Book: Москвест



Москвест

Андрей Валентинович Жвалевский Евгения Борисовна Пастернак

Купить книгу "Москвест" Жвалевский Андрей + Пастернак Евгения

Москвест

Москвест

Название: Москвест

Автор: Жвалевский Андрей

Издательство: Время

Год: 2011

Страниц: 432

Формат: fb2

ISBN 978-5-9691-0705-2

Аннотация

История — дама капризная. Стоило одному неосторожному подростку ругнуть ее у стен Кремля, и его вместе с собеседницей откинуло так далеко, что выбираться придется целую книгу. «Куда мы попали? Как нам отсюда выбраться? Как выжить?» — спрашивают герои книги. Очень хочется им помочь, ведь у нас под рукой Интернет, а они мало что помнят даже из школьного курса! Да и школьный курс не всегда совпадает с тем, что происходит перед изумленным взглядом невольных путешественников во времени. Особенно когда приходится столкнуться с дружинниками Долгорукого, давать советы Калите, защищать Москву от Тохтамыша или работать толмачом у английского посла. А еще — это роман о любви…

Андрей Жвалевский, Евгения Пастернак

МОСКВЕСТ

Предисловие

Дорогие взрослые читатели!

Мы сами предисловия читать не любим, и еще меньше нам нравится предисловия писать. Но тут случай особый.

Пока работали над рукописью — такого наслушались… В общем, давайте сразу расставим точки над всякими буквами. А поскольку с подростками, для которых мы собственно и пишем, у нас ни разу разногласий не возникало, мы целенаправленно обращаемся к взрослым.

Во-первых, перед вами вовсе не историческое исследование или сенсационный вариант альтернативной истории. Это просто повесть о двух подростках, приключения и фантастика. В слове «Москвест» главная часть — «квест». Договорились?

Во-вторых, мы сильно отличаемся от наших героев. Если Миша, Маша или кто-то еще высказывает свое мнение — так это его мнение, не наше! Если английский посол считает Россию отсталой страной — это снобизм конкретного английского посла, а не авторская позиция. Если дружинник князя Остея думает, что князь Дмитрий Донской сражался против Мамая, чтобы помочь Тохтамышу, — мы тут ни при чем, честное слово!

При этом мы очень любим своих героев. Но они не идеальны. Они ошибаются и совершают глупости, но от этого мы любим их ничуть не меньше. Если человек не ошибается, то он не взрослеет, не набирается опыта.

В-третьих, мы много чего додумали, нафантазировали, нарисовали портреты — но только там, где это не противоречит историческим источникам. Никто из наших современников не знает, каков был Юрий Долгорукий в обыденной жизни, — вот мы и сделали его таким… э-э-э… словом, таким, каким он предстанет на страницах этой книги.

В-четвертых, не спрашивайте нас, чему учит наша книга. И тем более не спрашивайте, куда она ведет молодое поколение и к чему призывает. Мы просто рассказываем историю. А делать выводы — это дело читателя.

В-пятых, авторы тоже люди. Мы могли в чем-нибудь ошибиться. Да что там «могли» — на этапе авторской редактуры благодаря тест-читателям и консультантам выгребли довольно много анахронизмов. Что-то наверняка не заметили. Извините, мы старались изо всех сил.

И — о приятном. Большое спасибо всем, кто помог нам исправить ошибки. В первую очередь — Ольге Викторовне Стрелковой, кандидату культурологии, научному сотруднику Музеев Московского Кремля. Она и персональную многочасовую экскурсию по Московскому Кремлю для нас провела, и вместе с коллегами рукопись вычитала, и много полезных замечаний сделала. Пусть не со всеми замечаниями мы согласились, все равно — огромное спасибо Ольге Викторовне и ее коллегам!

А еще мы хотим поблагодарить тест-читателей, которых было так много, что ни одно предисловие не вместит в себя полного списка. Спасибо, дорогие! Вы нам очень помогли!

Всё, а теперь — милости просим в книгу!

Ваши авторы

Глава 1. Минус тысяча

Москвест

Мишка стоял посреди Александровского сада и злился. Их класс зачем-то понесло на экскурсию, они долго толкались в метро, потом продирались сквозь галдящую толпу у стен Кремля. «И чего они все сюда едут?» — раздраженно бурчал он себе под нос, поправляя наушник, в котором звучал бодрый рэп. Но, как назло, и он неожиданно оборвался. «Ну а ты чего замолчал?» — еще раздраженнее подумал Мишка, вытаскивая из кармана телефон. Тот обиженно пикнул и разрядился окончательно.

Мишка запихал его в карман и огляделся. Одноклассников в пределах видимости не наблюдалось.

Мишка понял, что, пока он слушал рэп и злился, остальные ушли далеко вперед. Теперь придется одному тащиться обратно через весь город, а завтра еще и объясняться с классной, куда он исчез…

— Ладно, где наша не пропадала, — буркнул Мишка.

Поправил новую кепку с эмблемой чемпионата мира по футболу. Настоящую, брат прямо из Африки привез, не какое-нибудь фуфло, которое у метро пачками продается. Полюбовался на белоснежные кроссовки. Не оттоптали их в московской толкотне, такие же ослепительно красивые.

— Ну и? — спросил он у себя.

И начал выбирать очередную жертву своего обаяния. Чтоб телефон дали, позвонить классной.

У иностранцев просить бессмысленно, фиг объяснишь, что тебе надо — и это несмотря на то, что Мишка с детства по курсам английского да спецшколам! Эти тетки с огромными сумками тоже ничего не дадут, они за рубль удавятся. Кто же, кто же, кто же… О! Вот она!

Возле скамейки стояла девчонка. Лет двенадцать, а может четырнадцать. Ничего примечательного, обычная девчонка. Джинсы, хвостик… Блондинка. Даже хорошенькая. Только вид у нее потерянный.

Мишка небрежно подошел к девочке.

— Хай!

— Привет…

Взгляд удивленный, настороженный.

Мишка отработанным движением откинул со лба кучерявую челку, поправил кепку и лучезарно улыбнулся. Но ответной улыбки не последовало, девочка все так же хмуро смотрела исподлобья. «Тяжелый случай», — подумал Мишка, но решил не сдаваться.

— Прикинь, мы тут с классом в Кремль приехали, типа на экскурсию. А я музыку слушал, слушал…

Мишка внимательно следил за девочкой, чтоб понять, как говорить дальше — переходить на жаргон, или, наоборот, скатываться на литературный язык. А она, как назло, смотрела совершенно безучастно, не морщилась, не улыбалась.

— Короче, я отстал от своих, — нейтрально продолжил Мишка, — а телефон сдох.

Девочка продолжала смотреть Мишке в глаза, вместо того чтоб начать суетиться, доставая телефон из кармана, или хотя б просто улыбнуться.

— Дай, пожалуйста, телефон, я классухе позвоню, — выдал Мишка, опять улыбнувшись своей «фирменной» улыбкой. — Я быстро. У нее такой простой номер, я его наизусть помню.

— Не дам, — отрезала девочка.

У Мишки челюсть чуть не пол не упала от неожиданности.

— Почему? — искренне изумился он.

— Не работает.

— Что не работает? — уточнил Мишка.

Девочка ответила крайне неохотно.

— Телефон, как ты выразился, сдох.

— Что, и у тебя тоже? — не поверил Миша.

— Да. Похоже, сегодня в Александровском саду день дурака, — ухмыльнулась девочка.

Мишка смотрел недоверчиво, и девчонка вытащила из кармана погасший телефон.

— Подружка позвонила. Горе у нее, парень ее бросил, — девочка презрительно скривила рот. — Минут двадцать дурила голову. Телефон сел, все ушли. Билеты у классной.

Мишка с тоской посмотрел на погасший экран телефона, с трудом подавляя раздражение. Время ушло, звонить уже, наверное, бессмысленно, даже если кто и даст телефон. «Ууууу, дура, это ж надо так трепаться, чтоб телефон разрядить», — подумал Мишка и плюхнулся на скамейку.

— Тебя как зовут? — лениво спросил Мишка.

— Маша, — безразлично ответила девочка.

— Хочешь мороженого? — продолжил Мишка, заметив недалеко фирменный холодильник.

— Иди на фиг, — беззлобно ответила Маша.

Мишку, как ни странно, это совершенно не обидело, а наоборот, успокоило. Типаж определился — парнененавистница. Вся из себя гордая и уверена, что все одноклассники полные идиоты.

— Как хочешь, — ответил Мишка, а потом вдруг заявил: — От этих экскурсий все равно никакого толку! А история вообще — убитый предмет!

— Сам ты убитый! — огрызнулась девочка.

И вот тут Мишка разозлился. Мало того, что телефон разрядила, так еще и жить его будет учить! Тоже мне, нашлась умница!

Мишка собирался сказать наглой девице все, что о ней думает, но отвлекся.

Во-первых, где-то недалеко вдруг ударил колокол. Звук был густой и важный, сразу захотелось к чему-то прислушаться.

А во-вторых, по аллее прямо к ним быстро шел мужчина в непонятной форме — что-то вроде офицерской из исторических сериалов. Сам очень высокий, с огромными закрученными кверху усами, блестящими сапогами и сияющей бляхой ремня. Все это вместе вызывало в памяти выражение «военная выправка». Шел он уверенно, размашисто, по-хозяйски, но при этом у него с лица не сходило озабоченное выражение, и смотрел он прямо на Мишку.

— История — отстой! — громко сообщил Мишка, встал со скамейки, развернулся, чтобы отправиться к метро, и налетел на Машу, сбив ее с ног.

Последнее, что он успел заметить перед тем, как упасть в воду, — озабоченный военный перешел на бег.

* * *

Мишка всегда неплохо плавал, но тут вдруг запаниковал, забил руками по воде — чуть не утонул. Спасло его два обстоятельства. Во-первых, вода доходила только до шеи. Во-вторых, рядом еще больше паниковала Маша. Мишка собирался ее спасти, схватив за волосы, как делают герои в фильмах, но в этот момент его самого схватили за шиворот и выдернули из воды. Через секунду рядом застучала зубами и подруга по несчастью.

— Вы кто? — злобно спросил Миша у верзилы, пытаясь выдраться из его цепких рук.

— Городовой, — коротко представился военный, очень недовольно рассматривая спасенных.

— Где мы? Куда мы попали? Откуда вода? — сердито выпалила Маша.

— Зачем вы к нам бежали? — не отставал Миша.

— Тихо! — прикрикнул Городовой. — И так наболтал себе неприятностей!

Маша подавилась очередным вопросом, Миша спросил за нее:

— Что значит «наболтал»?

Но дядька и не думал отвечать, наоборот, шикнул и поднял руку, как будто к чему-то прислушиваясь. Миша невольно прикусил язык.

— Объяснил бы я вам, — сказал верзила, вслушиваясь все тщательнее, — да времени мало… А вас много…

После этого непонятного замечания Городовой вдруг выхватил из кармана большой серебряный свисток, резко дунул в него… и исчез.

Мишка и Маша уставились сначала на место, где стоял их спаситель, потом друг на друга…

— Это глюки, — Мишка старался говорить очень уверенно. — В смысле… Галлюцино…

Договорить мудреное слово «галлюциногены» он не успел. Из воздуха снова возник Городовой и гаркнул:

— И чтоб стояли тут, никуда не ходили! Эх… Видок у вас никуда не годится… Переодеть вас нужно! Снимайте мокрое, сейчас что-нибудь добуду!

Мишка собирался поспорить, но Городовой снова исчез непонятно куда. Да и была в его словах правда — намокшая одежда неприятно прилипала к коже. Мишка сплюнул и принялся раздеваться. Девчонку он совершенно не стеснялся — пусть сама стесняется. Маша минутку постучала зубами, зашла за куст и тоже принялась возиться с одеждой.

Стаскивая мокрую майку, джинсы и кроссовки, Мишка пытался понять, куда их занесло. Вокруг стоял угрюмый хвойный лес, под ногами чавкало, сырой глинистый берег почти незаметно переходил в мутную речку, из которой их и вытащил Городовой.

Стоило его только вспомнить — и верзила снова возник из воздуха, молча сунул Мишке и Маше в руки по свертку.

— Никуда не уходить! — напомнил он таким командирским тоном, что Мишке тут же захотелось свалить отсюда подальше.

Просто из принципа. Впрочем, Городовой, в уже привычной манере, пропал.

— А может, — спросила Маша из-за куста, — мы просто спим? То есть сплю я, а ты мне снишься?

Мишка не удостоил ответом девчачьи глупости. Вместо этого развернул сверток, который оказался чем-то вроде длинного мешка для картошки, только с рукавами. Секунду поколебавшись, Мишка принялся натягивать его на себя — надо же было как-то согреться. На ощупь рубаха оказалась даже приятной, но сейчас Мишку раздражало и это. А больше всего его злил таинственный военный, из-за которого они, судя по всему, и вляпались в эту историю.

— Раскомандовался, — бурчал Мишка вполголоса. — Куда захочу, туда и пойду. А если галлюцинация, то ненадолго… О! Сейчас все узнаем! Галлюцинации в воде не отражаются!

Мишка сделал шаг к речке, чтоб посмотреть на воду. Отражение было на месте, хотя и довольно мутное. Мишка отступил назад, повертел в руках мобильник, разобрал его, чтоб просох, и сунул под куст — все равно на временной одежке не наблюдалось ни одного кармана.

Тут показалась Маша. К неудовольствию Мишки, на ней «мешок» сидел даже изящно. А еще у нее в комплекте оказался веревочный поясок, которым Маша подпоясалась, придав себе более человеческий вид. На ногах у Маши красовались…

— Это лапти, что ли? — уточнил Мишка.

Маша хмуро кивнула.

— А мои где? — из принципа потребовал Мишка.

Маша молча ткнула пальцем под куст. И правда, под ним лежала еще одна пара лаптей. Мишка сердито выдернул лапти из-под куста, и из них вывалилась странного вида трубочка — красного дерева, с отверстиями по бокам.

Прилаживая маскарадную обувь неудобными веревками к голени, Мишка злился все больше и больше. Почему он должен обряжаться в эти маскарадные костюмы?! Он даже потрогал одежду, развешанную на кусте, но с нее все еще обильно капало.

— Ладно, он мне за это ответит, только разберемся, что случилось… — бормотал Мишка, вертя в руках трубочку. — Папа позвонит, и всем мало не покажется…

Маша сумрачно уставилась в вяло бегущую воду.

— Не г-г-галлюц-ц-цинация, — констатировала она, постукивая зубами.

— Ну чего ты трясешься? — раздраженно спросил Мишка. — Расслабься, скоро все выясним!

— Холод-д-дно, — ответила Маша, — я в жизни в платьях не ходила, а тут еще и колготки забыли дать…

Маша пыталась завернуться в длинную льняную рубаху, но, судя по цвету ее носа, тепла от нее было не больше, чем от Мишкиной.

— Ладно, — решился Мишка, — пойдем!

— Куд-д-да?

— Искать. Кого-нибудь.

— Не пойдем мы никуда! Городовой сказал здесь сидеть, никуда не уходить!

— Какой Городовой? — возмутился Мишка. — Нет никакого Городового! Свалил! Наверное, он и был главной галлюцинацией. Мы тут околеем, пока его дождемся. Сейчас пойдем, найдем работающий телефон, я позвоню отцу, и он нас заберет.

Маша нахмурилась, закусила губу и, пошатываясь и поскальзываясь в неудобных лаптях, подошла к Мишке.

— Ладно, пойдем туда! — сказала она и махнула рукой куда-то в сторону, где бор выглядел вроде как пореже.

— Почему туда? — удивился Мишка.

— Мне кажется, там дорога.

Маша бодро захромала в указанном направлении, и Мишке пришлось идти за ней. Под рубаху поддувало. Трубочку спрятать было некуда, пришлось держать ее в руке.

Через четверть часа перемещения по бурелому Миша озверел.

— Все. Привал. Я уже все ноги разбил.

— Зато согрелись, — отрезала Маша.

— И где твоя дорога? — ехидно поинтересовался Миша.

— Не знаю…

Маша как раз вылезла на полянку, но тут же пригнулась.

— Тихо! — шепнула она, и присела.

Прямо на ребят шла женщина, в такой же длинной рубахе, как и у Мишки с Машей, разве что более грязной. В руках у нее был туесок, как из сказки, и она что-то бормотала себе под нос.

— О, человек! Сейчас договоримся!

Миша нацепил фирменную улыбку и рванул к бабке.

— Простите, пожалуйста, вы не подскажете… — бойко начал он.

— Аа-аа-аа-а!.. — заорала женщина и, кинув туесок, рванула в лес.

Миша попытался ее догнать, но немедленно поскользнулся.

— Постойте! — закричал он вслед. — Вы только скажите, где мы?

— Ну что, договорился? — съехидничала Маша.

Она аккуратно подняла кинутый туесок. Он был старый, драный и доверху набит вонючими корешками.

— Ручная работа, — сообщил Мишка, — бешеные бабки сто́ит.

Маша вздохнула, отложив туесок в сторону.

— Зато мы узнали, что тут есть люди, — сообщил Миша. — Пошли дальше.

При слове «пошли» Маша поморщилась. Сняла с ног лапти, попыталась идти без них, скривилась еще больше.

— Что, неудобно? — поинтересовался Мишка.

— Нормально! — отрезала Маша. — Просто ноги стерла.

Маша присела на какой-то пенек, поглаживая стертые в кровь пятки.

Мишка отвернулся, и ему почудилось еле уловимое движение в кустах.

— Сиди здесь, — сказал Мишка, — я быстро. Сейчас я поймаю этих шутников…

И он скрылся в дубраве.

Когда Маша подняла глаза от израненных ног, то увидела руку, тянущуюся к туеску. Потом встретилась глазами с хозяйкой руки. Потом они хором ойкнули.

Маша замолчала, потому что боялась спугнуть, женщина пригляделась к девочке, быстро схватила туесок и прижала к себе, как величайшую ценность.

— Вы берите, берите, — шепотом сказала Маша, — я не хотела вас напугать.

— Уду ты?[1] — тоже шепотом отозвалась женщина с каким-то неуловимым акцентом.

— Ой, — удивилась Маша, — а вы по-русски говорите?

— Штуждь…[2] — забормотала незнакомка, отбирая туесок. — Штуждь…

Женщина поспешила прочь, но Маша не собиралась ее просто так отпускать. Она шагнула вслед и тут же ойкнула от боли — мозоли горели нестерпимо. Незнакомка услышала и замерла в нерешительности. Маша решила говорить громко и отчетливо:

— Как нам выйти к дороге? Где город?



В ответ женщина затараторила так быстро, что Маша смогла разобрать только отдельные слова: «боятися», «туду», «ходити», «супруг»…

Маша только растерянно моргала да морщилась от боли.

Неожиданно женщина сунула руку в туесок, достала корешок, быстро разжевала его, пошептала что-то и стремительно приложила кашицу к Машиной ноге.

— Абие,[3] — тихо сказала женщина, — абие…

То ли от корешков, то ли от успокаивающего голоса незнакомки действительно становилось легче. Маша улыбнулась целительнице, та почти улыбнулась в ответ…

И тут из-за деревьев послышался голос Мишки:

— Ушли, гады! Зато я понял, что это за трубка! Это свисток!

И Мишка вывалился из чащи, оглушительно свистя в найденную трубку. На мгновение у всех заложило уши, Мишке дольше других пришлось мотать головой, приходя в себя.

А когда очухался, удивленно спросил:

— Э! А свисток где?

Он растерянно посмотрел под ноги.

— Пропала твоя дудка, — строго сказала незнакомка. — Не простой он, зачарованный…

Мишка недоверчиво фыркнул и снова шагнул в кусты.

Маша удивленно обернулась к женщине:

— Так вы по-русски умеете говорить?

— Это вы по-нашему говорить стали, — строго ответила женщина. — Я ж говорю: зачарованная дудка была!

И, не дав Маше опомниться, спросила:

— Как звать-то?

— Маша.

— Я Прасковья. А мужа твоего как кличут?

— Кого? — изумилась Маша. — Какой муж, мне тринадцать лет!

— Ну да, ну да… — запричитала женщина, — поздновато, но ты девка хороша, может, еще кто и возьмет. У нас женихи есть, ты скажи брату…

Маша с изумлением обнаружила, что кровь остановилась, а по натертым ступням разливается блаженная свежесть.

— Было мне видение, что я в лесу чудо встречу, — бормотала травница, — чем ты не чудо? Пойдем, я тебя не брошу, у меня переночуешь. И брата зови.

И проворно стала пробираться через лес.

* * *

Маша тихо семенила рядом с новой знакомой, а Мишка шел чуть сзади, злился, и бурчал, что идут они неизвестно куда вместо того, чтоб спросить, где тут ближайший телефон. Прасковья косилась на него то ли с испугом, то ли с завистью.

По дороге она наклонилась к Маше и прошептала:

— А ладный у тебя брат. Кожа белая, зубы ровные…

Мишку чуть не перекосило от такого комплимента. Кожа, и правда, у него редко загорала, обычно сразу облезала после первого часа на пляже. А зубы… Зубы — это заслуга тети Тамары, маминой подруги. Всю зиму провел у нее в стоматологическом кресле. Оно не больно, конечно, но все равно противно, когда в твоем онемевшем от анестезии рту кто-то ковыряется. А тетя Тамара еще приговаривала: «Ничего, зато девчонки заглядываться будут». Накаркала.

И тут, в тон Мишкиным мыслям, Прасковья заявила:

— Была бы я помоложе… эх…

И сказано было вроде как Маше, и не досказано до конца, но Мишку в жар бросило от мысли, что какая-то старуха положила на него глаз. Машу это тоже смутило, и она уточнила:

— А вам сколько?

Их проводница безнадежно махнула рукой:

— Да уж все два с половиной десятка…

Маша решила, что это такая шутка, и вежливо хихикнула. Но это, кажется, не порадовало Прасковью, потому что она мрачно добавила:

— Двух мужиков поховала, а третьему не быти…

Она ввела их в дом. Сильно скособоченная, избушка щурилась на мир крохотными мутными оконцами. Тем не менее хозяйка гордо заявила:

— Вот, тута…

И прямо с порога принялась ловко топить печку, бормоча себе под нос:

— Не зябко оно… да вишь девка какая мерзлячая…

Маша уже собиралась насладиться мягким теплом печки, но дым почему-то повалил прямо в избушку. Девочка бросилась наружу, кашляя и обливаясь слезами. Мишка задержался чуть дольше — просто из принципа. Этих двух секунд ему хватило, чтобы заметить полное отсутствие дымохода. Выскочив наружу, он протер кулаками глаза и внимательно осмотрел крышу. Трубы не было.

— Я все понял, — сказал Мишка гордо.

Правда, из-за распухшего носа получилось не столько гордо, сколько жалобно. Маша хмыкнула.

— Да? И где мы?

— Где, не знаю. Но знаю, у кого.

Мишка выдержал паузу — не для пущего эффекта, а чтобы оглушительно чихнуть, — после чего продолжил:

— Это ролевики.

Маша недоверчиво покосилась на домики. У нее были знакомые толкиенисты, она знала даже одного парня, который сам плел кольчуги, но до такого натурализма они никогда не доходили.

— Нет, — замотала она головой, — это уж как-то совсем круто…

— Круто, — согласился Мишка. — Фанаты. Одежда, мебель, дома — все ауто… как его… короче, как тогда было.

— А мы как тут оказались? — поинтересовалась Маша. — Мы же возле Кремля были!

Мишка выразительно посмотрел на блондинку. Он хотел этим взглядом сказать: «Я что, во всем должен один разбираться?! Сама пошевели извилинами», — но Маша его не поняла. Она продолжала смотреть на него требовательно и нетерпеливо.

— Не знаю! — не выдержал Мишка. — Сейчас спросим!

Очень кстати у избушки возник мальчонка лет пяти.

Сначала он вылупился на Мишу, икнул от страха, потом так же уставился на Машу. Присутствие девушки мальчика немного успокоило, и он поклонился ей в ноги.

Маша нервно хихикнула.

— Э, пацан, — начал Мишка, — хватит. Слышь, мы тут заблудились, скажи, как до Москвы доехать.

Мальчик икнул еще раз и затрясся.

Маша подошла к нему, уселась на корточки и тихо попросила:

— Слушай, ты очень круто играешь. Но мы тут, правда, случайно. Скажи, где вы машину оставили. Где дорога?

Мальчик смотрел прямо в глаза Маше, но в них не отражалось ничего, кроме благоговения.

— Ты можешь говорить? — спросила Маша и повернулась к Мише: — Он немой, похоже.

И тут «немой» мальчик заголосил. Из длинной речи удалось вычленить только «Прасковья», все остальное слилось в едином потоке звуков.

Травница выскочила из хатки, схватила туесок и кивнула Маше.

— Пойдем пособишь.

— Куда?

— К Пелагее.

— Зачем?

— Идем, — шепнул Миша, — может, там кого встретим.

— Ты — нет, — отрезала Прасковья и решительным шагом пошла за мальчишкой, который шустро бежал между деревьями.

Миша выразительно развел руками и уселся на бревно. Маша потащилась следом за травницей.

Оказывается, совсем недалеко была деревня. Если, конечно, можно назвать деревней эти вросшие в землю крохотные домики.

Сначала Маша глазела по сторонам, потом опустила глаза вниз и быстро семенила за Прасковьей, потому что с каждой минутой ей становилось все страшнее. Эти ролевики явно безумны! Натурализм натурализмом, но есть же какие-то пределы! Главное — дети, сами-то ладно, но детей жалко. Эти странные чумазые существа, одетые в длинные рубахи… Босые, замерзшие!

— Пришли, — Прасковья свернула во двор и споро занырнула внутрь дома.

Маша протиснулась в избу, согнувшись в три погибели. Темно. Душно. Воздух спертый, влажный, жаркий.

Пока Машины глаза привыкали к мраку, а сама она боролась с тошнотой, Прасковья успела разложить на столе свои корешки.

— Если не родит до ночи — помрет, — спокойно сказала она.

— Что? — подскочила Маша.

— Пелагея. Уже два дня мучается.

— Где? — тупо спросила Маша.

Из груды тряпья в углу раздался нехороший стон.

Машу прошиб холодный пот.

— Вы что тут, совсем с ума посходили? Вызывайте «скорую» немедленно! Где телефон?

— Тихо, — сказала Прасковья, — мудрено говоришь, не разумею.

— Да хватит прикидываться! А если она умрет?..

— Значит, так тому и быть, — прошептала Прасковья.

Маша вылетела из избы, вляпалась в грязь по колено, шуганула курицу. В самой грязище, посередь двора сидел мальчишка, который прибегал и привел их сюда, он держал на руках совсем мелкого ребенка.

— Ты руки когда мыл? — не удержалась Маша. — Что ты ему пальцы в рот суешь?

Мальчик шмыгнул носом.

Больше всего Маше хотелось сбежать отсюда, но она не смогла придумать куда. В хату заходить было страшно до дрожи, но и бросить их всех тут уже тоже было невозможно.

— Вернусь домой, все расскажу маме, — прошептала Маша. — Она — врач. Она приедет и во всем разберется. И детей этих мы отмоем, и все будет хорошо…

Из избы раздался вопль.

Маша вздрогнула, но ноги сами понесли ее внутрь. Как ни странно, внутри уже довольно приятно пахло травками.

— Воды принеси! — не оборачиваясь, приказала Прасковья, не отходя от роженицы.

Маша опять вышла во двор.

— Где вода? — медленно спросила Маша у мальчишки, — Ко-ло-дец? Реч-ка? Во-да?

Мальчик вскочил, положил малыша на травку, сгонял за дом, принес две деревянные емкости, типа вёдра, и шустро побежал с одним по улице. Маша с большим трудом успевала за ним с пустым ведром, а уж с полным… Вернулись во двор, мальчишка подхватил малыша, который успел заползти в грязь, пока они ходили, и уселся на прежнее место во дворе.

Наверное, от обморока Машу спасло только то, что в хате было темно. Потому что одно дело смотреть по телевизору, как доктор в белом халате кричит: «Тужься!» и туча медсестер суетится вокруг, и совсем другое, когда вот так, в грязи, в тряпье. Хорошо, что с появлением травницы все пошло очень быстро, буквально через несколько минут после того, как принесли воду, Прасковья плюхнула Маше на руки крохотного красного вопящего детеныша.

— Обмой! — приказала она.

Маша чуть не упала второй раз. Но, подчиняясь властному голосу травницы, дрожащими руками стала вытирать ребенка маленькой тряпицей. Руки не слушались, новорожденная девочка орала.

— Сразу видно, что не рожамши, — забурчала Прасковья, взяла малышку, шустро обтерла ее, завернула. — Зато теперь точно в девках не засидишься! У нас кто немовлятку в руки взял — скоро рожают. И малую мы в честь тебя назовем — Марией, да, Пелагея?

— Как скажешь, Прасковья, — зашелестела из угла молодая мать.

— Отнеси ей ребенка, — опять приказала Прасковья и вышла из хаты.

Маша на негнущихся ногах подошла к женщине и положила ребенка рядом с ней.

— Не тутошняя? — спросила та.

Маша кивнула.

— Красивая… — завистливо сказала Пелагея. — Я тоже была ничаво.

— А сколько вам лет? — не удержалась Маша.

— В дюжину замуж выдали, да трое деток уже, еще двое померли… Вот и считай.

— Ты что, каждый год рожаешь? — прошептала Маша.

— А как? — изумилась Пелагея. — Чай, не порчена.

Маша мысленно представила себе их десятый класс. Всех этих накрашенных, начесанных, с маникюром и педикюром, гламурных девушек. Вроде те же семнадцать лет, но с тремя детьми их образ никак не связывался.

— Во дворе твои дети? — спросила Маша.

— Мои, а чьи ж еще?

Пелагея шустро приладила к груди малышку, которая радостно зачмокала.

— Может, их покормить? — спросила Маша.

— Да че их кормить, Миколка покормится, большой уже. А завтра мужики вернутся с охоты, так я уж и встану.

Не зная, что еще предложить, Маша вышла во двор и обнаружила, что «большой» Миколка доит козу, а малыш радостно дергает ее за хвост.

«Это не ролевики! — поняла Маша. — Это какая-то секта!»

— Идем, — дернула Машу за рукав Прасковья и засеменила к своему дому.

После Пелагеиных хором у Прасковьи казалось просторно, почти чисто и светло. Маша устало опустилась на скамью и уронила голову на руки.

— Ну что, — пристал Мишка, — нашла кого-нибудь? Где телефон?

— Миш, все плохо, — прошептала Маша.

— Слушай, а поесть тут где-нибудь можно, а? Может, кафе?

— Иди козу подои…

— Чего? — воскликнул Мишка.

— Миша, все плохо… Ты б видел эту деревню. Похоже, что мы попали в доисторические времена!

Маша с трудом подняла голову и мутным взглядом оглядела дом.

— Голова болит, — пожаловалась она.

— Да у тебя температура! — воскликнул Мишка. — Ты чего, простудилась, что ли? Вот бестолковая… Ладно, сиди, я пойду у этой… Прасковьи аспирин попрошу.

— Аспирин? — не без иронии спросила Маша.

Потом вспомнила грязные тряпки вокруг роженицы и разрыдалась.

* * *

Потом Маша помнила, что травница поила ее настоем своих корешков, помнила, что просыпалась несколько раз, но не могла поднять голову от подушки. Подушка была жесткая, колючая и очень вкусно пахла сеном. И снился Маше чудесный вид: холм, поросший дубами, две речки, сливаясь у подножья холма, блестят на солнце. И казалось, что нужно понять что-то важное… «Вот вспомню, что это, и сразу все пойму!» — решила Маша и открыла глаза.

Голова не болела. Маша аккуратно села на лавке. Даже слабости почти не было. Она вышла во двор и остановилась, щурясь на солнце.

— Проснулась, — сказала Прасковья, — вот и ладно. Я ж говорила — не помрет. А я ж знаю, когда помрет, а когда нет. Я спрашивала у них (выразительный кивок вверх), мне сказали, отойдет через тыщу лет. А брат тебе не брат — мне так сказали. И не муж. Я б его приворожила, да вижу, что не люба ему. А насилу не люблю — неправильно это.

— А где он? — спросила Маша.

— Да пошел с мужиками. Мужики сказали: раз живет, пусть работает. У нас все работают. Странный он у тебя. Я думала, бесноватый, — не, не бесноватый. Только как безрукий. Видно, издалече вы пришли, у нас такие не выживают.

