай вывод, — попросила сестра Тамура. — У тебя есть женщина — или таки нет?

— Ладно, — сломался Тэнго. — Если делать вывод — похоже, все-таки нет.

— Хм-м… — Сестра Тамура опустила палец в бокал, с треском помешала лед, облизнула палец. — Плохо дело. Никуда не годится. Молодой здоровый мужчина — и с женщинами не встречается. Ужасное расточительство!

— А для здоровья какой вред! — добавила плечистая сестра Оомура. — Если долго живешь один, крыша съезжать начинает.

— Набекрень! — хихикнула молоденькая сестра Адати. И задумчиво потерла висок.

— До недавнего — встречался, — попытался оправдаться Тэнго.

— Но с недавнего времени перестал? — уточнила сестра Тамура, поправляя пальцем очки на носу.

Тэнго кивнул.

— То есть она тебя отшила, да?

— Как знать. — Тэнго покрутил головой. — Может, и правда отшила. Даже скорее всего.

— И что-то мне говорит, будто она старше тебя на несколько лет, — прищурилась сестра Тамура. — Верно?

— Да, но… — пробормотал Тэнго. Как она догадалась?

— Во-от. Я угадала? — Сестра Тамура многозначительно подняла палец, обращаясь к обеим подругам. Те синхронно кивнули. — Я давно говорила, что наш Тэнго наверняка встречается с дамой старше себя. Женщины такие вещи сердцем чуют.

— Нюх-нюх! — чирикнула Адати.

— А кроме того, эта дама замужем, — немного устало добавила сестра Тамура. — Так, нет?

Тэнго с трудом кивнул. Чего уж теперь отпираться-то.

— Нет, каков негодяй! — воскликнула молоденькая Адати и легонько пошлепала Тэнго по бедру.

— И на сколько старше? — уточнила сестра Тамура.

— На десять лет.

— Ого!

— Значит, нашего Тэнго всю дорогу любила чужая жена, да еще и старше него самого? — вставила сестра Оомура, мать двоих детей. — Круто! Так, может, теперь и мне постараться да приласкать одинокого Тэнго? Так я со всей душой. Я ж тебя залюблю! Я, между прочим, еще очень даже ничего себе, вот потрогай!

Схватив ладонь Тэнго, сестра Оомура попыталась прижать пальцы к своей широкой груди. Так порывисто, что подруги едва успели ее остановить. Похоже, у медсестер был свой кодекс поведения с пациентами и их родными, нарушать который нельзя даже подшофе. А может, они просто боялись постороннего глаза. Все-таки городишко маленький, слухи разлетаются со скоростью ветра. А муж сестры Оомуры — возможно, жуткий ревнивец. Да и сам Тэнго, что говорить, не собирался нарушать своим визитом балансы добра и зла в этом мирном, в общем-то, городке.

— И все-таки наш Тэнго большой молодец! — сменила тему сестра Тамура. — Приехал из такой дали, чтобы по нескольку часов в день читать отцу вслух… Не каждый на такое способен.

Молоденькая сестра Адати, чуть наклонив голову, добавила:

— Да, это верно. Такое нельзя не уважать.

— Между собой мы тебя всегда хвалим, — сообщила сестра Тамура.

Тэнго поневоле смутился. Все-таки в этом городке он застрял так надолго вовсе не ради отца. А исключительно ради того, чтобы снова увидеть Воздушный Кокон и в нем — спящую маленькую Аомамэ. Чтение книг отцу, впавшему в кому, — всего лишь удобный предлог для задержки. Но рассказать об этом медсестрам Тэнго, понятно, не мог. Иначе тут же пришлось бы объяснять, что такое Воздушный Кокон.

— Просто я до сих пор ничем и никак не помогал ему… — с трудом проговорил Тэнго, ерзая на узеньком деревянном стуле. Но медсестры, конечно, решили, что он говорит так из скромности.

Он хотел сослаться на то, что уже клюет носом, и пойти домой первым. Но все никак не мог выбрать момент. Как всегда, ему плохо удавалось противиться чужой воле.

— И все-таки, — сказала сестра Тамура и кашлянула. — Вернемся к главному. Значит, недавно ты расстался с замужней дамой, которая старше тебя на десять лет? Но вы ведь прекрасно ладили, правда? В чем же дело? Об измене узнал ее муж, или что-то еще?

— Да я и сам не знаю, в чем дело, — признался Тэнго. — Просто однажды она перестала выходить на связь, и все.

— Хм-м… — протянула молоденькая Адати. — А может, Тэнго ей просто надоел?

Сестра Оомура покачала головой, подняла указательный палец и изрекла:

— Ты еще слишком молода и многого не понимаешь. Совсем не понимаешь. Если сорокалетняя замужняя баба поймала на крючок молодого, смачного мужика, она уже никогда по своей воле не скажет: «Спасибо за угощение, пока-пока». Так не бывает. Даже если он сам этого захочет.

— Что, серьезно? — удивилась Адати и склонила голову набок. — В этом я и правда ничего не понимаю.

— Серьезнее некуда, — отрезала сестра Оомура. И, посмотрев на Тэнго взглядом резчика, выбивающего надпись по камню, кивнула. — Ты тоже поймешь, когда придет время.

— Кстати, я давно уже с ней не общалась… — сказала вдруг сестра Тамура, устраиваясь на стуле поуютнее.

И затем все трое предались обсуждению слухов о сексуальных похождениях чьей-то жены (видимо, тоже медсестры). Прихлебывая виски с водой, Тэнго смотрел на них, и ему вспоминались три ведьмы из «Макбета». Три колдуньи, которые хором поют свое заклинанье — «Зло есть добро, добро есть зло» [12] — и насылают на Макбета всевозможные беды и напасти. Разумеется, Тэнго отнюдь не считал медсестер злобными. Добрые, искренние женщины. Работают, себя не помня, отлично ухаживают за отцом. Постоянно перерабатывая, живут тусклой, неприметной жизнью в этом крохотном рыбацком городке и раз в месяц снимают скопившееся напряжение — вот и все. Но стоит только увидеть, как женщины трех поколений объединяются вокруг чего-то одного, — и в голове невольно всплывает картинка: шотландские луга, пасмурное небо и холодный ветер с дождем, под которым до самой земли гнется вереск.

«Макбета» Тэнго читал еще в университете, и с тех пор в голове засел один странный отрывок:

By the pricking of my thumbs,

Something wicked this way comes,

Open, locks,

Whoever knocks!

Пальцы чешутся. К чему бы?

К посещенью душегуба.

Чей бы ни был стук,

Падай с двери, крюк.

Почему из всей огромной трагедии ему запомнилась именно эта строфа, Тэнго и сам не понимал. Кто из ведьм и в какой связи произносил ее, тоже не помнил. Но отрывок этот вдруг напомнил ему о сборщике взносов, барабанившем в дверь квартирки в Коэндзи. Тэнго взглянул на пальцы. Те и не думали чесаться. Но в ритме шекспировской строфы отчетливо ощущалось что-то недоброе.

Something wicked this way comes…

Только бы Фукаэри не открывала, подумал он.

Глава 7

УСИКАВА

На полпути к вам

От решения выведать побольше о старухе в Адзабу пришлось отказаться. Уж слишком неприступными оказались стены, которыми та окружена: куда ни сунься, только лоб расшибешь. Усикава честно пытался разузнать, что творится в ее приюте, но околачиваться вблизи здания становилось все опаснее: камеры внешнего наблюдения постоянно включены, а такую фигуру, как Усикава, не запомнить невозможно. Раз попадешь в поле зрения — век не отмажешься. Вот почему Усикава решил отступиться от «Плакучей виллы» и подумать об альтернативных источниках информации.

Впрочем, стоило признать: все «источники», которыми он мог бы располагать, сводились к досье об Аомамэ. В прошлый раз Усикава доверил всю бумажную работу знакомому детективному агентству, а сам бегал по городу и собирал о чертовой массажистке все, что мог. «Дело» на Аомамэ выглядело чистым: под каким углом ни изучай — абсолютно ничего подозрительного. В спортклубе как инструктора ее действительно уважали. В раннем детстве она воспитывалась в секте «очевидцев», но, повзрослев, оборвала отношения как с сектой, так и с семьей. С отличием окончила вуз, служила в компании энергетических напитков, играла центральным нападающим в команде по софтболу. Бывшие коллеги вспоминали ее и как отличную спортсменку, и как ценного работника: выкладывается как вол, соображает быстрее всех. Доверять ей можно. Разве что молчалива и не слишком общительна.

Несколько лет назад, впрочем, Аомамэ уволилась из компании, ушла из софтбола и устроилась инструктором спортклуба в Хироо. Ее доход увеличился примерно на треть. Не замужем, живет одна. Судя по всему, на сегодняшний день любовника не имеет. Ничего подозрительного или неясного в ее «деле» не фигурирует.

Усикава поморщился и с глубоким вздохом бросил папку на стол. Что-то я упустил, подумал он. Какую-то важную деталь, которой нельзя не заметить.

Он достал из ящика телефонный справочник, полистал, нашел нужный номер, набрал. По этому номеру Усикава звонил всякий раз, когда информацию требовалось добыть нелегально. Человек на том конце линии вращался в мирах потемнее, чем мир Усикавы. За деньги он добывал практически любые сведения. Понятно, что стоимость данных зависела от степени их секретности.

На сей раз Усикава решил копать в двух направлениях. Во-первых, нужны личные данные родителей Аомамэ — до сих пор еще активных деятелей секты. Можно не сомневаться: эта секта собирает и хранит сведения о каждом из своих членов по всей стране. Паства у них в Японии огромная, между штаб-квартирой и регионами наверняка происходит мощный обмен информацией. Без централизованной системы обработки данных вся их система просто встанет. Головная контора «Очевидцев» расположена в пригороде Одавары [13]. Огромную частную территорию занимает великолепное здание из стекла и бетона — с типографией религиозных брошюр, конференц-залом и гостиницей для верующих, которые прибывают сюда со всех концов страны. Вся информация о жизни секты обрабатывается и хранится именно там.

И во-вторых, Усикаве необходимы сведения из спортклуба Аомамэ. Вряд ли, конечно, в таком заведении вели строгий учет, что за работу она выполняла, когда и с кем занималась индивидуально. В этом смысле до «очевидцев» профессионалам от фитнеса далеко. Но если вдруг заявиться туда с вопросом: «Извините, нельзя ли посмотреть трудовое досье госпожи Аомамэ?» — на удачу рассчитывать не придется.

Усикава доложил автоответчику свои фамилию и номер телефона. Минут через тридцать ему перезвонили.

— Господин Усикава? — осведомился хрипловатый голос в трубке.

Усикава объяснил, что за информация ему требуется. С человеком этим он никогда не встречался. Все их общение происходило по телефону. Добытая информация приходила срочной почтой с уведомлением. Голос у собеседника звучал надтреснуто, а его хозяин то и дело покашливал — вероятно, проблемы с горлом. Кроме этого голоса, на том конце линии никогда не раздавалось ни звука. Так, будто звонили из помещения с идеальной звукоизоляцией. Лишь голос и дыхание — чем дальше, тем напряженнее. «Неприятный тип, — всякий раз думал Усикава. — Увы, белый свет просто битком набит неприятными типами. И на взгляд со стороны — я, скорее всего, такой же». Нынешнего же собеседника Усикава называл про себя «Нетопырем».

— Значит, вам нужны сведения о женщине по имени Аомамэ?

— Да. Очень редкая фамилия.

— Максимально подробные?

— Все, что найдете. По возможности, хотелось бы получить ее фотографию.

— Со спортклубом, по идее, трудностей быть не должно. Им и в голову не придет, что кому-то понадобится красть у них информацию. А вот с «Очевидцами» будет непросто. Это огромная и богатая организация, которая наверняка умеет себя охранять. Над религиозными сектами работать сложнее всего. Они слишком пекутся о защите частной жизни верующих, а параллельно все время скрываются от налогов.

— И что, ничего не поделать?

— Думаю, способы найдутся. На самом деле, эти двери куда легче открыть, чем пытаться потом затворить за собой. Вдогонку может полететь баллистическая ракета.

— То есть как на войне?

— А это и есть война. С неизвестными последствиями, — проговорил Нетопырь. Таким тоном, словно участие в этой войне его развлекало.

— Так вы беретесь?

— Я попробую. Но результат вам обойдется недешево.

— Хотя бы примерно — о какой сумме речь?

Нетопырь назвал приблизительную цифру, и Усикава, сглотнув слюну, согласился. Для начала хватит и своих сбережений, а появится результат — можно стрясти с заказчика.

— И сколько времени это займет?

— Как понимаю, вы торопитесь?

— Тороплюсь.

— Точно сказать не берусь, но, думаю, от семи до десяти дней.

— Хорошо, — согласился Усикава. Возражать в его ситуации не стоило.

— Соберу материал — позвоню. Как условлено, в течение десяти дней.

— Если, конечно, вдогонку не прилетит ракета?

— Разумеется, — бесстрастно подтвердил Нетопырь.

Повесив трубку, Усикава откинулся в кресле и крепко задумался. Каким «черным ходом» воспользуется Нетопырь — бог весть. Даже спроси его об этом, ни за что не расскажет. Ясно одно: методы у него самые криминальные. Для начала наверняка постарается подкупить кого-нибудь в секте. Причем — нелегально проникнув на частную территорию. И при необходимости не остановится ни перед чем. Не говоря уже о том, на что он способен, когда сидит за своим компьютером.

Организаций и фирм, которые обрабатывают свои данные на компьютерах, сегодня еще немного. Но секта всеяпонского масштаба может позволить себе такую роскошь. Сам Усикава в компьютерах не смыслил почти ничего. Но не мог не понимать, что очень скоро жизнь заставит людей абсолютно всю информацию хранить и обрабатывать на компьютерах. Уже завтра никто не станет просиживать часами в библиотеках, завалив стол подшивками газет и журналов: не та эпоха. А значит, начинаются кровавые, смрадные войны между хранителями информации и теми, кто за ней охотится. Впрочем, не совсем так. Война есть война, и сколько-то крови все равно проливается. Только не пахнет. Такой вот странной будет реальность. А Усикава любил реальность, в которой существуют запахи и боль, пусть даже порой и невыносимые. Вот только усикавы в такой реальности вымирали, как динозавры.

Впрочем, окончательно унывать Усикава не собирался. Он отлично знал, что старушка Природа одарила его особым чутьем. Звериным нюхом, который помогает ему ориентироваться в пространстве. До способности кожей ощущать людские болячки и предугадывать любое изменение ветерка. Работа, на которую не способен ни один компьютер. Для нее не придумаешь алгоритм, ее не встроишь в систему. Да, получить доступ к защищенному компьютеру и стащить из него информацию — грязная работа взломщика. И все же только человек из плоти и крови сможет решить, какие данные в столь безбрежном океане информации стоят внимания, а какие нет.

Может, я и правда превращаюсь в жалкое ископаемое? — размышлял Усикава. Да что там «может»? Никакого сомнения. Однако я вам не пустое место. У меня есть редчайшие качества: врожденный нюх и бульдожья хватка. Которые неплохо кормили меня столько лет. И пока я могу на них положиться, каким бы странным ни становился мир вокруг, с голоду не помру.

Ничего, госпожа Аомамэ, я от вас не отстану. Вы у нас особа бесстрашная, ловкая, осторожная. Но погодите. Я уже на полпути к вам. Слышите, как я приближаюсь? Нет, не слышите. Ведь я подползаю незаметно, как черепаха, чтоб вы не заметили. И с каждым шагом — все ближе.

Кое-что, впрочем, подталкивало Усикаву в спину: Время. Искать Аомамэ — все равно что бежать со Временем наперегонки. Найти ее, выяснить, кто за ней стоит, и передать ее на блюдечке проклятым сектантам необходимо как можно скорее. Сроки сжаты донельзя. На четвертый месяц поисков предоставлять этим головорезам информацию будет уже слишком поздно. До сих пор они считали Усикаву человеком полезным. Грамотный, расторопный, в законах соображает, держит рот на замке. Может действовать в одиночку, независимо от Системы. И все-таки он всегда был у них на побегушках, поскольку отрабатывал свои деньги. Не друг, не родственник, не брат по вере. И как только сам факт существования Усикавы станет для секты опасен, его сотрут в порошок. И глазом не моргнут.

В ожидании звонка от Нетопыря Усикава сходил в библиотеку и проверил все, что мог, об «очевидцах» — от истории возникновения секты до их нынешнего положения. Что-то выписывал, что-то копировал. Раскапывать крупицы истины в библиотечных архивах ему совсем не претило. С детства ничто так не развлекало его, как подтверждение догадки.

После библиотеки он отправился на станцию Дзиюгаока, добрался до жилья Аомамэ и убедился, что там больше никто не живет. На почтовом ящике все еще висела визитка с ее фамилией, но квартира, похоже, была необитаема. Усикава сходил в риэлторскую контору, заведовавшую этой многоэтажкой. Сказал, что, по слухам, в доме пустует квартира, и поинтересовался, нельзя ли ее в таком случае снять.

— Пустовать-то пустует, — ответил ему риелтор. — Да заселиться можно не раньше февраля.

Оказалось, договор с прежним жильцом истекает лишь в конце января и деньги за аренду продолжают поступать на счет фирмы каждый месяц.

— Все вещи вынесены, свет-газ-вода отключены. Но поскольку все оплачено, контракт досрочно не прерывается.

— То есть квартира оплачена до конца января?

— Именно, — кивнул риелтор. — Жилец заплатил всю оставшуюся сумму и попросил новых людей в квартиру пока не запускать. Ну, а раз платит исправно, нам и пожаловаться не на что…

— Но разве это не подозрительно? Никто не живет, деньги на ветер выкидываются…

— Конечно, я тоже слегка заволновался. Вызвал хозяина квартиры, и мы вместе проверили, что внутри. Не хватало еще обнаружить там какой-нибудь разложившийся труп, ну вы понимаете… Но нет, ничего подобного! Квартира чистая, прибранная, только пустая — хоть в кегли играй! Даже не знаю, что все это может значить…

Итак, Аомамэ здесь больше не живет, это ясно. Но те, кто за ней стоит, стараются изображать, будто она все еще тут проживает. И ради этого оплатили аренду аж на четыре месяца вперед. Стоит признать, эти люди весьма осторожны. И недостатка в деньгах не испытывают.

Ровно через десять дней после обеда в конторе Усикавы на Кодзимати раздался звонок от Нетопыря.

— Господин Усикава? — произнес хрипловатый голос. Как всегда, на фоне гробовой тишины.

— Усикава слушает.

— Можете говорить?

— Могу, — сказал Усикава.

— Защита у «очевидцев» и правда оказалась что надо. Но я был к этому готов. Несмотря ни на что, информацию об Аомамэ удалось добыть благополучно.

— И что, ракеты не летят?

— Пока ничего подобного не наблюдается.

— Ну, слава богу.

— Господин Усикава, — произнес Нетопырь и закашлялся. — Прошу извинить, но вы не могли бы воздержаться от курения?

— Курения? — Усикава ошалело уставился на зажатую в пальцах «Севен старз». Дымок от сигареты плавно утекал к потолку. — Нет, я вообще-то курю, но… ведь мы говорим по телефону. Как же вы догадались?

— Разумеется, запаха я не различаю. Но от звуков вашего дыхания становится трудно дышать. На табак у меня острейшая аллергия.

— Вот как? Этого я не замечал, простите ради бога.

В трубке снова откашлялись.

— Да вы и не могли этого замечать. Ничего страшного.

Погасив сигарету в пепельнице, Усикава хлебнул зеленого чая. Затем встал и распахнул окно.

— Сигарету потушил, окно открыл… Хотя не сказал бы, что на улице намного свежее.

— Извините за беспокойство.

Секунд на десять в трубке повисло молчание. Абсолютное безмолвие в кладбищенской тишине.

— Значит, сведения об очевидцах вы собрали?

— Да. Только предупреждаю: материала очень много. Семья Аомамэ — истые верующие, активно миссионерствуют вот уже много лет, и документов об их деятельности накопилось с избытком. Что вам из них пригодится, что нет — прошу решать самостоятельно.

— Да-да, разумеется, — согласился Усикава. На это он и рассчитывал.

— Со спортклубом все прошло достаточно гладко. Открыл дверь, зашел, отыскал что хотел, вышел, запер за собой. Правда, времени было совсем мало; пришлось, что называется, выдирать информацию с корнем, оттого и такие объемы. Но по обоим каналам данные собраны, и я готов их вам предоставить. Как всегда, по факту оплаты.

Усикава записал в блокнот окончательную сумму сделки. Выше предложенной сметы процентов на двадцать. Кроме как согласиться, ничего другого не оставалось.

— На сей раз пересылать все почтой неудобно. Поэтому завтра в это же время мой ассистент передаст вам документацию лично. Прошу подготовить нужную сумму. Как всегда, расписки в получении этих денег я предоставить вам не смогу.

— Понимаю, — сказал Усикава.

— И последнее, о чем я уже говорил, но повторяю на всякий случай. Вся информация, которую можно было собрать по интересующим вас вопросам, добыта. Если же у вас, господин Усикава, вдруг появятся претензии к содержанию самих материалов, за это я никакой ответственности не несу. Технически было сделано все, что в моих силах. Вы платите мне за усилия, а не за их результат. Также я не смогу вернуть вам деньги, если в этих данных вы не найдете, чего искали. Надеюсь, вы и это хорошо понимаете.

— Понимаю, — повторил Усикава.

— Что касается фото госпожи Аомамэ, — продолжал Нетопырь, — его я достать не смог, как ни пытался. На всех документах ее фотографии срезаны подчистую.

— Ясно… — вздохнул Усикава. — Ничего не поделаешь.

— Не исключено, что у нее уже совершенно другое лицо, — добавили в трубке.

— Возможно, — отозвался Усикава.

Нетопырь еще немного покашлял.

— До связи, — проговорил он наконец, и связь оборвалась.

Положив трубку, Усикава глубоко вздохнул, закурил очередную сигарету — и медленно выдохнул струю дыма в телефонный аппарат.

На следующий день, опять после обеда, контору Усикавы посетила девица. Совсем юная, на вид не дашь и двадцати. Короткое белое платье, плотно облегающее бедра, такие же белые и элегантные туфли на шпильках, жемчужные серьги. Миниатюрно сложена, чуть выше полутора метров, — но с неожиданно крупными ушами, копною длинных прямых волос и пристальными, глубоко посаженными глазами. Этакая феечка-практикантка. Она разглядывала Усикаву как нечто диковинное, что встречала только однажды и запомнила на всю жизнь. Улыбалась ему светло и приветливо, показывая меж маленьких губ аккуратный ряд белых зубов. Может, конечно, и обычная производственная улыбка. И все же найдется очень мало людей, способных так долго разглядывать Усикаву без содрогания.

— Вся информация, которую вы запрашивали, для вас приготовлена, — защебетала она, раскрыла туго набитую холщовую сумку, тут же опустошила ее, вытащив два толстенных конверта для крупноформатных документов. И, обхватив их обеими руками, — так юные мико [14] в древних храмах перетаскивали каменные прессы для литографий, — выгрузила перед Усикавой на стол.

Усикава полез в ящик стола, достал заготовленный конверт и передал ей. Она вскрыла конверт, вынула огромную пачку десяток [15] и тут же, не садясь, начала пересчитывать. Быстро, отточенными движениями: тонкие пальчики так и мелькали. Досчитав, убрала деньги в конверт, спрятала в сумку. И вновь одарила Усикаву лучезарной улыбкой. «Всю жизнь бы на вас любовалась», — будто говорили ее глаза.

«Что общего у этого небесного создания с Нетопырем?» — невольно гадал Усикава. Хотя, казалось бы, ему-то какое дело? Информацию доставляет, деньги получает. Скорее всего, ничего больше от нее и не требуется.

Когда фея покинула кабинет, Усикава долго просидел в ступоре, глядя на закрытую дверь. В воздухе по-прежнему ощущалось ее присутствие. А взамен этого ощущения — Усикава готов был поклясться — она забрала с собой частичку его души. Не ведомая доселе пустота заполнила его изнутри. Что со мной? — поражался он. Что все это значит?

Минут через десять он пришел в себя и вскрыл перемотанные скотчем конверты. В каждом обнаружилось по увесистой пачке перемешанных как попало документов — ксерокопий, распечаток, оригиналов. Все, что не понять, каким чудом удалось собрать в настолько сжатые сроки. Теперь, казалось бы, можно и поработать. Но при виде такой огромной кипы бумаг Усикава лишь бессильно вздохнул: да разве все это можно когда-нибудь изучить до конца? А может, я просто заплатил бешеные деньги за груду нелепой макулатуры? Бессилие это было таким глубоким, что сколько ни погружайся, сколько ни вглядывайся, дна не увидать никогда; глаза различают лишь призрачный сумрак, похожий на преддверие смерти. Виной ли тому ощущение, которое эта девчонка от себя оставила? Или проблема в том, что она с собой забрала?

Наконец Усикаве удалось взять себя в руки. До самого вечера он разгребал бумаги, разбивал их по темам и выписывал в блокнот все, что казалось важным. Лишь уйдя в работу с головой, он сумел наконец избавиться от проклятой беспомощности. Постепенно в конторе стемнело, и, зажигая настольную лампу, он уже был уверен, что заплатил свои деньги не зря.

Начал Усикава с материалов из фитнес-клуба. Четыре года назад Аомамэ устроилась туда на работу — тренером по растяжке и инструктором боевых искусств. Сама составляла программы занятий, сама набирала и вела параллельно несколько групп. Чуть ли не каждый документ говорил о том, что преподавала она отменно и слыла настоящим кумиром у членов клуба. Помимо групповых занятий давала и частные уроки на дому. Брала за это недешево, но для клиентов, которые не могут являться в клуб по расписанию или просто любят более приватную обстановку, такая система удобнее, так что недостатка в «частниках» у нее не было.

Из копии расписания тренировок стало ясно, когда, где и как Аомамэ занималась с частными клиентами. Для одних назначала время и место в стенах клуба, к другим выезжала на дом. Были среди этих клиентов и светские знаменитости, и политики. Самой пожилой оказалась Сидзуэ Огата, хозяйка «Плакучей виллы».

Знакомство с нею Аомамэ поддерживала вплоть до своего исчезновения, а завязала его вскоре после начала работы в клубе — как раз когда двухэтажный дом при усадьбе переоборудовали в приют «Консультации для женщин — жертв бытового насилия». Может, простое совпадение, а может, и нет. В любом случае, документы говорили о том, что вскоре эта парочка сблизилась еще теснее.

Более того: создавалось впечатление, будто между Аомамэ и хозяйкой установилось нечто вроде родства. Усикава чуял это нутром. Поначалу женщины общались как инструктор клуба с частной клиенткой. Но в какой-то момент их отношения изменились. Отслеживая расписание день за днем, Усикава пытался вычислить, когда именно эти двое начали общаться как близкие люди, невзирая на разницу в возрасте и положении. Скорее всего, когда обеим открылась некая истина и они устроили тайный сговор, который каким-то образом привел к убийству Лидера в номере гостиницы «Окура». Так подсказывало Усикаве его чутье.

Но каким образом? И что это за сговор?

На это чутья Усикавы уже не хватало.

Определенно, что-то здесь связано с бытовым насилием. Старуха явно неравнодушна к этой теме. Согласно документам, Сидзуэ Огата познакомилась с Аомамэ, когда записалась в группу самозащиты. Но обычные семидесятилетние старухи не ходят на курсы самозащиты. Так, может, их связала не столько необходимость защищаться самим, сколько желание защитить кого-то еще?

Или над самой Аомамэ надругались в детстве? А Лидер оказался бытовым насильником — и две женщины, узнав об этом, приговорили его к казни? Впрочем, это всего лишь предположения. Которые, насколько известно Усикаве, серьезно расходятся с образом Лидера. Конечно, чужая душа — потемки, тем более такая бездонная, как у Лидера. Все-таки он был гуру огромной секты. Мудрая, образованная личность, настоящая загадка для своего окружения. И даже если допустить, что при этом он насиловал малолеток, — стоит ли ради этого рисковать собой и своей репутацией, планируя настолько скандальное убийство?

А убили его хладнокровно, и никаким «состоянием аффекта» здесь не пахло. Продуманное убийство с осознанными мотивами, на организацию которого потрачены огромные время, силы и деньги.

Но доказательств этому не было. Сплошные умозрительные выводы — то, что отсекала «бритва Оккама». И предложить «Авангарду», увы, пока нечего. Усикава просто понимал, что случилось — по запаху и на ощупь. Все косвенные факторы говорили об одном. Под предлогом мести насильнику старуха подговорила Аомамэ убить Лидера, а потом спрятала ее в безопасном месте. Чему полностью, хотя и косвенно, соответствовали все документы, собранные Нетопырем.

Куда больше времени и сил Усикава потратил на изучение материалов об «Очевидцах». Этих бумаг оказалось куда больше, чем он думал, хотя по-настоящему полезными он нашел лишь несколько документов. В основном перед его глазами мелькали отчеты о вкладе семейства Аомамэ в деятельность секты. Эти люди по-настоящему истово, до самоотречения распространяли учение «Очевидцев». Родители ее теперь жили в городке Итикава префектуры Тиба. Переселились туда тридцать пять лет назад, после чего дважды переезжали, но только в пределах Итикавы. Отец, Такаюки Аомамэ (58 лет), работает в машиностроительной компании. Мать, Кэйко Аомамэ (56 лет), — домохозяйка. Их сын, Кэйити Аомамэ (34 года), окончил среднюю школу в Йтикаве, устроился на работу в небольшую токийскую типографию, но через три года уволился и полностью посвятил себя «очевидцам». Поначалу печатал религиозные брошюры в штаб-квартире секты в Одаваре, ныне занимает там же руководящую должность. Пять лет назад женился на сектантке, которая родила ему двоих детей. Живет с семьей в Одаваре, снимает квартиру

«Официальная» биография их дочери, Масами Аомамэ, обрывается в одиннадцать лет, когда девочка уходит из секты. А люди, которые отрекаются от веры, «очевидцев» не интересуют. Для сектантов Масами Аомамэ умерла в одиннадцать. После этого никаких записей о ней не велось, и никто не знает, жива ли она вообще.

«Придется поговорить с ее родителями или братом, — решил Усикава. — Может, что-нибудь выведаю хотя бы у них?» Но, окинув взглядом груду документов перед собой, тут же усомнился в том, что этих людей будет легко расколоть. Члены семьи Аомамэ (насколько показалось Усикаве) — узколобые аскеты, которые свято верят: чем сильней они будут ограничивать себя в этом мире, тем скорее приблизятся к Царству Небесному. Для них отрекшийся от веры, — каким бы близким он ни был, — ступил на путь греха и позора. И сегодня наверняка никто уже не считает Аомамэ ни дочерью, ни сестрой.

Так, может, саму Аомамэ истязали в детстве?

Кто знает. Если да — вряд ли ее родители считали это насилием. Усикава слышал, что «очевидцы» держат детей в черном теле и часто их наказывают. Если подобное случалось с Аомамэ, может, детская травма и привела ее к нынешнему убийству? Конечно, такое не исключается. И все-таки это очень смелое предположение. Спланировать убийство человека непросто. Опасно для жизни — и крайне вредно для психики. Если поймают, можешь оказаться на виселице [16]. И чтобы смириться с таким финалом заранее, нужна очень веская мотивация.

Листая бумаги, Усикава присматривался к детству Масами Аомамэ. Едва научившись ходить, она сопровождала мать в нескончаемых миссионерских походах. Вместе они стучали в чужие двери, вручали брошюры, рассказывали о надвигающемся Конце Времен и призывали принять их веру. Ибо только Секта поможет пережить Апокалипсис, после которого «очевидцы» непременно попадут в Рай. Подобные визитеры не раз заявлялись и к Усикаве. Как правило, женщины средних лет в шляпках или с зонтиками от солнца. Нередко в очках, через которые глядели на собеседника взглядом ученой рыбы. Иногда они приводили с собой детей. Усикава невольно представил лицо маленькой Аомамэ перед дверью своей квартиры.

В детский сад она не ходила. В школе проучилась до пятого класса, а затем покинула секту по неизвестной причине, которая «очевидцами» не зафиксирована. Отдавшийся дьяволу да с ним и останется. На заблудших некогда отвлекаться, ведь мы рассказываем людям о рае — и о том, как туда попасть. Богу богово, дьяволу дьяволово. Пусть каждый занимается своей работой.

И тут вдруг его пронзило. Словно кто-то постучался в голову, как в фанерную дверь, позвал: «Господин Усикава! Господин Усикава…» Он закрыл глаза и прислушался. Голос слабый, однако настойчивый. Что-то я пропустил, понял Усикава. Чертовы документы содержат то, чего я до сих пор не заметил. А голос велит, чтобы я это откопал…

Он еще раз перелистал бумаги — с начала и до конца. Не столько вчитываясь, сколько пытаясь представить информацию в виде сцен и картинок. Вот трехлетняя Аомамэ сопровождает мать в миссионерском походе. Как обычно, их грубо гонят с порога. Вот Аомамэ поступает в школу. А миссионерские походы продолжаются. Каждые выходные. На друзей нет времени. Да что там время — подружиться с кем-либо просто невозможно. В школе ее постоянно дразнят и поднимают на смех. Об этом Усикава знал из книг о жизни сектантов. И вот в одиннадцать лет Аомамэ отрекается от веры. Решение это наверняка далось ей нелегко, ведь ей привили веру с рождения. Вместе с верой девочка росла. Вера вошла в ее плоть и кровь. Веру не сбросишь, как сбрасывают одежду, чтобы облачиться во что-нибудь другое. Стоит ли говорить о космическом одиночестве, на которое она обрекла себя в родном доме. В таком доме. Ведь для ее родителей отречься от веры — все равно что отречься от семьи.

Что же тогда случилось с Аомамэ? Что заставило ее решиться на это?

«Муниципальная школа N. Город Итикава, префектура Тиба», — подумал Усикава. И произнес это вслух.

— Вот где что-то случилось. Именно там… — Он сглотнул, задержав дыхание. — Где-то я уже слышал об этой школе.

Но где? С префектурой Тиба Усикаву ничто не связывало. Родился он в городе Урава префектуры Сайтама, затем переехал учиться в Токио — и с тех пор, не считая редких выездов в Канагаву жил в одном из двадцати трех административных округов столицы. В Тибе практически не бывал. Лишь однажды приезжал на пляж Фуцу искупаться. Откуда же в его памяти осталось название школы в Итикаве?

Вспоминалось с трудом. Потирая ладонью сплюснутую голову, он пытался сосредоточиться. Об этой школе он услышал недавно. Совсем недавно. Префектура Тиба… Город Итикава… начальная школа. И наконец он нащупал то, что искал.

«Тэнго Кавана! — всплыло в голове. — Он тоже родился в Итикаве. И наверняка ходил в местную муниципальную школу».

Усикава снял с полки досье Тэнго Каваны — материал, собранный несколько месяцев назад по заказу «Авангарда». И попробовал отыскать, где же Тэнго учился. Корявый палец отыскал название школы. Так и есть: Масами Аомамэ ходила в ту же муниципальную школу, что и Тэнго Кавана! Более того — они были ровесниками. Учились ли оба в одном классе? Это нужно проверить. Но вероятность того, что они знакомы, резко возрастает.

Усикава достал из пачки сигарету, прикурил. Вот теперь все начинает увязываться. Между разными точками намечаются линии. Что за рисунок выйдет в итоге — пока неясно. Но скоро должен проступить силуэт.

«Ну что, госпожа Аомамэ! Вы слышите мои шаги? Наверно, не слышите. Я двигаюсь тихо. Но приближаюсь шаг за шагом. Я безмозглая черепаха, которая только и знает, что ползти вперед. Но уже очень скоро я увижу спину убежавшего зайца. Ожидайте меня с нетерпением».

Усикава откинулся на спинку кресла, запрокинул голову и медленно выпустил в потолок струйку дыма.

Глава 8

АОМАМЭ

Просто отличная дверь

Две недели подряд в дверь никто не звонил — если не считать молчаливых курьеров, приходивших по вторникам после обеда. Странный тип, назвавшийся сборщиком взносов из «Эн-эйч-кей», пообещал непременно вернуться. И, судя по голосу, действительно намеревался это сделать. По крайней мере, так показалось Аомамэ. Но с тех пор он так и не появился. Видимо, очень занят на остальных маршрутах.

День за днем протекали размеренно и спокойно. Ничего не случалось, никто не приходил, телефон молчал. Безопасности ради Тамару сократил число звонков до минимума. Аомамэ, как обычно, жила с задернутыми шторами — тихо и незаметно. Даже на тренажере старалась заниматься бесшумно. Каждый день мыла пол, не спеша готовила еду. Смотрела видео с уроками испанского (по ее просьбе Тамару прислал кассету), старательно повторяя каждую фразу вслух. Если долго не разговаривать, мышцы рта атрофируются, их нужно разминать осознанно. Изучение иностранного языка оптимально для такой тренировки. Ее давно влекла романтика Южной Америки. Будь у нее свобода выбора — поселилась бы в какой-нибудь маленькой южноамериканской стране. Например, в Коста-Рике. Снимала бы небольшую виллу на берегу, купалась в море да читала книжки. Если не шиковать, наличных из сумки хватило бы лет на десять. Да и те, кто ее преследует, вряд ли когда-либо доберутся до Коста-Рики.

Занимаясь испанским, Аомамэ представляла свою мирную жизнь на морском берегу. Нашлось бы в такой жизни место и для Тэнго? Она закрывала глаза и воображала, как они вдвоем загорают на пляже Карибского моря. Она — в узеньком черном бикини и темных очках — сжимает руку лежащего рядом Тэнго. Но почему-то в этой картинке ничто не трогало душу. Все равно что рекламный плакат какой-нибудь туристической фирмы.

Когда Аомамэ не могла придумать, чем заняться, она чистила пистолет. Строго по инструкции разбирала «хеклер-унд-кох», каждую деталь протирала тряпкой, надраивала щеточкой, смазывала маслом. Затем собирала — и проверяла, что все работает как нужно. Теперь она проделывала это автоматически. Оружие действительно стало частью ее самой.

Часам к десяти она забиралась с книгой в постель, читала несколько страниц и засыпала. С детства сон приходил к ней легко, а от мерно бегущих строк глаза очень скоро слипались сами. Тогда Аомамэ гасила торшер, прижималась щекой к подушке — и, если не происходило ничего необычного, так и спала до утра.

Сны Аомамэ видела крайне редко. По крайней мере, наутро почти ничего не помнила. Лишь несколько бессвязных обрывков иногда оседало на задворках сознания, но сюжетов в памяти не оставалось. Слишком уж глубокими были ее сновидения. Точно глубоководные рыбы, что никогда не выплывают на поверхность. А если и выплывают — теряют всякие очертания.

Но здесь, в своем убежище, она видит сны буквально каждую ночь. Очень яркие и реалистичные. И после каждого просыпается. Открывает глаза и долго не может понять, сон вокруг или явь. Такого не случалось с ней еще никогда. Она видит цифры электронных часов у подушки. 01:15, 02:37, 04:07. Закрывает глаза, пытается снова заснуть. Но получается плохо. Две разные реальности борются за ее сознание, точно морская и пресная вода в устье большой реки.

«Что делать, подруга, — повторяет она себе. — Ты ведь даже не знаешь, реален ли этот двулунный мир, в который тебя занесло. Что удивляться, если в таком мире даже сна от яви не отличишь? Не говоря уже о том, что ты своими руками укокошила несколько человек, еле ноги унесла от религиозных фанатиков и теперь прячешься, как зверь в глубокой норе. Разумеется, нервы у тебя на пределе, тебе страшно. Кончики твоих пальцев еще помнят чужую смерть. Не исключай, что заснуть спокойно тебе не удастся уже никогда. Может, это и есть расплата за то, что ты совершила…»

Снов, которые она видит, всего три. По крайней мере, никаких других она вспомнить не может.

В первом всегда гремит гром. Комната утопает во мраке, и гром не стихает ни на секунду. Только молния не сверкает. Совсем как в тот вечер, когда она отправила Лидера на тот свет. Аомамэ лежит в постели голая, а по комнате кто-то передвигается. Медленно и осторожно. По ковру с длинным ворсом. Воздух вокруг тяжелый и спертый. Оконные стекла мелко дрожат от громовых раскатов. Ей страшно: она понятия не имеет, что это рядом с нею. Человек? Животное? Или ни то, ни другое? Вскоре Нечто покидает комнату. Но не через дверь или окно. Просто медленно отдаляется, а затем исчезает вовсе. И наконец оставляет ее одну.

Аомамэ нашаривает кнопку торшера, включает свет. Вылезает из кровати и оглядывается. В стене напротив кровати — дыра, через которую смог бы протиснуться человек. Но дыра нестабильна — она шевелится и меняет форму, то увеличиваясь, то уменьшаясь, словно живая. Нечто вышло из комнаты через эту дыру. Аомамэ заглядывает в нее, но внутри — лишь бездонная тьма. Густая и плотная — кажется, можно отрезать кусок и взять его в руки. Аомамэ любопытно и страшно одновременно. Сердце чуть не выскакивает из груди. На этом сон обрывается.

Во втором сне Аомамэ стоит на обочине хайвэя. Тоже голая. Люди таращатся на нее из застрявших в пробке автомобилей. В основном — мужчины, но есть и женщины. Они разглядывают ее маленькую грудь, пышный ежик волос у нее на лобке и придирчиво все это оценивают. Недовольно хмурятся, натянуто улыбаются или зевают. А то и равнодушно глядят сквозь нее. Аомамэ хочет прикрыть наготу. Хотя бы грудь и промежность. Какой-нибудь тряпкой или газетой. Но под рукой ничего подходящего нет. А кроме того, отчего-то (не понять отчего) она не способна шевелить руками. Порывистый ветер возбуждает соски, ерошит волосы на лобке.

Но самое ужасное — как назло, у нее вот-вот начнутся месячные. Внизу живота уже совсем горячо. Что же делать, если перед всей этой публикой пойдет кровь?

Но тут открывается дверца серебристого «Мерседеса»-купе, из него выходит элегантно одетая женщина средних лет — светлые туфли на каблуках, темные очки, серебряные серьги. Стройная, ростом и фигурой похожа на Аомамэ. Пробравшись между застывших автомобилей, женщина снимает светло-желтое весеннее пальто — не очень длинное, до колен, — и надевает на Аомамэ. Пальто легкое, как перышко, простого покроя, но, видимо, дорогое. На Аомамэ сидит как влитое, словно шито на заказ. Незнакомка застегивает его до последней пуговицы.

— Я не знаю, когда смогу вернуть вам его, — говорит Аомамэ. — И к тому же боюсь, запачкаю кровью…

Ничего не ответив, женщина едва заметно кивает, разворачивается и, лавируя меж автомобилей, возвращается к своей машине. Сев за руль, машет Аомамэ. Или так только кажется? В легком, мягком пальто Аомамэ чувствует себя точно бабочка в Коконе. Наконец-то все самое сокровенное скрыто от посторонних глаз. И тут, словно дождавшись своего часа, по ее бедрам стекают первые струйки крови. Теплой, густой. И лишь глянув вниз, Аомамэ понимает, что это не кровь, а какая-то бесцветная жидкость.

Третий сон словами толком не описать. В нем нет ни сюжета, ни событий, ни каких-либо сцен. Есть только движение. Аомамэ словно перемещается без остановки во времени и пространстве. Когда и где это происходит — неважно. Главное в том, чтобы не оставаться на месте. Все вокруг постоянно течет, изменяется; в этой текучести и рождается некий великий смысл. И чем дольше Аомамэ в таком состоянии, тем призрачнее делается ее тело. Она смотрит на свои ладони — и различает то, что за ними. Глядит на живот — и видит кости и внутренние органы. «Этак я скоро совсем исчезну, — думает Аомамэ. — Что же случится со мной, когда я стану невидимой?» Но ответа она не знает.

В два часа дня звонит телефон и будит Аомамэ, задремавшую на диване.

— Новости есть? — спрашивает Тамару.

— Никаких, — отвечает она.

— А человек из «Эн-эйч-кей»?

— Больше не появлялся. Грозился прийти, но, похоже, только запугивал.

— Возможно, — допускает Тамару. — Только оплата за «Эн-эйч-кей» у тебя переводится автоматически через банк. Об этом написано в квитанции, наклеенной на двери твоей квартиры. Сборщик взносов не мог бы ее не заметить. Так мне объяснил по телефону их сотрудник. Сказал, что здесь какая-то ошибка.

— Значит, я все-таки не должна ему открывать?

— Главное — не привлекать ничьего внимания! Лично я не люблю, когда такие ошибки допускают у меня перед носом.

— Ну, все на белом свете ошибаются то и дело.

— Белый свет — белым светом. А я — это я, — подчеркивает Тамару. — Чего бы странного с тобой ни случалось, о любой мелочи немедленно сообщай.

— Об «Авангарде» что-нибудь слышно?

— Затаились, как в могиле. Словно ничего не произошло. Внутри секты, может, что-то и движется, но снаружи ничего не разобрать.

— Но я слышала, у вас в секте есть информатор?

— Информация поступает, но крайне скудно. Похоже, там закручивают гайки. И этот кран теперь перекрыли.

— Но меня все еще ищут, верно?

— После смерти Лидера в их руководстве, конечно, образовалась большая дыра. Кто станет его преемником и куда поведет секту, похоже, еще не решили. Но в том, что тебя необходимо поймать во что бы то ни стало, все они сходятся. Этот факт сомнению не подлежит.

— Не очень веселый факт.

— В любом факте главное — весомость и точность. А уж какие эмоции он вызывает — дело десятое.

— Так или иначе, — говорит Аомамэ, — если они меня сцапают и поймут, кто за мной стоял, у вас тоже начнутся неприятности.

— Вот потому мы и хотим как можно скорее переправить тебя туда, докуда они не дотянутся.

— Отлично понимаю. И все-таки подождите еще немного.

— Она готова ждать до конца года. Поэтому и я подожду.

— Спасибо.

— Лично меня благодарить не за что.

— Мне виднее, — настаивает Аомамэ. — Да! И еще… При следующей доставке хотелось бы получить одну вещь. Хотя с мужчинами и неловко о ней говорить…

— Я надежен, как каменная стена, — отзывается Тамару. — И при этом стопроцентный гей.

— Мне нужен тест на беременность.

В трубке повисает молчание.

— Ты полагаешь, что тебе это необходимо, — наконец уточняет Тамару.

Это не звучит как вопрос, и она ничего не отвечает.

— Ты считаешь, что забеременела?

— Я этого не сказала.

Мозг Тамару, похоже, начинает работать с бешеной скоростью. Похоже, если прислушаться, можно услышать, как в голове у него что-то гудит.

— Ты не считаешь, что забеременела, но тест сделать нужно?

— Да.

— Занятная головоломка.

— Извините, но больше пока ничего сообщить не могу. Достаточно простого теста, который продается в любой аптеке. А еще хорошо бы книгу, в которой подробно рассказывают о женской физиологии и менструациях.

Тамару опять умолкает. Очень жестким, спрессованным безмолвием.

— Пожалуй, я лучше перезвоню, — проговорил он наконец. — Не возражаешь?

— Конечно, нет.

Он издал горлом странный звук, и разговор оборвался.

Через пятнадцать минут телефон опять звонит. И впервые за долгое время Аомамэ слышит голос хозяйки «Плакучей виллы». Ей даже чудится, будто они со старушкой снова сидят в оранжерее. В огромном теплом пространстве, где порхают диковинные бабочки, а время течет неспешно.

— Ну, как твои дела?

— Размеренно, — отвечает Аомамэ.

И по просьбе Хозяйки подробно рассказывает о своем распорядке дня, о физических упражнениях и рационе.

— Конечно, так долго сидеть в четырех стенах тяжело, — сетует Хозяйка. — Но у тебя сильная воля, и я за тебя не переживаю. Уверена, ты со всем справишься. Искренне желаю тебе поскорее оттуда выбраться и переехать в безопасное место. Но если по какой-то причине хочешь задержаться — я уважаю твое желание.

— Благодарю вас.

— Нет, это я должна благодарить. Ты ведь так превосходно справилась со своей работой…

Хозяйка молчит.

— Мне сказали, тебе нужен тест на беременность, — неожиданно добавляет она. — Это правда?

— Задержка уже три недели.

— А раньше сбоев не было?

— С десяти лет начинались двадцать девятого числа каждого месяца. Никогда не задерживались даже на сутки. Все было точно, как фазы луны. Ни единого сбоя.

— Сейчас ты в непростом положении. Меняется и душевное равновесие, и биоритмы. Может, просто цикл сместился?

— Вполне вероятно. Хотя ничего подобного не случалось еще ни разу.

— Тамару сказал, ты не знаешь, беременна или нет.

— Последний раз я спала с мужчиной полгода назад. После этого — ни с кем ничего.

— Тем не менее ты не исключаешь, что забеременела. У тебя есть повод так думать? Кроме задержки как таковой…

— Я это просто чувствую.

— Просто чувствуешь?

— Такое ощущение.

— Ощущение, будто у тебя внутри что-то происходит?

— Если помните, как-то у малышки Цубасы вы рассказывали о яйцеклетках, — отвечает Аомамэ. — О том, что их у женщины ограниченное количество.

— Помню. Каждой женщине от природы дается примерно четыреста яйцеклеток, и каждый месяц они по одной выходят наружу… Да, был такой разговор.

— У меня очень четкое ощущение, будто сейчас одна из моих яйцеклеток оплодотворена. Но я не могу это как следует объяснить. И до конца ни в чем не уверена.

Старушка задумывается.

— Я родила двоих детей, — наконец говорит она. — Поэтому, кажется, понимаю, о чем ты. Но ты говоришь, что могла забеременеть без связи с мужчиной. У меня в голове это не укладывается.

— У меня тоже.

— Извини за бестактность, но у тебя не могло случиться контакта, пока ты была без сознания?

— Это исключено. Я всегда себя контролирую.

— Я считала тебя человеком, способным мыслить логично и хладнокровно, — молвит Хозяйка, тщательно подбирая слова.

— Стараюсь, чтобы так оно было и дальше.

— Тем не менее ты думаешь, что могла забеременеть без полового акта.

— Если точнее — не исключаю такой возможности, — отвечает Аомамэ. — Хотя, конечно, допускать это нелогично.

— Я тебя поняла, — отзывается старушка. — Во всяком случае, подождем результатов. Тесты на беременность тебе доставят завтра. Тем же способом и в то же время, что и всегда. Для надежности купят несколько разных.

— Спасибо, — говорит Аомамэ.

— Если предположить, что зачатие все же произошло — когда именно это могло случиться?

— Видимо, тем вечером во время грозы, когда я ходила в гостиницу «Окура».

Старушка еле слышно вздыхает.

— Ты уверена?

— Вполне. Тот вечер как раз приходился на период, когда легко забеременеть.

— Выходит, ты беременна уже два месяца?

— Да, — подтверждает Аомамэ.

— Не тошнит? Обычно это бывает на раннем сроке.

— Вовсе нет. Сама удивляюсь.

— Если результат положительный — что будешь делать?

— Прежде всего, нужно будет понять, кто биологический отец ребенка. Для меня это крайне важно.

— А кто он, ты не догадываешься?

— Пока нет.

— Ясно, — невозмутимо реагирует старушка. — Что бы ни случилось, я всегда на твоей стороне. И сделаю все, что могу, ради твоей защиты. Помни об этом.

— Простите, что отвлекаю такими вопросами в столь нелегкое время, — говорит Аомамэ.

— Ну что ты. Все абсолютно естественно. Для любой нормальной женщины важнее этих вопросов ничего нет. Делай тест, сообщай результат. А там и подумаем вместе, что дальше.

И Хозяйка тихонько кладет трубку.

В дверь стучат. Аомамэ занимается йогой на полу в спальне, но тут же замирает и прислушивается. Стучат громко, настойчиво. И как-то очень знакомо.

Аомамэ открывает ящик шкафа, достает пистолет, снимает с предохранителя. Передергивает затвор, досылает патрон в патронник. Затыкает оружие сзади за пояс трико, прокрадывается на кухню — и, вцепившись в рукоятку софтбольной биты, смотрит на входную дверь.

— Господин Такаи! — кричат за дверью грубо и хрипло. — Господин Такаи, вы дома? Это ваш друг «Эн-эйч-кей»! Пришел собрать взносы за телевидение!

Рукоять биты обмотана шероховатой виниловой лентой. Специально, чтоб не скользила в пальцах.

— Господин Такаи! — надрывается неизвестный. — Я знаю, что вы дома! Перестаньте прятаться. Господин Такаи, вы дома и слышите меня!

Все то же, что и в прошлый раз. Словно прокручивает запись на магнитофоне.

— Или вы решили, что я просто вам угрожал? О нет, я держу слово. И если у вас должок, непременно за ним прихожу! Вот вы сидите там и слушаете. Ладно, думаете, посижу себе тихонько, и этот чертов сборщик взносов уйдет подобру-поздорову…

Он громко барабанит в дверь. Стучит, наверное, раз двадцать пять.

«Ну и ручищи у него, — невольно думает Аомамэ. — И почему не позвонит?»

— А еще вы думаете вот что, — продолжает мужчина, словно прочитав ее мысли. — Конечно, у меня очень сильные руки. Но если я буду долго стучать в дверь, эти руки заболят. И еще вы гадаете, почему я стучу, а не звоню — так ведь удобнее, верно?