— Да уж… — хмыкнула Маша. — Мы тоже, похоже, не выживем.

Вечером появился Мишка. Руки содраны, весь в синяках. Сказал, что рубили деревья. Рассказал, что чудом не убило. Заснул, пока рассказывал.

Прасковья смотрела на него с сожалением:

— Такой красивый, но такой дохлый. Будешь любить — задушишь ненароком.

Среди ночи Машу поднял дикий шепот.

— Слышь, вставай! Надо линять отсюда! Пойдем на реку, а? Вещи свои заберем, искупаемся…

Маша тупо, как сова, хлопала на Мишку глазами.

— Зачем искупаемся? Холодно…

— Вот тупая! — Мишка с трудом сдержался, чтобы не повысить голос. — Если мы еще раз искупаемся, может, мы домой попадем! Как в том кино… не помню сейчас… Короче, пойдем, вставай, ну что ты разлеглась!

Маша поднялась, и ребята постарались тихонько улизнуть из избы.

— Я вчера с мужиками поговорить пытался, — шептал Миша. — Они ненормальные! У меня собака разговорчивее! А этот берет бревно и молча кидает! Я типа его ловить должен! Да я его не подниму в жизни! Чуть не убил, гад…

На берег пришли в кромешной темноте.

Вещей своих найти не смогли, но Мишка только прошипел: «Да и хрен с ними!», после чего бодро разделся и ломанулся в воду. Быстро выскочил, стуча зубами от холода.

Городовой не появился.

Тогда, честно повернувшись друг к другу спиной, ребята залезли в воду вместе.

— У меня точно воспаление легких будет, — простучала зубами Маша.

Городовой не появился и теперь. И спустя два часа Миша с Машей вернулись к домику травницы.

— Зря мы в реку полезли, — зло прошипел Мишка, укладываясь спать на лавке.

— Ты ж сам предложил! — возмутилась Маша.

— И что? А ты не могла подумать? Ты вообще сама что-нибудь придумать можешь? Валяешься тут, типа болеешь, а я работать должен!

Маша, решив не связываться, отвернулась к стене.

— Я понял, — сообщил Мишка через пару минут, — эта река с наркотиками. И все они тут такие… обдолбанные живут.

Маша не ответила. Сжавшись в комочек, она заснула.

На рассвете их разбудили голоса.

— Я не пойду с ними, — Мишка со стоном закатился под лавку. — Иди скажи им, что я заболел и умер.

— Раз в жизни тебя заставили что-то сделать, и ты тут же умер, — хмыкнула Маша. — Хлюпик, как и все…

Девочка вышла из избы и тут же попала под натиск Прасковьи.

— Что ж вы не сказали, что с Вещуном знаетесь, а? Мне ж можно было и сказать! Он за вами пришел.

Если б не глаза, Маша никогда бы не узнала в этом бородатом старичке статного Городового. У нее перехватило дыхание, и она кинулась ему в ноги.

— Встань, встань, девка, — грудным голосом пропел «вещун» и тут же зашипел Маше на ухо: — Я ж вам сказал на месте стоять, куда вас понесло? Если б сегодня утром не увидел примятую траву у реки, в жизни б вас не нашел! Делать мне больше нечего, только бегать искать вас!

— Прости, — выдохнула Маша.

— Зови парня своего его и пошли в лес! Поговорим спокойно.

* * *

Поговорить спокойно не вышло. Мишка постоянно хамил Городовому, а Маша хамила Мише. Городовой скоро вышел из себя и даже легонько стукнул слушателей по головам палкой, на которую опирался — сначала Мишку, потом Машу.

Они сразу притихли: Мишка от возмущения, Маша от неожиданности. Даже в этом странном месте на нее ни разу не подняли руку.

— Повторяю в последний раз, — сурово произнес Городовой. — Вас занесло на тысячу лет назад.

Мишка попытался открыть рот, но получил короткую оплеуху, которая заставила его щелкнуть зубами.

— Потому что не надо было историю дразнить, — ответил Городовой на незаданный вопрос, — она очень капризная особа! Да еще в таком месте…

Тут Маша встревожилась:

— А в каком месте? Нас и во времени, и в пространстве сдвинуло, да? А куда? А почему в том месте нельзя было про историю плохо говорить?..

Городовой многообещающе поднял посох. Маша прикусила язык.

КОЕ-ЧТО ИЗ ИСТОРИИ. Вам может показаться, что наши герои перенеслись не только во времени, но и в пространстве. Действительно, только что они были в Александровском саду — и вдруг оказались в какой-то речке! На самом деле в пространстве Маша с Мишкой совсем не переместились. Просто тысячу лет назад там, где сегодня Александровский сад, протекала река Неглинная (или Неглинка). В нее наши путешественники по времени и угодили. Кстати, еще двести лет назад Неглинка текла по поверхности, только в 1817–1819 годах ее упрятали в подземный коллектор.



— Про историю нигде нельзя плохо говорить, ясно? — значительно произнес Городовой.

Маша кивнула. Мишка скривился.

— А то место — особенное. Вы, кстати, в нем до сих пор, так что…

Городовой значительно погрозил пальцем.

— Это что — Москва? — ахнула Маша.

Мишка иронично осмотрелся.

— А чего, — сказал он, — нормальная такая Москва. Ни пробок, ни террористов…

Городовой внимательно смотрел на собеседников, и не думая отвечать. Казалось, он ждал от них чего-то.

— Подожди, дай подумать, — Маша схватила себя за щеки, видимо, чтобы лучше думать.

Как назло, сосредоточиться ей не дал далекий монотонный звук — как будто кто-то стучал деревяшкой по рельсу. Хотя откуда тут взяться рельсу?

КОЕ-ЧТО ИЗ ИСТОРИИ. Мы привыкли, что в Москве постоянно звонят колокола, но так было не всегда. Русские колокольные мастера появились только в XII веке, но их было очень мало, и в русских церквах вместо колоколов служили била — металлические или деревянные доски, в которые били колотушками. Похожим образом были устроены и клепала.

Мишка неожиданно заметил, что Маша уже не блондинка. От грязи волосы стали неопределенного землистого цвета, как и у большинства местных жителей.

— Москва основана в 1147 году, — медленно произнесла Маша. — А мы сейчас в…

— На сто лет раньше, — вставил Мишка. — Даже больше. Тут вообще ничего быть не должно.

Он хотел было отпустить издевательское замечание по этому поводу, но не успел.

— Стоп, — сказала Маша, — Москва не в 1147 была основана…

— А в каком? — возмутился Миша. — Эту дату все знают! В 1147 году…

— …Москву впервые упомянули! — торжествующе перебила его Машка. — Значит, основали раньше!

И тут произошло странное. Листья на деревьях резко пожелтели и покраснели, солнце оказалось за тяжелыми тучами, а неприятный холодный ветер бросил в лицо обрывки паутины.

Мишка и Маша синхронно поежились.

— Это что? — жалобно спросила Маша.

— Осень! — торжествующе пояснил Городовой.

Он прямо светился от удовольствия.

— Так весна же была? — не понял Мишка. — Или нас опять… перенесло?

Городовой довольно кивнул.

— За что? — возмутилась Маша. — Мы разве историю обидели? Мы же наоборот…

— Так и она наоборот, — Городовой явно приготовился к новому рассказу, но вдруг дернулся и заорал: — Я тебе выстрелю, собака!..

После чего исчез.

Глава 2. Легенда о трехглавом псе

Москвест

Вернуться к жилью Маша согласилась только после долгих уговоров.

— Мы уже один раз не стали его ждать! — заявила она. — И потом вон сколько намучились!

— Так в тот раз он нам приказал ждать, — терпеливо уговаривал Мишка. — А сейчас нет. Значит, сейчас не надо.

Но Маша только упрямо мотала головой. Пришлось прибегнуть к запрещенному приему. Мишка пожал плечами и заявил:

— Ладно, оставайся. Я пошел.

Он старался идти помедленнее. Все-таки Машка единственный человек, на которого он может тут рассчитывать. Но уж очень хотелось разобраться, куда их на сей раз занесло.

Маша догнала его на опушке.

— Дурак ты и эгоист! — заявила она. — Если что — ты будешь отвечать!

— Как будто до этого ты отвечала, — привычно огрызнулся Мишка.

Как ни стыдно было в этом признаваться, но он боялся, что Маша за ним не пойдет.

В тумане они брели по невесть откуда взявшейся дороге. Впрочем, как дороге… просто вытоптанная полоса земли.

Вдали послышался топот копыт.

— Тихо! — скомандовал Мишка. — Давай спрячемся на всякий случай.

Видимо, звуки в тумане разносились очень далеко, ребята в очередной раз продрогли до костей, пока дождались, что звуки материализовались.

Группа людей на конях, гремя мечами, щитами и кольчугами, показалась за поворотом дороги. В центре группы выделялся один, явно главный.

Ехал он, развалясь в седле, о чем-то неспешно беседуя с кряжистым воином. Вдруг из тумана выскочило странное существо — трехголовая собака, которая с заливистым лаем бросилась чуть не под ноги лошади «главного». От испуга лошадь пошла галопом, унося его прочь от чудного зверя. Остальные, видно, не разобрав, в чем дело, припустили за предводителем. Поэтому никто из них не увидел, как развеялся туман и трехголовый пес оказался просто тремя собаками: одной крупной и двумя мелкими.

КОЕ-ЧТО ИЗ ИСТОРИИ. Согласно легенде, князь Юрий Долгорукий ехал из Киева во Владимир. Посреди болота он увидел «огромного чудного зверя. Было у зверя три головы и шерсть пестрая многих цветов… Явившись людям, чудесный зверь затем растаял, исчез, словно туман утренний». Греческий философ на вопрос Юрия о значении видения сказал, что в этих местах «встанет град превелик треуголен, и распространится вокруг него царство великое. А пестрота шкуры звериной значит, что сойдутся сюда люди всех племен и народов». Князь поехал дальше и увидел город Москву, бывшую во владении боярина Кучки.

Когда топот копыт, понукание всадников и лай испуганных собак затихли, Маша и Миша вылезли из кустов, синхронно пожали плечами и отправились догонять процессию.

Деревня выглядела почти так же, как и весной. Дом Прасковьи стоял на том же месте, но само место было малоузнаваемо: не стало огромного дуба рядом с домом, не стало корявой березы. Зато справа от дома появилась целая дубовая роща, а слева пристройка — то ли сарай, то ли хлев.

— Прасковья! — тихонько позвала Маша, увидев сгорбленную фигурку, копошившуюся в земле.

Фигурка выпрямилась и вперила в Машу цепкий, внимательный взгляд. Взгляд был кусучий. Маше показалось, что ее мозг полностью отсканировали.

— Померла Прасковья, — скрипуче ответила женщина.

Маша ахнула и закрыла рот рукой.

— Дюже давно померла, — добавила старуха, — моя бабка ее хоронила.

Тут Маша даже ахнуть не смогла, только хлопала глазами и пыталась понять хоть что-нибудь.

— Я — Фёкла, — скрипнула старуха еще раз, продолжая буравить гостей цепким взглядом. — Давненько Прасковью не искали, а раньше к ней шли что хромой, что слепой. Многих исцелила.

Бабка еще раз внимательно осмотрела Машу с ног до головы.

— Что ж тебя привело, красавица? — спросила она. — Хворей у тебя нет. На лицо красива. Ко мне такие редко захаживают. Замуж хочешь?

— Домой хочу! — ляпнула Маша.

— Домой… — Фекла задумчиво посмотрела в небо. — Говорят, здесь твой дом, но идти тебе далече.

— Это как? — спросил Мишка.

Фекла пожала плечами.

— Мне говорят, я повторяю, — сказала она.

— А где мы? — спросил Мишка.

— Да в Кучково, — бросила через плечо Фекла. — Мне говорят, я должна вас приютить. Затирка в печке, хотите — ешьте. А я пойду, там князь с дружиной пожаловал, поглядеть на него хочу.

— Ну вот, ни в какой мы не в Москве, мы в Кучково! — прошептал Мишка. — Я понял! Передачу «Розыгрыш» смотрела? Нас просто разыгрывают! Интересно, кто ж это столько бабла заплатил за инсценировку? И как они так быстро успели здесь все перестроить?

— Ты умный, — вдруг проскрипела Фекла, — но говорят, что дурак!

Маша нервно хихикнула.

— А кто вам все это говорит? — спросила она.

Фекла выразительно посмотрела на небо.

— Прасковья с ними балакала, она научила мою бабку, та меня. Мне говорят, я должна идти.

— Можно с вами? — спросила Маша.

— Можно, — ответила Фекла, — ежели молча. Скажу, мол, божьи странники, скажу — обет молчания у них. Слово скажете непонятное — убить могут. Идете?

Миша скривился, а Маша быстро кивнула. Фекла на удивление резво пошла по дорожке в сторону деревни.

Деревня изменилась. Стала заметно больше, ее огораживал деревянный забор с высокими воротами. Появилось несколько строений, напоминающих дома, а не развалюхи. Во дворе одного из них расположилась княжья дружина — там ржали кони, за столами на грубых деревянных лавках сидели воины и шумно жрали. Зрелище это было настолько завораживающе неэстетичное, что Миша и Маша застыли с разинутыми ртами.

Вокруг двора, где пировала дружина, собралась, похоже, вся деревня. Дети сидели в первых рядах, бабы и мужики стояли поодаль.

Все были так поглощены зрелищем, что на незнакомцев никто не обратил внимания, зря Фекла за них опасалась.

Вблизи «главный» воин, которого называли князем, оказался совсем несимпатичным: бледный, с маленькими глазками и огромным кривым носом, он хмуро исподлобья смотрел в одну точку.

КОЕ-ЧТО ИЗ ИСТОРИИ. Мы не знаем точно, как выглядел Юрий Долгорукий. До наших дней дошло всего несколько очень приблизительных портретов. Но почему-то этот князь видится нам таким…

— Плохой знак! — изрек он. — Не к добру…

Тут же рядом с князем возникла девушка, которая, низко кланяясь и пряча глаза, поставила перед ним огромный кувшин.

Князь хлебнул, задумался и внимательно осмотрел местных жителей, цепляя глазами молодух.

— Или к добру? — то ли спросил, то ли констатировал он.

Потом хлебанул еще, шумно отрыгнул и вытер рот рукавом.

— Что скажет мой волхв? Где он?

На другом конце стола странный человек с точеными чертами лица, который до обращения князя интересовался исключительно девицей, разносившей кувшины, вздрогнул, закатил глаза и изрек:

— Будет тут город заложен! Огромный.

— Какой, к бесу, город? — поморщился князь. — Ты мне про пса трехголового расскажи.

— Так я про него и говорю, — продолжил предсказатель, — три головы означает, что город будет треугольный.

— М-да? — с сомнением спросил князь. — А еще плешивый и разноцветный.

— Нет, — быстро нашелся предсказатель. — Масть у пса такая была, а это значит, что сойдутся в этом городе разные люди со всех концов земли.

— Складно брешешь, — вздохнул князь и загрустил. — Но зачем тут город, а? Местечко, конечно, неплохое, реки сливаются, но чтоб прямо что-то тут строить…

Где-то снаружи ударил надтреснутый колокол — негромко, словно стесняясь привлекать к себе внимание в присутствии великого князя.

Это, видимо, был сигнал для молодицы с кувшином, которая подскочила к столу и пропела:

— Князюшка светлый, Юрий Владимирович, изволь в терем пройти, уж к вечерне зазвонили, а ты, поди, устал с дороги.

— И то верно, — изрек князь, — чего ж не отдохнуть.

— Юрий? — ахнула Маша. — Потом испугалась, зажала рот рукой и зашептала Мише на ухо: — Юрий Владимирович? Долгорукий! Как же я сразу не догадалась, я ж читала про трехголового пса. Это легенда такая…

В ту же секунду задул ледяной ветер, листья на деревьях пропали, обнажив голые ветки, картинка перед глазами поплыла и сместилась.

Миша и Маша оказались на большом дворе. Перед глазами у них стоял терем, из которого раздавались бодрые звуки пира. Посреди двора в большой деревянной клетке спал огромный барс.

— Что опять случилось? — запаниковал Мишка. — Голова кружится! Нас куда-то перекинуло?

Маша взяла инициативу в свои руки и потащила его к сараюхе, стоявшей поблизости. Впихнула внутрь, залезла сама, захлопнула за собой дверь. Внутри было тихо.

— Надо подумать, — сказала Маша.

— Ну-ну, думай, мыслитель, — фыркнул Мишка.

Пару минут Маша сидела, уткнувшись взглядом в одну точку.

— Это не игра, — сказала она, — так быстро декорации никто не сменит. Это не наркотики — мы уже давно ничего не ели.

Подтверждая это, в Мишкином животе угрожающе забурчало.

— Может, нам газ подпускают, типа наркоза? — предположила Маша.

— На свежем воздухе? — с сомнением спросил Мишка.

— Городовой говорил, помнишь? — спросила Маша. — Что нас история не наказывает, а наоборот.

— Не помню, — буркнул Мишка. — Я его не слушал. Если ему верить, то мы в какой-то глубокой древности.

— Миш, — всхлипнула Маша спустя пару минут раздумий, — но ведь это очень похоже на правду. Одежда, дома, люди вокруг… Я никогда не думала, что Долгорукий мог быть такой…

— Да я вообще про него никогда не думал! — взорвался Мишка. — Делать мне больше нечего, только про него думать!

— Я думала, что князь — это князь, — продолжала Маша, — высокий такой, красивый, благородный…

— Ты, правда, думаешь, что это Долгорукий? — спросил Мишка. — Бред!

— У тебя есть другие версии? — съехидничала Машка.

— Сейчас будут!

Мишка решительно встал, огляделся, подобрал с пола несколько камней и толкнул ногой дверь сарая.

— Сейчас я им устрою! — заявил он. — Будут знать, как меня разыгрывать!

Мишка широким шагом отправился к терему. За ним, обмирая от ужаса, бежала Маша. Мишка шел на звуки, туда, где гудела пирушка.

— Посмотри на этих лохов, у них даже охраны на дверях нет, — с этими словами Мишка пнул дверь и вошел в зал.

На крестьянина-отрока никто из сидящих за столом не обратил внимания, все продолжали жрать, пить и петь как ни в чем не бывало. Мишка осмотрелся.

— Вон он, твой князь, — хмыкнул он и через весь зал отправился к нему.

— Ну что, типа Долгорукий, — громко заявил Мишка, — хватит тут представление устраивать, домой всем пора.

За столом потихоньку устанавливалось нехорошее молчание.

— Ну что вылупились? — продолжал Мишка. — Все, гейм ова, все домой!

И Мишка запустил камушком в князя. Камень попал в железную бляшку на его груди, звякнул и в полной тишине отскочил на стол.

— Аааааа!.. — взревел стол.

Через секунду все столы были перевернуты, Мишка лежал мордой в пол, а над ним стоял десяток мужиков с обнаженными мечами.

Еще через секунду пространство подернулось рябью, все застыло и в комнате возник Городовой.

— Вставай! — крикнул он Мишке, и начал помогать ему выползать из под кучи-малы. — У нас есть пять минут, больше я не продержу.

— Что не продержишь? Что случилось? Они спят? Ты запустил газ? Где мы? — выпалила Маша.

— Я остановил время, — ответил Городовой. — А вы вне времени, поэтому вам все равно. Вылез? Я отматываю на полчаса назад.

Машу опять замутило, потому что пространство отчетливо закачалось, завертелось и… ребята оказались в сарае. Только с одним отличием — рядом с ними, согнувшись в три погибели, сидел Городовой.

— Где мы? — спросила Маша.

— В сарае, — ответил Городовой, попытался выпрямиться и треснулся головой о крышу.

— Зачем ты меня спас? — спросил Миша.

— Я не тебя спас, — сказал Городовой, — а историю. Я — страж времени.

— Но ты же Мишку вытащил, а не историю, — подала голос Маша.

— Ну да, ну да, — сказал Городовой, — но после такого наглого покушения Долгорукий бы решил, что это место проклято, развернулся бы и уехал. И кровная месть на пару веков, потому что он решит, что это кто-то из своих напал. И никакой Москвы еще лет пятьсот. А этого я допустить никак не могу. — Городовой вздохнул и развел руками. — Такая вот у меня работа.

— Отпустите нас домой! — попросила Маша.

— Не могу, — сказал Городовой, — не в моих силах.

Только Маша собралась что-то еще спросить, как Городовой скорбно спросил:

— Да что ж за день сегодня, а? — свистнул и исчез.

После пережитого шока ребята досидели в сарае до позднего вечера.

Мишка истерил, матерился и кричал, что все равно папа придет и во всем разберется.

— А без папы ты вообще что-нибудь можешь? Что ты ноешь, как девчонка? — не выдержала Маша.

— А сама кто? Мальчишка?

— Я не ною. Я пытаюсь думать.

— Ой-ой-ой… Надумала уже. Толку от твоих думаний! Делать что-то надо. Выбираться отсюда надо.

— Ну так выбирайся, что ты орешь.

— То есть ты рассчитываешь, что я все сделаю…

— Я на тебя не рассчитываю, — перебила его Маша. — На мужиков вообще рассчитывать нельзя. Вы только о себе думаете. А если что посерьезнее, ты просто сбежишь — и все.

Сказано это было так буднично, что Мишка даже не смог оскорбиться.

И только когда все угомонились, путешественники по времени тихонько вылезли, поминутно оглядываясь и прислушиваясь, выбежали с княжьего двора и рванули в лес. Там с большим трудом разыскали избушку Прасковьи-Феклы, благо ночь была лунная, светлая. Забились внутрь и, к собственному изумлению, заснули. Прямо сидя в углу, под мерный храп старухи.

* * *

Фекла растолкала их на рассвете. Гости проснулись со стонами — от сна вповалку все затекло и ныло. Ни о чем не спрашивая, хозяйка поставила перед ними грубую миску с затиркой, из которой торчали две темные деревянные ложки. Еда выглядела не слишком аппетитно, но есть хотелось сильно. А может, просто Мишка с Машей стали привыкать к этому странному миру — на еду набросились с жадностью. И даже отсутствие соли не испортило им аппетит.

— Зря мы вчера от затирки отказались, — сказал Мишка, облизывая ложку.

— Вчера? — Маша с сомнением покосилась на оконце.

Даже сквозь мутный бычий пузырь было видно, что на улице никак не осень. Скорее всего — весна.

— Ладно, — Мишка положил чисто вылизанную ложку в пустую миску, — будем считать, что никакого газа нет. Допустим, Городовой не врет. Мы в прошлом.

Маша с готовностью кивнула и приготовилась выслушать дальнейшие рассуждения. Но с дальнейшими рассуждениями у Мишки как-то не заладилось. Он поскреб зудящую шею, подумал: «Хоть бы искупаться, что ли?» и решительно встал:

— Пойдем?

Но Маша только крепче взялась за скамью.

— Опять пойдем? Чтобы нас опять куда-нибудь занесло?

Мишка почувствовал глухое раздражение. Хорошо, что тяжесть в желудке действовала успокаивающе. Мишка вздохнул и снова сел:

— Допустим, нас занесет еще куда-нибудь…

Маша, которую затирка только взбодрила, тут же продолжила:

— …ты опять вляпаешься во что-нибудь, только Городового рядом не будет, и нас убьют! Или еще чего похуже.

Мишка не стал выяснять, что еще похуже может быть, только покорно сказал:

— Ладно, сидим тут. И чего ждем?

Маша растерялась. Она собиралась опровергать всякие глупости, которые предложит ее товарищ по несчастью, а не предлагать свои варианты.

— Ну не знаю. Ждем Городового!

— А смысл? Он же сам сказал, что не сможет нас вернуть.

Маша насупилась, но спорить не стала.

— И вообще, — Мишка развивал успех, — я обещаю никуда не лезть. Даже если нас перебросит.

Неожиданно Маша вскочила с посветлевшим лицом.

— Точно! Никуда не лезь и про историю ничего плохого не говори! Пойдем!

Подробности чудесного преображения Маши пришлось выпытывать на ходу. Оказывается, она просто сообразила, что после первого раза их все время перебрасывало вперед во времени. А первый раз Мишка ругал историю — поэтому их назад и отбросило.

— …А если не ругать, — закончила Маша, — то все время вперед переносит, ясно?

И остановилась в нескольких шагах от терема, в котором недавно пировал Долгорукий с дружиной.

— Неясно, — ответил Мишка.

— Что тебе неясно?

— Две вещи. Первая — что мы тут делаем…

Маша возмущенно фыркнула.

— Прошлый раз нас отсюда вперед перебросило — и сейчас перебросит!

— Да? — ехидно усмехнулся Мишка. — А теперь вторая непонятная вещь. А с чего ты решила, что нас вообще будет перебрасывать?

Маша нахмурила лоб.

— Давай вспомним, — предложил Мишка, — что мы делали, когда нас вперед по времени перекидывало?

— Ничего… Болтали…

— О чем?

— Я про трехголового пса легенду вспомнила…

И тут их сзади схватили чьи-то цепкие пальцы. Мишка рванулся и смог освободиться. Он отскочил в сторону и развернулся, сжав кулаки. Маша даже не попыталась дернуться. Она с изумлением смотрела на напавшего.

— Вы волхв? — удивленно спросила она у остроскулого мужичонки, который все еще сжимал ее руку.

— Я не волхв, — хмуро ответил тот. — Волхвы все поганцы-язычники. Только светлейший князь так меня зовет. А я — божий человек.

Маша вспомнила, что им говорила Фекла.

— Мы тоже божьи люди! — с вызовом ответила она. — Мы будущее знаем!

«Божий человек» размахнулся с явным намерением отвесить оплеуху. И тут Машка с криком «кья» изо всех сил двинула его ногой по голени, а потом боднула. Прорицатель, не ожидавший такой наглости, выпустил пленницу и схватился за расквашенный нос. В этот момент Мишка, собиравшийся броситься наутек, чуть не налетел на выставленные пики.

Их окружили дружинники.

* * *

Князь изволил пребывать в отличном состоянии духа. Он от души хохотал, рассматривая перекошенный нос своего «волхва» и слушая сбивчивый доклад кряжистого бородача — судя по всему, какого-то начальника над воинами. Но когда воевода упомянул, что Машка назвалась божиим человеком, враз стал серьезным.

— Ты, девка, — нехорошо прищурился он, — юродивая?

— Мы не юродивые! — ответила Маша. — Мы божьи люди! Так что нас надо отпустить!

Прорицатель недовольно засопел, вытирая рукавом окровавленное лицо.

— Это я буду решать! — отрезал князь. — И что, божьи люди, в грядущем видите?

— Все! — Маша принялась перечислять. — Вы — Юрий Долгорукий, так?

Князь недовольно покосился на свои руки и даже убрал их под стол — хотя руки были как руки, не длиннее, чем у остальных.

КОЕ-ЧТО ИЗ ИСТОРИИ. Князя Юрия Владимировича при жизни не называли Долгоруким. Это прозвище впервые появилось только в письменных источниках XV века, то есть спустя триста лет после правления князя.

— Юрий Владимирович! — гнусаво поправил нахалку «волхв», но князь остановил его сердитым жестом.

— И что? — подозрительно спросил он. — Что ты про мою судьбу видишь?

— Вы — основатель Москвы, — Маша закатила глаза к потолку, с трудом вспоминая уроки истории. — Вы будете жить долго и править тут…

Прогноз князю явно не понравился.

— Не тут, — рявкнул он, — а в стольном граде Киеве!

Маша побледнела. Мишка понял, что пора спасать ситуацию. Историю он помнил смутно, но как разговаривать с Долгоруким, кажется, уловил.

— Киев придет в упадок, — Мишка старался говорить со всем возможным почтением, — а Москва, наоборот, станет самым крутым городом…

КОЕ-ЧТО ИЗ ИСТОРИИ. Во времена Долгорукого Киев все еще оставался самым главным городом на Руси. Княжить в нем — занять его «стол» — было мечтой любого князя, в жилах которого текла кровь Рюрика. Остальные не могли претендовать на столь великую честь. Лишь гораздо позже Киев «пришел в упадок», то есть перестал считаться главным городом Руси: сначала в 1252 году Александр Невский, получивший ярлык на «всю Русскую землю», перенес свою резиденцию во Владимир, а затем в 1299 году Киев покинул и митрополит всея Руси. С этого момента номинальный «центр земли Русской» переместился во Владимир. Кстати, все, что «предсказали» Маша и Мишка Юрию Владимировичу — правда.

— Крутым? — не понял воевода.

— Потому что на семи холмах, — подхватила Маша.

И дальше они с Мишкой в два голоса принялись расписывать, какой замечательный город будет заложен Долгоруким, какой памятник поставят посреди этого города, и монеты с портретом князя отчеканят, и вообще будут его чтить-почитать…

— А Киев, — упрямо спросил князь, — в Киеве я сяду?

И тут у Миши в памяти вдруг всплыл параграф из учебника истории.

— Точно! Вы завоюете Киев…

Тут бы ему и остановиться, увидев торжествующее лицо Долгорукого, но он по инерции выпалил:

— …и вас там убьют!

Повисла нехорошая тишина. Дружинники, как по команде, взялись за рукояти мечей. Князь сидел, не шевелясь.

— Точно убьют?

— Кажется, — жалобно ответил Миша. — Вроде как отравят.

— Свои?

Долгорукий окинул присутствующих подозрительным взглядом, под которым все съежились. Подробностей смерти основателя Москвы Миша не помнил, но от греха подальше заявил:

— Нет, что вы! Киевляне!

Все, включая князя, облегченно выдохнули.

— Ладно, — решил он, — оставлю вас при себе.

— Так самозванцы это! — попытался спорить прорицатель, но Долгорукий отмахнулся.

— Ты иди умойся лучше! Были бы самозванцы, сказали бы, что до старости доживу… Накормить их!

Княжий предсказатель ушел с перекошенным от злобы лицом.

Мишу с Машей отвели в небольшие покои, в которых помещались только стол и длинные лавки. Стол заставлен тарелками с едой. Тарелки такие же, как у Феклы — деревянные. И даже погрязнее.

— Ешьте! — объявил их конвоир и захлопнул дверь.

Мишка тут же схватил в руку кусок обжаренного мяса и начал его обгладывать.

— Всю жизнь мечтал так поесть, — прочавкал он, — дома ж не дают, достали уже со своими ножами-вилками. Эх, соли б еще!

Маша скромно грызла кусочек лепешки.

— Этот волхв нас убьет, — тихо сказала она, — мы заняли его место при князе.

— И что? — спросил Мишка, поискал взглядом салфетку и утерся рукавом. — Пойти к нему с повинной?

— Может, стоит с ним просто поговорить? — предложила Маша.

— О чем ты собираешься с ним разговаривать? Ты видела, как он на нас смотрел? Да он тебя по стенке размажет!

Маша пригорюнилась, но буквально на минутку.

— Давай вернемся к Фекле! — сказала она и вскочила.

— Зачем еще? — заныл Мишка, которому после сытного обеда было лень двигаться.

— Спросим у нее, что нам делать дальше. Она же с кем-то там постоянно разговаривает, может, ей подскажут…

Девочка вскочила и подбежала к двери.

— Выпустите нас, — заявила Маша стражнику, который перегородил ей дорогу.

— Нельзя, — отрезал часовой.

Маша удрученно села на место.

— Вот ничего без меня сделать не можешь, — сказал Мишка и встал. — Мы будущее видим, — сообщил Мишка стражнику, — вот я и вижу, что ты нас отпустишь, а тебе за это ничего не будет.

Воин завис наглухо, и пока он хлопал глазами, Миша с Машей успели проскочить мимо него за дверь.

— Могла б и спасибо сказать, — сказал Мишка, оскорбленный тем, что Маша не оценила его выдумку.

— За что? — отрезала девочка. — За то, что сбежать хотел, когда меня волхв схватил?

— Я за помощью хотел сходить! — крикнул Мишка.

— Ага, конечно!

Маша скользнула по Мише взглядом холодным и противным, как лягушка. И у него внутри стало так же холодно и противно. Ведь действительно сбежать хотел, что уж себя-то обманывать… Чтоб заглушить это противное чувство, Мишка принялся ругать все вокруг.

— Как они тут живут? — сказал он раздраженно. — В их двери только карлик пройдет, не треснувшись головой. И в каком веке, наконец, придумают туалеты?!

Фекла была у себя во дворе. Она сосредоточенно толкла в ступке что-то зеленое и довольно вонючее.

— Фекла, помогите нам, — с порога выпалила Маша. — Мне нужно знать что-нибудь про княжьего волхва.

— Не волхв он, — спокойно сказала Фекла, — он чужеземец, грек. Не понять ему нас.

— Но князь же ему верит… — расстроилась Маша.

— Мало ли кому он верит, — хмыкнула Фекла. — Недоброе у этого вещуна сердце. Если что — себя спасать будет, про других и не подумает. Все бросил, сюда за богатством подался, в сундуке уже много чего лежит…

— Понятно, такой же как все! — резюмировала Маша. — Спасибо за помощь.

— Да не за что, — прошептала Фекла, вываливая густую зеленую жижу в тряпицу. — Мне говорят, я уж с вами не увижусь. Но этот дом будет ждать вас. Ступайте с миром.

Маша и Миша почти бегом бросились обратно в терем князя.

— Слушай, и лапти уже не трут! — жизнерадостно сообщил Мишка.

Маша сосредоточенно шла, глядя себе под ноги.

— Только снизу под рубаху поддувает и помыться очень хочется! — добавил Мишка, — Интересно, они тут вообще не моются? И еще — а ты заметила, что тут детей нет? То есть совсем маленькие есть, а больших детей нет. Может, они все в школе?

— Какой школе, — отмахнулась Маша, — они в тринадцать лет уже замужем и детей рожают. А в семнадцать выглядят на сорок. Я как вспомню эти роды… — Маша содрогнулась. — Не буду вспоминать, — добавила она. — Всё, пришли.

— Ну и зачем мы сюда приперлись? — спросил Мишка.

— Не знаю. Но если мы с ним не поговорим, он нас придушит. Напугать его нужно. Только как?

Мишка угрюмо посмотрел на дверь. Вступать в разборки с волхвом очень не хотелось. Вообще ничего не хотелось. Хотелось плюнуть на все и с криком: «Разбирайтесь сами!» гордо удалиться.

— Ладно, я пойду к нему, — сказала Маша и потянулась к дверной ручке.

— Стой! — раздраженно остановил ее Мишка. — Ну что ты вечно рвешь вперед, дай подумать хоть минуту. — Миша поковырял ногой порог и буркнул: — На понт будем брать. — И со вздохом добавил: — Опять всё я…

«Волхв» сидел у себя в покоях. Он был злобен, надут и нос у него распух на пол-лица.

— Зачем пожаловали? — грозно спросил он.

— Поговорить, — сказал Миша. — Я знаю, вы нас отравить хотите.

Прорицатель судорожно сжал что-то в кармане.

— Не берите грех на душу, — продолжил Ми ша. — Лучше скажите князю, чтоб город тут основал.

— А почему я должен вам верить? — прошипел волхв.

— Да потому что иначе мы расскажем князю, что у вас в сундуке, — сообщил Мишка.

— Что вам надо? — зло спросил волхв.

— Во-первых, не надо нас убивать, — быстро встряла Маша. — А во-вторых, расскажите нам, что здесь происходит. Где мы?

— Как где? — оторопело спросил волхв. — Были Кучковы села, а теперь князевы. Теперь вот позвал братов своих сюда, в Москов. Ждем со дня на день. Вон князь Олег уже наперед приехал, пардуса привез. Жрет в три горла.

— Пардуса? — удивился Мишка.

— Это барс, наверное, который во дворе в клетке сидит, — догадалась Маша.

— А зачем Долгорукому барс? — спросил Мишка. — То есть пардус?

— Да кто ж их знает, этих князьев! — раздраженно ответил «волхв». — На завтра вон обед готовят, сильный будет обед. Потом напьются, биться будут. Разворотят весь терем, повыловят всех девок в округе, дня три будут гудеть… Потом на радостях начнут клясться друг другу в верности до конца дней своих.

— Вы это откуда знаете? — спросил Мишка.

— Я ж провидец! — вздохнул волхв. — Да на этих встречах всегда так…

* * *

Грек, хоть и чужеземец, предсказал все правильно. Если раньше Мишка с Машей еще как-то преклонялись перед титулом «князь», то после разгульного веселья, устроенного Юрием Владимировичем в честь «высоких гостей», остатки трепета улетучились.

Больше всего это напоминало обычную деревенскую пьянку. Такие же объятия, «дружеские подколки», визг девок, неразборчивые песни, которые не давали никому заснуть до утра, и битвы стенка на стенку. Разница заключалась в том, что не было участкового, который пришел бы и припугнул дебоширов. Князья были тут хозяевами.

Маша, которая вроде бы устала удивляться, просто окаменела, увидев жутковатую картину. Один из гостей, Владимир Рязанский, отловил какую-то старушку и, пьяно хихикая, пытался зарубить ее мечом. Дружинники подбадривали «батюшку-князя» хмельным хохотом. Женщину спасало только то, что Владимир не мог удержать тяжелый меч даже двумя руками, все время заваливался набок. А страшнее всего было то, что старушка не пыталась ни защищаться, ни бежать. Только бормотала что-то жалобное.

Маша, когда смогла снова думать и двигаться, хотела броситься на помощь беззащитной жертве, но сдержалась. Она поняла, что дружинники просто бросят одну игрушку, чтобы развлечься с другой.

Маша в слезах прибежала в овин, где поселили их с Мишкой, и долго пыталась объяснить, что с ней, изрядно струхнувшему Мишке.

Пьяный ор на пиру у князя притих только к утру.

— Надо отсюда валить, — пробормотал Мишка, уже засыпая. — Только как?

Этому вопросу: как выбраться из такого гиблого времени, Маша и Мишка посвятили весь следующий день. Все равно их никто не замечал. Вчерашние бражники или валялись где попало, или бродили с выражением муки на бородатых физиономиях. Все прочие почитали за лучшее прятаться.

Мишка вышел из овина только утром, чтобы добыть еды и питья. К счастью, с этим проблем не было — пиршественные столы не опустели за ночь.

Ребята снова и снова прокручивали в голове два раза, когда их перенесло во времени вперед. По всему получалось, что переносы случались в те моменты, когда удавалось вспомнить что-то из истории.

— Давай сейчас попробуем, — предложил Мишка. — Ты помнишь что-нибудь про эту княжескую встречу?

Маша потерла лоб.

— Не очень… Я с историей не дружу, вот если б нужна была математика или физика, то я…

— Понятно, — хмуро сказал Мишка, — не гуманитарий.

— А сам? У тебя с историей как?

— Да не пошла бы эта… ой… — Мишка вовремя спохватился. — Да у нас училка такая, я ей натрындю всякой ерунды, она мне «пятерку» и поставит. Главное улыбаться и говорить складно.

Мишка опасливо посмотрел по сторонам. Не хватало снова провалиться назад в глубину веков из-за неуважения к учительнице истории.

— Я выучу! — торжественно пообещал Мишка, обращаясь неизвестно к кому. — Вот вернемся — весь учебник вызубрю!

Но время никак не среагировало. Видимо, обещаниям история верила мало.

Так ничего и не надумав, они решили отправиться на поиски грека-прорицателя. Как-то так выходило, что только с ним они и сошлись за эти пару дней. Они заглянули в княжий терем, но «волхва» там не оказалось. Маша предусмотрительно стянула из кадушки пару больших кочанов квашеной капусты, и они продолжили поиски.

Несколько раз приходилось прятаться, заслышав нетвердые шаги кого-нибудь из князей или дружинников, но пока никому на глаза не попались. Правда, и грека не обнаружили. Тогда Маша предложила сходить на речку умыться. А если вода не очень холодная — то и искупаться. Вода оказалась ледяной, так что ограничились коротким умыванием. Зато натолкнулись на прорицателя. Он сидел на берегу в такой тоске, что даже Мишка пожалел бедолагу.

— Доброе утро, — поздоровался он.

В ответном взгляде грека читалась лютая ненависть. Он, кажется, посчитал такое пожелание издевательством. Маша торопливо сунула ему в руки квашеные кочанчики. Прорицатель с минуту смотрел на них, явно не понимая, что это.

— Это вам, — пояснила Маша. — Легче будет, если поедите.

Грек молчал. Мишка отобрал один кочан, оторвал от него лист и с аппетитом захрумкал. Надо сказать, капуста оказалась отменной. Мишкин дедушка раньше на балконе квасил — но его продукту до этой вкуснятины было далеко.

Прорицатель осторожно последовал примеру Мишки. После первого же листа глаза приобрели осмысленность, а когда грек умял весь кочан, то уже смог говорить.

— Благодарствую, — просипел он. — Думал, помру после таких праздников…

— А что хоть праздновали-то? — поинтересовался Мишка.

— Союз, — прорицатель иронично скривился, — вечный. Поклялись наши князьки «жить в любви и единстве до конца живота, иметь одних друзей и врагов и сообща стеречься от недругов»…

Длинная цитата измотала грека, он закрыл глаза и пару минут отдыхал. Маша и Мишка терпеливо ждали, пока он скажет еще что-нибудь, — вдруг это пробудит какие-нибудь воспоминания об истории. Мишка даже сунул ему свой кочан.

Грек, не открывая глаз, дожевал подношение и произнес уже отчетливее:

— А город будут ставить… как вы сказали.

— Вы их уговорили? — почему-то обрадовалась Маша.

— Они сами себя уговорили, — ответил грек. — Тут крепость нужна. Вот и поставят. Ворота на полдень и закат…

В городке начали звонить — тревожно и обреченно. Возможно, кто-то из похмельных гостей решил что-нибудь поджечь, и теперь горожане били в набат. На прорицателя этот звук произвел странное действие. Неожиданно он побледнел, подхватился и скрылся в буреломе.

Маша и Мишка вздохнули. Пока информация «волхва» им мало помогла.

— На полдень и закат, — сказал Миша, просто чтобы что-то сказать. — В смысле — на юг и запад?

Машка кивнула.

— Интересно, — задумалась Маша. — А на восток и север почему не делают?

Мишка пожал плечами.

— Давай рассуждать, — встрепенулась Маша. — Они договорились жить в любви и дружбе. Они договорились ставить тут город. Вспомни, пожалуйста, может что-нибудь такое в учебнике было?

— Слушай… — тихо сказал Мишка, — так это ж и есть первое упоминание Москвы в летописи!

— Так вот этот разгром мы как праздник отмечаем?! — возмутилась Маша.

На сей раз их забросило в лето. Даже не поинтересовавшись, какой век на дворе, Маша и Мишка полезли купаться.

Глава 3. Добрый князь

Москвест

— Как же хочется нормальные брюки надеть! — сетовал Мишка, ежась в широкой льняной рубахе.

— И нормальные босоножки, — поддакнула Маша. — И мыла б хоть кусочек… Про шампунь и не мечтаю. Ладно, хоть пыль с себя смыли.

Маша распустила мокрые после купания волосы.

— Ну что, в город пойдем? — спросил Миша. — Или сначала к Фекле?

Но Маша была не в настроении куда-то идти, Маша была в философском настроении.

— Слушай, вот лежим мы в траве, никого не видим, — начала рассуждать она, — и мы вне времени. Сейчас может быть десятый век или двадцатый. Трава совсем не изменилась.

— Это ты к чему? — подозрительно спросил Мишка.

— А к тому, что дома мы никогда не обращали внимания, как хорошо, когда вот так лежишь, почти чистый, и тебя никто не пытается спьяну мечом зарубить.

— Ну, дома мы и штанам редко радовались. Я уж молчу про носки. И зубные щетки.

— Ладно, пойдем, — вздохнула Маша.

Она с трудом заплела косу и спрятала ее под платок.

— Выгляжу, как чучело, — констатировала она, глядя в воду, — а все вокруг говорят, что красавица. В принципе, и в этом времени можно найти что-то хорошее.

Мишка только глаза закатил.

— Мясо у них вкусное, — причмокнул он. — Пойдем. Кстати, тебе не кажется, что дымом пахнет?

Чем ближе ребята подходили к городу, тем сильнее становился запах. Нехороший он был, тревожный. И непрерывное карканье воронья, раздающееся с неба, не добавляло оптимизма.

Миша с Машей, не сговариваясь, свернули с протоптанной дороги в лес, чтобы подойти к городским воротам под прикрытием деревьев. Но это прикрытие ничуть не смягчило удара от увиденного. Выжженное пепелище. Огрызки домов, торчавшие кривыми зубьями дымящиеся остатки городской стены.

— Хорошо князья погуляли, — пробормотал Мишка.

— Наверное, это все-таки не князья, — неуверенно сказала Маша. — Смотри, город стал гораздо больше. Вот того куска стены вообще не было.

— Его и сейчас нет, — мрачно заметил Мишка. — И как мы узнаем, где мы? Спросить, похоже, не у кого.

— Помнишь, Фекла говорила, что ее избушка будет ждать нас. Пойдем туда, — предложила Маша и с облегчением отвернулась от жуткой картины уничтоженного города.

По дороге к Фекле ребята подавленно молчали.

— Знаешь, что самое страшное, — сказала Маша. — Москву сожгли. Вряд ли она быстро возродится после такого. А значит — ход истории нарушился.

— Если б он нарушился, сюда бы уже примчался Городовой и все исправил бы.

— А вдруг он про нас забыл? — в ужасе спросила Маша. — А вдруг он нас потерял? А вдруг с ним что-то случилось?

— Не ной, а? — рявкнул Миша. — Без тебя тошно!

Избушка Прасковьи стояла на том же месте. Только еще сильнее вросла в землю. Осторожно пробравшись к ней, ребята заглянули внутрь. В нос ударил резкий запах трав.

— Фекла! — позвала Маша.

— Ну я Фекла, чего надо? — раздался суровый голос у них за спиной.

— Нет, вы не Фекла, — испугалась Маша.

На них смотрела не старуха, а довольно крепкая женщина с суровым, как будто высеченным из камня лицом.

— Или не та Фекла, — добавила Маша испуганно.

— Откуда пришли? — спросила женщина.

— Издалека, — уклончиво ответила Маша. — Мы не знали, мы не думали, что тут все так…

— Двоих я спасла, — сказала Фекла. — Девочку себе возьму, выучу ее, а что делать с отроком, не знаю.

— Двоих, — дрожащим голосом спросила Маша. — А где…

— Всех вырезали. Всех! Ироды поганые, и младенцев не пожалели. Все церкви, все монастыри пожгли, кого не сожгли, того порезали. И я знаю, кто вы, — без перехода сменила тему женщина. — Прабабка моя, тоже Фекла, сказала, что придут ко мне отрок и отроковица, — красивые, но сильно глупые.

— Чего это мы глупые?! — немедленно взвился Мишка.

Фекла, даже не посмотрев на Мишку, зашла в дом.

— Тоже мне, умная нашлась, — пробурчал Мишка. — Живут тут по уши в грязи, туалет изобрести мозгов не хватает.

— Тихо, — шикнула Маша и пошла вслед на Феклой-внучкой. — А что еще вам про нас сказала та Фекла?

— Невелики вы птицы, чтоб про вас долго разговаривать. Хотите, ночуйте. Не хотите — идите свой дорогой.

— Помочь вам чем-нибудь? — робко предложила Маша.

— Нет, — отрезала женщина, — Много знаете, ничего не умеете.

— Но город выживет? — тихо спросила Маша.

— Город? — удивилась Фекла и внимательно посмотрела на Машу.

И опять у девочки возникло устойчивое ощущение, что ее мозг сканируют.

Фекла быстро отвернулась, но Маше показалось, что она увидела на ее лице подобие улыбки.

— Красиво, — задумчиво сказала Фекла. — Жаль не доживу.

— Что красиво? — спросил Мишка, который со скучающим лицом появился у порога.

— Город выживет, — сказала Маша. — Значит, с историей все нормально, Городовой не придет. Нужно выбираться самим.

Маша и Миша сидели на траве и пытались думать.

— И как мы узнаем, какой это век, если от города ничего не осталось? — размышляла вслух Маша. — С другой стороны, если эта Фекла — правнучка той Феклы, то прошло лет 90 или 100. А перенеслись мы из 1147 года. То есть сейчас около 1240 года.

Мишка зажмурился, ожидая перемещения, но ничего не произошло.

— Ладно, — продолжила Маша, — наверное, этого мало, нужно понять, что случилось.

— Ироды поганые, Фекла сказала, — сообщил, зевая, Мишка, — пришли, и все выжгли.

Участвовать в мозговом штурме ему было лень.

— Ироды, ироды, — забубнила Маша. — Что за ироды?

И тут ее осенило.

— Монголо-татары! Ой, уродо-татары! Ой, эти уроды татаро-монголы! Ну ни фига себе иго! Сволочи! Я это как-то по другому себе представляла!

КОЕ-ЧТО ИЗ ИСТОРИИ. Похоже, наших героев перекинуло действительно примерно в 1240 год — точнее, в 1237-й, год нашествия Батыя на СевероВосточную Русь, когда монголы сожгли много городов, включая и Москву. Кстати, Маша ошибается, называя «иродов» «татаро-монголами». Такого народа никогда не существовало. Были монголы, именно они на несколько веков подчинили себе Русскую землю.

Реальность дернулась — и рывком стала другой.

* * *

Первое, что бросилось в глаза — тропинка к городу. Если раньше это была небольшая колея, частично заросшая травою, то сейчас она превратилась в широкую наезженную дорогу.

— Хороший признак, — обрадовалась Маша.

— Я б рано не радовался, — скривился Миша. — Еще неизвестно, кто тут ездит.

В ответ на его слова из-за поворота показалась большая подвода с бревнами, которая медленно протащилась мимо. Управлял ей дремлющий мальчишка лет восьми.

Миша и Маша не успели вылезти обратно на дорогу (на всякий случай при звуках приближающегося транспорта они спрятались), как показалась волокуша, груженая корзинами. А потом еще одна, заваленная мешками и тюками.

Чтобы не попадаться на глаза, путешественникам во времени опять пришлось пробираться к городу через лес.

— Вау! — воскликнул Миша, взойдя на очередной холм.

— Вау… — выдохнула Маша.

Москва выросла. Куча людей суетилась возле обновленных крепостных стен. Здоровые мужики швыряли друг другу огромные бревна, как будто это были счетные палочки. Собственно, издалека они выглядели ничуть не больше.

— Слушай, мы, наверное, сильно перенеслись во времени, смотри, какой город отгрохали. Пошли скорее, может, они уже до кафе додумались.

И Миша вприпрыжку сбежал с холма.

— Ни о чем, кроме себя, думать не может, — вздохнула Маша и пошла за ним.

Вблизи новые крепостные стены выглядели более чем внушительно. Особенно после хлипких хибарок, которые стояли тут для ребят буквально вчера.

— Побереги-и-ись!

От этого оклика Маша подпрыгнула и шарахнулась в сторону, а мимо ее уха просвистела палка.

— На заработки пришли?

Мужик, поймавший палку, смотрел на Машу с нескрываемым любопытством.

— На заработки, — немедленно согласилась девочка и опустила глаза.

Взгляд мужика ей очень не понравился.

— Заработки, — фыркнул Мишка в сторону. — Делать больше нечего!

— Иди, девка, на княжий двор, — сказал мужик.

Маша быстро-быстро закивала и заспешила прочь. Миша за ней.

— Ты что, правда, на княжий двор собралась? — прошипел Миша ей в спину. — Зачем? Что мы там забыли?

— А что ты предлагаешь? — поинтересовалась Маша.

— Я предлагаю поесть, — заявил Мишка.

— Слушай, — взвилась Маша, — у нас нет денег, их надо сначала заработать.

— Зачем? — удивился Миша. — Нас же все кормили до этого. Да и не собираюсь я тут задерживаться, нужно дальше переноситься. Я домой хочу.

«Он не собирается здесь задерживаться, — вздохнула Маша. — Какие мы оптимисты…»

Княжий двор отыскался без труда. Теперь это был большой, добротный деревянный терем. Правда, видно его было с трудом — вокруг возвышались мощные стены из толстенных бревен.

— Так, — торопливо сказала Маша, — только давай без всяких выкрутасов. Не надо в князя камнями швырять, носы никому разбивать тоже не нужно…

— Да ладно, — отмахнулся Мишка, — попался один нервный урод… Теперь князья, наверное, поспокойнее. Интересно, а теперь — это когда?

Он требовательно посмотрел на Машу, как будто она была обязана определять год, кинув один беглый взгляд на стены. Маше хватило ума просто промолчать в ответ на этот взгляд.

— Опять придется все самому выяснять, — буркнул Мишка, и теперь Маша сдержалась уже с большим трудом.

Мишка размашистым шагом направился к ограде, Маша двинулась за ним.

Ворота нашли быстро — по небольшой обтрепанной толпе. Человек десять оборванцев всех возрастов расположились плотной группой. Когда Мишка попытался обойти их, всклокоченный босой старичок в неимоверно грязной и рваной рубахе преградил ему путь клюкой.

— Куда?

— К князю, — Мишка собирался идти напролом, но путь ему заступили две худые, жутко пахнущие и соответственно выглядящие старухи.

Впрочем, Маша не удивилась бы, узнав, что «старухам» лет по двадцать. Она уже стала осваиваться в этом мире. Поэтому дернула за рукав Мишку, который был готов полезть в драку, и спросила как можно жалостнее:

— А князь — он добрый?

Старик критически оглядел ее и ответил, довольный результатом осмотра:

— Не тутошние, что ль?

Но палку не убрал.

— Нет, — быстро ответила Маша.

— С Литвы?

— С Литвы, ага, — Мишка сообразил, что лучше поддакивать. — Так какой у вас сейчас князь?

— Ныне как и давеча — Иван Данилович.

Оборванцы согласно закивали.

— Хороший князь…

— Добрый…

Мишка и Маша удивленно переглянулись. Что-то не помнили они никакого Ивана Даниловича.

— Милость дает убогим, не жалеет, — продолжил старик и тут же забеспокоился. — А вы за милостью? Вам пусть ваш Идимин дает!

— Мы не за милостью, — важно сказал Мишка, — мы по делу. Можно сказать, послы.

Важность его не произвела действия, оборванцы глянули на «послов» иронично.

— Мы на службу к нему поступать идем! — пришла на выручку Маша. — Переводчиками.

— Чего?

— Ну… этими, — тут в Машиной памяти всплыло нужное слово, — толмачами.

— Ну-ка, скажи чего на литовском!

Такого поворота Маша не ожидала и уже ругала себя за глупую придумку, но тут выручила Мишкина самоуверенность и полжизни, проведенные им в спецшколах.

КОЕ-ЧТО ИЗ ИСТОРИИ. Литва (Великое Княжество Литовское) во времена Ивана Даниловича как раз набирала силу. Правил там в то время князь литовский Гедемин — тот самый, которого оборванцы назвали Идимином. Но большую часть населения Литвы (по оценкам историков — около 90 %) составляли славяне, наследники Киевской Руси. Поэтому москвичей не удивило, что «литовцы» говорят на понятном им языке. Правда, был и чисто литовский, балтийский язык — вот его знание и требовали продемонстрировать от Мишки с Машей. Хорошо, что тогдашние москвичи слабо разбирались в иностранных языках.

— Сам хэв мит, энд кэннот ит, — принялся он декламировать любимое стихотворение своего репетитора. — Сам каннот ит зэт вонт ит. Бат ви хэв мит, энд ви кэн ит, энд лет зе лорд кэн би сэнкит![4]

Толпа выслушала этот спич с живым интересом.

— Ну и чего он набалакал? — обратился к Маше старик, который был, судя по всему, за главного.

— Добрый день к вам в дом, — выпалила Маша. — Покушать есть?

Кажется, собравшихся удалось убедить. Одна из худых теток вытащила откуда-то из недр своего балахона надкушенное яблоко и протянула — но почему-то не Маше, а Мишке. Тот с готовностью принял, даже не подумав поблагодарить, откусил чуть не половину — однако спохватился и передал остальное Маше.

— Может, и возьмет, — задумчиво процедил старик. — А что еще вы…

Дальнейший допрос был остановлен сдавленным голосом кого-то из оборванцев:

— Князь! Князь!

В секунду с толпой произошло превращение. Хотя в это было трудно поверить, но убогие стали еще более жалкими, страшные пострашнели, а согнутые скрутились чуть не колесом. Большинство вдруг стало приволакивать ногу, кривить глаз или подергивать головой.

И при этом все взгляды (даже у внезапно окосевших) были прикованы к воротам.

Князь, как и в прошлый раз, ехал верхом в сопровождении свиты. Однако впечатление он производил гораздо более выгодное, чем Долгорукий. Особенно приятно было смотреть на его лицо: вроде бы и неказистое, но очень добродушное. Казалось, что этот человек тебя никогда не предаст, не обманет и вообще — голову за тебя положит. Впрочем, оборванцев интересовала не голова Ивана Даниловича. Всех интересовал толстый кошель на его поясе.

— Хорошо, — прошептала одна из «старух», оказавшаяся рядом с Машей, — полная калита. На всех хватит. Ты, девка, тоже хватай — и тикай.

Князь увидел собравшуюся толпу, разулыбался ей, словно близким родственникам на собственных именинах, и принялся развязывать свой кошелек. То есть калиту…

Деньги полетели в толпу, началась свара, из которой ребята выбрались с большим трудом. Если б Маше не попало денежкой прямо в глаз, они б ничего не поймали. А теперь, отбежав на приличное расстояние, ребята принялись рассматривать монетку.

КОЕ-ЧТО ИЗ ИСТОРИИ. Как вы уже, наверное, догадались, Иван Данилович — это Иван по прозвищу Калита (впрочем, как и Долгорукий, он получил свое прозвище уже после смерти). В его княжение Москва своих денег еще не чеканила, эту роскошь смог позволить себе только сын Калиты — Иван II. И вообще, с XII по XIV век на Руси продолжался так называемый «безмонетный период», когда монет в обращении было очень мало, и чеканились они в основном в Европе. Так что, скорее всего, Маша и Миша рассматривали какую-нибудь иностранную монету.

— Вот и поедим, — обрадовалась Маша.

— Ты что? — возмутился Мишка. — Ты представляешь, сколько она стоит дома? Да это дурные деньги, мы озолотимся! А ты хочешь это сокровище за еду отдать?

— Ты же сам все время ноешь, что есть хочешь!

— Еще не хватало за эти отбросы еще и платить!

— За все в жизни приходится платить! — взвилась Маша.

— Я тебя умоляю, ты эти свои мудрые мысли оставь для нищих! У тебя их тоже полная калита!

— Калита? — переспросила Машка, нахмурясь.

— Был же такой князь, да? — уточнил Мишка.

— Иван Калита! — воскликнули ребята почти одновременно и замерли.

— Ну и? — спросил Мишка через пару секунд. — Почему нас никуда не переносит?

— Может, мы неправильно угадали? Или нужно угадать что-то не то? — задумалась Маша.

— То… Не то… Что они там, с ума посходили? — возмутился Мишка. — Мы угадали, что еще надо?

— Цыц! — шикнула Маша. — Еще не хватало обратно унестись!

На улице стало стремительно темнеть.

— Надо искать место для ночлега, — сказала Маша.

— Я не собираюсь спать голодным, — забубнил Мишка.

— Флаг тебе в руки, — огрызнулась Маша и осмотрелась. — Лично я пойду в ближайший сарай и буду ждать утра.

Миша несколько минут попереминался с ноги на ногу, поругался в темноту, а потом быстренько шмыгнул за Машей.

* * *

Маша проснулась первая. Вставать очень не хотелось, она тихо лежала и смотрела на то, как первый луч солнца бесшумно двигается по стене.

Этот самый луч был сигналом к подъему. По двору уже бегали девки с ведрами, где-то голосили петухи, мычали коровы. Мишка спал, развалившись на куче сена, даже во сне не переставая раздраженно чмокать губами.

— Миш, вставай! Миш! Миша-а-а!

— Аааа… Что?

— Миш, пойдем, нужно попытаться попасть к князю.

— Ну так иди и попадай, отстань, дай поспать…

Маша еще потеребила его, а потом вздохнула и выбралась из сарая.

В рассветном солнце княжий терем выглядел так красиво, что Маша стала как вкопанная, открыв рот. Его деревянные некрашеные стены светились как будто изнутри, а всякие деревянные финтифлюшки, незаметные вечером, сейчас казались нарисованными прямо в воздухе.

— Что стоим? — раздалось над ухом. — Поприходят из глуши и пялятся! Ты из Кречетников или из Хамовников?

— Из Кречетников, — ответила Маша, уже поняв, что отвечать нужно быстро и уверенно.

— Еще два десятка перепелов, — сообщила строгая пожилая женщина в платке и сарафане.

— Зачем? — не удержалась от вопроса Маша.

— Будет пир княжий, — гордо ответила женщина, но тут же спохватилась. — А вообще, не вашего ума дело, ваше дело мои слова куда надо передать.

Маша кивнула.

— Ну что стоишь! — прикрикнула женщина. — Беги давай скорее!

Маша попыталась сделать жалобное лицо.

— Мне б хлебушка хоть кусочек, кушать хочется.

— Поразводили попрошаек, — забурчала женщина, но смилостивилась. — Ладно, сейчас вынесу…

Заскочила в терем, швырнула Маше в руки кусок лепешки, подтолкнула ее к воротам и ушла.

Маше пришлось втихаря пробираться обратно, к Мишке в сарай.

— Миша, я… — начала девочка и осеклась.

Рядом с Мишкой, просто неприлично рядом, сидела девка и, глупо хихикая, скармливала ему что-то вкусное. Мишка радостно засовывал в рот еду, одобрительно смотря, как девка наваливается на него сочной грудью.

— А кто это? — беззлобно спросила она, заметив Машу.

— Где? — Мишка крутанул головой. — Это сестра! — тут же, не моргнув глазом, соврал он.

Маша тупо смотрела на происходящее.

— А! — обрадовалась девка. — А такой брат у тебя пригожий! А я захожу, а он тут один лежит. Не дело такому красавцу одному лежать.

Девка захихикала и прижалась к Мишке еще сильнее.

— Я за едой ходила, — сказала Маша.

— Да не надо уже! — сказал Мишка. — Меня покормила… Кстати, тебя как звать?

— Агаша.

— Во! Меня Агаша покормила.

И Мишка по-хозяйски обнял Агашу. Та так радостно к нему прижалась, что Мишка немедленно покраснел и убрал руку.

— Агафья! — раздалось с порога. — И где тебя носит, тварь поганая? Сколько можно ждать!

Девка подскочила как ужаленная, кинула через плечо:

— Я к тебе ночью приду!

И унеслась на бешеной скорости, сверкая грязными пятками.

— Ну что ты так смотришь? — спросил Миша, глядя на окаменевшую Машу. — Ну пришла, ну покормила. А что я, по-твоему, отказываться должен?

Маша вышла из ступора через пару минут.

«Собственно, а что нового, — подумала она. — Что все мужики — козлы, я и так знала, спасибо маме, предупреждала много раз. А Мишка мне никто… Тот, который „типа папа“, так он маме мужем был. И то слинял, как только привалилась такая вот… Агаша. А Миша мне ничего не должен. Ну, в очередной раз про меня не подумал, ну и что?»

— Ты б мне хоть еды оставил, — тихо сказала Маша.

— Ой! — искренне огорчился Миша. — А тебя разве не покормили?

Маша с остервенением вгрызлась в сухую лепешку.

* * *

— Нам нужно пойти куда-то в Кречетники и передать заказ на перепелов, — со вздохом сказала Маша.

— Да ну, — отмахнулся Миша, — делать больше нечего. Что нам там делать в этих Кречетниках? Тут нужно тусить, вокруг княжеского двора. Тут хоть какая-то жизнь, может, что и выясним.

— Ну да, — вздохнула Маша, — если про князя мы еще что-нибудь можем вспомнить, то про все остальное — шансов почти нет.

— Вот и подумай, — предложил Миша. — Что ты помнишь про этого Калиту?

— Да почти ничего, — вздохнула Маша. — Знаю, что он жил в одно время со святым Петром.

— Кто это? — изумился Мишка.

— Святой. Покровитель Москвы, чудотворец. Его на иконах часто изображали. У бабушки висела.

Маша осеклась, не желая вдаваться в личные подробности. Уж больно трепетно относилась ее бабушка к этой иконе.

— В то время он был митрополитом, — сухо продолжила она.