Лицо Аомамэ невольно сморщивается.

— Нет! — не унимается тот, кто за дверью. — Звонить я не стану! Когда нажимаешь на кнопку, звучит только «дин-дон!». Кто ни позвонит, звук всегда одинаковый. А вот стук — он индивидуален. Стук передает эмоции, потому что человек стучит рукой! И, конечно, рука потом болит. Все-таки я вам не Железный Человек Двадцать Восемь! [17] Но что поделаешь? Такая у меня работа. А все мы — неважно, богатые или бедные — должны уважать любую работу, не правда ли, господин Такаи?

И он снова барабанит в дверь. Двадцать семь ударов с равными паузами. Ладони Аомамэ вспотели, сжимая биту.

— Господин Такаи! Человек, который пользуется телевизором, должен платить за эту услугу корпорации «Эн-эйч-кей». Так написано у нас в Законе. Ничего не поделаешь! Или вы думаете, мне очень нравится стучать в вашу дверь? Ведь вы и сами не хотите неприятностей, правда? Небось сидите там и думаете: «Господи, за что мне все это?» Так не лучше ли заплатить — и жить себе дальше спокойно и счастливо?

Его крики разносятся по лестнице на весь дом. А ведь этот тип наслаждается своим красноречием, думает Аомамэ. Искренне радуется, дразня, унижая и понося неплательщиков на чем свет стоит, — и получает от этого извращенное удовольствие.

— Господин Такаи, я смотрю, вы действительно упрямый человек. Вы мне даже интересны. Так упорно храните молчание, точно моллюск на дне морском. Вы же следите за мной оттуда, из-за двери! И от волнения у вас потеют подмышки. Разве не так?

Он стучит в дверь еще тринадцать раз. Прекращает. Аомамэ ловит себя на том, что и правда вспотела.

— Ладно! — слышит она. — На сегодня, пожалуй, хватит. Но скоро я опять к вам наведаюсь. Мне все больше нравится ваша дверь. Двери ведь тоже бывают разные. У вас просто замечательная дверь. Стучать по ней — одно удовольствие. А стучать придется, иначе не придет к вам покой! До свидания, господин Такаи! До новых встреч!

Затем все стихло. Казалось, мужчина ушел. Но шагов Аомамэ не услышала. Может, он притворился, будто исчез, а сам стоит за дверью? Аомамэ еще крепче стиснула биту. И прождала так минуты две.

— Я все еще здесь! — раздался вдруг голос за дверью. — Ха-ха-ха! Небось решили, что я ушел? А вот и нет! Обманул, не взыщите. Такой уж я человек…

Он откашлялся — нарочито и неприятно.

— Я ведь на этой работе давно. И с годами научился видеть людей сквозь двери. Я не шучу. Очень многие скрываются за дверью, чтобы не платить «Эн-эйч-кей». За десятки лет я на таких, как вы, насмотрелся. Слышите, господин Такаи?

Он трижды стукнул в дверь — еще сильнее, чем прежде.

— Ловко вы прячетесь, господин Такаи! Прямо камбала в песке на дне моря. Мимикрия! Но долго скрываться у вас не выйдет. Кто-нибудь непременно придет и откроет эту дверь. Помяните мое слово. Это вам гарантирую я, сборщик взносов и ветеран корпорации «Эн-эйч-кей»! Как бы вы ни скрывались, ваша мимикрия — обман, который ни к чему не приведет. Поверьте, господин Такаи. Сейчас я уйду. На этот раз по-настоящему. Но в ближайшее время опять наведаюсь. Как услышите стук, знайте — я пришел. До скорого свидания, господин Такаи!

Шагов не раздалось, и теперь. Аомамэ выждала минут пять. Подошла к двери, прислушалась. Заглянула в глазок. На лестнице никого. Похоже, и правда ушел.

Аомамэ поставила биту рядом с буфетом. Достала пистолет, вернула патрон в магазин, поставила оружие на предохранитель, обмотала толстыми колготками, спрятала в шкаф. А затем легла на диван и закрыла глаза. В ушах все звучал голос незваного визитера.

Долго скрываться у вас не выйдет. Кто-нибудь непременно придет и откроет эту дверь. Помяните мое слово.

По крайней мере, ясно одно: этот тип — не из «Авангарда». Те ребятки привыкли действовать тихо, без лишних телодвижений. И уж точно не стали бы запугивать жертву угрозами с лестницы многоквартирного дома. Они работают иначе. Аомамэ представила фигуры Бонзы и Хвостатого. Эти приблизятся без единого звука. Оглянуться не успеешь, как они уже за твоей спиной. Аомамэ покачала головой. И тихонько вздохнула. Или это и правда сборщик взносов за телевидение? — подумала Аомамэ. — Но тогда почему он не заметил оповещения об автоматической оплате услуг «Эн-эйч-кей»? Я сама видела, что оно наклеено на двери. Может, это просто сумасшедший? Но слова его звучат на удивление логично. И правда кажется, будто он ощущает мое присутствие через дверь. Словно знает мою тайну — или каким-то образом выслеживает меня. Но не мог же он отпереть дверь и зайти внутрь. Дверь открывается изнутри! И открывать я никому не собираюсь.

Впрочем, утверждать не могу. Ведь если Тэнго еще раз появится в детском парке — я открою, не раздумывая, и побегу к нему. Кто бы ни поджидал меня за этой дверью.

Аомамэ садится на балконе в садовое кресло и наблюдает за детской площадкой сквозь прутья решетки. На скамейке под навесом — двое старшеклассников в школьной форме с серьезным видом о чем-то беседуют.

Две молодые мамаши присматривают за детьми в песочнице. Оживленно болтают, не отрывая глаз от детей. Обычная картинка обычного парка после полудня. Аомамэ разглядывает палубу детской горки, на которой нет ни души.

Она прижимает ладонь к животу. Закрывает глаза и прислушивается. Внутри у нее что-то есть. Маленькое и живое. В этом нет никакого сомнения.

— Дота, — тихонько произносит она.

— Маза, — отвечает ей что-то.

Глава 9

ТЭНГО

Пока не закрылся выход

Поужинав жареным мясом, все четверо переместились в караоке и повеселились там, опорожнив бутылку виски. Скромная, но веселая вечеринка завершилась часам к десяти. Автобус до вокзала останавливался неподалеку, и Тамура с Оомурой отправились на остановку, а Тэнго пошел провожать молоденькую сестру Адати. До ее дома было минут пятнадцать ходу, и они шагали по безлюдной улице, болтая обо всяких пустяках.

— Тэнго, Тэн-го… Тэн-го! — повторяла Адати нараспев. — Красивое имя. Приятно произносить…

Она была подшофе, хотя по ее вечно румяным щечкам сложно понять, насколько. Язычок не заплетался, шагала уверенно. Даже не скажешь, что выпила. Все-таки каждый из нас пьянеет по-своему.

— А мне всю жизнь казалось, что у меня очень странное имя, — признался Тэнго.

— Вовсе не странное. Тэнго! Легко произносится, сразу запоминается. Отличное имя!

— Кстати, до сих пор не знаю твоего имени. Только слышал, что все зовут тебя Ку.

— Ку — уменьшительное. Полное имя — Куми. Куми Адати. Слишком банально, правда?

— Куми Адати, — повторил вслух Тэнго. — Очень даже неплохо. Компактно и ничего лишнего.

— Спасибо! — сказала Куми Адати. — Когда мне так говорят, я чувствую себя автомобилем «Хонда-Сивик».

— Ну, я просто хотел похвалить…

— Я знаю. Она потребляет очень мало бензина, — сказала медсестра и взяла Тэнго за руку. — Можно взять тебя за руку? Так идти веселей и вообще спокойнее.

— Конечно, — ответил Тэнго.

Куми Адати взяла его за руку, и он тут же вспомнил пустой школьный класс и Аомамэ. Ощущение отличалось. Но в то же время было и что-то общее.

— Кажется, я пьяна, — сказала Куми Адати.

— Серьезно?

— Ага.

Тэнго еще раз посмотрел на ее профиль:

— А по виду и не скажешь.

— Со стороны незаметно. Но я правда сильно напилась.

— Для тебя это много?

— Да уж, хватило. Давненько так не набиралась.

— Иногда такие развлечения как воздух нужны, — повторил Тэнго слова сестры Тамуры.

— Конечно, — согласилась Куми Адати и энергично кивнула. — Иногда это человеку и правда необходимо. Вкусно поесть, выпить как следует, песенки попеть, поболтать обо всем на свете. А разве с тобой, Тэнго, так не бывает? Ты вообще часто развлекаешься? Мне вот кажется, что ты всегда очень сдержанный и рассудительный.

Тэнго задумался. Когда он развлекался в последнее время? Этого он не помнил. А если не помнил — значит, и не развлекался. Может, ему-то это и нужно — больше, чем остальным?

— Если и развлекаюсь, то очень редко, — признал он.

— Видишь как. Все люди разные…

— Это верно. И думают, и чувствуют по-своему.

— И по-своему пьянеют, — сказала Куми Адати. И над чем-то хихикнула. — Но ведь и тебе расслабляться нужно, разве нет?

— Наверное…

Они шагали по ночной улице, взявшись за руки, и какое-то время молчали. Тэнго думал о том, что теперь Куми Адати говорит иначе. В белом халате она говорила вежливо, следила за каждым словом. А в своей одежде — и, очевидно, подшофе — болтала обо всем, что в голову взбредет. Этим Куми Адати кого-то напоминала ему. Кого-то встреченного не так давно.

— Послушай, Тэнго. А ты когда-нибудь пробовал гашиш?

— Гашиш?

— Ну, смолу каннабиса.

Тэнго набрал полную грудь ночного воздуха, с шумом выдохнул.

— Нет, не пробовал.

— Хочешь, покурим? — предложила Куми Адати. — У меня дома есть.

— У тебя есть гашиш?

— Ну да. По мне тоже не скажешь, верно?

— Да уж… — невольно вырвалось у Тэнго. Ну и дела. В приморском городишке молоденькая розовощекая медсестра держит дома гашиш. И приглашает его, Тэнго, покурить с нею.

— И где ж ты его достала? — спросил он.

— Месяц назад бывшая одноклассница подарила на день рождения. Она недавно в Индию ездила, вот и привезла мне в подарок.

Сказав так, Куми Адати стиснула руку Тэнго покрепче и закачала ею в такт шагам.

— Вообще-то за контрабанду наркотиков можно и в тюрьму загреметь, — сказал Тэнго. — Если ты не знаешь, в Японии с этим ужас как строго. В аэропортах специальных собак натаскивают на запах марихуаны.

— Это верно, подруга у меня без башни, — согласилась Куми Адати. — Но на этот раз как-то все обошлось… Ну что, хочешь попробовать? Концентрированная штука — улетаешь будь здоров! Я специально проверяла, с медицинской точки зрения это почти безвредно. По крайней мере, гораздо безопаснее алкоголя и табака. Наш Минздрав, конечно, трубит везде — мол, опасно, потому что вызывает зависимость; но это все ерунда. От тех же патинко [18] зависимость куда страшнее! И наутро никакого похмелья, и вообще — такой умный парень, как ты, улетит куда нужно, гарантирую.

— Значит, ты сама уже… улетала?

— Ну конечно. Чистый кайф!

— Чистый кайф? — повторил Тэнго.

— Попробуй — сам поймешь. — Куми Адати снова хихикнула. — Если хочешь знать, английская королева Виктория, когда ее мучили боли при менструации, принимала марихуану как анальгетик. Ее же личный врач ей прописывал!

— Что, правда?

— А с чего мне врать? Об этом и в книжке написано.

«В какой книжке?» — хотел было уточнить Тэнго, но махнул рукой. Углубляться в подробности о менструациях у королевы Виктории как-то не очень хотелось.

— И сколько тебе исполнилось месяц назад? — сменил он тему.

— Двадцать три. Уже взрослая, если что.

— Да, конечно, — согласился Тэнго. Хотя даже в свои тридцать не смог бы назвать себя взрослым. Просто прожил на этой земле три десятка лет, вот и все.

— Моя сестра сегодня ночует у бойфренда. Так что мы никого не стесним. Ну что, зайдешь? А у меня завтра отгул, могу расслабиться.

Тэнго не знал, что ответить. Да, эта молоденькая медсестра ему симпатична. И, насколько он понимает, вполне взаимно. Но теперь она приглашает его к себе… Тэнго посмотрел на небо, которое застили пепельно-серые тучи — так плотно, что никаких лун не видать.

— Впервые я пробовала гашиш с подругой, — продолжала Куми Адати. — Тогда мне реально почудилось, будто я взлетаю над полом. Не очень высоко — сантиметров на пять или шесть. Но именно на такой высоте казалось приятней всего. Как раз то, что нужно.

— Ну да, и падать не больно.

— Вот-вот! Оттого и получалось расслабиться. Казалось, будто я нахожусь под надежной защитой. Как будто меня окружает Воздушный Кокон. Я — Дота, а где-то рядом, совсем близко, — моя Маза.

— Дота? — тихо, но очень внятно переспросил Тэнго. — Маза?

Молоденькая медсестра шагала по безлюдной улице, держа Тэнго за руку и мурлыча какую-то песенку. И ей было совершенно до лампочки, как комично смотрится ее миниатюрная фигурка рядом с огромным Тэнго. Лишь иногда их обгоняли одинокие ночные автомобили.

— Маза и Дота. Они упоминаются в книжке «Воздушный Кокон». Знаешь такую? — спросила она.

— Знаю.

— А читал?

Тэнго молча кивнул.

— Вот и хорошо. Разговор быстрее пойдет. Мне эта книжка ужасно нравится. Летом купила и прочитала три раза. А я очень редко перечитываю одно и то же. И когда впервые курила гашиш, сразу подумала: я — в Воздушном Коконе. Лежу, свернувшись калачиком, и жду своего появленья на этот свет. А моя Маза меня оберегает.

— И при этом ты видишь Мазу? — уточнил Тэнго.

— Да. Вижу. Из Воздушного Кокона можно увидеть то, что снаружи. А вот снаружи того, что внутри, никому не видно. Похоже, так все устроено. Вот только лица своей Мазы я не запомнила. Различала только смутные очертания. Хотя понимала, что этот человек — моя Маза.

— Ты хочешь сказать, Воздушный Кокон похож на утробу?

— Наверно, можно и так сказать. Правда, я не помню того времени, когда была в утробе. Так что сравнить не могу…

И Куми Адати в очередной раз хихикнула.

Жила она в стандартной двухэтажке на окраине. Дом построен вроде не очень давно, а уже начал понемногу ветшать. Ступени в подъезде скрипели, двери открывались с трудом. Когда мимо проезжал грузовик, дребезжали оконные стекла. Стены такие тонкие, что, если бы кто-нибудь играл на бас-гитаре, все здание превращалось бы в деревянную колонку-резонатор.

К марихуане Тэнго особого интереса не испытывал. Лучше уж оставаться в ясном уме даже в двулунном мире. Зачем еще больше искажать реальность? Опять же, переспать с Куми Адати ему не хотелось. Да, эта двадцатитрехлетняя медсестра была ему симпатична. Но страсть и симпатия — все-таки разные вещи. Во всяком случае, так считал сам Тэнго. И не слети с ее губ ключевые слова — Маза и Дота, — он, скорее всего, нашел бы предлог, чтобы в гости не заходить. Сел бы в автобус возле ее дома или вернулся в гостиницу на такси.

Все-таки он в Кошачьем городе, где ни к чему опасному лучше не приближаться. Но когда она произнесла это — Маза и Дота, — отказаться от приглашения Тэнго уже не мог. А вдруг Куми Адати подскажет ему, откуда в палате отца появился Воздушный Кокон с маленькой Аомамэ?

Квартирка ее была в самый раз для пары молодых сестер — две небольшие спальни, крохотная кухня, гостиная. Мебель собрана откуда ни попадя, без какой-либо заботы о стиле. На обеденном столе — аляповатая лампа с цветастым абажуром. В окне за цветастыми занавесками — какие-то огороды, за ними темнеет смешанный лес. Просторный пейзаж, который почему-то совершенно не радует глаз.

Они прошли в гостиную, и Куми Адати усадила Тэнго в двухместное кресло — огромное красное «гнездышко для влюбленных», нацеленное в телевизор напротив. Достала из холодильника банку пива «Саппоро» и вместе с парой стаканов поставила на столик.

— Переоденусь во что-нибудь посвободнее, — сказала она. — Я скоро.

Не возвращалась она довольно долго. Из спальни то и дело доносился какой-то шум. Судя по скрипу и грохоту, ящик комода выдвигался с большим трудом. Что-то с глухим стуком падало на пол, и Тэнго невольно оборачивался к закрытой двери. Похоже, кое-кто и правда захмелел сильнее, чем казалось со стороны. Через тонкую стену из соседней квартиры пробивались звуки телевизионного шоу. Какие-то юмористы без умолку что-то бубнили, и через каждые десять-пятнадцать секунд невидимый зал разражался хохотом и аплодисментами. Тэнго уже откровенно жалел, что согласился на приглашение. Хотя в глубине души понимал, что находится здесь не случайно — и попал бы сюда все равно.

Дешевое кресло, в котором он сидел, раздражало шершавой обивкой. Сколько в таком ни ерзай, удобной позы не примешь, только разозлишься сильнее. Тэнго отхлебнул пива и взял со столика пульт телевизора. Повертел в руках, изучая кнопки, затем включил телевизор. Перебрав с десяток каналов, остановился на выпуске «Путешествуем с Эн-эйч-кей», посвященном железным дорогам Австралии. Просто потому, что в этой программе хотя бы никто не кричал. Под плавные рулады гобоя дикторша спокойным голосом расписывала преимущества элитных спальных вагонов Трансконтинентальной железной дороги.

Ворочаясь в неудобном кресле и равнодушно следя за картинками на экране, Тэнго думал о «Воздушном Коконе». Куми Адати не знает, что текст написал он. Но дело не в этом. Главная загадка — в том, что, описывая Воздушный Кокон до мельчайших деталей, Тэнго ничего не знал о нем. Ни что такое сам Кокон, ни что означают Маза и Дота — обо всем этом он не имел ни малейшего представления. Да, в общем, не представляет и теперь. И тем не менее молоденькой медсестре книга понравилась настолько, что она прочла ее трижды. В чем же секрет?

Куми Адати вернулась, когда по ящику расхваливали утреннее меню вагона-ресторана, и пристроилась рядом с Тэнго в «кресле для влюбленных» — таком тесном, что их плечи невольно соприкасались. Переоделась она в безразмерную футболку и светлые спортивные штаны. На футболке красовалась эмблема — желтый смайлик. Последний раз Тэнго встречал такой в начале 70-х, когда музыкальные автоматы в кафе с ненормальной громкостью выдавали хиты «Грэнд Фанк Рейлроуд». Но футболка вовсе не выглядела старой. Неужели где-то и сейчас еще выпускают одежду с такой эмблемой?

Куми Адати принесла из холодильника еще пива, с шумом открыла банку, налила в стакан и залпом выпила целую треть. Затем сощурилась, точно довольная кошка, ткнула пальцем в экран, на котором поезд мчался между скалистых гор, и спросила:

— Где это?

— Австралия, — ответил Тэнго.

— Австралия, — будто копаясь в памяти, повторила она. — Австралия… Это которая в Южном полушарии?

— Ну да. Австралия, родина кенгуру.

— Одна моя подруга была в Австралии, — потирая веки, вспомнила Куми Адати. — Как раз в сезон, когда спариваются кенгуру. Говорит, они занимаются этим где попало — в парках, на улицах, у всех на виду…

Тэнго подумал, что бы сказать по этому поводу, но ничего подходящего в голову не приходило. А потому он просто взял пульт и выключил телевизор. В комнате сразу стихло. Неожиданно прекратился и шум из соседней квартиры. Только рев проезжавших за окном автомобилей изредка нарушал полуночную тишь. И все же, прислушавшись, Тэнго различил вдалеке незнакомый звук. Раздавался он непонятно откуда, но с определенной периодичностью. Стихал, а после короткой паузы повторялся.

— Это филин, — пояснила медсестра. — Живет в лесу и гугукает по ночам.

— Филин? — машинально повторил Тэнго.

Куми Адати положила голову ему на плечо и, ни слова не говоря, стиснула его руку. Ее волосы щекотали ему шею. «Кресло для влюбленных» становилось все неудобнее. Филин и дальше многозначительно гугукал в своем лесу. Призывно, хотя и предостерегающе.

— Я не слишком навязчива? — спросила Куми Адати.

Тэнго промолчал. А потом спросил:

— У тебя нет парня?

— С этим все сложно, — абсолютно серьезно ответила она. — Большинство нормальных парней после школы уезжают отсюда в Токио. Потому что здесь и учиться толком негде, и приличной работы не найти. Ничего не поделаешь.

— Но ты же осталась.

— Ну да… Конечно, зарплата небольшая и работа нелегкая, но жить мне здесь нравится. Вот только бой-френда непросто найти. Если кто и находится — вечно не тот, кого хотелось бы видеть рядом.

Стрелки настенных часов подползали к одиннадцати. После одиннадцати гостиница запирается на ночь, вспомнил Тэнго. А он все никак не встанет с этого чертова кресла. Словно сил не хватает. Может, дурацкая форма кресла тому виной? Или он просто пьянее, чем думает? Рассеянно слушая крики филина и поеживаясь от прикосновенья чужих волос к своей шее, Тэнго разглядывал нелепую лампу под вычурным абажуром.

А Куми Адати тем временем готовила все для раскурки, мурлыча какой-то веселый мотивчик. Взяла кусочек черной смолы, мелко-мелко, точно сушеного тунца, настрогала его безопасной бритвой, затолкала в плоскую трубочку и крайне сосредоточенно чиркнула спичкой. По комнате расплылся характерный сладковатый аромат. Первой затянулась сама. Вобрала в себя дыма побольше, задержала в легких подольше, медленно выдохнула. И жестом пригласила Тэнго следовать за собой. Он сделал то же самое: затянулся, задержал в себе дым, медленно выдохнул.

Несколько раз трубка переходила из рук в руки. Все это время оба молчали. Соседи опять врубили телевизор — из-за стенки вновь доносились взрывы хохота невидимой аудитории, причем даже громче прежнего. Безудержный смех лишь изредка прерывала реклама.

Совместная раскурка продолжалась минут пять, но ничего не происходило. Окружающий мир не менялся. Цвета, запахи, формы предметов оставались теми же. Филин и дальше гугукал в лесу, а волосы Куми Адати все так же покалывали шею Тэнго. Двухместное кресло было по-прежнему неудобным. Стрелки настенных часов не меняли своих скоростей, а люди из телевизора все так же заливались смехом. Особым смехом, который не станет счастливым, сколько его из себя ни выдавливай.

— Ничего не происходит, — сказал наконец Тэнго. — Видно, на меня эта штука не действует.

Куми Адати похлопала его по колену

— Все в порядке. Погоди чуток, — сказала она.

И оказалась права. Наконец его мозг среагировал. Раздался щелчок, словно кто-то включил потайной рубильник, и в голове что-то медленно сдвинулось. Тэнго казалось, что его голова — чашка, в которой сознание плещется подобно жиденькой рисовой каше. Только чашку раскачивают, и серое вещество того и гляди прольется наружу. Такое с ним творилось впервые. Никогда еще он не ощущал собственные мозги как отдельную кашу с определенной густотой. Гугуканье филина перемешивалось с этой кашей и растворялось бесследно.

— Этот филин теперь во мне, — сказал Тэнго. Ибо филин и правда стал частью его самого.

— Филин — Хранитель Леса, — отозвалась Куми Адати. — Он очень мудр и передает нам Знание, как выжить в ночи.

Но где и как можно получить у Филина подобное Знание? Ведь эта птица одновременно везде и нигде…

— Я не могу придумать, что у него спросить.

Куми Адати стиснула его руку.

— А не нужно вопросов. Лучше сам пойди в Лес, вот и все. Это же очень просто.

За стеной вновь захохотал телевизор, потом раздались аплодисменты. Видимо, ассистент программы, стоя за камерой, показывал участникам шоу карточки с надписями «Смех» и «Аплодисменты». Закрыв глаза, Тэнго подумал о Лесе. Я сам пойду в Лес, сказал он себе.

Темный Лес — владения LittlePeople. Но там же обитает и Филин. Мудрая птица, которая научит, как выжить в ночи…

Внезапно все стихло. Словно кто-то подкрался сзади и вставил в уши Тэнго затычки. Кто-то где-то закрыл одну крышку, а кто-то еще открыл в другом месте другую. Вход и выход поменялись местами…

И вот уже Тэнго — в опустевшем классе. Через распахнутые окна со двора долетают звонкие детские голоса. Порывами ветра качает белые занавески. Перед ним Аомамэ — сжимает его ладонь. Вроде знакомая сцена — но нет, на этот раз кое-что не так, как всегда. Все вокруг — до неузнаваемости яркое, свежее, настоящее. Глаза Тэнго до мельчайших подробностей различают окружающие предметы: протяни руку — дотронешься. Ноздри щиплет запах ранней зимы. То, что было когда-то реальным, вновь ожило и вернуло свои настоящие запахи. Того времени года, которому те принадлежали. Тусклый запах тряпки для классной доски, едкий запах жидкого мыла для уборки в классе, горький запах осенних листьев, сожженных на школьном дворе — все смешалось в единый коктейль, где уже не различить, что есть что… Вдыхая его всеми легкими, Тэнго вслушивается в себя. И с каждым биением пульса чувствует, как все шире распахивается его сердце. Само его тело меняет структуру. И пульс его — больше не пульс.

На какую-то секунду двери Времени распахиваются внутрь. Сияние прошлого ослепляет, перемешиваясь с сиянием настоящего. Старый воздух сливается с новым. Тот самый свет, думает Тэнго. Тот самый воздух. Что мешало мне помнить их всю дорогу? Ведь это так просто. Ведь из них и состоит этот мир…

— Я так хотел с тобой встретиться, — говорит он Аомамэ. Голосом неуверенным, будто чужим — и все же своим.

— А я — с тобой, — отвечает она голосом Куми Адати. Граница между реальностью и воображением стирается. И чем дольше Тэнго пытается ее различить, тем сильнее кренится чашка с рисовой кашей, грозя расплескать его серое вещество.

— Я должен был отыскать тебя раньше. Но не смог, — признается он.

— И теперь не поздно. Ты еще можешь меня отыскать, — отвечает она.

— Но как?

Она молчит. Словно ее ответ не хочет обращаться в слова.

— Откуда ты знаешь, что я это могу? — говорит Тэнго.

— Но я же нашла тебя.

— Ты нашла меня?

— А ты найди меня, — отвечает она. — Пока позволяет время.

Белые занавески раскачиваются — яростно и беззвучно, как призраки, не успевшие сгинуть с рассветом. И это последнее, что проплывает перед глазами Тэнго.

Внезапно он понимает, что лежит на какой-то тесной кровати. Лампа погашена, через щель между занавесками пробивается слабый отсвет уличного фонаря. На Тэнго майка и трусы, на Куми Адати — только футболка со смайликом, под которой вообще ничего. Ее мягкая грудь упирается ему в плечо. В голове все ухает филин. Ночной Лес — у Тэнго внутри. Словно он вобрал его в себя — весь Лес до последнего деревца.

Даже в постели эта молоденькая медсестра не интересует его как женщина. Да и он, похоже, не возбуждает ее как мужчина. Куми Адати лишь обнимает Тэнго одной рукой да хихикает. Бог знает, что именно ее так смешит. Может, кто-то показывает ей карточку с надписью «Смех»?

«Интересно, который час?» — думает он. Поднимает голову, ищет глазами часы, но их нигде нет. Вдруг перестав смеяться, Куми Адати обнимает его.

— Я возрождаюсь! — Ее теплое дыхание касается уха Тэнго.

— Возрождаешься? — не понимает он.

— Ну, я ведь однажды уже умерла.

— Ты однажды уже умерла, — повторяет он.

— Ночью, когда шел холодный дождь, — добавляет она.

— Отчего умерла?

— От желания возродиться.

— Ну и как, получается? — уточняет Тэнго.

— Более-менее, — чуть слышно шепчет она. — По-разному…

Интересно, думает Тэнго. Что это может значить — возрождаться более-менее, да еще и по-разному! Его одурманенное серое вещество тяжелеет, наполняясь жизнью, как доисторический Океан. Но при этом никуда не его не зовет.

— Откуда появляется Воздушный Кокон?

— Вопрос некорректен, — отвечает сестра. — Хо-хо…

Она ерзает, и Тэнго ощущает бедром ежик волос на ее лобке.

— И что же нужно для возрождения? — спрашивает Тэнго.

— Главный принцип возрождения, — отвечает миниатюрная медсестра таким тоном, словно открывает страшную тайну, — в том, что возродиться можно только ради кого-то, но не ради себя.

— Это и значит «более-менее по-разному»!

— С рассветом тебе придется уйти, — вместо ответа объявляет она. — Пока не закрылся выход.

— С рассветом уйду, — послушно отзывается Тэнго.

Она снова прижимается лобком к его бедрам. Будто хочет оставить там некий особый знак.

— Воздушный Кокон ниоткуда не появляется. Сколько бы ты ни ждал, он не возникнет.

— Ты в этом уверена?

— Я ведь уже умирала, — отвечает она. — Умирать очень тяжело. Гораздо тяжелее, чем ты думаешь. Страшно одиноко. Просто поражаешься, как может человек быть таким одиноким. Советую это запомнить. Но в конечном итоге, без смерти нет возрождения.

— Без смерти нет возрождения? — переспрашивает он.

— Всю нашу жизнь мы приближаемся к смерти.

— Всю нашу жизнь мы приближаемся к смерти, — повторяет Тэнго, плохо понимая, что это значит.

Ветер все раскачивает белые занавески. В воздухе класса перемешались запахи мокрой тряпки, жидкого мыла и дыма от горящих осенних листьев. Кто-то играет на флейте. Маленькая девочка крепко сжимает его руку. Он чувствует сладкую боль внизу живота. Но эрекции нет. Это придет к нему гораздо позже. Слова «гораздо позже» сулят ему целую вечность — прямую линию без конца. Чашка с кашей снова кренится, чуть не расплескивая его серое вещество.

Проснувшись, Тэнго долго не мог сообразить, где находится. События прошедшей ночи вспоминались с трудом. В щель между занавесками пробивались ослепительные лучи, пели птицы. Он лежал на тесной кровати в страшно неудобной позе. Похоже, проспал так всю ночь. Рядом лежала женщина. Крепко спала, прижимаясь щекой к подушке. Ее волосы разметались по щеке, точно летняя трава, чуть влажная от росы. Куми Адати, вспомнил Тэнго. Молоденькая медсестра, которой недавно исполнилось двадцать три. Его часы валялись на полу у кровати. На циферблате — семь двадцать утра.

Тихонько, стараясь не разбудить медсестру, Тэнго поднялся с кровати и выглянул в щель между занавесками. За окном раскинулись черные огороды с ровными рядами плотных, пузатых капустных кочанов. А дальше виднелся смешанный лес. Вчера ночью там ухал филин, вспомнил Тэнго. Мудрая ночная птица. И под его гугуканье Тэнго с медсестрой курили гашиш. Его бедра все еще помнили ежик у нее на лобке.

Тэнго прошел на кухню, набрал в ладони воды из-под крана. В горле так пересохло, что он долго не мог напиться. В остальном — ничего необычного. Голова не болит, никакой вялости, сознание ясное. Только кажется, будто все тело хорошенько провентилировали. Словно его организм — система водопроводных труб, прочищенных умелым сантехником.

В майке и трусах он зашел в туалет и очень долго мочился. Лицо в зеркале показалось ему странно чужим. На щеках проступила щетина. Пора бы побриться.

Вернувшись в спальню, Тэнго собрал свои вещи, разбросанные по полу вперемешку с одеждой Куми Адати. Он не помнил, когда и как они раздевались. Отыскал оба носка, надел джинсы, рубашку. Пока одевался, наступил на большой перстень, недорогой с виду. Подобрал его, положил на столик у изголовья. Натянул куртку, взял в руку ветровку. Убедился, что кошелек и ключи в кармане. Медсестра, закутавшись в одеяло до ушей, спит так крепко, что и дыхания не слышно. Может, стоит ее разбудить? Вроде бы между ними ничего не было, но он все-таки провел ночь в ее постели. После этого уйти, не попрощавшись, будет, наверно, невежливо. Но она спит так крепко — и, кажется, вчера говорила, что на работу с утра ей не нужно. Да и проснись она — чем, прости, господи, с ней заниматься?

Рядом с телефоном он заметил блокнот и шариковую ручку. Вырвал страничку и написал: «Спасибо за вчерашнюю ночь. Было весело. Возвращаюсь в гостиницу. Тэнго». Указал время. Положил записку на столик у изголовья, придавил найденным перстнем. А затем сунул ноги в стоптанные кроссовки и вышел во двор.

Прошагав совсем недолго, Тэнго наткнулся на автобусную остановку. Подождал минут пять, пока не прибыл автобус, следующий до вокзала. До конечной ему выпало ехать с ватагой старшеклассников, галдевших на все лады. В гостинице его возвращению небритым в восемь утра никто не удивился. Похоже, персоналу было не привыкать. Без каких-либо вопросов ему тут же приготовили завтрак.

Запивая горячий завтрак зеленым чаем, Тэнго вспоминал события минувшего вечера. Три медсестры пригласили его поужинать жареным мясом. После ужина все зарулили в ближайший бар и пели караоке. Затем он пришел в квартиру Куми Адати, где под уханье филина курил с ней индийский гашиш. Ощутил, что его мозг превращается в жиденькую рисовую кашу. И вдруг очутился в школьном классе своего детства. Вдыхал зимний воздух, разговаривал с Аомамэ. А потом Куми Адати, уже в постели, рассказывала о смерти и возрождении. На его «некорректные вопросы» она давала ответы, которые следует понимать «более-менее по-разному». В лесу без умолку ухал филин, по телевизору постоянно смеялись люди.

В общей картине вечера кое-где оставались пробелы. Несколько причинно-следственных связей будто стерлись из его памяти. Но остальное вспоминалось на удивления ярко. В их диалогах он помнил каждое слово. Особенно то, что Куми Адати сказала ему напоследок:

— На рассвете ты должен уйти. Постарайся успеть, пока выход не перекроют.

Пожалуй, и в самом деле пора убираться отсюда. Он специально взял отпуск и прикатил в этот город, чтобы снова встретиться с десятилетней Аомамэ, спящей в Воздушном Коконе. Две недели подряд, день за днем, навещал парализованного отца и читал ему книги. Но Воздушный Кокон так и не появился. Зато когда он почти махнул на это рукой, Куми Адати приготовила для него нечто иное. Он все-таки смог увидеться с юной Аомамэ — и даже поговорил с ней.

— Найди меня, пока позволяет время, — сказала Аомамэ.

Хотя — может, на самом деле это сказала Куми Адати? Бог разберет. Но какая разница? Куми Адати однажды уже умирала и теперь возродилась. Не ради себя, а ради кого-то еще. Так сказала она сама, и Тэнго решил в этом не сомневаться. Что само по себе очень важно. Наверное.

Ведь сейчас он в Кошачьем городе. Только здесь возможно добиться того, что не достижимо больше нигде на свете. Ради этого он ехал на экспрессе, а потом и на местной электричке. Пока не прибыл сюда. Но все, чего он мог бы достичь, связано с риском. Со смертельным риском, если верить намекам Куми Адати. У Тэнго зачесались пальцы. Стоит ждать дурных новостей…

Пора возвращаться в Токио, решил он. Пока не закрылся выход и поезд еще останавливается на станции. Но прежде нужно зайти в лечебницу. Проститься с отцом — и проверить еще кое-что.

Глава 10

УСИКАВА

Сбор солидных доказательств

И вот Усикава отправился в город детства Аомамэ и Тэнго. Поначалу он настраивался на долгую поездку; но оказалось, что городок расположен на краю соседней префектуры Тиба, сразу же за рекой, совсем недалеко от центральных районов Токио. Выйдя на станции, он поймал такси и попросил подвезти его до такой-то школы. До школьного крыльца он добрался во втором часу дня, к началу дневных занятий. Из актового зала доносилось пение хором, а во дворе проводился урок физкультуры — соревнования по футболу, и дети с веселыми криками гоняли мяч.

Свои школьные годы Усикава вспоминать не любил. А уж физкультуру (особенно игры с мячом) просто ненавидел. Бегал он плохо, видел еще хуже и в спортсмены не годился с рождения. Физкультура вызывала у него кошмары наяву. Хотя по всем остальным предметам он успевал лучше некуда. От природы смышленый, учился всегда на «отлично», а в 25 лет сдал госэкзамен и получил лицензию адвоката. Вот только никто из окружающих не любил и не уважал его. Очевидно, из-за его физической ущербности. Да и внешность безобразнее некуда — огромное лицо, недобрый взгляд, приплюснутый череп. Губы обвислые — кажется, вот-вот потечет слюна (хотя на самом деле никогда не текла). Слишком курчавые волосы вечно взъерошены. Один его вид отбивал всякое желание с ним общаться.

В школе Усикава рта почти не раскрывал. Хотя знал: если понадобится, своим красноречием заткнет за пояс любого. Ему просто не попадалось достойного собеседника, чтобы продемонстрировать свои ораторские способности. Поэтому он постоянно молчал, предпочитая внимательно слушать других, о чем бы те ни говорили, и запоминать из сказанного что-нибудь ценное. Привычка эта стала его орудием. Благодаря ей он многое открыл для себя. Например, понял, что окружающие люди, как правило, не умеют думать своей головой. И не слушают никого, кроме таких же безголовых, как они сами.

В общем, ничего радостного о школьных годах в памяти Усикавы не осталось. И даже теперь от одной мысли, что придется зайти в школу, на душе кошки скребли. Хотя внешне жизнь в префектурах Сайтама и Тиба различалась, школы были такими же однотипными, как и по всей стране — располагались в одинаковых зданиях и работали по тем же правилам. Школу в Итикаве, где учился Тэнго, Усикава решил посетить самолично. Столь важное дело нельзя было поручить кому-либо еще. Позвонив по официальному номеру школы, он договорился о встрече с заместителем директора в половине второго.

Замдиректора оказалась невысокой женщиной лет сорока пяти. Миловидная, стройная, с правильными чертами лица. «Заместитель директора?» — задумался Усикава. О существовании такой должности он даже не слышал. Определенно, с тех пор, как ходил в школу он сам, на свете многое изменилось.

Видимо, эта замдиректора часто принимала у себя самых разных посетителей, ибо ничуть не удивилась необычной внешности Усикавы. А может, просто умела держать эмоции при себе. Провела его в приемную, усадила в кресло. Сама же села напротив и любезно улыбнулась — дескать, так о чем вы хотели поговорить?

Эта женщина напомнила Усикаве одну его одноклассницу — красавицу, отличницу приветливую, очень ответственную. Та девочка была отлично воспитана и замечательно играла на фортепьяно. Ее обожали все учителя, да и сам Усикава то и дело разглядывал ее на уроках. Хотя все чаще сзади. И ни разу не осмелился с нею заговорить.

— Вы хотели бы что-то узнать о выпускниках нашей школы? — спросила заместитель директора.

— Да. Извините, что не представился, — ответил Усикава и протянул визитку. Точно такую же, какую раньше вручил Тэнго, с надписью: «Фонд поддержки искусства и науки новой Японии, штатный сотрудник совета директоров». Усикава рассказал заместителю директора ту же байку, что и самому Тэнго: выпускник этой школы Тэнго Кавана — одаренный писатель, один из главных кандидатов на получение финансовой помощи со стороны Фонда. Ему же, Усикаве, всего лишь нужно собрать о молодом человеке самые общие сведения.

— Замечательная история! — ослепительно улыбаясь, пропела замдиректора. — Для нашей школы это большая честь. Мы с радостью окажем вам любую посильную помощь.

— Хотелось бы поговорить с его классным руководителем, — сказал Усикава.

— Попробую узнать. Все-таки прошло уже двадцать лет — возможно, она уже вышла на пенсию.

— Премного благодарен, — сказал Усикава. — И, если возможно, я хотел бы проверить еще кое-что.

— Что именно?

— Не училась ли в классе с Тэнго Каваной девочка по имени Масами Аомамэ?

Лицо замдиректора еле заметно напряглось.

— Это как-либо связано с финансовой поддержкой господина Каваны?

— О, вовсе нет! Просто в романе, который написал господин Кавана, есть героиня, очень похожая на госпожу Аомамэ. Вот мы и хотели бы задать ей несколько вопросов. Сущая формальность, не более.

— Вот как… — Ее губы слегка скривились. — Надеюсь, вы в курсе, что по некоторым позициям информация о частной жизни у нас не разглашается. Скажем, если речь идет о чьей-либо успеваемости или семейных обстоятельствах.

— Конечно, я это знаю. Мне просто хотелось бы уточнить, не училась ли она в одном классе с Тэнго Каваной. А также, если можно, узнать у вас имя и контактные данные его классной руководительницы.

— Понятно. С этим, я думаю, проблем не возникнет. Вы сказали — Аомамэ?

— Да. Иероглифы «синий горошек». Довольно редкая фамилия.

Усикава написал ручкой на странице блокнота: «Масами Аомамэ» — и передал записку заместителю директора. Та взяла ее, изучила за несколько секунд и спрятала в папку на столе.

— Вы не могли бы подождать меня здесь? Схожу в архивный отдел и попрошу, чтобы для вас скопировали доступную информацию.

— Спасибо за ваши бесценные силы и время, — сказал Усикава, прижимая руку к сердцу.

Грациозно поведя подолом юбки-клеш, замдиректора развернулась и вышла из комнаты. Усикава плюхнулся обратно в кресло, достал из портфеля книгу в мягкой обложке и погрузился в чтение.

Через пятнадцать минут замдиректора вернулась, прижимая к груди коричневый конверт.

— Господин Кавана был очень способным ребенком, — сказала она. — Лидировал и в учебе, и в спорте.

Но особенно впечатляют его успехи в математике. Уже в начальных классах решал задачи для старшеклассников, побеждал на олимпиадах. О нем даже в газетах писали как о чудо-ребенке.

— Какой молодец! — похвалил Усикава.

— Даже удивительно. В детстве слыл вундеркиндом в математике, а вырос и стал литератором…

— Щедрый талант, как богатый подземный источник, выходит на поверхность в самых разных местах. Теперь господин Кавана преподает математику, а параллельно пишет романы.

— Что вы говорите? — Брови замдиректора изящно выгнулись. — В отличие от него, о Масами Аомамэ информации немного. В пятом классе она перевелась в другую школу. Ее взяли к себе родственники, жившие в Токио, в округе Адати, там она и продолжила обучение. А с Тэнго Каваной училась только в третьем и четвертом классах.

«Я так и знал, — подумал Усикава. — Эту парочку и правда что-то связывает».

— Их классным руководителем тогда была госпожа Ота. Сюнко бта. Теперь она работает в муниципальной школе в Нарасино [19].

— И если туда позвонить, ее можно найти?

— Я уже позвонила, — улыбнулась замдиректора. — Она с радостью с вами поговорит.

— Даже не знаю, как вас благодарить! — искренне сказал Усикава. Приятно, когда женщина не только красавица, но и в работе профессионал.

Замдиректора достала свою визитку, написала на обороте фамилию учительницы, номер школы на станции Цуданума и протянула карточку Усикаве. Тот принял белый прямоугольник обеими руками и спрятал в недрах бумажника, точно великую драгоценность.

— Насколько я слышал, госпожа Аомамэ росла в религиозной среде, — сказал Усикава. — Для нас это весьма любопытный нюанс…

Замдиректора нахмурилась, и от уголков ее глаз разбежались едва заметные морщинки. Только отлично дисциплинированная женщина средних лет может позволить себе такие неуловимо-двусмысленные морщинки.

— Прошу меня извинить, — сказала она, — но по этой позиции разглашать информацию мы не вправе.

— Потому что это вопрос личной жизни? — уточнил Усикава.

— Именно. Это вопрос личной веры.

— А госпожа Ота могла бы на него ответить?

Заместитель директора чуть склонила голову влево и многозначительно улыбнулась:

— А это уже ее личное дело.

Поднявшись, Усикава поблагодарил замдиректора, и она вручила ему конверт с документами.

— Здесь — копии с документов открытого доступа. В основном материалы о господине Каване, но есть немного и о госпоже Аомамэ. Буду рада, если вам пригодится.

— Вы мне очень помогли. Спасибо за поддержку и понимание!

— Если вопрос финансовой поддержки решится положительно — пожалуйста, сообщайте. Для нашей школы это большая честь,

— Уверен, все будет решено в лучшем виде! — ответил Усикава. — Я сам не раз встречался с господином Каваной и ни в его таланте, ни в его перспективности даже не сомневаюсь.

На станции Итикава он зашел в кафе и за обедом просмотрел содержимое конверта. Сведения об успеваемости Тэнго и Аомамэ. В том числе — о похвальных грамотах Тэнго за успехи в учебе и спорте. Мальчик и правда был отличным учеником. И уж ему-то наверняка школа никогда не казалась кошмарным сном. В конверте также обнаружилась копия газетной статьи о его победе на математическом конкурсе. Со старой газеты на Усикаву смотрел совсем юный Тэнго.

Пообедав, Усикава позвонил из автомата в школу на Цудануме и договорился с учительницей Тэнго о встрече в четыре часа.

— Лишь тогда мы и сможем побеседовать спокойно, — сказала она.

«Конечно, работа есть работа, но две школы за один день — это слишком», — мысленно вздохнул Усикава. От мысли о поездке в очередную школу на сердце тяжелело. И тем не менее визит в первую уже принес свои плоды. Стало ясно, что Тэнго и Аомамэ целых два года учились вместе. А это — чрезвычайно важная информация. Они были знакомы. Тэнго помог Эрико Фукаде облечь «Воздушный Кокон» в форму романа и сделать книгу бестселлером. Аомамэ же каким-то образом убила Тамоцу Фукаду отца Фукаэри, в номере отеля «Окура». Очевидно, оба действовали с одной общей целью: нанести удар по секте «Авангард». И скорей всего, сговорились заранее. Вывод напрашивался сам собой.

Но сообщать это двум головорезам из «Авангарда» пока рановато. Усикава терпеть не мог выкладывать информацию по кусочкам. Он любил скрупулезно собрать все доступные данные, вычленить факты, заготовить по-настоящему солидные доказательства — и лишь потом заявить: «А на самом деле все было так…» Еще со времен адвокатства он привык разыгрывать перед клиентами подобный спектакль. Прикидывался недотепой, усыпляя бдительность собеседника, а в самый важный момент вываливал Истину залпом — и направлял ход беседы в совершенно иное, выгодное для него русло.

В электричке до Цуданумы он перебрал в голове несколько возможных версий.

Возможно, Тэнго и Аомамэ — любовники. То есть, конечно, не с десяти лет. Но, скажем, встретились уже после окончания школы и оказались в одной постели, почему бы и нет? А затем — по не известным пока причинам — объединились против секты «Авангард». Это версия первая.

Впрочем, никакими доказательствами того, что они общаются, Усикава не располагал. У Тэнго — связь с замужней женщиной на десять лет старше. Насколько можно понять, Тэнго не стал бы спать с другой, будь у него связь с Аомамэ. Не зря Усикава добрые две недели анализировал поведение Тэнго со всех возможных сторон. Трижды в неделю парень читает лекции по математике в колледже для абитуриентов, а почти все остальное время сидит дома — видимо, Пишет роман. На улицу выходит разве что на прогулку или за покупками. Живет просто, весь как на ладони, ни в чем необычном не замешан. Чтобы такой человек участвовал в подготовке убийства? Верится с большим трудом.

По большому счету, Усикаве даже нравился этот Тэнго. Парень скромный и открытый. Независимый, никогда ничего не просит. Как и многие здоровяки, не всегда быстро соображает, зато не подличает, не действует исподтишка. Наоборот, уж если что решил — прет напролом, но выполнит обязательно. На поприще юриста или биржевого маклера он бы, мягко скажем, не преуспел. Конкуренты сразу бы раскусили — и размазали его карьеру по стенке. Но вот учителем математики или писателем ему трудиться сам бог велел. Застенчивый, молчаливый, нравится многим женщинам. Словом, полная противоположность самому Усикаве.

Об Аомамэ же Усикава знал лишь то, что родилась она в семье истых фанатиков-«очевидцев», и с раннего детства мать брала ее с собой в миссионерские походы по домам. В пятом классе Аомамэ отреклась от веры и переехала жить к токийским родственникам в округ Адати. Видимо, не смогла больше вынести то, как с ней обращались в родной семье. Слава богу, здоровьем бог не обидел. В старших классах Аомамэ стала лидером школьной команды по софтболу и на нее начали обращать внимание. Очевидно, благодаря спортивным успехам поступила в институт физкультуры и смогла получать стипендию. Больше ничего Усикаве разузнать не удалось. Он понятия не имел, что Аомамэ за человек, о чем думает, в чем ее сила и слабость, — и совершенно ничего не знал о ее личной жизни. Все, что он раскопал, сводилось к стопке документов, официально предоставленных ее школой.

И тем не менее, изучив эти документы, Усикава понял, что могло объединять Тэнго с Аомамэ: безрадостное детство. Наверняка мать, раздавая брошюры о секте, таскала за собой маленькую дочь. Наверняка они ходили от квартиры к квартире и жали кнопки звонков. Ибо все дети «очевидцев» обязаны помогать родителям в их нелегком деле распространения веры. Но точно так же и отец Тэнго, работая сборщиком взносов за «Эн-эйч-кей», должен был постоянно обходить чужие жилища. И по выходным, скорее всего, брал с собой сына. По крайней мере, сам Усикава на его месте так бы и поступал. Одним выстрелом убиваешь двух зайцев: во-первых, человеку с ребенком люди охотнее отдают деньги, а во-вторых, не нужно тратиться на няньку. Хотя маленького Тэнго это, понятно, совсем не радовало. Вполне возможно, Аомамэ и Тэнго не раз встречали друг друга в своих походах по улочкам Итикавы.

Вот почему оба решили активно заняться спортом: чтобы добиться стипендий — и умотать из родного дома куда подальше. Оба талантливы. Но если кроме таланта рассчитывать не на что, ты просто вынужден лидировать, чтобы получить признание окружающих. Спорт был их единственным шансом сохранить себя. Наверняка эти двое сильно отличались от своих беззаботных сверстников — как образом мысли, так и отношением к миру.

Детство Усикавы, если подумать, сложилось примерно так же. Хотя рос он в богатой семье, ни в каких стипендиях не нуждался и карманные деньги от родителей получал. Но чтобы поступить на элитный юрфак, Усикаве приходилось учиться изо всех сил [20]. Так же, как Аомамэ и Тэнго. Развлекаться со сверстниками было некогда. Забывая об удовольствиях бренного мира (которые, по большей части, были все равно ему недоступны), он погружался в учебу. Его психику постоянно клинило между комплексом неполноценности и осознанием собственного превосходства. Вылитый Раскольников, так и не встретивший свою Соню, — частенько думал он про себя.

Ну, я-то ладно, вздохнул он наконец. Со мной уже ничего не поделаешь. Вернемся к Тэнго и Аомамэ. Повстречайся эти двое теперь, двадцать лет спустя — небось поразились бы, сколько между ними общего. Наверняка нашли бы о чем поговорить. Даже запросто смогли бы влюбиться друг в друга. Да, такой поворот событий Усикава представлял себе очень живо. Судьбоносная встреча. Головокружительная страсть.

Состоялась ли эта встреча на самом деле? Завязался ли между ними роман? Пока не известно. Логично предположить, что они таки встретились. И объединились в войне против «Авангарда», атакуя его разными способами и с разных сторон: Тэнго — авторучкой, Аомамэ — вероятно, с помощью каких-то продвинутых технологий. Но чем-то эта версия все же не устраивала Усикаву. Вроде все сходится, — но как-то неубедительно.

Ведь случись между ними любовь, это обязательно выплыло бы на поверхность. Судьбоносные встречи порождают не менее судьбоносные следствия, которые никак не ускользнули бы от цепкого взгляда Усикавы. Возможно, Аомамэ еще удержала бы это в тайне. Но не Тэнго.

Усикава всегда опирался на логику. Без убедительных доказательств — ни шагу вперед. Но в то же время он верил своему чутью, которое подсказывало, что в нынешней реальности Тэнго и Аомамэ не связывает ничего. Усикава покачал головой — легонько, но категорично. Скорее всего, они даже не подозревают о том, что живут в одном городе. А их одновременные атаки «Авангарда» — чистая случайность.

И хотя поверить в эту случайность нелегко, такая гипотеза устраивала чутье Усикавы куда больше, чем версия заговора. Каждый из этих двоих выступил против «Авангарда» по своим причинам и со своей целью, просто атаки эти совпали по времени. Две параллельные истории, вот и все.

Но купится ли на такое объяснение Высший совет «Авангарда»? Едва ли, подумал Усикава. Скорей уж они ухватятся за версию заговора. Такие типы обожают во всех и каждом видеть врагов. Прежде чем выдавать им свежую информацию, придется собрать куда более солидные доказательства. Иначе они могут пойти ложным путем, а это уже прямая угроза безопасности самого Усикавы.