— Ну и нормально, — сказал Мишка, — классный повод. Пошли, скажем, что мы пришли к святому Петру. Божьи люди, тыры-пыры…

— Ты хоть креститься умеешь, божий человек? — фыркнула Маша.

— Вот он меня и научит, — отмахнулся Мишка.

Сказать легко, сделать оказалось гораздо сложнее. Пробиться к князю почти невозможно, его не поймать. Дважды удалось увидеть его мельком, оба раза их теснили в сторону.

— Нужно проникнуть в терем, — сказал Мишка, с трудом увернувшись от конного отряда, следовавшего за князем. — Так мы до него не докричимся.

Маша никак не прокомментировала эту гениальную идею.

— Значит так, — продолжил он, оглядевшись, — сейчас ты пойдешь к терему, прикинешься дурочкой и будешь проситься на работу.

— Почему я? — возмутилась Маша.

— Да ты посмотри, ни одного мужика вокруг! Они где-то на стройке, наверное, работают. Или на войну ушли. Я тут, как дурак, все на меня пялятся.

— Ладно, — согласилась Маша. — А дальше что?

— Не знаю, что дальше! — возмутился Мишка. — У тебя есть идеи получше? Иди, вид у тебя что надо.

Маша вспыхнула, попыталась стряхнуть с рубахи грязь, поправила платок.

— Да бесполезно, — фыркнул Мишка, — и не нужно. Они тут все такие красавицы. Я буду в засаде сидеть. Как только тебя примут, я выскочу и договорюсь.

Вокруг терема Маша ходила долго, все никак не могла вклиниться в окружающую суету. Пару раз она попробовала обратиться к девкам, пробегавшим мимо, но те ошалело спрашивали:

— А?

И неслись дальше.

Помог случай. Та самая женщина, которая отправляла Машу в Кречетники, вышла из терема и, не глядя, вывалила прямо Маше под ноги здоровый горшок с помоями.

— Ай! — крикнула Маша.

— И ходют, и ходют! — рявкнула женщина.

И тут появился Мишка, который аккуратно плюхнулся на колени рядом с помоями, потянув за собой Машу, которой ничего не оставалось, как рухнуть в самую их середину. Мишка заголосил на одной ноте.

— Ай, матушка, две недели шли, ничего не ели! Молва идет по свету, что святой Петр чудотворец в святом граде Москве живет. Пустите с ним поговорить, Христом богом просим!

При упоминании святого Петра лицо женщины прояснилось, но быстро приняло прежнее пресное выражение.

— Что ж вы к князю в терем ломитесь, а? Шли б к митрополиту на подворье. И вообще… Давно уже Петра схоронили.

— Ай-ай-ай, — закричал Мишка и закрыл лицо руками. Получилось очень убедительно, как будто он узнал о смерти близкого человека. — Мне столько надо было ему сказать, столько сказать, — голосил Миша, не отнимая рук от лица. — О, Петр, как же так… На кого ж ты нас покинул…

Вокруг ребят уже собралась небольшая толпа. Дворовые девки, разинув рты, пялились на безутешного отрока, даже ленивая охрана высунулась из своих комнат.

— Глафира, надо б их к князю, — предложил один из воинов. — Петра знают… Князь, если прослышит, что мы их прогнали, зашибет насмерть.

— В гридницу их! — приказала Глафира. — И глаз не спускать, а то еще сопрут чего.

Гридница оказалась вовсе не темницей, а комнатой для гридны, то есть княжеской дружины. И была она почти пустая, — видно, князь со своими воинами куда-то отбыл из терема. Сидеть было скучно. Маша пошаталась из угла в угол и заглянула в соседнюю клеть, где суетилась Глафира.

— Давайте подсоблю, — предложила она.

Глафира глянула грозно, но согласилась.

— Мед по кувшинам разлей. Только не пей!

Маша б и не смогла это пить, напиток был крайне неаппетитный, ни по виду, ни по запаху.

— Издалече пришли? — спросила Глафира.

— Очень, — ответила Маша.

Глафира сунула ей в руки кувшин.

— Пойдем, отнесем в столовую избу.

Столы для пира были накрыты.

Выглядело все очень пышно, стол был заставлен золотыми и серебряными ковшами в виде лебедей, но бардак был немыслимый.

— Ой! — сказала Маша. — А давайте вот эту чашу сюда переставим. И вот этих птичек можно кусочками нарезать. И хлеба на том конце стола нет. И давайте блюдо почистим, оно потемнело совсем.

Глафира посмотрела на Машу с подозрением.

— Ты, девка, прислуживала кому?

— Давно дело было, — быстро соврала Маша, — но хорошим людям.

Маша вспоминала мамины уроки сервировки стола и лихо переставляла блюда.

Глафира смотрела на нее сначала с подозрением, а потом с восхищением.

— Если князь не прикажет вас убить, возьму тебя на службу.

— А зачем князю нас убивать? — удивилась Маша.

— А я почем знаю? Не нашего это ума дело. Как князь решит, так и будет. Ему виднее.

* * *

То, что князь едет, было слышно издалека. Вдруг стали накатывать волны звуков с улицы: цоканье, свист, крики, лошадиное ржание. И эта какофония, приближаясь, в несколько раз усиливала скорость, с которой носились по терему девки с разной снедью.

Во время ужина Машу и Мишу совсем затолкали, столько народу носились вокруг столовой избы с различными переменами блюд. Ужин тянулся невероятно медленно, потом внезапно кончился, князь прошел мимо, даже не повернув головы в их сторону.

— Прямо в повалуши пошел, — прошелестела Глафира, — умаялся, бедный. Пойдем, со стола собрать подсобишь.

«Собрать со стола» вылилось в пьянку слуг и огромную уборку, так что отпустили спать Машу совсем поздно. Или уже рано…

Мишка среди ночи проснулся. Руки затек ли, шея не разгибалась. Потому как спал он прямо в гриднице, уронив голову на стол. Не то чтоб он беспокоился о Маше, но, во-первых, одному было неуютно, а во-вторых, очень хотелось в туалет. Миша немного побродил по клети, а потом рискнул выглянуть в коридор. Было тихо. Сгибая голову, чтоб не стукнуться головой о низкий потолок сводов, Мишка стал пробираться к выходу. И он уже почти дошел… Но тут раздались тяжелые шаги, Мишка в страхе заметался, нырнул в первую попавшуюся клеть, чтоб ни с кем не встречаться… И в ужасе понял, что шаги направляются именно туда, где он спрятался. Мишка забился в самый дальний угол, сжался в комочек и затих.

Через некоторое время ему стало совсем туго. До «туалета» он так и не дошел, а руки и ноги затекли еще сильнее. Вошедший же зажег свечи, стал на колени и принялся истово молиться. Причем по его усердию было похоже, что он готов провести так всю ночь.

Мишка пытался приспособиться, потом старался думать о чем-нибудь хорошем, но мысли все больше и чаще сбивались на естественные потребности организма. Да еще и воздух в клети становился все гуще и тяжелее — чад свечей и никакой вентиляции. И вот, при попытке сесть поудобнее, Мишка не сдержался и со стоном перевалился на сторону.

— Кто здесь? — вздрогнул молящийся и поднял голову.

Мишка узнал князя, и ему стало совсем нехорошо.

— Кто посмел войти сюда? — рявкнул князь.

У Мишки от страха помутилось в голове.

— Я — митрополит Петр, — прошептал он.

У князя просветлилось лицо и из глаз покатились огромные слезы.

— Я так счастлив, — прошептал он. — Я ждал тебя. Мне тебя не хватает.

— Ты — молодец, — сдавленно просипел Мишка. — Ты — хороший князь.

— Ты придешь еще? — спросил князь. — Али пришлешь ко мне кого-нибудь? Мне нужны твои советы, мне нужны разговоры с тобой.

Мишкина соображалка сработала мгновенно.

— Придут к тебе отрок и отроковица, Мария и Михаил. Ты приветь их. Они принесут тебе весточку от меня.

— Хорошо, — благоговейно прошептал князь и зашептал молитвы с новой силой.

— А сейчас иди спать, — зашептал Мишка из последних сил. — Иди, тебе нужен отдых.

Князь секунду поколебался, а потом встал, задул свечи и вышел, утирая слезы. Мишка с трудом раскрючился и пулей вылетел следом. Во двор.

* * *

Такого пробуждения не пожелаешь никому.

— Как звать тебя? — орала Маше в ухо Глафира, и со всех сил трясла ее за плечо.

— Маша…

— Мария? — гаркнула Глафира.

— Ну да, да… — девочка с трудом разлепила глаза.

— Вот напасть-то, я а ее работать заставила, — запричитала Глафира. — Ах ты господи, вот беда-то, не сносить мне головы… Ты уж замолви за меня словечко, я ж не со зла…

Глафира суетилась, нервно пытаясь разгладить Машино платье.

— Что случилось? — Маша еще не проснулась и совершенно не соображала, что происходит. — Где Миша?

— Тут я, — сообщал Мишка, которого втолкнули в клеть. — Выйдите все, нам пошептаться надо.

— Но князь ждет, — вздохнула Глафира.

— Подождет! — огрызнулся Мишка. — Оставьте нас!

И когда неожиданно все послушались и гости остались одни в клети, зашептал:

— Слушай, что ночью было…

При дневном свете князь оказался не таким страшным. Он даже, кажется, сам побаивался «отрока и отроковицу», которые стояли посреди горницы. Маша, хоть Мишка и пересказал ей всю сцену в молельне, немножко нервничала. Миша смотрел если не соколом, то, как минимум, гордым голубем.

— Значит, — Иван Данилович переводил хитрый взгляд с одного гостя на другого, — Петр вас ко мне прислал?

— Так и есть, — мотнул головой Мишка, — явился во сне и прислал.

— И что просил передать?

Мишка запнулся. Он как-то не продумал детали беседы с князем. Ему казалось, что главное — попасть пред светлы княжьи очи. А там уж как-нибудь…

Зато Маша успела сообразить, как себя вести. А может, вспомнила обеих Фекл.

— Святой Петр, — произнесла она, не поднимая глаз, — сказывал, что готов на любой твой вопрос ответить. Мы ему передадим, а он ответит через нас.

Князь довольно кивнул. Покорность и робость «отроковицы» пришлась ему по душе гораздо больше, чем наглость «отрока». Калита теперь обращался только к Маше.

— Есть вопрос, — кивнул он. — Что с Тверью делать?

— В смысле? — оторопела Маша, но быстро исправилась. — Славен город Тверь! Пусть живет и процветает!

Глаза Калиты немедленно налились красным огнем.

— Славен город Москва! И нет других славных городов!

Маша съежилась и попятилась, и Мишка немедленно вышел вперед.

— Ну вот пусть Тверь живет и процветает под вашим чутким руководством.

— Во-о-от… — подобрел Калита, — вот так-то лучше. А то ишь… Тверской князь мутит за моей спиной, все ему неймется. Поехал в Орду, получил таки ярлык, проходимец!

— Почему проходимец? — опять некстати встряла Маша. — Ну и пусть бы он был князем в Твери, а вы здесь…

— Что-о-о? — рявкнул Калита. — Или он, или я!

— Почему? — удивилась Маша. — Можно же договориться!

— Ай, отче, — отмахнулся Калита, — ты и при жизни мне это говорил: договаривайся, договаривайся… Хорошо миром, нехорошо войною…

Маша позволила себе поднять глаза на князя. Тот смотрел куда-то в стену, но явно видел то, что другим было недоступно. Вдруг вздрогнул и стал ласковым и приветливым.

— Благодарствуйте, отроки. Воистину вас Петр святой прислал.

Иван Данилович хлопнул в ладоши. За спинами Маши и Мишки вырос жилистый и невообразимо лохматый мужик. Судя по его виду, он был готов немедленно свернуть голову кому-нибудь. Например, двум отрокам, что отнимают у князя его драгоценное время. Однако у Калиты были другие планы:

— Гостей накормить, напоить… — он бросил короткий взгляд на Машину замызганную рубаху, — переодеть. Чего попросят — всего давать. Далеко не отпускать. То люди божьи, они мне надобны в любой миг. Ступай.

Выходя из залы, Маша успела оглянуться. Князь печально смотрел перед собой, а губы его едва шевелились, словно он разговаривал с кем-то ему очень дорогим.

* * *

— Дура ты, — лениво заявил Мишка, изучая недоеденную заячью ногу, — не надо с ним спорить! Далась тебе эта Тверь…

— Сам дурак, — огрызнулась Машка. — У меня тетя в Твери живет…

— Га-га-га, — заржал Мишка, — когда твоя тетя родилась? До этого еще сколько веков!

— Все равно, — упрямо сжала губы Маша. — Воевать-то зачем?

Миша хотел возразить, но только рукой махнул. Набитый живот и новая одежда заметно подняли ему настроение.

— Хорошо еще, что угадала… — Мишка решил победить и последний кусок, и впился в него зубами.

— Я не угадывала! — Маша отхлебнула странного кислого напитка, который тут называли квасом. — Просто войну не люблю. Ты лучше думай, как нам дальше по времени двинуться!

— Как-как? — Мишка со вздохом бросил обглоданную кость в миску. — Своим ходом…

Маша удивленно посмотрела на него. Миша усмехнулся:

— А что тебе не нравится? Кормят, поят… делать ничего не нужно.

Он собирался продолжить, но, заметив, что Маша багровеет, успокаивающе махнул рукой:

— Расслабься, шучу. Буду думать. Только… — он с трудом сдержал отрыжку, — давай не сейчас. Спать охота…

…Разбудили их скоро. Даже умыться не дали, сразу отвели — со всем возможным почтением, но неумолимо — в покои князя.

Иван Данилович выглядел задумчивым и обеспокоенным.

— Совет мне твой нужен, отче, — начал он, глядя куда-то поверх голов Маши и Миши, — что мне делать с этой Тверью… Мне б добраться только до Александра, задушу голыми руками…

— Что вы, что вы! — замахала руками побледневшая Маша. — Вы не можете, вы не должны! Вы же князь, вы пример подаете! У вас должны быть чистые руки! У вас должно быть доброе сердце!

— Сердце у меня доброе, — рыкнул Калита, — я милостыню каждый день раздаю. А вот руки…

Калита задумался.

— У меня должны быть чистые руки… — задумчиво повторил он.

Только Маша открыла рот, чтоб на радостях развить свою мысль, как Калита развил ее сам.

Жаль, не так, как хотелось.

— Я его не буду убивать, — хищно произнес он. — Но я знаю, кто его убьет!

Калита поднялся и проорал за дверь:

— Завтра отбываем!

— Куда? — испуганно спросила Маша.

— В Орду, — отрезал князь. — А вам спасибо, надоумили.

— Подождите, — побледнела Маша, — на что мы вас надоумили?

— Я уж найду, что про него рассказать, — пробормотал под нос Калита. — Его там на кусочки изрубят, а потом эти кусочки по степи раскидают.

— За что? — ахнула Маша.

— Уж я придумаю, за что…

КОЕ-ЧТО ИЗ ИСТОРИИ. Отношения между князьями были, мягко говоря, непростыми. Все они в то время боролись за ярлык — право считаться главным на Руси и собирать от имени ордынского хана дань. Ради этого они были готовы на все. Вот и Иван Данилович вскоре после беседы с нашими героями отправится в Орду с доносом на Александра, князя Тверского. После этого Александр получит приказ явиться к хану. И Александр, и его сын Федор будут казнены, когда приедут к хану. Калита вернется в Москву в великой радости, пошлет войско в Тверь и, чтобы унизить тверчан, прикажет снять с церкви святого Спаса колокол и привезти его в Москву… А ведь Иван Калита был не самым плохим из князей. Обычным. Все такими были.

— Но, но, но… — у Маши отнялся дар речи.

— Молчи, отче! — властно приказал Калита. — Если бы Александр мне покорился, был бы жив. — Иван Данилович оскалился. — Так что все ради замирения. Как ты и учил!

Маша бессильно всплеснула руками.

— Пойдем в храм, — приказал вдруг Калита. — Сегодня там служба особенная, специально для тебя, отче. А заодно посмотришь, какой Собор мы выстроили. Я много церквей в Москве построил, но эта мне ближе всех. Там твой прах, там мне все время ты видишься. Я твои слова помню, отче. Ты сказал, что если я твою старость успокою и возведу храм Богоматери, то будет мой род славнее всех иных князей… Все меня будут бояться!

КОЕ-ЧТО ИЗ ИСТОРИИ. Перед кончиной святой Петр сказал Ивану Даниловичу: «Если ты успокоишь старость мою и возведешь здесь храм Богоматери, то будешь славнее всех иных князей, и род твой возвеличится, кости мои останутся в сем граде, святители захотят обитать в оном, и руки его взыдут на плещи врагов наших…». По желанию святого Петра Калита заложил 4 августа 1326 года в Москве на площади первую каменную церковь во имя Успения Пресвятой Богородицы. 21 декабря 1326 года святитель Петр умер. Его тело погребено в Успенском соборе в каменном гробу, который он сам приготовил.

Последнюю фразу князь гаркнул так громко, что разбудил Мишку. Он, оказывается, успел задремать в углу под неинтересные разговоры.

— Не бояться вас должны, — вздохнула Маша, — а любить.

— А за что меня любить-то? — удивился князь.

— Как за что? — встрял спросонья Мишка. — За гарантии экономических свобод, за права личности, свободу слова. А если б вы еще и туалеты придумали…

— Миша! — ахнула Маша. — Вы не слушайте, это у него бывает.

— Да знаю, — вздохнул князь, — божьи люди часто говорят не пойми что…

— А любить вас должны за то, что защиту даете и не обманете. Чтоб знали: если князь сказал, то сделает, — объяснила Маша.

— Сказал убью — и убил! — хохотнул Калита.

А потом глянул в полные отчаяния Машины глаза и неохотно добавил:

— Ладно, не убью, а договорюсь!

* * *

Впервые за несколько дней Маша и Миша вышли с княжьего двора и прошлись по городу. Пожалуй, это уже можно было назвать городом, хоть и очень маленьким. Князя распирало от гордости, когда он показывал свои владения.

— Град дубов! — гордо говорил он, обводя рукой те самые толстенные стены Кремля, которые поразили ребят в самом начале. — И храмы белокаменные!

Мишка с Машей смотрели во все глаза. Теперь, пока еще не выстроили многоэтажек и небоскребов, церкви с белоснежными стенами гордо возвышались и над городскими стенами, и над деревянными домами. Некоторые из храмов еще не были закончены, и к ним тянулись обозы с кусками белого камня. Впрочем, тянулись не быстро, завязая в грязи.

— Думаю и стены из камня поставить, — сообщил князь и тут же нахмурился. — Ну, или не я… Может, внуки мои. Но стена белокаменная нужна.

— Белокаменная… — как завороженный повторил Мишка. — Вот почему она Белокаменная.

Калита бросил на него настороженный взгляд, и Маша поспешила объяснить:

— Это он… то есть святой Петр говорит, что в будущем Москву будут звать Белокаменной. И говорит, что город ему нравится.

— Конечно, нравится, — усмехнулся князь. — Вместе думали, как его обустроить.

Мишка сердито надулся и ткнул Машу в бок. Чего только влезала?!

— Да я не ему град кажу, — продолжил Калита, словно бы и не заметив Мишкиного тычка, — а вам. Вы ведь издалече…

Тут он замолчал, словно приглашая гостей к рассказу о себе, но те прикусили язык и сделали вид, что намека не поняли. Тем временем они пришли на городскую площадь.

— Вот он, гордость моя, Собор Успения Пресвятой Богородицы, — крестясь, сказал князь. — Ты сказал, отче, я построил. Смотри, таким ли ты хотел его видеть?

Маша подошла к стене Храма, широко распахнув глаза. На фоне этой Москвы он потрясал своими размерами и своим величием. И, словно чтобы подчеркнуть это величие, с колокольни ударил голосистый колокол.

— А когда Александра убьют как поганого пса, — задумчиво сказал Калита, — я сниму их главный тверской колокол и повешу здесь, в Москве…

— Миша, — сказала девочка шепотом, — ты слышал, как он собор назвал?

— Собор Успения, вроде как, а что? — пожал плечами Мишка.

— А то, что если я правильно понимаю, это предок того Успенского собора, что сейчас стоит в Кремле. Наверное, на этом же самом месте!

Как только Маша коснулась стены Собора, реальность дрогнула и резко изменилась. Маша схватилась за стенку Собора и тяжело дышала — у нее закружилась голова.

Глава 4. Татарва идет

Москвест

— Интересно, что подумал Калита, когда мы пропали? — задумчиво спросила Маша, отдышавшись.

— Не знаю, — буркнул Мишка. — Но он бы порадовался, что его планы выполнены.

Действительно, вместо деревянных стен виднелись белые, каменные.

— Круто, — сказала Маша. — Пошли осмотримся, по городу погуляем.

— По городу? — скривился Миша.

— Ну а что? — возразила Маша. — По сравнению с тем, что было в 1147-м, вполне себе город. — Маша встала на цыпочки, чтобы было лучше видно, и принялась объяснять. — Смотри, вот это будущая соборная площадь. Видимо ничего из того, что тут стоит, до наших дней не дожило. А белые стены — это наш Кремль, тот самый, белокаменный. Красота-то какая! Нужно посмотреть, что там дальше, за Кремлем.

— Есть ли жизнь за Кремлем? — сыронизировал Мишка.

— Я думаю, что ворота остались на тех же местах, что и сейчас, — продолжала соображать Маша. — Пошли, попробуем выйти через Спасские.

— Зачем? — изумился Миша. — Слушай, что в тебе за страсть к экскурсиям проснулась? Нам нужно понять, где мы, и валить дальше, а не разглядывать эти развалины.

— Да ты что! — взвилась Маша. — Я себе в жизни не прощу, что была здесь и не видела белокаменный Кремль!

Миша только глаза закатил.

А город вокруг жил своей обычной утренней жизнью. По улицам одновременно катило множество груженых подвод. На стройках кипела работа, скрипели подъемные механизмы, переругивались мужики.

— Смотри, — обрадовалась Маша, — на нас уже никто внимания не обращает!

— И что тебя так радует? — спросил Миша.

— Да это значит, что город большой, народу много, таких как мы — куча.

— Нет, — заметил внимательный Мишка, — таких как мы не куча, мы тут как лохи деревенские.

— Да? — изумилась Маша. — С чего ты взял?

— Да посмотри, — начал объяснять Мишка, — в чем они ходят. В лаптях уже почти никого нет, и если есть, то лапти совсем не такие, а с кожаными подошвами. А те, кто на подводах, они вообще все в сапогах. И рубахи у них уже совсем другие, у нас отстой, а не рубахи.

— Миша, — удивилась девочка, — как ты все это высмотрел?

— Да не привык я быть лохом, — буркнул Мишка. — Мне кепку до сих пор жалко…

Спасские ворота оказались на месте.

Маша с Мишкой с трудом просочились через оживленное встречное движение на мосту через ров с водой и осмотрелись. Москва простиралась далеко за пределы Кремля. Выглядела она как огромное село: дома, палисадники, огороды, огороды, огороды… И, как большие инопланетные корабли, то тут то там вспыхивали на солнце купола монастырских соборов.

— Бардак у них тут какой-то, — поморщился Мишка. — По-моему, тут нам ловить нечего. Нужно возвращаться в Кремль и, как обычно, рвать к князю.

— Красиво, — выдохнула Маша.

— Да чего красивого, коровы в центре города пасутся! Если тебе так интересно, то иди гуляй по этой деревне, а я вернусь в Кремль.

— Дурак ты! — махнула рукой Маша.

— Я дурак? — взвился Мишка. — Я дурак?! Да что бы ты без меня делала! Ты ж сама ничего сделать не можешь! Ты бы до сих пор в речке купалась и рыдала.

— Если б не ты, я бы сюда и не попала! — отрезала Маша. — Это ты про историю гадостей наговорил!

— Ну конечно, я во всем виноват!

— А кто?! — заорала Маша. — Кто? Тоже мне, папенькин сынок! Привык, что за тебя всю жизнь всё решают! Хоть раз в жизни можешь признать свою вину? Или слабо?

— Ах ты…

Мишка сжал кулаки и почти замахнулся. Только в последний момент сообразил, что перед ним девчонка, плюнул, развернулся и ушел…

Маша осталась стоять возле ворот. Несколько минут она остывала, а потом начала соображать, что же ей делать… С одной стороны, было страшно остаться одной, но с другой — очень любопытно было посмотреть на жителей города. А Мишка… Что Мишка? Никуда он не денется! Вечером прибежит к Собору, как миленький. Он же дурачок, он просто не выживет без нее.

И Маша от Кремля начала аккуратно спускаться к посаду.

Сначала было очень интересно. Маша разглядывала людей и с удовольствием наблюдала за тем, как они суетятся на своих огородах. «Если б сразу в это время попали, — думала Маша, — показалось бы, что живут как дикари. А сейчас смотрю — цивилизация!»

Скоро солнце поднялось высоко и начало ощутимо припекать. Маша остановилась и стала осматриваться в поисках колодца.

— Эй! — вдруг окликнул ее женский голос. — Девка, заработать хочешь?

— Да! — не раздумывая, ляпнула Маша. — Если попить дадите. — А потом вспомнила наглого Мишку и прибавила: — И поесть.

— Пойдем, тетка добрая, она не обидит. Она сказала, нужна помощь, наймем кого. А нам помощь нужна. Страсть как нужна. Урожай собрали, и теперь все это надо в погреба поставить, а мастерская работает, дядька там дни и ночи, у него заказ дюже большой. А люди говорят, — девка понизила голос, — что татары идут. Вот и нужно все быстро сделать, потому что, неровен час, придется в Кремле ховаться.

Говоря все это, девка втащила Машу на подворье.

— Идем, — радостно сказала она, — будем свеклу ставить.

* * *

У стен Кремля толпилось войско. В основном это были верховые, причем неплохо снаряженные: в остроконечных шлемах, кое-кто даже в металлических нагрудниках, хотя больше все-таки в кожаных. Вооружены конники были длинными пиками, издали напомнившие Мишке вязальные спицы, над которыми дремала в своей комнате прабабушка.

Но вблизи пики оказались очень убедительными — увесистыми даже на вид. Кряжистые мужики с показной удалью помахивали ими, но было видно, как надуваются их жилы от натуги.

Вообще чувствовалось, что воины в отличном настроении, бодрые и явно ждущие какой-то приятной вести. Мишка подошел поближе и прислушался. До него долетали обрывки фраз:

— …пусть сунется…

— …Ольгерда спровадили, а уж татарву-то…

— Ох, ужо встретим дорогого гостя!

КОЕ-ЧТО ИЗ ИСТОРИИ. На сей раз наших героев перенесло во времена Дмитрия Донского, внука Ивана Калиты. Он в 1367 году обнес Москву каменной стеной вместо деревянной, сгоревшей во время очередного пожара. И очень вовремя — уже в 1368 году под стены города подступил Ольгерд, великий князь Литовский. Постоял три дня, но Москвы взять не смог — каменные стены были не только крепки, но и широки, на них размещались пищали и пушки.

Последняя фраза была сказана с такой издевательской интонацией, что засмеялись все, даже Мишка. Его понемногу начало заражать общее приподнятое настроение, он даже разулыбался. Один из воинов — редкий среди конных пеший в сияющей на солнце кольчуге — спросил у Мишки:

— Здорово, малец. Ты не здешний, што ль?

— Ага, — кивнул Мишка.

— Откель?

В голове всплыло, как они с Машей недавно выдавали себя за литовцев. «В прошлый раз прокатило», — подумал Мишка и ответил:

— Из Литвы.

— О! — обрадовался пеший. — Литвины — добрые воины! Князь Остей — тоже из ваших, славный ратник. Пойдем отведу к земляку! Я как раз к нему.

Перспектива пообщаться с настоящим литовцем и выдать свой обман Мишке не улыбалась. Но он не успел придумать подходящую причину, чтобы отказаться, — воин уже тянул его куда-то.

Князь Остей оказался очень молодым, но суровым. И каким-то… особенным, что ли. Даже лицо у него было не круглое, с кустистой бородой, как у прочих воинов, которых довелось видеть тут Мишке, — а вытянутое, да и борода прямая, явно ухоженная.

— Поклон тебе, князь! — весело крикнул воин в блестящей кольчуге, крепко сжимая локоть Мишки. — Вот, земляка тебе привел!

— Поклон княжьей дружине! — в тон ему ответил Остей.

Мишка был готов провалиться от стыда сквозь землю. Конечно, вранье безобидное… но все равно противно. Как будто попался на мелком воровстве. Вот сейчас заговорит этот Остей на своем литовском — и что ему отвечать?

Но князь, окинув его каким-то вдруг посветлевшим взглядом и коротко улыбнувшись, произнес на очень странном русском:

— Прывита́нне, хлапе́ц! Адку́ль сам?

Мишка ответить не успел, только удивился (он литовский язык как-то по-другому себе представлял), как дружинник вдруг посерьезнел:

— Князь, потом с земелей побалакаешь. Дмитрий Иванович тебя зовет!

КОЕ-ЧТО ИЗ ИСТОРИИ. Великое княжество Литовское располагалось на землях, которые ранее входили в состав Киевской Руси. Государство даже называли «Великое княжество Литовское и Русское». Понятно, что и большинство литвинов были наследниками жителей Киевской Руси. И говорили они на языке, который был очень близок к разговорному древнерусскому (потом этот говор лег в основу современных белорусского и украинского языков), даже официальные документы Великого княжества Литовского написаны на языке, очень напоминающем нынешний белорусский. Неудивительно, что литовский князь (по национальности балт) в разговоре с Мишкой перешел на этот славянский язык.

Лицо Остея сразу изменилось. Теперь он стал похож на небольшую, но очень опасную охотничью птицу — Мишка видел таких по «Discovery Channel».

— Сейчас буду, — коротко ответил он и снова обратился к Мишке, уже по-деловому: — Што, хлапе́ц, бу́дзеш мне служыць? Мне ве́рныя людзи патрэбныя!

И тут Мишка совершил поступок, за который потом много раз себя то корил, то хвалил — не удержался и кивнул.

* * *

Через пару часов Маша начала искренне надеяться, что такого количества свеклы не увидит больше никогда в жизни. В огромный количествах она закатывалась в бочки, а потом эти бочки таскали в погреб.

— Зачем столько? — изумилась Маша.

— Дык семья-то большая, — рассказала ей новая знакомая, которая представилась Клашей. — Дядька и тетка, у них своих детей шестеро, да мы с братом приемыши, да уж внуков у них трое, и еще двое на подходе. На зиму хватает, а весной жрать сильно охота…

— Так вы что, свеклу весь год едите?

— Да не… Ну ты что! Дядька работает, мы ж не бедняки какие! У нас такая светлица! Ни у кого на нашей улице такой нет!

— Светлица… — Маша задумалась.

Это слово вызывало устойчивые ассоциации с «Три девицы под окном пряли поздно вечерком», но Клаша, очевидно, Пушкина не читала.

— А в светлицах прядут? — спросила Маша.

— Ну да, — изумилась такой дремучести девушка. — И вышиваем, и шьем. Да ты совсем, что ль, светлицы не видела? Ну не боись, я тебе потом покажу!

«Потом» наступило еще через пару часов, когда Маша уже ничего не соображала, вся облитая свекольным соком.

За обеденным столом не разговаривали. Быстро помолившись, накинулись на еду. Посреди стола стояла огромная миска щей — и Маша не отставала от остальных, орудуя деревянной ложкой, с краюхой хлеба вприкуску. Всего на секунду она пожалела об отсутствии соли. Кажется, Маша начала приспосабливаться к пресной еде.

Она уже приготовилась дальше работать, но Клаша настойчиво увлекла ее на сеновал.

— Что ж мы, нелюди какие, после обеда работать! — воскликнула она, глядя на удивленное Машино лицо.

Так Маша узнала, что после обеда всем полагается отдых. И большая часть народу разбрелась кто куда, чтобы завалиться спать.

С Клашей поспать не получилось, она болтала без перерыва. Зато Маша узнала, о том, что беспокоило жителей Москвы больше всего. Говорили, что злыдни татары идут на город. Давно их не было, Клаша говорит, что только бабки помнят прежние времена, когда житья от них не было, ходили, и ходили, жгли и жгли. А потом светлый князь-избавитель договорился с ихним ханом и воцарился мир и покой. («Это еще Калита, видимо, договорился», — сообразила Маша.) Литвины приходили, хотели город взять, да не смогли, три дня потоптались под Кремлем, да и пошли себе домой. Страсть как было страшно, но не взять им нашего города!

— Раньше-то крепость была деревянная, — продолжила Клаша. — А сейчас каменная, совсем неприступная. У нас пушки есть!

Пушками девушка гордилась даже больше, чем собственной светлицей. Еще Клаша рассказала, что нынешнего князя зовут Дмитрий Иоаннович, что красавец он писаный, вот прям жуть какой красавец! Волосы как смоль черные, глаза огнем горят! Маша в очередной раз готова была сгрызть себе локти, потому что никакого Дмитрия Иоанновича из истории не помнила.

Вторую половину дня девушки разбирали бочки в погребе, Клаша уверенно сортировала их: что пойдет под капусту, что под морковь, а что под репу.

— А репу потом парят? — поинтересовалась Маша, вспомнив про выражение «проще пареной репы».

— Слушай, ты откуда? — изумилась Клаша. — Вроде как наша, а как спросишь чего, так кажется, что из глуши какой-то пришла!

Маша только улыбнулась, представив себе, как бы сейчас взвился Мишка. Расстались Маша с Клашей подружками.

Собственно, Маша собиралась быстренько сбегать к Собору, забрать оттуда рыдающего от страха Мишу и вернуться обратно, потому что ночевать иначе негде. И Клаша очень обрадовалась — дел у них впереди еще целая гора.

* * *

Князь ушел, а Мишку взял в оборот Нос — то ли его денщик, то ли старший товарищ. Был Нос много старше своего князя, ростом невысок и телом сух, говорил по-русски заметно чище и главное — бойко и непрерывно.

С одной стороны, это было удобно. Не задавая никаких вопросов, Мишка узнал все, что творилось сейчас в Москве. Великий князь Дмитрий Иванович «в позатом лете» татарву побил, но не только московскими силами, а и суздальскими, тверскими, и — Нос особенно это подчеркивал — литвинскими полками. А еще Нос хвастался, что Остей, которого звали на самом деле Александр Дмитриевич, — внук того самого Ольгерда, который Москву чуть не взял, даже копье к Кремлю прислонил. И взял бы наверняка, не поспей великий князь Дмитрий Иванович возвести каменные стены. Удивительным образом Нос гордился сразу двумя князьями: и Ольгердом, и Дмитрием. А сейчас на Москву идет хан Тохтамыш, что с его стороны свинство, потому что именно Дмитрий Иоаннович и разбил наголову его, Тохтамыша, кровного врага Мамая. Дружина ждет хана не дождется, белокаменных стен ему не взять…

В общем, информации было море.

Единственное, чего так и не понял Мишка, так это тайну прозвища своего собеседника: то ли Нос было кличкой, то ли именем. Впрочем, особо задумываться над этим было некогда. Во-первых, Нос буквально похоронил Мишку под потоком сведений, во-вторых, беседа протекала параллельно с хозяйственной деятельностью. Нос как-то незаметно заставил Мишку и коня княжеского поскрести костяным скребком, и кольчугу князю начистить. В другой ситуации он, конечно, и не вздумал бы заниматься грязной работой, но Нос его буквально загипнотизировал своим словоизвержением.

Через час Нос начал выдыхаться. Мишка уже собрался наконец вставить слово, но его объявили немым. Произошло это как-то само собой.

— Эх, — вздохнул Нос, — дрэнна, што ты не молвишь… Ну ништо, немы́ — не дурны́, как-то нибудь повоюешь.

Мишка хотел было возмутиться, но потом подумал, что так даже лучше. Не придется имитировать чудной «лицьвинский» акцент, не надо отвечать на всякие вопросы про родню.

— Як жа заве́шься ты? — задумчиво поскреб под бородой Нос.

Мишка осмотрелся, поднял какой-то прутик и написал прямо на земле свое имя.

— Письмена… — с уважением сказал Нос, и Мишка понял, что объяснять придется как-то иначе.

Однако Нос нахмурил лоб и ткнул в первую букву:

— «Мыслете»? Михаил, што ль?

Мишка радостно закивал.

— До́бра! — обрадовался дружинник. — Яко архангел. Эх, жаль, ты немы́, побеседовали б…

Но тут вернулся Остей, черный и злой, и тут уж стало совсем не до задушевных бесед.

Остей короткой командой кликнул свой отряд. По тому, как быстро собрались воины, Мишка понял две вещи. Во-первых, отряд хорошо вымуштрован, во-вторых, с Остеем, когда он злой, лучше не спорить.

— Так, — сказал князь, глядя куда-то в сторону, — завтра по́йдзем з Масквы.

— Куды́? — удивился Нос.

Все остальные ограничились изумленным переглядыванием.

— Спача́тку да Пераяслауля, по́тым да Кастрамы…

Воины позволили себе удивленный гул.

— Зачем? — от волнения Нос перешел на чистый русский. — За стеной способнее татарина бить!

— Затем, — на русском же ответил князь, явно кого-то пародируя, — дабы ополчение в тех городах собрать.

КОЕ-ЧТО ИЗ ИСТОРИИ. Литовский князь Остей упомянут в «Повести о нашествии Тохтамыша» как организатор обороны Москвы. Там получилась странная история: мало того, что князь оставил город для набора дружины, так еще и главного воеводу Владимира Андреевича Серпуховского услал. Так и вышло, что во главе москвичей встал литвин. О нем известно только, что это был «некий князь литовский, по имени Остей, внук Ольгерда». Откуда он взялся в Москве? По одной из версий, Остеем звали князя Александра Дмитриевича — сына Дмитрия Ольгердовича, героя Куликовской битвы. А дедушкой Остея был тот самый Ольгерд, что ходил на Москву, но не смог ее взять.

— Да-а-а… — даже словоохотливый Нос не знал, что сказать.

Да что Нос — уж на что Мишка мало разбирался в ситуации, но и ему было странно слышать, что накануне нападения войска покидают город. Но то, что услышал он дальше, оказалось еще поразительнее.

— Пойдзем не адны́ мы, — Остей снова перешел на литвинский, — усё во́йска по́йдзе… — Гул стал возмущенным, князю даже пришлось голос повысить: — А хто забы́ушы, дык мы крыж цалавали… — и он рывком достал из-под кольчуги нательный крестик, — што вяликаму князю Маскоускаму будзем служы́ци!

Мишка нахмурился. «Похоже, зря я в это дело ввязался, — подумал он, — надо смываться».

Но смыться не получилось. Пришлось выполнять кучу дел на пару с озабоченным Носом. Дела были большей частью хозяйственные — что-то собрать, что-то почистить, что-то выбросить — но одно дело Мишке понравилось. Нос доверил ему полировку княжьего меча.

Как только Мишка взял в руки клинок, он сразу понял — вот оно, настоящее оружие. Ему доводилось держать травматический пистолет и даже настоящий «Калаш» в тире, он знал, что из них можно кого-нибудь убить, но… как-то не верил. А вот меч…

Меч — другое дело. Он был тяжелым и опасным. Им можно было свалить врага с ног, разворотить стену, подрубить ноги коню.

Мишка не удержался и пару раз взмахнул мечом.

— Не так! — прикрикнул на него неведомо откуда взявшийся князь. — Выпад — адбой, выпад — адбой. Зразуме́у?

Мишка кивнул.

— Язык праглынувшы? — нахмурился Остей.

— Не размауляе ён, — вступился Нос, — немы́.

— Ладно, — смягчился князь, — глядзи, вось як…

…Поздно ночью, намахавшись мечом и получив от князя обидное, но непонятное прозвище «нязгра́бны», Мишка побрел спать к остальным Остеевским воинам. Уже проваливаясь в глубокий сон, вспомнил о Маше, но только разозлился. Пусть теперь без него помучается! Будет знать!

* * *

Пробираться обратно к Кремлю было жутковато. Город гудел, как встревоженный улей. Под стенами Кремля толпилось войско, бряцая оружием, гогоча и воняя потом. Маша вспомнила, как вели себя воины времен Долгорукого, и на всякий случай вжалась в стенку ближайшего дома, но, присмотревшись, поняла, что теперешняя дружина выглядит получше. По крайней мере, сейчас они трезвые и не рубят мечами мирных старушек. Правда, девок, проходивших мимо, задевают, и довольно активно.

Опустив голову, чтоб никто не обратил на нее внимания, Маша бочком пробралась к Спасским воротам и просочилась внутрь. На Соборной площади толчея была ничуть не меньше, чем у стен крепости. Ее заполонили обозы с продуктами, на многих подводах сидели женщины с малолетними детьми.

Во всю эту толчею внезапно врезался конный отряд.

— Ой, ироды идут, спаси нас, светлый князюшка! — заголосила стоявшая рядом старушка, прямо Маше в ухо.

И тут же поднялся такой вой и стон, что конный отряд вынужден был остановиться.

— Не будет никаких иродов, — поморщился высокий статный брюнет.

«Красавчик!» — презрительно подумала Маша, потом вспомнила, что говорила Клаша про князя, и поняла, что это он и есть.

Брюнет тем временем быстро толкнул эмоциональную речь о том, что город не взять врагам, что войско у нас ого-го, а враги далеко, и войско уходит, чтоб собрать подкрепление, а потом всем вместе навалиться и избавить матушку Русь от татар на веки вечные. Часть народа слушала с воодушевлением, часть была настроена скептически. И после слов: «Возвращайтесь по домам и можете спать спокойно!» некоторые подводы заскрипели на выезд, а в других люди стали укладываться спать.

— Может оно и спокойно, но тут как-то поспокойнее, — бормотал мужичонка, пристраиваясь на подводе, доверху наполненной мешками. — Я лучше пару ночей на мешках посплю, чем больше проснуться не придется…

Маша бродила по площади, высматривая Мишку, спотыкаясь о тюки, вздрагивая от детского плача. Оставаться спать тут, на площади, ей очень не хотелось, и, когда солнце начало садиться, Маша побежала из крепости к дому Клаши.

Она примчалась в Клашин дом в полуобморочном состоянии. Что делать? Как найти Мишу? Что с ним случилось? Почему он ее не ищет? О том, чтоб пытаться дальше переноситься во времени, не могло быть и речи, не кидать же его тут!

Сначала Маша ударилась в панику и даже расплакалась. Клаша тут же полезла выяснять, что случилось, а узнав, что Машин брат пропал, всплеснула руками.

— Да что ж ты плачешь! На все воля божья, найдется твой брат. А куда он пошел-то?

— Не знаю, ничего не знаю, — проревела Маша. — Мы поссорились. А там, в Кремле, такое творится! — И Маша в двух словах описала все, что видела на улицах.

— Плохо! — сурово сказала Клаша. — Пошли. Надо дядьке рассказать.

* * *

Смыться из дружины князя Мишке не удалось и назавтра. Остей заставлял своих людей сто раз на дню проверять подпругу и оружие, устраивал непрерывные тренировки — даже Мишку в покое не оставлял, велел махать мечом.

Правда, толку от этих упражнений было мало. Остей только ругался и даже пару раз отвесил нерадивому «небараке» увесистый подзатыльник.

Мишка даже не обиделся — сам понимал, что его руки под меч не заточены. Он не надувался, как сделал бы в любом другом случае, не уходил прочь с оскорбленным видом. Вместо этого снова и снова поднимал выбитый ловкой княжеской рукой клинок, сжимал зубы и становился в оборонительную позицию.

Почему так? Сам себе удивлялся. Может быть, увесистая надежность настоящего боевого меча так действовала. А может, вынужденная «немота» помогала. Молча, с реальным оружием в руке, Мишка вдруг почувствовал себя воином. И даже немного героем.

Правда, Остей этой его уверенности не разделял. В очередной раз пробив неумелый блок новобранца, князь разразился длинной и яростной речью на совсем непонятном Мишке наречии. Потом бросил пару слов Носу, торчавшему неподалеку, и сердито отправился к остальным дружинникам.

Больше всего Мишку удивил как раз непонятный спич. Нос правильно истолковал недоумение на лице новобранца и пояснил:

— Это он на своёй мове, на жмудинской. Сперва Аляксей Дмитриевич лаялся… про всякое. А потом сказал: «Добрый хлопец… упартый… будзе толк».

КОЕ-ЧТО ИЗ ИСТОРИИ. Князья Великого княжества Литовского принадлежали к балтийским племенам жемайтов и аукштайтов. С подданными-славянами они говорили на «литвинском» (старобелорусском), но не забывали и свои родные языки. Остей вполне мог говорить на жематийском («жмудском») наречии — одном из двух, из которых сложился современный литовский язык.

Мишка вдруг понял, что от княжеской похвалы защипало в глазах. Он торопливо насупился и принялся усердно вращать мечом. Однако Нос, кажется, углядел гордое выражение на лице Мишки и усмехнулся:

— Ну поглядим, какой там толк будзе… А это поклади пока. Рано тебе… — Он ловко отнял клинок и вручил вместо него предмет, который после тяжелого боевого меча казался несерьезным. — То нож подсадочный, — пояснил наставник.

Мишка недоверчиво взмахнул оружием, причем Носу пришлось отшатнуться, чтобы не лишиться уса, а может, и чего посущественнее.

— Не руби! — приказал он. — Он для другого…

* * *

Следующие несколько дней прошли в сплошном угаре. Все, что было возможно, заколачивалось, паковалось и пряталось. Было видно, что местные жители привычные к нашествиям и умеют их переживать.

— Ой, хоть бы дом не спалили. Хороший дом, жалко, — причитала Клаша.

А тетка учила, как прятать вещи.

— Если придут в дом, увидят, что ничего нет, будут искать, куда спрятали, все перероют, найдут подпол. А если сразу найдут что-то ценное, то возьмут, и может, даже дом не пожгут. Главное не злить их, не запирать ничего. Пришел, все что хочешь взял — и пошел себе. А если заставить дверь ломать, то они осерчать могут…

Вечером Маша с трудом отпросилась у новых хозяев и снова кинулась искать Мишку. Войско ушло. На Соборной площади народу стало еще в разы больше, теперь весь Кремль был забит людьми.

На мосту стражник орал на тетку, чтоб не тащила в крепость корову. Тетка голосила во всю мочь, что это кормилица, и детки малые, а сидеть в крепости долго, ибо врагов идет сила огромная…

— Аа-аа-аа! — взревело все вокруг. — Ой, на кого ж нас бросили-и-и…

— Что ж ты, дура, панику разводишь, а! — гаркнул стражник. — Чтоб ты сдохла со своей коровой!

Тетка немедленно закрестилась, закрестила корову и под шумок протолкнула ее через городские ворота. Стражник только плюнул ей вслед.

Маша вернулась к дому еле живая и совсем упавшая духом. Найти Мишку в такой панике и толчее было невозможно.

Сердобольная Клаша, увидев безжизненное лицо подруги, бросила все дела, засуетилась:

— Ох ты, господи… Что случилось-то?

У Маши сил не оставалось даже на то, чтобы отмахнуться. Она вывалила на Клашу почти правду: мол, они с братом прибыли издалека, расстались на Соборной, а потом не встретились, а вернуться им надо обязательно вместе, и вообще Мишка такой неприспособленный, он пропадет… К концу она так запуталась в своей «почти правде», что дошла до домика Прасковьи, в котором их с Мишкой всегда ждут:

— Он где-то тут рядом, но тут так все изменилось. А там женщины хорошие, они каждый век новые, но… одинаковые, в общем…

Маша поняла, что наболтала лишнего, и прикусила язык. Но простодушная Клаша ничего странного в речи подруги не заметила, выхватила из нее только полезную информацию.

— Да я знаю тот род! Точно! — Клаша понизила голос. — Они вроде как ведуньи, но бога хвалят… И в церкву ходят. Да тетка Прошка и сейчас, наверно, там!

У Маши заколотилось сердце. Вдруг и Мишка вспомнил про тот дом, где их обещали всегда ожидать? Вдруг он туда уже наведывался? Она с трудом дождалась, пока Клаша объяснит, где стоит та самая «церква», возле которой обычно околачивается наследница ведуньего рода, и, забыв об усталости, бросилась из дома.

Начало уже смеркаться, когда Маша отыскала нужную церквушку. Она располагалась за воротами Кремля, в посаде. Это был небольшой, но чистенький храм, очень ухоженный, но теперь пустой. Беженцы торопливо шли мимо ворот, лишь изредка крестясь на верхушку церкви. У входа сгорбленная старушка равнодушно, как будто ничего особенного вокруг не происходит, подметала крыльцо. Почему-то Маша сразу сообразила — это и есть ведунья.

— Бог в помощь, — сказала она робко. — Вы тетка Прошка, да?

— Ага, — тетка продолжила мести. — Брата ищешь?

Маша вздрогнула, но решила не тратить времени на глупые вопросы вроде: «Как вы догадались?».

— Да! Миша приходил?

Старушка остановилась передохнуть и медленно, упираясь рукой в поясницу, выпрямилась.

— Все хорошо с твоим Мишкой, — Прошка уставилась в небо.

Маша вдруг поняла, что ее собеседница совершенно слепа — оба глаза закрывали плотные бельма. Но движения ведуньи оставались уверенными, только слегка замедленными.

— В войске он, — продолжила старуха. — Мужика из него там делают… Все хорошо…

И она вернулась к подметанию с чувством выполненного долга.

— А где мне его найти? — не отставала Маша. — В городе?

— Ага. В городе… Он сам тебя отыщет.

— Значит, мне его в Кремле ждать? — уточнила Маша на всякий случай.

— Не… — старушка замерла, прислушиваясь к чему-то то ли внутри себя, то ли внутри церкви. — Ты из города пойдешь… и не одна… А потом вернешься. И он тоже… Ступай ты, девка! Неровен час, ворота прикоют.

На прощанье Маша не удержалась, спросила:

— А вы почему не прячетесь в городе?

Старушка ничего не ответила, только скептически покачала головой.

* * *

К вечеру третьего дня Мишка слегка отупел и чуть руку не вывернул. Подсадочный нож оказался оружием хитрым и универсальным. Кольчугу резал, а если нападающий был в латах, надо было исхитриться и попасть в сочленение доспехов. Силы тут особой не требовалось, только точность и определенная ловкость. И с тем, и с другим у Мишки были серьезные проблемы. Да и Нос его не жалел, не упускал случая поехидничать, обидно прокомментировать неумелый взмах или тычок.

Мишка терпел долго, но однажды, когда учитель даже не стал обсуждать его «фехтование», а просто махнул рукой и расхохотался, терпение кончилось. Мишка, как был, в драной кольчуге и помятом шлеме, крепко сжимая ненавистный нож, зашагал прочь. Нос что-то кричал вслед про князя и «гонор», но слова пролетали мимо. Сейчас Мишке было наплевать на всё и всех. Разве что Машу он хотел бы сейчас найти — да и то для того лишь, чтобы обиду на ней сорвать.

Наверное, из-за Маши и двинул прямо на Соборную. Но повод разрядить злость подвернулся раньше: в узком проулке оплывший, как огарок, мужик лапал бедно одетую девчонку, а та уже и не сопротивлялась, только тихонько скулила. Тут Мишка порадовался, что не выбросил оружие. Он легким движением кисти вскинул подсадочный нож так, что его острие уперлось в горло толстяку.

Тот от страха и неожиданности оцепенел. Наверное, теперь надо было сказать что-нибудь эффектное типа «Убрал руки, мразь!» или «Ты только с девчонками такой смелый?», но Мишку заклинило. Наверное, за эти дни он слишком привык к своей «немоте» — просто стоял и смотрел на вспотевшего мужика.

Первой из оцепенения вышла девчонка, она перестала скулить и выскользнула из рук толстяка. Мишка не пошевельнулся. Толстяк, кажется, и дышать забыл.

И тут из-за спины послышался густой бас:

— Правильно! Пусти мироеду кровушку, малец! Это ж Пантелеймошка, кренделями в посаде торгует!

— Хоть дружинник за девку заступился, больше мужиков не нашлось! — поддержал визгливый бабий голос.

— Ну так то ж дружина! Не абы кто!

— Прощения проси, толстомясый!

Торговец кренделями осторожно, чтобы не напороться на лезвие, опустился на колени. Говорить он по-прежнему не мог. Неожиданно Мишка заметил, что подол рубахи у купца мокрый. Ему стало противно. Мишка опустил оружие, развернулся, наклонил голову и двинулся через толпу.

В лицо никто ничего не говорил, только расступались с легким поклоном. А в спину шелестело:

— Молодой, а уж бывалый… Вон кольчужка какая…

— Да… добрая у нас дружина! Ни за что татарин Москву не возьмет!

Мишка и сам не заметил, как снова оказался в лагере Остея. Нос ему не попенял, только протянул горбушку теплого хлеба:

— Пожуешь — продолжим…

…После этого случая подсадной нож словно прирос к Мишкиной руке. Он орудовал им, словно любимым джойстиком игровой приставки. И совсем не удивился, когда Нос после серии относительно удачных выпадов похвалил:

— Маладзец! Баранишься добра! И татарина возьмешь, и крыжака…

КОЕ-ЧТО ИЗ ИСТОРИИ. Подсадной нож на Руси изобрели, поскольку приходилось сражаться на два фронта: и против одетых в кольчуги кочевников, и против шедших с запада рыцарей-крестоносцев («крыжаков»), закованных в латы. Подсадной нож годился в битве и с теми, и с другими. Кажется, ни у одного народа больше не было такого универсального оружия.

А Мишка все вспоминал голоса за спиной. «Добрая у нас дружина…» — «Так то ж дружина, не абы кто!» Было и страшно, и приятно, и стыдно за свою недавнюю обиду на Носа.

Да и руки с оружием наконец подружились. Вечером, укладываясь на солому, он даже представил, как вернется в свое время, запишется в какой-нибудь ролевой рыцарский клуб и будет всех там поражать техникой боя.

Мечтать долго не получилось: князь каждую ночь устраивал внезапные побудки, во время которых требовал, чтобы воины быстро и максимально тихо выстраивались в боевой порядок. Постояв с мечами и копьями наготове несколько минут, дружина по приказу Остея отправлялась спать. Никто даже не пытался спорить, хотя, насколько заметил Мишка, другие князья своих воинов так не гоняли.

«Интересно, как там Маша, — подумал Мишка без прежней злости. — Страшно ей там небось…» И даже как будто кошки на душе зашевелились, так он беспокоился о судьбе брошенной спутницы. Впервые Мишка переживал за другого человека. Это было непривычно, но тоже скорее приятно…

Когда его толкнули в бок, Мишка вскочил и схватился за оружие. При этом он изо всех сил старался не проснуться. «Вот сейчас дадут отбой учебной тревоги, — думал он сквозь сон, — и опять спать». Но тревога оказалась не учебной.

В полумраке (восток едва-едва розовел) дружинники построились походным порядком и двинулись к воротам, вливаясь в длинную колонну войск, которые покидали Москву. Лицо Остея, то ли из-за сумерек, то ли по другой какой причине, казалось маской.

Глава 5. Остей против Тохтамыша

Москвест

С утренней зорьки началось светопреставление. Сначала Маша подумала, что уже пришли татары, а потом поняла, что это еще не враги. Это впереди них бегут жители окрестных деревень. С детьми и торбами, босые и угрюмые, женщины шли к крепости, спасать свою жизнь. Их гнал страх. Они уже бросили все, что у них было, попрощавшись со своим хозяйством, и теперь у них была только одна мечта — выжить.

На посадские терема крестьянки смотрели хмуро, с городскими в разговоры не вступали. Они шли спасать свою жизнь, и если для этого им придется взять штурмом неприступный Кремль… они были готовы и на это.

А вот Кремль к этому готов не был. Поскольку все военачальники из Москвы ушли и приказы отдавать было некому, в рядах горожан начались разброд и шатание. Успевшие спрятаться на радостях запили. Не успевшие штурмовали ворота, пытаясь пробиться в крепость, а тут еще и крестьянки со своими детьми…

Короче, кто отдал приказ закрыть ворота, так никто и не понял, но мосты оказались подняты, ворота закупорены, стены неприступные. Кремль закуклился в себе, вместе с теми, кто смог в него спрятаться, оставив за бортом несколько сотен женщин и детей, не успевших в него втиснуться.

Ах, какой ор стоял под крепостными стенами! Какие ругательства летели в адрес тех, кто сидел внутри! Никакой Мамай не додумался бы до таких изощренных проклятий!

Маша стояла в обнимку с Клашей посреди этого безумства и вспоминала вид полностью разрушенного города после Мамаева нашествия. Запах пепелища, пустоши, смерти… Ей казалось, что она забыла все, как страшный сон, но сейчас память услужливо выволокла на поверхность тошнотворную картинку.

— Городовой, городовой, где же ты? — злилась Маша. — Почему ты не придешь? Спаси же город! — Маша оглядывалась вокруг и удивлялась общей бестолковости. — Что они, договориться, что ли, не могут! Неужели тут нет ни одного разумного человека, который бы придумал что-нибудь!

В памяти всплыло Феклино лицо, ее запавшие глаза. Маша оглядела орущую толпу и вспомнила, что тогда Фекле удалось спасти двоих. Только двоих…

Вокруг продолжала метаться толпа.

— Уходим! — не выдержав, сказала Маша.

— Куд-д-да? — простучала зубами Клаша.

— В лес! Татары не будут лес прочесывать. Сейчас лето, не замерзнем.

— Так в лесу волки, — захныкала Клаша.

— Волки? — изумилась Маша.

О том, что в лесу, кроме туристов, могут водиться еще и дикие звери, девочка, выросшая в XXI веке, не догадывалась. Но отступать было нельзя.

— Будем спать по очереди, будем спать на дереве! Пойдем, нужно выбираться отсюда.

Машин голос прозвучал так решительно в общем гуле стенаний, что, когда она вытянула Клашу на более-менее свободную дорогу, выяснилось, что за ними идет небольшой отряд.

* * *

Если бы даже Мишка не прикидывался немым, поговорить в дороге не получилось бы. Дружинники угрюмо молчали, открывая рот только в случае крайней необходимости. Уж на что любил потрепать языком Нос, и то посмурнел. Сказал только:

— Зна́чыць, и пра́уда, по́йдзем… Не аду́мауся Дзимитрый…

У Мишки снова появилась мысль сбежать, но тут Остей проявил к нему нежданную милость. Он позволил «хлопцу» идти у своего стремени. Ради такого дела кольчугу и шлем выдали поновее, так что вид у Мишки был даже бравый (он не удержался, полюбовался своим отражением в придорожной луже).

Однако идти у стремени оказалось хоть и почетно, но очень утомительно. Отряд двигался неспешно, но приходилось все время напрягаться, чтобы не отстать от князя — Остей то ускорялся, то приотставал. Все это время его лицо не покидало напряженное выражение, как будто он что-то мучительно решал и никак не мог решить. И Мишка не мог решиться на побег.

От грустных мыслей отвлекали нечастые привалы — кормили от пуза. Никогда в жизни Мишка не ел столько вкусного, пахнущего костром мяса. Да и хлеба было в достатке. Похоже, Остей позаботился о провианте для своего отряда заранее.

Мишка думал улизнуть во время послеобеденного привала, но князь и тут не обошел его своим вниманием — заставил Носа снова и снова отрабатывать с новичком простейшие фехтовальные приемы.

Сам сидел в стороне, полировал свой меч и почти не ругался. Может, думы были заняты другим, а может, и правда Мишкина техника стала чуть получше. А скорее всего, не хотел позорить своего младшего дружинника перед другими отрядами.

Все воины, вышедшие из Москвы, выглядели хмуро. С привала поднимались неохотно, садясь на коней, косились назад, где остался город.

Остей мрачнел с каждой минутой. Мишка вдруг понял, что не сможет его сейчас бросить. Хотя и тревога за Машу темной кляксой растекалась по душе.

От бессилия хотелось плакать…

…Вечером второго дня Остей отозвал Мишку от костра и сунул ему в руки тяжелый колючий сверток:

— Апранай.

Это литвинское слово Мишка уже знал, оно означало «одевайся». Он развернул сверток. В лунном свете блеснула кольчуга. Удивление младшего дружинника было заметно даже в темноте, и князь пояснил:

— Не, не у битву по́йдзем. Бу́дзеш мяне барани́ць.

Мишка уже решил признаться, что он не немой, и отказаться, но князь, опередив его, коротко объяснил задачу. Сейчас он, Остей, отправится к шатру великого князя. Разговор предстоит один на один. Мишка останется снаружи и должен зорко следить. Если шатер окружат вооруженные дружинники Дмитрия, нужно подать знак (шелохнуть полотно шатра)… а там как пойдет.

У Мишки во рту пересохло от этого «как пойдет». Но он мужественно кивнул.

Стоя у шатра и как будто лениво поигрывая подсадочным ножом, он слышал голоса Остея и Дмитрия. Поначалу они были глухие, но чем дальше, тем более высокие тона брали князья.

Мишка не выдержал и припал к стенке. Теперь он разбирал все.

— Ты мне крест целовал, Александр Дмитриевич! — гремел великий князь.

— Не тебе, а Москве, — московский выговор давался Остею с трудом. — И ее барани́ць буду!

— А если я тебя сейчас на кол?!

— А если я выйду и кликну: хто за мной, Маскву ратава́ць?

Повисла тяжелая пауза, от которой у Мишки побежали холодные мурашки по коже.

— За тобой, думаешь пойдут, литвин? — теперь Дмитрий говорил глухо, пришлось прижиматься к полотну поплотнее. — Думаешь, не вспомнят твоего деда, что к московской стене копье прислонял?

— Можа, так, — понизил голос и Остей. — А можа, и не…

И тут чья-то сильная рука зажала Мишке рот, а еще несколько — тоже не слабых — ухватили за руки и вырвали оружие.

Ему удалось только изо всех сил пнуть полотно шатра, перед тем как в затылке что-то взорвалось и выключили свет.

И сознание заодно.

* * *

Маша с Клашей и небольшим отрядом женщин дошли до реки.

— Давай на ту сторону, там татарвы нет, — предложила Клаша, глядя на лодку, брошенную на берегу.

«Вот уж никогда не думала, что окажусь командиром бабского батальона», — пробормотала девочка, ожидая, пока все переправятся на правый берег. «И куда с ними идти? — мучительно соображала она. — Лес отпадает, нас слишком много. Далеко мы таким табором тоже не уйдем…» Крамольную мысль сбежать и бросить женщин, чтоб сами решали свою судьбу, Маша гнала изо всех сил.

— Что же делать? — спросила она вслух.

— Окапываться! — предложила плечистая баба. — Один ребенок висел у нее на закорках, второго она прижимала к груди. — В крепость нас не пустили, значить, мы тут свою построим. Татарва, говорят, мужики мелкие, его если камнем по башке тюкнуть, он и не встанет больше.

Баба взяла в руки камень размером с кочан капусты и легко метнула его на пару десятков метров.

— Так любого тюкнешь, он не встанет, — хмыкнула Маша.

— Вот и ладно, — сказала баба. — Тут и останемся. Девки! — гаркнула она так, что Маша подпрыгнула. — Навались!..

«Есть женщины в русских селеньях… И ведь Некрасов даже этого не видел! Остановить коня, войти в избу, пусть даже и горящую, это же просто жизненные эпизоды, с которыми сталкивалась каждая из них», — потрясенно думала Маша, глядя, как женщины гуртом валят здоровые деревья, тягают бревна и голыми руками роют оборонительный ров. При этом некоторые умудрялись не отнимать от груди малолетних детей и успевать выдернуть из-под падающих палок детей постарше.

Маша ощущала свою полную никчемность. Она больше мешала, чем помогала, еду на костре готовить не умела. Тогда девочка постаралась взять на себя детей, оттащив хоть часть из них от зоны активной стройки. И уже к вечеру «Бабий городок» стал похож на небольшую, но вполне настоящую крепость.

* * *

Голова была тяжелее всего остального тела. Она моталась, как чугунная баба для разрушения домов, которую Мишка видел в одном старом кино. Только там она разрушала стены, а тут — его собственный мозг. Мишка открыл глаза. Его везли на набитой сеном телеге. Правил лошадью Нос.

— О! — обрадовался он. — Оживши! — И Нос принялся рассказывать последние новости.