Вот о чем думал Усикава всю дорогу в электричке от Итикавы до Цуданумы. Наверное, хмурился и вздыхал, сам того не замечая. Сидевшая напротив первоклашка таращилась на него во все глаза. Вернув лицу невозмутимость, Усикава погладил приплюснутый череп ладонью. Но это, похоже, девочку только напугало. На станции Ниси-Фунабаси она вскочила и выбежала из вагона.

Учительница Тосиэ Ота ждала его в классе сразу после уроков. Лет пятидесяти с небольшим, эта женщина казалась антиподом заместительницы директора в Итикаве: невысокая, приземистая, при ходьбе переваливалась с боку на бок, точно краб. Маленькие очки в металлической оправе, кожа меж бровей поросла чуть заметным пушком. Шерстяной костюм, шитый невесть когда и вышедший из моды чуть ли не в день своего пошива, отдавал нафталином. Цвет розовый, но какой-то странный. Словно его создатели хотели добиться благородно-спокойного тона, но их план не удался, и оттенок вышел робким, пугливым и беззащитным. Новенькая белая блузка напоминала незваного гостя, зашедшего в дом, где отпевают покойника. Волосы — суховатые, с проседью — скреплены пластмассовой заколкой. Ноги-руки отекшие, на коротких пальцах ни колечка. На шее — три глубоких морщины, точно шрамы от ран, нанесенных жизнью. Или словно три заветные желания этой женщины? Хотя последнее — вряд ли, подумал Усикава.

Преподавательница отвечала за Тэнго с третьего класса по шестой. Обычно классных руководителей сменяют каждые пару лет, но эта воспитывала Тэнго целых четыре года. Аомамэ же — только два: в третьем и четвертом классах.

— Тэнго Кавану я помню хорошо, — сказала она.

Голос ее, контрастируя с унылой внешностью, звучал на удивление звонко и молодо. Голос, который достигает каждого уголка класса, галдящего в начале урока. «Человека создает профессия, — подумал Усикава. — Видимо, она прекрасный педагог».

— Господин Кавана во всем был отличником. За двадцать пять лет я проработала в нескольких школах, у меня училось много детей, но этот, пожалуй, был самый способный. С любыми поручениями справлялся лучше всех. Очень добрый, с задатками лидера. Чем бы ни занимался — всегда объединял вокруг себя людей. В школе отличался способностями к математике, но меня совсем не удивляет, что он раскрыл себя в литературе.

— Правда ли, что его отец работал сборщиком взносов за «Эн-эйч-кей»?

— Да, — ответила учительница.

— От самого господина Каваны я слышал, что отец воспитывал его в строгости, — наобум сказал Усикава.

— И это правда, — не колеблясь, подтвердила учительница. — Отец держал его в черном теле. Очень гордился своей работой, это прекрасно. Вот только сыну было от этого нелегко.

Так, перескакивая с темы на тему, Усикава разузнал множество интересных подробностей. Все-таки умение подвести собеседника к откровенности было его коньком. Учительница рассказала, что однажды Тэнго убежал из дома из-за того, что не хотел по воскресеньям ходить с отцом по домам и собирать с людей деньги.

— Скорее, он даже не сам сбежал, его выгнали, — уточнила она.

Значит, Тэнго приходилось собирать с отцом взносы. И мальчик ненавидел это занятие всей душой. Как и предполагал Усикава.

Учительница даже пустила Тэнго переночевать. Уложила его спать, накормила ужином и завтраком. А вечером сама пошла к его отцу и стала уговаривать, чтобы тот простил сына. Похоже, это запомнилось ей на всю жизнь. Еще она рассказала, как однажды встретила его на концерте, когда Тэнго уже был старшеклассником. Он прекрасно играл на литаврах.

— Исполняли непростую музыку — «Симфониетту» Яначека. А ведь он даже не учился играть на этом инструменте. Впервые взял в руки палочки за несколько недель до концерта. Но когда вышел на сцену, даже без предварительных репетиций сыграл свою партию безупречно. Это же чудо!

«А ведь она искренне любила Тэнго, — удивился про себя Усикава. — Почти беззаветно. Интересно, что люди чувствуют, когда их так сильно любят?»

— А вы помните Масами Аомамэ? — спросил Усикава.

— Аомамэ? Как не помнить, — ответила учительница. Но уже с меньшим энтузиазмом. На тон пониже.

— Странная фамилия, правда? — спросил Усикава.

— Да, необычная. Но я помню не из-за фамилии.

Оба ненадолго замолчали.

— Я слышал, ее родители были активными членами секты «Очевидцы», — закинул удочку Усикава.

— Можно, я скажу только вам?

— Конечно. Я нем, как рыба.

Она кивнула.

— В Итикаве есть большое отделение «очевидцев». Несколько их детей мне учить доводилось. С каждым из таких ребят приходилось решать проблемы очень деликатного свойства. Но больших фанатиков, чем родители Аомамэ, я не встречала.

— Другими словами, принять иную точку зрения они не способны?

Учительница слегка закусила губу, словно припоминая.

— Именно. Все свои каноны они воспринимали буквально, соблюдали их неукоснительно — и требовали того же от детей. Из-за этого их дочь никто в классе не понимал.

— Значит, в каком-то смысле она была не такой, как все?

— Да, необычной, — подтвердила учительница. — Но, конечно, сама она ни в чем не виновата. Всему виной — нетерпимость, которая всем нам, увы, так присуща…

По словам учительницы, дети игнорировали Аомамэ. Относились к ней так, будто ее не существует. Она была из чужого мира и своими потусторонними ритуалами раздражала окружающих. Так решил весь класс. Единодушно. Чтобы никого не провоцировать, Аомамэ старалась держаться как можно незаметнее.

— Я делала все, что могла, — вздохнула учительница. — Но детская жестокость страшна. Девочка замыкалась и вела себя как сомнамбула. В наши дни я могла бы обратиться в специальную педагогическую консультацию. Но тогда подобных учреждений не было и в помине. Я была совсем молоденькой, с трудом добивалась внимания класса… Вам может показаться, что я оправдываюсь. Но мне действительно было очень и очень непросто.

Усикава понимал, что она имеет в виду. Быть учительницей начальной школы — адский труд. Все дети ссорятся или выясняют отношения практически постоянно.

— Истинная вера всегда вызывает нетерпимость, — сказал он. — На уровне подсознания. И мы не в силах это изменить.

— Да, вы совершенно правы, — согласилась учительница. — Но я же делала, что могла! Несколько раз пыталась поговорить с Аомамэ, но девочка почти не раскрывала рта. Она была очень сильной, однажды принятых решений никогда не меняла. Умная, сообразительная, могла бы отлично учиться — но принципиально держалась так, чтоб ее способностей никто не замечал. Неприметность была ее формой защиты. Я уверена, в нормальных условиях она стала бы отличницей. До сих пор ее жалею, когда вспоминаю.

— А с ее родителями вы говорили?

Учительница кивнула:

— Не раз. Ее родители часто приходили в школу жаловаться на то, что их дочь притесняют за веру. Я просила их помочь Аомамэ найти контакт с одноклассниками. И хоть немного смягчить свои требования к ее поведению в школе. Бесполезно. Для этих людей не было ничего важнее их догмы. Они грезили о счастье в загробной жизни, а существование в этом мире считали чем-то временным и несерьезным. И это взрослые люди! Я пыталась объяснить, что их родную дочь бойкотируют целым классом, что это может искорежить ей психику на всю оставшуюся жизнь. Но, к сожалению, понять меня они не захотели.

Тогда Усикава рассказал, что Аомамэ стала центральным нападающим софтбольной команды в университете, а затем и в фирме, где поначалу служила, а теперь она — уважаемый инструктор в элитном спортклубе. По крайней мере, была им до недавнего времени. Но этого Усикава уточнять не стал.

— Слава богу! — расцвела учительница, и ее щеки порозовели. — Значит, стала самостоятельной и зажила по-людски? Да у меня просто гора с плеч…

— Кстати, хотел спросить… — Усикава добродушно осклабился. — А Тэнго и Аомамэ, случаем, не дружили?

Учительница сплела пальцы и задумалась.

— Все могло быть. Хотя я ничего такого не замечала и от других не слышала. Но лично мне в дружбу Аомамэ хоть с кем-нибудь из класса верится с трудом. Не исключаю, Тэнго мог ей чем-то помочь, — мальчик он был добрый и ответственный. Но даже тогда она вряд ли открыла бы ему душу. Редкая устрица разомкнет створки раковины, если прицепилась однажды к скале. — Чуть помолчав, она добавила: — Уж извините за туманный ответ. Но я тогда с трудом справлялась с работой. Не было ни опыта, ни сил.

— Значит, если бы Тэнго с Аомамэ дружили, весь класс бы гудел и вы бы наверняка об этом узнали?

Учительница кивнула:

— Каждый тогда был по-своему нетерпим.

— Огромное вам спасибо, сэнсэй, — сказал Усикава. — Очень ценный разговор.

— Надеюсь, это не помешает Тэнго получить ваш грант? — забеспокоилась она. — Во всем виновата лишь я, их классный руководитель. Ни Тэнго, ни Аомамэ не сделали ничего дурного…

Усикава покачал головой:

— О, не стоит волноваться! Я всего лишь проверяю факты, из которых родилось художественное произведение. Проблемы с верой, как вы знаете, всегда очень запутанны. А господин Кавана — человек талантливый и разносторонний. Я уверен, скоро он станет настоящей звездой.

Услышав это, учительница разулыбалась. В ее зрачках что-то вспыхнуло и заиграло — будто солнечные блики на склонах горного ледника. Она вспоминает тогдашнего Тэнго, понял Усикава. И воспоминания двадцатилетней давности для нее свежи, как вчерашний день.

На остановке у школы, ожидая автобуса до станции Цуданума, Усикава думал о своих учителях. Вспоминают ли они его? Если и вспоминают — отнюдь не с сияющими глазами.

Но добытая информация подтвердила его предположения. Тэнго был самым одаренным в классе. Ему прочили большое будущее. Аомамэ же была изгоем, класс ее просто не замечал. Подружиться в то время они не могли. Слишком разные касты. А в пятом классе Аомамэ уехала из Итикавы, перешла в другую школу, и связь между ними прервалась.

В школьные годы объединять эту парочку могло лишь одно: обоим приходилось подчиняться догмам своих родителей. Конечно, у миссионеров и сборщиков денег несколько разные цели, но и те, и другие чуть не силком таскали за собой по улицам детей. Да, в классе к Аомамэ и Тэнго относились по-разному. Но оба оставались изгоями — и оба страстно мечтали об одном. Чтобы кто-нибудь принял их такими как есть, безо всяких условий — и обнял по-родному. Такую мечту Усикава представлял без труда, поскольку в их тогдашнем возрасте мечтал примерно о том же самом.

Итак, думал Усикава, сложив руки на груди, в кресле экспресса из Цуданумы в Токио. Что же мне теперь делать? Ниточки, связывающие Тэнго с Аомамэ, обнаружены. Сразу несколько — и весьма любопытных. Но по-прежнему — никаких конкретных доказательств.

Передо мной — высокая каменная стена. В ней три двери. Я должен выбрать одну. На каждой двери — табличка. На первой написано «Тэнго», на второй «Аомамэ», на третьей — «Старуха в Адзабу». Аомамэ исчезла буквально, как дым. Ни следа не оставила. «Плакучая вилла» в Адзабу охраняется, точно банковский сейф, туда не пробраться никак. Значит, дверь остается одна.

Похоже, придется пошпионить за Тэнго. Ничего другого не остается. Идеальный случай для действия методом исключения. Так и хочется издать симпатичную брошюрку и раздавать ее прохожим: вот он, господа, метод исключения!

Тэнго — прирожденный баловень судьбы. Математик, писатель. Чемпион по дзюдо и любимчик учительницы младших классов. Распутать клубок всех причин и следствий пока возможно только через него. А клубок этот страшно запутан. Чем больше с ним возишься, тем непонятнее, что делать дальше. Мозги сворачиваются, как испорченный тофу.

А что же ты сам, дружище Тэнго? Видишь ли общую картину того, что с тобой происходит? Ох, вряд ли. Насколько можно судить, ты действуешь методом проб и ошибок, только ходишь по кругу. Но ведь тоже, забредя в очередной тупик, сооружаешь новые версии с гипотезами? Ты же математик от бога. Всю жизнь собираешь паззлы из тысячи мелких кусочков. И как участник этой истории наверняка уже собрал их больше моего.

Итак, последим-ка теперь за тобой, Тэнго Кавана. Могу поспорить, куда-нибудь ты меня приведешь. Если повезет — туда, где прячется Аомамэ. Уж я сумею прицепиться, как рыба-прилипала, даже не сомневайся. Пристану так, что не оторвешь…

Приняв решение, Усикава закрыл глаза и отключился. Поспи немного, сказал он себе. Сегодня ты посетил две школы в префектуре Тиба и пообщался с двумя дамами средних лет: красоткой замдиректора — и крабо-подобной учительницей. Пора дать нервам отдохнуть…

Вскоре его большая приплюснутая голова закивала в такт покачиванию вагона, и он стал похож на куклу-болванчика из ярмарочного балагана, где предсказывают судьбу. Вагон не был пуст, но садиться рядом с Усикавой никому из пассажиров так и не захотелось.

Глава 11

АОМАМЭ

Ни логики, ни доброты

Во вторник утром Аомамэ пишет Тамару записку. О том, что опять приходил человек, выдающий себя за сборщика взносов из «Эн-эйч-кей». Опять настойчиво колотил в дверь, громко стыдил и поносил ее (точнее, господина Такаи, якобы живущего в квартире) на все лады. В его поведении, как и в словах, ощущалась какая-то неестественность. Возможно, есть смысл серьезно его опасаться.

Она прячет записку в конверт, кладет на кухонный стол. Выводит на конверте инициал — латинскую букву «T». Записку должны передать Тамару курьеры, которые доставляют продукты.

Ближе к часу дня Аомамэ идет в спальню, запирает дверь, ложится на кровать и читает Пруста. Ровно в час раздается звонок, и еще через минуту в квартиру входит команда курьеров. Как всегда, они быстро заполняют продуктами холодильник, забирают мусор, проверяют, что осталось в буфете. Справляются со всем минут за пятнадцать, выходят из квартиры, закрывают дверь, запирают на ключ. И опять звонят, как условлено.

Выждав на всякий случай до полвторого, Аомамэ переходит из спальни в кухню. Конверта для Тамару уже нет, вместо него на столе — бумажный пакет из аптеки и увесистая «Энциклопедия женской физиологии» в твердом переплете. В пакете — три разных теста на беременность. Аомамэ открывает коробочки одну за другой, читает инструкции. Все сообщают одно и то же: тест можно проводить, если задержка больше недели.

Точность результата — девяносто пять процентов, но если он положителен, следует как можно скорее показаться врачу. Ошибка все же не исключена, поскольку тесты указывают на вероятность беременности, но не на беременность как таковую.

Пользоваться очень просто. Погружаешь тест-полоску в емкость с мочой или же наносишь каплю мочи на планшет. Ждешь несколько минут. Если полоска посинеет или в круглой ячейке планшетки появятся две линии, — зачатие произошло. Если же полоска не изменила цвета или на планшетке проступила только одна линия, беременности нет. Так или иначе, принцип у всех тестов один: беременность определяется по содержанию в моче особого гормона — хорионического гона-дотропина человека (ХГЧ). «Гормон ХГЧ»? Аомамэ озадаченно хмурится. Тридцать лет в женском теле живу, но о таком ни разу не слышала. Неужели я появилась на свет от того, о чем и понятия не имею?

Она листает «Энциклопедию женской физиологии».

Хорионический гонадотропин человека, — пишется в книге, — начинает усиленно выделяться в первом триместре беременности и помогает выработке гормонов в желтом теле — временной эндокринной железе, возникающей в яичнике на месте овулировавшего фолликула. Желтое тело вырабатывает прогестерон и эстроген, укрепляет внутреннюю оболочку матки и в случае беременности препятствует менструации. Ее активность особенно высока в период от семи до девяти недель и в дальнейшем, по мере образования плаценты, постепенно угасает, а вместе с этим снижается и уровень ХГЧ.

Иными словами, гормон ХГЧ сохраняется на высоком уровне только до седьмой-девятой недели после появления зародыша в утробе матери. Причем ненадолго. Поэтому если результат теста положительный, можно не сомневаться: зачатие произошло. Если же отрицательный, однозначного вывода делать еще нельзя. Возможно, беременность и есть, просто уровень ХГЧ на момент проведения теста недостаточно высок.

В туалет ей сейчас неохота. Она достает из холодильника бутылку минералки, выпивает два стакана. Безрезультатно. Впрочем, куда торопиться? Она выкидывает мысли о тестах из головы, садится на диван и вновь принимается за Пруста.

Мочевой пузырь дает о себе знать в четвертом часу. Аомамэ наполняет баночку, окунает туда тест-полоску. Буквально на глазах полоска темнеет. Жизнерадостным синим колером дорогущих пижонских кабриолетов, на которых мчатся вдоль моря навстречу июньскому ветерку. Но здесь, в туалете столичной многоэтажки, синий цвет извещает Аомамэ, что она беременна — с точностью в девяносто пять процентов. Стоя перед зеркалом, она долго разглядывает эту полоску. Но цвет уже не меняется.

Для проверки сделаем другой тест, решает она. По инструкции нужно нанести каплю мочи на кончик тестовой палочки. Но поскольку мочевой пузырь уже пуст, Аомамэ просто окунает тест в ту же баночку — моча еще свежая. Какая, ей-богу, разница — капнуть или обмакнуть? Результат тот же самый: в круглом окошке отчетливо проступают две полоски. «Возможно, вы беременны», — бесстрастно заявляют они.

Аомамэ выливает мочу в унитаз, спускает воду Посиневшие тесты заворачивает в туалетную бумагу, отправляет в мусорное ведро, моет баночку. Идет на кухню и выпивает еще два стакана воды. Завтра сделаю третий тест, решает она. Три — хорошее число для ударов битой. Раз, два… И наконец, задержав дыхание, — три.

Она кипятит воду, заваривает чай, садится на диван и читает Пруста. Берет с блюдечка сырные крекеры, грызет, запивает чаем. Аомамэ любит читать после обеда. Но сколько ни елозит взглядом по строчкам, смысл текста не укладывается в голове. Она перечитывает одно и то же второй раз, третий. А потом закрывает глаза — и представляет себя за рулем ярко-синего кабриолета с откинутым верхом, летящего по дороге вдоль побережья: морской ветер в ее волосах, и на всех дорожных знаках — по две полоски, предупреждающих: «Внимание! Возможна беременность!»

Вздохнув, Аомамэ бросает книгу на диван.

Ясно, что в третьем тесте нет нужды. Результат будет тем же хоть в сотый раз. Бездарная трата времени. Скорее всего, гонадотропин у меня действительно выделяется, оберегает желтое тело, мешает наступлению менструации, формирует плаценту. Я беременна. И моему гонадотропину это известно. Как и мне самой. Я чувствую это. В самом низу живота. Оно еще совсем крошечное — запятая, намек. Но скоро начнет увеличиваться и обрастать плацентой. Питаться тем же, что съем я, и неудержимо расти в тяжелой темной воде…

Беременна Аомамэ впервые. Она предельно осторожна и доверяет только тому, что видит своими глазами. В постели с мужчиной никогда не забывает о презервативе. Даже если сама уже подшофе. Как она и рассказывала Хозяйке, месячные у нее были регулярными с десяти лет. Никогда никаких задержек, даже на пару дней. Кровотечения длились по нескольку суток. Боли почти не было, и ничто не мешало ей заниматься спортом.

Первая менструация началась через несколько месяцев после того, как она пожала руку Тэнго в опустевшем классе. И здесь ощущалась некая связь. Может, само прикосновение к Тэнго сдвинуло что-то важное в ее организме? Когда Аомамэ рассказала матери о первых месячных, та недовольно нахмурилась. Будто на нее навалились лишние хлопоты. «Слишком рано», — только и сказала она. Но дочь даже бровью не повела: это были ее проблемы, а не матери или кого-то еще. Это она вступала в новый для нее мир.

И вот теперь Аомамэ беременна.

Она думает о яйцеклетке: «Одна из четырехсот моих яйцеклеток оплодотворилась. Скорее всего — той сентябрьской ночью, когда бушевала гроза. Ночью, когда я убила человека в темной комнате. Тонкой иголкой в мозг, под основание черепа. Но тот человек не был похож на мои прежние жертвы. Он знал, что я собираюсь его убить, и сам желал своей смерти. Я просто выполнила его просьбу. И в итоге совершила не казнь преступника, но акт милосердия. А он взамен обещал мне то, в чем нуждалась я. Наша сделка состоялась в темной комнате. И той же ночью случилось мистическое зачатие. Я это знаю.

Своими руками я забрала жизнь у одного человека-и почти тут же породила другую. Неужели это входило в условия сделки?»

Аомамэ закрывает глаза и отключает сознание. Голова пустеет, затем наполняется чем-то еще. И невесть откуда приходят слова молитвы:

Отец наш Небесный. Да не названо останется имя Твое, а Царство Твое пусть придет к нам. Прости нам грехи наши многие, а шаги наши робкие благослови. Аминь.

Почему именно сейчас она произносит эти слова? Никогда ведь не верила ни в Царство Небесное, ни в Господа, ни в райские кущи. Но молитва эта с детства врезалась в ее память. Она зазубрила ее года в три или четыре, понятия не имея, что она значит. А если ошибалась хоть словом, получала указкой по рукам. Но все тайное когда-нибудь становится явным, даже если поначалу о нем не подозреваешь. Как татуировка на интимном месте у партнера по сексу.

Что сказала бы мать, узнав, что ее дочь забеременела без соития? Наверняка сочла бы это преступлением против веры. Этот грех для нее потяжелее, чем потеря девственности с кем ни попадя. Хотя Аомамэ, конечно, давно не девственница. И все равно… А возможно, матери будет просто до фонаря. Ведь я, беспутная грешница, в ее мыслях давно сгорела в аду.

Попробуем мыслить иначе. То, чего словами не объяснить, не нуждается в объяснениях. Воспримем само явление как загадку, которую нужно рассматривать под каким-то другим углом.

Должна ли я радоваться этой беременности, как благу? Или опасаться ее, как печати проклятья?

Сколько тут ни размышляй, ответа не будет. Просто я пока не могу прийти в себя. Я сбита с толку, ошеломлена. Мое сознание раздваивается. И принять эту новую реальность так сразу я, конечно, не в состоянии. Но в то же время очень хочется уберечь это крохотное тепло внизу живота. Сделать все, чтобы оно увидело свет. Да, мне тревожно и страшно. А вдруг во мне поселилось что-то инородное, и некий злобный монстр пожирает меня изнутри? Да нет, не может быть…

В Аомамэ побеждает здоровое любопытство. И мысль, которая никогда не приходила ей в голову, вдруг вспыхивает лучиком света в кромешной тьме:

А что, если во мне — ребенок Тэнго?

Скорчив гримасу, Аомамэ размышляет, возможно ли это. Как она физически могла зачать от него?

Конечно, можно подумать и так: в тот кошмарный вечер, когда творилось Великое Черт Знает Что, некая сила вдруг забросила мне в матку сперматозоиды Тэнго.

Из-за убийства Лидера где-то во мраке, посреди грозы и дождя этот мир дал трещину, и образовался некий коридор. Видимо, совсем ненадолго. И мы с Тэнго воспользовались этим шансом по назначению. Мое тело приняло тело Тэнго, и я забеременела. Какая-то из моих яйцеклеток — скажем, номер 201 или 202 — «раскрыла объятия» одному из миллионов его сперматозоидов. Такому же крепкому, умному и искреннему, как его хозяин.

Совершенно нелепая версия. Никакой логики. Сколько об этом ни рассуждай, какими словами ни доказывай, никто на свете не поверит, что такое возможно. Однако на дворе — Тысяча Невестьсот Восемьдесят Четвертый год. В котором может случиться все, что угодно.

Но если ребенок и правда от Тэнго…

В то утро на Третьей скоростной магистрали я не спустила курок пистолета. Действительно собиралась покончить с собой, даже сунула дуло в рот. И ни капельки не боялась смерти, потому что этим спасала Тэнго. Но какая-то сила заставила меня в последний момент передумать. Меня позвал чей-то Голос издалека. Не потому ли, что я уже была беременна? Может, он и пытался сообщить мне о зарождении новой жизни?

Аомамэ вспоминает тот странный сон, в котором элегантная женщина средних лет накинула на нее, обнаженную, свое пальто. Вышла из серебристого «Мерседеса»-купе и закутала ее в легкое, мягкое пальто яично-желтого цвета. Она знала, что я беременна. И защитила меня от бесстыжих взглядов зевак, от холодного ветра и всех остальных невзгод этого безумного мира.

Это был добрый знак.

Лицо Аомамэ расслабляется. Кто-то оберегает и защищает меня, заключает она. Даже в этом Тысяча Невестьсот Восемьдесят Четвертом я не одинока. Наверное.

Она берет чашку остывшего чая, выходит на балкон. Садится в пластмассовое кресло и сквозь щели балконной решетки — так, чтобы снаружи ее никто не увидел, — наблюдает за детской площадкой в парке. Стараясь думать о Тэнго. Но думать о Тэнго не получается. Вместо этого она вспоминает лицо Аюми Накано. Ее светлую улыбку, открытую и естественную. Они сидят лицом к лицу за столиком в ресторане, в руках — бокалы с красным вином. Обе порядком захмелели. Первоклассное бургундское перемешивается с их кровью, растворяется в теле и окрашивает мир вокруг в нежно-розовый цвет.

— Знаешь, Аомамэ, — говорит Аюми, поглаживая бокал. — По-моему, в этой жизни нет ни логики, ни доброты.

— Может быть, — отвечает Аомамэ. — Но ты не переживай. Эта жизнь когда-нибудь закончится, и наступит Царство Небесное.

— Жду не дождусь, — вздыхает Аюми.

Почему я тогда заговорила о Царстве Небесном? — удивляется Аомамэ. — Почему вдруг вспомнила то, во что сама никогда не верила? А ведь вскоре после этого Аюми погибла. Может, я имела в виду совсем не то Царство, о котором твердят «очевидцы», а нечто более личное? Не для всех сразу, но для каждого по отдельности? Вот почему и вырвались у меня эти слова. В какое же Царство Небесное верю я? Какое, по-моему, Царство придет, когда этот мир исчезнет?

Она кладет руку на живот, прислушивается. Но, конечно же, ничего не слышит.

Аюми больше нет. Ее приковали жесткими холодными наручниками к спинке кровати в отеле на Сибуя и задушили поясом от халата (убийца, насколько известно Аомамэ, так и не найден). Ее тело вскрыли, потом зашили, а затем кремировали. От человека по имени Аюми Накано в этом мире больше ничего не осталось. Ни частички плоти, ни капельки крови. Жива лишь в документах — да в чьих-то воспоминаниях.

Но, может быть, все не так? И Аюми по-прежнему существует в 1984-м? Все так же ворчит, что ей не дают носить на работе оружие. Засовывает штрафы за нелегальную парковку под дворники чьих-то авто. Или обучает старшеклассниц, как предохраняться от беременности: «Запомните, девчата, — без резинки не давать!»

Как же тогда им увидеться? Может, если бы я поднялась по той аварийной лестнице и вернулась в прежний, 1984 год — мы сумели бы снова встретиться? Там Аюми была бы жива-здорова, а за мной не следили бы громилы из «Авангарда»? И мы заглянули бы в тот ресторанчик на Ногидзаке и выпили по бокалу бургундского? А может…

Может, и правда вернуться по той же лестнице наверх?

Будто перематывая кассету в магнитофоне, Аомамэ отслеживает ход своей мысли. Почему мне ни разу не пришло это в голову? Я пробовала еще раз спуститься по той же лестнице с хайвэя, но больше не нашла пожарного выхода. Лестница под рекламным щитом «Бензина Эссо» исчезла. Но, может, нужно идти в обратную сторону — не спускаться, а подниматься? Еще раз пролезть на стройплощадку под хайвэем и оттуда по лестнице выбраться на Третью Скоростную магистраль? По тому же коридору — обратно. Разве не это требовалось от нее в прошлый раз?

Ей хочется тут же вскочить, выбежать из квартиры, доехать до станции Сангэндзяя — и проверить все как можно скорее. Может, получится, может, нет. Но попробовать стоит. В том же костюме, на тех же каблучках — вверх по той же лестнице с пауками.

И все-таки Аомамэ сдерживает себя.

Нет, нельзя, понимает она. Ведь наши с Тэнго судьбы снова пересеклись именно потому, что я попала сюда, в год 1Q84-й. И, возможно, именно поэтому теперь жду от него ребенка. Значит, я непременно должна снова встретиться с ним в этом мире. И хотя бы до тех пор не покидать этот новый мир. Чего бы ни стоило — и что бы со мной ни случилось.

На следующий день после обеда звонит Тамару.

— Сперва насчет человека из «Эн-эйч-кей», — говорит он. — Я позвонил в контору корпорации. Сборщик взносов, ответственный за этот участок в Коэндзи, сообщил, что не помнит, чтобы стучался в дверь квартиры номер 303. Зато помнит, что видел на двери извещение об автоматическом переводе через банк и сам факт оплаты уже проверял. Еще он сказал, что, если есть звонок, он никогда не стучит в дверь. Иначе к концу дня все руки себе поотбивал бы. Мало того: в день, когда к тебе заявился тот тип, официальный сборщик взносов обходил совершенно другой участок. Насколько я понял, он не врет. Судя по отзывам, работник он терпеливый и приветливый, ветеран с пятнадцатилетним стажем работы.

— Что ж получается?

— Получается, что к тебе, скорее всего, приходил самозванец. Некто под видом служащего «Эн-эйч-кей» хотел обманом стрясти с тебя деньги. Человек из корпорации, с которым я говорил, очень встревожился. Подобные самозванцы — прямой удар по их репутации. Он даже предложил встретиться со мной, чтобы обсудить происходящее. Разумеется, я отказался. Сказал, что материального вреда нам не причинили и раздувать ситуацию не хотелось бы.

— А может, это какой-нибудь псих? Или один из тех, кто меня разыскивает?

— Те, кто тебя разыскивает, так бы не поступали. Таким способом ничего не добиться, а вот спугнуть тебя можно запросто.

— Но если это просто псих, почему он выбрал именно эту квартиру? Столько дверей вокруг! А я постоянно задергиваю шторы, чтобы с улицы было не видно света, сижу тихо как мышка, не вывешиваю на балконе белья. Но он уже который раз колотится именно в эту дверь — и больше ни в какую. Он знает, что я прячусь. И постоянно это подчеркивает. И всячески пытается заставить меня открыть.

— Думаешь, явится снова?

— Не знаю. Но если его цель — добиться, чтоб я ему открыла, наверняка придет еще не раз.

— И тебя это пугает?

— Не пугает, — отвечает Аомамэ. — Просто не нравится.

— Мне тоже. Если он придет снова, мы не сможем заявить ни в «Эн-эйч-кей», ни в полицию. И даже если ты срочно вызовешь меня по телефону, я уже вряд ли его застану.

— Надеюсь, вызывать никого не придется, — говорит Аомамэ. — Сколько бы он ни провоцировал, я просто не открою ему, и все.

— Но он, видимо, станет провоцировать и как-нибудь иначе.

— Возможно, — хмурится Аомамэ.

Коротко кашлянув, Тамару меняет тему:

— Каков результат теста?

— Положительный, — отвечает она.

— То есть ты залетела?

— Да. Сделала два разных теста, результат тот же.

В трубке повисает безмолвие каменной плиты, на которой пока не высекли ни иероглифа.

— Никаких сомнений?

— Я сразу знала. Просто хотела подтвердить.

Снова пауза. Словно Тамару поглаживает пальцами безмолвный камень.

— Должен спросить напрямую, — говорит он наконец. — Будешь рожать? Или избавишься?

— Избавляться не буду.

— Значит, будешь рожать?

— Если все пойдет хорошо, рожу в июне-июле.

Тамару производит в уме несложный подсчет.

— Если так, придется немного изменить наши планы.

— Мне очень неловко.

— Не за что извиняться, — отвечает Тамару. — В любой ситуации женщина имеет право родить ребенка, и это право необходимо защищать.

— Звучит как в Декларации о правах человека, — говорит Аомамэ.

— И еще вопрос в лоб: ты разобралась, кто отец ребенка?

— Я ни с кем не спала с июня.

— Так что же это — непорочное зачатие?

— Если так выражаться, религиозные фанатики лопнут от ярости.

— Когда делаешь что-либо необычное, вокруг всегда кто-нибудь лопается от ярости, — парирует Тамару. — А вот если ты забеременела, нужно как можно раньше обратиться к врачу. Скрываться в этой квартире до самых родов не стоит.

Аомамэ задерживает дыхание.

— Оставьте меня здесь до конца года. Я ничем вас не потревожу.

Тамару долго молчит. Затем произносит:

— До конца года можешь оставаться. Но уже в январе тебе придется переехать в безопасное место, куда можно прислать врача. Это ты понимаешь?

— Понимаю, — отвечает Аомамэ. Но без особой уверенности. А если до января она так и не встретит Тэнго, сможет ли отсюда уехать?

— Одна женщина как-то забеременела от меня, — неожиданно сообщает Тамару.

Аомамэ не сразу находит, что сказать.

— От вас? Но вы же…

— Все верно, я гей. Стопроцентный, без вариантов. Давно таким был, и сейчас такой же. Думаю, и в будущем это не изменится.

— И все-таки женщина от вас забеременела.

— Все когда-нибудь ошибаются, — отвечает Тамару абсолютно серьезно. — Не буду вдаваться. Случилось по молодости. Только однажды — и сразу залет.

— И что с ней стало потом?

— Не знаю.

— Не знаете?

— Мы общались до шестого месяца. Потом перестали.

— После шестого месяца аборт невозможен, вы в курсе?

— Я знаю.

— Скорее всего, у вас родился ребенок, — говорит Аомамэ.

— Наверное.

— Но если так, вы хотели бы с ним повидаться?

— Не особо, — отвечает Тамару без колебаний. — Все-таки я никогда его не видел. А ты как? Хотела бы сейчас посмотреть на своего ребенка?

Аомамэ задумывается.

— Меня родители бросили, когда я совсем маленькой была. Поэтому мне сложно представить заранее, что значит быть матерью. Не с кого брать пример, скажем так.

— И тем не менее, ты собираешься привести в этот мир ребенка. В мир, полный зла, насилия и парадоксов.

— Да, потому что хочу любви, — говорит Аомамэ. — Но я говорю не о любви матери к своему ребенку. Во мне этого пока еще не выросло.

— Но ребенок — от той самой любви, о которой ты говоришь?

— Возможно. В некотором роде.

— Если ты ошиблась, и ребенок не от любви, которой тебе так хочется, ты очень сильно обидишь его. Как обидели когда-то тебя или меня.

— И это возможно. Но я уверена: все происходит как надо. Интуиция.

— Интуицию я уважаю, — говорит Тамару. — Но как бы там ни было, все мы — носители своей субъективной этики, которая с реальным миром никак не связана. Запомни это получше.

— Кто это сказал?

— Витгенштейн.

— Запомню, — говорит Аомамэ. — А если ваш ребенок родился, сколько ему сейчас должно быть лет?

Тамару снова подсчитывает в уме.

— Семнадцать.

— Семнадцать, — повторяет Аомамэ и представляет себе семнадцатилетнюю девушку — носителя своей субъективной этики.

— О нашем разговоре я доложу Мадам, — продолжает Тамару — Она хотела побеседовать с тобой лично. Но я убедил ее, что это небезопасно. Защиту от прослушек я, как могу, обеспечиваю, но все равно — телефона лучше избегать.

— Понимаю.

— Просто знай, что твоя судьба ей небезразлична. Она волнуется за тебя.

— Я знаю. Спасибо.

— Рекомендую доверять ей и прислушиваться к ее советам. У нее великие знания.

— Разумеется, — отвечает Аомамэ.

Советы советами, но отныне учиться придется самой — и защищаться тоже самостоятельно. Несомненно, у хозяйки «Плакучей виллы» — великие знания.

И реально большая сила. Но кое-что ей все-таки невдомек. Вряд ли она догадывается, по каким законам и принципам вертится Мир-1Q84. А того факта, что в небе теперь две луны, так и просто не замечает.

Положив трубку телефона, Аомамэ ложится на диван и засыпает на полчаса. Ненадолго, но глубоко. Ей снится пустота. В этой пустоте она размышляет о многих вещах. И записывает свои мысли невидимыми чернилами на белоснежных страницах блокнота. А когда просыпается, вдруг обнаруживает у себя в сознании поразительно ясный и конкретный план действий.

Я рожу ребенка, твердо знает она. Он придет в этот мир счастливым. И будет жить, как подсказывает Тамару, носителем своей субъективной этики.

Она прикладывает ладонь к животу и прислушивается. Но пока ничего не слышит. Всему свое время.

Глава 12

ТЭНГО

Законы мироздания размываются

После завтрака Тэнго принял душ, вымыл голову, побрился. Натянул загодя постиранное и высушенное белье, оделся, обулся. Вышел из гостиницы, купил в привокзальном киоске утреннюю газету, заглянул в ближайшую кофейню и выпил горячего кофе.

В газете он не нашел ничего примечательного. Пробежав глазами новости, он осознал, что мир — место скучное и безжизненное. Все равно что прочел о событиях недельной давности. Он сложил газету и посмотрел на часы. Девять тридцать. В лечебницу пускают с десяти.

Собраться в дорогу труда не составило. Всех вещей — раз-два и обчелся. Смена белья, туалетные принадлежности, с десяток книг да пачка писчей бумаги. Все уместилось в холщовую сумку. Забросив ее на плечо, Тэнго расплатился за номер, дошагал до станции, сел в автобус и добрался до санатория. Начиналась зима. На утреннее взморье уже почти никто не ездил, и на остановке сошел он один.

В фойе он, как обычно, вписал в журнал посещений свое имя и дату визита. В регистратуре дежурила молодая медсестра — он уже встречал ее здесь, хотя и нечасто. У нее были пугающе тонкие и длинные руки-ноги, отчего она походила на доброго паучка, показывающего путникам дорогу в лесу. Сестры Тамуры в очках, которая обычно здесь сидела, теперь за стойкой не оказалось. Тэнго облегченно вздохнул. Отвечать на ее ироничные расспросы о том, как он вчера проводил Куми Адати домой, хотелось бы меньше всего на свете. Сестры Оомуры с ручкой в волосах также нигде видно не было. Все его вчерашние компаньонки будто провалились под землю, словно три ведьмы из «Макбета».

Хотя, конечно, никто никуда не проваливался. У Куми Адати сегодня выходной, а подруги ее вчера заявляли, что выйдут на работу как обычно, — и, скорее всего, уже несут вахту где-то в других местах.

Тэнго поднялся на второй этаж, подошел к двери отцовской палаты. Негромко стукнул два раза. Открыл. Отец крепко спал — в той же позе, что и всегда. От вены на руке убегала вверх трубочка капельницы, из-под одеяла вниз — катетер. В палате — никаких изменений со вчерашнего дня. Окно закрыто и занавешено. В спертом воздухе стояла вонь от выделений больного вперемешку с запахами лекарств и ароматом цветов на окне. Хотя сил у отца почти не осталось и в сознание он не приходил уже очень долго, метаболизм не нарушался, и старик пока находился по эту сторону границы миров — там, где «быть» означает еще и «пахнуть».

Войдя в палату, Тэнго первым делом раздвинул занавески и распахнул окно. Стояло чудесное утро. Свежий, в меру прохладный воздух ворвался в палату. Солнечные лучи заливали комнату, а легкий ветер с моря покачивал занавески. Одинокая чайка с поджатыми лапками парила над сосновой рощей. Стайка воробьев оккупировала телефонные провода. Птахи то и дело перескакивали с одного провода на другой, напоминая ноты на партитуре у композитора, который постоянно все переписывает. Ворона, усевшись на уличный фонарь, каркала и озиралась так, словно никак не могла решить, что же ей делать дальше. В небе плыли облака — высоко, далеко и без какой-либо связи с человеческой жизнью.

Стоя к больному спиной, Тэнго разглядывал пейзаж за окном. Живое переплеталось там с неживым, подвижное — с неподвижным. Тот же пейзаж, что и всегда, абсолютно ничего нового. Этот мир продолжал вертеться, ибо ничего другого ему не оставалось по определению. Он просто функционировал, как простенький будильник — без скрипа и проволочек. А Тэнго стоял и бесцельно разглядывал его, невольно оттягивая минуту, когда окажется лицом к лицу с тем, кого называл отцом. Хотя, разумеется, вечно так стоять не годилось.

Наконец решившись, он опустился на складной стул у кровати. Отец лежал на спине — лицом к потолку, глаза плотно закрыты. Толстое одеяло аккуратно, без единой складочки закрывало его до самого горла. Глаза ввалились так, будто некое крепление вышло из строя, и они упали внутрь черепа. Попытайся отец их открыть, он увидел бы мир словно со дна глубокой ямы.

— Папа, — негромко позвал Тэнго.

Отец не ответил. Ветер, гулявший по палате, неожиданно стих и ненадолго перестал теребить занавески. Так увлеченный делом работяга застывает на месте, вдруг вспомнив о чем-то важном. И чуть погодя, спохватившись, методично продолжает работу.

— Я возвращаюсь в Токио, — сказал Тэнго. — Потому что не могу здесь быть постоянно. Отгулы закончились, мне пора опять на работу. Пускай не ахти какая, но это все-таки моя жизнь…

Щеки отца покрылись двух-трехдневной щетиной. Медсестры брили его электробритвой, но не каждый день. Черные волоски перемежались седыми в равной пропорции. В свои шестьдесят четыре отец выглядел дряхлым стариком. Словно кто-то по ошибке промотал кинопленку его жизни сразу лет на двадцать вперед [21].

— Отец, пока я был здесь, ты не проснулся ни разу. Но врачи говорят, что в тебе еще полно сил, чтобы жить. И что физически ты почти здоров.

Тэнго выдержал паузу, надеясь, что смысл его слов дойдет до отца — пускай и не сразу.

— Не знаю, слышишь ты меня или нет. Возможно, ты различаешь мой голос, но не понимаешь слов. А может, понимаешь слова, но не можешь ответить. Это мне не известно. Но я решил думать, что ты меня слышишь, и потому говорил с тобой и читал тебе вслух. Если б я так не думал, разговаривать с тобой не имело бы смысла, а тогда не стоило бы и приезжать. В итоге — хотя логикой это объяснить невозможно — я нащупал ответы на кое-какие свои вопросы. Не на все, но на самые главные.

Реакции не последовало.

— Возможно, это прозвучит дурацки. Но я возвращаюсь в Токио и пока не знаю, когда приеду опять. Поэтому просто скажу тебе все, что скопилось у меня в голове. Сочтешь мои мысли ерундой — смейся сколько угодно, я не против. Если, конечно, сможешь смеяться…

Тэнго перевел дух и вгляделся в лицо старика. Определенно — ни малейшей реакции.

— Твое тело сейчас в коме. Ты живешь без сознания и эмоций, автоматически, благодаря аппарату поддержания жизни. Твой лечащий врач считает тебя «живым трупом». Понятно, что вслух он выражался помягче, но все-таки. В медицинском отношении смысл тот же.

Хотя, может, ты просто притворяешься? Может, на самом деле ты в сознании? И пока твое тело лежит здесь в коме, твое сознание бродит где-то еще? Почему-то мне давно так кажется. Сам не знаю, почему. Молчание.

— Понимаю, сама идея — безумна. Расскажи о ней кому-нибудь, сразу примут за сумасшедшего. Но я легко могу себе это представить. Возможно, этот мир просто перестал тебя интересовать. Ты разочаровался в нем, пал духом, ко всему охладел. И в итоге, покинув свое реальное тело, переселился куда-то еще. Например, в свой внутренний мир.

И снова молчание.

— Я отпросился на работе, приехал сюда, поселился в гостинице. И каждый день приходил к тебе, чтобы поговорить. Вот уже почти две недели. Не просто чтобы присматривать за тобой и сидеть с тобой рядом. Я хотел узнать, откуда я взялся и чья кровь во мне течет. Но теперь мне все равно. Что именно нас с тобой связывает — уже неважно: я это я. А ты — тот, кого я называю Отцом. Вот и слава богу, понял я. Может, именно это и называют примирением? И я наконец пришел к миру с собой? Кто знает…

Тэнго глубоко вздохнул. И продолжал чуть тише:

— Летом ты еще разговаривал. Твое сознание, пускай и обрывочно, еще проявляло себя. Тогда в этой самой палате я встретился кое с кем. С одной девочкой, которую знал когда-то. Она появилась здесь после того, как тебя увезли на обследование. Возможно, то была не она, а какой-то двойник, альтер-эго, не знаю… Но я вернулся сюда, чтобы увидеть ее опять. Почему и проторчал здесь так долго.

Снова вздохнув, Тэнго сцепил руки на коленях.

— Только девочка больше не появилась. В тот раз ее доставил сюда так называемый «Воздушный Кокон» — нечто вроде капсулы, внутри которой она спала. Подробно объяснять сейчас некогда, но если в двух словах — сначала Воздушный Кокон был просто досужей фантазией. Но теперь перестал ею быть. Грань между выдумкой и реальностью размывается. Теперь в небе висит вторая луна. И она тоже появилась из мира фантазий.

Тэнго посмотрел на отца. Поймет ли старик, о чем речь?

— А раз все это возможно — ничего странного, если твое сознание, отделившись от тела, переместится в какой-нибудь иной мир и станет разгуливать там на свободе. Проще говоря, законы мироздания размываются. Я уже говорил, ты помог мне найти очень странные ответы на Некоторые вопросы. В том числе — на вопрос, чем твое сознание занимается на самом деле. Например, приходишь и стучишь в дверь моей квартиры в Коэндзи. Понимаешь, о чем я? Именно ты, а не кто-то другой, представляешься сборщиком взносов из «Эн-эйч-кей», упрямо колотишь в дверь, угрожаешь — так, чтобы слышал весь дом. Точно так же, как делал когда-то, собирая дань с жителей Итикавы…

Казалось, воздух в палате чуть заметно сгустился. Сквозь распахнутое окно снаружи не доносилось ни звука. Лишь иногда, словно вспомнив о чем-то, принимались щебетать воробьи.

— Сейчас в моей токийской квартире живет девушка. Мы не любовники. Просто по некоторым причинам ей понадобилось убежище, и я предложил ей какое-то время пожить у меня. Так вот, она очень подробно рассказала мне по телефону о сборщике взносов из «Эн-эйч-кей», который приходил несколько дней назад. О том, как именно он стучал, что при этом выкрикивал и так далее. Я поразился: этот тип держался абсолютно так же, как когда-то вел себя ты, мой отец. Та же манера давить на людей. Те же выражения, которые я всю жизнь хотел забыть — и не мог. И я понял: а ведь это, скорее всего, ты и есть. Или я ошибаюсь?

Тишина затопила палату. На лице старика не дрогнуло ни ресницы.

— Я хочу одного: чтобы ты больше не стучал в мою дверь. Телевизора у меня нет. А те дни, когда мы с тобой шатались по городу, собирая взносы, остались в далеком прошлом. Об этом мы с тобой уже договорились однажды. В присутствии моей классной — не помню, как звали. Низенькая, в очках. Ты ведь помнишь, правда? Вот почему я желаю, чтобы ты перестал стучать в мою дверь. И не только в мою. Ты больше не работаешь в «Эн-эйч-кей» и не имеешь права запугивать этим людей.

Поднявшись со стула, Тэнго подошел к окну и снова окинул взглядом пейзаж. По дорожке от сосновой рощи к лечебнице шел, опираясь на палку, старик в толстом свитере. Наверное, просто гулял. Седой, невысокий, с гордой осанкой. Но двигался так неуверенно, словно с трудом, шаг за шагом вспоминал, как это делается. Стоя у окна, Тэнго провожал старика глазами. Медленно-медленно тот пересек двор лечебницы и, свернув за угол, исчез из виду. Куда бы он ни направился дальше — до конца пути уже вряд ли вспомнит, как надо двигать ногами. Тэнго повернулся к отцу.

— Я ни в чем тебя не обвиняю… Ты волен засылать свое сознание куда угодно. Это твоя жизнь и твое сознание. Только ты сам решаешь, что правильно, что нет, никто тебе не указ. И не мне тебя обвинять. Но ты больше не работаешь сборщиком взносов из «Эн-эйч-кей». Хватит играть в него. Это ни от чего тебя не спасет.

Опершись о край подоконника, Тэнго поискал в пустоте палаты нужные слова.

— Я не знаю, как складывалась твоя жизнь, чему ты радовался, от чего грустил. Но если ты недоволен своей жизнью, негоже ломиться в чужие дома и портить жизнь окружающим. Даже если это лучшее, что ты умеешь.

Выдержав паузу, Тэнго посмотрел на больного.

— Не стучи больше в чужие двери, отец. Это единственное, о чем я тебя прошу. Мне пора уезжать. Пока ты лежал без сознания, я каждый день приходил сюда, говорил с тобой, читал тебе. И, по крайней мере, мы с тобой наконец помирились. Это случилось взаправду здесь, в реальности этого мира. Может, тебе не понравится, но я постараюсь вернуться в этот город еще раз. Ведь именно здесь обитаешь ты.

Он перекинул сумку через плечо.

— Ну, я пошел.

Отец не ответил ни слова, даже не шелохнулся, и глаза его оставались закрытыми. Все как всегда. Но внезапно Тэнго почудилось, будто старик о чем-то задумался. Затаив дыхание, сын глядел на отца, не отрываясь. Может, хотя бы теперь папаша откроет глаза и проснется? Но этого не случилось.

Медсестра с паучьими конечностями все еще сидела за конторкой. На груди — табличка с фамилией «Тамаки».

— Возвращаюсь в Токио, — сообщил Тэнго сестре Тамаки.

— Как жаль, что ваш отец не пришел в себя, пока вы здесь были, — сказала медсестра, словно утешая его. — Но я даже не сомневаюсь: он очень рад, что вы пробыли с ним так долго.

Что на это ответить, Тэнго не представлял.

— Передайте всем медсестрам мою благодарность. Я вам очень обязан.

Он так и не встретился с сестрой Тамурой — той, что носит очки. И с пышногрудой сестрой Оомурой, что втыкает в волосы ручку. Ему стало грустно. Они отличные медсестры и прекрасно к нему относились. Но, может, оно и к лучшему, если он уже не увидится с ними. Все-таки из Кошачьего города нужно убегать в одиночку.

Отъезжая от станции Тикура, Тэнго вспоминал ночь, проведенную с Куми Адати. Неужели это было только вчера? Аляповатая лампа с цветастым абажуром, неудобное «кресло для влюбленных», взрывы смеха из телевизора за стеной. Уханье филина в лесу, дым гашиша, футболка со смайликом. Ежик густых волос на ее лобке щекочет ему бедро… Казалось, прошедшая ночь случилась очень давно. Или недавно? Сознание отказывалось понимать, когда именно. Само это событие словно качалась на чаше весов, что никак не могли успокоиться.

Вздрогнув, Тэнго с тревогой огляделся. Настоящая ли это реальность? Или он снова ошибся — и въезжает в очередной «мир иной»? Он спросил у сидевшего рядом пассажира, прибывает ли этот поезд в Татэяму. Все в порядке, ошибки нет. В Татэяме он пересядет в токийский экспресс. А пока едет вдоль побережья — все дальше и дальше от Кошачьего города.

В экспрессе его почти сразу настиг долгожданный сон. Вдруг почудилось, будто он разучился ходить и, запнувшись, свалился в бездонную черную яму. Веки закрылись сами, сознание отключилось. А когда он проснулся, поезд уже проезжал Макухари. В вагоне было свежо, но спина и подмышки Тэнго взмокли от пота. Во рту стоял неприятный привкус. Затхлый, как воздух, которым он надышался в отцовской палате. Тэнго достал из кармана мятную жвачку и сунул в рот.

В Кошачий город я больше не ездок, думал он. По крайней мере, пока отец еще жив. Хотя, конечно, в этом мире ни в чем нельзя быть уверенным на сто процентов. Но где-где, а в том приморском городишке мне уж точно больше делать нечего.

Наконец он добрался до своей квартирки, но Фукаэри там не застал. Постучал в дверь три раза, после паузы еще два. Достал ключ, отпер. В квартире было безжизненно тихо — и на удивление чисто. Вся посуда — в буфете, столы прибраны, в мусорном ведре пустота. Всю квартиру, похоже, хорошенько пропылесосили. Кровать застелена, книги и пластинки на местах. Белье постирано, высушено и аккуратными стопками разложено на кровати.

Огромная сумка, с которой Фукаэри пришла к нему, куда-то исчезла. Не похоже, что девушка убегала впопыхах, вдруг о чем-то вспомнив или чего-то испугавшись. Или, скажем, отправилась погулять и скоро вернется. Она твердо решила покинуть это жилище и перед уходом тщательно, потратив не один час, прибрала его. Тэнго представил, как Фукаэри в одиночку пылесосит и вытирает тряпкой пыль. До сих пор Тэнго и подумать не мог, что она на такое способна.

Свой ключ от квартиры она сунула в почтовый ящик. Судя по тому, сколько почты осталось не вынуто, ушла она вчера или позавчера. Позавчера утром, когда Тэнго звонил ей, она была еще дома. Вчера вечером он ужинал с медсестрами, а потом Куми Адати затащила его к себе, и Фукаэри он позвонить не успел.