Оказывается, сигнал Мишка подавал зря: никто на Остея кидаться не собирался. Это дружинники Донского заподозрили в Мишке татарского лазутчика, вот и приложили слегка. Но самого Остея Дмитрий Иоаннович лично вывел к войскам и объявил, что посылает его в Москву с особой миссией — помочь главному воеводе Владимиру Андреевичу Серпуховскому в обороне. Удержим ли? Так ведь дружина у Александра Дмитриевича теперь сильно разрослась, многие ратники-москвичи уговорили отпустить их с литовским князем…

Тут рассказ Носа прервался появлением Остея. Он коротко улыбнулся Мишке и приказал пересадить его на коня, после чего куда-то ускакал.

Теперь мысли Мишки были заняты только тем, как удержаться в седле. Хорошо, хоть часть пути он прокатился на телеге, которую, к слову, тут же бросили (видно, князь ее взял только ради него). До Москвы шли резвой рысью, от которой у Мишки судорогой сводило бедра.

В городе дела совсем плохи, это было заметно еще издали.

КОЕ-ЧТО ИЗ ИСТОРИИ. «Повесть о нашествии Тохтамыша» сообщает: «А в Москве было замешательство великое и сильное волнение. Были люди в смятении, подобно овцам, не имеющим пастуха, горожане пришли в волнение и неистовствовали, словно пьяные. Одни хотели остаться, затворившись в городе, а другие бежать помышляли. И вспыхнула между теми и другими распря великая: одни с пожитками в город устремлялись, а другие из города бежали, ограбленные. И созвали вече — позвонили во все колокола. И решил вечем народ мятежный, люди недобрые и крамольники: хотящих выйти из города не только не пускали, но и грабили, не устыдившись ни самого митрополита, ни бояр лучших не устыдившись, ни глубоких старцев. И всем угрожали, встав на всех вратах градских, сверху камнями швыряли, а внизу на земле с рогатинами, и с сулицами, и с обнаженным оружием стояли, не давая выйти тем из города, и, лишь насилу упрошенные, позже выпустили их, да и то ограбив. Город же все так же охвачен был смятением и мятежом, подобно морю, волнующемуся в бурю великую, и ниоткуда утешения не получал, но еще больших и сильнейших бед ожидал».

У ворот творилось что-то неописуемое. Какие-то крестьяне на возах упрашивали пустить их в крепость. Богато одетый человек в высокой шапке («Боярин!» — шепнул Мишке Нос) в сопровождении нарядной, увешанной золотом, но насмерть перепуганной женщины, наоборот, пытался выбраться из города. И тех, и других удерживала группа пестро одетых и как попало вооруженных людей. Ор и плач стоял страшный. Колокола непрерывно звонили, кажется, на всех колокольнях.

— Строй! — рявкнул Остей, и его дрессированные дружинники мигом организовали строгую колонну.

Те, кто пришел из других отрядов, тоже изобразили подобие строя. Только Мишка замешкался, и так получилось, что он оказался возле князя. Честно сказать, рядом с этим человеком было как-то спокойнее, так что новобранец даже обрадовался. Правда, под строгим взглядом Остея пришлось натянуть поводья и чуть подотстать.

Когда дружина подъехала к воротам, боярин с женой уже прошли «стражу», оставив ей, насколько мог заметить Мишка, все ценные вещи. Крестьяне при виде отряда Остея притихли и посдергивали шапки, кидая косые взгляды, полные надежды.

Князь ехал прямо на «стражников»-грабителей, словно не видел их. Они смущенно разошлись — только один остался, здровенный бугай в кольчуге, которая явно была ему мала, и с огромным топором на плече.

— Ты кто? — недружелюбно спросил он, когда морда коня Остея чуть не уперлась в него (ростом бугай был почти с коня).

Мишка на секунду испугался, что князь просто затопчет наглеца, но тот все же остановился и сухо ответил, старательно изгоняя из речи литвинский акцент:

— Князь Александр Дмитриевич, по приказанию великого князя к воеводе Владимиру Андреевичу. А ты кто такой?

Бугай продолжал наглеть. Вопрос он проигнорировал, только хохотнул:

— Так тебе не сюда, воевода твой в Волоколамск ускакал. За ополчением…

Здоровяк сплюнул с таким чувством, что сразу стало понятно, как он относится ко всем воеводам и князьям на свете.

Если Остея и ошарашило сообщение «стражника», то по его спине этого было никак не понять.

— А митрополит? — спросил он так же сурово.

— И митрополит утек, и княгиня великая — все… расползлись.

— Ладно, — сказал Остей после секундной паузы, — сами управимся. Тебя как звать?

— Секира! — с вызовом ответил бугай, и сразу стало ясно, что это имя он получил не при крещении, а на большой дороге.

— Будешь на этих воротах главным!

Секира, который и так чувствовал себя главным, даже закашлялся от такой «княжей милости». Пользуясь этим, Остей продолжил:

— Бояр боле не выпускать! Людишек впускать, но без добра.

Нос, который как-то незаметно оказался рядом с Мишкой, тихонько кашлянул. Остей сердито обернулся, заметил, как его помощник поглаживает меч, и вернулся к Секире:

— Токмо если со зброей… оружием. Тогда пусть берут. И провиант — сколь унесут. Остальное за воротами бросать. Будем оборону ладить. Ясно?

Бугай, кажется, неожиданно для себя кивнул и отодвинулся, давая дорогу князю.

Когда они взъезжали в город, Остей недовольно поморщился на какой-то особенный звук в колокольном трезвоне и кинул Носу:

— Чаго́ яны без толку зво́няць? Хай веча збира́юць…

…По учебнику Мишка помнил слово «вече», но оно у него вызывало ассоциации с заседаниями Государственной Думы — кто-то может и с места выкрикнуть, кто-то и подраться изредка. Но в целом все чинно и благородно. Вече не было похоже на Государственную Думу. И даже на украинскую Верховную Раду… Больше всего вече напоминало толпу фанатов «Спартака» после поражения от «Зенита»: все орут одновременно, грозятся, местами вспыхивают потасовки.

Остей, видимо, тоже впервые оказался один на один с такой толпой. Мишка вдруг понял, что князь не намного старше его. По возрасту — студент, а то и старшеклассник… Он старался сохранять невозмутимость, но Мишка, который стоял рядом, заметил, как испуганно вздрагивал князь на отдельные выкрики:

— …морда литвинская!

— …ворота татарве откроет…

— …дед не смог, думаешь, ты смогешь?!

Ответить не было никакой возможности: стоило Остею открыть рот, как толпа принималась орать с новой силой. Казалось, ничто не может перекрыть этот невообразимый гам.

Но выяснилось, что казалось так напрасно. Нос вдруг вскочил на бочку у стены и, заложив четыре пальца в рот, выдал потрясающий свист. Стоящие рядом зажали уши. Мишка на какое-то время забыл о зудящих мышцах. Остей дернулся и побледнел.

И самое главное — толпа удивленно затихла. Не в один миг, конечно, но Нос продолжал свистеть долго, пока не замолчал последний болтун. Было просто удивительно, как в таком невзрачном человеке может поместиться столько воздуха. Нос замолк, выдернул пальцы и звонко крикнул:

— Ну и дурни! Деда Ольгерда вспомнили! — Кто-то попытался вставить возмущенную реплику, но дружинник не собирался давать такой возможности. — А чего ж его батьку, Дмитрия Ольгердовича, да дядьку, Андрея Ольгердовича, не помянули? А они на Куликовом поле бок о бок с Боброком бились! И Александр Дмитриевич не посрамит чести! Не сбежал ведь мой князь, хаця и литвин, вернулся, так? А вы тут орете…

Только теперь Нос позволил себе передышку. Мишка заметил, что сейчас его речь течет почти чисто по-московски, с легким раскатистым «аканьем». Может, поэтому вся площадь слушала внимательно.

— И вообще, — продолжил Нос, — какая разница: мы литовские, вы московские, а всё одно мы русские! Так что, русский русскому помочь не может?

— Да какой ты русский, — раздался пьяный голос из задних рядов, — литвин поганый!

Пьяного никто не поддержал.

— Поганый?! — Нос даже на цыпочки встал от возмущения. — Да я православный, в Полоцкой Софии крещеный!

И дружинник напоказ вытащил из-под кольчуги нательный крестик, показал всем вокруг и, поцеловав для убедительности, спрятал.

— Так что слушайте Александра Дмитриевича, он знает, что делать.

Нос спрыгнул с бочки, а Остей вздрогнул, будто проснувшись. Похоже, на него тоже подействовала короткая, но прочувствованная речь Носа.

— Москву не отдадим. Все, кто может збр… оружие держать, — начал Остей, и голос его понемногу набирал силу, — подойдете к моим дружинникам, будем на десятки вас бить и на стены ставить.

— А жрать чего? — крикнул кто-то басом.

— Всех накормлю! — князь говорил все увереннее. — Тут какие бояре сбегли… так мы их погреба откроем. Будет вам мясо, — замялся на мгновение, но все-таки закончил, — будет и мед.

Вече взорвалось восторженным ревом. Мишка удивился: неужели тут так любят сладкое?..

…Мед оказался очень хмельным напитком, так что татарскую конницу, которая жарким августовским полднем подошла к городу, на стенах Москвы встретило довольно организованное, но не слишком трезвое войско.

— Где князь Дмитрий? — визгливо спросил разведчик, предусмотрительно остановившийся в отдалении.

— Где-где!.. — весело и пьяно ответил голос Секиры.

И сообщил такие удивительные подробности местонахождения великого князя, что защитники города взорвались хохотом, а разведчик, заругавшись по-татарски, развернул коня и припустил к своим.

* * *

Татары пришли… Что происходило в Москве, жители Бабьего городка не видели. До них доносились крики и рев, но они верили в то, что город не сдан.

На второй день их маленькую крепость окружили всадники с желтыми лицами и страшным рычащим говором. Метнув несколько стрел, они покричали за ограду. Кричали несколько раз одно и то же, явно ожидая от тех, кто внутри, какой-то реакции.

— Что они хотят? — спросила Маша.

— Хотят, чтоб сдались, — объяснили ей.

— И что мы будем делать?

— Сначала побьемся, а потом, верно, вырежут нас всех, — прохлюпала носом Клаша.

— Нет! — заявила Маша и сама испугалась. Но внутри нее все сопротивлялось тому, чтоб ее вырезали какие-то необразованные дикари. — Нет! — повторила она еще тверже.

— Да что ж нам делать? — пожала плечами одна из баб. — У них оружие, у них кони. Этих покалечим, так новые придут. Сколько сможем поубиваем, но всех не перебьем.

— Давайте подумаем, — сказала Маша, — Они мужики. Они все одинаковые. Эгоисты, они не любят никого, кроме себя…

— Его… кто они? — спросила Клаша.

— Егоисты, — ответила баба.

— Не важно, — сказала Маша, — главное, их легко обхитрить, понимаете? Обдурить! Объегорить! Мы их не силой, а хитростью взять должны!

Бабы сильно озадачились, и Маша уже отчаялась что-то им объяснить, но тут красавица Варвара сообразила. Рослая блондинка, коса до колен толщиной в хорошо накачанную руку, грудь, на которой может спать полгруппы детского сада… Маша и раньше думала, что ее помыть, причесать да подкрасить, — все современные модели месяц рыдали б от зависти. А тут она встала, выпрямилась, глаза засверкали!

— Я придумала, бабы! — сказала она. — Эта татарва на девок сильно падки, они как нас увидят, так все свои луки покидают и вообще забудут, что воевать сюда шли.

— И что? — спросили у нее.

— А то! — хихикнула она. — Мы их внутрь заманим, а пока они все из себя такие разомлевшие, их голыми руками брать можно.

— А остальные?

— А с остальных можно потом выкуп потребовать! — предложила Маша.

— Разберемся с остальными, — махнула рукой Варвара. — Пойду умоюсь, что ль… А то такая замараха, даже эти уроды не покусятся…

«Есть женщины в русских селениях», — твердила Маша как заклинание, глядя на преображение Варвары и трех ее подружек.

Когда Варя перелезла через изгородь и пошла навстречу татарве, Маша зажмурилась. Она была уверена, что ее сейчас разнесут в клочья.

Но нет. Татары загоготали, заулюлюкали и стали подбираться к ней поближе. Варя ждала. Чуть задрав подол сарафана и спустив рубаху с одного плеча, она стояла на ветру с выражением скуки на лице. Мол, когда вы, дураки, сообразите подъехать.

Дураки сообразили. Варя оценивающе оглядела их, выбрала самого представительного, подошла поближе к нему и встала рядом с его лошадью, привалившись к ней голым плечом. Даже издалека было видно, что косые глаза татарина окосели еще больше, а остальные чуть не свернули себе шеи, глядя на Варин бюст. Варвара взяла лошадь под уздцы и чуть потянула ее в сторону крепости.

— Пойдем со мной, — сказала она, а потом развернулась, улыбнулась через плечо и расслабленной походкой отправилась к Бабьему городку.

В рядах врагов начался полный разброд. Они хором стали орать, сначала друг другу, потом вслед Варе, но когда над укреплением показались еще три красавицы… Их подняли так, чтоб пышная грудь лежала на изгороди, чтоб татары могли получше рассмотреть…

Забыв всякую осторожность, мужики кинулись к Бабьему городку, и Варя на чистом русском языке, но так, что они поняли, объяснила, что их тут ждут вечером, без оружия (ошалевший монголоид позволил Варе вытянуть у себя из ножен клинок и выбросить его под ноги) и с подарками.

— Ты думаешь, они придут? — спросила Маша.

Варя только хмыкнула.

— Ты его глаза видела? — спросила она. — Был мужик, нет мужика…

* * *

Всю ночь праздновали победу.

Татары, хоть и крутились с истеричным визгом вокруг стен, высматривая слабину в обороне, хоть и постреливали навскидку — но на штурм не шли.

— Всё! — подбадривали друг друга москвичи. — Спекся мамай.

Сначала Мишка удивился: ему казалось, что Мамая разбили где-то в другом месте, — но потом, прислушиваясь к разговорам, понял, что мамаем называют вообще любого татарина.

К ночи стало окончательно ясно, что сегодня штурма не будет. Кто-то самовольно снова вскрыл боярские погреба, Остей сделал вид, что ничего не заметил, — и всю ночь Москва гуляла. Даже Мишка попробовал мед, но этим и ограничился, пить не стал. Не понравился ему этот напиток.

Утром стало не до шуток. И не только из-за поголовного похмелья, которое мучило почти всех защитников, но и из-за подошедшего татарского войска. Оказалось, что вчерашняя конница — просто передовой отряд, что-то вроде разведки.

Москвичи на стенах молча ждали. Большинство из них обучили на скорую руку, как и Мишку, но в целом город к обороне подготовился. Все деревянные дома и даже деревья вокруг стены были выжжены, так что нападающим приходилось преодолевать голое место. По всему периметру стены были загодя разложены камни, стояли чаны с кипящей водой и смолой. На всякий случай (хотя Мишке это показалось перестраховкой) между каменными зубьями стены поставили прочные деревянные перегородки. Арбалетчики и лучники стояли наготове. Кое-где Мишка заметил здоровенные ружья.

А главное — повсюду стояли заряженные пушки.

— Не сунутся, — успокаивал то ли Мишку, то ли себя Нос. — У них и осадных орудиев нету… Налегке пришли.

Но татары сунулись.

Они и до того визжали, но это, оказалось, были цветочки. Когда многотысячная орда несется на тебя с диким тонким визгом, размахивая над головой кривыми саблями — это… «Это жесть!» — подумал Мишка. И еще он подумал, что если бы дело происходило в чистом поле, упал бы на землю и закрыл уши руками.

Но они стояли на прочной каменной стене, и командовал ими молодой боевой князь. Он выждал, когда конница окажется в зоне поражения лучников, и махнул рукой, отдавая команду. Видимо, его жест одновременно продублировали командиры десятков, потому что первый залп вышел кучным и заметно проредил первые ряды. Но татары не замедлили ход, только рассыпались пореже, так что стрелкам пришлось выцеливать.

Громыхнули пушки. Однако большая часть нападавших все-таки добралась до стен.

Те, кто были ближе к воротам, попытались с ходу атаковать их, но тут же отскочили под струями кипятка и дегтя. (Вот теперь Мишка наконец своими глазами увидел, что такое «бежит как ошпаренный».) Остальные посылали на стену одну стрелу за другой. Хуже всего, что некоторые стрелы были зажигательными, скоро Мишка услышал за спиной:

— Горит! Воду давай!

Он не обернулся. Остей и об этом позаботился: повсюду в непосредственной близости от стен стояли бочки и кадушки с водой.

Татары суетились под стеной, но по всему было видно, что они плохо понимают, как атаковать эту крепость. Раздалась гортанная команда — и конница отступила так же молниеносно, как и атаковала.

— Ага, татарва! — заорал Секира. — Выкусили! — И добавил что-то на татарском.

Один из отступающих, который скакал чуть не последним, неожиданно развернулся в седле и навскидку послал стрелу. Секира рухнул со стены, схватившись за пробитое горло.

* * *

Вечером бабы в городке ждали татар, собираясь, как на праздник, как на последний праздник. Паники не было, была собранность и сосредоточенность. Мыли детей, стирали одежки, точили ножи и топоры. Буднично, слаженно, спокойно. Подумаешь, придут враги и их нужно будет взять в плен. Делов-то…

«Есть женщины в русских селеньях», — заело в голове у Маши.

— Еду-у-ут! — крикнула Варвара.

Она встретила своего представительного утреннего знакомого на входе в городок. Она провела его внутрь. Она показала ему, что внутри только женщины. Она ластилась к нему и вертелась вокруг, как веретено. У бедного татарина даже глаза открылись, когда он увидел, кого они собирались штурмовать.

Как они там с Варварой разговаривали, никому не известно, но, выйдя обратно, он что-то прогавкал своим людям, и они на входе в городок оставляли оружие. Они пытались устроить драку, потому что никому не хотелось сторожить снаружи, всем хотелось внутрь. Но «главный» рыкнул, и беспорядки утряслись.

Татары прибывали и прибывали, Маша насчитала уже несколько десятков мужиков.

— Не справимся, — пискнула она.

— Справимся, — уверенно ответили ей. — Ты, главное, не высовывайся. И детей придержи.

А дальше…

Дальше начался какой-то ужас. Варвара принялась раздеваться прямо при всех, вихляя бедрами и раскачивая грудями. Татарва кинулась засыпать ее подарками, напяливая ей на руки кольца и браслеты, а что-то невообразимое — на шею. При этом вид у них был совершенно свинский, только что слюна изо рта не капала. Потом их «главный» рявкнул, все присмирели, и Варя увлекла его в землянку под завистливое шипенье и улюлюканье.

Как только ушел «главный», остальные воины накинулись на баб, или бабы на воинов. В общем, неважно, кто на кого накинулся, но началось такое непотребство, что Машу затошнило.

Но это был далеко не весь кошмар. Даже сквозь зажатые руками уши Маша слышала сладострастные крики. Первый вопль ужаса и боли заставил ее подпрыгнуть.

Растрепанная Варя выскочила с окровавленным ножом в руках. Это был сигнал. Через несколько минут ни одного живого татарина в Бабьем городке не осталось.

* * *

Атаки продолжались с тем же результатом. Теперь в городе царило деловитое оживление. Все только и обсуждали, что мамай обмишулился, пришел без стенобитных орудий Москву брать. И что провианта хватит на долгую осаду. И что скоро Дмитрий приведет ополчение, а тогда татарве вообще конец.

Остей старался успеть повсюду, не доверял даже Носу: следил, чтобы не было больше погромов, чтобы смола и кипяток в котлах не остывали. И чтобы защитники учились владеть оружием, хотя это казалось Мишке уже совсем не нужным. Его все больше переполняла уверенность — город татарам не сдадут.

На радостях он все свободное время посвящал поискам Маши. Очень хотелось показать ей, какой он теперь бывалый дружинник, небрежно рассказать почти правду — как он Остея спас.

Но Маша как сквозь землю провалилась. Мишка не расстраивался, утешал себя тем, что в этой толчее вообще трудно кого-то найти. А вообще все было хорошо.

Уже вечером, когда Мишка готовился спать, он случайно подслушал разговор Остея с Носом. И разговор этот ему очень не понравился.

— А скоро Дмитрий с войском подойдет? — начал Нос. — До Костромы кольки верст…

Голос князя был жестким:

— Ну ты сказал… Какое там в Костроме ополчение?!

— Но як жа…

— Ды няма́ в Костроме никого… Гадо́в семь таму навагаро́дския укушуйники там пашуравали. Всех мужеского полу булгарам в рабство продали…

Нос удивился:

— Так куды ж великий князь поехал?

Остей вздохнул:

— Ведать бы… И чаго Тохтамыш на Маскву пошел?..

Мишка про себя удивился: «Что значит „чего“? Иго же! Татары русских угнетают все время!» Но Нос, кажется, не разделял Мишкиных мыслей, он тоже считал вопрос риторическим.

— Татарва неблагодарная! — пробурчал он. — Апосля того, как Димитрий Иоанович на Куликовом поле Мамая побил, он по гроб обязан! Мы же столько голов поклали, лишь бы Тохтамышу в ханах утвердиться, а он…

На этом разговор оборвался — Остея позвали. Мишка лежал и почесывал давно не мытую макушку. «Дмитрий Донской за татар воевал? — напряженно думал он. — На Куликовом поле? Может, мы с Машкой в альтернативную реальность попали?»

КОЕ-ЧТО ИЗ ИСТОРИИ. На Куликовом поле русские и литовские полки сражались не против «монголо-татарского ига» вообще, а конкретно против мятежного хана Мамая. Власть законного хана Орды Тохтамыша великий князь московский не оспаривал, позже принял ярлык на великое княжение из его рук. Так что Мишка оказался в самой обычной реальности…

* * *

В бабьем городке наступило затишье. Татарские дозорные, которых оставили возле городка, несколько часов потоптались, потом начали кричать, видимо, звали своих. Варвара высунулась и томно сказала:

— Спят все, умаялись. Что кричите? Разбудить хотите?

Они еще пару часов потоптались и ускакали.

Маша все это время находилась в состоянии за гранью шока, когда реальность перестает восприниматься вообще. «Есть женщины в русских селеньях» она твердила как молитву. Все представления о добре и зле летели в тартарары, унося за собой юношеский максимализм вместе с остатками девичьих грез. Как жить, если ты убил человека? Оказывается, нормально. Можно не только жить, но и играть с дитем, шутить с подругами. Только руки от крови отмыла и пошла себе спокойно, как ни в чем не бывало. То, что раньше воспринималось как конец света, тут, в этом времени, стало обыденностью.

К исходу дня прискакал еще один отряд татар. Они долго бродили вокруг и гортанно кричали.

— Они, видно, предводителя своего зовут, — догадалась Варвара.

Поскольку никакого ответа не было, татары начали постреливать через заграждение.

— Что делать будем? — спрашивали все.

И решили ждать. Потому как, если город отобьют, то и их вызволят. А если не отобьют, то всяко не жизнь…

Двое суток между небом и землей, почти без сознания, то есть не сознавая то, что происходит, провела Маша с другими женщинами в Бабьем городке. На второй день набежавшей татарской рати, которая уже активно волновалась и пыталась нападать, выкинули головы убитых. Сначала за стенами поднялся нечеловеческий рев, а потом все стихло.

— За подмогой пошли, — зашептали бабы. — Хоть бы их от города отбили.

Вечером все молились, понимая, что серьезную атаку им не пережить, а ночью случилось чудо, на которое никто уже и не надеялся.

Тихий плеск раздался со стороны реки.

— Ой, бабоньки, только не убивайте, свой я, — прошептал голос из темноты, — Наш воевода про вас прослышал да велел в Кремль вывезти. У нас тут лодки, грузитесь потиху.

Перевозка прошла почти бесшумно, в крепость входили под покровом ночи. Благо темень была, хоть глаз выколи. Встречали их как героев. Сразу еды надавали, питья налили. Бабы, захмелев, принялись пересказывать, что с ними случилось, а Маша глотнула из стакана и то ли заснула, то ли потеряла сознание.

КОЕ-ЧТО ИЗ ИСТОРИИ. По легенде, переданной В. Н. Татищевым, в 1382 году, когда на Москву шел Тохтамыш, сбежавшиеся с окрестных деревень несколько сот баб, которых воевода не пустил в город из опасения голода, укрепились недалеко от Кремля, в лесу. Появившиеся на третий день татары захотели их тотчас взять, но бабы попросили, чтобы к ним въехало 50 татар, а когда татары, «понахалившись», въехали, убили их всех и головы «выметали». После этого они защищались еще два дня, пока воевода не прислал за ними ночью лодки. Это место теперь называется Бабий городок, сохранились даже 1-й и 2-й Бабьегородские переулки.

* * *

Мишка всю ночь дежурил на стенах, слушая страшилки бывалых воинов про то, что татары мастера зазевавшихся часовых арканами со стен стаскивать. Из-за этого он перенервничал и утром, когда его сменили, рухнул спать прямо у подножья стены, благо ночи были теплые.

Но выспаться ему не дали. Только уснул, растолкал его Нос, заставил умыться и даже переодеться в чистое — в нарядный кафтан, выглядевший как новенький. Только у сердца маленькая, почти незаметная под штопкой дырочка. Мишка быстро оделся, стараясь не думать о том, откуда эта дырочка взялась и где сейчас бывший хозяин кафтана.

— Будем при князе, — объяснил Нос, тоже переодеваясь в чистое (но свое). — Татары скоро мурз пришлют. Переговоры будут говорить.

Видимо, Остей все-таки выделял Мишку.

В залу бежали вприпрыжку и лишь успели занять места за креслом Остея (он тоже по этому поводу приоделся), как вошла делегация парламентариев. К удивлению Мишки, татарами оказались только двое. Еще двое имели явно славянские рожи. Они со слегка насмешливыми улыбками поклонились Остею (татары просто уставились на него немигающими глазками).

— Здоров будь, Александр Дмитриевич! — радушно произнес один из славян.

— И вы будьте, — сухо ответил Остей, — Симеон Дмитриевич и Василий Дмитриевич.

«Князья тоже, — сообразил Мишка. — Братья, что ли?»

Симеон и Василий, действительно, немного походили друг на друга. Только Симеон был живее, а Василий смотрел хмуро и почти неподвижно.

— Чего надобно? — так же сухо продолжил Остей.

— Эх, — вздохнул Симеон, — воин ты добрый, а вот с послами говорить не умеешь.

— А вы послы? — уточнил Остей, и в голосе его просквозило презрение.

— Да как сказать, — весело развел руками Симеон. — Когда послы, а когда заложники…

— Ты дело говори! — буркнул Василий.

— Да, мы чего пришли, — Симеон вел себя явно не по протоколу, и Остея это злило. — Дмитрия Иоанновича точно в городе нету?

— Нету, — отрезал Остей.

— А сестры нашей? — неожиданно тревожно поинтересовался Василий.

— Великая княгиня, — максимально официально ответил Остей, — с младенцем уехала из города еще тыждень… неделю тому.

Братья-князья переглянулись, кажется, с облегчением. Мишка удивился еще больше: «Так они братья жены московского князя? И помогают Москву захватить? Как тут все запутанно…»

— Великий хан Орды, — наконец перешел на официальный тон и Симеон, — пришел сюда искать князя Дмитрия…

— Великий князь Дмитрий Иоаннович, — с нажимом поправил Остей, — не в столице.

— Мы видим, — миролюбиво улыбнулся Симеон, — и потому великий хан предлагает вам открыть ворота и вынести поклонный дар. К чему дальнейшее кровопролитие?

— Ни к чему, — согласился Остей. — Так что великий хан может просто уйти. Безо всяких даров.

Наверное, с минуту посланники и Остей буравили друг друга взглядом.

— Ладно, — Симеон снова перешел на доверительный тон, — стены у города крепкие, пушки, опять же. Взять его не получится…

Остей с вызовом кивнул.

— Но уйти просто так великий хан не может. Это позор, а он позора не любит, знаешь ведь.

Остей снова кивнул, но уже неохотно.

— Значит, пойдет окрестные веси и городки разорять. У тебя сколько беженцев? Ну так можешь им передать, что возвращаться им будет некуда. Все пожгут. Кто остался — в полон заберут.

Остей покраснел и закусил губу. Мишка снова ощутил, что князь — совсем еще пацан. Оборону города он организовать может, а вот переговоры вести — не очень. Мишка покосился на Носа. Тот с выражением страдания жевал бороду. Ему явно было что подсказать князю, но он не мог влезть в разговор.

— Ничего, — наконец через силу произнес Остей, — отстроятся. Не впервой.

— Ясно, — грустно сказал Симеон.

— Да что с ним говорить, — зло усмехнулся Василий, — его Литву небось не тронут.

Это так задело Остея за живое, что он вскочил:

— Я князь русский! Я за Москву живот положу!

— Ага, — по лицу Василия было видно, что он не прочь сплюнуть, но в парадной зале неудобно, — положишь… За стенами сидючи. А людишки русские без домов да хозяйств точно положат… Пошли, брат, видно, кроме нас с тобой, тут больше некому за русских людей печалиться…

Князья уже собрались развернуться и уйти (даже не кивнув на прощание), когда Остей сдался:

— Ладно… Клятву дадите?

Симеон разулыбался:

— Конечно!

— Неси икону! — потребовал Василий…

…Процессию к татарам Остей, как и все прочее, организовывал лично. И Мишке на сей раз места возле князя не нашлось. Это было обидно.

Нос подошел и положил ему руку на плечо:

— Можа, оно так и надо… Остею чего? Он князь, князей на войне не забивают… Поди пока погуляй…

Мишка пошел, хотя и не понял, к чему Нос заговорил про убийство.

* * *

Все познается в сравнении! Теперь Маша это знала точно. Потому что прекрасно выспалась на мешке, под вопли нападавших и обороняющихся, в осажденном татарами Кремле. По сравнению с их жизнью в Бабьем городке, здесь было тихо, надежно и спокойно.

Маша отправилась искать своих боевых подруг, но все разбежались кто куда, даже Клаша. Видимо, отправились узнавать новости и разведывать обстановку.

Жизнь в Кремле била ключом. Самое большое оживление царило на стенах города, но Маша уже так навоевалась, что даже подходить туда ей не хотелось. В центре крепости было поспокойнее, тут готовили еду, перевязывали раненых и точили оружие, обеспечивая тыл тем, кто стоял на передовой.

От нечего делать наматывая круги по городу, Маша в очередной раз вышла на Соборную площадь. Побродила вокруг Успенского собора, зашла внутрь. Ее внимание сразу привлек тихий старичок, забившийся в угол. «Что же он делает?» — удивилась Маша и ускорила шаг, чтобы проверить. Да, действительно, старичок что-то медленно и вдумчиво писал на большом листе толстой бумаги.

— Ой, вы грамоту знаете? — обрадовалась Маша. Было чему радоваться, это был первый грамотный человек, встреченный ею за двести лет!

— Обучен, обучен, — прошептал старик. — Неужто и ты тоже? Можешь прочесть?

Маша попыталась, но буквы были незнакомые, да и почерк, мягко говоря, сложный.

— Нет, не могу, — расстроилась она.

— Ну ничего, ничего, — сказал старик. — Научишься еще, я тоже не сразу смог.

— А что вы пишете? — полюбопытствовала девочка.

— Летопись, — ответил старик. — Должен же кто-то записывать, что происходит. Чтоб не забыть, чтоб не путать потом, что и когда было…

— И вы знаете, какой сейчас год? — перебила его Маша.

— Как не знать, конечно, знаю. 6890-й…

— Какой?! — воскликнула Маша.

— …от сотворения мира, — спокойно продолжил старик.

Маше осталось только тяжело вздохнуть.

А старик заботливо свернул свою летопись и, шаркая ногами, понес ее внутрь храма, рассказывая по дороге, что у него хранится полное описание всех московских событий, и что вместе с церковными книгами это бесценное богатство, которое оценят только те, кто будет жить много позже.

«Интересно, — задумалась Маша. — Почему тогда историчка говорила, что почти никаких подлинных документов в Москве не сохранилось…» Маша вышла обратно, на площадь, щурясь от яркого света, и тут ее буквально сшибло с ног.

— Ты жива! Машка! Ты жива!..

Миша орал как одержимый, при этом он сначала стиснул девочку в объятьях, а потом начал трясти ее, как молодую яблоню.

Маше потребовалась пара минут, чтоб сообразить, что происходит.

— Миша? — шепотом спросила она. Голос у нее пропал — видимо, на нервной почве.

— Машка, блин! Ты жива!..