Обычно, уходя куда-нибудь в его отсутствие, она оставляла записку, нацарапанную особым почерком, похожим на клинопись. Но никакой записки Тэнго не нашел. Она просто ушла, ничего не сказав. Не то чтобы это удивило его или расстроило. Предсказать, о чем думает эта девчонка и что предпримет уже через пять минут, не дано никому. Захотела — пришла, захотела — ушла. Своенравная, самостоятельная кошка. Удивительно, как она вообще смогла высидеть на одном месте так долго.

Продуктов в холодильнике оказалось куда больше, чем он ожидал. Значит, разок она все-таки выходила из дому за покупками. Особенно много было вареной цветной капусты. Которую, кстати, сварили совсем недавно. Неужели за день или два до его приезда она уже знала, что он возвращается?

Захотелось есть; Тэнго соорудил яичницу и умял ее с цветной капустой. Поджарил тосты, сварил кофе, выпил две чашки подряд. Затем позвонил приятелю, который заменял его на курсах в колледже, и сообщил, что уже с понедельника выходит на работу. Приятель же рассказал, на каком материале учебника остановился.

— Ты меня просто спас. Я твой должник, — поблагодарил Тэнго.

— Да мне преподавать не в лом, — отозвался приятель. — Порой даже интересно. Хотя если долго чему-то учишь других, самого себя начинаешь воспринимать со стороны.

Похожее чувство не раз посещало и Тэнго.

— Ничего не изменилось, пока меня не было?

— Ничего особенного… Ах, да! Тебе передали письмо. Найдешь там конверт у себя столе.

— Письмо? — удивился Тэнго. — Кто передал?

— Стройная девушка с прямыми волосами до плеч. Пришла ко мне и попросила передать тебе письмо. Говорила как-то необычно. Возможно, иностранка.

— С большой сумкой через плечо?

— Точно, зеленая сумка. Набита до отказа.

Значит, Фукаэри не захотела оставлять письмо в квартире. Боялась, что его прочтет или выкрадет кто-нибудь чужой. А потому пошла к Тэнго в колледж и передала из рук в руки его заместителю.

Еще раз поблагодарив, Тэнго повесил трубку. Вечерело. Тащиться за письмом в электричке аж до Ёёги настроения не было. Завтра съезжу, решил он. И вспомнил, что не расспросил приятеля о луне (точнее, о лунах). Собрался было перезвонить, но махнул рукой. Наверно, приятель уж и не помнит, что обещал в прошлый раз. Так что, похоже, разбираться с лунами Тэнго придется одному.

Он вышел на улицу и побрел по вечернему городу куда глаза глядят. В квартире без Фукаэри стало пусто и неуютно. Пока девушка была рядом, ее вроде как и не было. Тэнго жил своей привычной жизнью, Фукаэри — своей. Но теперь, когда она исчезла, в его жилище словно поселилась пустота, принявшая форму конкретного человека.

Не то чтобы Фукаэри привлекала Тэнго. Она была красива и обаятельна, но с самой первой их встречи он ни разу не испытал к ней того, что можно назвать сексуальным влечением. И даже находясь с ней так долго под одной крышей, ни капельки не возбуждался. Отчего так? Куда подевалась причина, по которой он должен хотеть ее как женщину? Да, в тот вечер, когда за окном бушевала гроза, они единственный раз переспали. Но не по его желанию. Этого захотела она.

То, что между ними случилось, иначе как «коитусом» не назовешь. Она села верхом на Тэнго, которого будто парализовало, нанизала себя на его член и впала в транс, как фея в эротическом сне.

С той самой ночи они как ни в чем не бывало стали жить вместе в его квартирке. На рассвете, когда гроза стихла, Фукаэри словно и не помнила о произошедшем. И Тэнго не заговаривал об этом, полагая, что раз она вроде как забыла, лучше не напоминать. Хотя, разумеется, сомнения оставались. Зачем вдруг Фукаэри так поступила? С какой-нибудь целью? Или просто по наваждению?

Ясно одно: она делала это не по любви. Да, скорее всего, он ей симпатичен. Но крайне трудно поверить в то, что она страстно любила и желала его как женщина. Этой девушке не свойственно само половое влечение. Конечно, Тэнго не способен видеть людей насквозь. Но вообразить, как Фукаэри, жарко дыша, предается страсти с мужчиной (да и просто занимается сексом, как все обычные люди), не получалось, хоть убей. Слишком уж на нее не похоже.

Думая об этом, Тэнго брел по вечерним улочкам Коэндзи. Дул холодный ветер, но ему было все равно. Обычно, бродя по улицам, он думал разные мысли — а вернувшись домой, садился за стол и облекал их в слова. Поэтому гулял он часто. Шел ли при этом дождь, дул ли ветер — неважно. И в этот раз он оказался перед кабачком «Пшеничная голова». Подумав, что делать ему все равно больше нечего, вошел и заказал себе «Карлсберг». Ночное заведение только открылось, внутри не было ни одного посетителя. Выкинув мысли из головы, он принялся за пиво.

Но наслаждаться пустотой в голове не получилось. Все-таки Природа не терпит пустоты. Нужно было подумать о Фукаэри. Ее образ всплывал в сознании Тэнго, как мимолетный сон.

Она-может-быть-где-то-рядом. Отсюда-пешком-дойти-можно.

Так сказала Фукаэри. Поэтому я отправился в город ее искать. И заглянул сюда, в кабачок. Что еще она говорила?

Волноваться-не-нужно. Она-сама-тебя-найдет.

Аомамэ ищет Тэнго так же упорно, как он ее? Это не укладывалось в голове.

— Я-чувствую-а-ты-принимаешь.

И это сказала Фукаэри. Она чувствует, а Тэнго принимает. Но то, что почувствовала, она передает ему, лишь когда сама считает нужным. Следует ли она каким-то правилам? Или говорит, когда ей в голову взбредет? Бог ее знает.

Он снова вспомнил об их странном сексе. Семнадцатилетняя красавица, оседлав Тэнго, вбирает в себя его член до упора, еще и еще. Ее крупные груди, словно два спелых плода, покачиваются над ним. Глаза ее закрыты, ноздри раздуты от возбуждения. На дрожащих губах — невысказанные слова. По губам иногда пробегает розовый кончик языка. Каждую мелочь Тэнго запомнил совершенно отчетливо. Все его тело парализовало, но сознание оставалось ясным, а пенис — твердым, как камень.

Сколько Тэнго ни прокручивал в голове эту сцену, она не возбуждала его. Пережить ее заново не хотелось. После той ночи он больше ни с кем не спал. Его сперма ни разу не изверглась за все это время. Столь долгое воздержание — большая редкость для Тэнго. Все-таки он — здоровый тридцатилетний холостяк, и его организм требует секса гораздо чаще.

Но даже когда ежик волос на лобке Куми Адати щекотал ему бедро, он оставался холодным. Его член мирно спал. Может, из-за гашиша? Или нет? Казалось, в ту грозовую ночь Фукаэри забрала у него что-то важное. И он опустел, точно квартира, из которой вынесли мебель. Очень похоже на то.

Так что же она забрала?

Тэнго покачал головой.

Допив пиво, он заказал бурбон «Four Roses» со льдом и орешки. Все как и в прошлый раз.

Пожалуй, в ту грозовую ночь его эрекция была чересчур абсолютной. Восставший член казался куда огромней и тверже, чем обычно. И как будто принадлежал не Тэнго, а кому-то другому. Величественный и призывный, этот член вздымался в ночи гордым символом некой великой Идеи. Семяизвержение было сильным и бурным; до странного густая сперма проникла в самую матку, а то и глубже. Все-таки нормальные люди так не кончают.

Но после достижения абсолюта всегда наступает спад. Таков принцип этого мира. Изменилась ли после этого моя эрекция? Не помню. С тех пор ее, кажется, просто не случалось ни разу. Но если случалась, наверняка не самая полноценная. Скорее, категории «Б», как малобюджетное кино. Даже вспомнить не о чем. Наверное.

И что же, теперь моя эрекция будет всегда второсортной, если случится вообще, а вся оставшаяся жизнь — тоскливой, как затянувшиеся сумерки? Видимо, это неизбежно. Такова расплата за счастье осознавать, что по крайней мере однажды я все-таки испытал их — Абсолютно Идеальные Эрекцию и Оргазм. Как случилось с автором «Унесенных ветром»: если хоть раз достиг чего-то великого — сиди и радуйся этому до гробовой доски.

Допив виски со льдом, Тэнго расплатился, вышел из заведения и побрел себе дальше. Дул сильный ветер, холодало.

Прежде чем законы этого мира совсем размоются и всякая логика потеряется окончательно, нужно найти Аомамэ, думал Тэнго. Ничего другого я, наверно, не желаю так сильно. Ведь, если я не найду ее, зачем вообще тогда жить на свете? А ведь она была здесь, в Коэндзи, еще в сентябре. Так, может, и сейчас где-то неподалеку? Да, доказательств нет. Но ему остается лишь верить в такую возможность. Аомамэ где-то здесь, совсем рядом. И в свою очередь тоже ищет его. Так одной половинке разрубленной монеты требуется вторая.

Тэнго поднял голову и посмотрел на небо. Но лун не увидел. Отыщу-ка я место, откуда их видно, решил он тогда.

Глава 13

УСИКАВА

Так вот как начинают с нуля?

Внешне Усикава был чересчур приметен. Ни шпионом, ни соглядатаем его не наняли бы никогда. Даже пожелай он затеряться в толпе, его нелепая наружность все равно бросалась бы в глаза, как сколопендра в стакане с йогуртом.

То ли дело его семья — родители, два брата и сестра. Отец всю жизнь держал частную клинику, где мать вела бухгалтерию. Братья с отличием окончили медицинский; старший теперь работал в столичной больнице, младший стал научным сотрудником института. Когда отец ушел на пенсию, старший унаследовал его клинику в Ураве [22]. Оба брата женились, у каждого по ребенку Младшая сестра отучилась в американском вузе, вернулась на родину и работала переводчиком-синхронистом. Ей уже тридцать пять, но пока не замужем. Все — худые, высокие, с правильными чертами лица.

И только сам Усикава был среди них исключением — во всем, начиная с обличья. Низкорослый, коротконогий, с огромной приплюснутой головой и курчавыми волосами, фигурой похож на кривой огурец. Глаза навыкате — будто всегда испуганные, ненормально толстая шея. Густые брови чуть не срастались на переносице, точно две гусеницы, жаждущие совокупления. В школе учился отлично, хотя и не по всем предметам. Особенно плохо давалась ему физкультура.

В своем породистом семействе он всегда был паршивой овцой. Фальшивой нотой, что нарушает гармонию в хоре. На любой семейной фотографии его физиономия резала глаз, будто он затесался в кадр по ошибке.

Родня Усикавы всегда поражалась, как в их семье могло появиться столь не похожее на них дитя. Тем не менее произошел он из той же утробы, что его братья с сестрой. Мать часто жаловалась, что именно его роды принесли ей больше всего страданий. Уже лишь поэтому было ясно, что никто не подбрасывал новорожденного Усикаву в корзинке к двери их дома. Когда же Усикава родился, кто-то сразу же вспомнил, что двоюродный брат его дедушки был головастым, как Фукускэ [23]. Во время войны он работал на металлоперерабатывающем заводе в столичном округе Кото, где и погиб при бомбежке весной 1945 года. Этого родственника отец никогда не встречал, но его фотография сохранилась в семейных альбомах. Взглянув на снимок, все сразу поняли, в кого уродился младенец. Разительное сходство этих двоих наводило на мысли о перерождении. Видимо, та же карма, что вылепила дедова кузена, и произвела на свет Усикаву.

Если б не Усикава, его семья в Ураве имела бы отменную репутацию. Его родственники были одаренными, образованными и симпатичными на зависть всему городу. Но стоило им выйти на люди в компании с Усикавой, окружающие тут же хмурились и качали головой.

Считая, видимо, что рождение подобного трикстера — результат небесного розыгрыша: кто-то из пантеона богов подставил ножку богине красоты. Опасаясь именно такой дурной славы, родители Усикавы старались никому его не показывать. А если спрятать мальчика от чужих глаз не удавалось, делали все, чтобы он хотя бы не мозолил глаза (и это у них, конечно же, получалось плохо).

Впрочем, сам Усикава своим положением не тяготился, не страдал и не унывал. Появляться на публике он не жаждал, ибо с раннего детства осознал преимущества принципа «чем незаметнее — тем комфортней». Братья с сестрой относились к нему как к пустому месту, но ему на них было плевать. Их он тоже не любил. Да, все они слыли красавцами, отличниками и спортсменами, с кучей друзей. Но жизнь вели, на взгляд Усикавы, примитивную и убогую. Мысли плоские, кругозор узкий, фантазия скуднее некуда. Единственная забота — что о них скажут в свете. Но больше всего убивало то, что эти люди никогда ни в чем не сомневались. Поэтому на развитие интеллекта у них надеяться не приходилось.

Отец Усикавы, несмотря на репутацию прекрасного терапевта, был человеком унылым и скучным. Как у того мифического царя, вокруг которого все превращалось в золото, любые мысли отца, произнесенные вслух, становились пошлыми и бессмысленными. За его молчаливостью (скорее всего — неумышленной) успешно скрывались занудство и даже глупость. Мать же, напротив, была на редкость болтливым воплощением бытового мещанства. Скупая, капризная, самовлюбленная, она постоянно требовала к себе внимания и по любому поводу визгливо отчитывала окружающих. Старший брат характером вышел в отца, младший — в мать. Сестра была девицей независимой, но безалаберной и думала только о собственной выгоде. Родители обожали ее как «младшенькую» и во всем ей потакали, чем окончательно ее испортили.

Поэтому почти все свое детство Усикава провел в одиночестве. Возвращался из школы, запирался у себя в комнате и с головой погружался в чтение. Кроме любимого пса, ни с кем не дружил, так что ни поделиться новыми знаниями, ни поспорить было не с кем. Однако в умении логически мыслить и убеждать собеседника ему не было равных, и он сам это знал. Подобные навыки Усикава постоянно оттачивал в спорах с самим собой. Например, брал какое-нибудь утверждение и рассматривал с двух позиций: с одной стороны, красноречиво поддерживал, с другой — столь же пылко критиковал. Причем в обоих случаях звучал одинаково убедительно. В результате он научился сомневаться во всем — в том числе и в себе. Он также усвоил, что истина в ее бытовом понимании, как правило, относительна. Что субъективность и объективность — не такие уж полярные вещи, как привыкло считать большинство; а поскольку граница между ними не определена, ее совсем не трудно сместить, куда тебе хочется.

Оттачивая логику и риторику, он закидывал в память любые знания — как полезные, так и ненужные, как бесспорные, так и сомнительные. При этом интересовали его не знания как таковые, но — конкретные данные, с помощью которых можно проверить вес и значимость каких-либо утверждений.

Его череп, приплюснутый, как у Фукускэ, превратился в неказистое с виду, но крайне удобное хранилище информации. С детства Усикава был эрудированней любого из сверстников и при желании мог бы запросто переспорить не только собственных братьев или одноклассников, но даже учителей и родителей. Однако предпочитал никак не выказывать своих способностей, дабы не привлекать к себе внимания. Его знания и навыки были прежде всего инструментом, орудием, а не поводом для бахвальства.

Себя Усикава представлял кем-то вроде хищника, который прячется в ночном лесу, поджидая добычу. Терпеливый охотник, он готов броситься на свою жертву в самый подходящий момент. До этого мига никто вокруг не должен ничего подозревать. Главное — затаиться и усыпить бдительность противника. Подобный ход мысли он выработал в себе с первых классов школы. Никогда ни перед кем не заискивал, а чувства и эмоции всегда держал при себе.

Иногда он задавался вопросом: что было бы с ним, родись он хоть немного нормальнее внешне? Не красавцем — в том, чтобы им любовались, он смысла не видел, — а самым заурядным парнем. Просто чтобы на улице не оглядывались прохожие. Как бы тогда сложилась вся его жизнь? Но на то, чтобы это представить, его фантазии не хватало. В Усикаве было слишком много от Усикавы, чтобы оставалось место для кого-либо еще. Даже в душе он так и оставался нескладным, коротконогим подростком с большой приплюснутой головой и выпученными глазами, вечно сомневающимся и жадным до знаний, молчаливым и красноречивым одновременно.

Со временем гадкий подросток стал гадким юношей, а потом и гадким мужчиной. Но сколько бы лет ему ни исполнилось, прохожие все так же оглядывались на него, а дети таращились во все глаза. Скорей бы состариться, думал он иногда. Все старики некрасивы, их уродства не бросаются в глаза так уж сильно. Впрочем, пока не состаришься на самом деле, трудно что-либо прогнозировать. А вдруг ему суждено стать самым уродливым стариком на земле?

Как бы там ни было, удачно слиться с пейзажем у него не получится. К тому же Тэнго знает, как он выглядит. А если тот заметит, что Усикава ошивается вокруг его дома, все усилия последнего месяца пойдут прахом.

В таких случаях, по идее, нанимают профессионального сыщика. В сыскные агентства Усикава не раз обращался, еще когда работал адвокатом. Большинство таких сыщиков — бывшие полицейские, отлично владеют техникой расспросов, слежки и наблюдения. И все же на сей раз ему не хотелось втягивать посторонних. Слишком уж скользкий случай. Тайное убийство, как ни крути. Тем более что теперь Усикава пока не смог бы никому внятно объяснить, зачем это нужно — следить за Тэнго.

Конечно, ему хочется выяснить, что связывает Тэнго и Аомамэ. Но как выглядит Аомамэ, он не знал. Как ни старался, раздобыть ее фото не получилось. Это не вышло даже у Нетопыря. Выпускной альбом ее класса он видел, но там ее лицо вышло мелким, напряженным и больше походило на маску. На фотографии команды по софтболу Аомамэ была в шляпе с широкими полями, которые отбрасывали густую тень на ее лицо. Пройди сейчас эта женщина мимо, Усикава не опознал бы ее. Стройная, осанистая, ростом около 170 сантиметров, с выразительными глазами и скулами, волосами до плеч и спортивной фигурой. Вот и все, что он знал о ней. Но таких женщин на свете сколько угодно.

Поэтому роль сыщика, похоже, Усикаве придется взять на себя. Все-таки здесь нужно смотреть во все глаза, и едва что-нибудь произойдет, принимать решения на ходу. С такой деликатной работой человеку со стороны не справиться.

Тэнго жил на последнем этаже старой железобетонной трехэтажки. У входа в подъезд висели почтовые ящики с фамилиями жильцов — ржавые, с облупившейся краской и не запертые. На одном белела табличка «Кавана». Парадная дверь не запиралась, и в подъезд мог зайти кто угодно.

В темном коридоре в нос бил букет запахов, скопившихся здесь за многие годы. Пахло вечно протекающей кровлей, выстиранными дешевым порошком простынями, прогорклым маслом для тэмпуры [24], пожухлой пуан-сеттией, кошачьей мочой в бурьяне палисадника и прочими компонентами неповторимого духа этого здания. Если долго в нем жить — наверное, привыкаешь. Но даже так уютным его не назовешь.

Окна квартиры Тэнго смотрят на проезжую часть. На улице спокойно, хотя не безлюдно. Неподалеку школа, мимо то и дело проходят дети. По другой стороне дороги тянется плотный ряд двухэтажных домишек. Без двориков, без палисадников. Впереди по улице — трактир и лавка канцелярских товаров для школьников. Еще через пару кварталов — полицейская будка. Укрыться особенно негде. Но если наблюдать за квартирой с обочины, соседи наверняка заподозрят неладное. А при виде такого странного типа, как Усикава, насторожатся вдвойне. Не дай бог, примут за извращенца, поджидающего школьников по дороге домой, и вызовут полисмена из будки.

Для нормальной слежки нужно найти подходящее место. Чтобы наблюдать за объектом, не привлекая внимания, и время от времени пополнять запасы еды и питья. В идеале это квартира, из которой виден дом Тэнго. Установить у окна фотокамеру с телеобъективом и отслеживать, что творится в жизни Тэнго, кто к нему ходит и так далее. Конечно, в одиночку вести круглосуточное наблюдение невозможно, но часов по десять в день — без проблем. Вот только найти такое место, похоже, будет не просто.

Усикава искал, кропотливо исследуя окрестности. Обошел все, что мог, пока шевелились ноги — и пока оставалась хоть слабенькая надежда. Все-таки упрямства ему не занимать. И тем не менее, изучив за полдня всю округу, он отчаялся. Квартал Коэндзи застроен плотно, здания невысокие, ландшафт ровный и плоский, как стол. Точек наблюдения, с которых видно квартиру Тэнго, — раз-два и обчелся. Абсолютно негде пристроиться.

Когда в голову не приходило удачных мыслей, Усикава принимал чуть теплую ванну. А потому, вернувшись домой, он первым делом подогрел воду. И, погрузившись в пластмассовую ванну, стал слушать по радио концерт Сибелиуса для скрипки с оркестром. Не потому, что любил именно Сибелиуса или считал этот концерт идеальным для слушания в ванне после рабочего дня. Может, какие-нибудь финны и любят слушать Сибелиуса, сидя долгими полярными ночами у себя в саунах. Но он снимал жилье в квартале Кохината округа Бункё, и для совмещенного санузла его двухкомнатной квартирки скрипка Сибелиуса звучала несколько патетично и напряженно. Впрочем, Усикаву это ничуть не раздражало. Лишь бы играла музыка, какая — неважно. С равным удовольствием он бы слушал и концерт Рамо, и «Карнавал» Шумана. Просто сейчас по радио передавали концерт Сибелиуса для скрипки с оркестром. Вот и все.

Как обычно, одна половина сознания Усикавы отключилась и отдыхала, вторая — думала. Музыка Сибелиуса в исполнении Давида Ойстраха развлекала отдыхавшую половину. Легким ветерком влетала в распахнутую дверь на входе и уносилась прочь через распахнутую дверь на выходе. Наверное, не самый похвальный способ наслаждения музыкой. Возможно, узнай об этом Сибелиус, он бы нахмурил мохнатые брови, а на его толстой шее проступило бы несколько недовольных морщин. Но Сибелиус давно умер, да и Ойстрах уже покинул этот мир. Поэтому Усикава, никого не стесняясь, пропускал музыку из одного уха в другое, пока вторая, рабочая половина его сознания без устали рождала мысль за мыслью.

В такие минуты он любил размышлять, не фиксируясь на чем-то конкретном. Просто выпускал мысли на свободу, как собак в чисто поле, говоря им: «Бегите, куда вздумается, делайте, что хотите». Сам же погружался по горло в теплую воду и, блаженно жмурясь, слушал музыку. Его собаки бестолково носились по полю, скатывались по склонам холма, без устали гонялись друг за дружкой и охотились на белок. Когда же, перепачкавшись и извалявшись в траве, усталые зверюги возвращались к нему, Усикава трепал их за ушами и вновь цеплял на них ошейники. Как раз к окончанию музыкального произведения.

Концерт Сибелиуса закончился через полчаса, и диктор объявил, что дальше прозвучит «Симфониетта» Яначека. Это название Усикава уже где-то слышал. Попробовал вспомнить, где, но тут его сознание вдруг помутнело, и перед глазами поплыли какие-то желтые пятна. Наверное, в ванне пересидел. Махнув на все рукой, он выключил радио, вылез из ванны, обернул полотенцем бедра и, перейдя на кухню, достал из холодильника бутылку пива.

В этой квартире он обитал один. Когда-то у него были жена и две маленькие дочери. Они жили в доме, купленном в квартале Тюоринкан [25], с небольшим садиком, где бегала их собака. У жены были правильные черты лица, а дочерей даже можно было назвать красавицами. Ничего от внешности отца девочки не унаследовали. Что, конечно, самого Усикаву только радовало.

Но внезапно, точно в театре, наступило затемнение, сцена пьесы сменилась — и он остался один. И теперь как-то даже не верится, что все это было — семья, свой дом в предместье, садик, собака. Может, это ложное воспоминание, которое его подкорка сочинила удобства ради? Да нет, конечно, все это было в реальности. Жена, делившая с ним постель, и две дочери, в которых по-прежнему течет его кровь. В его письменном столе хранится фото их вчетвером: все счастливо улыбаются. Даже попавшая в кадр собака.

Восстановить семью уже не удастся. Жена с детьми теперь живут в Нагое. У его дочерей новый папа — нормальной внешности, и девочки не сгорают от стыда, когда он приходит в школу на родительские собрания. С Усикавой они не виделись вот уже года четыре, но, похоже, особенно по нему не скучают. Ни разу даже письма не прислали. Да и самого Усикаву не очень-то тяготила невозможность повидать дочерей. Конечно, это не значило, что он ими не дорожит. Просто в первую очередь он вынужден обеспечивать свое выживание. А для этого необходимо захлопнуть ненужную душу — и переключиться на нужные мысли о деле.

А еще он знал, что в этих двух девочках течет его кровь, как бы далеко они от него ни жили. И даже если они забудут отца — его кровь по-прежнему будет в них. А уж она-то обладает долгой памятью. И когда-нибудь в будущем признаки головастого Фукускэ еще проявят себя. В неожиданное время и в неожиданном месте. И люди, вздохнув, снова вспомнят об Усикаве.

Возможно, он увидит это еще при жизни. А может, и нет. Все равно. Мысль о том, что такое вообще возможно, наполняла его душу удовлетворением. Не радостью мести, но ощущением причастности к созиданию этого мира.

Сев на диван и закинув короткие ноги на стол, Усикава потягивал пиво, как вдруг его осенило. Может, и не сработает, но попробовать стоит. Как же я сразу не догадался? Проще ведь не придумаешь. Не зря говорят: хочешь увидеть свет маяка — не стой у его подножия…

Наутро Усикава снова поехал в Коэндзи, заглянул там в первую попавшуюся риэлторскую контору и поинтересовался, не сдаются ли квартиры в доме, где проживает Тэнго. Эта контора указанным домом не занимается, ответили ему. А та, что занимается, расположена сразу напротив станции.

— Только вряд ли там найдется свободная квартира, — добавил агент. — Арендная плата умеренная, а место удобное, так что жильцы оттуда съезжают редко.

— На всякий случай проверю, — сказал Усикава.

И он отправился в контору напротив станции. Там его встретил агент лет двадцати пяти, с густыми черными волосами, закрепленными гелем в форме гнезда какой-то экзотической птицы. Белоснежная рубашка, новенький галстук. Похоже, еще не совсем освоился на этой работе. На щеках — следы от прыщей. Завидев Усикаву, парень слегка опешил, но тут же взял себя в руки и выдавил учтивую производственную улыбку.

— Вам повезло, — сказал он. — На первом этаже этого дома жила супружеская пара. Неделю назад они срочно съехали по семейным обстоятельствам. Как раз вчера в той квартире закончилась генеральная уборка, но объявления о сдаче мы еще не давали. Возможно, вам не очень понравится шум с улицы — все-таки первый этаж. Да и солнечного света маловато. Но расположение очень удобное. Владелец квартиры через пять-шесть лет планирует капремонт, но обязуется предупредить об этом жильцов не позднее чем за полгода. Да, и еще один минус — негде машину припарковать.

Нет проблем, сказал Усикава. Долго жить он там не собирается, а машины у него нет.

— Отлично. Если условия вас устраивают, можно вселяться хоть завтра. Но сначала вы, конечно, хотели бы посмотреть квартиру?

— Разумеется, — ответил Усикава.

Парень открыл ящик стола, достал ключ и передал его Усикаве.

— Прошу извинить, но я сейчас немного занят. Не могли бы вы посмотреть ее сами? В квартире никого нет, а ключ можете завезти, когда будете возвращаться.

— Конечно, могу, — кивнул Усикава. — Но если я окажусь негодяем и ключ не верну? Или сделаю дубликат, чтоб потом обокрасть людей?

Парень ошарашенно уставился на Усикаву.

— Да, действительно… Так, может, оставите на всякий случай хотя бы визитку?

Усикава достал из кошелька визитку «Фонда поддержки искусства и науки новой Японии» и вручил собеседнику.

— Господин Усикава, — прочел парень с замысловатым выражением лица. Но тут же скрыл замешательство. — Вы совсем не похожи на подобного негодяя.

— Благодарю, — сказал Усикава. И выдавил улыбку — столь же абстрактную, как и его визитная карточка.

Такие слова ему говорили впервые. Явный намек на то, что для совершения подлостей у него слишком броская внешность, решил он. Его особые приметы слишком легко описать. Портрет нарисуют в два счета. Объяви его в розыск полиция, сцапают за три дня.

Квартира оказалась лучше, чем он ожидал. Тэнго жил аккурат двумя этажами выше, что, конечно, лишало Усикаву возможности наблюдать, что там происходит. Зато из окна просматривался вход в подъезд. Значит, можно контролировать уходы и приходы самого Тэнго. Вычислять, что за гости его посещают. А через телеобъектив даже фотографировать лица.

Для снятия этой квартиры требовалось внести задаток, равный двум месяцам проживания, плюс одномесячную предоплату, а также отстегнуть вознаграждение риелтору в размере двух месяцев аренды. И хотя стоимость аренды была невысокой, а задаток возвращался при расторжении контракта, общая сумма набегала довольно солидная. После расчета с Нетопырем денег на счету Усикавы оставалось не так-то и много. Но, учитывая положение, в котором он оказался, квартиру нужно было снимать не раздумывая. Выбора не оставалось. Вернувшись к риелтору, Усикава достал из конверта приготовленные заранее деньги и заключил договор об аренде от имени «Фонда поддержки искусства и науки новой Японии». Копию свидетельства о регистрации фонда он обещал прислать почтой чуть позже. Парнишка-агент и не подумал возражать, и, как только договор был подписан, вновь передал Усикаве ключ от квартиры.

— Вселяться можете хоть сегодня, господин Усикава, — сказал он. — Свет и вода подключены, а для подачи газа вам нужно всего лишь позвонить в муниципальную службу, поскольку эта операция требует вашего личного присутствия. Как насчет телефона?

— Сам разберусь, — ответил Усикава. Заключать договор с телефонной компанией — слишком много возни, да к тому же в квартиру заявятся монтажники с проводами. Куда удобнее звонить из автомата неподалеку от дома.

Вернувшись в только что снятую квартиру, он набросал список нужных вещей. На его удачу, предыдущие жильцы оставили шторы на окнах. Старенькие, с цветастым узором — идеальный камуфляж для скрытого наблюдения.

Список вещей оказался не очень длинным. Продукты, питьевая вода. Фотоаппарат, телеобъектив, штатив. Туалетная бумага, спальный мешок альпиниста, сухой спирт и походная газовая плитка, небольшой нож, открывашка, пакеты для мусора, туалетные принадлежности, электробритва, несколько полотенец, карманный фонарик, радиоприемник. Комплект белья, блок сигарет. Вот, пожалуй, и все. Ни холодильник, ни кухонный стол, ни одеяло не нужны. Есть где укрыться от ветра с дождем — и слава богу. Вернувшись домой, он отыскал кофр, уложил туда зеркальный фотоаппарат, телеобъектив и десяток кассет с фотопленкой. А все остальное по списку приобрел на торговой улочке у станции Коэндзи.

У самого подоконника в комнате площадью с десяток квадратных метров он поставил штатив, закрепил на нем камеру «Минолта» последней модели. Затем приладил телеобъектив и в ручном режиме сфокусировал камеру так, чтобы в поле зрения попадали лица входящих в подъезд людей. Настроил пульт дистанционного управления, чтобы щелкать затвором с любой точки в комнате. Отрегулировал подачу пленки. Приладил к объективу конус из картона, чтобы линза не отблескивала на свету. Край шторы приподнял. Теперь при взгляде с улицы в окне просматривалось нечто вроде картонной трубы. Однако на подобную мелочь вряд ли кто обратит внимание. Кому придет в голову, что в таком неказистом, занюханном доме ведется слежка за подъездом?

Для пробы он сфотографировал несколько человек, заходивших в дом. Используя привод, трижды снял каждого, обернув камеру полотенцем, чтобы заглушить щелчок затвора. Отснятую пленку сдал в ближайшую фотомастерскую на автопроявку. Через подобные мастерские проходит столько пленок, что никто и не думает интересоваться их содержимым.

Качество снимков оказалось отличным. Художественными, конечно, не назовешь, но как раз то, что требуется. Достаточно четко и контрастно, лица вполне различимы. По дороге из мастерской Усикава купил в супермаркете минеральной воды и консервов, а в табачной лавке — блок «Севен старз». Прижав покупки к груди и зарывшись в пакеты лицом, вернулся в квартиру и снова уселся перед камерой. Не сводя глаз со входа, выпил минералки, поел консервированных персиков, выкурил несколько сигарет. Электричество в квартире было, но вода из крана почему-то не текла, только в трубе что-то булькало. Видимо, водоснабжение на какое-то время откладывалось. Усикава собрался было позвонить риелтору, но решил еще немного подождать: слишком часто появляться на улице не хотелось. Поскольку слив не работал, мочился он в ведро, оставшееся после уборки квартиры.

Опустились ранние зимние сумерки, в квартире совсем стемнело, но света зажигать он не стал. В темноте работалось куда лучше. Над входом в подъезд загорелся фонарь, и в его желтом свете лица различались еще отчетливее.

К вечеру движение в подъезде стало активней, хотя и ненамного. Слишком маленький дом. Среди входящих и выходящих Усикава не заметил ни Тэнго, ни женщины, хотя бы примерно похожей на Аомамэ. По идее, сегодня Тэнго должен читать лекции в колледже, а вечером вернуться домой. После работы он редко заходит куда-либо еще. Ужинать предпочитает дома. Любит готовить сам, за ужином читает книги. Усикава об этом знал. Но Тэнго не показывался. Может, с кем-то встречается?

Люди в этом доме жили самые разные. От неженатых клерков, студентов, молодых пар с детьми до одиноких стариков и старушек. Ничего не подозревая, эти люди пересекали поле обзора телеобъектива. Разного возраста и рода занятий, все они выглядели усталыми и предельно измотанными этой жизнью. Со своими поблекшими надеждами, забытыми амбициями и стертыми чувствами, они казались пустыми и безразличными ко всему на свете. Лица их были серы, а походка тяжела, как у бедняги, которому два часа назад вырвали зуб без наркоза.

Конечно, Усикава мог и ошибаться. Возможно, кто-то наслаждался жизнью на всю катушку — и, открывая дверь своей квартиры, оказывался в таком персональном раю, что просто дух захватывало. Возможно, кто-нибудь только притворялся, что живет скромно, дабы избежать проверки налоговиков. В этом мире чего только не случается. Но в фокусе телеобъектива все они казались просто неприметными городскими жителями, прикованными судьбою к этой унылой, обреченной на снос трехэтажке.

В итоге Тэнго так и не появился. Ни сам он, ни кто-либо по его душу. В половине одиннадцатого Усикава сдался. Все-таки первый день, сказал он себе. Да и подготовка неполная. Впереди еще много всего; на сегодня хватит. Он медленно потянулся всем телом и сделал несколько наклонов в разные стороны, разминая затекшие мышцы. Съел булочку со сладкой соевой начинкой, выпил кофе из крышки от термоса. Затем покрутил кран в ванной — и вода неожиданно потекла. Тогда он умылся, почистил зубы, помочился наконец в унитаз. Вернувшись в комнату, сел на пол, оперся спиной о стену и выкурил сигарету. Хотелось виски, но Усикава твердо решил: пока он здесь — ни капли спиртного.

Раздевшись до нижнего белья, он забрался в спальный мешок и долго трясся от холода. К ночи пустая квартира выстудилась так, что пар валил изо рта. Не мешало бы завести электрический обогреватель.

Дрожа в одиночку в холодном спальнике, Усикава вспоминал свою жизнь у семейного очага. Без особой ностальгии. Скорее, просто сравнивая со своей нынешней ситуацией. Ведь даже в семье он всегда оставался один. Ни перед кем не раскрывался, ибо в глубине души считал всю эту «успешную жизнь» иллюзией, которая однажды развеется, как дым. Придет день, и не останется ничего — ни суетных адвокатских будней, ни высоких доходов, ни двухэтажного дома в пригороде, ни симпатичной жены, ни благовоспитанных дочерей в частной школе, ни собаки с родословной и медалями. Поэтому когда вся эта жизнь развалилась и Усикава остался один, он даже вздохнул с облечением. Слава богу, больше не нужно ни о чем беспокоиться. Можно вернуться и начать все с нуля.

Значит, вот так и начинают с нуля?

Свернувшись в спальнике, точно личинка цикады, Усикава разглядывал темный потолок. От долгого лежания в одной позе ныли суставы. Он вспоминал, как сегодня, дрожа от холода, жевал булку с соевой начинкой вместо ужина, подглядывал за подъездом дешевого дома под снос, тайком фотографировал унылого вида людей и мочился в забытое кем-то ведро. Так вот что означает «начать с нуля»? Он вспомнил, что не сделал еще кое-что. Выползать из нагретого спального мешка было адски непросто, но споткнуться в темноте о ведро с мочой хотелось меньше всего на свете. Кое-как выбравшись из спальника, прошел в ванную, вылил мочу из ведра в унитаз, спустил воду. После чего забрался обратно в спальник и трясся от холода еще полчаса.

Так вот как начинают с нуля?

Пожалуй. Когда терять больше нечего. Кроме собственной жизни. Все просто. В кромешном мраке губы Усикавы рассекла улыбка, похожая на порез от ножа.

Глава 14

АОМАМЭ

Моя Кровиночка

Жизнь Аомамэ похожа на запутанный лабиринт. Она не в состоянии предсказать, что с ней может произойти в этом 1Q84 году — в мире, где не срабатывают ни обычная логика, ни накопленные знания. И тем не менее она чувствует, что через несколько месяцев родит в этот мир ребенка. С одной стороны, это всего лишь предчувствие. С другой стороны — почти уверенность. Хотя бы потому, что сама эта установка — родить ребенка — заставляет вещи и события двигаться куда-то еще. Так, по крайней мере, ей кажется.

А еще она помнит последние слова Лидера. «Тебе предстоят нелегкие испытания. А потом ты увидишь, что наступит, когда эти испытания закончатся».

Он что-то знал. Что-то очень важное. И пытался передать мне это знание абстрактными словами — как хочешь, мол, так и понимай. Возможно, это испытание и должно было подвести к смертельной черте. И я, собравшись покончить с собой, пошла с пистолетом к рекламному щиту «Бензина Эссо». Только не умерла, а вернулась обратно. И обнаружила, что беременна. Возможно, и это было заранее предрешено.

В начале декабря несколько дней подряд дул сильный ветер. Прибивал листья дзельквы к пластмассовой балконной решетке. Завывал меж голых ветвей деревьев, предупреждая о грядущих холодах. Все жестче и отточенней каркали, перекликиваясь, вороны. Пришла зима.

Уверенность в том, что ребенок от Тэнго, с каждым днем крепнет. Теперь Аомамэ воспринимает это как неоспоримый факт. Убедить в этом кого-либо постороннего ей бы, конечно, не удалось. Но для нее самой никаких аргументов не требуется. Все понятно и так.

Если я забеременела без соития — от кого, как не от Тэнго?

С начала ноября она стала набирать вес. На улицу не выходила, но каждый день выполняла много физических упражнений, а питание ограничивала. С двадцати лет ее вес не менялся — пятьдесят два килограмма, не больше. Но теперь стрелка весов зашкаливала за пятьдесят четыре и назад уже не возвращалась. Лицо стало чуть круглее. Определенно, Кровиночка внутри заявляла, что собирается потолстеть.

Вместе с Кровиночкой она продолжает наблюдать за детской площадкой. Сидит на балконе и ждет, когда же на горке появится силуэт рослого молодого мужчины. И, поглядывая на две молодые луны в декабрьском небе, легонько поглаживает низ живота под шерстяным одеялом. Иногда безо всякой причины из ее глаз текут слезы. Сбегают по щекам и растворяются в шерстяном пледе на коленях. Возможно, это слезы одиночества. Или тревоги. Возможно, из-за беременности она стала сентиментальной. А может, студеный ветер просто раздражает ее слезные железы, вот и все. Как бы то ни было, слез она не сдерживает и не вытирает. Текут себе, да и ладно.

Когда слезы иссякают, она продолжает нести свою одинокую вахту. Нет-нет, напоминает она себе. Я больше не одинока. У меня теперь есть Моя Кровиночка. Нас теперь двое. Мы смотрим на две луны и ждем появления Тэнго.

Иногда она подносит к глазам бинокль и фокусирует его на безлюдной горке. Иногда взвешивает на ладони пистолет. Защищать себя, ждать Тэнго и вскармливать Кровиночку, мысленно повторяет она. Таковы сегодня мои обязанности.

Однажды, следя под холодным ветром за детской площадкой, Аомамэ понимает, что верит в Бога. Это открытие приходит внезапно. Будто ноги, увязшие в топком болоте, вдруг находят твердую почву. Ощущение необъяснимое. Такого она от себя уж точно не ожидала. Бога она ненавидела — всю жизнь, сколько вообще себя помнит. А если точнее — отвергала людей и систему, игравших роль посредников между Богом и ею. Долгое время эти люди и их система были для нее синонимом слова «Бог». А ненависть к ним и казалась ей ненавистью к Богу.

Они окружали ее с рождения. От имени Бога повелевали ею, командовали и загоняли ее в тупик. От Его имени отнимали у нее время и свободу, заковав ее душу в тяжелейшие кандалы. Проповедовали Его доброту, но куда чаще рассуждали о Его гневе и нетерпимости. В одиннадцать лет, набравшись храбрости, Аомамэ наконец смогла убежать от них. Но для этого ей пришлось пожертвовать очень многим.

Не будь в этом мире Бога, — часто размышляла она, — моя жизнь наверняка была бы гораздо проще, светлей и богаче. Я росла бы обычным ребенком, без обиды и страха, детство теперь вспоминалось бы добрым и прекрасным, а сегодняшняя моя жизнь была бы куда спокойней и полноценнее.

И все же придется признать: касаясь ладонью живота и глядя сквозь балконную решетку на пустующий парк, глубоко в душе она чувствует, что все-таки верит в Бога. Как подсознательно верила в него всякий раз, когда машинально повторяла слова молитвы, сложив ладони. Вера пронизывает ее до самых костей. Ни логика, ни эмоции над этой верой не властны, и никакой ненавистью или обидой ее из души не изгнать.

Только это — не их Бог, а мой, — понимает она. — Я приняла его в себя ценой своей жизни, когда осталась с истерзанным телом, ободранной кожей и вырванными ногтями, без грез, надежд и воспоминаний. Мой Бог не имеет облика. Не носит белых одежд и длинной бороды. У Него нет ни правил, ни догм, ни святых писаний. Он не награждает и не наказывает. Ничего не дарует и не отбирает. Не обещает Царства Небесного и не пугает преисподней. Жарко вокруг или холодно — он просто есть.

Иногда Аомамэ вспоминает слова, сказанные Лидером перед смертью. Этот густой баритон она не забудет уже никогда. Как и тоненькую иглу, вонзившуюся в основание его черепа.

— Без света не может быть тени, а без тени — света. Добром или злом являются LittlePeople — не знаю. Подобные вещи — за гранью нашего понимания. LittlePeople живут в контакте с людьми уже очень давно. С тех далеких времен, когда добро и зло еще не разделялись в наших сердцах и сознание наше пребывало во мраке.

Противостоят ли друг другу LittlePeople и Бог? Или все это — части единого целого? Аомамэ не знает. Но понимает, что должна защитить Кровиночку, а для этого нужно поверить в Бога. Точнее — признать, что она в него верит.

Она размышляет о Боге. Он не имеет формы, и в то же время может принимать любое обличье. Перед ее мысленным взором вновь проплывает супермодный «Мерседес»-купе. Последней модели, новехонький — только что от дилера. Из него выходит элегантная женщина средних лет. Прямо посреди хайвэя снимает с себя чудесное весеннее пальто, укрывает им голую Аомамэ от холодного ветра и бесстыжих взглядов зевак на дороге. И без единого слова возвращается к своему серебристому «мерсу». Она знает. Прекрасно знает, что Аомамэ беременна и что ее необходимо защитить любой ценой.

Аомамэ видит новый сон. В этом сне она сидит под арестом. В маленькой кубической комнате с белыми стенами. Без окон, с единственной дверью. В комнате стоит кровать, и Аомамэ навзничь лежит на ней. Лампа, свисающая с потолка, освещает ее огромный, раздутый живот. Все тело кажется ей чужим. Но это не так. Это тело принадлежит ей, а не кому-то другому. Ей вот-вот предстоит рожать.

Комнату охраняют Хвостатый и Бонза. Эти двое твердо решили не повторять допущенной ошибки. Они должны отвоевать утраченное доверие. Им поручено не выпускать Аомамэ из комнаты и не пускать никого внутрь. Они ждут, когда родится Кровиночка. И, похоже, собираются отнять ее, как только та появится на свет.

Аомамэ пытается закричать. Отчаянно зовет на помощь. Но комната построена из какого-то особого материала. Стены, пол и потолок поглощают любые звуки. Крик не долетает даже до ее собственных ушей. Аомамэ хочет, чтобы та женщина из серебристого «Мерседеса» пришла и спасла ее вместе с Кровиночкой. Но Белая Комната проглатывает и крики.

А Кровиночка, набираясь сил через пуповину, с каждой секундой растет. Пытаясь вырваться из теплого мрака, бьется ножками о стенки живота. Требует свободы и света.

Хвостатый сидит у двери, положив руки на колени, и сверлит глазами пространство. Так, будто в воздухе перед ним висит небольшое твердое облачко. Бонза стоит рядом с кроватью. Оба, как и прежде, одеты в черные костюмы. То и дело Бонза поднимает руку и глядит на часы. Словно ждет прибытия важного поезда на вокзале.

Аомамэ не может пошевелить ни руками, ни ногами, хотя никто ее не связывал. Кончики пальцев онемели. Она чувствует: близятся роды — неумолимые, как поезд, прибывающий точно по расписанию. Ей уже слышно, как подрагивают рельсы.

На этом сон обрывается.

Она идет в душ, смывает с себя липкий пот, переодевается во все свежее. Заталкивает влажное от пота белье в стиральную машинку. Она не хочет видеть этот проклятый сон, но тот снится ей снова и снова. Детали слегка различаются, но место и сюжет всегда одни — Куб Белой Комнаты. Приближающиеся схватки. Двое в черных костюмах.

Они знают: у нее под сердцем — ее Кровиночка. Или скоро узнают. Аомамэ чует это нутром. И если понадобится, сразу и без колебаний всадит в Бонзу и Хвостатого по девятимиллиметровой пуле. Бог, который ее защищает, иногда не чурается крови.

В дверь стучат. Сидя в кухне на табуретке, Аомамэ стискивает в правой руке пистолет со снятым предохранителем. За окном с самого утра — холодный дождь. Запах зимнего дождя, похоже, окутал весь мир.

— Господин Такаи, добрый день! — говорит человек за дверью, перестав стучать. — Это ваш старый знакомый из «Эн-эйч-кей». Извините за беспокойство, но я снова пришел за взносами. Господин Такаи, вы же дома, не правда ли?

Повернувшись к двери, Аомамэ отвечает ему, не открывая рта. В «Эн-эйч-кей» мы уже звонили, говорит она молча. Никакой ты не сборщик взносов. Кто ты такой и что тебе нужно?

— Каждый обязан платить за то, что получает. Таков общественный договор. Вы получили электромагнитные волны. Поэтому должны заплатить. Если вы только получаете, но ничего не платите — это несправедливо. Тогда вы действуете как вор.

Его голос разносится с лестничной клетки по всем этажам. Хриплый, но совершенно отчетливый.

— У меня нет к вам ничего личного. Никакой ненависти. Я не желаю вас наказывать. Просто с детства не люблю несправедливость. Каждый должен платить за то, что получил. И пока вы не откроете эту дверь, я буду приходить и стучать в нее. Вы же этого не хотите? Я ведь не какой-нибудь сумасшедший. Поговорили бы по-человечески — глядишь, и решили бы все мирно. Так, может, облегчите душу?

И стук возобновляется с новой силой.

Аомамэ сжимает пистолет обеими руками. Наверное, этот тип знает, что я беременна. Ее подмышки потеют, на носу выступает испарина. Черта с два я ему открою. Попытается выломать дверь, открыть замок отмычкой или еще чем-нибудь — всажу ему в пузо все пули, что есть в пистолете.

Да нет, до этого не дойдет. Можно не волноваться. Снаружи эту стальную дверь не открыть ничем, она отпирается только изнутри. Вот почему он злится и разглагольствует. Надеется словами вывести меня из себя.

Минут через десять мужчина уходит. После яростных угроз, хитрых уговоров, брани и клятвенных обещаний прийти опять.

— Господин Такаи, никуда вам от меня не убежать, — заявляет он напоследок. — Пока вы получаете электромагнитные волны, я буду приходить к вам снова и снова. Так просто я не сдаюсь. Таков характер… Ну что ж, до новой встречи!

Звука шагов Аомамэ не слышит. Но за дверью уже никого, это видно в дверной глазок. Она ставит пистолет на предохранитель, идет в ванную, споласкивает лицо. Майка под мышками опять пропиталась потом. Переодеваясь в новую, Аомамэ разглядывает перед зеркалом голый живот. Еще не такой большой, чтоб заметить со стороны, — но уже хранящий в себе очень важную тайну.

Она говорит с Хозяйкой по телефону. Сегодня Тамару, обсудив с Аомамэ несколько деловых вопросов, передает трубку госпоже. В беседе Хозяйка старается избегать конкретных формулировок и говорит экивоками. По крайней мере, сначала.

— Новое место для тебя уже приготовлено, — говорит она. — Там ты сможешь выполнить то, что планируешь. В безопасности и под контролем специалистов. Переселяйся туда, как только захочешь.

Может, следует рассказать Хозяйке о тех, кто охотится на Кровиночку] О верзилах из «Авангарда», которые ждут в сновидении Аомамэ рождения Кровиночки, чтобы тут же отнять ее? О фальшивом сборщике взносов из «Эн-эйч-кей», который пытается проникнуть в эту квартиру — скорее всего, с той же целью? Но Аомамэ сдерживает порыв. Она доверяет старой госпоже. Любит и уважает ее. Но все же главная проблема сейчас не в этом. Главное — выяснить, в котором из миров мы сейчас обитаем.

— Как себя чувствуешь? — спрашивает Хозяйка.

— Пока никаких проблем, — отвечает Аомамэ.

— Это самое важное, — говорит Хозяйка. — Просто твой голос звучит немного не так, как всегда. Может, мне только кажется, но сейчас он жестче и тревожнее. Что бы тебя ни беспокоило, любая мелочь, — сообщай без всякого стеснения. Надеюсь, мы сможем помочь.

— Наверно, я слишком долго просидела в четырех стенах, — как можно спокойнее говорит Аомамэ. — Оттого немного и напрягаюсь. Но вы не беспокойтесь, я себя контролирую. Все-таки это моя профессия.

— Разумеется, — соглашается Хозяйка. И, выдержав паузу, продолжает: — Недавно возле усадьбы вертелся какой-то подозрительный человек. Несколько дней подряд. В основном интересовался приютом. Трем женщинам, которые сейчас там живут, мы показали записи скрытой камеры. Ни одна раньше его не встречала. Возможно, разыскивал именно тебя.

Аомамэ тревожно хмурится.

— То есть они разнюхали, что мы связаны?

— Пока трудно судить. Но такая возможность не исключается. У этого типа довольно броская внешность. Большой приплюснутый череп с проплешиной. Низкорослый, коротконогий. Не помнишь такого?

Приплюснутый с проплешиной? Аомамэ на секунду задумывается.

— Я часто наблюдаю с балкона за людьми на улице, — говорит она. — Но такой головы не замечала. Значит, в глаза бросается?

— Еще как! Вылитый клоун в цирке. Не знаю, кто послал его следить за усадьбой, но более странного типа подобрать сложно.

Да уж, соглашается Аомамэ. Ребятки из «Авангарда» не стали бы выбирать уродца в соглядатаи. От нехватки кадров они наверняка не страдают. Выходит, человек не имеет отношения к секте, и «Авангарду» пока не известно о связи между Хозяйкой и Аомамэ? Но тогда кто он такой и с какой целью шпионит за женским приютом? Уж не он ли ломится в ее дверь, выдавая себя за человека из «Эн-эйч-кей»? Конечно, причин так думать пока маловато. Хотя, возможно, между эксцентричностью фальшивого сборщика взносов и уродливостью шпиона возле усадьбы существует какая-то связь.

— Заметишь такого человека — сразу дай знать. Возможно, стоит принять какие-то меры.

— Разумеется, сразу сообщу, — заверяет Аомамэ.

Хозяйка вновь замолкает. Что, в общем, для нее необычно. Телефонные разговоры она всегда вела по-деловому и времени терять не любила.

— А как ваше самочувствие? — интересуется Аомамэ.

— Как всегда, неплохо, только… — отвечает старушка. Но в голосе сквозит неуверенность. И это опять же странно.

Аомамэ терпеливо ждет продолжения.

— …Только все больше чувствую, что совсем постарела, — через силу добавляет Хозяйка. — Особенно с тех пор, как исчезла ты.

— Я не исчезала, — бодрым тоном говорит Аомамэ. — Я здесь.

— Да, конечно. Ты здесь, и мы с тобой можем общаться хотя бы вот так. Но когда мы встречались и тренировались регулярно, я словно подпитывалась твоей жизненной силой.