«Заплакать, наверное, нужно от счастья» — пронеслось в голове у Маши, но глаза остались сухими. Из опустевшей головы не выливались даже слезы. Первая осознанная мысль, которая ее посетила, заставила ее подпрыгнуть в Мишиных руках.

— Миша, раз ты нашелся, мы, наверное, можем вернуться домой!

— Да это не я нашелся, это ты нашлась! — заорал Мишка.

— Миша, послушай, — перебила его девочка. — Раз мы вместе, давай попробуем вспомнить историю. Где мы?

— Ты помнишь, когда была Куликовская битва? — спросил Миша.

— Нет, — огорчилась Маша, — тысяча триста какой-то там год… А что?

— А то, — сказал Мишка, — что это было пару лет назад. А теперь Тохтамыш зачем-то приперся к Москве, а князь Дмитрий зачем-то свалил в Кострому… Тут все так запутанно…

— Дмитрий, Дмитрий… Донской, что ли? — спросила Маша.

— Ну наверное, — пожал плечами Мишка.

Маша изо всех сил пыталась вспомнить параграф из учебника истории. Она вспомнила картинку с профилем Донского, вспомнила, что во время того урока Юрка Петровский совсем распоясался и непрерывно хамил учительнице, а она рассказывала о том, что…

— Что-то тогда с Москвой случилось, — сказала Маша. — Донской рыдал на развалинах города. Точно. Юрка очень похоже это изображал.

— А кто же, интересно, ее развалил? — поинтересовался Мишка.

И тут…

Маша и Миша так и не поняли, что произошло. Так и не узнали, что в этот момент открылись ворота города, и полчища разъяренных татар хлынули в город. Они только услышали чудовищный крик сотен людей, потом зазвонил колокол…

И реальность задрожала.

Мишка едва успел подумать: «Ничего… Князей на войне не убивают…» и вцепился в древко подсадочного ножа…

КОЕ-ЧТО ИЗ ИСТОРИИ. С 1240 по 1377 год ни один из удельных или великих князей Владимирской Руси не погибал на поле битвы. Обычно их пленили для выкупа. Но своего князя Нос сглазил — Остей погиб при разграблении Москвы. Возможно, захватчики были слишком озлоблены неожиданно упорным сопротивлением города, в котором почти не осталось войск… Если верить летописи, князь Остей шел впереди процессии. Возможно, он предчувствовал свою гибель, но надеялся собственной смертью отвратить беду от русских людей. Не вышло. Без предупреждения монголы набросились на безоружных москвичей и стали их рубить саблями. Остей был убит первым, «а потом начали сечь попов, и игуменов, хотя и были они в ризах и с крестами, и черных людей».

Глава 6. Толмачи

Москвест

— Ничего, ничего, это шок, — бормотала Маша, сидя у стены собора и даже не пытаясь встать. — У меня всегда так, когда опасно, я в тонусе, а как отпустит, так накатывает…

Как только стало понятно, что совершился очередной переход во времени, Маша без сил опустилась на землю и привалилась к храмовой стене. У Мишки сил осталось немногим больше — их хватило только на то, чтобы отшвырнуть подсадочный нож и с остервенением содрать с себя кольчугу и шлем. Мишке хотелось поскорее избавиться от всего, что напоминало о войне, татарах и Остее… Который отправился встречать посольство без Мишки… Выбросив амуницию вслед за оружием в щель между домами, Мишка плюхнулся рядом с Машей.

— Какое небо голубое, — задумчиво произнесла она.

— Ты только с ума не сойди от радости, — привычно огрызнулся Мишка.

— Нет, я теперь точно никогда с ума не сойду, — сказала Маша. — Если до сих пор не сошла, то и дальше… Ай!

В этот раз Городовой практически свалился им на голову. Теперь он был в образе обычного средневекового горожанина.

— О, выбрались! — бодро заявил он. — Ну и хорошо, а то я замотался что-то…

Городовой вытер пот со лба и привалился рядом с ребятами к стене. Маша оцепенела, а Миша немедленно взвился, как будто ему под зад подсунули раскаленные угли.

— Замотался? — заорал он. — Да ты, да вы… Да вообще!

От возмущения Мишка не мог подобрать слов.

— Да нас убить могли уже сто раз, да еще б чуть-чуть, и ты б нас вообще не нашел!..

— Ну не нашел бы, — спокойно сказал Городовой. — Ты не ори, парень, а то я ведь и осерчать могу.

— В смысле? — спросил Мишка, — Что значит «не нашел бы»? Вы за нас отвечаете, и…

— Я за вас не отвечаю, — ответил Городовой. — Я за историю отвечаю. Вас убьют, значит, так тому и быть. Я вообще хотел доброе дело сделать, проведать, как вы тут, но если ты собираешься орать, то я пойду, пожалуй…

— Нет! — очнулась Маша и схватила Городового за руку. — Не уходите, пожалуйста! Мы просто таких ужасов насмотрелись, что Миша не в себе до сих пор…

— Это кто тут не в себе! — возмутился Мишка, но дальше спорить не стал, а отошел чуть в сторонку.

— Да, в интересное времечко вас закинуло в прошлый раз, как специально… — сочувственно проговорил смягчившийся Городовой. — Я все хотел к вам выбраться, да у меня сплошные авралы. Один чудак мир изменить пытается, я за ним уже устал все исправлять. Упорный очень.

— А что, — спросила Маша, — нас таких, путешественников, много?

— Да хватает, — вздохнул Городовой. — Не столько много, сколько очень активные попадаются.

— А все потом возвращаются домой? — осторожно спросила Маша.

— Э-э-э… — замялся Городовой. — Да как тебе сказать… Умные — все.

— Умные в такие истории не попадают, — вздохнула Маша.

Что происходит с «неумными», она побоялась спрашивать.

— А долго нам еще путешествовать? — включился в разговор Мишка.

— Да это уж от вас зависит, — развел руками Городовой, — вся ваша жизнь в вашем распоряжении. Вы можете ее всю здесь прожить, или потом где-нибудь застрять… Ладно, пойду, заболтался я с вами.

— Постойте! — спохватилась Маша, — У нас к вам куча вопросов! Как мы переносимся? Как узнать, в какое время мы попадем? Как сделать так, чтоб перенестись подальше?

— Сами, вы все должны понять сами, — отрезал Городовой и опять растворился в воздухе.

* * *

Понимать ничего не хотелось. Хотелось тишины. И чтобы никто не визжал, не размахивал саблей и не стрелял навскидку от седла.

Пока все так и было.

Насладившись тишиной (даже между собой не разговаривали, осмысливая последнее появление Городового), Мишка и Маша почувствовали, что хочется и еще кое-чего.

— Поесть бы! — мечтательно сказала Маша.

— И поспать, — поддержал ее Мишка.

— И одежду сменить…

Машка поняла, что так они скоро дойдут до причитаний, и резко поднялась на ноги. Голова закружилась, но она оперлась на стену. Мишка, недовольно ворча, поднялся за ней.

— Чего тебе не сидится?

— Давай осмотримся.

И нетвердыми шагами куда-то пошла. Честно говоря, не зная куда. Просто нужно пройтись, уложить все в голове. Слишком много произошло за последние несколько дней, а времени подумать все не было. Постоянная война.

Неожиданно Маша поняла, что ее ведут, крепко держа за локоть. Мгновением позже сообразила, что ведет ее Мишка. И рука у него такая… уверенная. Это было приятно, но как-то так, на заднем плане. На переднем было вообще пусто. Мысли мельтешили, но бестолково. Мишка чувствовал примерно то же самое: полный сумбур в голове и непривычное удовольствие от того, что он, как настоящий мужчина, ведет девушку…

Кстати, куда?

— А это что, Иван Великий? — очнулась Маша, ткнув пальцем в колокольню.

Они с Мишкой привычно напряглись, готовясь перенестись куда-нибудь вперед. Но ничего не произошло.

— Может, ошиблась? — предположил Мишка.

Действительно, церковь немного смахивала на знаменитую колокольню, но была заметно ниже. Маша сердито сбросила свою руку с Мишкиной и остановила озабоченную крестьянку, которая тащила на себе гигантский тюк.

— Добрый день вам! — обратилась к ней Маша. — Скажите, а это Иван Великий?

И снова ткнула в колокольню.

— Какой «Великий»? — буркнула женщина. — Лествичник! — и двинулась дальше с уксусным выражением лица.

Показалось, что она вот-вот добавит классическое: «Понаехали», но, видимо, для этого слова время еще не пришло.

Маша стряхнула с себя болезненно-сонное состояние и огляделась. В этот раз осмысленно и внимательно.

— Оп-па! — сообщила она, посмотрев направо. — Ого! — сказала, посмотрев налево. — Миш, ты посмотри.

Миша только глаза закатил.

— Слышь, мне сейчас только экскурсии по городу не хватало.

— Да ты посмотри, все соборы на площади уже есть! — воскликнула Маша. — И Успенский, и Архангельский, и этот… все время забываю, как называется…

— Угу, — поддакнул Миша. — И палаты Гранатовитые

— Какие? — ужаснулась Маша.

— Я их в детстве так называл. Я думал, там сплошные гранаты.

— Склад гранат? — усмехнулась Маша.

— Нет, блин, — огрызнулся Мишка, — фруктовый сад. На самом деле я думал про камень гранат. Есть же янтарная комната? А это палата гранатовитая .

Маша уже собиралась расхохотаться, но Мишка внезапно стал суровым.

— Так, ладно, Соборную площадь мы узнали, нас никуда не переносит. Что дальше делаем?

— Знать бы, где мы, — задумалась Маша. — Вернее, мы знаем, где, знать бы, когда.

И тут ее осенило.

— Слушай! В этом соборе, в Архангельском, все цари похоронены, давай найдем свежую могилу.

— Зачем? — содрогнулся Миша.

— Посмотрим, кто последний похоронен. Может, вспомним, кто дальше царствовал. Да и вообще… Может, там год написан.

В соборе было тихо и холодно. Даже легкие шаркающие шаги ребят казались громким сиплым скрежетом.

— Иван Данилович, Великий князь Владимирский и Московский, — прочитал Мишка, — надо же… А только недавно с ним разговаривали!

— Семен Иванович, Великий князь Московский, Иван Иванович, Великий князь Московский, — прочитала Маша. — Этих мы, похоже, проскочили.

— Ну и ладно, — выдохнул Мишка. — А то я про них вообще первый раз слышу.

— Дмитрий Иванович, — воскликнул Мишка. — Во, мы ж как раз оттуда!

— Так тут после него, смотри, еще сколько народу, — вздохнула Маша. — Василий Дмитриевич, Василий Васильевич, Иван Васильевич, Василий Иванович…

— Слушай, может, это не все цари, может, это младшие братья?

— Нет, у всех написано «Великий князь Московский», — развела руками Маша. — Четыре князя… Допустим, они правили лет по тридцать… Значит, мы перенеслись примерно на сто двадцать лет вперед! — Маша замерла в ожидании переноса во времени, но опять ничего не произошло. — Слушай, Миш, нам нужно понять систему. Почему нас иногда переносит, а иногда нет, а? Как только поймем, мы начнем продвигаться гораздо быстрее.

— Нужно, кто ж спорит, — зевнул Мишка, утомленный логическими выкладками. — Но лично я б пошел и спросил у кого-нибудь. А то тут неуютно. И спросить не у кого.

Миша выразительно мотнул головой в сторону могил.

— Эти уже ничего не расскажут.

* * *

Уже в который раз они шли по Кремлю. Маша пыталась в каждом здании увидеть что-то знакомое, Миша рассматривал горожан и высматривал еду. Пока Маше везло больше. Кремль уже почти такой же, как в XXI веке, — может быть, слегка поновее.

Спасские ворота на месте, стены по-прежнему окружены рвом с водой. А вот пространство перед Кремлем расчищено от всех хилых и грязных деревянных строений, которые жались к его стенам в прошлых веках. Сейчас территория перед Кремлем выглядела почище и поаккуратнее. Картинку портили только следы пожарища — остовы выгоревших домов и пепелища. Правда, их шустро застраивали.

КОЕ-ЧТО ИЗ ИСТОРИИ. Москва в старину то и дело загоралась. А на сей раз наших героев занесло в 1547 год, известный многими пожарами. В апреле выгорела часть Китай-города, а через неделю сгорели кварталы за Яузой-рекой. В конце июня Москву охватил новый, особенно сильный пожар. Два дня полыхали Арбат и Кремль, уцелевшие в предыдущем пожаре части Китай-города, Тверская, Дмитровка, Мясницкая. После этого в городе, в котором проживало тогда около ста тысяч человек, найдено более 3700 обгорелых тел.

Веселый стук топоров перекрывался иногда налетающим гудением колоколов. Он стал громче и звучнее, чем даже при Дмитрии Донском. Начинала звонить одна колокольня — насколько могли понять Мишка с Машей, откуда-то из Кремля, — и ее голос тут же с готовностью подхватывали остальные, окутывая звуком весь город. Местные жители, впрочем, не обращали особого внимания на этот трезвон. Только изредка какая-нибудь озабоченная старушка крестилась на маковку колокольни или мастеровой бросал работу и усаживался отдыхать прямо возле рабочего места. Дождавшись следующего перезвона, он снова брался за дело. Судя по всему, колокола заменяли тут часы.

Мишка имел возможность в этом убедиться. Он попытался пристать к прохожему в красном кафтане до пят с традиционным вопросом:

— Извините, а который сейчас час?

— Ты что, — удивился прохожий, — на ухо тугой? Только обедню прозвонили!

И заторопился дальше.

— А год какой? — не сдавался Мишка.

Но человек в кафтане только отмахнулся — не до тебя, шутник — и скрылся за углом.

Маша пытала счастья у торговок и просто спешащих куда-то москвичек. Но они или пожимали плечами, или, удивленно глянув на Машу, ускоряли шаг. Только одна буркнула:

— Пятьдесят пятый с утра был.

И тоже ушла деловой походкой, оставив спрашивавших в полном недоумении.

На помощь пришел монах в запыленной серой рясе, с усталым, но каким-то умильным лицом:

— Семь тысяч пятьдесят пятый, отроки. А вы что, запамятовали?

Мишка счел за лучшее коротко кивнуть и оттащил Машу в сторону.

— Слушай, — сказал он тревожно, — я давно подозревал… Мы в альтернативной реальности!

Маша досадливо поморщилась.

— Ты сама подумай! — загорячился Мишка. — Тут все не так! Долгорукий какой-то кривой, на памятник ни фига не похожий! Донской татарам служит! А Москву за него князь Остей защищает! Ты слышала когда-нибудь про Остея?

— Нет, но…

Мишка не дал договорить, он чувствовал, что вот-вот переубедит Машу.

— И я не слышал! А теперь еще календарь! Семь тысяч пятьдесят пятый… — тут его осенило. — А вдруг мы не туда движемся! Нам надо на пять тысяч лет вернуться, а мы вперед в прошлое прем!

Маша наконец улучила минутку, чтобы вставить реплику.

— Да угомонись ты! Тут календарь такой! От сотворения мира считают, понял?! Нам в школе что-то такое говорили…

Честно говоря, про школу Маша соврала для убедительности, не помнила она, чтобы на уроках упоминали про сотворение мира. Но на Мишку довод подействовал. Он обиженно надулся и попытался контратаковать:

— А князья?!

Теперь уже Маша не собиралась упускать инициативу:

— А что князья? Может, они такие и были! Мы про них только из летописей знаем, а летописи по их приказу и вели!

Мишка хотел было еще больше обидеться, но вдруг ему в голову пришла гениальная в своей простоте идея.

— Пошли! — заявил он радостно. — Знаю, кто нам все расскажет!

* * *

Мишка развернулся и уверенно зашагал обратно к Соборной площади.

— Ты куда? — оторопела Маша.

— К князю! — бодро ответил Мишка. — Пойдем к нему, выясним, как его зовут…

— И ты думаешь, он тебе расскажет?

— А что? Предыдущие рассказывали, и этот расскажет! Сейчас наплетем ему про божьих людей.

Мишка вышагивал по Кремлю, развернув плечи и выпятив грудь вперед. Таким гоголем он и подошел к княжьему дворцу.

— Мы к князю! — бодро сообщил он стражнику. — Божьи люди.

Стражник даже ухом не повел, не посмотрел в Мишкину сторону. Мишка попытался пройти, получил мощный тычок древком топора на ручке (Мишка уже знал, что это бердыш) под ребра, и улетел на пару метров назад. Теперь он уже жалел, что выбросил кольчугу и подсадочный нож.

— Ты чего? — заорал он с земли. — Я к князю!

Другие стражники стали медленно подтягиваться к месту драки, глаза у них были нехорошие. Ни тени сочувствия, вообще ни тени мысли. В их глазах читался только азарт и желание развеяться от скучного стояния на жаре. Мишка струхнул и стал уползать в сторону. Машка бросилась к нему, чтоб помочь подняться, стражники загоготали.

— Девка! — гаркнул один. — Кидай его, иди к нам, с нами не заскучаешь!

Маша побледнела.

— Иди к нам, мы тебе покажем… царский терем! — крикнул второй.

Миша рывком поднялся.

— Уходим, — шепнул он Маше.

— Побежали, — ответила девочка.

Наверное, только июньский зной спас ребят от погони. Стражники поулюлюкакали вслед, а гнаться поленились.

— Ты слышал, — спросила Маша, когда они отбежали на безопасное расстояние и отдышались, — они сказали «царский терем».

— И что? — Мишка стоял, привалившись к стене, и держался за ушибленный бок.

— И то! — сказала Маша. — Значит, уже не князь правит, а царь. Правда, я все равно не помню, кто стал первым царем, так что нам это ничего не дает.

— Князь, царь… — Миша сплюнул. — Понаставили охраны. Стражники — придурки!

Мишка собирался сказать, все, что он думает по поводу стражи, но отвлекся. Его ухо зацепилось за что-то удивительное, и некоторое время он пытался понять, что ж его так насторожило. Он покрутил головой, рассматривая окружающих, еще раз вслушался…

— Показалось, что ли, — пробормотал он.

— Что? — встрепенулась Маша.

— Нет, не показалось! — сообщил Мишка и ринулся к двум хорошо одетым людям, которые с восхищением рассматривали стены Кремля.

— Ду ю спик инглиш? — выпалил Мишка.

И, услышав изумленное: «Йес», чуть не кинулся обниматься к бедным иностранцам. Те, мягко говоря, удивились.

На вопрос, откуда славный юноша знает английский язык, Миша принялся петь уже привычную песню, что они с сестрой из Литвы (как оказалось, на все времена отмазка), что научил его «фазер», который много путешествовал «ту гоу ту азер кантрис».

Маша, которая понимала речь через пять слов на шестое, время от времени вставляла «йес» или «ов коз!». Впрочем, и у Мишки, несмотря на все его спецшколы, выговор был не очень. Во всяком случае, англичане морщились, разбирая сбивчивое повествование, которое на ходу придумывалось и обрастало подробностями. Сами же они говорили на странном английском.

— Это староанглийский, — сообразила Маша. — Наверное, куча устаревших слов и выражений, поэтому мы не все понимаем.

Мишка с досадой кивнул. Вообще-то это он должен был догадаться про староанглийский. Впрочем, сейчас он старался сосредоточиться на том, что ему говорил иностранный гость. Общий смысл, кажется, был такой:

— Как хорошо, что мы вас встретили, мы тут немного потерялись и не все понимаем. И были бы очень признательны, если б вы нас проводили к царскому двору. Наши лошади остались тут недалеко… в этом… Как это по-русски…

— Машка! — заорал Миша, услышав слово «traktir». — Трактиры появились!..

Англичане вздрогнули, и Маша кинулась их успокаивать.

— Конечно, проводим. Просто Миша… Майкл очень давно хотел посетить трактир, да все не может в него попасть. А так — все хорошо!

Несмотря на то, что она говорила по-русски, чужеземцы немного успокоились. Видимо, решили, что эта адекватная по виду девушка присматривает за странным молодым полиглотом.

По дороге к Кремлю ребята узнали множество ценной информации, хотя Мишкиного словарного запаса явно не хватало, приходилось все время переспрашивать. В особо сложных случаях иностранцы напрягались и выдавали несколько слов на русском.

Во-первых, оказалось, что царь нынче Иоанн IV, во-вторых, делегация ее величества стоит в нескольких милях от Москвы, и ближе подъехать не может, потому что иначе будут нарушены честь и достоинство русского царя.

— Бред полный! — сказала Маша. — Может, ты неправильно переводишь?

— Потом разберемся, — прошептал Мишка. — Нам главное — втереться в доверие, чтоб с ними к царю попасть.

И Мишка начал светскую беседу. Он поинтересовался, понравилась ли гостям Москва, и выяснил, что город очень красивый, особенно Кремль, что совершенно неожиданно после того ужаса, который делегация видела по дороге.

— Интересно, а что там, по дороге? — спросила Маша.

— Я думаю, бардак полный, — ответил Мишка. — В Европе во все времена поспокойнее было.

В подтверждение его слов иностранцы стали жаловаться, что в дороге все страшно воруют, что невозможно оставить лошадей…

К царскому дворцу Мишка не пошел, показал направление и вместе с Машей устроился в отдалении ждать возвращения англичан. В тенечке.

— Потерялись они, — бурчал себе под нос Мишка, — не понимают они… Можно подумать, мы что-нибудь понимаем! Кто б нам что объяснил…

КОЕ-ЧТО ИЗ ИСТОРИИ. Как раз в эти годы иностранцы стали активно интересоваться Московией. Англичане были в первых рядах исследователей таинственной восточной страны. Всего через несколько лет — в 1555 году — будет основана Московская компания (торговая компания, организованная британскими купцами), которая получит почти неограниченные права на территории Московского государства.

* * *

Если путешественники по истории и надеялись получить какие-то пояснения от английских гостей, то они просчитались. Из царских палат англичане вышли страшно недовольные и невнятно ругали «doomsky d’jak», который, как смогли понять Маша и Мишка, полдня мурыжил послам голову, пока не признался, что самодержец где-то в Коломне кого-то наказывает. Впрочем, отругавшись, англичане снова превратились в джентльменов и пригласили «рашн френдс» в трактир отведать с ними «динна». Эти слова даже Маша поняла и вместе с Мишкой неприлично горячо закивала, соглашаясь.

В трактире иностранцев встретили радостно, хотя хозяин не знал ни одного английского слова. Он тут же гаркнул на босоногих девчонок, которые были тут за официанток, — и они шустро принялись накрывать на большой стол. Постелить скатерть, правда, не догадались, но англичане, похоже, не впервые тут обедали. Никакого недовольства они не высказали. Зато Мишке запах пива — большую кружку поставили перед каждым, включая детей, — очень не понравился. Какая-то кислятина и чуть ли не тухлятина. Чувствуя себя ответственным за прием иностранных гостей, Мишка схватил кружку и с грозным видом направился к трактирщику. Тот надел на лицо самую слащавую из улыбок и принялся говорить громко и очень медленно:

— Пиво! Лучшее! Для вас!

При этом он тыкал толстым пальцем то в кружку, то в Мишку. Видимо, так, по его представлениям, иностранцы понимали лучше.

— Что ты в меня тычешь?! — сурово оборвал его Мишка. — Это что, пиво? Это помои!

— Ты наш, что ль? — по лицу хозяина последовательно пробежали обида, недоумение, гнев и настороженность.

Закончился этот парад эмоций новой улыбкой, еще более умильной.

— Дай-ка! — он выхватил кружку и отхлебнул из нее. — Ай-яй-яй! Не то подали! Девки мои бестолковые, все попутали!

Он сделал знак девчонкам, и те живо унесли кружки куда-то вглубь трактира. Англичане — которые уже успели приложиться к пиву — проводили их растерянными взглядами, а потом вопросительно уставились на Машу. Маша, которая и сама не слышала, о чем Мишка беседует с трактирщиком, сказала как можно убедительнее:

— Всё о’кей!

По хмурым лицам иностранцев она поняла, что слово «о’кей» им пока незнакомо.

— Всё… ол райт!

Тут девчонки принесли новые кружки, англичане попробовали их содержимое и радостно заулыбались. Пиво действительно оказалось гораздо более «ол райт», чем первая порция.

Мишка тем временем решил развивать успех:

— Почем за ужин берешь?

— По пять рублев! — в показной щедрости трактирщик развел руками. — Себе в убыток.

Хоть Мишка и не ориентировался в нынешних ценах, но плутоватому хозяину сразу не поверил.

— В убыток?! Да это разбой, а не цены!

— Давай по четыре! — слишком быстро предложил трактирщик.

Мишка сделал вид, что задумался.

— Давай три, — понизил голос хозяин. — И полтину тебе.

Мишка из бесед с папой-бизнесменом хорошо знал, что такое «откат», но не предполагал, что история этого понятия такая древняя. Секунду он боролся с искушением, но все-таки выдавил:

— Два с половиной… и мне ничего не надо!

Трактирщик только хмыкнул, но быстро протянул руку. «Надо было еще поторговаться», — подумал Мишка, пожимая его жесткую и потную ладонь.

После плотного обеда англичане пытались заплатить пять рублей, но под бдительным оком Мишки трактирщик неохотно вернул им часть денег. Иностранцы (как уже поняли Маша и Мишка, это были купцы) поцокали языками, выражая восхищение, а затем главный, мистер Тейлор, протянул Мишке одну из монет. Возможно, это и была та самая полтина, от которой он уже отказался. Не стал Мишка принимать деньгу и сейчас.

— Нет, — сказал он, тщательно подбирая английские слова, — вы меня… нас лучше на службу возьмите.

— О, нет, — замахал руками мистер. — Мы не сможем вас взять с собой!

— А не надо с собой, — объяснил Мишка. — Вы нас возьмите к себе, пока вы тут, а потом вы уедете, а мы останемся.

Купцы озадаченно переглянулись.

— Хорошо, — согласился Тейлор, — тебя мы возьмем. Будешь проводником. А то у вас тут нормальному человеку жить невозможно… Ой…

Тейлор прикусил язык, а Мишка, не дав ему опомниться, тут же сообщил:

— Я согласен!

И тут же пояснил Маше:

— Они меня на службу берут.

— А я? — обиженно спросила Маша.

Мишка пожал плечами, и Маша переадресовала вопрос иностранцам:

— Ми! Ай эм! Служба… Сервис!

— О нет! — сообщил Тейлор. — С женщинами к нам никак нельзя, у нас нет женщин.

Маша умоляюще сложила руки лодочкой.

— О нет! — Тейлор перешел на русский. — Слишком красна! Нельзя! Ноу!

Маша сейчас и впрямь была красна — от обильного угощения и от злости, но гость, наверное, имел в виду, что она слишком красива. И поэтому взять Машу в прислуги нет никакой возможности. Для убедительности англичанин даже поднял вверх скрещенные руки.

У Маши слезы навернулись на глаза.

— Нам нельзя разлучаться! — шепнула она Мише.

Миша озадаченно посмотрел на девочку и вспомнил, что разлучаться им действительно не надо.

— Она будет со мной, — сообщил он Тейлору. — Она не может без меня.

Англичанин понимающе кивнул, но повторил отказ. Маша стиснула зубы, потому что по ее мнению, это как раз Миша без нее не может, а она-то прекрасно справится. И чуть не начала возмущаться, но заметила задумчиво лирический взгляд второго купца: ей показалось, он начал сочувствовать «лав стори».

— Я не смогу без него! — выдавила она из себя, гладя на купца широко распахнутыми глазами.

В критической ситуации весь английский, который ей пытались впихнуть на уроках, неожиданно активизировался и полез наружу. А заодно и голливудские фильмы вспомнились.

— Ай кэн нот… визаут хи! То есть хим!

Миша от неожиданности аж закашлялся.

— Пожалуйста, — взмолилась Маша. — Плиз! Ай аск ю!

Надо отдать Мише должное, «врубился» в ситуацию он быстро, схватил Машу за руку и прижал ее к груди.

— Мы не можем разлучиться, мы зарок дали, что будем вместе, пока…. Пока… смерть не разлучит нас!

И у него пассивный словарный запас, о котором так много говорила училка английского, окончательно проснулся, и нужные английские слова сами прыгали на язык.

Маша вздрогнула.

— Она твоя жена? — спросил второй купец.

— Эээээ… Нет! — порывисто сообщил Мишка. — Но она… но я… Но мы…

— Нету для меня родительского благословления! — сообщила Маша по-русски и тут же перевела. — Мама и… дэд… не хотят… доунт вонт!

— Да! — сообщил Миша на более литературном английском. — Ее хотели за другого замуж выдать, но мы сбежали.

— О! — только и смог сказать англичанин. — Это очень смелый поступок.

— Но мы не могли иначе, наша любовь так велика… — воспрял Мишка.

Маша мучительно покраснела и попыталась вывернуться из Мишкиных объятий.

— А почему родители против? — полюбопытствовал купец. — Может, нужно просто заплатить?

— Там все очень сложно, — сообщил Мишка деловым тоном. — Дело в том, что наши родители ненавидят друг друга…

— Почему?

— А этого толком никто и не помнит, — встряла Маша, — но у нас даже слуги друг друга ненавидят. (Тут она очень кстати вспомнила слова servant и hate.)

— Слуги? — изумился англичанин.

Маша поняла, что чуть не засыпалась, но ее выручил Мишка, который быстро продолжил. Он понял, к чему клонит Маша, узнал сюжет. «Ромео и Джульетту» он, правда, целиком не осилил, но краткое содержание прочитал. Надо ж было написать сочинение!

— Да… Мы оба знатного рода, но вынуждены бежать, потому что я в потасовке случайно убил брата Марии.

— Как? На потасовке? Может, на поединке?

— Да, да, на поединке, — согласился Мишка, моментально вспомнив, чем fight отличается от duel.

Англичане уважительно переглянулись.

— У меня был друг, — продолжил «Ромео». — Давайте возьмем попить чего-нибудь, в горле пересохло…

Миша махнул рукой, и в этот раз кружки на столе появились мгновенно.

— Нет, начнем не с этого… У Марии в доме был прием. За нее сватался богатый купец, и она должна была выйти за него замуж. А я проник в дом с друзьями. Честно говоря, хотели гадость какую-нибудь сделать… Но тут я ее увидел — и все… Понял, что она любовь всей моей жизни! — Миша вошел в раж, шпаря по-английски все свободнее и свободнее. Правильно говорят, в языке главное — практика. А может быть, причиной тому стало пиво? Неважно, главное — Мишке верили! И понимали гораздо лучше, чем в трезвом виде.

Купцы перевели взгляд на Машу. Она опять мучительно покраснела и потупилась. Выглядело это даже убедительнее, чем если б она начала клясться Мише в вечной любви.

— Я даже не знал, что она Капул… Капул…

— Капулина! — подсказала Маша.

— Да! До сих пор с трудом эту фамилию произношу… — облегченно выдохнул Миша. — И там, на балу, то есть на приеме, меня заметил ее брат и затаил злобу, а потом он начал приставать ко мне, а за меня вступился мой друг, и ее брат убил его…

— Да, нам говорили, тут дикая страна, — перебил Мишу англичанин. — У вас могут убить прямо на улице!

— Да! — подтвердил Миша. — И я вынужден был убить ее брата, потому что он оскорбил меня!

— Как это по-европейски! — воскликнул Тейлор. — Мы еще не встречали здесь, в Московии, людей, которые понимают, что такое честь, и могут постоять за нее!

— Один знакомый монах предложил мне выпить яд, который действует два дня, сделать вид, что я умерла, — встряла в разговор Маша, которая готовила фразу последние пару минут, использовав все знакомые ей английские слова.

— Это же опасно! — воскликнули купцы.

— Да, но что мне было делать, — развела руками Маша. — Родители уже приготовили свадьбу… Я выпила… Меня похоронили в свадебном платье…

— И что? — шепотом спросил второй купец.

— А потом пришел я, взломал хрустальный гроб и спас ее! — лихо закончил сюжет Миша, мешая русские слова с английскими. — Теперь мы не можем вернуться домой, скитаемся… Зато мы вместе!

Второй купец незаметно смахнул в кружку скупую слезу.

— Нет повести печальнее на свете, — резюмировал Миша. — Но все могло кончиться и гораздо хуже!

Хотя последнюю фразу он произнес на чистом русском, перевода никто не потребовал. Все было понятно по тону.

— Обязательно расскажу эту историю дома, — сказал второй купец. — Все думают, что у вас тут дикие нравы и дикие люди. Такая трогательная любовь должна тронуть сердца! Об этом нужно книжку написать!