— Запас силы у вас свой, естественный. Я только помогала вам методично его добывать. Все эти упражнения вы можете выполнять и без меня.

— Признаюсь, еще недавно я и сама так думала, — сухо усмехается старушка. — Считала себя какой-то особенной. Но время у всех отнимает жизнь понемногу. Человек умирает не в одночасье. Он угасает медленно изнутри. И лишь какое-то время спустя наступает финальная расплата. Избежать ее никому не дано. Каждый должен платить за то, что получил. Но только теперь я поняла эту истину окончательно.

Каждый должен платить за то, что получил? Аомамэ снова хмурится. То же самое — слово в слово — говорил фальшивый сборщик взносов из «Эн-эйч-кей»…

— Я осознала это еще в сентябре, — продолжает Хозяйка. — В тот дождливый вечер дождь лил как из ведра и гремел страшный гром. Я сидела в гостиной, думала о тебе и смотрела, как в небе сверкают молнии. Они-то мне и высветили эту истину. В тот вечер я потеряла тебя. И в то же время — что-то ушло из меня самого. Да не что-то одно, а очень многое. Все, что являлось моим стержнем и помогало мне выжить как человеку.

— А может, из вас просто ушел ваш гнев? — решительно спрашивает Аомамэ.

Тишина в трубке напоминает ей дно пересохшего озера.

— Ты хочешь спросить, не потеряла ли я свой гнев? — наконец переспрашивает Хозяйка.

— Да.

Старушка неторопливо вздыхает:

— Да. Так оно и есть. Тогда, посреди бесконечной грозы, я растеряла весь гнев, который двигал мною так долго. По крайней мере, он отступил куда-то далеко. А из того, что во мне осталось, больше ничто не пылает так ярко. Лишь какое-то слабое сожаление еще тлеет едва заметно. Вот уж никогда не думала, что такой страшный гнев когда-нибудь сможет угаснуть… Но как ты догадалась?

— Просто со мной произошло то же самое. В тот же сентябрьский вечер, когда гремел нескончаемый гром.

— Ты имеешь в виду свой гнев?

— Да. Стопроцентный, яростный, которого я в себе больше не нахожу. Это не значит, конечно, что он совсем исчез. Скорее, как вы и сказали, отступил далеко-далеко. Но очень долго он занимал меня целиком и подгонял меня во всем, что бы я ни делала…

— Как неутомимый и жестокий погонщик, — договаривает Хозяйка. — Только сейчас он обессилел, а ты забеременела. Вместо этого, так сказать.

Аомамэ переводит дух:

— Да. Вместо этого во мне теперь живет моя Кровиночка. Которая не имеет ни к гневу, ни к ярости ни малейшего отношения. И с каждым днем становится все больше.

— Безусловно, ты должна беречь ее как самое святое, — говорит Хозяйка. — И для этого как можно скорее перебраться в безопасное место.

— Вы правы. Но сначала я должна кое-что закончить.

Положив трубку, Аомамэ выходит на балкон и сквозь щели пластмассовой решетки смотрит на улицу и детскую площадку. Близится вечер. Пока не закончился этот Тысяча Невестьсот Восемьдесят Четвертый год, — решает она, — и пока они не нашли меня, я должна отыскать Тэнго. Чего бы это ни стоило.

Глава 15

ТЭНГО

То, о чем говорить запрещается

Выйдя из кабачка «Пшеничная голова», Тэнго довольно долго бродил по улицам, погруженный в собственные мысли. И наконец решил зайти в маленький детский парк. Туда, где впервые увидел в небе две луны. Захотелось, как и в тот раз, подняться на горку и еще раз взглянуть на небо. Может, он снова увидит там две луны и они ему что-нибудь расскажут?

Когда же я заходил туда в прошлый раз? — думал он на ходу. Но вспомнить не мог. Время текло неравномерно, и ощущение прошлого смазывалось. Видимо, где-то в начале осени. Кажется, тогда на нем была майка с коротким рукавом. А теперь декабрь.

Студеный ветер гнал стайку облаков в сторону Токийского залива. Форма у облаков была такой неопределенной, словно их вылепили из паштета. То скрываясь за ними, то снова выглядывая, в небе светили две луны: одна привычно-желтая, другая — поменьше, зеленоватая. После полнолуния обе виднелись примерно на треть. Малая луна походила на ребенка, который прячется за мамину юбку. Обе луны находились почти там же, где и в прошлый раз. Словно только и ждали возвращения Тэнго.

Поздним вечером на детской площадке не было ни души. Люминесцентный фонарь светил как будто еще холоднее, чем прежде. Ветви дзельквы, совсем без листьев, походили на кости, выбеленные ветром и дождем. Казалось, вот-вот загугукает филин. Но филина в городском парке, разумеется, быть не могло. Тэнго накинул на голову капюшон ветровки, сунул руки в карманы кожаной куртки. А затем поднялся на палубу горки, оперся спиной о перильца — и отыскал взглядом обе луны в просвете меж облаков. Вокруг них сияли безмолвные звезды. Ветер разогнал туманный смог, висевший над городом, и воздух стал абсолютно чистым, без каких-либо примесей.

Сколько, интересно, людей сейчас вот так же смотрит на две луны? — думал Тэнго. Разумеется, Аомамэ о них знает. Ведь именно с нее все это и началось. Скорее всего. Но кроме нее, никто из знакомых Тэнго, похоже, так и не понял, что лун теперь две. Неужели никто не заметил? Или это настолько расхожая истина, что не о чем говорить? Во всяком случае, никого, кроме приятеля, который подменял его в колледже, Тэнго о лунах не спрашивал. Наоборот, из осторожности старался этой темы не касаться. Словно разговаривать о лунах неприлично с нравственной точки зрения.

С чего бы?

Может, сами луны этого не хотят? Может, они пытаются передать ему, Тэнго, какое-то личное послание — то, о чем говорить запрещается!

Но думать так было бы странно. Как число лун в небе может стать личным посланием? Что это послание могло бы в себе заключать? Тогда уж это не послание, а загадка. Но тогда кто ее загадывает? И кто запрещает ее обсуждать?

Ветер с резким свистом носился между ветвями. Сумбурно — так меж зубов прорывается дыхание человека в крайнем отчаянии. Опустив голову и слушая эти тяжкие песни ветра, Тэнго просидел на горке так долго, что стал замерзать. Минут пятнадцать? Пожалуй, дольше. Чувство времени исчезло. Организм, поначалу согретый алкоголем, теперь коченел, как одинокий валун на океанском дне.

Облака одно за другим уносились на юг. На их месте тут же появлялись другие, и не было им конца. Наверное, где-то на севере есть неиссякаемый источник, который их поставляет. Решительные люди в теплой серой униформе с утра до вечера молча производят на свет облака. Точно пчелы мед, пауки паутину, а войны — вдов.

Тэнго взглянул на часы. Почти восемь. В парке ни души. Лишь по улице рядом иногда сновали прохожие. Одинаковой походкой людей, спешащих с работы домой. В половине окон новенькой шестиэтажки по ту сторону улицы горел свет. В холоде зимнего вечера горящие окна согревают душу особенно уютной теплотой. Тэнго вгляделся в каждое поочередно. Словно из утлой рыбацкой лодки заглянул в иллюминаторы роскошного океанского лайнера, плывущего мимо в ночи. Все жильцы, точно сговорившись, задернули шторы. На взгляд с детской горки холодного вечернего парка, этот дом казался иной реальностью. Миром, который построен на других принципах и управляется другими законами. Люди за этими шторами жили самой обычной жизнью — спокойно и, наверное, счастливо.

Самой обычной жизнью?

«Самая обычная жизнь» всегда представлялась ему в неких плоских и бесцветных стереотипах. Супружеская пара, двое детей. Жена в фартуке. Пар над кастрюлей с готовым блюдом, семейные разговоры за ужином… На этом фантазия Тэнго заходила в глухой тупик. О чем говорят за ужином в самых обычных семьях? Лично он не помнил, чтобы они с отцом хоть раз беседовали за кухонным столом. Каждый просто набивал желудок едой — молча, в удобное для себя время. «Семейным ужином» такую процедуру не назовешь.

Насмотревшись на горящие окна, Тэнго снова поднял взгляд в небеса. Но сколько ни ждал, ни одна из лун ничего не сообщала ему. Безучастно глядя на Тэнго, они висели в небе, точно пара строчек стихотворения, нуждающегося в доработке. «Сегодня послания не будет», — только и сообщали они ему.

А неутомимые облака все неслись на юг. Разных форм и размеров — приплывали и уплывали все дальше. У некоторых был очень забавный вид. Каждое облако словно думало свою персональную мысль. Маленькую, твердую и конкретно очерченную. Но Тэнго не хотел знать мысли облаков. Его интересовало, что думают луны.

Наконец он поднялся, расправил руки, потянулся всем телом и спустился с горки на землю. Ничего не поделаешь. По крайней мере, убедился, что количество лун все то же. Сунув руки в карманы куртки, он вышел из парка и неспешным широким шагом побрел домой. По дороге ему вспомнился Комацу. Пора бы уже с ним пообщаться. Хоть немного уладить то, что между ними произошло. Да и сам Комацу обещал «как-нибудь вскорости» рассказать Тэнго о чем-то важном. Уезжая в Тикуру Тэнго оставил ему телефонный номер санатория, но Комацу так и не позвонил. Завтра свяжусь с ним, решил Тэнго. Только сперва съезжу в колледж и прочту письмо, которое Фукаэри передала приятелю.

Письмо от Фукаэри лежало нераспечатанным в ящике стола. Несмотря на солидный конверт, текст оказался совсем коротеньким. Иероглифы, нацарапанные синими чернилами на бланке для отчетов, напоминали скорее клинопись на глиняных табличках Месопотамии. Бедняжка явно потратила уйму времени, чтобы все это изобразить.

Тэнго перечитал его раз пять или шесть. Фукаэри сообщала, что должна уйти из квартиры, причем — немедленно. Объясняя это тем, что они смотрят на нас. Эти три места в тексте были подчеркнуты. Жирными и очень красноречивыми линиями.

Ни кто именно «смотрит на нас», ни как она оэтом узнала, в ее послании не объяснялось. Очевидно, в ее мире никакие факты не излагались конкретно, как они есть. Послание Фукаэри состояло из намеков, загадок, умолчаний, иносказаний, точно карта с тайным маршрутом к сокровищам морских пиратов. Все — как в оригинальной рукописи «Воздушного Кокона».

Вряд ли, конечно, она сознательно нагоняла весь этот туман. Для нее это абсолютно естественный способ выражения мысли. Лишь таким сочетанием слов и языковых правил она может передать кому-либо свои образы и представления. Чтобы общаться с ней адекватно, нужно привыкнуть к ее грамматике. А чтобы прочесть ее послание — мобилизовать все свои способности, переставить слова в нужном порядке и заполнить недосказанности тем, чего не хватает.

Впрочем, в последнее время Тэнго взял за правило воспринимать ее заявления без редакции, прямо как она их высказывала. Если она пишет «они смотрят на нас», — значит, «они» действительно «смотрят». Если она «должна уйти из квартиры», — стало быть, пришло время, чтобы она это сделала. Нужно просто принимать ее слова как данность. А все детали и предпосылки этой данности либо угадывать, либо раскапывать самому. А может, лучше сразу и не пытаться.

Они смотрят на нас.

Значит ли это, что люди из «Авангарда» выследили Фукаэри? Они пронюхали о ее связи с Тэнго. Докопались до факта, что Тэнго по просьбе Комацу переделал «Воздушный Кокон». Почему и подослали Усикаву поближе к Тэнго. Предложив ему грант (до сих пор не ясно зачем), попытались сделать так, чтобы Тэнго от них зависел. Если все так — не исключено, что за его квартирой действительно наблюдают.

Но тогда, выходит, с организацией слежки они здорово опоздали. Фукаэри практически не выходила из его дома почти три месяца. Они очень организованы, у них есть реальная сила. Пожелай они заполучить Фукаэри — могли бы сделать это в любую минуту. И не пришлось бы тратить время на слежку за квартирой Тэнго. С другой стороны, если бы они действительно следили за ней, то наверняка не дали бы ей уйти. Но она, тем не менее, собрала пожитки, уехала от Тэнго, добралась до колледжа в Ёёги, передала письмо его приятелю и отправилась куда-то еще…

Пытаясь отследить в их действиях хоть какую-то логику, Тэнго все больше запутывался. Похоже, они все-таки не собираются ловить Фукаэри. Возможно, с какого-то момента они переключились на какую-то иную цель. На кого-то, связанного с ней. Сама же она больше не представляла для «Авангарда» реальной угрозы. Но если так — зачем им теперь следить за его квартирой?

Из телефона-автомата на выходе из колледжа Тэнго позвонил Комацу в издательство. Было воскресенье, но он знал, что Комацу любит выходить на работу по выходным. Даже контора — отличное место, когда в ней никого нет, повторял тот частенько. Тем не менее трубку никто не взял. Тэнго взглянул на часы. Еще не было и одиннадцати. Так рано Комацу на работе не появлялся. Что в выходные, что в будни этот тип начинал работу лишь после обеда.

В кафетерии колледжа, потягивая жиденький кофе, Тэнго снова перечитал письмо Фукаэри. Написанное, как всегда, ужасающе мелким почерком, без знаков препинания и абзацев:

тэнго ты читаешь это потому что вернулся из кошачьего города это хорошо но они смотрят на нас поэтому я должна уйти из квартиры причем немедленно за меня не волнуйся просто мне тут больше нельзя я уже говорила та кого ты ищешь недалеко пешком дойти можно только помни что они смотрят поэтому берегись

Письмо это, скорее похожее на телеграмму, Тэнго прочел трижды, затем сложил и спрятал в карман. Как и всегда, с каждым новым прочтением ее текст казался все более осмысленным. Значит, за ним следят. Воспримем этот факт как реальность. Тэнго поднял голову и огляделся. Время лекций, кафетерий почти пустовал. Лишь пять или шесть абитуриентов за столиками вокруг читали учебники да выписывали что-то в тетради. Никто не таился в темном углу и не подглядывал за Тэнго украдкой.

Вопрос в другом. Если они следят не за Фукаэри, — то за кем или за чем? За самим Тэнго — или за его квартирой? Есть над чем задуматься. Пускай это всего лишь предположение, но вряд ли им нужен сам Тэнго. Он — просто рабочий муравей, который по заказу выправил текст «Воздушного Кокона». Книга уже вышла, о ней поговорили и забыли. Роль Тэнго сыграна; зачем кому-либо интересоваться его персоной?

Фукаэри из его дома практически не выходила. Если она почувствовала на себе чей-то взгляд, — значит, квартира под наблюдением. Но откуда это наблюдение можно вести? Да, он живет в густонаселенном районе столицы, и тем не менее — его квартирка на третьем этаже идеально изолирована от посторонних взглядов. В частности, еще и поэтому он так долго из нее не съезжает. Его замужняя подруга тоже это ценила. «Хоть и потрепанное снаружи, — говорила она, — твое жилище удивительным образом успокаивает. Как и его хозяин…»

Ближе к сумеркам под окно прилетает большая ворона. Даже Фукаэри рассказывала о ней по телефону. Ворона садится на узенький подоконник и трется большими, черными как смоль крыльями о стекло. В ежедневное расписание этой вороны входит непременное посещение подоконника Тэнго, перед тем как вернуться в родное гнездо. Похоже, ей действительно интересно, что происходит в квартире. Поворачивает голову боком и, двигая зрачком туда-сюда, быстро считывает через щель между шторами всю необходимую информацию. Вороны — умные существа. И очень любознательные. Фукаэри даже рассказывала, что пыталась с ней говорить. Но, как тут ни фантазируй, поверить, что ворона действует по чьей-то наводке, не получается.

Так откуда же, черт возьми, они могут следить за его квартирой?

По дороге от станции домой Тэнго зашел в супермаркет и накупил продуктов — овощей, яиц, молока и рыбы. Затем с бумажным пакетом под мышкой дошел до дома, остановился у входа в подъезд и на всякий случай огляделся. Ничего подозрительного. Обычный, ничем не привлекательный пейзаж. Темные кишки проводов над головой, жухлый бурьян в тесном палисаднике, ржавые почтовые ящики… Тэнго прислушался. Но, кроме непрерывного городского шума, похожего на легкий шорох крыльев, ничего не услышал.

Вернувшись в квартиру, он сложил продукты в холодильник, затем раздвинул шторы на окнах и проверил наружный пейзаж. Напротив через дорогу — три двухэтажных дома. Тулятся бок о бок на тесных земельных участках. Их хозяева — старики, до сих пор живущие чуть ли не довоенным укладом. Вечно бродят с недовольными лицами, терпеть не могут никаких изменений. И уж заселять свой второй этаж непонятными жильцами не согласятся ни за что на свете. Не говоря о том, что с их вторых этажей, сколько ни вытягивай шею, ничего, кроме потолка, в квартире Тэнго не разглядеть.

Задернув шторы, он вскипятил воды и приготовил кофе. Прихлебывая его за кухонным столом, попробовал сложить самые разные вероятности во что-нибудь цельное. Итак, откуда-то неподалеку за мной следят. А где-то поблизости — пешком дойти можно — прячется (или пряталась) Аомамэ. Существует ли между этими фактами связь? Или это случайное совпадение? Но сколько он ни думал, ни к какому выводу не пришел. Его мысли носились по замкнутой кривой, как несчастная лабораторная мышь, которую манили запахом сыра, перекрыв в лабиринте все выходы.

Наконец он плюнул на бесполезную мыследеятельность, открыл газету, что купил в киоске у станции, и пробежал глазами страницы. Рональд Рейган, переизбранный этой осенью, называл премьер-министра Ясухиро Накасонэ коротко «Ясу», а тот президента — «Рон». Понятно, что виновата фотография, но оба лидера напоминали строителей-подрядчиков, обсуждающих, как заменить качественный стройматериал на что-нибудь дешевое и третьесортное. В Индии продолжались беспорядки, вызванные коварным убийством Индиры Ганди, и в каждом штате страны то и дело жестоко убивали сикхов. В Японии собрали небывалый доселе урожай яблок. Но лично Тэнго ни одна статья не заинтересовала.

Дождавшись двух часов дня, Тэнго снова позвонил Комацу на работу.

Отзывался Комацу лишь после двенадцатого звонка. Всегда. Почему — бог его знает, но так просто он трубку не брал.

— Тэнго! Куда запропастился? — воскликнул Комацу. Похоже, к нему вернулась обычная манера речи. Неторопливая, чуть наигранная и обтекаемая.

— Взял отпуск на две недели, ездил в Тибу, — ответил Тэнго. — Вот только вчера вернулся.

— Да! Ты же говорил, у отца со здоровьем проблемы. Представляю, сколько на тебя навалилось.

— Ну, не так все ужасно. Просто отец в коме. Я сидел с ним, смотрел на него и убивал время, как мог. А вечерами в гостинице писал книгу.

— Стало быть, то ли жив, то ли мертв? Н-да… Кошмар, да и только.

Тэнго решил сменить тему:

— Помнится, вы говорили, будто у вас есть что мне рассказать. Ну, в последней нашей беседе. Давно это было…

— Верно, — отозвался Комацу. — Нам бы встретиться да с расстановкой поговорить. У тебя есть время?

— Если разговор важный — наверное, стоит поторопиться?

— Да, пожалуй, чем раньше — тем лучше.

— Сегодня вечером заняты?

— Можно и сегодня. У меня тоже вечер свободен. Как насчет семи?

— Согласен, — сказал Тэнго.

Комацу назначил встречу в баре возле издательства, где Тэнго бывал не раз.

— Они работают даже в воскресенье, когда народу почти нет. Вот и поболтаем спокойно.

— Долгий разговор?

Комацу задумался.

— Да как сказать… Начнем — а там и поглядим.

— Хорошо. Говорите, сколько хотите, я подстроюсь. Все-таки мы в одной лодке, не так ли? Или вы уже пересели в другую?

— О, нет! — ответил Комацу смиренно, как никогда. — Мы и сейчас в той же самой лодке. В общем, увидимся в семь. Остальное — при встрече.

Положив трубку, Тэнго сел за стол, включил слово-процессор и начал переносить в электронную память все, что написал чернилами на бумаге в гостинице Тикуры. Перечитывая текст, вспоминал улочки приморского городка. Санаторий, лица трех медсестер. Ветер с моря, качающий сосны в роще, и танцующих в нем белоснежных чаек. Тэнго встал, раздвинул шторы, открыл окно и набрал полную грудь холодного свежего воздуха.

тэнго ты читаешь это потому что вернулся из кошачьего города это хорошо…

Так написала в письме Фукаэри. Но вернулся он в квартиру, за которой следят. Кто и откуда — неясно. А может, прямо в квартире установлены скрытые камеры? Встревоженный этой мыслью, он проверил все жилище до последнего уголка. Но, разумеется, ни скрытых камер, ни жучков для прослушки не обнаружил. Все-таки его квартирка совсем старая и тесная. Появись тут нечто подобное, заметил бы поневоле.

Он печатал, пока совсем не стемнело. Поскольку он не просто переносил как написано, а сразу перерабатывал целые куски текста, работа заняла больше времени, чем ожидалось. Решив дать рукам отдохнуть, зажег настольную лампу и подумал, что ворона сегодня почему-то не прилетала. Иначе бы Тэнго услышал, как ее крылья трутся о стекло, оставляя жирные разводы, похожие на знаки, требующие расшифровки.

В полшестого Тэнго состряпал нехитрый ужин. Аппетита не было, но сегодня он даже не обедал. Лучше закинуть в желудок что-нибудь, решил он, приготовил салат из помидоров с морской капустой и съел с поджаренным тостом. В шесть пятнадцать надел оливковый пиджак поверх черного свитера и вышел из квартиры. На крыльце еще раз огляделся, но ничего подозрительного не заметил. Ни тени человека, притаившегося за столбом. Ни припаркованной автомашины. Даже ворона, и та сегодня не прилетела. Но все это лишь насторожило Тэнго пуще прежнего. Ему стало казаться, будто все, кто не вызывает подозрения, на самом деле пристально за ним следят. Домохозяйки, бредущие к дому с корзинками в руках; молчаливый старик, выгуливающий собаку; и даже школьники, мчащие мимо на велосипедах с теннисными ракетками за спиной, — все они, скорее всего, умело замаскированные агенты «Авангарда».

У страха глаза велики, подумал Тэнго. Расслабляться, конечно, нельзя, но и дергаться так сильно тоже не следует. Он быстрым шагом направился к станции. Время от времени резко оглядывался и проверял, нет ли за ним хвоста. Если кто-то его преследует, он заметит. Потому что с детства у него очень острые глаза с широким углом обзора. В итоге он обернулся трижды, убедился, что хвоста нет, и наконец успокоился.

В бар, где была назначена встреча, он пришел без пяти минут семь. Комацу еще не было, и Тэнго, похоже, оказался первым клиентом после открытия. На барной стойке стояли огромные вазы с яркими цветами, от которых по заведению растекался приятный свежий аромат. Тэнго сел за столик в дальнем углу, заказал кружку пива. Затем достал из кармана покетбук и погрузился в книгу.

Комацу явился в четверть восьмого. В твидовом пиджаке поверх кашемирового свитера, кашемировом же шарфе, шерстяных брюках и замшевых туфлях. Его стиль одежды не изменился. Каждая вещь подобрана со вкусом, слегка поношена и смотрится как органичная часть его тела. Абсолютного новья на этом человеке Тэнго не видел, пожалуй, еще ни разу. Возможно, купив очередную обновку, Комацу спит в ней или катается по полу. А может, стирает ее по нескольку раз вручную и долго сушит в тени. Ибо лишь тогда одежда становится достаточно потертой и блеклой, чтобы в ней было не стыдно показаться на людях — с таким видом, будто с раннего детства не придавал одежде никакого значения. Подобная манера одеваться создавала ему образ прожженного редактора-ветерана. Усевшись напротив, Комацу тоже заказал себе пива.

— У тебя все по-прежнему? — спросил он. — Как новый роман, продвигается?

— Движется помаленьку.

— Это главное. Писатель растет, пока пишет. Так же, как гусеница остается гусеницей, пока без устали пожирает листья. Как я и говорил, твой рирайт «Воздушного Кокона» здорово продвинул тебя как автора. Разве нет?

Тэнго кивнул:

— Это верно. Та работа научила меня очень важным вещам. Я стал видеть то, чего раньше не замечал…

— Не хочу хвастаться, но я знал, что делал. Именно этот шанс был нужен тебе как воздух.

— Но в итоге я, как вы знаете, огреб целую кучу неприятностей.

Губы Комацу изогнулись в улыбке, похожей на тоненький серп трехдневной луны. Что за этой улыбкой скрывается, угадать невозможно.

— Когда человек приобретает что-нибудь ценное, он должен за это платить. Таковы правила этого мира.

— Возможно. Только понять, что действительно ценно и какая за это расплата, получается не всегда. Очень уж все перепутано.

— Ты прав, все ужасно перепутано. Как в телефонном разговоре, когда слышно сразу несколько абонентов. Так и есть… — Комацу насупился. — Кстати, ты не знаешь, где сейчас Фукаэри?

— На сегодня — не знаю, — ответил Тэнго, осторожно подбирая слова.

— На сегодня? — с нажимом повторил Комацу.

Тэнго промолчал.

— Однако до недавнего времени она жила у тебя, — добавил Комацу. — Насколько я слышал.

Тэнго кивнул:

— Это правда. Месяца три она жила у меня.

— Три месяца — долгий срок, — заметил Комацу. — Но ты никому об этом не говорил.

— Она сама попросила никому не рассказывать. Даже вам.

— Но сегодня ее там нет?

— Да. Пока я был в Тикуре, она съехала с квартиры, написав мне письмо. Где она сейчас, я не знаю.

Комацу достал сигарету, сунул в рот, чиркнул спичкой. И, прищурившись, посмотрел на Тэнго.

— Фукаэри вернулась в дом Эбисуно-сэнсэя, — сказал он. — Тот самый, в горах возле станции Футаматао. Сэнсэй забрал из полиции заявление о ее розыске. Поскольку выяснилось, что она уезжала куда-то по своей воле и никто ее не похищал. Полиция наверняка ее уже допросила. Почему исчезла, куда ездила, что там делала и так далее. Все-таки несовершеннолетняя. Думаю, скоро об этом напишут в газетах. Дескать, юная литературная звезда, пропавшая без вести, наконец-то нашлась. Хотя сильно шуметь не станут. Ведь никакого криминала вроде бы нет…

— Значит, о том, что она жила у меня, станет известно?

Комацу покачал головой:

— Нет, о тебе она упоминать не станет. Тот еще характер. Неважно, кто перед ней — полиция, военная жандармерия, реввоенсовет или мать Тереза, — если решила молчать, не выдавишь из нее словечка. Так что об этом можешь не беспокоиться.

— Да я не беспокоюсь. Просто хочу знать, как будут развиваться события.

— В любом случае, твое имя на поверхность не выплывет, будь спокоен, — повторил Комацу. И неожиданно посерьезнел: — Но вообще я хотел задать тебе один вопрос. Причем весьма деликатный.

— Деликатный?

— Очень личный, скажем так.

Тэнго глотнул пива и поставил кружку на стол.

— Ради бога. Отвечу, что смогу.

— Вступал ли ты с Фукаэри в интимную связь? Ну, когда она пряталась у тебя дома. Скажи просто «да» или «нет».

Выдержав паузу, Тэнго медленно покачал головой:

— Мой ответ — «нет». Таких отношений у нас с ней не было.

Шестое чувство подсказывало Тэнго: о том, что случилось между ним и Фукаэри в ту грозовую ночь, он не должен рассказывать ни при каких обстоятельствах. Эту тайну нельзя раскрывать никому. Тем более что произошедшее даже сексом не назовешь. Все-таки полового влечения друг к другу они не испытывали.

— Значит, секса не было?

— Не было, — сухо ответил Тэнго.

На переносице Комацу проступили легкие морщинки.

— И все-таки, братец. Не хочу сомневаться в твоей правдивости, но перед тем как ответить «нет», ты замялся — на секунду, а то и на две. Как будто не знал, что сказать. Так, может, что-нибудь все-таки было — если не секс, то нечто похожее? Я вовсе не собираюсь тебя упрекать. Просто хочу знать факты, чтобы удерживать ситуацию под контролем.

Тэнго посмотрел собеседнику прямо в глаза.

— Я не замялся. Просто удивился немного. С чего это вдруг вам стало интересно, сплю я с Фукаэри или нет? Вы не из тех, кто любит совать нос в чью-то личную жизнь. И обычно держитесь от таких вопросов подальше. Разве нет?

— Ну, в общем, да… — признал Комацу.

— Так почему же это волнует вас теперь?

— Действительно, с кем вы там спите — что ты, что Фукаэри — по большому счету меня не касается. — Комацу почесал кончик носа. — Здесь ты прав. Но, как ты знаешь, Фукаэри — девочка необычная. Как бы лучше сказать… В общем, из каждого ее поступка рождается какой-нибудь новый смысл.

— Рождается новый смысл? — повторил Тэнго.

— Конечно, если рассуждать логически, любое наше действие порождает какой-нибудь новый смысл, — пояснил Комацу. — Но в действиях Фукаэри этот смысл гораздо, гораздо глубже. Есть у нее такая необычная особенность. Вот почему нам так важно собирать о ней самые разные факты: как можно больше — и как можно точнее.

— «Нам»? — удивился Тэнго. — Вы о ком конкретно?

И тут Комацу смутился (в кои-то веки, отметил Тэнго).

— На самом деле, узнать, был ли у вас секс с Фукаэри, хотел не я, а Эбисуно-сэнсэй.

— Сэнсэй знал, что она у меня?

— Разумеется. С первого же дня, когда Фукаэри у тебя появилась. Она подробно сообщала ему, где находится.

— Вот уж не думал, — опешил Тэнго. Фукаэри не раз говорила, что никому не сообщает о том, где находится.

Впрочем, теперь это уже не имело значения. — И все-таки непонятно. Сэнсэй — ее фактический опекун. Возможно, в мирной ситуации подобные вещи его и заботили бы. Но сейчас, когда нужно думать о ее защите и безопасности, как-то не верится, что вопрос ее девственности интересует его так уж сильно. Комацу поджал губы.

— Об этом судить не могу. Просто он попросил меня это узнать. Дескать, не могу ли я спросить тебя напрямую, спали вы с Фукаэри или нет. Я тебя спросил, ты ответил «нет», вот и все.

— Именно так. Физической близости между нами не было, — сказал Тэнго, как отрезал, глядя Комацу прямо в глаза. Никакого ощущения, что это ложь, в его душе не возникло.

— Ну, и слава богу. — Комацу вставил в рот сигарету, прищурился, чиркнул спичкой и прикурил. — Что и требовалось узнать.

— Фукаэри и правда девушка привлекательная. Но, как вы знаете, я и так угодил в переплет. Причем не по своей воле. Зачем мне лишние сложности? У меня и без этого было с кем заниматься любовью.

— Я тебя понял, — кивнул Комацу. — По этой части ты, конечно, мужик разумный. И позиция у тебя правильная. Так и передам сэнсэю. Извини за странный вопрос. Право, не стоит на этом зацикливаться.

— Да я и не зацикливаюсь. Просто странно, что этот разговор возник именно сейчас. — Тэнго выдержал паузу. — Господин Комацу так о чем же вы хотели мне рассказать?

Комацу допил пиво и попросил у бармена виски с содовой.

— А ты что будешь? — спросил он у Тэнго.

— То же самое.

И бармен принес им два виски в высоких стаканах.

— Первым делом, — начал Комацу, нарушив долгое молчание, — нам нужно распутать ситуацию, в которой мы все оказались. Ведь мы пока еще плывем в одной лодке. Всего нас четверо: ты, я, Фукаэри и Эбисуно-сэнсэй.

— Забавная компания, — отозвался Тэнго. Но Комацу похоже, не услышал в этих словах иронии. Видимо, слишком крепко задумался о том, что хотел сказать.

— Каждый из этой четверки садился в лодку со своей целью, — продолжал Комацу. — И его понимание, как и куда плыть, не обязательно совпадало с остальными. Иными словами, не все гребли в общем ритме и под одним углом.

— Значит, компания не годилась для совместной работы?

— Пожалуй, можно сказать и так.

— И лодку бурным течением понесло к водопаду?

— Именно так, — признал Комацу. — Не хочу оправдываться, но в самом начале пути план был очень простым. Фукаэри пишет, ты переделываешь, текст удается, премия назначается. Книга выходит, мы в топе. Все о нас говорят, деньги прилипают к рукам. Наполовину розыгрыш, наполовину бизнес. Вот что изначально и было целью. Но когда в лодку запрыгнул Эбисуно-сэнсэй как опекун Фукаэри, все стало гораздо сложнее. Сразу несколько подводных течений перепутались между собой, ход лодки сразу замедлился. Да и твоя правка романа оказалась гораздо качественней, чем я ожидал. Слишком похвальные отзывы, слишком бешеные продажи… Из-за этого нашу лодку понесло к совершенно неожиданным берегам — туда, где, скажем так, не совсем безопасно.

Тэнго чуть заметно покачал головой:

— Не совсем безопасно? А может, очень опасно?

— Может, и так…

— Не делайте вид, что вы ни при чем. Разве не вы придумали этот план и привели его в действие?

— Ты прав. Это я нажал кнопку «старт». И поначалу все шло отлично. Но, к сожалению, постепенно я потерял контроль. Конечно, я признаю свою вину. Особенно за то, что втянул тебя во всю эту кашу. Пожалуй, не стоило мне тебя убалтывать… Но как бы там ни было, теперь нам нужно остановиться, выкинуть из лодки все лишнее и упростить маршрут до предела. Определиться, где мы сейчас — и куда теперь лучше плыть…

Вздохнув, Комацу глотнул еще виски. Затем взял стеклянную пепельницу и длинным указательным пальцем погладил ее, точно слепой, распознающий форму предмета на ощупь.

— На самом деле, меня держали в заключении, — неожиданно рубанул он. — Дней семнадцать или восемнадцать. С конца августа до середины сентября. Однажды после обеда я решил пойти на работу. Выхожу на улицу, шагаю к станции Готокудзи. На обочине стоит огромный черный автомобиль. Я приближаюсь, стекло машины вдруг опускается, и кто-то зовет меня по имени. «Господин Комацу, верно?» Пока я думаю, кто бы это мог быть, из машины выскакивают два верзилы и заталкивают меня внутрь. Сильные, сволочи. Вяжут мне руки за спиной, а третий сует под нос какой-то хлороформ. Все, как в кино. Этот хлороформ и правда вырубает будь здоров… Очнувшись, я понял, что меня заперли в какой-то тесной комнате, похожей на куб, без окон, с белыми стенами. В комнате — железная койка, на которой я лежал, да небольшой стол перед ней. И все, даже стула нет.

— То есть вас похитили? — спросил Тэнго.

Ощупав пепельницу, Комацу вернул ее на стол и посмотрел на Тэнго.

— Да, причем очень ловко. Как в том стареньком фильме «Коллекционер», если помнишь. Большинство людей живут на свете и не думают, что однажды их могут похитить. Даже во сне такого не видят, заметил? Но когда тебя похищают — это уже не сон. Это какой-то сюрреализм. Только представь: тебя похитили. Разве можно в такое поверить?

Комацу смотрел на Тэнго так, будто ждал ответа. Но вопрос был риторическим, и Тэнго молча ждал продолжения рассказа. Стакан виски с содовой на столе запотел так, что подставка под ним разбухла от влаги.

Глава 16

УСИКАВА

Машина умная, выносливая и бесстрастная

Поутру как и накануне, Усикава пристроился у подоконника и через щель между шторами продолжил наблюдение. Из подъезда выходили в основном те же, кто вчера вечером вернулся домой. Их лица были все так же мрачны, а плечи ссутулены. Эти люди выглядели уже усталыми, хотя новый день еще толком не начался. Тэнго не показывался. Но Усикава щелкал затвором камеры снова и снова, снимая лицо каждого, кто проходил по улице перед домом. В конце концов, пленки до чертиков, а для качественных снимков необходима постоянная тренировка.

Когда все, кому нужно, ушли на работу, Усикава прервал свою вахту, вышел из дома и дошагал до ближайшего автомата. Набрал номер колледжа в Ёёги и попросил позвать к телефону Тэнго. Женщина, взявшая трубку, сообщила, что Кавана-сэнсэй десять дней назад ушел в отпуск.

— Надеюсь, не по болезни? — уточнил Усикава.

— Нет. Говорил, что поедет в Тибу проведать заболевшую родню.

— А когда вернется, вы не в курсе?

— Этого он не сказал.

Поблагодарив женщину, Усикава повесил трубку.

Из родных у Тэнго значится только отец — бывший сборщик взносов за «Эн-эйч-кей». О матери сын пока ничего не знает. По данным Усикавы, с отцом Тэнго всю жизнь не ладил. Но когда тот заболел, взял сразу дней десять отпуска, чтобы за ним присматривать. Что-то не сходится. С чего бы их взаимная неприязнь так стремительно улетучилась? Что у отца за болезнь и в какой больнице Тибы он находится? Проверить, конечно, можно. Но для этого пришлось бы потерять полдня, прервав слежку за домом Тэнго.

Усикава колебался. Если Тэнго не в Токио, наблюдение за его подъездом теряет всякий смысл. Может, разумнее прекратить эту слежку и продолжить поиски где-то еще? Скажем, узнать адрес больницы, где лежит отец Тэнго. Или еще подробнее изучить Аомамэ. Познакомиться с ее бывшими однокурсниками и коллегами по работе, поговорить по душам. Глядишь, и раскопал бы что-нибудь новенькое.

Но после некоторого раздумья Усикава все же решил продолжить слежку за домом. Во-первых, не хотелось терять настроенный ритм. Соскочи он с него, пришлось бы начинать все сначала. Во-вторых, вряд ли поиски больницы отца Тэнго и знакомых Аомамэ стоили бы потраченных усилий. На собственном опыте Усикава убедился, что попытки разведать что-либо самостоятельно, на бегу и высунув язык, приносят весьма скудные результаты — и по большому счету никуда особенно не ведут. А в-третьих, его змеиное чутье требовало, чтобы он отсюда не уходил. Сидел тут, не двигаясь, и пристально, не упуская ни малейшей детали, исследовал каждого проходящего. Так подсказывало банальное и прагматичное шестое чувство, с раннего детства поселившееся в его приплюснутой голове.

Слежку за домом необходимо продолжить — неважно, появится в нем Тэнго или нет. И отчетливо запомнить всех, кто посещает этот дом каждый день.

Запомню всех жильцов — любой чужак обнаружится автоматически. Все-таки я существо плотоядное, рассуждал Усикава. А плотоядному существу нужно быть терпеливым. Залечь в засаде, слиться с окружающей средой — и собрать о жертве всю информацию, какую только возможно.

Ближе к полудню, когда поток входящих и выходящих совсем иссяк, Усикава вышел на улицу. Чтобы хоть немного замаскироваться, напялил вязаную шапочку и замотался в шарф до самого носа. Но даже так его внешность все равно бросалась в глаза. Бежевая шапчонка, растянутая на его безразмерной голове, напоминала шляпку гриба, а зеленый шарф походил на удава, обвившегося вокруг горла. Смысла в таком камуфляже не было никакого. Да и шапка с шарфом не подходили друг к другу по цвету.

Зайдя в фотомастерскую возле станции, Усикава отдал в проявку и распечатку две пленки, получил на руки снимки. Потом зашел в ресторанчик, заказал порцию собы [26] с тэмпурой. Горячей пищи он не ел уже очень давно. Съел все с большим аппетитом, выпил до последней капли бульон. От еды разогрелся так, что вспотел. Снова напялил шапку, обмотал шею шарфом и вернулся в квартиру. Закурив сигарету, разложил на полу распечатанные фотографии. Рассортировал по лицам тех, кто входил в подъезд вчера вечером, и тех, кто выходил из дома сегодня утром. Чтобы легче запомнить, каждому персонажу давал какое-нибудь подходящее имя, которое записывал на снимке фломастером.

С рассветом все разошлись на работу, и больше на крыльце почти никого не появлялось. Какой-то студентик с сумкой через плечо торопливо выбежал из дома в десять утра. Чуть погодя вышел старик лет семидесяти, за ним — женщина лет тридцати, но оба вскоре вернулись обратно с пакетами из супермаркета. Каждого Усикава сфотографировал. Перед обедом пришел почтальон и, не заходя в подъезд, рассовал по ящикам почту. Чуть позже прибыл курьер с коробкой под мышкой, вошел в дом и через пять минут вышел с пустыми руками.

Каждый час Усикава отходил от камеры и пять минут разминался. И ради этого слежку, увы, прерывал; но когда работаешь один, от этого некуда деться. Иначе мышцы затекут, и ты не сможешь адекватно реагировать на ситуацию. Точно Грегор Замза, превратившийся в насекомое, Усикава корчился на полу, вертя огромной приплюснутой головой и изгибаясь в разные стороны.

Борясь со скукой, он слушал в наушниках радио на средних волнах — передачи для домохозяек и пенсионеров. Ведущие сыпали избитыми шутками, сами же тупо хохотали над ними, изрекали банальные истины, рекламировали музыку, от которой хотелось поскорей заткнуть уши, и товары, которые никому не нужны. Так, по крайней мере, оценивал всю эту болтовню Усикава. Но слушал ее все равно. Что угодно, лишь бы звучали человеческие голоса. Поэтому терпел — и слушал. Но какого черта люди производят такие бредовые программы и транслируют их по белу свету при помощи радиоволн?

Впрочем — разве сам Усикава может похвастаться благородным и продуктивным трудом? Сутками прячется в дешевой квартирке и украдкой из-за шторы фотографирует незнакомых людей. Слишком бестолковое занятие, чтобы оценивать чей-либо труд свысока.

И ведь так у него всегда. И теперь, и когда еще был адвокатом — за всю свою карьеру он не помнил, чтобы хоть раз выполнял что-либо действительно полезное для окружающих. Его первыми клиентами были ростовщики, связавшиеся с гангстерским синдикатом. Усикава придумывал, как лучше размещать их кругленькие капиталы. А если точнее — как эти денежки безвреднее отмывать. Еще он защищал риелторов, выселявших людишек из старых домов. Зачищенные от жильцов участки переходили к строительным фирмам, которые возводили там высотные многоэтажки — гарантированный источник бешеных прибылей. Еще он слыл блестящим адвокатом среди тех, кто уклонялся от налогов. Большинству таких клиентов обычные адвокаты кажутся слишком осторожными и пугливыми. Усикава же в подобных делах (разумеется, за соответствующее вознаграждение) держал защиту твердой рукой — и часто добивался блестящих результатов. А потому на нехватку заказов не жаловался. Тогда на него и вышла секта «Авангард». Его персона чем-то лично понравилась Лидеру.

Вкалывай Усикава так же, как обычные адвокаты, вряд ли он заработал бы даже на пропитание. Несмотря на диплом юриста и адвокатскую лицензию, он не мог похвастаться ни ценными связями, ни надежным прикрытием. Из-за нелепой внешности его не брали ни в одну солидную адвокатскую фирму. Если бы он открыл свою контору и работал традиционными методами, в жизни бы не привлек серьезных клиентов. Слишком уж мало людей в этом мире готовы платить хорошие деньги адвокату с такой наружностью, как у него. Бесконечными телесериалами людей приучили к мысли, что приличный адвокат — это непременно кто-то обаятельный и умный с виду.

Так понемногу он и связался с миром «по ту сторону закона». Миром, где его безобразная внешность никого не отталкивала — наоборот, лишь помогала втираться в доверие к тем, кто в нормальном мире были такими же изгоями. Они ценили его за сообразительность, работоспособность и умение держать язык за зубами, а потому поручали ему очень серьезные дела, за успешное решение которых готовы были хорошо раскошелиться. Очень скоро Усикава понял правила игры — и научился танцевать с правосудием на самом краешке Закона. Опираясь на врожденные интуицию и осторожность. Но однажды — как говорится, бес попутал, — поддавшись собственной жадности, переступил роковую черту. И хотя уголовной статьи избежал, в итоге лишился членства в Ассоциации токийских адвокатов.

Усикава выключил радио и закурил «Севен старз». Глубоко затянулся, медленно выдохнул. Стряхнул пепел в пустую банку из-под консервированных персиков. Будешь жить такой жизнью дальше — сдохнешь так же безрадостно, сказал он себе. Рано или поздно споткнешься да улетишь в какую-нибудь темную яму. А твоего исчезновения из этого мира даже заметить некому. Сколько ни зови на помощь из своей темноты, не услышит ни одна живая душа. Все, что тебе остается, — до самой смерти продвигаться вперед своим способом. Пускай такой способ и не заслуживает похвалы, другого у тебя нет. А уж выживать, когда тебя ни за что не хвалят, ты и так умеешь лучше других.

В половине третьего из подъезда вышла девчонка в бейсбольной кепке. Без какой-либо сумки, руки свободны, пронеслась через поле обзора камеры. Так торопливо, что Усикава едва успел дотянуться до пульта и трижды щелкнуть затвором. Эту девчонку он видел впервые. Привлекательная длинноногая худышка лет шестнадцати-семнадцати, стройная — несет себя, как балерина. В линялых голубых джинсах, белых кроссовках и мужской кожаной куртке. Волосы убраны под воротник. Отойдя от подъезда на несколько шагов, девчонка остановилась и, прищурившись, посмотрела зачем-то на верхушку столба. Потом опустила взгляд, решительно прошагала до угла, свернула влево и исчезла из виду.

Она кого-то напоминала. Кого-то знакомого. Из тех, кого Усикава видел совсем недавно. Вылитая красотка ведущая какого-нибудь телешоу. Что странно, ибо телевизора (если не считать новостей) он не смотрел и звездами экрана никогда не интересовался.

Усикава вдавил педаль акселератора, чтобы мозг заработал на полную мощность. Крепко зажмурившись, выжал память, точно мокрую тряпку — так исступленно, что застонали нервы. И тогда кто-то внутри него осознал: эта девушка — Эрико Фукада. Ни вживую, ни по телевизору он ее никогда не видел. Лицо запомнил только по фото в газете. Но в ее облике ощущалась все та же мистическая призрачность, что и на черно-белом портрете. Разумеется, Тэнго познакомился с ней, прежде чем засел за редактуру «Воздушного Кокона», тут даже сомневаться не стоит. Но неужели эти двое сошлись так близко, что девчонка стала скрываться в квартире Тэнго? Ошарашенный этим открытием, Усикава почти машинально натянул на голову вязаную шапочку, напялил темно-синее полупальто, замотал шею шарфом. И, выскочив на улицу, побежал за девчонкой.

Та шагала довольно быстро. А стоит ли ее вообще догонять? Ведь она вышла из дома с пустыми руками. Значит, далеко не собирается. Может, лучше соблюдать конспирацию и спокойно дождаться ее возвращения? Так думал Усикава на бегу, но остановиться уже не мог. Что-то необъяснимое в этой девчонке тянуло его вперед. Что-то случайное и мистическое — как сочетание красок в закатном небе, вызывающее из подсознания редчайшие, поистине сокровенные воспоминания.

Пробежав еще немного, он увидел ее. Фукаэри стояла на тротуаре и сверлила взглядом витрину канцелярского магазинчика. Видимо, что-то в этой витрине ее заинтересовало. Остановившись неподалеку, Усикава отвернулся к автомату с напитками, достал из кармана мелочь и купил себе банку горячего кофе.

Наглазевшись на витрину, Фукаэри отправилась дальше. Усикава поставил недопитый кофе на землю и, держась на безопасном расстоянии, пошел за ней. Двигалась она как-то напряженно — будто шагала по зеркальной глади огромного озера. Такой специальной походкой, какой шагают по воде, чтобы не утонуть и не намочить обуви. Сомневаясь при этом: получится ли?

Определенно, в девчонке некая изюминка. То, чего нет у обычных людей. Информации о ней Усикава собрал немного. Знал лишь, что Фукаэри — единственная дочь лидера «Авангарда», в десять лет убежала из секты, выросла в семье известного ученого Эбисуно и написала историю о Воздушном Коконе, которую Тэнго Кавана потом переделал в роман и превратил в бестселлер. Недавно пропала без вести, из-за чего на территории секты полиция устроила обыск.

Очевидно, что-то в романе «Воздушный Кокон» задевало интересы «Авангарда». Но даже прочтя эту книгу очень внимательно, Усикава так и не понял, что именно. Книжка хорошая, интересная. Язык простой, чуть наивный, местами трогает душу. Но, как показалось Усикаве, роман этот — чистый вымысел. Который, понятно, производит на читателей сильное впечатление. Все-таки по сюжету из пасти дохлой козы появляются LittlePeople, которые плетут Воздушный Кокон, главная героиня расщепляется на Мазу и Доту, а в небе появляются две луны. Какая информация в этой фантасмагории может быть неудобна для «Авангарда»? Тем не менее в секте решили принять меры против распространения книги. По крайней мере, раздумывали над этим какое-то время.

Но пока Эрико Фукада привлекала внимание публики, вмешиваться в ее жизнь напрямую было слишком опасно. Вместо этого, как предполагал Усикава, «Авангард» нанял его внешним агентом, чтобы он познакомился с Тэнго. И выяснил, насколько тесно Фукаэри связана с этим верзилой-преподавателем из колледжа для абитуриентов.

На взгляд Усикавы, Тэнго в этом раскладе участвовал эпизодически. По просьбе редактора он переписал «Воздушный Кокон» так, чтобы текст был связным и читался легко. Вот и все. Работу свою выполнил, вспомогательную роль отыграл. Почему же «авангардовцев» так интересует Тэнго? Ведь, по идее, это просто солдат, который на приказ отвечает «слушаюсь!» и выполняет, что велено.

И тем не менее от щедрого предложения, которое Усикава так тщательно разработал, Тэнго отказался, и установить с ним долгосрочный контакт не удалось. А пока Усикава думал, что бы еще предложить, гуру секты — отец Эрико Фукады — неожиданно умер. И все стало так, как есть.

Куда секта движется, к каким целям стремится, Усикава понятия не имел. Как не знал и о том, кто заправляет «Авангардом» теперь. Но сектанты ищут Аомамэ, чтобы раскрыть тайну убийства Лидера и выяснить, кому оно было нужно. Видимо, хотят жестоко отомстить заказчику. Но законными методами действовать не собираются.

Как же сектанты относятся к Фукаэри сейчас? Что теперь думают о «Воздушном Коконе»? Неужели эта книга для них до сих пор опасна?

Не сбавляя шага, Эрико Фукада неслась по прямой без оглядки, точно голубь к родному гнезду. Куда именно — выяснилось чуть позже: к дверям супермаркета «Марусё». Резко сбавив ход, девочка подцепила на входе корзину — и отправилась дрейфовать от прилавка к прилавку, выбирая то консервы, то что-нибудь свеженькое. Простой пучок салата она долго осматривала со всех сторон, прежде чем сунуть в корзину. Похоже, это займет уйму времени, подумал Усикава. А потому выбрался из магазина, перешел на другую сторону и с автобусной остановки стал следить за выходом из супермаркета, делая вид, что ждет автобуса.

Но сколько ни ждал, Фукаэри не появлялась. Усикава забеспокоился. Может, вышла через другие двери? Но у этого супермаркета, насколько он знал, выход только один, на улицу. Значит, просто застряла у прилавков. Усикава вспомнил, как сосродоточенно она изучала пучок салата, и решил подождать еще немного. К остановке подошел уже третий автобус. Все уехали, Усикава опять остался один. Он ругал себя за то, что не захватил газету — за ней удобно прятать лицо. Когда следишь за кем-то на улице, журнал или газета — предметы первой необходимости. Но делать нечего. Слишком быстро пришлось выбегать из квартиры.

Из дверей супермаркета Фукаэри вышла в три тридцать пять. И все так же торопливо зашагала обратно, даже не глянув на остановку. Выждав немного, Усикава двинулся за ней. Прижимая к груди увесистые пакеты с продуктами, она скользила по тротуару легко и стремительно, как водомерка по луже.

Удивительное создание, думал Усикава, следуя за Фукаэри. Наблюдать за ней — все равно что разглядывать редкую бабочку из заморской страны. Просто разглядывать, и все. Трогать нельзя. Коснешься — тут же утратит всякую живость, краски ее потускнеют, и сон о заморской стране оборвется.

В то же время Усикава пытался решить: докладывать ли «Авангарду» о том, что он вычислил, где прячется Фукаэри? Сложный вопрос. Если выдать Фукаэри сейчас, возможно, ему зачтется несколько баллов. По крайней мере, хуже не будет. Да, он мог бы продолжить слежку за Фукаэри и показать заказчику, что не сидит на месте, а добывает ценные данные. Но при таком повороте не исключается, что он упустит шанс найти Аомамэ, а ведь заказали ему именно это. И тогда все его усилия пойдут прахом. Что же делать? Руки в карманах, с шарфом на пол-лица, Усикава следовал за Фукаэри на еще большем расстоянии, чем прежде.

А может, я тащусь за этой девчонкой просто потому, что мне нравится на нее пялиться? — спросил он себя. Да, при виде этой хрупкой фигурки с пакетами в обнимку и правда сдавливает грудь. Словно зажимает между двумя стенами — так, что дальше уже не протиснуться. Дыхание перехватывает, как при теплом, но ураганном ветре. Странное, не ведомое доселе чувство.

Ладно, решил Усикава. Пока оставим девчонку в покое. И, согласно генеральному плану, сосредоточимся на Аомамэ. Все-таки она — убийца. Какие бы причины ни подвигли ее на это, наказание она уже заслужила. И уж ее-то он готов передать в руки «Авангарда» без сожаления. То ли дело эта юная худышка — хрупкое молчаливое существо, обитающее глубоко в лесной чаще. С крылами, прозрачными, как тень души. Полюбуюсь со стороны — и хватит.

Прижимая бумажные пакеты к груди, Фукаэри исчезла в подъезде, и Усикава, выждав с полминуты, вошел за ней следом. Вернувшись в квартиру, снял шапку, размотал шарф и снова уселся перед камерой. Щеки обветрились и замерзли. Он выкурил сигарету, глотнул минералки. В горле першило так, будто он объелся каких-то специй.

Смеркалось, загорались уличные фонари. Вот-вот начнут возвращаться с работы жильцы. Не сняв пальто, Усикава держал в руке пульт дистанционного управления и пристально следил за входом в подъезд. Воспоминания о солнце таяли с последними его лучами, и пустая квартира быстро остывала. Эта ночь обещала быть холоднее вчерашней. Пожалуй, стоит заглянуть в магазинчик бытовых приборов возле станции, купить обогреватель и электрическое одеяло.

Эрико Фукада снова вышла из подъезда без четверти пять. В тех же джинсах и черном свитере, но уже без кожаной куртки. Ее грудь, довольно большую для хрупкой фигуры, обтягивал тесный свитер. Разглядывая девушку в видоискатель, Усикава вновь поймал себя на том, что задыхается от волнения.

Раз не надела куртку — значит, далеко не собиралась, рассудил Усикава. Как и в прошлый раз, выйдя из подъезда, Фукаэри остановилась и, прищурившись, поглядела куда-то на верхушку столба. Сумерки сгущались, но, если напрячь зрение, окружающие предметы еще не терялись во мраке. С полминуты она словно что-то искала — но так, похоже, и не нашла. Вот она перестала разглядывать столб, по-птичьи дернула головой, огляделась. Усикава нажал на кнопку. Снято.

Будто услышав щелчок, Фукаэри повернулась к камере. И в окошечке видоискателя оказалась с Усикавой нос к носу. По крайней мере, сам он видел ее лицо крупным планом через объектив. Она пристально смотрела на него, и ее черные, как смоль, зрачки глядели прямо в глаза Усикаве, сидевшему по эту сторону камеры. Прямой визуальный контакт? Усикава сглотнул. Да нет же, так не бывает. Оттуда, где она сейчас, заметить его невозможно. Объектив замаскирован, а полотенце, которым обмотан затвор, отлично глушит щелчок. И тем не менее Фукаэри стояла у подъезда и глядела точнехонько на него — рассеянно и бесстрастно, как ночная звезда на безымянный гранитный утес.

Очень долго — Усикава не понял, сколько именно, — они смотрели друг на друга. Наконец Фукаэри развернулась и быстро вошла обратно в подъезд. Так, словно увидела все, что ей было нужно. Когда она исчезла, Усикава с шумом выдохнул, подождал немного — и лишь потом набрал полные легкие воздуха. Такого холодного, что в грудь изнутри будто впились миллиарды шипов.

Как и накануне вечером, жильцы дома один за другим, вернувшись с работы, заходили в подъезд под лампой, горевшей над дверью. Но Усикава больше не смотрел в объектив. И рука его не сжимала кнопку на пульте. Взгляд этой девчонки, искренний и бескомпромиссный, казалось, выкачал из него все силы. Черт бы побрал этот взгляд. Он пронзал Усикаву насквозь и выходил наружу меж лопаток.

Она знает, что за нею следят. Что ее снимают скрытой камерой. Неизвестно, как поняла, но знает. Очевидно, у этой девочки сверхчутье…

Ему захотелось виски. Налить себе полстакана и выпить залпом. Он даже решил купить спиртного в магазинчике неподалеку. Но потом передумал. Ну выпью, спросил он себя, и что изменится? Она увидела меня с противоположной стороны камеры. Эта красотка уже разглядела приплюснутый череп и грязную душу мерзавца, украдкой фотографирующего ни в чем не повинных людей. Пей тут, не пей — сей факт уже не изменится.

Усикава отошел от камеры, сел на пол, опершись спиной о стену, и вгляделся в темный, покрытый пятнами потолок. Душа заполнилась пустотой. Так одиноко ему не было в жизни еще ни разу. Он вспомнил дом в Тюоринкане, газон во дворе, собаку, жену, дочерей. Солнце, которое тогда над ними сияло. И подумал о генах, которые передал собственным детям, — носителях приплюснутой головы и мелкой, грязной душонки.

Как ни старайся тут что-либо изменить — бесполезно. Все свои козыри он уже израсходовал. Да и козырей-то особых не было. Просто он очень старался играть по максимуму даже теми картами, что ему выпали. Включал мозги на полную мощность, делал разумные ставки и побеждал. Поначалу все шло неплохо. Но теперь у него не осталось ни карты. Лампа на столе погашена, все игроки куда-то исчезли.

В итоге за весь этот вечер он не сделал ни одной фотографии. Просто сидел, опершись спиной о стену, курил одну за другой «Севен старз» и закусывал консервированными персиками. В девять почистил зубы в ванной, потом забрался в спальник и, дрожа от холода, попытался заснуть. Ночь и правда обещала быть жутко холодной. Но дрожал он не столько от холода. Дикий озноб, казалось, исходил из самого его организма. Куда я собираюсь дальше? — спрашивал он себя в темноте. — И откуда здесь вообще появился?

Боль в груди от ее взгляда не проходила. И возможно, уже не пройдет никогда. А может, эта боль давно уже обитает во мне, просто я до сих пор ее не замечал?

На следующее утро Усикава позавтракал сырными крекерами, запил растворимым кофе, — и, немного ожив, опять пристроился за фотокамерой. Как и прежде, понаблюдал за выходящими из подъезда, сделал несколько снимков. Ни Тэнго, ни Фукаэри на этих фотографиях не было. Только сутулые люди, по инерции вступающие в новый день. Белый пар, слетавший с их губ, тут же уносило куда-то ветром.

Не стоит накручивать лишнего, рассуждал Усикава. Пускай моя кожа грубеет, сердце черствеет, а дни проходят бесследно один за другим. Я всего лишь машина. Умная, выносливая и бесстрастная. Одним отверстием эта машина всасывает новое время, перерабатывает его в старое, а потом изрыгает из другого отверстия. Смысл ее существования — в том, чтобы существовать. И, повторяя цикл за циклом, поддерживать вечное движение — процесс, которому однажды все же придет конец… Собрав волю в кулак и блокировав чувства, Усикава постарался выкинуть из головы навязчивый образ Фукаэри. Боль, разбуженная взглядом этой девчонки, постепенно утихла и лишь иногда напоминала о себе легким покалыванием в груди. Вот и хорошо, подумал Усикава. Лучшего и не требуется. Все-таки я — простая система, пускай и состою из сложных элементов.

Не дожидаясь полудня, Усикава сходил в магазин бытовых приборов и купил небольшой электрический обогреватель. Потом зашел в уже знакомую лапшевню и, читая газету, съел все той же горячей собы с тэмпурой. Вернувшись к дому, задержался у подъезда и посмотрел на верхушку столба, от которой вчера не могла оторвать взгляда Фукаэри. Но не увидел там ничего примечательного. Только змеиные сплетения черных проводов да трансформаторный ящик. Что же она так упорно разглядывала? Или — чего искала?

Зайдя в квартиру, он подключил обогреватель. Спираль тут же загорелась оранжевым, и ладони обволокло долгожданным теплом. Комнату, само собой, как следует не обогреешь, но все лучше, чем ничего. Не вставая с пола, Усикава прислонился спиной к стене, сложил руки на животе и, чуть согревшись, ненадолго заснул. Без каких-либо сновидений; просто улетел в пустоту.

От глубокого мирного сна его разбудил громкий стук в дверь. Мгновенно проснувшись, Усикава не сразу понял, где он. Но, увидав перед собою «Минолту» с телеобъективом на штативе, сообразил, что лежит он в съемной квартирке на краю квартала Коэндзи. И кто-то со всей силы колотит в дверь кулаком. Зачем кулаком? — удивился он, собираясь с мыслями. Есть ведь звонок. Нажал кнопку — и дело в шляпе. Все же так просто. Или этот кто-то барабанит в дверь специально? Поморщившись, он взглянул на часы. Без четверти два… Пополудни, ясное дело, раз за окном светло.

Отзываться на стук он, конечно, не стал. О том, что он здесь, никому не известно. Никто не договаривался с ним о визите. Может, это рекламный агент или распространитель газет? Так или иначе, Усикава ему нужен больше, чем он Усикаве. Упираясь лопатками в стену, Усикава сверлил глазами входную дверь и молчал. Когда незваному визитеру надоест отбивать кулаки, тот плюнет и уйдет восвояси.

Но тот не уходил. Выждал немного — и снова заколотил в дверь. Да так и зарядил: десять-пятнадцать секунд стучит, потом отдыхает — и барабанит снова. Упорно, назойливо, механически-однообразно. Явно требуя какой-либо реакции на происходящее. Почему Усикава и забеспокоился. А может, за дверью — Эрико Фукада? Пришла закатить ему скандал за то, что он тайком ее фотографировал? От одной мысли об этом сердце забилось сильнее. Он облизал пересохшие губы. Но стучать так может только взрослый мужчина с крепкими кулаками. Девичья рука на такое не способна, это факт.

А может, Эрико Фукада сообщила о нем кому-нибудь еще? И за дверью риелтор или полицейский? Если так, хлопот, конечно, не оберешься. Но, с другой стороны, у риелтора должен быть дубликат ключа, а полицейский сразу бы представился. Да и ни тот, ни другой не стали бы колотить в дверь, когда есть звонок.

— Господин Кодзу! — произнес мужской голос. — Господин Кодзу!

Люди с такой фамилией снимали эту квартиру до него, вспомнил Усикава. Табличку с иероглифами «Кодзу» он специально не стал снимать с почтового ящика; так безопаснее. Вот и этот незваный гость убежден, что здесь все еще обитает господин Кодзу.

— Господин Кодзу! — не унимался тот. — Я знаю, что вы дома. Сидеть взаперти, затаив дыханье, очень вредно для здоровья!

Голос мужчины лет за сорок. Не очень громкий, с хрипотцой. Однако в нем слышалась какая-то необычная твердость. Качественная твердость как следует обожженного и на совесть просушенного кирпича. Из-за нее голос разносился по всему дому.

— Господин Кодзу, я из корпорации «Эн-эйч-кей». Пришел к вам собрать ежемесячную абонентскую плату. Не угодно ли открыть дверь?

Разумеется, платить за «Эн-эйч-кей» Усикава не собирался. Проще всего было бы впустить его в квартиру и показать, что здесь даже телевизора нет. Но абсолютно пустая квартира, в которой средь бела дня прячется такой нелепый на вид субъект, как Усикава, вызовет подозрение у кого угодно.

— Господин Кодзу, — продолжал голос за дверью. — Все владельцы телевизоров должны платить абонентскую плату. Таков закон. Конечно, многие говорят: «Я не смотрю „Эн-эйч-кей“, поэтому платить не буду». Но подобная логика несостоятельна. Если у вас есть телевизор, надо платить — неважно, смотрите вы его или нет.

Обычный сборщик взносов из «Эн-эйч-кей», с облегчением подумал Усикава. Пускай себе мелет, что ему вздумается. Если не обращать на него внимания, сам уйдет. Но с чего это он так уверен, что в квартире кто-то есть? Усикава вернулся сюда час назад и с тех пор наружу не выходил. Не шумел, штор не открывал…

— Господин Кодзу, я твердо знаю, что вы дома, — будто прочел его мысли человек за дверью. — Наверно, вы удивляетесь, откуда. Но я знаю все, можете не сомневаться. Просто вы не хотите платить, потому и затаились, как мышка. Вы же у меня как на ладони!

И он снова забарабанил в дверь. И стучал очень долго, лишь иногда выдерживая короткие паузы; так трубач духового оркестра набирает в грудь воздуху, прежде чем снова заиграть в том же ритме.

— Господин Кодзу, я все понял. Вы решили сделать вид, что ничего не знаете. Ладно. Сегодня я уйду. У меня еще много работы в других местах. Но я еще вернусь. Говорю вам чистую правду. Если сказал, что приду, значит, приду обязательно. Смею вас уверить: я не совсем обычный сборщик взносов за «Эн-эйч-кей». Пока не получу то, что должен, не успокоюсь. Потому что таков закон. Неизбежный, как фазы луны в небесах. Неотвратимый, как смерть любого человека. Вот и вам от него не отвертеться.

Сказав так, он надолго умолк. Но едва Усикава решил, что непрошеный гость ушел, тот заговорил снова:

— В ближайшее время я снова приду, господин Кодзу. Ждите меня с нетерпением. Я постучусь неожиданно. Услышите «тук-тук» — знайте: это я.

Больше он не стучал. Прислушавшись, Усикава вроде бы различил, как удаляются чьи-то шаги. Он быстро переполз к фотоаппарату и стал наблюдать за крыльцом через щель между шторами. По идее, сборщик взносов должен скоро закончить свой обход и выйди на улицу. Нужно проверить, что это за тип. Если действительно служащий «Эн-эйч-кей», на нем должна быть служебная форма. А если нет? Может, кто-то притворяется сборщиком взносов, только чтобы Усикава открыл ему? В любом случае, это должен быть человек, которого он еще здесь не видел. Сжимая пульт в правой руке, Усикава ждал, когда из подъезда выйдет кто-нибудь незнакомый, чтобы тут же нажать на кнопку.

Минуло полчаса, но из дома никто не вышел. Наконец появилась женщина лет сорока пяти, которую Усикава уже наблюдал не раз, села на велосипед и куда-то уехала. Эту жиличку Усикава называл про себя «Женщина Без Шеи», поскольку из-за тройного подбородка шеи у нее практически не было. Еще через полчаса Женщина Без Шеи вернулась; корзина ее велосипеда была забита пакетами из супермаркета. Поставив велосипед на стоянку, она в обнимку с пакетами вошла в подъезд. Затем вернулся из школы первоклашка. Его Усикава окрестил Лисенком, потому что глаза у парнишки ближе к вискам были чуть поддернуты кверху. Но никого похожего на сборщика взносов из «Эн-эйч-кей» на крыльце так и не показалось. Усикава не понимал, что происходит. Выход из этого дома только один. И Усикава не отвел от него взгляда ни на секунду. Если энэйчкеевец не выходил — значит, он все еще в доме?

Забыв об усталости, Усикава следил за подъездом долго и пристально. Не отвлекался даже по малой нужде. Когда стемнело, над выходом из подъезда загорелась лампа. Но сборщик взносов не выходил. В седьмом часу вечера Усикава сдался, отправился в туалет и помочился. Определенно, этот тип еще в доме. Зачем — логикой не постичь. Но похоже, он решил остаться в здании на ночь.

Морозный ветер пронзительно завывал между обледеневшими проводами за окном. Усикава включил обогреватель, закурил. И задумался о загадочном «сборщике взносов». Отчего этот тип говорил так дерзко и вызывающе? Откуда его уверенность в том, что в квартире кто-то есть? Почему он так долго не выходит из дома? И если не вышел до сих пор — где он сейчас?

Оторвавшись от фотоаппарата, Усикава сел на пол, оперся спиной о стену и уставился на оранжевую спираль обогревателя.

Глава 17

АОМАМЭ

Глаз на затылке у нас, к сожалению, нет

Звонок телефона раздается в субботу. В очень ветреную субботу, часов в восемь вечера. Аомамэ сидит на балконе в куртке-пуховике, укутав ноги пледом, и сквозь прутья балконной решетки наблюдает за детской горкой в свете фонаря. Руки держит под пледом, чтобы не коченели. Безлюдная горка напоминала скелет исполинской рептилии, вымершей в ледниковый период.

Может, так долго сидеть на вечернем холоде вредно для Кровиночки? — думает Аомамэ. — Или такой слабый, как сейчас, еще не опасен? Ведь даже если мое тело мерзнет снаружи, околоплодные воды — точно так же, как кровь, — сохраняют тепло. Да и в мире, увы, полным-полно мест куда холодней и опаснее — никакого сравнения с этим уютным балконом. Но даже там женщины покорно рожают детей. А этот холод я должна превозмочь, чтобы встретиться с Тэнго.

Две луны — одна большая и желтая, другая поменьше и зеленоватая — висят, как всегда, бок о бок в зимнем небе, где то и дело кружат и уносятся вихрем снежные хлопья разных форм и размеров. Белые, густые, четко очерченные, эти хлопья похожи на ледовую крошку, ползущую по реке к морю в пору весеннего паводка. А если долго глядеть на вечерние облака, что несутся непонятно откуда и неведомо куда, начинает казаться, будто и тебя саму уносит куда-то на край света. В настоящую Арктику разума. Где дальше на север уже нет ничего. Только Хаос и Великое My.

Из-за неплотно задвинутой балконной двери трелей телефона почти не слышно. К тому же Аомамэ утопает глубоко в своих мыслях. И все же эти звуки доносятся до ее слуха. Сначала три звонка, секунд через двадцать — еще один. Тамару! Отбросив плед, Аомамэ отодвигает заиндевевшую стеклянную дверь, возвращается в комнату — темную, но хорошо обогретую — и снимает окоченевшими пальцами трубку.

— Пруста не читаешь?

— Продвигаюсь с трудом, — отвечает Аомамэ, словно отзываясь на условный пароль.

— Не нравится?

— Дело не в этом. Просто, как бы лучше сказать… По-моему, он пишет о каком-то другом мире, совсем не таком, как наш.

Тамару молча ждал продолжения. Похоже, он не спешил.

— Кажется, будто читаешь подробный доклад о каком-нибудь астероиде за несколько световых лет от нас. Все детали выписаны четко и ясно. Но происходящее там никак не связано с тем, что случается здесь. Слишком далеки эти миры друг от друга. И чтобы читать дальше, приходится то и дело возвращаться и перечитывать заново.

Аомамэ умолкает, подыскивая слова. Тамару терпеливо ждет.

— Но мне не скучно, вовсе нет! Все описания очень яркие, образные; кажется, я способна постичь природу этого одинокого астероида. Но все-таки продвигаюсь с трудом. Словно гребу в лодке против течения. Погреб немного — и отдыхаешь, задумавшись; а как отдохнул — замечаешь, что лодку отнесло течением обратно. Но сейчас такое чтиво мне, пожалуй, подходит. Нынешней мне так гораздо лучше, чем постоянно бежать за сюжетом куда-то вперед. Как объяснить… Такое чувство, будто Время в романе движется неправильно и постоянно искривляется. Стань в нем прошлое будущим, а будущее — прошлым, все равно ничего не изменится…

Она пробует сформулировать еще точнее:

— Когда читаю, кажется, будто я вижу чей-то сон. И ощущаю все вроде бы в реальном времени. Но что такое тамошнее реальное время, уловить не могу. Сами чувства вроде близки и понятны, но зазор между реальностями все-таки слишком огромен.

— А может, Пруст так и задумывал?

На это, разумеется, ответа она не нашла.

— Как бы там ни было, — добавил Тамару, — в нашей реальности время движется непрерывно — и только вперед. На месте ничто не останавливается, и в прошлое возврата нет.

— Да, конечно. Наше реальное время движется только вперед.

Сказав так, Аомамэ переводит взгляд на балконную дверь. А так ли это? Неужто Время и правда движется только вперед — и больше никак?

— Всему приходит срок, — говорит Тамару. — 1984 год закончится уже совсем скоро.

— Похоже, «В поисках утраченного времени» я в этом году дочитать не успею.

— Неважно, — отвечает Тамару. — Можешь читать сколько хочешь. Роман написан более полувека назад. Никакой срочной информации там не содержится.

Может, конечно, и так, думает Аомамэ. А может, и нет. Слишком уж нестабильно это Время, чтоб ему доверять.

— Кстати… С тем, что у тебя внутри, все в порядке?

— Пока без проблем.

— Это главное, — говорит Тамару. — Ты уже слышала, что какой-то лысый уродец ошивался возле «Плакучей виллы»?

— Слышала. Что, опять появлялся?

— Да нет, в последнее время вроде не видно. Пару дней послонялся вокруг да и сгинул. Но зато успел обойти всех риелторов по-соседству. Прикидывался, что ищет жилье, а сам собирал информацию о нашем приюте. Видок у него и правда — страшнее некуда. И одевается, точно пугало. Все, кто с ним говорил, прекрасно его запомнили. Восстановить картину было несложно.

— То есть на сыщика не тянет?

— Внешне — никоим образом. С такой наружностью, как у него, сыском не занимаются. Голова огромная и приплюснутая, как у Фукускэ. Но и на дилетанта не похож. Все данные собирает самостоятельно. Соображает, куда пойти, как и о чем выспрашивать. По-своему умен. Важных деталей не упускает, лишних движений не делает.

— Что же он выведал о приюте?

— То, что это прибежище для избиваемых жен, что оно предлагается бесплатно и содержится на средства Мадам. Не исключаю, он уже в курсе того, что Госпожа была членом твоего спортклуба и что ты довольно часто появлялась у нее дома. Именно этими вопросами я бы на его месте интересовался прежде всего.

— Хотите сказать, его хватка не хуже вашей?

— Такие навыки доступны каждому, кто способен много работать и при этом мыслить логически.

— Не думаю, что на свете много таких людей.

— Немного, но есть. Обычно их называют профессионалами.

Аомамэ садится на стул и трогает пальцами кончик носа, все еще холодный от мороза.

— Но возле усадьбы он больше не вертится? — уточняет она.

— Он знает, что его внешность врезается в память. И что камеры наблюдения включены. Разнюхал все, что успел, и сгинул. Теперь копает дальше где-нибудь еще.

— Значит, он теперь знает о моих контактах с Госпожой. И понимает, что это не просто отношения инструктора с клиенткой. Что у нас с ней какое-то общее дело, связанное с приютом для пострадавших жен.

— Возможно, — допускает Тамару. — Похоже, он уже почти докопался до сути происходящего. Еще немного — и все тайное станет явным.

— Но если я правильно понимаю, он действует независимо, в одиночку?

— Да, мне тоже так кажется. Серьезные конторы не доверяют тайное расследование людям с такой броской внешностью.

— Но что конкретно и для кого он вынюхивает?

— Кто знает… — отвечает Тамару. — Пока ясно одно: этот тип пронырлив и опасен. Об остальном остается только гадать. Скажем, теоретически можно допустить, что он как-то связан с «Авангардом».

Над «теоретическим допущением» Аомамэ думает секунд десять.

— И что же… теперь он расставляет ловушки где-то еще?

— Да. Где именно, понятия не имею. Но если мыслить логически, скорее всего, вокруг твоего нынешнего убежища.

— Но вы же говорили, что вычислить эту квартиру практически невозможно!

— Это правда. Сколько ни копай, связи между Мадам и этим домом не отследить. Все улики уничтожены. Но ненадолго. В любой крепости при длительной осаде рано или поздно открывается брешь. Причем в самом неожиданном месте. Выйдешь ты, скажем, подышать на улицу, тут-то он тебя и заметит. Как вариант — не исключено.

— На улицу я не выхожу, — категорически заявила Аомамэ. Хотя, конечно, это была неправда. Квартиру она оставляла дважды. Первый раз — когда, увидев с балкона Тэнго, выбежала к нему на детскую горку в парке. Второй — когда, надеясь вырваться из этой реальности, села в такси и проехала по хайвэю аж до аварийной парковки возле станции Сангэндзяя. Однако признаться в этом Тамару она, понятно, не могла. — Но даже если такое допустить, как он сможет вычислить этот дом?

— На его месте я бы проверил всю твою подноготную. Что ты за человек, откуда, что делала до сих пор, чем занята сейчас, чего тебе хочется, а чего нет, — в общем, собрал бы все, что возможно, а потом разложил бы информацию на столе и тщательно проанализировал.

— То есть раздели бы меня догола?

— Именно. Положил бы тебя нагишом под яркие лампы, а потом вооружился пинцетом да микроскопом — и вычислил твои мыслительные и поведенческие штампы.

— Не понимаю, разве это подсказало бы ему, где я прячусь?

— Кто знает, — отвечает Тамару. — Возможно, подсказало бы. А может, и нет. Все зависит от ситуации. Я просто прикидываю, как сам поступил бы на его месте. И ничего другого в голову не приходит. У каждого из нас — свои персональные штампы мышления и поведения, которые делают нас уязвимыми.

— Прямо научный эксперимент какой-то.

— Человека без стереотипов не бывает. Как музыки без темы. Но в то же время стереотипы сковывают наши мысли и поступки. Они ограничивают нашу свободу, рушат шкалу приоритетов, а порой и деформируют логику. Вот даже в нашей ситуации: ты говоришь, что не хотела бы съезжать с квартиры, в которой сейчас. И, по крайней мере до конца года, отказываешься переезжать туда, где безопаснее. Поскольку надеешься что-то найти. И пока не найдешь это что-то, съехать оттуда не можешь… или не хочешь.

Аомамэ не произносит ни слова.

— Что это такое, насколько серьезно тебе сдалось, я не знаю и знать не хочу. Но, по-моему сегодня это что-то — твое самое уязвимое место.

— Возможно, — признает Аомамэ.

— А ведь именно эту ахиллесову пяту и пытается нащупать головастик. Все надеется обнаружить брешь в стене твоей крепости. И если он действительно так умен, как я опасаюсь, то уже очень скоро соберет все элементы твоего паззла в отчетливую картину

— Думаю, не соберет, — говорит Аомамэ. — Во-первых, ему никогда не найти, что связывает меня с тем, что во мне. Это слишком глубоко в моем сердце.

— Ты уверена в этом на сто процентов?

Аомамэ задумывается.

— Ну, не на все сто… Процентов на девяносто восемь.

— Тогда об оставшихся двух процентах тебе придется очень серьезно побеспокоиться. Как я уже говорил, Головастик — профи. Умный и очень терпеливый.

Она молчит.

— Любой профессионал — охотничий пес, — продолжает Тамару. — Различает запахи, недоступные простому человеку, и звуки, которые обычно никому не слышны. Будешь жить, как все, — никогда не станешь профи. А если и станешь, долго не проживешь. Тут нужна осторожность. Ты — осторожна, я знаю. Но постарайся быть осторожней еще раз в сто, если не больше. Самое главное процентами не измерить.

— А можно спросить?

— О чем?

— Если этот… Головастик появится здесь, что вы станете делать?

Тамару долго молчит. Похоже, вопрос неожиданный.

— Да, наверное, ничего. Пусть делает, что хочет. Сам он вряд ли сможет тебе навредить.

— А если он станет нас всех донимать?

— Каким образом?

— Ну, не знаю… Так, что вы начнете напрягаться.

Тамару коротко откашливается.

— Тогда я пошлю ему какое-нибудь послание.

— От профессионала — профессионалу?

— Вроде того, — соглашается Тамару. — Но сначала проверю, под чью дудку он пляшет. Разберусь, кто за ним стоит. А уж потом буду решать, куда и как двигаться.

— Прежде чем прыгать в бассейн, проверите его глубину?

— Можно и так сказать.

— Но все-таки вы полагаете, что он действует сам, без чьей-либо крыши?

— Не исключено. Но опыт показывает, что иногда моя интуиция ошибается. Все-таки глаз на затылке у меня, к сожалению, нет. Поэтому будь предельно внимательна. Постоянно спрашивай себя, нет ли вокруг кого подозрительного. Не изменилась ли ситуация. Не происходит ли чего необычного. Заметишь что угодно, любую мелочь — немедленно сообщай.

— Я поняла. Буду внимательна, — отвечает Аомамэ. Что уж тут говорить. Ради того, чтобы найти Тэнго, я готова на все. А глаз на затылке у меня, увы, нет. Прав Тамару.

— Это все, что я хотел сказать.

— Как здоровье Мадам? — спрашивает Аомамэ.

— В порядке, — отвечает Тамару. — Разве что молчит все больше. Хотя она вообще не из разговорчивых… — Он еле слышно кашлянул. Похоже, покашливанием в его горле управлял некий орган, отвечающий за особенные акценты. — Но теперь еще молчаливей.

Аомамэ представляет себе, как старенькая Хозяйка с утра до вечера сидит в раскладном матерчатом кресле и молча разглядывает бабочек, порхающих по оранжерее. О том, как тихо она дышит, можно Аомамэ не рассказывать.

— В следующий раз пришлю тебе коробку «мадлен», — говорит напоследок Тамару. — Надеюсь, это благотворно скажется на ходе твоего времени.

— Спасибо, — отвечает Аомамэ.

Она варит на кухне какао. Перед возвращением на балкон нужно согреться. Кипятит в кастрюле молоко, растворяет в нем коричневый порошок. Выливает смесь в огромную кружку, добавляет взбитых заранее сливок. Затем садится за стол и неторопливо пьет, вспоминая разговор с Тамару во всех деталях. Значит, проклятый Головастик собирается раздеть меня догола, думает она. Под ослепительными прожекторами. При этом он — профессионал и очень опасен.

Надев пуховик и обмотав шею шарфом, Аомамэ возвращается на балкон с чашкой какао в руке. Садится в пластмассовое кресло, укутывает ноги пледом. На детской горке по-прежнему ни души. Только уже на самом выходе из парка быстро движется чья-то фигурка. Вроде бы детская. Коренастый мальчуган в вязаной шапочке. Странно: что там делает одинокий ребенок в такой поздний час? Не успела она заметить его боковым зрением через прутья балконной решетки, как парнишка тут же скрылся в тени здания. Хотя для ребенка у него слишком огромная голова. Или ей показалось?

В любом случае, это не Тэнго. Тут же забыв о нем, она стала разглядывать дальше то детскую горку, то плывущие по небу облака. И потягивать какао, грея о кружку ладони.

На самом деле, конечно, Аомамэ увидела не ребенка, а Усикаву. Будь на улице чуть светлее или задержись он перед ее глазами чуть дольше, она бы убедилась, что голова у него и правда совсем не детских размеров. И тогда уж наверняка бы сообразила, что этот коротышка с огромной головой и есть человек, о котором рассказал ей Тамару. Но она видела его всего три-четыре секунды, и притом через прутья решетки. За которыми, слава богу, и сам Усикава не заметил сидевшей на балконе Аомамэ.

И вот здесь впору озадачиться сразу несколькими «если бы». Если бы телефонный разговор с Тамару не затянулся так надолго и если бы Аомамэ не раздумывала потом над его словами на кухне, потягивая какао, она обязательно увидела бы Тэнго, который все это время сидел на детской горке и разглядывал небо. И, разумеется, тут же выбежала из дома и встретилась бы с ним двадцать лет спустя.

С другой стороны, случись все именно так, следивший за Тэнго Усикава сразу бы догадался, что это Аомамэ, вычислил бы ее убежище и в срочном порядке доложил бы об этом верзилам из «Авангарда».

Поэтому неизвестно, к счастью или к несчастью Аомамэ не увидела Тэнго. Но именно пока она говорила с Тамару по телефону и пила на кухне какао, Тэнго, как и в прошлый раз, сидя на горке, разглядывал луны и наползавшие на них облака. А Усикава украдкой следил за Тэнго. Так прошло минут двадцать пять. В каком-то смысле — очень фатальные минут двадцать пять. Когда же Аомамэ в пуховике и с какао вернулась на балкон, Тэнго с детской площадки уже ушел. А Усикава последовал за ним не сразу, ибо решил убедиться кое в чем своими глазами. И лишь увидав, что хотел, быстрым шагом вышел из парка — что и заметила в последний момент Аомамэ.

Как и прежде, по небу неслись облака. Они стремились на юг: за горизонт над Токийским заливом и дальше, к просторам Тихого океана. Никто не знал, какая судьба ожидает их впереди. Как никто не знает, куда улетают души людей после смерти.

Кольцо вокруг Тэнго и Аомамэ стремительно сжималось. Хотя никто из них об этом даже не подозревал. А вот Усикава чуял своим уникальным змеиным нюхом, ибо сам активно этому помогал. Но все-таки даже он не видел всей картины происходящего. И понятия не имел, что дистанция между ним и Аомамэ только что сократилось до полусотни метров. А после увиденного в парке его сознание пребывало в таком хаосе, что мыслить последовательно уже не получалось, хоть сдохни.

После десяти мороз крепчает. Сдавшись, Аомамэ возвращается с балкона в теплую комнату. Раздевается, принимает горячую ванну. Согреваясь всем телом, трогает низ живота. И нащупывает там еле заметную округлость. Закрывает глаза и пытается представить ее — свою Кровиночку. Времени мало. Во что бы то ни стало нужно скорее рассказать об этом Тэнго. О его ребенке под ее сердцем. И о том, что она защитит их Кровиночку даже ценой своей жизни.

Переодевшись в пижаму, она забирается в постель, в темноте засыпает. И прежде чем провалиться в самый глубокий сон, грезит о старой Хозяйке. О том, как в оранжерее «Плакучей виллы» они вдвоем любуются бабочками. Внутри оранжереи тепло, как в утробе. Там же стоит и фикус, оставленный ею в прошлой квартире.

Ухоженный, оживший до неузнаваемости, заново позеленевший. На его сочных листьях мирно дремлют бабочки, сложив большие разноцветные крылья. И этому Аомамэ очень рада.

Во сне у нее очень большой живот, словно роды уже очень скоро. Она чувствует, как два разных пульса — ее самой и Кровиночки — образуют единый затейливый ритм.

Хозяйка сидит с нею рядом — как обычно, выпрямив спину и плотно сжав губы, — и еле слышно дышит. Обе они молчат, чтобы не разбудить спящих бабочек. Старушка погружена в свои мысли — так глубоко, что вроде и не замечает Аомамэ. Но Аомамэ, конечно же, чувствует себя под защитой. И все же тревога не покидает ее. Слишком тонкими и хрупкими выглядят хозяйкины руки, сложенные на коленях. Пальцы Аомамэ непроизвольно ищут пистолет, но нигде не находят его.

Даже засыпая все крепче, Аомамэ понимает, что видит сон. Иногда к ней приходят такие сны. Когда находишься, казалось бы, в очень яркой реальности, но понимаешь, что реальность эта ненастоящая. Словно высадился на поверхности какого-нибудь далекого астероида.

И тут дверь в оранжерею распахивается. Неожиданно веет зловещим холодом. Большая бабочка на фикусе, проснувшись, взмахивает крыльями и улетает прочь. Кто же там пришел? Аомамэ поворачивает голову, но не успевает никого разглядеть: на этом сон обрывается.

Просыпается она в холодном и липком поту. Вылезает из постели, стягивает мокрую от пота пижаму, обтирается полотенцем, надевает свежую футболку и садится на кровать. Неужто и правда случится что-то плохое? Неужели кто-то хочет отнять ее Кровиночку? И этот кто-то уже совсем близко? Нужно срочно найти Тэнго. Но сейчас она может только одно: каждый вечер следить за тем, что творится в парке. Бдительно, терпеливо и упорно наблюдать за этим миром. Точнее, за его одиночным фрагментом — узкой палубой с перильцами на верху детской горки. И все-таки человек не способен уследить за всем, что творится вокруг. Ведь глаз на затылке у нас, к сожалению, нет…

Аомамэ хочет заплакать, но глаза остаются сухими. Она снова ложится на кровать, прикладывает ладонь к животу и тихонько ждет прихода нового сна.

Глава 18

ТЭНГО

Там, где кровь от укола красна

— После того, как я там очнулся, целых трое суток со мной ничего не происходило, — вспоминал Комацу. — Я ел, что давали, ночью засыпал на тесной койке, утром просыпался, справлял нужду. Уборная была там же, в углу — узкая ниша с дверцей, которая не запиралась. Осень еще только начиналась, но где-то в потолке работал кондиционер, так что никакой жары я не чувствовал…

Ни слова не говоря, Тэнго ждал продолжения.

— Еду приносили три раза в день. Во сколько — не знаю. Часы у меня забрали, а окон в камере не было; день от ночи не отличить. Ни звука снаружи, сколько ни вслушивайся. Да и меня бы, наверно, никто не услышал, кричи не кричи. Куда меня привезли — не понять никак. Но, похоже, куда-то очень далеко от людского жилья. Так, без всяких событий, прошло три дня. А может, и не три, не уверен. Помню только, что еду в общей сложности принесли девять раз. Три раза в комнате гас свет, и трижды я засыпал. Обычно я засыпаю плохо и сплю некрепко, но там почему-то проваливался в глубокий и долгий сон… Странная, конечно, история. Но в целом понятно?

Тэнго молча кивнул.

— За эти три дня никто со мной ни словом не обмолвился. Еду приносил какой-то парень. Худощавый крепыш в бейсбольной кепке и медицинской маске. Спортивный костюм, замызганные кроссовки. Доставит поднос и уйдет. Я поем — он приходит и поднос забирает. Тарелки бумажные, приборы пластмассовые. Еда из пакетиков, ничего натурального — вкусной не назовешь, хотя есть можно. Порции небольшие, но я почему-то был голодный как волк и сметал все до крошки. Тоже странно: обычно едок из меня никакой, частенько вообще поесть забываю. Пить давали молоко или минералку. Ни кофе, ни чая. Ни виски, ни пива. Я уж о сигаретах молчу. В общем, что говорить, не курорт на морском берегу…

Будто вспомнив, Комацу достал красно-белую пачку «Мальборо», вытянул сигарету, прикурил от картонной спички. Затянулся поглубже, выдохнул дым и поморщился.

— Так вот, этот парень молчал как рыба. Скорее всего, по приказу. Было ясно, что он — всего лишь мелкая сошка у старших по рангу. Но, похоже, драться большой мастак. Выправка такая, будто с детства карате занимался.

— И вы его ни о чем не спрашивали?

— Да я сразу понял, что он все равно ничего не ответит. Молчит, как велено. Я съедал все, что давали, засыпал, когда свет гасили, и просыпался, когда зажигали. По утрам этот тип приносил электробритву и зубную щетку, уходил. Я брился, чистил зубы; он появлялся снова и все забирал. Из предметов гигиены там не было ничего, кроме туалетной бумаги. Ни душа, ни сменного белья. Хотя помыться или переодеться у меня там и желания не возникало. Зеркала тоже не было, ну это ладно. Труднее всего бороться со скукой. Посиди трое суток в идеальном кубе с белыми стенами, где и словом перекинуться не с кем, — и ты познаешь Уныние Как Оно Есть. Я по натуре — текстовый маньяк. Было бы хоть меню для заказа еды в номер, что угодно, — лишь бы какие-то буквы перед глазами. Дудки — ни книг, ни газет, ни журналов, вообще ничего. Ни телевизора, ни радио, ни игрушек для ума. И поговорить не с кем. Только сиди и пялься в стену да потолок. С одной мыслью: ну и влип! Подумай сам: идешь по улице, а тебя хватают неизвестные типы, суют под нос хлороформ, увозят черт знает куда и запирают в комнате без окон. Просто блокбастер какой-то, верно? Зато дальше начинается такая скучища, что просто мозги набекрень.

Несколько секунд Комацу с интересом разглядывал струйку дыма над сигаретой, затем стряхнул пепел в пепельницу.

— Я уверен: на три дня абсолютного ничегонеделанья меня обрекли, чтобы сломать мою психику. И в этом они мастера. Как расшатывать чьи-либо нервы и вгонять человека в депрессию, их обучать не нужно… А на четвертое утро — точнее, после четвертого завтрака в комнату зашли двое. Видимо, те же, что меня похищали. Только все случилось так быстро, что я не понял, что происходит, и лиц не запомнил. И лишь теперь, глядя на них, начал постепенно вспоминать все в деталях. Как меня заталкивали в машину, как руки заламывали — думал, вывернут с мясом, как совали под нос эту вонючую дрянь. Все это — ни слова не говоря. И буквально в считаные секунды.

Погрузившись в воспоминания, Комацу нахмурился.

— Один приземистый, бритый налысо, загорелый и скуластый. Другой — высокий, руки-ноги длиннющие, щеки впалые, волосы собраны в хвост на затылке. Ни дать ни взять — парочка клоунов, долговязый и коротышка. Только с первого взгляда видно: с такими клоунами лучше не связываться. Эти ребятки способны на все. Хотя они это никак не показывали — держались мирно, говорили спокойно. И оттого казались еще опаснее. Глаза — как изо льда. На обоих черные хлопчатые брюки и белые рубашки с коротким рукавом. Каждому лет двадцать пять — тридцать, но Лысый вроде чуть старше. Часов ни один, ни другой не носили.

Комацу помолчал. Тэнго по-прежнему не говорил ни слова.

— Разговаривал со мной только Лысый. Долговязый ни словечка не произнес, только стоял у двери как истукан. Я даже не знаю, слушал он наш разговор или думал о чем-то своем. Лысый беседовал со мной сидя на раскладном стульчике, который принес с собой. Больше стульев не было, я сидел на кровати. На физиономии Лысого — ноль эмоций. Шевелил он только губами, все остальные мышцы лица не двигались вообще. Прямо не человек, а кукла чревовещателя.

— Вы хотя бы примерно догадываетесь, кто мы, а также куда и зачем вас привезли? — спросил Лысый.

— Понятия не имею, — ответил Комацу.

Несколько секунд Лысый смотрел на него пустыми глазами.

— А если бы вам сказали «угадай!» — что предположили бы в первую очередь?

Говорил Лысый вежливо, но голос его был твердым и ледяным, как металлическая указка, которую долго продержали в холодильнике.

— Если бы пришлось гадать, я предположил бы, что дело касается «Воздушного Кокона», — честно ответил Комацу. — Ничего другого мне бы в голову не пришло. А тогда бы получалось, что вы — представители религиозной организации «Авангард», и, скорее всего, мы находимся на территории вашей секты. Хотя, конечно, это всего лишь предположение.

Ни подтверждать, ни отрицать этих догадок Лысый не стал. Просто молча смотрел на Комацу. Молчал и тот.

— Ну что ж, тогда построим разговор, исходя из вашего предположения, — наконец сказал Лысый спокойно. — Вся дальнейшая беседа будет протекать в русле вашей гипотезы. Просто допустим, что это так. Вы согласны?

— Согласен, — ответил Комацу. Его похитители общались намеками и недомолвками. Хороший знак. Значит, отпустят живым. Иначе зачем разводить тягомотину?

— Как редактор издательства вы отвечали за выход книги Эрико Фукады «Воздушный Кокон», верно?

— Да, — ответил Комацу. Скрывать тут нечего, это общеизвестный факт.

— Насколько мы понимаем, с присуждением этому роману премии было не все чисто. Прежде чем рукопись попала на рассмотрение жюри, вы лично поручили третьему лицу основательно этот текст переделать. Тайком переписанное произведение получило престижную премию «Дебют», вышло в свет и стало бестселлером. Мы нигде не ошибаемся?

— Это как посмотреть, — ответил Комацу. — В принципе, доработка произведения с учетом пожеланий редактора — обычная издательская практика, так что…

Лысый поднял руку, прерывая Комацу на полуслове:

— Действительно, если произведение дописывает сам автор с учетом советов редактора, странным это не назовешь. Но когда его переписывает третье лицо для того, чтобы автор получил премию, — это как минимум подтасовка. Не говоря уже о том, что для распиливания доходов с продаж зарегистрирована фиктивная компания. Не знаю, что об этом говорит Закон, но общественная мораль такие манипуляции осуждает весьма сурово. И никаких оправданий не принимает. Журналисты поднимут такую шумиху, что от репутации издательства не останется камня на камне. Уж кому как не вам, господин Комацу, все это понимать. Подробности вашей аферы нам известны, и предать ее огласке, подкрепив доказательствами, будет совсем не сложно. Так что изворачиваться и жонглировать словами не стоит. На нас это все равно не подействует. Только время — и ваше, и наше — будет потрачено зря.

Комацу кивнул.

— Если правда всплывет, — продолжал Лысый, — вам, конечно, придется не только уволиться, но и навеки оставить издательский мир. Нормальной работы там для вас не останется. По крайней мере, официально.

— Пожалуй, — признал Комацу.

— Тем не менее пока эту правду знают очень немногие. Вы сами, Эрико Фукада, господин Эбисуно и Тэнго Кавана, который выправил рукопись. А также еще несколько человек.

— Если мыслить в русле моей гипотезы, — проговорил Комацу, осторожно подбирая слова, — эти несколько человек — из «Авангарда», не так ли?

Лысый едва заметно кивнул:

— В русле вашей гипотезы — да… Что бы там ни было на самом деле.

Он подождал, пока его слова уложатся у Комацу в голове. И продолжил:

— И если ваша гипотеза верна, уж они-то могут поступить с вами как угодно. Скажем, продержать вас как почетного гостя в этой комнате до скончания века. Это несложно. А не захотят тратить время — придумают что-нибудь еще. Вариантов много. В том числе — и таких, которые никому, увы, приятными не покажутся… У них достаточно сил и средств, чтобы в выборе не стесняться. Надеюсь, вы меня понимаете?

— Кажется, понимаю, — ответил Комацу.

— Вот и прекрасно, — сказал Лысый.

Он молча поднял палец, и Долговязый вышел. А вскоре вернулся с телефонным аппаратом в руках. Затем подключил шнур к розетке в полу, снял трубку и протянул Комацу.

— Звоните в издательство, — велел Лысый. — Скажите, что простудились, слегли с температурой и в ближайшие несколько дней на работу выйти не сможете. Сообщите им только это и сразу кладите трубку.

Комацу позвонил сослуживцу передал что велено и, не отвечая на вопросы, положил трубку. Лысый тут же кивнул, Долговязый вытащил шнур из розетки, унес телефон из комнаты, вернулся. Все это время Лысый сидел и молча разглядывал свои ладони. Затем взглянул на Комацу — и голосом, в котором даже послышалась нотка приветливости, изрек:

— На сегодня все. Продолжим как-нибудь в другой раз. А пока хорошенько подумайте, о чем мы сегодня поговорили.

Затем они оба ушли. А Комацу просидел в тесноте и безмолвии этой камеры еще десять нескончаемых суток. Трижды в день парень в медицинской маске приносил невкусную еду. На четвертый день Комацу получил нечто вроде пижамы — хлопчатые рубаху и штаны, — но душа принять ему так и не предложили. Только и оставалось, что споласкивать лицо над крохотным рукомойником в уборной. И все больше утрачивать чувство времени.

Он догадывался, что, скорее всего, находится в штаб-квартире «Авангарда» в префектуре Яманаси. Саму эту зону он однажды видел по телевизору в новостях. Затерянная глубоко в горах резиденция за высокой стеной, скорее похожая на военную базу чужого государства, со своими законами. Любые попытки сбежать или хотя бы позвать на помощь обречены. Даже если тебя убьют (вариант, который, по словам Лысого, «никому приятным не покажется»), — никто никогда не найдет твоего трупа. Впервые в жизни Комацу ощущал Смерть так близко.

На десятый день после звонка в издательство (ну, или примерно десятый — уверенности уже не было) в комнату вошли те же двое. С прошлого их визита Лысый заметно осунулся; скулы теперь выпирали еще резче, в белках ледяных глаз виднелись красные прожилки. Усевшись, как и прежде, на принесенный с собою стул, он уперся окровавленным взглядом в Комацу, сидевшего на койке, и долго не произносил ни слова.

В облике Долговязого перемен не наблюдалось. Как и в прошлый раз, он подпер спиной дверь и уставился в пустоту перед носом. Оба — в тех же черных брюках и белых рубашках. Видно, такая у ребят униформа.

— Итак, продолжим нашу беседу. — Лысый наконец разлепил губы. — О том, как с вами следует поступить.

Комацу кивнул.

— В том числе о вариантах, которые приятными не покажутся? — уточнил он.

— Превосходная память, — оценил Лысый. — Именно так. Неприятные варианты, к сожалению, не исключаются.

Комацу ничего не ответил, и Лысый продолжил:

— Впрочем, пока это вопрос теории. На практике им тоже не хотелось бы прибегать к крайним мерам. Ведь если вы, господин Комацу, внезапно исчезнете, могут возникнуть сложности. Как уже случилось с Эрико Фукадой. Не думаю, что многие будут по вам скучать, но как редактора люди вас ценят, в издательском бизнесе вы фигура заметная. Да и бывшая ваша супруга поднимет шум, как только на ее счет не поступят очередные алименты. Для них это будет не самый желаемый вариант развития событий.

Комацу откашлялся и судорожно сглотнул.

— Ни осуждать, ни наказывать вас они не стремятся, — подчеркнул Лысый. — Они понимают, что, публикуя роман «Воздушный Кокон», вы не ставили целью нанести удар по конкретной религиозной организации. О связи Воздушного Кокона с «Авангардом» вам поначалу было просто неведомо. Аферу эту вы затеяли, чтобы развлечься и удовлетворить самолюбие. Но вскоре она запахла неплохими деньгами. А ведь жить на получку простого клерка, выплачивая алименты на детей, очень нелегко, согласитесь? И вы втянули в свой план еще и Тэнго Кавану — учителя колледжа для абитуриентов и графомана с писательскими амбициями, который ни сном ни духом не ведал, о чем идет речь. Изначально ваш план был скорее извращенной забавой, однако вы сильно ошиблись в выборе произведения и напарника. Авантюра приняла куда больший размах, чем вы ожидали. И теперь вы похожи на гражданского лопуха, который забрел за линию фронта и очутился на минном поле. Ни вперед, ни назад. Не так ли, господин Комацу?

— Возможно, — уклончиво ответил Комацу.

— Я смотрю, вы еще не понимаете, с кем связались, — произнес Лысый и еле заметно прищурился. — Иначе не стали бы разговаривать так, будто все это вас не касается. Что ж, тогда подтверждаю — вы действительно находитесь в самом центре минного поля.

Комацу кивнул.

Лысый закрыл глаза и открыл их секунд через десять.

— В таком положении, — сказал он, — вам несладко. Значит, и у них возникают проблемы, от которых лучше избавиться.

Собравшись с духом, Комацу открыл рот:

— Можно вопрос?

— Если смогу, отвечу.

— Значит, публикация «Воздушного Кокона» доставила неудобства конкретной религиозной организации? Я правильно понимаю?

— Неудобства? — повторил Лысый, и его физиономия слегка исказилась. — К ним перестал обращаться Голос. Вы соображаете, что это значит?

— Нет, — сухо ответил Комацу.

— Ладно. Объяснять я не вправе, да и вам лучше этого не знать. Вся проблема — в том, что к ним перестал обращаться Голос. Это все, что я могу сообщить.

Лысый помолчал, затем продолжил:

— И вся эта катастрофа — из-за того, что история Воздушного Кокона опубликована в форме книги.

— Вы хотите сказать, — отозвался Комацу, — что Эрико Фукада и Эбисуно-сэнсэй планировали эту «катастрофу», когда предлагали «Воздушный Кокон» на конкурс?

Лысый покачал головой:

— Нет, господин Эбисуно был не в курсе. Чего хотела Эрико Фукада, мы не знаем. Но и она вряд ли планировала это заранее. А если планировала, сам этот план принадлежал не ей.

— Но читатели воспринимают «Воздушный Кокон» как простую фантазию, — сказал Комацу. — Как невинную сказку, написанную старшеклассницей. Довольно часто эту историю критиковали как раз за то, что слишком уж она ирреальная. Никому и в голову не приходит, что эта книга может раскрывать чьи-то тайны или представлять собой информационную бомбу.

— Здесь вы, пожалуй, правы, — согласился Лысый. — Почти никто из читателей этого не замечает. Но загвоздка не в этом. А в том, что тайну нельзя раскрывать ни в какой форме.

Долговязый, все так же подпирая дверь, буравил противоположную стену таким взглядом, будто видел то, чего не различить никому.

— Они хотят одного, — продолжил Лысый, осторожно подбирая слова. — Вернуть Голос во что бы то ни стало. Источник еще не высох. Просто ушел на недоступную глубину. Восстановить поток очень нелегко, но пока возможно.

Лысый заглянул Комацу прямо в глаза. Так, словно измерял глубину взгляда собеседника. Или прикидывал, как разместить в пустых углах комнаты одному лишь ему известную мебель.

— Я уже говорил: вы все очутились в самом центре минного поля. Ни вперед, ни назад ходу нет. И в этой ситуации они могут подсказать вам, как выбраться оттуда целыми и невредимыми. Вы спасаете свои жизни — они избавляются от незваных гостей.

Сказав так, Лысый закинул ногу на ногу.

— Отползайте как можно тише. Им абсолютно до лампочки, четвертуют вас или распнут. Но если сейчас вы поднимете шум, у них начнутся проблемы. Вот поэтому, господин Комацу, мы и расскажем вам, куда и как отступать. И где спрятаться так, чтобы вас не тронули. А за это мы просим от вас только одного: прекратите выпуск «Воздушного Кокона». Ни переизданий, ни покетбуков, ни дальнейшей рекламы. И никаких отношений с Эрико Фукадой. Мы надеемся, это в ваших силах?

— Конечно, это не просто, но… Если попробовать — может, и выйдет. Кто его знает, — ответил Комацу.

— Господин Комацу. Мы привезли вас сюда не затем, чтобы разговаривать на уровне «кто его знает». — Глаза Лысого покраснели еще больше, а взгляд заострился. — Мы же не требуем, чтобы вы изымали книги из продаж. Газетчики закатят скандал на всю страну, да и у вас на такое просто сил не хватит. Нет, мы хотели бы, по возможности, уладить все тихо. Что случилось, того уже не исправить. Что потеряно — того не вернуть. Их пожелание очень простое: чтобы в ближайшее время люди перестали интересоваться данным произведением. Это вам ясно?

Комацу кивнул.

— Как я уже сказал, господин Комацу, выпустив этот роман, вы обнародовали несколько фактов, которые огласки не подлежали. Все, кто имел отношение к выходу книги, — мошенники, заслуживающие сурового общественного порицания. Поэтому в интересах обеих сторон мы предлагаем вам заключение мира. Они вас больше не преследуют. Вам гарантируется безопасность. Но вы, со своей стороны, больше не имеете к изданию «Воздушного Кокона» ни малейшего отношения. Неплохой договор, согласитесь?

Комацу задумался.

— Хорошо. Я готов умыть руки от всего, что связано с изданием «Кокона». Возможно, это займет какое-то время, но я найду как это правильно организовать. Пожалуй, я смог бы забыть об этой книге навсегда. Как и Тэнго Кавана. Он с самого начала не хотел браться за эту работу. Я фактически его принудил. К тому же его задание уже выполнено, и продолжения не последует. С Эрико Фукадой проблем также быть не должно. Она сама заявила, что больше писать ничего не собирается. А вот как поведет себя господин Эбисуно, предсказать не могу. С самого начала сэнсэй задался целью: узнать, жив ли его друг, Тамоцу Фукада, где он сейчас и чем занимается. И что бы сейчас ни сказал вам я, возможно, этот человек не остановится, пока все это не выяснит.

— Тамоцу Фукада скончался, — сказал Лысый. Бесстрастным, спокойным голосом. В котором, однако, чудилась какая-то страшная тяжесть.

— Скончался? — переспросил Комацу.

— Недавно, — подтвердил Лысый. После чего глубоко вдохнул — и плавно выпустил воздух из легких. — От сердечного приступа. Умер мгновенно, не мучился ни секунды. Официального сообщения о смерти не было, похороны состоялись на территории секты. По религиозным соображениям его тело кремировано, а прах развеян в горах. С юридической точки зрения, это надругательство над трупом. Но раз трупа нет, официальное обвинение затруднительно. И тем не менее это правда. Насчет жизни и смерти мы никогда не лжем. Так и передайте господину Эбисуно.

— Так он умер сам?

Лысый кивнул.

— Господин Фукада был для нас очень ценным человеком. «Ценным» — даже не то слово, ибо цену этой жизни не измерить ничем. О том, что он умер, знает лишь несколько человек, но все они глубоко скорбят об этой утрате. Его супруга — мать Эрико Фукады — несколько лет назад скончалась от рака желудка. Отказалась от химиотерапии и умерла в госпитале нашей организации. Ее муж оставался с ней рядом до последней секунды.

— Но официального сообщения о ее смерти не было? — уточнил Комацу.

Ответа он не услышал.

— А недавно умер и сам господин Фукада?

— Именно так, — подтвердил Лысый.

— Уже после выхода «Воздушного Кокона»? Лысый на секунду опустил взгляд к столу, затем снова посмотрел на Комацу.

— Да, господин Фукада скончался после того, как «Воздушный Кокон» увидел свет.

— Вы считаете, между этими событиями существует какая-то связь? — собравшись с духом, спросил Комацу

Какое-то время Лысый молчал. Видимо, размышлял, как лучше ответить. И лишь затем, будто решившись, раскрыл рот:

— Ладно. Чтобы вы убедили господина Эбисуно, пожалуй, придется раскрыть перед вами кое-какие факты. На самом деле, именно господин Фукада являлся лидером нашей организации — человеком, который мог слышать Голос. Когда же его дочь Эрико опубликовала «Воздушный Кокон», Голос перестал доноситься до господина Фукады, и жизнь его оборвалась. Естественным образом. Если выражаться точнее, он оставил этот мир по собственной воле.

— Эрико Фукада была дочерью Лидера? — пробормотал Комацу.

Лысый коротко кивнул.

— Значит, она свела в могилу собственного отца?

Лысый снова кивнул:

— Выходит, что так.

— Но организация существует дальше?

— Организация живет своей жизнью, — ответил Лысый, глядя на Комацу глазами, похожими на булыжники в толще доисторического ледника. — Хотя ваша публикация «Воздушного Кокона», господин Комацу, нанесла этой организации огромный ущерб. Тем не менее они не собираются вас за это наказывать. Никакой пользы это никому бы не принесло. У них — своя миссия, выполнение которой требует изолированности и покоя.

— А потому вы предлагаете разойтись с вами мирно и забыть друг о друге навеки?

— Если говорить упрощенно, да.

— И чтобы донести до меня эту мысль, нужно было меня похищать?

На физиономии Лысого впервые что-то отразилось — нечто среднее между удивлением и сочувствием.

— Ваш непростой визит сюда организован исключительно для того, чтобы продемонстрировать всю серьезность их намерений. К крайним мерам мы стараемся не прибегать, но если нужно, действуем без колебаний. Нам хотелось, чтобы вы почувствовали это, так сказать, голой кожей. Если вы нарушите нашу договоренность, последствия будут самыми неприятными. Надеюсь, это вы уже поняли?

— Понимаю, — ответил Комацу.

— Откровенно говоря, господин Комацу вам очень повезло. Возможно, вы не заметили из-за густого тумана, но всем вам удалось остановиться в каких-то нескольких сантиметрах от пропасти. Рекомендую хорошенько это запомнить. Им некогда возиться с вашими судьбами. У них есть дела поважнее. Вот почему вам необычайно повезло. И пока это везение продолжается…

Сказав так, он поднял перед собой руки ладонями кверху — как обычно проверяют, не начался ли дождь. Комацу подождал, когда его собеседник закончит фразу. Но окончания не последовало. На физиономии Лысого вдруг проступила бесконечная усталость. Медленно поднявшись со стула, он сложил его, сунул под мышку и, не оборачиваясь, вышел из кубической комнаты. Долговязый последовал за ним. Тяжелая дверь закрылась, замок провернулся с сухим щелчком, и Комацу остался один.

— После этого я просидел в проклятом кубе еще четверо суток, — продолжил Комацу. — Главный разговор состоялся. Все условия и обязательства оговорены. Зачем меня держат дальше, я не понимал. Эти двое больше не появлялись, а парень, приносивший еду, все так же молчал как рыба. Я ел все ту же тоскливую пищу, брился и убивал время, разглядывая стены и потолок. Свет гас — я засыпал, свет загорался — я открывал глаза. А в голове все вертелись слова этого Лысого. Вот тогда-то я и ощутил голой кожей, как же всем нам действительно повезло. Эти ребятки, если сочтут нужным, могут сделать с нами все, что им заблагорассудится. И если один раз решили, не остановятся ни перед чем. Это я осознал подкоркой, сходя с ума в этом кубе. Видимо, чтобы я это окончательно понял, меня и продержали там еще четыре дня. Тонкая работа, что говорить…

Комацу взял стакан и отхлебнул виски с содовой.

— В общем, однажды мне вдруг опять дали хлороформ. А когда я проснулся, вокруг было раннее утро. Я лежал на скамейке в парке Дзингу [27]. К концу сентября рассветы уже очень холодные. В результате я жутко простудился и — не по своей воле, понятно, — провалялся дома в горячке еще три дня. Хотя, если подумать, счастливо отделался.

На этом рассказ Комацу, похоже, завершился, и Тэнго спросил:

— А вы рассказывали об этом Эбисуно-сэнсэю?

— Да, через несколько дней, как поправился, я съездил к сэнсэю в горный особняк. И рассказал примерно то же, что и тебе.

— И что же он ответил?

Опорожнив стакан, Комацу заказал еще виски с содовой. Предложил повторить и для Тэнго, но тот покачал головой.

— Сэнсэй очень подробно меня расспрашивал, то и дело просил рассказать о чем-нибудь заново. Я, конечно, отвечал, как мог. И если нужно, готов был пересказывать все до бесконечности. После диалога с Лысым я просидел в одиночестве целых четыре дня. Поговорить не с кем, а времени хоть лопатой греби. Поэтому каждую фразу, что услышал от Лысого, прокрутил в голове раз по сто и запомнил каждое слово, как человек-магнитофон.

— Но известие о том, что родители Фукаэри мертвы, — всего лишь утверждение «Авангарда», не так ли?

— Разумеется. Так заявили они, а правда это или нет, проверить невозможно. Официальных сообщений об их смерти не было. И все же по тону Лысого мне показалось, что он не врет. Как он сам и сказал, Вопросы жизни и смерти для этих людей сакральны. Когда я рассказал сэнсэю все, что мог, он какое-то время молчал. Сэнсэй вообще думает глубоко. А потом встал, без единого слова вышел из комнаты и долго не возвращался. Мне казалось, он давно предполагал, что его друзей больше нет в живых. И в душе уже свыкся с этой горькой мыслью. Но что бы мы ни предполагали, весть о кончине близких всегда поражает нас в самое сердце.

Тэнго вспомнил просторную и скромно обставленную гостиную сэнсэя, царившее в ней ледяное молчание и резкие крики птиц за окном.

— Значит, в итоге мы все отползли назад и выбрались с минного поля? — уточнил он.

Бармен принес еще виски. Комацу промочил горло.

— Окончательное решение пока не принято. Сэнсэй сказал, нужно время, чтобы все обдумать. Но что мы можем, кроме как выполнить их требования? Конечно, я со своей стороны начал действовать сразу. В издательстве сделал все, чтобы допечатку «Воздушного Кокона» остановили — как в твердой, так и в мягкой обложке. Под предлогом того, что излишки якобы уже не продать. Первые тиражи разошлись, контора заработала очень неплохо. Так что об убытках речь уже не идет. Поначалу, конечно, все уперлось в окончательное решение председателя совета директоров. Но стоило мне намекнуть о возможном скандале из-за подставного автора, как начальство тут же сломалось и вопрос был решен моментально. Понятно, на работе ко мне теперь будут относиться, так скажем, прохладно. Ну, да мне не привыкать…

— Так сэнсэй поверил сообщению о смерти родителей Фукаэри?

— Скорее всего, — кивнул Комацу — Думаю, ему просто требовалось время, чтобы смириться с этим известием. Насколько я понял, сектанты шутить не любят. Даже если разок оступятся — от неприятных последствий избавляются очень решительно. Для того и избрали такой жесткий метод, как похищение, чтобы предупредить нас об этом. И если задумали тайно сжечь тела супругов Фукада, ничто не могло их остановить. Конечно, теперь доказать что-либо трудно, но уничтожение трупа — очень тяжкое преступление. А мне они сообщили об этом вслух. Так сказать, приоткрыли нам дверь своей кухни. Вот почему этот Лысый, скорей всего, не соврал. В деталях еще можно усомниться, но основная история — правда.

— Выходит, — попробовал обобщить Тэнго, — отец Фукаэри был Тем, Кто Слышит Голос. Иначе говоря, прорицателем. Но его дочь Фукаэри написала «Воздушный Кокон», роман стал бестселлером, из-за чего Голос перестал обращаться к ее отцу, и тот умер естественной смертью.

— Или естественным образом покончил с жизнью, — добавил Комацу.

— Вот тогда перед сектой и встала задача номер один — найти нового прорицателя. Ведь если Голос перестает обращаться к ним, все их многолюдное сборище теряет смысл существования. Такие пешки, как мы с тобой, им до лампочки. Запросишь аудиенции — пошлют куда подальше.

— Наверняка.

— После публикации «Кокона» деликатная для них информация стала известна людям. И как только она превратилась в буквы, Голос замолчал, а Источник ушел глубоко под землю. Что же именно эта информация означает?

— Последние четыре дня моего заключения я только об этом и думал, — признался Комацу. — «Воздушный Кокон» — роман небольшой. Но в нем описан мир, где появляются LittlePeople. А также изолированная от мира община, в которой живет героиня, десятилетняя девочка. LittlePeople приходят к ней тайком по ночам и плетут с ней Воздушный Кокон. Внутри которого оказывается девочкино второе «я», и так возникает связь между Мазой и Дотой. А в небе того мира висит две луны. Большая и маленькая — вероятно, как символы Мазы и Доты. Героиня — чьим прототипом, видимо, выступала сама Фукаэри — отказывается стать Мазой и бежит из общины. Дота же остается там. И что с нею происходит дальше, в книге не рассказывается.

Какое-то время Тэнго молча смотрел, как тает лед в стакане.

— Скорее всего, Дота необходима прорицателю как посредник, — наконец сказал он. — Без нее он не слышит Голос. Или не может перевести его на человеческий язык. Чтобы придать посланию Голоса правильную форму, нужны двое. Говоря словами самой Фукаэри, персивер и ресивер. Потому и требуется сплести Воздушный Кокон. Только из него может появиться Дота. А для этого нужна правильная Маза.

— Ты уверен? — прищурился Комацу.

Тэнго покачал головой:

— Не то чтобы уверен. Просто выслушал вашу трактовку — и подумал, что, видимо, все вот так.

Тэнго много думал о Мазе и Доте — и пока переписывал роман, и позже, — но никак не мог уловить их сюжетную взаимосвязь. И лишь теперь, когда Комацу ужал содержание романа до предела, кусочки этого паззла словно сами собрались в цельную картину. Хотя на один вопрос ответа у Тэнго по-прежнему не было. Зачем на больничной койке его отца появился Воздушный Кокон с маленькой Аомамэ?

— Довольно занятная схема, — сказал Комацу. — Но тогда что случится, если Маза бросит Доту?

— Очевидно, Маза без Доты — несовершенное существо. Вот и самой Фукаэри, насколько можно видеть, словно чего-то недостает, хотя и не понять, чего именно. Очень похоже на человека, потерявшего свою тень. Что будет с Дотой без Мазы — сказать не берусь. Но скорее всего, она также останется в чем-то ущербной. Все-таки это всего лишь второе «я». Но в случае с Фукаэри — не исключаю, что Дота, оставшись без Мазы, могла выполнять роль жрицы.

С полминуты Комацу, плотно сжав губы, задумчиво глядел куда-то вбок. А затем спросил:

— Тэнго, дружище. Так ты что же, и правда веришь, что вся эта история случилась на самом деле?

— Не то чтобы верю… Временно допускаю, скажем так. И выстраиваю из этого свою логику.

— Ну, хорошо, — согласился Комацу. — Временно допустим, что второе «я» Фукаэри, оставшись без нее самой, выполняло роль жрицы.

— Вот поэтому, — кивнул Тэнго, — даже зная, где прячется Фукаэри, секта не пыталась насильно ее вернуть. Поскольку Дота могла нести свою службу без Мазы. Ибо связь между ними обеими настолько сильна, что срабатывала даже на большом расстоянии.

— Да, похоже на то…

— Насколько я представляю, — продолжил Тэнго, — скорее всего, эта Дота — у них не единственная. Возможно, LittlePeople поставили процесс на поток и плетут сразу несколько Воздушных Коконов. Среди этих Маз и Дот есть главные пары с сильной связью, а есть вспомогательные, у которых связь не настолько сильна. И все вместе они функционируют как единый коллектив.

— Ты хочешь сказать, что Фукаэри оставила им самую главную Доту, которая функционирует вернее всего?

— Очень может быть. В каждой сцене этой истории фукаэри — ключевая фигура. Центровая, как глаз тайфуна.

Комацу прищурился и сцепил на столе пальцы. Как делал всегда, если хотел размышлять очень быстро и эффективно.

— Послушай, дружище. Но что, если та Фукаэри, которую мы знаем, — на самом деле Дота? А ее Маза как раз и осталась в секте?

Эти слова ошеломили Тэнго. Подобная мысль еще ни разу не приходила ему в голову. Для него Фукаэри была существом реальным, а вовсе не чьей-либо копией. Но если подумать, обратное также не исключалось. «He-волнуйся. Я-не-беременею. У-меня-не-бывает-месячных», — заявила Фукаэри той ночью после их странного одностороннего секса. Что, наверно, естественно, если она — чья-то копия. Ведь второе «я» не может воспроизвести само себя. На это способна только Маза. И все же проверить, что Тэнго спал не с самой Фукаэри, а с ее копией, никакой возможности не было.

— Та Фукаэри, которую знаем мы, — ярко выраженная индивидуальность, которой движут ее внутренние ориентиры, — сказал Тэнго. — Вряд ли чье-то второе «я» могло бы этим похвастаться.

— Да уж, — согласился Комацу. — Тут ты прав. Что ни говори, девочка — личность, и в независимости ей не откажешь. Вынужден с тобой согласиться.

И все-таки Тэнго чувствовал: в этой юной красавице скрывается некая тайна. Странный код, который ему необходимо расшифровать. Кто же она — копия или оригинал? А может, само это разделение ошибочно? И Фукаэри способна, когда ей нужно, меняться из оригинала в копию и обратно?

— Кроме этого, остается еще несколько вопросов, — добавил Комацу, расцепил руки и уставился на свои пальцы, слишком тонкие и длинные для мужчины за сорок. — Голос умолк, Источник высох, Прорицатель умер. Что же тогда могло случиться с Дотой? Вряд ли она ритуально умерла сразу вслед за мужем, как полагалось вдовам Древней Индии…

— Когда умирает ресивер, работа персивера заканчивается.

— В рамках твоей гипотезы — так-то оно так, — кивнул Комацу. — Но неужели девочка писала «Воздушный Кокон», предвидя все эти последствия? Ведь тот же Лысый сказал мне, что Фукаэри не планировала ничего заранее. По крайней мере, сама. Откуда же она знала?

— Вся правда, наверно, не откроется нам никогда, — ответил Тэнго. — Но лично я не верю, что Фукаэри хотела свести в могилу собственного отца. Скорее всего, отец ее понимал, что умирает. И сам устроил дочери бегство из секты, стараясь уберечь ее от последствий. Также не исключаю, что своей смертью он хотел освободиться от Голоса. Хотя, конечно, это всего лишь гипотезы.

Наморщив нос, Комацу надолго задумался. Потом глубоко вздохнул и огляделся.

— Ох, и странный мир… Где гипотезы, где реальность, с каждым днем разобрать все труднее. Вот ты, Тэнго, как писатель — по каким критериям определяешь, где во всем этом реальность?

— Реальность — там, где кровь от укола красная, — ответил Тэнго.

— Ну, тогда я-то уж точно в реальном мире, — сказал Комацу, нервно потирая запястья со вздутыми венами. Нездоровыми венами, измученными алкоголем, никотином, бессоницей, интригами светских салонов. И, залпом прикончив виски, поболтал льдом в стакане.

— Ладно, поехали дальше. И к чему же в итоге тебя приводят твои гипотезы? Даже интересно.

— В итоге они ищут нового прорицателя — Того, Кто Слышит Голос. Но и не только его. Параллельно им понадобится новая Дота. Ведь очередному ресиверу нужен свой персивер.

— Иначе говоря, для начала им необходима новая Маза. А значит, придется плести новый Кокон. Н-да, похоже, работы невпроворот!

— Вот почему им сейчас, мягко говоря, не до шуток.

— О, да.

— Но это вовсе не значит, что они блуждают в потемках, — добавил Тэнго. — Наверняка ведь уже нацелились на что-то конкретное.

— Вот и мне так показалось, — кивнул Комацу. — Почему и решили поскорее от нас избавиться. Не мешайте, мол. Не мозольте глаза…

— Чем же мы так мозолили им глаза?

Комацу покачал головой — дескать, и сам не знаю.

— Что за Послание они получали от Голоса? Вот в чем вопрос, — продолжал Тэнго. — А также в том, что связывает Голос и LittlePeople.

Комацу снова бессильно покачал головой. У него тоже не хватало воображения, чтобы на это ответить.

— Смотрел фильм «Космическая одиссея 2001 года»? — спросил он.

— Видел, — кивнул Тэнго.

— Мы с тобой прямо как те обезьяны, — усмехнулся Комацу. — Заросли черной шерстью и гугукаем о чем-то бессмысленном, слоняясь вокруг Монолита…

В заведение вошла парочка. С видом завсегдатаев оба сели за стойку и заказали по коктейлю.

— В общем, ясно одно, — подытожил Комацу — Твоя гипотеза звучит связно и по-своему убедительно. Как всегда, с тобой приятно поболтать тет-а-тет. Но сейчас для нас главное — поскорее убраться с этого чертова минного поля. Сдается мне, ни Фукаэри, ни Эбисуно-сэнсэя нам больше встретить не доведется. А «Воздушный Кокон» — безобидная фантастика, в которой не стоит искать тайный смысл. Что за чудище вещает этим Голосом, в чем заключаются его Послания — нас уже не касается. На этом и остановимся, согласен?

— Выберемся из лодки, чтобы снова жить на суше?

— Именно так, — кивнул Комацу. — Я стану снова ходить на работу, подбирать для журнала более-менее приличные рукописи. Ты продолжишь учить способную молодежь математике, а в свободное время писать свой роман. Оба вернемся к мирной, обыденной повседневности. Без бурных рек не встретится и водопадов. Дни побегут за днями, будем себе спокойно стареть. Надеюсь, у тебя нет возражений?

— А разве есть еще варианты?

Кончиком пальца Комацу потер переносицу.

— В том-то и дело. Больше никаких вариантов нет. Я бы не хотел, чтобы меня похищали снова. Одной отсидки в этом чертовом кубе хватит на всю оставшуюся жизнь. Да и во второй раз не будет гарантий, что я снова увижу, как восходит солнце. От мысли, что я снова встречусь с этой парочкой изуверов, сердце из груди выскакивает. Нелюди, которые одним только взглядом могут заставить тебя «умереть своей смертью»…

Комацу поднял стакан, показывая бармену, что хочет третье виски. И закурил очередную сигарету.

— Господин Комацу, — не выдержал Тэнго. — Почему вы говорите мне об этом только сейчас? После вашего похищения прошло столько времени. Больше двух месяцев. Что вам мешало рассказать раньше?

— Что мешало? — Комацу поерзал шеей так, словно голове было неудобно на ней сидеть. — Да, ты прав. Я собирался тебе рассказать, да все откладывал и откладывал… Наверное, мешали муки совести.

— Муки совести? — удивился Тэнго. Подобных слов из уст Комацу он ожидал меньше всего на свете.

— Да ладно. У меня тоже есть чувства, — усмехнулся Комацу.

— Но за что?

Комацу не ответил. Только прищурился и какое-то время жевал губами незажженную сигарету.

— Так Фукаэри знает о смерти своих родителей? — наконец спросил Тэнго.

— Думаю, да. Когда узнала — я не в курсе, но Эбисуно-сэнсэй должен был сообщить ей.

Тэнго кивнул. Наверняка Фукаэри знала об этом уже давно. Так ему показалось. До сих пор не ведал об этом, похоже, только он сам.

— Значит, выбираемся из лодки обратно на сушу? — еще раз уточнил он.

— Именно так. Отползаем с минного поля.

— Но, господин Комацу, неужели вы всерьез полагаете, что запросто могли бы вернуться в ту жизнь, какой жили раньше?

— Постараемся, куда деваться, — ответил Комацу, чиркнул спичкой и прикурил. — А что конкретно тебя беспокоит?

— А то, что уже очень много нового одновременно закручивается с разных сторон. Я это чувствую. Какие-то вещи и понятия уже совсем поменяли форму. Так легко ни вам, ни мне уже не вернуться…

— Даже если под угрозой окажутся наши жизни?

Тэнго уклончиво покачал головой. Он чувствовал, что с некоторых пор его затягивает в какое-то иное — и очень сильное — течение вещей и событий. И что это течение уносит его в некую совершенно неведомую реальность. Но объяснить это конкретно он был не в силах.

Тэнго не признался, что его новый роман фактически наследовал мир, описанный в «Воздушном Коконе». Вряд ли это понравилось бы Комацу. Не говоря уже о верзилах из «Авангарда». Любая оплошность могла бы завести его на очередное минное поле. А то и затянуть туда окружающих — ни в чем не повинных людей. Но этот роман уже так или иначе жил своей жизнью, стремился к своей цели и практически развивал сам себя; а Тэнго уже волей-неволей погрузился в этот новый мир по самую макушку. И для него это была не фантазия, а самая настоящая реальность. В которой от пореза ножом течет настоящая красная кровь. А в небе висят две луны — одна побольше, другая поменьше.

Глава 19

УСИКАВА

То, что не может никто другой

Утро четверга выдалось тихим и безветренным. Как обычно, Усикава проснулся в шесть, умылся холодной водой. Слушая новости по радио «Эн-эйч-кей», побрился электробритвой. Вскипятил в кастрюле воды, заварил моментальной лапши, съел, запил растворимым кофе. Затем свернул спальник, затолкал во встроенный шкаф в стене и, усевшись на пол, занял пост за камерой у окна. Небо на востоке постепенно светлело; день обещал быть теплым.

Лица ходящих на работу жильцов уже так прочно запечатлелись у него в памяти, что фотографировать каждого не было нужды. С семи до полвосьмого они выныривали из парадного и спешили на станцию. Всех Усикава давно знал наперечет. До его слуха доносились радостные крики детей, пробегавших стайками по дороге в школу. Слушая их голоса, Усикава невольно вспоминал далекие дни, когда его дочери были такими же маленькими. Школьную жизнь обе девочки очень любили. Учились играть на фортепьяно, занимались балетом, у них всегда было много друзей. Усикава долго не мог привыкнуть к мысли, что у него абсолютно обычные, нормальные во всех отношениях дети. Как у них мог оказаться такой отец?

К половине восьмого все разошлись по делам, и больше на крыльце никто не появлялся. Детские голоса тоже стихли. Отложив пульт камеры, Усикава привалился спиной к стене и закурил «Севен старз», не переставая следить за подъездом через щель между шторами. В одиннадцатом часу, как всегда, на маленьком красном мотоцикле подкатил почтальон и ловко рассовал по ящикам письма и газеты — плюс примерно столько же рекламной макулатуры, которую все обычно выкидывают, даже не вскрывая конверты. Солнце вставало все выше, за окном все больше теплело, и прохожие на улице были уже без пальто.

Фукаэри появилась на крыльце после одиннадцати. Все в тех же черном свитере, сером полупальто, джинсах, кроссовках и темных очках. Но на сей раз — еще и с огромной зеленой сумкой через плечо, набитой до отказа. Усикава отодвинулся от стены, переместился к камере на штативе и заглянул в видоискатель.

Он понял: девчонка уходит. Очевидно, в сумке — все ее вещи; значит, задумала переселиться. И, кажется, больше сюда не вернется. Неужели заметила, что за ней следят? От этой мысли сердце Усикавы заколотилось.

Выйдя из подъезда, девчонка остановилась и, как и в прошлый раз, посмотрела на верхушку столба. Словно пыталась разглядеть неведомо что между проводами и трансформатором. Но разглядела или нет, прочесть по ее лицу было сложно, поскольку в ее темных очках плясали солнечные блики. С полминуты она стояла, как истукан, и таращилась в небеса. А затем, будто о чем-то вспомнив, перевела взгляд на окно, за которым прятался Усикава. Сняла очки, убрала их в карман полупальто. И, сдвинув брови, уставилась точнехонько в объектив замаскированной камеры. «Она знает! — взорвалось в голове Усикавы. — Поняла, что я здесь, что я тайно слежу за ней. И теперь уже сама наблюдает за мной через линзу моего же объектива. Как вода течет обратно в искривленных трубах водопровода…» По рукам его побежали мурашки.

Иногда Фукаэри моргала. Ее веки двигались вверх-вниз задумчиво и спокойно, как мирные независимые животные. Все остальное не шевелилось. Она стояла на тротуаре, будто дикая длинношеяя птица, и, повернув голову, просто смотрела на Усикаву. А он не мог отвести от нее взгляда. Казалось, весь мир остановился. Ветра не было, воздух не колыхало ни звука.

Наконец Фукаэри отвела глаза. Снова подняла голову, посмотрела туда же, куда и раньше, застыла. Только теперь — всего на несколько секунд. В лице не изменилась. Вынула из кармана очки, нацепила на нос — и пошла по улице плавной, уверенной походкой.

Наверно, нужно выскочить из дома и побежать вслед за ней, подумал Усикава. Тэнго еще не вернулся, успею проследить, куда она собралась. В будущем пригодится… Но почему-то он не мог подняться с татами. Тело словно онемело. Как будто своим пронзительным взглядом, посланным через видоискатель, эта девчонка пригвоздила к полу все его члены.

Ладно, сказал он себе, не вставая. Все равно моя главная цель — Аомамэ. Эрико Фукада, конечно, персонаж любопытный, но к основному расследованию отношения не имеет. Лишь иногда появляется в эпизодах. Захотела исчезнуть — скатертью дорога.

Не оглядываясь, Фукаэри шагала к станции. А Усикава провожал ее взглядом через щель между линялыми шторами. Когда же зеленая сумка исчезла из виду, он отполз от камеры и, прислонившись к стене, стал ждать, когда силы вернутся к нему. Сунул в рот «Севен старз», чиркнул зажигалкой, затянулся, но вкуса табака не почувствовал.

Силы не возвращались. Руки-ноги парализовало. Внутри Усикавы как будто разверзлась непонятная пропасть. Он словно провалился внутри себя в глубокую яму — в абсолютное Му лишенное всякого смысла, — и не мог даже пальцем пошевелить. В груди засела тупая, сосущая боль. Точнее, даже не боль, а шок от внезапно нахлынувшей пустоты, как бывает при резкой перемене давления.

Очень долго он сидел на дне этой ямы, опираясь на стену и дымя сигаретами, не имевшими вкуса. Неужели эту пустоту оставила в нем девчонка, которая уже не вернется? Да нет же, сказал он себе. Эта пустота всегда была во мне, просто девчонка на нее указала.

Своим пронзительным взглядом Эрико Фукада буквально потрясла его. Не только тело — саму суть его, Усикавы, существования на этом свете. Потрясение было такой силы, будто он внезапно и страстно влюбился. Ничего подобного он не испытывал ни разу в жизни.

Ну вот еще, подумал он. С чего бы я стал влюбляться? Более нелепого сочетания, чем Эрико Фукада и я, на всем белом свете не придумаешь. Чтобы это понять, не нужно и зеркала в ванной. И дело тут даже не во внешности. Просто я не пара ей ни в чем. Да и желать с нею секса вроде бы нет причины. Для секса мне вполне хватает встреч со знакомой проституткой. Раз-два в месяц позвонил, встретился в отеле, сделал что нужно. Все равно что сходил в парикмахерскую.

Здесь, скорее, что-то с душой, решил он после долгих размышлений. Вероятно, между ним и Фукаэри возникла некая странная взаимосвязь. Как ни трудно поверить, эта юная красотка, встретив взгляд Усикавы через замаскированный объектив, вдруг проникла в самые мрачные недра его подсознания. За считанные секунды между ними произошло нечто вроде взаимного раскрытия душ. А затем девчонка ушла, оставив Усикаву на дне этой чертовой ямы.

Она знала, что я прячусь за шторой и наблюдаю за ней, понял Усикава окончательно. Как знала и о том, что я следовал за нею тайком до самого супермаркета возле станции. И хотя ни разу не оглянулась, наверняка ощущала мое присутствие. Но, несмотря ни на что, в глазах ее не было осуждения. Она словно заглянула на самое дно моего существа — и поняла меня.

Девчонка появилась и исчезла. Мы пришли с разных сторон, на случайном пересечении наших дорог встретились взглядами лишь на миг — и разошлись в разные стороны. Вряд ли я когда-нибудь еще раз увижу ее. Такое бывает только однажды. Да и повстречайся мы вновь, стоит ли ожидать от той встречи большего, чем то, что уже случилось? Ведь теперь нас снова разнесло по разным полюсам этого мира. И ни слов, ни понятий, которые могли бы связать нас, просто не существует.

Все так же привалившись к стене, Усикава еще долго следил за входящими и выходящими из подъезда. А может, Фукаэри все-таки передумает и вернется? Или вспомнит, что забыла в квартире какие-то важные вещи? Но она, конечно, не вернулась. Ибо твердо решила убраться отсюда — и никогда больше не приходить.

Всю вторую половину дня Усикава провел в состоянии абсолютного бессилия. Сердце стучало глуше и медленней, чем обычно. Перед глазами расплывался туман, суставы поскрипывали при движении. Закрывая глаза, он ощущал под ребрами сосущую боль от пронзительного взгляда Фукаэри. Эта боль накатывала снова и снова, точно волны на морском берегу. Такая нестерпимая, что Усикава невольно морщился. И в то же время — такая теплая, что внутри него словно оттаивал тот, кем он никогда не ощущал себя прежде.

Подобной теплоты так и не смогли подарить ему ни жена, ни дочери, ни дом с газоном в Тюоринкане. Всю жизнь его сердце напоминало кусок мерзлой глины. С этой твердой ледяной сердцевиной он свыкся настолько, что даже не замечал ее холода. Для него это было «нормальной температурой». Но пронзительный взгляд Фукаэри, похоже, растопил это лед, пускай ненадолго. Оттого и проснулась в груди эта странная боль. Очевидно, до сих пор душа Усикавы замораживала эту боль ради самозащиты. И лишь теперь ей стало по-настоящему больно — и удивительно хорошо. Настоящая теплота не приходит без боли. Нравится одно — терпи другое. Справедливая сделка, хотя и не ведомо с кем.

До самого заката Усикава просидел с этим странным чувством в груди, терзаясь и согреваясь одновременно. Смиренно и кротко, ни пальцем не шевеля. Стоял тихий, безветренный зимний день. По залитой солнцем улице двигались люди. Но вот солнце склонилось на запад, спряталось за крыши домов, и день подошел к концу. Душа Усикавы утратила теплоту и приготовилась снова замерзнуть.

Глубоко вздохнув, он с трудом отлепил от стены затекшую спину и попытался размять конечности. Онемение отпустило еще не везде, но по квартире ходить уже можно. Кое-как поднявшись, Усикава повертел короткой толстой шеей. Раз семь или восемь сжал-разжал пальцы и приступил к своей обычной разминке на полу. Суставы звонко хрустели, но к мышцам понемногу возвращалась их обычная гибкость.

Наступил час, когда жильцы возвращаются с работы или учебы. Продолжай слежку, велел себе Усикава. Нравится тебе или нет. Прав ты при этом или неправ. Начатое дело нужно доводить до конца. Тем более, когда от этого зависит твоя жизнь. Хватит сидеть на дне ямы с никуда не ведущими мыслями в голове.

И он снова пристроился за камерой. За окном стемнело, над входом в подъезд загорелся свет. Видно, сработал таймер. Один за другим жильцы ныряли в подъезд, точно безымянные птицы, что возвращаются в свои убогие гнезда. Тэнго Каваны среди них не было. Но он должен появиться со дня на день. Не может же он до бесконечности торчать в больнице у отца. Наверняка к началу недели вернется в Токио, чтобы выйти на работу. Значит, появится не сегодня, так завтра. Усикава чуял это нутром.

Возможно, ты и правда скользкий червяк в грязи под придорожным булыжником, повторял он себе. Это ладно, это ты и сам признаешь. Но червяк ты способный и терпеливый. От цели своей так просто не отказываешься. Была бы зацепка — до Истины доберешься. И будешь ползти хоть по отвесной стене, пока не доползешь, куда нужно. Только для этого придется заморозить себя изнутри. Именно холод в сердце тебе сейчас нужен как воздух.

Усикава размял руки перед камерой. Все пальцы работали как положено.

Да, сказал он себе, обычные люди могут много такого, чего тебе не дано. Увы, это так. Сажем, играть в теннис или кататься на лыжах. Работать в фирме или жить счастливо со своей семьей. Но, с другой стороны, ведь и ты можешь делать то, что не может никто другой. Совсем не многое — зато очень здорово. Не ради аплодисментов или подачек от публики. Вот и покажи людям свое настоящее мастерство.

В полдесятого Усикава решил работу закончить. Вывалил из консервной банки в кастрюлю куриный суп, разогрел на плитке и съел до последней капли вместе с парой французских булочек. Сжевал одно яблоко с кожурой. Сходил в туалет, справил нужду, почистил зубы. Вернулся в комнату, расстелил на полу спальник, влез туда в одном нижнем белье. И, задернув до самого горла молнию, стал похож на огромного толстого червяка.

Так закончился еще один день Усикавы. Никакого улова он не принес. Ну разве что убедил Усикаву в том, что Фукаэри действительно ушла с вещами и сюда уже не вернется. Куда ушла, он не знает. Куда-то. Лежа в спальнике, Усикава помотал головой. Это его уже не касается. Вскоре тело немного согрелось, сознание отключилось, и он провалился в глубокий сон. А маленький кристаллик льда уже разрастался заново в самых недрах его души.

На следующий день ничего примечательного не случилось. До субботы оставалось еще двое суток. За окном было тепло и безветренно — так же, как и вчера. Многие жильцы дома спали чуть ли не до обеда. Все утро Усикава просидел у подоконника, слушая на малой громкости радио — новости «Эн-эйч-кей», дорожную сводку, прогноз погоды и так далее.

Ближе к десяти прилетела большая ворона и уселась на безлюдном крыльце. Бдительно огляделась, несколько раз кивнула. Ее толстый огромный клюв так и ходил вверх-вниз, а иссиня-черные крылья блестели на солнце. Но тут, как всегда, прикатил почтальон на маленьком красном мотоцикле. Неохотно расправив крылья, ворона взлетела, отрывисто каркнула и куда-то исчезла. Почтальон распихал почту по ящикам и уехал, а крыльцо оккупировала стайка воробьев. Погалдев у подъезда, птахи быстро смекнули, что поживиться тут нечем, и улетели прочь. На их месте возник полосатый кот с антиблошиным ошейником. Видно, из соседнего дома — Усикава видел его впервые. Кот окропил жухлый газон, понюхал помеченное место. То ли чего-то не одобрив, то ли просто от скуки он недовольно подергал усами, задрал хвост кочергой и скрылся за ближайшим углом.

С утра до полудня из дома вышло лишь несколько человек. Судя по виду, все они отправлялись либо в гости, либо за покупками в ближайшие магазины. Каждого из них Усикава давно уже знал в лицо. Хотя о чем эти люди думают и чем живут, его совершенно не интересовало. И даже представлять не хотелось.

Жизни ваши наверняка имеют для вас некий смысл, рассуждал он. И это понятно. Только мне это все до лампочки. Для меня вы — лишь бумажные фигурки людей, мелькающие перед картонными декорациями. Лично мне нужно от вас лишь одно: чтобы вы не мешали мне работать. А потому оставайтесь-ка бумажными и дальше.

— Вот так-то, госпожа Большая Груша! — обращался он в камеру к выходящей из дома женщине средних лет с отвислым задом, похожим на грушу. — Вы сделаны из бумаги. На самом деле вас нет. Вы не знали? Хотя, конечно, для бумажного человечка у вас слишком толстая задница.

Но чем дольше он рассуждал в таком ключе, тем бессмысленней и незначительнее казались ему и сам окружающий пейзаж, и то, что на его фоне происходит. Так, может, никакого пейзажа и нет? Может, это мир бумажных человечков водит меня за нос? От подобных мыслей Усикаве стало неуютно. Видимо, он слишком долго просидел один в пустой квартире, продолжая идиотскую слежку. Тут у любого поедет крыша. Пожалуй, нужно стремиться все мысли проговаривать вслух.

— Доброе утро, господин Длинноухий! — поздоровался он в окошко видоискателя с высоким худым стариком, чьи уши торчали из-под седой шевелюры, точно рога. — На прогулку собрались? Дело хорошее, здоровье у нас одно. Вот и погода чудесная, счастливо вам погулять. С каким удовольствием я и сам бы сейчас распрямил руки-ноги да прогулялся, никуда не спеша. Увы! Я должен сидеть здесь, согнувшись в три погибели, и дни напролет стеречь крыльцо вашей убогой трехэтажки.

Длинноухий же — в кардигане и шерстяных брюках — вел на поводке белошерстого пса, точную копию хозяина. Судя по гордой осанке, старику было совершенно плевать на то, что держать собак в этом доме не разрешают. Когда он скрылся из виду, Усикаву охватило отчаяние. Что, если эта проклятая слежка не кончится ничем? Может, мой звериный нюх не стоит ломаного гроша, и я только зря потеряю еще кучу времени в пустой квартире? Может, в итоге я просто сойду с ума на дне этой ямы, и пробегающие мимо школьники будут останавливаться и гладить мою лысину, как голову святого Дзидзо? [28]

Пообедал Усикава яблоком, крекерами и сыром. Проглотил одну рисовую лепешку с маринованной сливой. Затем немного поспал — сидя, привалившись спиной к стене. Спал недолго, без сновидений, а когда проснулся, долго не мог сообразить, где находится. Его память напоминала пустой кубический ящик. Внутри которого, если присмотреться, была не совсем пустота. Этот ящик представлял собой комнату — полутемную, холодную, без мебели. Усикава огляделся. Совершенно незнакомое место, на газете по правую руку темнело одинокое семечко от яблока. В голове Усикавы все смешалось. Что я делаю в таком странном месте? — спросил он себя.

Наконец он вспомнил, что сидит в квартире дома, где живет Тэнго, и ведет за ним тайную слежку. Ну да, вот же и «Минолта» с телескопическим объективом. Он вспомнил, как одинокий длинноухий старик выходил на прогулку с собакой. Воспоминания появлялись в пустом ящике одно за другим, точно птицы, что возвращаются в лес ближе к вечеру. И среди них отчетливо выделялись два самых главных:

1) Эрико Фукада отсюда уже исчезла.

2) Тэнго Кавана сюда еще не вернулся.

Сейчас квартира Тэнго на третьем этаже пуста. Шторы на окнах задернуты, внутри тишина и покой — лишь иногда урчит термостат в холодильнике. Усикава невольно представил себе эту квартиру. Воображать себе чье-то пустое жилище — в каком-то смысле все равно что думать о мире мертвых, подумал он. И почему-то вспомнил сборщика взносов «Эн-эйч-кей», так назойливо колотившего в дверь. Сколько потом Усикава ни размышлял, он так и не понял, как этот загадочный тип отсюда вышел. А может, он живет в этом доме? Или кто-нибудь из жильцов прикинулся сборщиком взносов «Эн-эйч-кей», решив попугать соседей? Но ради чего? Такие предположения, конечно, рождаются только из больной головы. Но какими еще гипотезами объяснить всю нелепость того, что произошло? На это фантазии Усикавы уже не хватало.

Тэнго Кавана появился на крыльце дома часа в четыре того же дня. В субботу, как раз перед заходом солнца. В поношенной куртке с поднятым воротником, темно-синей бейсбольной кепке и с дорожной сумкой на плече он деловито зашел в подъезд, не задерживаясь и не оглядываясь по сторонам. И хотя в голове Усикавы еще до конца не прояснилось, эту рослую, крепко сложенную фигуру он не заметить не мог.

— О! Кавана-сан? С возвращением! — бормотал Усикава, трижды щелкая затвором камеры. — Как здоровье отца? Устали, наверно, с дороги-то? Ну, отдыхайте. Дома оно всегда лучше. Даже в такой унылой развалюхе, как ваша. Ах, да! Вы знаете, пока вас не было, госпожа Фукада собрала вещички и куда-то уехала…

Всего этого бормотания Тэнго слышать, конечно, не мог. Усикава разговаривал сам с собой. Бросив взгляд на часы, он сделал пометку в блокноте: «Тэнго Кавана, вернулся домой из поездки в 15:56».

Как только Тэнго появился у входа в дом, где-то в сознании Усикавы вдруг распахнулась дверь — и он возвратился в реальность. Моментально, как воздух заполняет вакуум, его нервные окончания обострились, а тело налилось свежей силой. Он наконец-то встроился в этот объемно-предметный мир, точно важная запчасть, бодро щелкнув при установке. Пульс оживился, и адреналин, ворвавшись в кровь, растекся по всему телу. Отлично, давно бы так, сказал себе Усикава. Ибо вот ты какое, мое истинное «я», и вот каков мир вокруг.

Вновь на пороге Тэнго появился после семи. После захода солнца поднялся ветер, резко похолодало. На Тэнго была кожаная куртка поверх ветровки с капюшоном и линялые джинсы. Выйдя во двор, он остановился и огляделся. Но ничего особенного не заметил. Его взгляд скользнул по занавескам, за которыми прятался Усикава, и, не задерживаясь, переметнулся на что-то еще. Не то что Эрико Фукада, подумал Усикава. Та девчонка — особенная. Видит то, чего не видно другим. А вот ты, братец Тэнго, человек обычный; неважно, хорошо это или плохо. Тебе-то меня в жизни не разглядеть.

Убедившись, что пейзаж вокруг не изменился, Тэнго застегнул «молнию» куртки до самой шеи, сунул руки в карманы и двинулся прочь со двора. В считанные секунды Усикава натянул на голову шерстяную шапочку, замотал шею шарфом, обулся и бросился за ним вдогонку.

Он давно готовился выскочить из дома сразу, как только Тэнго появится, так что объекта не упустил. Понятно, что подобная слежка — дело рискованное. Заметь его Тэнго хоть краешком глаза — тут же опознает, не по лицу, так по фигуре. Но уже стемнело; в таких сумерках, если выдерживать дистанцию, все должно быть в порядке.

Тэнго шагал по улице не спеша, несколько раз оглянулся, но Усикава был предельно осторожен и остался незамеченным. Судя по ссутуленной спине, Тэнго о чем-то крепко задумался. Возможно, о том, куда пропала Фукаэри. Идет он, похоже, к станции. Если сядет сейчас в электричку и уедет куда-то, уследить за ним будет сложнее. Станция освещается, субботним вечером пассажиров раз-два и обчелся. Нелепая фигура Усикавы будет слишком выделяться даже издалека. При таком раскладе разумнее отказаться от слежки.

Но Тэнго шагал не на станцию. Пройдя еще немного, он свернул в безлюдный переулок и добрел до двери под вывеской «Пшеничная голова». На взгляд со стороны — нечто вроде музыкального бара для молодежи. Взглянув на часы, Тэнго постоял немного в задумчивости перед дверью — и вошел-таки внутрь. «Пшеничная голова», повторил Усикава. В какой, интересно, голове родилось такое название?

Укрывшись в тени столба, Усикава огляделся. Определенно, Тэнго собирается здесь поужинать и чего-нибудь выпить. Это минимум полчаса-час. Усикава поискал глазами удобное место для наблюдения за выходом из кабачка. Увы, по соседству были только лавка молочника, небольшая молельня секты «Тэнри» [29] да магазинчик риса. Стальные жалюзи у всех опущены до земли — закрыто. Вот же черт, мысленно ругнулся Усикава. Сильный норд-вест гнал по небу тучи. От полуденной благодати не осталось и следа. Не хватало еще торчать на ледяном ветру полчаса, если не час!

Может, плюнуть да вернуться назад? Тэнго здесь просто ужинает. Следить за ним, клацая зубами от холода, никакой нужды нет. Лучше уж самому зайти куда-нибудь, съесть чего-нибудь горячего — да и вернуться в квартиру. А там и Тэнго придет домой. Такой вариант, конечно, для Усикавы был бы самым привлекательным. Он представил, как заходит в тепло и съедает ароматный оякодон [30]. Вот уже несколько суток его бедный желудок не получал натуральной, свежей пищи. А еще можно выпить горячего саке. В такую-то холодину, а? Выйди на улицу — вмиг протрезвеешь!

Впрочем, возможен еще один сценарий: в «Пшеничной голове» у Тэнго назначена встреча. Эту версию сбрасывать со счетов нельзя. Выйдя из дому, Тэнго сразу отправился именно туда — кратчайшим путем. И лишь перед тем, как войти, остановился сверить время. Может, кто-нибудь ждал его внутри? Или еще не пришел, но скоро появится? Если второе — упускать такой шанс нельзя. Придется следить за дверью «Пшеничной головы» с тротуара, даже если отмерзнут уши. Усикава глубоко вздохнул: похоже, про оякодон и горячее саке в ближайшее время лучше не думать.

Может, Тэнго встречается здесь с Фукаэри? Или даже с Аомамэ? При мысли об этом сдавило сердце. Что ни говори, сказал себе Усикава, а наша сила в терпении. Если есть хоть слабенький шанс, не выпустим его из рук. Ни под дождем, ни под ветром, ни под палящим солнцем, ни под ударами дубинки. Разожмешь пальцы хоть раз — когда еще поймаешь снова? Да и опыт подсказывает: есть в жизни муки и пострашнее.

Усикава прислонился спиной к стене и, вжавшись поглубже в тень между электрическим столбом и афишей компартии Японии, сосредоточился на двери «Пшеничной головы». Зеленый шарф до самого носа, руки в карманах. Он почти не шевелился — разве что иногда выуживал из кармана кусок туалетной бумаги вытереть нос. Со станции Коэндзи порывами ветра доносило объявления громкоговорителя. Редкие прохожие, заметив прятавшегося в тени Усикаву, втягивали голову и прибавляли ходу. Его лица никто не видел, но коренастая фигура в полумраке пугала их, будто зловещая черная кукла.

Что, интересно, заказал себе Тэнго? Что он там ест и пьет? Чем дольше Усикава думал об этом, тем голодней и холодней ему становилось. Но воображению не прикажешь. Черт с ним, с горячим. Можно даже не оякодон. Оказаться бы там, где тепло, да поужинать по-человечески. Что угодно, лишь бы на меня не зыркали так подозрительно и испуганно жители этого города.

Но выбирать ему не из чего. Только и остается торчать здесь на холодине и дожидаться, когда же Тэнго соизволит выйти из чертова кабака. Усикава вспомнил свой дом в Тюоринкане, кухонный стол, на котором всегда был горячий ужин. Вот только что за блюда там были, вспомнить не удавалось. Чем же он питался в ту пору? Прямо доисторические времена. Давным-давно в четверти часа ходьбы от станции Тюоринкан, что на линии Одакю, стоял себе новенький дом с уютной кухонькой и горячей пищей. Две девочки играли на пианино, а в садике с газоном резвился породистый щенок.

Из кабачка Тэнго вышел минут через тридцать пять. Неплохо, отметил про себя Усикава. Все-таки несчастные тридцать пять минут куда лучше, чем несчастный долгий час. Тело продрогло, но уши окоченеть не успели. Пока Тэнго сидел в «Пшеничной голове», никого любопытного, на взгляд Усикавы, в дверях заведения не появилось. Лишь зашла какая-то юная парочка, а не вышел пока никто. Может, Тэнго просто поужинал и выпил в одиночку? Как и по пути сюда, Усикава пошел за Тэнго на предельно безопасном расстоянии. Возвращался Тэнго той же дорогой. Так, словно собирался прийти домой и завалиться спать.

Но внезапно где-то на полпути Тэнго свернул на улицу, не знакомую Усикаве. Похоже, сразу домой возвращаться не хочет. Судя по сгорбленной спине — все так же во власти каких-то тяжких мыслей. Пожалуй, теперь даже больше, чем прежде… Лихорадочно озираясь, Усикава пытался запомнить номера кварталов и общую географию местности, чтобы завтра, если что, пройти этот путь самому. Эту местность Усикава не чувствовал кожей, но усиливающийся гул машин подсказывал, что он движется в сторону 7-й кольцевой магистрали. Но вот шаги Тэнго ускорились — похоже, он приближался к цели.

Отлично, подумал Усикава. Идет куда-то конкретно. Я так и знал. Значит, вся эта чертова слежка была не напрасной.

Тэнго быстро шагал по дороге жилого квартала, минуя дом за домом. В такой стылый, ветреный субботний вечер нормальные люди заползают в свои теплые жилища и садятся перед телевизором с чашкой чего-нибудь горячего в руке. На улицах почти никого. С безопасного расстояния следить за Тэнго очень легко. Высокий, плечистый, виден в любой толпе. Неожиданных фортелей не выкидывает. Идет себе, опустив голову, и, как всегда, о чем-то думает. По большому счету, искренний и порядочный человек, которому нечего скрывать. То ли дело я, вздохнул Усикава.

Вот и бывшая жена Усикавы любила секреты. Да что там любила — жить без них не могла. Даже на вопрос «который час?» точного ответа от нее не дождешься. И этим она отличалась от Усикавы. Он-то скрывал, лишь когда это необходимо, если требовала работа. И на вопрос «который час?» уж точно отвечал как можно точнее — если, конечно, не было причины соврать. Причем отвечал приветливо и учтиво. А вот жена его врала по любому поводу. Постоянно скрывала даже то, что не требовалось. Утаила от него четыре года в собственном возрасте. Он узнал об этом, лишь когда они уже подали заявление, но сделал вид, что ничего не заметил. Зачем нужно врать, даже зная, что ложь обязательно раскроется, Усикава не понимал. Разница в возрасте ему до фонаря — есть о чем поволноваться и без этого. Да и что такого ужасного, если она старше него, как выяснилось, на семь лет?

Все дальше от станции, все меньше людей на улицах. Наконец Тэнго зашел в какой-то маленький парк. Обычный, ничем не примечательный парк для прогулок с детской площадкой в углу. Вокруг — ни души. Еще бы, немного найдется любителей посидеть в детском парке вечером да на декабрьском ветру. Миновав холодное пятно света от фонаря, Тэнго подошел к детской горке и по ступенькам взобрался наверх.

Спрятавшись в тени телефонной будки, Усикава следил за Тэнго. Детская горка? Усикава нахмурился. За каким чертом взрослому человеку вечером, в такую холодину лезть на какую-то горку? До его дома отсюда не близко. Значит, он шел сюда с определенной целью. Уютным парк не назовешь. Тесный, неухоженный. Детская горка, две пары качелей, турник, песочница. Один-единственный неоновый фонарь, да напрочь облетевшая дзельква. Запертый общественный туалет весь исписан похабщиной. Ничто в этом месте не успокаивает душу и не будит ни капли воображения. В начале мая здесь еще, может, понравилось бы. Но только не в стылом, ветреном декабре.

Может, у Тэнго здесь назначена встреча, и он кого-нибудь ждет? Судя по поведению — вряд ли. Войдя в парк, он даже не огляделся, сразу направился к горке. Как будто ни о чем другом и не думал. Значит, Тэнго пришел сюда, чтобы взобраться на горку, рассудил Усикава. По крайней мере, выглядело все именно так.

Возможно, Тэнго давно уже нравится приходить сюда, чтобы оставаться наедине со своими мыслями. Сочинять сюжет очередного романа, решать математические уравнения. Возможно, для таких целей детская горка в вечернем парке подходит ему идеально. Чем темнее вокруг, чем холоднее ветер, чем запущенней парк — тем лучше у парня работает воображение, почему бы и нет? О чем и как размышляют писатели (а также математики), Усикава даже представить себе не мог. Но практический ум подсказывал ему: терпи, но слежку за Тэнго продолжай во что бы то ни стало. На часах было ровно восемь.

Тэнго сидел на верху детской горки, согнувшись почти пополам. И, задрав голову, смотрел в небо. Изредка поворачивал голову, переводил взгляд куда-нибудь еще — и опять застывал надолго.

Усикаве вспомнилась популярная некогда песенка Кю Сакамото [31], очень сентиментальная: «Взгляни в ночное небо, где звезды так малы…» Дальше слов он не знал. Да особо и знать не хотел. Если что и давалось Усикаве хуже всего, так это сантименты и стремление к справедливости. Думает ли Тэнго о сантиментах, разглядывая звезды со своей детской горки?

Задрав голову, Усикава посмотрел туда же, куда и Тэнго. Но никаких звезд не увидел. Район Коэндзи округа Сугинами — мягко скажем, не лучшее место для того, чтоб разглядывать звезды. От всех этих неоновых реклам и уличных фонарей у неба очень странный оттенок. Напряжешь взгляд — может, несколько звездочек и различишь, но для этого потребуются острое зрение и предельная сосредоточенность. К тому же тучи сегодня несутся по небу быстро, как никогда. Но Тэнго сидит на горке, недвижный, как истукан, и смотрит на небо.

Не мужик, а ходячее недоразумение, вздохнул Усикава. Неужели это и правда так уж необходимо — просто чтобы подумать, забираться зимним вечером на детскую горку и, дрожа под всеми ветрами, разглядывать небеса? Хотя, конечно, ругать его за что-либо никаких оснований нет. Усикава сам увязался за ним и преследует его по собственной воле. Что бы ни случилось дальше, винить в этом Тэнго было бы глупо. Как свободный гражданин, он имеет право в любое время года разглядывать небо откуда ему заблагорассудится.

А ведь я так совсем задубею, подумал Усикава. Мочевой пузырь бунтовал, но приходилось терпеть. На туалете висел огромный замок, а отливать прямо на телефонную будку, пускай вокруг никого, Усикава был все-таки неспособен. Вставай уже, да поскорее уберемся отсюда, мысленно взывал он к Тэнго, переминаясь с ноги на ногу. Размышления, сантименты, исследование небесных тел — что угодно, братец, но ты уже сам скоро превратишься в ледышку. Давно бы уже вернулись домой один за другим да согрелись как следует! Конечно, ни тебя, ни меня дома никто не ждет, но там все же чуть поуютней, ты не находишь?

Но Тэнго не собирался вставать. Хотя на небо смотреть перестал и начал пялиться на новенькую шестиэтажку сразу через дорогу. Дом совсем новый, свет горит лишь в половине окон. Тэнго разглядывал его внимательно и пытливо. Усикава попробовал так же, но ничего в этом здании его не привлекло. Обычное жилое здание, каких не счесть. Не элитное, но достаточно стильное. Изящный дизайн, дорогая на вид облицовка. Чистое парадное, хорошо освещенный вход. Не то что у развалюхи Тэнго, которую вот-вот отдадут под снос.

Или он размышляет, не поселиться ли ему в таком замечательном доме? Да нет, вряд ли. Насколько мог судить Усикава, насчет жилья Тэнго особо не заморачивался. Так же, как и насчет одежды. И дешевая квартирка, где он сейчас обитал, его вполне удовлетворяла. Была бы крыша над головой да теплые стены. Такой человек. Вот и сидя на детской горке, он наверняка размышлял о чем-то совершенно ином.

Насмотревшись на шестиэтажку Тэнго вновь посмотрел в небеса. Усикава взглянул туда же. Но оттуда, где он прятался, была толком видна лишь половина неба — мешали дзельквы и электрические провода. И что именно видит в небе Тэнго, понять было сложно. Несметными полчищами на это небо наползали тучи, надменные и властные, точно армия иноземных завоевателей.

Наконец Тэнго встал и, как ночной летчик, завершивший одиночный полет, молча спустился на землю. Прошел в пятне света под фонарем и направился к выходу из парка. Поколебавшись немного, Усикава решил больше его не преследовать. Сейчас Тэнго, скорее всего, вернется домой. А Усикаве позарез необходимо отлить. Убедившись, что Тэнго ушел, Усикава зашел в парк и помочился на какие-то кустики во мраке за туалетом. Не сделай он этого прямо сейчас, его мочевой пузырь бы взорвался.

Мочился он долго — за это время товарный состав успел бы переправиться через мост, — и вот наконец дело сделано. Задернув «молнию» на брюках, Усикава облегченно перевел дух. Часы на руке показывали 20:17. Значит, Тэнго просидел на горке минут пятнадцать. Еще раз убедившись, что в парке никого нет, Усикава подошел к горке и, задирая кривые короткие ноги, взобрался по ступенькам наверх. Сел, оперся спиной о холодные перильца — и воззрился туда же, куда недавно смотрел Тэнго. Что же этот парень разглядывал так упорно?

На зрение Усикава не жаловался. Чуть косил, из-за чего левый и правый глаза смотрели немного в разные стороны, но в очках не нуждался. Однако сейчас, сколько ни таращился, не различил в небе ни звездочки. Вместо этого его внимание привлекла огромная, освещенная на две трети луна. Ее лик с темными разводами, больше напоминавшими синяки, отчетливо проступал между набегавшими тучами. Обычная зимняя луна. Холодная, бледно-желтая. Хранящая тайны древнейших времен. Безмолвная и немигающая, точно глаз мертвеца.

И тут Усикава остолбенел. Так, что на время даже забыл дышать. Поскольку в просвете меж облаков — чуть поодаль от старой, хорошо знакомой луны — заметил еще одну. Размером поменьше, заплесневело-зеленую и кривоватую. Но никаких сомнений: это также была луна. Звезд такой величины в небе не существует. И поскольку она висела на одном месте, искусственным спутником являться никак не могла.

На несколько секунд Усикава зажмурился, потом снова открыл глаза. Это галлюцинация. Такого просто не может быть. Но сколько он ни зажмуривался, новая луна не исчезала. Иногда на нее наползали тучи, но как только уплывали — висела на том же месте.

Так вот что так исступленно разглядывал Тэнго! Он приходил сюда, на детскую площадку, чтобы увидеть эту вторую луну — или же лишний раз убедиться, что та существует. И о том, что луны теперь две, знал и раньше — ведь удивления на его лице не было и в помине. Не вставая с перилец, Усикава с трудом перевел дух. Что же это за мир? — спрашивал он себя. В какую действительность меня, черт возьми, занесло? Но в голову ничего не приходило. А несметные тучи то скрывали обе луны, то уплывали дальше, вновь и вновь задавая вопрос, на который не находилось ответа.

С уверенностью можно утверждать лишь одно, рассудил Усикава. В этом мире меня еще не было. У той Земли, что я знаю, спутник только один. И это бесспорный факт. А у этой — два.

И тем не менее Усикаве казалось, что нечто подобное он уже где-то встречал. Что за безумное дежавю? Он сосредоточился и пошарил на самом дне памяти. Так старательно, что весь сморщился. И наконец вспомнил: «Воздушный Кокон». В том романе, ближе к финалу, лун стало тоже две. Большая и маленькая. А произошло это, когда Маза родила Доту. Сочинила эту историю Фукаэри, а Тэнго в деталях ее расписал…

Усикава рассеянно огляделся. Но мир вокруг казался тем же, что и всегда. В окнах шестиэтажки за белыми кружевными занавесками все так же мирно горел свет. Абсолютно ничего необычного. Кроме количества лун в небесах.

Осторожно, стараясь не споткнуться, Усикава спустился на землю. И, словно убегая от взгляда двух лун, поспешно вышел из парка. Неужели у меня что-то с головой? — спрашивал он себя. Да нет, с чего бы. С головой все в порядке. Мои мысли тверды, прямы и холодны, как новенькие гвозди. И в эту реальность я их забиваю под верным углом. Нет, я абсолютно в своем уме. А вот об окружающем мире, пожалуй, такого сказать нельзя.

И причину этого сумасшествия я должен найти, чего бы это ни стоило.

Глава 20

АОМАМЭ

Новый цикл моего преображения

В воскресенье ветер стихает, и в сравнении с минувшей ночью день выдается теплым и тихим. Люди стягивают пальто, наслаждаются солнечными лучами. Впрочем, Аомамэ не обращает на это внимания и живет с закрытыми окнами.

Под «Симфониетту» на малой громкости она разминается на тренажерах, доводя свои мышцы до изнеможения. Каждый день посвящает этому часа два. После чего подметает квартиру, готовит все более изощренные блюда и, сидя на диване, читает «В поисках утраченного времени», дойдя наконец до третьей книги — «У Германтов». Свое же время она старается не тратить впустую. Смотрит новости «Эн-эйч-кей» — в полдень и в семь вечера. Как всегда, ничего примечательного. Хотя нет, одна большая новость повторяется то и дело. По всему белу свету гибнет невероятное количество людей. И больше половины из них уходит из жизни в мучениях. Сталкиваются поезда, тонут паромы, падают самолеты. В разных странах бушуют гражданские войны, организуются тайные убийства, одни народы истребляют другие. Природные катаклизмы вызывают страшные засухи, огромные территории заливает наводнениями, миллионы людей гибнут от голода. Ей искренне жаль этих людей, становящихся жертвами трагедий и стихийных бедствий. И все-таки ничего из этих событий прямого отношения к ее жизни не имеет.

На детской площадке через дорогу играют дети, окликая друг дружку писклявыми голосами. На крыше перекаркиваются вороны. В воздухе огромного мегаполиса пахнет первыми днями зимы.

Она думает о том, что с тех пор, как поселилась в этой квартирке, еще ни разу не хотела заняться сексом или хотя бы приласкать себя. Может, все дело в беременности? Гормональный фон изменился? Так она даже рада. В ее ситуации если и захочешь мужчину, все равно обращаться не к кому. И с месячными никаких проблем. Хотя менструации никогда ей особо не досаждали, освободиться от них на время, как от тяжелой ноши, было комфортно. Одной заботой меньше.

За три месяца ее волосы заметно отросли. Еще в сентябре едва доходили до плеч, сейчас же закрывали лопатки. В детстве мать стригла ее очень коротко, да и в средней школе длинные патлы мешали бы заниматься спортом. Сейчас же стричь себя не с руки, так что пускай все остается как есть. Разве что челку стоит подравнивать ножницами. Днем она завязывает отросшие волосы в узел, а перед сном распускает и, слушая музыку, ровно сто раз проводит по ним массажной щеткой. Без такой уймы свободного времени, как у нее сейчас, эту процедуру лучше и не начинать.

Косметика и раньше не интересовала Аомамэ, а теперь, в постоянном одиночестве, не нужна и подавно. Но чтобы в жизни был хоть какой-то порядок, Аомамэ тщательно ухаживает за кожей. Протирает ее лосьонами, накладывает крем, а перед сном обязательно делает маску. Кожа у нее от природы здоровая, почти не требует специального ухода. Или дело все в той же беременности? Она где-то слышала, что кожа беременных женщин становится упругой и гладкой. Глядя на свое отражение в зеркале, она понимала, что в последнее время действительно похорошела. По крайней мере, в ней проснулось спокойствие зрелой женщины. Наверное.

С самого детства Аомамэ не считала себя красавицей. Никто никогда не говорил ей комплиментов. Даже мать постоянно ворчала: «Какая же ты у меня дурнушка», — имея в виду, что, будь Аомамэ посимпатичнее, им удалось бы обратить в свою веру куда больше народу. Поэтому с малых лет Аомамэ старалась как можно реже смотреться в зеркало — лишь затем, чтобы наскоро привести себя в порядок.

Тамаки говорила, что ей нравится, как выглядит Аомамэ. Отлично, мол, держись поуверенней — и будет все в порядке. Аомамэ очень радовали эти слова. В столь хрупком, ранимом возрасте они помогали ей успокоиться. А со временем она догадалась, что мать лукавила, называя ее дурнушкой. Но все-таки даже Тамаки ни разу не назвала ее красавицей.

И только сейчас — впервые в жизни — Аомамэ распознала свою красоту. Теперь она может сидеть перед зеркалом подолгу. Не то чтобы любуясь собой. Скорее, исследуя свое отражение — пристально и с разных сторон. И задаваясь вопросом: действительно ли я похорошела — или просто изменилось ощущение себя самой? Бог знает.

Иногда, сидя перед зеркалом, она корчит себе рожи. Кривляется, как и всегда. В эти моменты на лице у нее — полный хаос. Все человеческие эмоции проступают одновременно. Ни красота, ни уродство. С одной стороны — злобный демон, с другой — шут гороховый, с третьей — безобразие, которому и слова-то не подобрать. Но стоит стереть гримасу, как лицо вновь становится спокойным, как водная гладь. И в этот миг ей удается разглядеть какую-то новую себя — чуть-чуть не такую, как прежде.

— Улыбайся от всего сердца почаще, — советовала ей Тамаки. — Тогда твои черты становятся мягче, это очень тебе идет.

Но Аомамэ не умела открыто улыбаться людям. Улыбка без повода выходила у нее натянутой и холодной. Такой, что собеседнику становилось не по себе. А вот Тамаки умела улыбаться очень светло и естественно, располагая к себе любого при первой же встрече. Только в итоге дошла до края отчаяния и покончила с собой. Оставив не умевшую улыбаться Аомамэ в одиночестве.

Тихое воскресенье. На детской площадке люди греются в лучах солнца. Родители возятся с малышами — кто в песочнице, кто на качелях или на горке. Старики на скамейках жадным взглядом следят за резвящимися детьми. Аомамэ выходит на балкон, опускается в кресло и сквозь прутья решетки смотрит на эту мирную картину как на нечто диковинное. Мир продолжает вертеться. Никто никого не лишает жизни, не гоняется за убийцами. И не прячет в ящик комода обмотанный колготками пистолет с полной обоймой девятимиллиметровых патронов.

Стану ли я когда-нибудь частью этого спокойного, нормального мира? — спрашивает себя Аомамэ. — Смогу ли однажды привести мою Кровиночку в парк, катать ее на горке и качелях? Перестану ли думать о том, как убить кого-то и не погибнуть самой? Заживу ли обычной человеческой жизнью? Остается ли еще этот шанс для меня здесь, в Мире-1Q84? Или это возможно лишь в каких-то иных мирах? И самое главное — будет ли тогда со мной рядом Тэнго?

Насмотревшись на парк, Аомамэ возвращается в комнату. Задвигает стеклянную дверь, задергивает шторы. Детские голоса стихают. Ей становится грустно: она отрезана от всего мира и заперта на ключ изнутри. Днем наблюдать за парком не стоит, понимает она. Днем Тэнго не придет. Ему нужны две яркие луны в вечернем небе.

Она съедает нехитрый ужин, моет посуду, тепло одевается и опять выходит на балкон. Укутывает пледом колени, устраивается поудобнее в кресле. На улице ни ветерка. Небо устилают тонкие перистые облака — из тех, что так любят рисовать художники-акварелисты: каждое облачко — словно мазок виртуозной кисти. Глядя сквозь них, большая луна в третьей фазе освещает землю призрачным ясным сиянием. Вторая луна, поменьше, в этот час не видна — прячется за темными крышами зданий. Но Аомамэ знает, что та существует. Просто заметна не всегда и не отовсюду. Но Аомамэ чует нутром: она здесь. И скоро непременно появится снова.

Обитая в этой квартире, Аомамэ наловчилась, если требуется, изгонять из сознания какие бы то ни было мысли. Так, наблюдая с балкона за парком, она умудряется полностью опустошать свою голову. Она смотрит на парк. И особенно пристально — на перильца горки. Но при этом не думает ни о чем. То есть какую-то работу сознание, конечно же, совершает. Но чаще всего оно словно скрыто под толщей темной воды. Что происходит там, в глубине, ей не ведомо, хотя время от времени сознание всплывает на поверхность. Как всплывают из пучины морские черепахи или дельфины, чтобы дышать. И тогда Аомамэ вдруг понимает, о чем же она только что размышляла. Но сознание, глотнув свежего воздуху, вновь уходит на глубину, и Аомамэ опять не думает ни о чем. Она — просто устройство для слежения за детской горкой, укутанное в мягкий плед.

Она смотрит на парк. Без единой мысли в голове. Конечно, как только в ее поле зрения появится что-нибудь новое, сознание немедленно среагирует. Но пока не происходит ничего. Ветра нет. Темные ветви дзельквы, похожие на медицинские зонды, недвижно застыли в воздухе. Аомамэ опускает взгляд к часам на руке. Еле-еле девятый час. Похоже, так он и завершится, этот воскресный день — тихим вечером без происшествий!

Когда мир снова сдвинулся с места, на часах было 20:23.

Внезапно она замечает на вершине горки мужчину. Тот сидит, опираясь спиной о перильца, и смотрит в небо. Сердце Аомамэ сжимается до размеров детского кулачка. Так надолго, что, кажется, уже никогда не двинется вновь. Но вот наконец оно дергается и продолжает работу. В голове что-то щелкает, по всему телу разбегается свежая кровь. Сознание Аомамэ спешно выплывает на поверхность и, встрепенувшись, переключается в активный режим.

Тэнго! — решает она машинально.

Но как только ее затуманенный взгляд обретает резкость, она понимает: нет, не Тэнго. Судя по росту, это какой-то ребенок — в вязаной шапочке, обтягивающей огромную, неестественно угловатую голову. Одет в темно-синее полупальто, на шее — зеленый шарф. Причем шарф слишком длинный, а полупальто мешковатое и растянутое — так и кажется, вот-вот оторвутся пуговицы. И тут Аомамэ осеняет: да это же тот самый «парнишка», которого она вчера приметила на выходе из парка! Только никакой это не парнишка. Это взрослый мужчина средних лет. Низкорослый, приземистый. С действительно странным — приплюснутым — черепом.

Тут же она вспоминает, что рассказывал Тамару по телефону. Некий Головастик ошивался вокруг «Плакучей виллы» и разнюхивал подробности о женском приюте в Адзабу… Черт. Пожалуй, описание сходится. Значит, уродец продолжил поиски — и в итоге добрался досюда? Нужно бы принести пистолет. И почему она сегодня оставила его в спальне? Аомамэ глубоко вздыхает, восстанавливает пульс, берет себя в руки. Да нет. Слава богу, за оружие хвататься еще не время.

Прежде всего, этот тип вовсе не следит за ее жилищем. Он просто сидит на детской горке, смотрит в небо — абсолютно туда же, куда глядел Тэнго, — и, похоже, размышляет над тем, что видит. Даже не шелохнется. Так, словно забыл, что умеет двигаться. К ее балкону и головы не повернет. Как это понимать? Что это может значить? Он пришел сюда за мной. Наверняка работает на секту. Никаких сомнений — опытный шпик, доводящий любую слежку до конца. Отследил меня аж от самого Адзабу. А теперь сидит и глазеет в вечернее небо, даже не опасаясь, что я его раскушу.

Аомамэ быстро встает, отодвигает стеклянную дверь, входит в комнату, снимает телефонную трубку, чтобы звонить Тамару. Нужно сообщить об этом немедленно. Головастик уже под моим балконом. На детской горке, прямо перед глазами. Дальше пускай Тамару сам решает, как правильно действовать. Но, набрав первые четыре цифры, палец ее зависает, и она закусывает губу.

Еще рано, решает она. Чертов Головастик вызывает слишком много вопросов. И если Тамару устранит его как «опасный фактор», вопросы эти не получат ответов. Почему он ведет себя так же, как Тэнго? Почему сидит на горке в той же позе и смотрит в ту же точку на небе? Словно копирует Тэнго до мелочей. Вероятно, тоже разглядывает две луны. А это значит, он как-то связан с Тэнго. Или он пока не знает, что я прячусь в этой квартире? Потому и сидит вот так, подпирая перильца горки — спиной ко мне, даже не пытаясь укрыться от моего взгляда? Чем дольше она думала, тем сильнее склонялась к такому выводу. Так, может, если за ним проследить, он выведет меня на Тэнго? Может, пускай он, а не я, послужит поводырем? От этой мысли сердце ее начинает биться быстрее и отчетливей. И пальцы сами кладут телефонную трубку на место.

Нет, решает она. Позвоню-ка я Тамару попозже. А до этого сделаю кое-что сама. Конечно, это опасно. Все-таки я собираюсь преследовать собственного преследователя. А противник, скорее всего, опытный профессионал. Но это вовсе не значит, что такой шанс можно упустить. Ведь, возможно, для меня он — последний. А этот человек, похоже, пускай на время, но впал в растерянность.

Она забегает в спальню, выдвигает ящик комода, достает «хеклер-унд-кох». Снимает с предохранителя, со звонким щелчком досылает патрон в патронник, снова ставит на предохранитель. Засовывает пистолет сзади за пояс джинсов, возвращается на балкон. Головастик сидит в той же позе на том же месте, как заколдованный. Даже башки не повернет. Что ж, его можно понять. Картина и правда завораживает.

Аомамэ возвращается в комнату, надевает пуховик и бейсбольную кепку. Нацепляет на нос очки — черную оправу с простыми стеклами. Уже этого хватает, чтобы внешне она преобразилась. Заматывает шею шарфом, сует в карман бумажник и ключи от квартиры. Сбегает по лестнице, выходит во двор. Резина кроссовок гасит любой звук шагов по асфальту. Давненько Аомамэ не ощущала твердой земли под ногами.

Приблизившись к парку, она убеждается, что Головастик пока на месте. Ближе к закату похолодало, но ветра по-прежнему нет. Приятная такая прохлада. Дыша полной грудью, Аомамэ без единого звука движется мимо входа в парк. Головастик не обращает на нее никакого внимания. Все так же сидит на горке и смотрит вверх. Скорее всего — на обе луны в холодном безоблачном небе.

Она сворачивает направо, обходит парк по периметру и возвращается. А затем прячется в тени здания и наблюдает за горкой. Ощущая поясницей пистолет — твердый и холодный, как сама Смерть. Очень успокаивает нервы.

Она ждет минут пять. Наконец Головастик медленно встает, отряхивает пальто, еще раз глядит на небо, затем решительно спускается на землю, выходит из парка и движется к станции. Преследовать его совсем не сложно. Воскресный вечер, прохожих на улицах — раз-два и обчелся; отпусти его даже на приличное расстояние — из виду не потеряешь. Тем более что сам Головастик даже не подозревает, что кто-то может висеть у него на хвосте. Шагает ровно, уверенно, ни разу не обернется. О чем-то задумался. Просто смех и слезы, думает Аомамэ. Шпик, который не замечает, что за ним следят…

Вскоре выясняется, что идет он вовсе не к станции. По атласу Токио, найденному в квартире, Аомамэ давно вызубрила географию местности вокруг своего укрытия. Ибо в любой опасный момент должна знать, куда убегать. И потому сразу понимает: сначала Головастик двигался к станции, но свернул на полпути. Кроме того, в здешних улочках он разбирается плохо. Дважды останавливался на поворотах, неуверенно озирался и проверял номера жилых блоков на столбах. Ясно как день: этот тип — нездешний.

Но вот Головастик ускоряет шаг — очевидно, вернулся в знакомые места и наконец сообразил, где находится. Так и есть: миновав муниципальную школу, шагает чуть дальше по узкой улочке и заходит в старенькую трехэтажку.

Когда его нелепая фигура исчезла в подъезде, Аомамэ решает выждать пять минут. Не хватало еще столкнуться с ним на крыльце. Над входом в парадное — бетонный козырек; круглая лампа озаряет дверь желтым светом. Ни таблички, ни вывески с названием здания нигде не видно. Может, у этого дома и названия-то нет? Как бы там ни было, строили его в какие-то совсем уж дремучие времена. Подойдя к столбу, Аомамэ запоминает адрес.

Через пять минут она подходит к подъезду. Быстро минует пятно света под лампой, отворяет дверь. В крошечном вестибюле — ни души. Стылое пустое пространство. Чуть слышно потрескивает раскуроченная люминесцентная лампа. Из-за стены доносится бубнеж теледиктора. Слышно, как визжит ребенок, требуя чего-то от матери.

Аомамэ достает из кармана ключи от своей квартиры и, легонько помахивая ими (если кто увидит — она якобы здесь живет), пробегает глазами фамилии на почтовых ящиках. Может, одна из них — Головастика? Надежда слабая, но вдруг догадаюсь? Дом небольшой, жильцов мало…

В миг, когда ее взгляд натыкается на фамилию «Кавана», Аомамэ перестает слышать окружающие звуки.

Она цепенеет перед ящиком. Окружающий воздух словно разрежен, нечем дышать. Ее рот приоткрыт, а губы дрожат. Проходит бог знает сколько времени. Она прекрасно знает: так вести себя — глупо и опасно. Головастик где-то рядом и может спуститься сюда в любую секунду. Но Аомамэ не может двинуться с места. Табличка с фамилией «Кавана» парализует ее.

Конечно, никаких подтверждений тому, что живущий здесь господин Кавана — именно Тэнго, у нее нет. Фамилия не очень распространенная, хотя и не такая редкая, как «Аомамэ». Но если Головастик и правда как-то связан с Тэнго, вероятность того, что здесь живет Тэнго, существенно повышается. Номер квартиры — 303… Как и у нее? Что за нелепая случайность?

И главное — что теперь делать? Аомамэ до боли закусывает губу. Мысли в голове вертятся по кругу и не находят выхода. Как поступить? Но в любом случае, не стоять же истуканом у почтового ящика. Наконец решившись, она поднимается по неприветливой лестнице на третий этаж. Полутемный бетон под ногами изъеден трещинами. Кроссовки шаркают по ступеням, царапая слух.

Наконец она останавливается перед квартирой 303. Обычная металлическая дверь, под номером — табличка с фамилией «Кавана». Эти два иероглифа кажутся равнодушно-холодными и неестественными. И в то же время словно заключают в себе некую тайну. Замерев перед дверью, Аомамэ прислушивается. Напрягает все чувства. Но из-за двери не раздается ни звука. И горит ли там свет, не разглядеть. Рядом с дверью — кнопка звонка.

Аомамэ в смятении кусает губы. Позвонить или нет? А если все это — хитроумно расставленная ловушка? И там, за дверью, меня поджидает Головастик с ухмылкой злобного гнома в темном лесу? Может, он специально залез на детскую горку, чтобы выманить меня из дома — и поймать, точно зверя, в свои силки? И вместо приманки использовал фамилию Тэнго — зная, кого я ищу? Хитер, подлец. Бьет по самому уязвимому. Ведь если б не Тэнго, черта с два я бы отперла дверь и выбралась из укрытия наружу…

Убедившись, что вокруг никого, она достает из-за пояса пистолет. Снимает с предохранителя, сует в карман пуховика, чтобы выхватить в любую секунду. Ладонью стискивает рукоятку, кладет указательный палец на спусковой крючок. И большим пальцем другой руки давит на кнопку звонка.

За дверью звенит электрический колокольчик — мелодично, неторопливо, словно издеваясь над бешеным ритмом ее сердца. Сжимая в кармане пистолет, Аомамэ ждет, когда откроется дверь. Но та не открывается. И в глазок, похоже, никто не смотрит. Аомамэ выдерживает паузу, давит на кнопку снова. Раздается перезвон — такой громкий, что все жители округа Сугинами должны поднять голову и навострить уши. Рука с пистолетом запотевает. Но по-прежнему не происходит ничего.

Пора убираться отсюда. Кем бы ни был Кавана из 303-й, сейчас его дома нет. Зато где-то в этом же здании прячется чертов Головастик. Оставаться здесь дальше — опасно. Аомамэ разворачивается, быстро спускается по ступенькам, в последний раз окидывает взглядом почтовый ящики, выходит из подъезда. Опустив голову, минует пятно света на крыльце — и шагает по улице прочь, иногда оглядываясь и проверяя, нет ли за ней хвоста.

Так много всего нужно обдумать. Обдумать — и принять решение. Она вслепую ставит пистолет на предохранитель. Дойдя до безлюдного переулка, достает оружие из кармана, засовывает сзади за пояс джинсов. Нельзя так сильно надеяться, повторяет она себе. Нельзя слишком многого ожидать. Возможно, этот Кавана из 303-й — действительно Тэнго. А может, и нет. Когда появляется надежда, душа ухватывается за нее как за соломинку и начинает действовать самостоятельно. А когда надежда не оправдывается, человек впадает в отчаяние, которое приводит к бессилию. Душа страдает, а бдительность притупляется. Ничего опаснее для тебя сейчас и придумать нельзя.

Что знает о тебе Головастик, что нет — тебе неизвестно. Но он уже реально подкрался к тебе вплотную. Протяни руку — дотронешься. Нужно выключить душу и сосредоточиться. Твой противник смертельно опасен. Малейший промах — тебе каюк. Прежде всего — держись подальше от этого старого здания. Твой враг затаился там и рассчитывает тебя изловить. Как ядовитый паук-кровопийца, плетущий во мраке свою паутину.

К моменту возвращения домой решение принято. Действовать можно лишь одним способом, понимает она.

Аомамэ набирает номер Тамару, на сей раз — до конца. После двенадцатого гудка кладет трубку Снимает шапку и пуховик, прячет пистолет в ящик комода, выпивает два стакана воды, заваривает себе чаю. Подглядывает в щель между шторами: в парке за окном — ни души. Идет в ванную, встает перед зеркалом, расчесывает щеткой волосы. Пальцы еще плохо слушаются. Напряжение не проходит. Она собирается налить себе чаю, и тут звонит телефон. Конечно, Тамару.

— Только что видела Головастика, — сразу же сообщает она.

Пауза.

— «Только что видела»? — уточняет Тамару. — Значит, сейчас его рядом нет?

— Да, — отвечает она. — Еще недавно он сидел в парке перед моими окнами. Теперь исчез.

— Насколько недавно?

— Минут сорок назад.

— Почему не позвонила сразу?

— Не было времени. Нужно было бежать и следить за ним.

Тамару медленно, словно через силу вздыхает.

— Проследить?

— Я не могла упустить его.

— Но я просил не выходить из дома ни в коем случае.

— Не могу же я сидеть сложа руки, когда мне угрожает опасность! — отвечает Аомамэ, осторожно подбирая слова. — Позвони я вам, вы б не сразу приехали, верно?

Тамару издал горлом какой-то невнятный звук.

— Значит, ты шпионила за Головастиком.

— По-моему, ему и в голову не пришло, что за ним могут следить.

— Настоящий профи всегда способен заставить других так думать.

Он прав, соглашается про себя Аомамэ. Вполне возможно, то была тщательно подготовленная засада. Но признавать это в разговоре с Тамару нельзя.

— Вы-то способны, я даже не сомневаюсь. Но Головастик, насколько я поняла, до этого уровня недотягивает. Возможно, он и профи. Но уж точно не вашего полета.

— А вдруг он работает с кем-то в паре?

— Нет, он был один, это факт.

Новая пауза.

— Ладно, — говорит наконец Тамару. — И куда же он в итоге тебя привел?

Аомамэ сообщает ему адрес дома, описывает, как там выглядит все вокруг. Номер квартиры Головастика ей не известен. Тамару записывает. Задает еще несколько вопросов. Аомамэ отвечает как можно точнее.

— Значит, когда ты его заметила, он сидел в парке напротив твоего дома? — уточняет он.

— Да.

— И что он там делал?

Аомамэ объясняет: дескать, сидел на детской горке и долго разглядывал вечернее небо. О двух лунах она, конечно же, не говорит ничего.

— Разглядывал небо? — переспрашивает Тамару. Так, будто его мыслительный аппарат вдруг заработал на десяток оборотов быстрее.

— Небо, луну, звезды — я уж не знаю…

— И просто выставил себя на обозрение, усевшись на детской горке?

— Именно так.

— Странно, не находишь? — говорит Тамару сухо и жестко. Его голос напоминает растение в пустыне, весь год живущее тем единственным днем, когда все-таки выпадет дождь. — Этот тип тебя выследил. Еще один шаг — и ты в его когтях. Отличная работа, казалось бы. Но нет! Зачем-то он сидит на детской горке и разглядывает вечернее небо. И даже не глянет на твой балкон. Если хочешь знать мое мнение, здесь что-то нечисто.

— Возможно. Да, все и правда как-то нелепо. Я тоже так подумала. Но упустить его никак не могла, вот я о чем.

Тамару вздыхает:

— И все-таки опасную игру ты затеяла.

Аомамэ не произносит ни звука.

— И как? Проследив за ним, ты узнала, что хотела? — интересуется Тамару.

— Нет, — отвечает она. — Но наткнулась на кое-что любопытное.

— А именно?

— По надписям на почтовых ящиках я узнала, что на третьем этаже того же дома живет человек по фамилии Кавана.

— И что?

— Вы не слыхали о книге «Воздушный Кокон», которая этим летом стала бестселлером?

— В газетах было, помню. Ее автор, Эрико Фукада, — дочь сектантов из «Авангарда». Пропала без вести. Секту подозревают в ее похищении. Полиция ведет расследование. Но самой книги еще не читал.

— Эрико Фукада — не просто дочь сектантов. Ее отец — Лидер «Авангарда». Тот, кого я своими руками переправила куда полагается. А Тэнго Кавана — литературный негр, который по заданию редактора и сделал из ее истории конфетку. То есть фактически соавтор этой книги.

Тамару молчит очень долго. Достаточно, чтобы за это время сходить в дальний угол его узкой каморки, раскрыть какой-нибудь справочник, проверить что нужно и вернуться обратно. И наконец произносит:

— А доказательств того, что Кавана из того дома — именно Тэнго Кавана, у тебя нет?

— Пока нет, — признает Аомамэ. — Но если это так, многое сразу встанет на свои места.

— Да, кусочки паззла соберутся в картинку, — соглашается Тамару. — Но откуда ты взяла, что Тэнго Кавана — литературный негр и соавтор «Воздушного Кокона»? Официально об этом нигде не писали. Это был бы скандал на всю страну.

— От самого Лидера. Он рассказал мне об этом перед смертью.

Голос Тамару становится холоднее:

— Об этом ты должна была рассказать мне гораздо раньше. Тебе не кажется?

— Поначалу я не придавала этому большого значения.

Очередная пауза. О чем сейчас думает Тамару, Аомамэ не догадывается. Но знает, что этот человек не любит оправданий.

— Ладно, — произносит он наконец. — Бог с тобой. Обобщим, что получается. Ты хочешь сказать, для Головастика Тэнго Кавана — путеводная нить, которая должна привести его к твоему укрытию?

— Очень похоже на то.

— Что-то я не пойму, — говорит Тамару. — С чего бы Тэнго Кавана выводил кого-либо на тебя? Ведь тебя с ним ничего не связывает. Если не считать того, что ты убрала отца Эрико Фукады, чей роман и переписал Тэнго.

— Кое-что нас все-таки связывает, — бесстрастно отзывается Аомамэ.

— Ты имеешь в виду — напрямую?

— Когда-то мы с Тэнго Каваной учились в одном классе. И скорее всего, это он — отец ребенка, которого я собираюсь родить. Больше я пока сообщить не могу. Слишком много личного.

В трубке слышно, как шариковая ручка постукивает по столу.

— Личного? — эхом повторяет Тамару. Так, словно обнаружил какую-то диковинную зверушку на камне в приусадебном саду.

— Извините, — говорит Аомамэ.

— Понятно. Слишком много личного. Больше вопросов не задаю. Чего же конкретно ты хочешь от меня?

— Прежде всего я хочу знать, действительно ли Кавана с третьего этажа — Тэнго. Я бы и сама это проверила, если б могла. Но мне приближаться к его жилищу слишком опасно.

— И не говори, — соглашается Тамару.

— Кроме того, Головастик прячется в том же доме и что-то замышляет. Если он уже вычислил, где я, придется действовать жестко.

— Какую-то связь между тобой и Мадам он уже нащупал. И сейчас перебирает улики, выстраивая из них осмысленную картину. Разумеется, будем принимать меры.

— И еще я хотела бы попросить вас об одолжении.

— Попробуй.

— Если окажется, что Кавана с третьего этажа — действительно Тэнго, я бы хотела, чтобы с ним ничего не случилось. А если без жертвы все-таки не обойтись, пусть лучше ею буду я.

В трубке вновь тишина. На этот раз даже ручка не постукивает по столу. Словно Тамару пытается выудить мысль из отсутствия всякого звука.

— Две первые просьбы мне, пожалуй, по силам, — говорит он наконец. — Все-таки это часть моей работы. А вот насчет третьей ничего обещать не могу. Слишком много личного — за границей моего понимания. Опять же, по опыту знаю, выполнять три задачи одновременно — дело не простое. Хочешь не хочешь, придется выстраивать список приоритетов.

— Ну и хорошо. Следуйте вашим приоритетам. Просто имейте в виду, что, пока я жива, мне нужно увидеться с Тэнго. Во что бы то ни стало. Я должна ему кое-что передать.

— Буду иметь в виду — обещает Тамару. — Пока для этого будет оставаться место и время.

— Спасибо, — говорит Аомамэ.

— Обо всем, что ты рассказала, я обязан доложить начальству. Ситуация деликатная. Решать в одиночку я не могу. На этом пока разговор закончим. Из квартиры больше носа не высовывай. Запрись и затаись. Выйдешь — начнутся неприятности. Возможно, уже начались.

— Зато я собрала ценную информацию о противнике. Разве нет?

— Ну, хорошо, — вздыхает Тамару, будто сдаваясь. — Судя по твоим словам, ошибок ты вроде не допустила. Это я признаю. Но расслабляться не советую. Нам до сих пор не известно, что он задумал. Похоже, за его спиной стоит некая организация. Мой подарок еще у тебя?

— Да, конечно.

— В ближайшее время держи его под рукой.

— Хорошо.

Еще одна короткая пауза — и связь обрывается.

Аомамэ погружается в белоснежную ванну, полную горячей воды, и, долго согреваясь, думает о Тэнго. О том, что, возможно, он живет в той старенькой трехэтажке. Она вспоминает неприветливую стальную дверь и табличку с иероглифами «Кавана». Как, интересно, выглядит квартира за этой дверью и что за жизнь там происходит?

Она прикладывает ладони к груди, плавно массирует соски. Те стали большими, твердыми и чувствительными, как никогда. Аомамэ представляет ладони Тэнго — широкие, сильные, нежные. В которых ее грудь, уместившись полностью, млела бы от наслаждения и покоя. Она замечает: ее бюст увеличился. И это не иллюзия — он и правда гораздо мягче и крупнее, чем прежде. Неужели из-за беременности? А может, ее груди выросли сами и беременность тут ни при чем? Просто это — новый цикл моего преображенья?

Она кладет ладонь на живот. Округлость еще почти не заметна. И почему-то все не начнется токсикоз. Но там, внутри — Аомамэ знает это — затаилась моя Кровиночка. Так, может, они жаждут вовсе не моей смерти — они хотят забрать жизнь Кровиночки? Ведь я убила их Лидера. И они хотят, чтобы я расплатилась за это самым дорогим, что у меня есть? От этой мысли ее бросает в дрожь. Во что бы то ни стало нужно встретиться с Тэнго. И вместе защитить Кровиночку — наше самое ценное сокровище. Слишком много важного в жизни у меня навсегда отняли. Но это я не отдам никому.

Она забирается в постель, какое-то время читает, но сон не приходит. Аомамэ закрывает книгу и складывает руки на животе, будто защищая его от внешнего мира. Прижимаясь щекой к подушке, она думает о большой луне, что висит в зимнем небе над детской площадкой. И о второй луне с нею рядом — чуть поменьше, зеленоватой. Маза и Дота. Свет обеих, сливаясь воедино, обволакивает крону дзельквы, растерявшей листву. Наверное, прямо сейчас Тамару размышляет, как разрешить ее ситуацию. Его мыслительный аппарат работает на полные обороты. Брови сдвинуты, шариковая ручка ритмично постукивает по столу. Убаюканная этим ритмом, Аомамэ погружается в сон.

Глава 21

ТЭНГО

Где-то в закоулках головы

Зазвонил телефон. На будильнике — 02:04. Ночь с воскресенья на понедельник. Вокруг, разумеется, царила тьма, и до сих пор Тэнго спал — глубоко, спокойно, без сновидений.

Первое, что пришло ему в голову, — наверное, Фукаэри. Звонить в такое нелепое время, пожалуй, может только она. Или Комацу — любитель обращаться с чужим временем, как с личной игрушкой. Но этот звонок звучал совсем не в духе Комацу. Слишком настойчиво и деловито. Да и с Комацу они уже обсудили все, что нужно, каких-то несколько часов назад.

Можно, конечно, послать звонок к черту и спать себе дальше. Если честно, именно этого и хотелось. Но проклятый телефон не умолкал-, будто лишая Тэнго выбора. Словно собрался так и трезвонить до рассвета. Пришлось выползти из-под одеяла и, спотыкаясь обо что ни попадя, добраться до аппарата.

— Алло… — произнес он, еле ворочая языком. В голове вместо мозга размораживался какой-то салат-латук. Бывают на свете люди, которые не знают, что латук нельзя морозить, иначе он теряет всякий вкус. Именно в незамороженности его основное кулинарное достоинство.

В трубке он услышал шум ветра. Капризного ветра, что несется по узкой долине, взъерошивая шерсть оленей, пьющих прозрачную воду из горного ручья. Но оказалось, это не ветер, а чье-то дыхание, усиленное трубкой в несколько раз.

— Алло! — повторил Тэнго. Телефонные хулиганы? Или просто линия неисправна?

— Алло, — отозвались в трубке. Женский голос, вроде незнакомый. Не Фукаэри. И не замужняя подруга.

— Алло! — в третий раз сказал он. — Кавана слушает.

— Тэнго, — произнесла собеседница. Похоже, контакт состоялся. Но с кем, Тэнго пока не понял.

— Кто вы?

— Куми Адати, — услыхал он в ответ.

— Ах, это ты? — отозвался Тэнго. Молоденькая медсестра Адати, в чьем доме слышно, как ухает филин. — Что случилось?

— Спишь?

— Ага, — сказал он. — А ты?

Идиотский вопрос. Еще только спящие не звонили ему по телефону. Что спрашивать? Наверно, все из-за размороженного латука…

— Дежурю, — ответила она. И легонько откашлялась. — Слушай. Господин Кавана только что умер.

— Господин Кавана умер? — переспросил он, не понимая. Что за бред? Ему сообщают о его собственной смерти?

— Тэнго. Твоего отца больше нет, — поправилась медсестра.

Без какой-либо нужды он переложил трубку из правой ладони в левую.

— Больше нет, — эхом повторил он.

— Я дремала в комнате отдыха. Во втором часу позвонили из палаты твоего отца. Я удивилась, ведь он все время был без сознания, — кто же нажал кнопку? Но сразу побежала к нему. Прибегаю — а он уже не дышит, и пульса нет. Разбудила дежурного врача, сделали все, что могли, — бесполезно…

— Ты хочешь сказать, отец сам нажал кнопку вызова?

— Скорее всего. Больше некому.

— Причина смерти? — спросил Тэнго.

— Точно сказать не могу. Но, похоже, он не страдал. Лицо было очень спокойное. Такое, как бы сказать… Ну, словно под конец осени, когда даже ветра нет, с дерева опал последний листок. Извини, если неудачно выразилась…

— Да нет, — сказал Тэнго. — Очень даже удачно.

— Ты сможешь сегодня приехать?

— Думаю, да…

С понедельника возобновлялись его лекции в колледже. Но раз умер отец, все как-нибудь подождут.

— Сяду на первый экспресс, — добавил Тэнго. — Буду около десяти.

— Очень обяжешь. Нужно уладить формальности.

— Формальности? — переспросил Тэнго. — Мне что-нибудь нужно иметь при себе?

— Ты его единственный близкий родственник?

— Насколько я знаю, да.

— Тогда захвати большую печать. Может пригодиться. А сертификат ее подлинности у тебя есть?

— Кажется, получал недавно [32].

— Тоже возьми на всякий случай. Больше, по-моему, ничего не потребуется. Похоже, твой отец уже все подготовил сам.

— Все подготовил?

— Да. Еще когда был в сознании, подробно распорядился насчет всего — от расходов на похороны до погребального костюма и места кремации. Похоже, он был очень предусмотрительным человеком. Как бы сказать… практичным?

— Да, верно, — ответил Тэнго, потирая пальцами виски. — Таким он и был.

— В семь утра я сменюсь с дежурства и пойду домой спать. Но сестры Тамура и Оомура будут на месте, все подробно тебе объяснят.

Тамура — средних лет, в очках, вспомнил Тэнго. Оомура — с шариковой ручкой в волосах.

— Спасибо тебе за все.

— Не за что… — ответила Куми Адати. И, спохватившись, добавила: — Прими мои соболезнования.

— Спасибо, — сказал Тэнго.

Спать Тэнго уже не мог, а потому заварил кофе и выпил. В голове немного прояснилось. Он понял, что голоден, соорудил сэндвич с помидором и сыром. Сэндвич показался безвкусным, как еда, которую поедаешь в темноте. Затем Тэнго заглянул в справочник «Расписания поездов» и проверил, когда отправляется экспресс на Татэяму. Из «Кошачьего города» он вернулся в субботу, всего два дня назад, но теперь приходилось снова туда отправляться. Хоть и ненадолго, максимум на пару дней.

В четыре утра он умылся, побрился. Попытался уложить щеткой непослушные волосы, но получилось плохо. Да и бог с ними, в дороге сами улягутся.

Известие о смерти родителя его особо не потрясло. Две недели Тэнго провел с отцом, пока тот был без сознания. И ему показалось, что старик воспринял близкую смерть как уже свершившееся событие. Как ни странно это звучит, похоже, он просто отключил рубильник у себя в голове. Врачи не смогли определить, отчего он впал в кому. Но Тэнго знал, что отец сам решил умереть. Или не захотел жить дальше. Отрубил в голове электричество, запер все чувства, точно окна и двери, и просто ждал конца своей осени — чтобы опасть, по выражению сестры Адати, «как последний листок».

На станции Тикура он поймал такси и до санатория на побережье добрался в половине одиннадцатого. Как и в воскресенье накануне, стоял погожий зимний день. Солнечные лучи ласкали пожухлую траву во дворе, и незнакомый трехцветный кот, греясь на солнышке, неторопливо и тщательно вылизывал хвост. Сестры Тамура и Оомура встретили Тэнго у входа. Каждая негромко выразила ему соболезнование. Он поблагодарил.

Тело отца переместили в неприметную каморку в дальнем крыле корпуса, куда привела Тэнго сестра Тамура. Отец лежал на каталке, накрытый белой простыней. Окон не было, и от холодного света люминесцентной лампы белые стены этой тесной кубической комнатки казались еще белее. На невысоком шкафчике стояла стеклянная ваза с тремя белыми хризантемами. Цветы свежие — видно, поставили рано утром. На стене висели круглые часы. Старые, запыленные, но время показывают точно. Часы в таком помещении играли роль, известную разве что им самим. Больше в комнате не было ничего — ни мебели, ни декоративных украшений. Сколько же умерших стариков, наверно, прошло через эту каморку, подумал Тэнго. Они появлялись здесь молча, и молча же исчезали. Атмосфера здесь царила официально-деловая, и в то же время по-своему торжественная и многозначительная.

Лицо отца выглядело так же, как и при жизни. Даже если смотреть в упор, не скажешь, что человек уже умер. Цвет кожи здоровый, гладко выбрит — кто-то позаботился об этом специально. Пока на взгляд со стороны кома и смерть особо не отличаются. Просто теперь не нужно думать о питании и физиологических выделениях. Если оставить как есть, через несколько суток начнет разлагаться. И в этом уже куда большая разница между жизнью и смертью. Но, конечно, прежде чем это случится, тело кремируют.

Пришел лечащий врач, с которым Тэнго уже не раз общался, выразил соболезнования, описал обстоятельства кончины. И хотя объяснял он очень долго и старательно, если обобщить его слова в одну-единственную фразу, выходило, что «причина смерти толком не ясна». Проверки и анализы никакой конкретной болезни не выявили. Наоборот, все указывало на то, что отец Тэнго совершенно здоров, если не считать болезни Альцгеймера. Тем не менее однажды не понятно с чего впал в кому — и активность его жизненно важных органов начала снижаться. Когда же это снижение достигло критического уровня, отец просто перешел в мир иной. Рассказ врача звучал ясно и четко, но с профессиональной точки зрения — довольно нелепо. Ведь причину смерти установить так и не удалось. Можно, конечно, попытаться списать все на общую изношенность организма, но отцу было всего шестьдесят с небольшим, и назвать его «скончавшимся от старости» также было бы странно.

— Как лечащий врач, я должен составить свидетельство о смерти, — смущенно сообщил врач. — Причину же смерти собираюсь сформулировать так: «сердечная недостаточность, вызванная продолжительной комой». Вы не против?

— Вы хотите сказать, на самом деле причина — в чем-то другом? — спросил Тэнго. — А совсем не в сердечной недостаточности?

Врач смутился еще больше.

— Да, сердце до последнего вздоха работало без нарушений…

— Но нарушений не было и у других органов, верно?

— Вот именно.

— Я, конечно, не специалист. Но в итоге-то сердце остановилось, не правда ли?

— Да, конечно… Сердце остановилось.

— Значит, этому сердцу чего-то недоставало, так?

Врач задумался.

— С точки зрения нормально работающего сердца — конечно, так… Здесь вы правы.

— Ну, вот и напишите: «причина смерти — сердечная недостаточность, вызванная продолжительной комой». Я не возражаю.

Врач с облечением вздохнул и пообещал составить свидетельство через полчаса. Тэнго поблагодарил его, тот ушел.

Тэнго остался с сестрой Тамурой.

— Может, тебе нужно побыть с отцом наедине? — спросила она. Деловым тоном — явно лишь потому, что спрашивать так полагалось.

— Нет, не нужно. — Он покачал головой. — Спасибо.

С покойным отцом ему говорить было не о чем. Как, собственно, и при жизни. С чего бы какая-то новая тема возникла теперь, когда старика больше нет?

— Тогда перейдем куда-нибудь еще и обсудим, что делать дальше, — предложила сестра Тамура. — Ты не против?

— Не против, — ответил Тэнго.

Перед выходом сестра Тамура повернулась к покойнику и, склонив голову, сложила вместе ладони. Так же поступил и Тэнго. Естественный жест уважения к умершему. К человеку, только что совершившему личный подвиг под названием «смерть». Затем они вышли из комнатки без окон и отправились в столовую.

В столовой не было ни души. Через огромные окна, выходившие в сад, помещение заливал яркий солнечный свет. Ступив в это царство солнца, Тэнго с облегчением вздохнул. Ничто не напоминало здесь о покойниках. Это был мир для живых. Пусть даже неопределенный и несовершенный.

Сестра Тамура разлила по чашкам горячий зеленый чай. Какое-то время они молча пили его, сидя лицом к лицу.

— Останешься здесь до завтра?

— Собираюсь. Правда, гостиницу еще не заказывал…

— Не хочешь переночевать в палате, где лежал твой отец? Она сейчас пустая, денег платить не придется. Если, конечно, не странно.

— Да нет, не странно, — чуть удивившись, сказал Тэнго. — Но разве так можно?

— Можно. Лишь бы ты согласился, нам-то здесь все равно. Постель тебе потом принесут.

— И все-таки, что я должен делать дальше? — прямо спросил Тэнго.

— Получишь свидетельство о смерти — сходи с ним в местную мэрию за разрешением на кремацию. Потом сними отца с гражданской регистрации. Пока это — главное. Еще, наверно, будут всякие мелочи — заявление о прекращении выплаты пенсии, перерегистрация на тебя счета в банке и так далее. Но об этом поговоришь с адвокатом.

— С каким адвокатом? — не понял Тэнго.

— Твой отец обо всех формальностях, связанных с его смертью, договорился с адвокатом. Обычный адвокат, ничего особенного. У нас ведь много стариков, которые уже не могут толком решать за себя. Чтобы помочь им в вопросах раздела имущества и так далее, мы приглашаем юрисконсульта из местной адвокатской конторы. Он же составляет для них завещания. Стоят его услуги совсем немного.

— Разве отец оставил завещание?

— Говори с адвокатом. Я об этом рассказывать не в праве.

— Понятно. Я смогу с ним встретиться в ближайшее время?

— С ним я уже с