— Слушай, Миш, — шепотом спросила Маша, — а когда жил Шекспир?

— Откуда я знаю! — буркнул Миша. — Дома в интернете посмотрим. Главное, их проняло…

КОЕ-ЧТО ИЗ ИСТОРИИ. Вообще-то до рождения Шекспира оставалось еще 17 лет, но Мишка с Машей все равно рисковали. Дело в том, что «Ромео и Джульетта» — новелла времен итальянского Возрождения. Поэтому, если бы купцы были чуть более начитаны, они могли бы поймать «несчастных влюбленных» на плагиате. Хотя, кто знает, возможно юный Вильям услышал трагическую историю Ромео и Джульетты как раз от престарелого торговца, который привез ее из далекой морозной Московии…

* * *

Поначалу состоять при иностранцах было здорово. Кормили вволю, работой не мучили. На коммерческие переговоры с русскими купцами толмачей не брали, обходились жестами и тыканием пальцами в товар — лишь бы не допускать коммерческие секреты в лишние уши. Даже новую одежду Маше и Мишке справили, не забыв вычесть ее стоимость из предстоящей зарплаты.

Сумбур начался в один прекрасный вечер. Еще днем ничего не предвещало беды, а к вечерне… Все остолбенели от дикого звона колоколов и безумного людского визга. Визг накатывался волнами, как будто ужасную весть передавали от дома к дому, и как только заканчивалось дыхание у кричавших, ор тут же подхватывали новые глотки.

Англичане подорвались мгновенно. Рывком вскочив, они, как в армии, принялись одеваться и хватать мешки с ценными вещами.

— Лошадей готовь, быстро! — отрывисто давал приказания мистер Тейлор. — Телегу не надо! Нужно бежать быстро. Лишнего не брать! В дороге могут ограбить!

— Что случилось-то? — спросила Маша, мечась по горнице.

Но ее никто не услышал, все уже высыпали во двор к приготовленным лошадям.

Миша и Маша выбежали одни из последних, предчувствуя, что увидят нашествие иноземцев, но на улицах чужих не было… Рыдающие бабы сновали по улице, никто никого не убивал и бежать из города люди не собирались.

— Странно, — вздохнул англичанин, — я думал, пожар. Или война. А дымом не пахнет…

— Погодите ехать, — придержал лошадей Миша, — выясним, что случилось.

И мальчик, схватив Машу за руку, вытащил ее на улицу.

Основная масса рыдающих людей стекалась к церкви, в которой остервенело трезвонили колокола.

Миша и Маша продирались через толпу, слушая обрывки фраз.

— Ай-ай-ай, вот горе-то…

— Беда, беда идет…

— Господи, спаси нас, грешных…

— Упал, прям когда к вечерне звонили…

— А ведь Благовестом звали…

— А уши-то, уши-то вдребезги…

— Ужас, ужас…

Чем дальше, тем меньше Маша понимала, что произошло.

— Какой-то Благовест умер? — спросила она у Миши. — Только не пойму, что у него с ушами случилось.

— Наверное, казнь очередная, — пробубнил тот.

Про казни ребята старались между собой не говорить, потому что их сразу начинало мутить. Им стоило большого труда обходить стороной площадь с казненными, которых здесь, в средневековой Москве, выставляли напоказ. Вид трупов никого не пугал, а наоборот — вызывал нездоровый ажиотаж среди населения. Даже дети и беременные женщины с удовольствием смотрели на то, как очередного осужденного лишают жизни.

— Что за дикий цирк у них, — раздраженно сказала Маша. — Интересно, а почему такая драма? Кто он был, этот Благовест?

— Горе, горе, — причитала женщина, подошедшая к церкви. — Беда будет, теперь уж точно беда будет! Хуже нет знамения…

— А что случилось? — не выдержала и спросила Маша.

— Дык Благовест упал с деревянной башни, когда к вечерне звонили.

— Умер? — поинтересовался Мишка.

— Бог с вами, — перекрестилась женщина. — Говорят, за государем послали, будут чинить. Да и не разбился он совсем, только уши откололись.

Маша с трудом удержалась от истеричного смеха. Весело представить себе человека, что упал с деревянной башни, у него откололись уши, но еще веселее, как его после этого собираются починить!

— За самим государем послали… — задумчиво проговорил Мишка.

— А ты думал! — вскрикнула женщина. — Чай редко такое бывает, чтоб в самом Кремле колокол упал!

— А-а-а! — разом выдохнули ребята. — Колокол!

Со всех сторон продолжало доноситься:

— Беда…

— Знамение…

— Мы все умрем!

А ребята уже выбрались из людской круговерти и побежали обратно, к дому англичан.

— Мистер Тейлор, ничего страшного! — закричал Миша, входя во двор. — Просто в Кремле колокол упал.

Иностранец с удивлением покосился на улицу.

— Такой крик из-за колокола?

— Говорят, плохой знак, — пояснила Маша.

Иностранец немедленно помрачнел.

— В этой стране плохие знаки всегда оправдываются, — хмуро сказал он. — Пока распрягайте, но нужно смотреть в оба глаза.

Но следующее утро Машу и Мишку подняли с утра пораньше.

— Посол едет! — сообщил Тейлор. — Надо встретить.

Переводчики наивно полагали, что встречать посла нужно прямо тут, у стен Кремля, но все оказалось сложнее. Купцы забрались в седла, Машу с Мишкой усадили в повозку и двинулись прочь от Москвы. Ехали долго, толмачи успели даже доспать утренний сон на душистом сене. Да и проснувшись, обнаружили, что процессия все еще движется.

— Слушай, — зашептал Мишка Маше на ухо, — а вдруг они нас в Англию везут? Типа похитили. Чего делать будем?

— Чего-чего! — буркнула Маша. — Женишься на мне.

Мишка вздрогнул и отодвинулся.

— Это еще зачем? — подозрительно спросил он.

— Что значит «зачем»? В любви признавался? Прилюдно лапал? Значит, женись!

По тону Маши было трудно понять, насколько она серьезна. Да она, пожалуй, и сама не понимала. Но Мишка, спокойствия ради, решил, что она все-таки иронизирует.

— Хорош прикалываться! — строго сказал он.

— Будем и дальше по истории пробираться, — пожала плечами Маша. — Какая разница, в Москве это делать или в Лондоне. В Лондоне даже круче. Представляешь — доберемся до Лондона XXI века…

— …А у нас ни загранпаспортов, ни виз, — вернул ее в реальность Мишка, у которого был какой-никакой опыт поездок за границу.

У Маши он тоже присутствовал, но о таких прозаических мелочах, как визы, ей как-то не думалось.

— Нет, — заявил Мишка после короткого раздумья, — надо тут оставаться. Про историю России мы хоть чуть-чуть знаем, а про Англию…

И тут Маше пришел в голову вопрос, который их мучил с момента последнего прыжка во времени.

— Мистер Тейлор, — позвала она с повозки, — а какой сейчас год… по европейскому времени?

Купец несколько удивился, но потом, вспомнив, что у русских тут свое, непонятное нормальному человеку, летоисчисление, ответил:

— Тысяча пятьсот сорок седьмой.

Миша и Маша глубоко задумались, копаясь в памяти. Никаких ассоциаций с этим годом у них не нашлось. Историю они учили все-таки похуже, чем английский.

Тут повозка остановилась. Но оказалось, это всего лишь привал. Зато Тейлор рассказал, куда они едут — встречать английского посла, лорда какого-то там. Какого — Маша и Миша так и не поняли, так как его фамилия состояла сплошь из закрытых гласных и межзубных согласных. Смысл его приезда тоже остался неясным, но самое непонятное — зачем купцы понеслись встречать своего посла так далеко от Москвы. Что, трудно подождать его в городе?

Ответ на последний вопрос Миша нашла, когда купцы, наконец, встретили посольство и тут же уединились с его главой — сухим старичком надменного вида. Наблюдая за тем, как англичане шепчутся, чуть не касаясь друг друга головами, Маша толкнула Мишку в бок и тоже зашептала:

— Слушай, это же шпионы!

Мишка вздрогнул и внимательнее посмотрел на своих нанимателей. У него было другое представление о шпионах, составленное по голливудским фильмам… но, может быть, в XVI веке все как-то по-другому?

— Они специально поехали вперед, — продолжала шептать Маша, — чтобы разузнать, что тут и как. Они узнали, и теперь послу докладывают.

— А, ты в этом смысле! — успокоился Мишка. — Так это не шпионы. Это разведчики.

Маша закатила глаза. С ее точки зрения, особой разницы между шпионами и разведчиками не существует. Впрочем, скоро началась такая веселуха, что стало не до размышлений на околошпионские темы.

Глава 7. Посол ее величества

Москвест

Когда Мишка и Маша увидели, что дорогу к Москве преградила группа вооруженных верховых, то сначала решили, что это засада. Посол тоже задергался.

Однако Тейлор оказался готов к такому повороту событий. Он ободряюще улыбнулся послу:

— Это пристав… царский советник. Встречает вас с почетом.

Впрочем, «почет» оказался довольно странным. Группа встречающих бровью не повела, когда посольство подъехало к ним вплотную. Пристав вообще смотрел вверх, как будто любовался далекой горной вершиной, и это занятие его полностью поглотило. Англичане остановились, не доехав несколько метров, в полной нерешительности, даже Тейлор выглядел растерянным. И тут от свиты царского советника отделился шустрый паренек на пегой лошадке. Он подъехал вплотную к гостям и без предисловий спросил:

— Кто тут толмач?

Мишка открыл было рот, чтобы отозваться, но Маша вовремя дернула его за рубаху. К посыльному подъехал официальный переводчик делегации, баварец Михель, который и по-русски, и по-английски говорил одинаково плохо. Однако переговоры с приставом посол почему-то доверил ему, а не Маше с Мишкой.

— Здоров будь! — теперь парнишка общался только с переводчиком, как будто остальных рядом и не было. — Ты скажи своему, чтобы с коня слез и голову обнажил.

— Затшем? — насупился толмач.

— Затем, чтобы государю нашему почет оказать! — посыльный начал сердиться. — Если царский пристав раньше твоего с коня сойдет, значит, твоей королеве почета больше, чем нашему Иоанну Васильевичу!

— Королеффа не моя, — с достоинством отвечал немец. — Это его королеффа. И она выше за Иоанн Фасильевитш.

Парнишка нехорошо прищурился и со значением потянулся за ногайкой, которая торчала из-за голенища мягкого сапога:

— Ты, немчура, знай переводи!

Немчура торопливо перевел. Посол возмутился. Толмач попытался что-то объяснить. Англичанин возмутился еще больше. Вскоре между переводчиком и послом завязалась оживленная дискуссия на такой дикой смеси английских, немецких и русских слов, что Миша с Машей потеряли нить обсуждения.

Все терпеливо ждали. Наконец немец повернулся к посланцу и объявил:

— Хосподин посоль усталь. Он предлагать говорить на лошади. Цвай… Два…

Толмач явно не мог найти правильного слова, и Маша пришла к нему на помощь:

— Вдвоем. Оба чтобы на лошадях были.

Парнишка бросил на Машу заинтересованный взгляд, но обращался по-прежнему к переводчику:

— Неча тут! Устал он… Государевы дела в седлах не решаются, понял? Пусть слазит!

Немец загундосил, переводя. Англичанин тяжело вздохнул и кивнул — мол, хорошо, сойду. Парнишка радостно вернулся к своим. После чего произошла сцена, которая заставила Машу и Мишку проникнуться к послу искренним восхищением.

Пристав и посол выехали чуть-чуть вперед (при этом царский посланец очень боялся отъехать от свиты дальше, чем англичанин от посольства). Остановились. Посол с улыбкой коснулся рукой края шляпы. Пристав едва наклонил голову. Посол выждал паузу, освободил ногу из стремени и наклонился в седле, якобы слезая. Советник, которого уже достало все это соблюдение протокола, радостно соскочил на землю… и обнаружил, что коварный иностранец так и застыл в седле. Пристав дернулся снова вернуться на коня, но понял, что получится совсем уж глупость. Так и стоял, надутый, пока посол не спеша спрыгивал на землю. Все остальные тоже спешились.

Несмотря на обиду, царский посланец обязанности свои исполнил, хоть и без радости на одутловатом лице. Набрал побольше воздуха и выдал:

— Великий государь, царь и великий князь всея Руси, Иоанн Васильевич, великий князь Владимирский, Великого Новгорода, Московский, Псковский, Смоленский, Тверской, Югорский, Пермский, Вятский, государь и великий князь Нижегородский, Черниговский, Рязанский, Вологодский, Ржевский, Белевский, Ростовский, Ярославский, Полоцкий, Белозерский, Удорский, Обдорский, Кондинский, государь Северский и Ливонский, и великих областей востока, юга, севера и запада государь и законный наследник, поручил мне, рабу его Афоньке Юрьеву, узнать, по добру по здорову ли ехал ты?

Мишка и Маша уважительно переглянулись: заучить такое наизусть они не смогли бы. Это тебе не «Буря мглою небо кроет…» Немец принялся лопотать, добросовестно переводя все услышанные титулы. Мишка решил сократить речь до главного и сообщил Тейлору:

— Спрашивает, как доехали.

Посол кивнул, дослушав толмача. То ли показал, что понял, то ли ответил на вопрос.

Пристав никак не отреагировал, стоял надувшись.

Зато давешний шустрый парнишка, который приказывал послу слезть с коня, уже вел англичанину скакуна, покрытого красной попоной, поверх которой было седло, украшенное какими-то самоцветами.

— Подарок государя самодержца, — объявил он приказным тоном, выразительно глядя на немца. — Принять надо!

Однако посол и без перевода сообразил, что делать. Он радушно улыбнулся и уверенным движением бывалого всадника вскочил в седло. Конь под англичанином сразу ожил, видно, тоже почувствовал бывалого седока. С места не сошел, послушный поводьям, но ногами переступал живо. Выглядело это красиво. Посол, повернувшись к встречающим, разразился речью, которая сплошь состояла из восторженных междометий:

— О-о-оу! Е-е-ес! У-у-уммм!

Посланец царя только сейчас расслабился и позволил себе легкую улыбку:

— Вот то-то же! А то ишь ты…

КОЕ-ЧТО ИЗ ИСТОРИИ. Вот что писал немецкий посол Сигизмунд Герберштейн о порядке встречи послов русскими: «…при встрече у них обычно соблюдается следующее: они отправляют к послу вестника внушить ему, чтобы он сошел с лошади или с возка. Если же кто станет отговариваться или усталостью, или недомоганием, они отвечают, что-де ни произносить, ни выслушивать их господина нельзя иначе, как стоя. Мало того, посланный тщательно остерегается сходить с лошади или с возка первым, чтобы не показалось, будто он тем самым умаляет достоинство своего господина. Поэтому как только он увидит, что посол слезает с лошади, тогда сходит и сам».

* * *

Назад двигались чудовищно медленно. Мало того, что пристав — звали его Афанасий Юрьевич — непрерывно болтал с англичанином, вгоняя в пот толмача-немца, так еще и останавливались чуть не каждый час. Сначала Маша и особенно Мишка живо радовались остановкам: на стоянках вкусно кормили. Но когда был объявлен третий привал подряд, даже охочие до халявной еды и выпивки купцы кисло скривились. Немец что-то долго пытался втолковать Афанасию Юрьевичу, но успеха не достиг. Тогда посол поискал глазами Мишку и подозвал его к себе жестом скорее жалобным, чем властным. Маша из любопытства подъехала вместе с «несчастным любимым».

— Переведи, — попросил посол, — а то мой толмач… несколько устал.

Немец только зыркнул исподлобья, но спорить не стал.

— Спроси, — продолжил англичанин, — можно ли дальше ехать без остановки?

Мишка перевел. Пристав вздохнул и загундосил (видно, уже не в первый раз):

— Высокий гость великого государя, царя и великого князя всея Руси, — затем, к ужасу присутствующих, он огласил титул полностью, — не должен в пути ни в чем нуждаться, а должен, напротив, быть окружен заботой и вниманием.

— Он что-то хитрит, — перевел Мишка англичанину.

— Ладно, — вздохнул тот, — а можно останавливаться только в городах? Или хотя бы в деревнях?

Маша вздохнула. Она хорошо понимала посла — все три раза устраивали привал прямо посреди чистого поля. Один раз, правда, на лесной опушке, но комфорт все равно получался слишком походный.

Услышав перевод вопроса, Афанасий Юрьевич расцвел в улыбке:

— Конечно! Следующий раз будем ужинать в городе!

— В Москве? — без особой надежды спросил посол.

— Если бог даст, — дал уклончивый ответ москвич.

Но в следующий раз кавалькада снова встала на лоне природы. Перед остановкой случилось примечательное событие: со стороны Москвы на взмыленном коне прискакал гонец и что-то коротко сообщил Афанасию Юрьевичу. Пристав кивнул и тут же объявил, что пора подкрепиться.

Послу, очевидно, все это надоело. Он и не подумал натянуть поводья, и подаренный конь неспешно двинулся дальше. Англичанин даже как будто развалился в седле (которое он, к слову, заменил на более удобное, безо всяких украшений). Тут уж пристав обратился к Мишке:

— Парень, догони своего… индюка и скажи, что негоже… Ну короче, пусть остановится!

Мишка соскочил с повозки и легкой трусцой припустил за англичанином. Он даже обрадовался этой возможности размять ноги.

— Ваша светлость, — Мишка использовал тот титул, которым посла величала его свита, — остановитесь, пожалуйста.

Англичанин даже ухом не повел.

— Ну правда, — Мишка ухватился за стремя, чтобы не отставать, — он не сам… упрямится. Ему из Москвы приказывают вас задержать.

— Гонец… ага… — задумчиво произнес наездник. — Ты прав, юноша. Хорошо, передай, что я согласен на остановку… Но только в населенном пункте.

Афанасий Юрьевич, когда ему передали ультиматум высокого гостя, скривился, как будто ему предложили живьем проглотить змею. По глазам было видно, что он пытается совместить несовместимое: и посла умилостивить, и к Москве слишком близко не подъехать. Маша, подошедшая послушать интересное, поняла, что человека надо спасать.

— Скажите, а вон там, — она махнула рукой в сторону от маршрута, — есть какая-нибудь деревня?

Пристав сначала тупо уставился на советчицу, но через пару томительных секунд сообразил, что ему предлагают отличный выход.

— Митька! — гаркнул он, и рядом вырос паренек, который недавно инструктировал посла по поводу этикета. — Найди мне деревню для постоя! Только чтобы в стороне он тракта!

Митька исчез так же шустро, как появился.

— Молодец, девка! — похвалил Афанасий Юрьевич Машу и, увидев недовольную реакцию Мишки, уточнил у парня: — Невеста твоя?

Первой реакцией Мишки было возмущенно отказаться от такой «супруги». Однако он вспомнил легенду, благодаря которой их взяли к себе англичане. Чтобы не выдавать себя, неопределенно пожал плечами.

— Не бери! — посоветовал Афанасий Юрьевич, нисколько не заботясь присутствием Маши. — От умной жены одни неприятности…

Маша так и не поняла, обижаться ей на такое заявление или посчитать его комплиментом.

* * *

Деревня нашлась, но тягомотина продолжилась. Его светлость посол разбушевался не на шутку и требовал от принимающей стороны комфорта.

После того как он вошел в избу, которую ему определили, и в очередной раз увидел накрытый стол, его английское терпение и европейское воспитание дали сильную трещину.

Миша переводил с каменным лицом, опуская детали.

— Он не хочет есть… Он не понимает, как цивилизованные люди… эээээ… Он хочет спать в нормальных условиях. Потому что на лавках спят только… эээ… И отсутствие мебели… эээ… Он говорит, что если ему сегодня не предоставят для сна кровать, то он сейчас отправится прямиком в Москву и расскажет вашему, то есть нашему, царю о том, как… эээ… плохо с ним обращались в дороге.

Афанасий Юрьевич не то, чтоб испугался, он окаменел от ужаса. Глаза его стали огромными и бессмысленными, он начал махать руками, тяжело дышать и с трудом произнес:

— Нет! Нет! Ноу!..

— О, ду ю спик инглиш? — удивился посол.

— Ноу! Ноу! — продолжал бормотать пристав, медленно багровея.

— Он не говорит по-английски, — автоматически перевел Мишка, — он очень расстроен тем, что вы недовольны, ваша светлость. Я думаю, если вы соизволите подождать полчаса, мы уладим все ваши проблемы.

— Я жду последние полчаса, — процедил посол и вышел из горницы.

Мишка сразу смекнул, что больше всего пристава напугал не гнев посла, — на него ему было наплевать, — а то, что англичанин может накляузничать на него в Москве. Как ни старались они с Машей не слушать о казнях и пытках, распространенных в то время, но информация все равно просачивались в уши. То расскажут, что кому-то за воровство руку и ногу отрубили, то за невыполнение приказа на кол посадили, то за дезертирство из армии забили до смерти. Что сделают с Афанасием Юрьевичем, который не смог ублажить посла, следующего к самому царю, страшно даже представить.

Хотя сам Афанасий Юрьевич, судя по его виду, представлял это очень хорошо.

— Ка-ка-ка… — начал говорить он, как только англичанин скрылся из виду.

Маша участливо сунула ему ковш с водой. Пристав жадно хлебнул, а остаток выплеснул себе в лицо.

— Ка-ка-кую к-к-кровать? — выдавил он из себя. — Здесь не заграница, чтоб на кроватях спать! Дикие иноземцы. Бес их разбери…

— Вам лучше согласиться с его условиями, — сказал Миша со скучающим видом.

— Он мне еще будет условия ставить! — взвился пристав, но тут же сник, вспомнив угрозу посла. — Иди к нему, наплети ему что-нибудь, наобещай, что кровать будет завтра.

— Но ведь завтра ее не будет! — встряла Маша.

— Да ее вообще не будет! — рявкнул пристав.

— Тогда у вас головы не будет, — сказал Миша, двигаясь к выходу. — А я еще расскажу послу, как вы деньги на его содержание себе присвоили. Ему это пригодится, когда он с докладом к царю пойдет.

Миша выскочил за порог, утащив за собой Машу, и затаился невдалеке, слушая рев пристава.

— А откуда ты знаешь про деньги? — спросила Маша шепотом.

— Догадался, — ухмыльнулся Миша. — Я вообще уже чувствую себя почти как дома. Обстановочка, как у папы на работе…

— Ужас… — тихо сказала Маша.

— Расслабься, прорвемся, — отмахнулся Мишка. — В крайнем случае, слиняем.

— Нет, не в этом ужас, — сказала Маша. — Я думала, это временно… Что советская власть виновата… А получается, этому бардаку четыреста лет?!

— И что? — удивился Мишка. — Ужас-то в чем?

— В том, что это, наверное, безнадежно. И наивно думать, что…

— Толмач! — рявкнул внезапно появившийся Афанасий Юрьевич. — Своей милостью я назначаю тебя своим помощником.

Миша склонил голову в поклоне, скрывая довольную улыбку.

— Я поручаю тебе обеспечить сегодняшний ночлег нашему иноземному гостю.

— Благодарю за честь, — сказал Миша, — и прошу выдать мне деньги на обустройство.

Афанасий Юрьевич скривил страшную мину и потянулся к поясу, на котором висел кошелек. Отсчитал несколько монет и протянул Мише, сохраняя кислое выражение лица.

Миша забрал монеты, повертел в руках и тихо спросил:

— А за казнокрадство нынче одну руку отрубают или сразу обе?

Афанасий Юрьевич совсем скуксился и протянул Мишке весь кошелек.

— Если его светлость будет недоволен… — прошипел он.

— Его светлость будет очень доволен! — уверенно сказал Мишка. — На сегодня мне этих денег хватит.

Пристав нервно дернулся, а Миша уже уверенно тянул Машу на улицу.

— Итак, нам нужна кровать, — сказал Мишка. — Какие будут идеи?

— Я думала, ты знаешь, где ее взять, — испугалась Маша.

Миша смерил ее взглядом, который уничтожил бы любого, но у Маши к таким уже выработался иммунитет.

— От пристава набрался, — хихикнула она. — Ой, боюсь, боюсь… Ты пошли кого-нибудь в деревню, чтоб столяра нашли.

— Без тебя знаю, — буркнул Миша.

На удивление, в деревне быстро отыскались мужики, которые умели работать топором. Гораздо больше времени потребовалось, чтоб объяснить им, что нужно сделать.

— Да где ж это видано, чтобы в коробе спали! — возмутился один. — Не по-людски это! Как в гробу, прости господи!

Остальные загудели, соглашаясь с ним, и немедленно отказались делать бесовскую придумку.

Мишка сначала растерялся, потом удвоил обещанные за работу деньги. Мужики стали отказываться еще энергичнее… и тут Мишка понял, что нужно делать. Метнулся к повозке с продуктами, вытащил из нее две первые попавшиеся корзины.

— Чем бог послал! — громко заявил он. — Хлеб, соль…

Мужики остановились, и взгляд их стал заинтересованным. А когда Мишка вытащил кувшины, они совсем оттаяли и потянулись к нему.

Мишка очень боялся, что его рабочие напьются и не смогут ничего сделать. Но, обошлось — они повеселели и стали глядеть на мир гораздо позитивнее.

— От ишь ты, иноземец, — хихикал один, сбивая днище кровати. — Спать не может на лавке, нужно ему в домовину залезть.

— Да убогие они все, — говорил второй, — языка не понимают, тыр-мыр, рычит себе что-то… А сказать ничего не может! Немец, одно слово!

— Он англичанин, — встряла Маша.

— И что? Все одно немец, раз без языка. Немой, — разумеешь, девка?

Мужики веселились, Миша внимательно следил за работой, подтаскивая еду и кувшины. Надо сказать, что «богатейские» блюда были немедленно забракованы как несъедобные, и спросом пользовалась самая простая еда — хлеб, сыр и печеное мясо.

Маша же пошла договариваться с деревенскими женщинами, чтоб сшить на кровать матрац.

Чистое тканое полотно оказалось только у незамужних девок в сундуках, и расставаться с ним они не собирались ни за какие деньги. Только одна оказалась сообразительной и, узнав, что к ним в деревню заехал царский советник с иноземцем, тут же потребовала шубу.

— Где ж я тебе шубу возьму, лето на дворе? — изумилась Маша.

Девка сделала морду кирпичом, и Маша отправилась к Мише рассказать о ее дикой просьбе. Миша выслушал, и в отчаяние не ударился.

— Позови ко мне денщика, — сказал он Маше. — Я боюсь отсюда уходить, работнички разбегутся.

— Зачем?

— Ты позови, я расскажу.

Денщик, оказывается, уже слышал о новых Мишкиных полномочиях и пошел к нему почти с радостью. Они с Мишкой пошептались, Миша передал ему монету, и мужик повел Машу к лесу.

— Сиди тут, — сказал он ей, ткнув рукой пенек.

Маша ждала с полчаса, не очень понимая, чего она ждет. Когда она уже собиралась уйти, пришел денщик, сунул ей в руки тяжеленный мешок и быстро испарился.

В мешке была шуба.

Поздно вечером, когда англичанин уже храпел на новой кровати, на натуральном льняном матраце, набитом душистым и мягким сеном, Миша и Маша сидели перед избой и смотрели на звезды.

— Красивая кровать получилась, — сказала Маша.

— Угу, — хмыкнул Мишка. — Но этот резчик по дереву мне всю душу вынул! Я думаю, если б изголовье было не в кружевах, нашему послу сошло б и так.

— Не скажи, — вздохнула Маша. — Он проникся. Но с размером мы, конечно, облажались. Кто ж знал, что они сидя спят!

— А я, главное, еще специально просил мужиков, чтоб пошире да подлиннее… Еле доски в избу вперли!

— Да ладно, мы дикая страна, нам можно и облажаться, — вздохнула Маша. — Хотя я б сейчас тоже с удовольствием на кровать завалилась. Я уж и забыла, как это…

— Давай завтра, когда посол встанет… — начал Мишка, но поперхнулся словами, поняв, что предложение получается весьма двусмысленное.

Маша сделала вид, что ничего не заметила, и быстро сменила тему.

— А шубу-то ты откуда взял?

— Это не я взял, это денщик ее спер у пристава из сундука. Он как-то жаловался, что они багаж с собой таскают, как будто сто человек едет, а не один. Я и подумал: а вдруг у него там шуба есть?

— А если он ее потом хватится?

— Денщик говорит, что скажет, что потеряли в дороге. Говорит, они и не такое теряли, и ничего. Но ты не бойся, он в накладе не остался. Слушай, столько народу сидит на шее у государства, и все равно все живут тем, что воруют!

— Я ж и говорю, похоже, эта страна безнадежна… — грустно сказала Маша.

* * *

Так продолжалось еще три дня. Хорошо, что Мишка сообразил погрузить кровать в посольский обоз, а то пришлось бы в каждой новой деревне затевать канитель заново. За это время Маша и Мишка близко сошлись с Митькой, денщиком пристава. Поскольку делать было особо нечего, Митька охотно болтал с новыми собеседниками. Судя по всему, всю московскую свиту он уже утомил разговорами.

По его словам выходило, что Афанасий Юрьевич ждет гонца, который принесет добрую весть — что царь-самодержец готов принять господина посла.

— А почему б его в Москву не впустить, и там пусть ждет царского слова… — удивилась Маша.

— Еще чего?! А вдруг царь прикажет не впускать иноземца в город? Слышь, Маш, может, тебе бусы какие из нашего воза притащить? Тебе хорошо будет!

Мишка поморщился. С его точки зрения, Митька подкатывался к Маше слишком нагло и топорно. А Маша, наоборот, не видела в ухаживании ничего этакого. В конце концов, Митька вел себя по-джентльменски: целоваться не лез, пошлых шуточек не отпускал, а однажды даже притащил жиденький букетик полевых цветов. Маша была приятно поражена и улыбалась шустрому денщику во весь рот.

Это стало последней каплей. Мишка улучил момент и во время очередного привала отвел Машу в сторону.

— Ты чего творишь? — спросил он тоном папаши, который отчитывает непутевую дочь.

— Ничего не творю… А ты о чем?

— Я об ухажере твоем! Цветочки, улыбочки… Скоро целоваться начнете при народе.

Маша пожала плечами:

— Подумаешь, цветы подарил… Тебе-то что?

— Мне что? А ничего, что мы с тобой горячо влюбленные? Тейлор скоро вопросы задавать начнет! Мне тогда что, на дуэль твоего поклонника вызывать?

Маша окинула Мишку оценивающим взглядом. За время путешествий во времени он стал покрепче, но Митьке определенно проиграл бы и в кулачном бою, не говоря уже о поединке с оружием.

— Ладно, — смилостивилась она, — буду поаккуратнее.

И с этого момента стала строго отклонять все ухаживания Митьки. Хотя в глубине души порадовалась: а Мишка-то ревнует!

Вечером того же дня, укладываясь под повозкой, Мишка заявил:

— Пора валить отсюда. Засиделись.

Маша, которая лежала на самой повозке, возразила:

— Давай хоть на царя посмотрим. Когда еще будет такая возможность!

— Да в истории этих царей…

— Но сейчас-то есть реальный шанс…

— Слушай, — громким шепотом ответил Мишка, — да и бог с ними, с царями! Я домой хочу, в нормальную постель, в душ, за комп…

От крика шепотом у него село горло, и Мишка зашелся сухим кашлем.

— Ну ладно, — сдалась Маша, которой тоже вдруг до дрожи захотелось в душ. — Давай вспоминать что-нибудь по истории. Вот какой у них сейчас царь?

— Вроде Иоанн.

— Каких ты царей-Иоаннов знаешь?

Мишка поскребся под возом и признался:

— Никаких… О! Ивана знаю, Грозного! Про него недавно фильм был.

Маша нахмурилась, пытаясь вспомнить, когда царствовал Иван Грозный, но так и не сумела. Тогда она соскочила с повозки и двинула в сторону костра свиты пристава. Мишка хмыкнул, но ограничился коротким замечанием:

— Ты обещала!

Маша только плечом дернула — помню. У костра, как она и ожидала, торчал Митька. Был он грустным и непривычно неподвижным, даже гостью заметил, только когда она опустилась рядом с ним на корточки.

— О! Привет! — обрадовался он. — А твой… ругаться не будет?

Маша решила не врать:

— Я обещала, что… ну, короче, что буду ему верна.

От сказанного у Маши чуть скулу не своротило, но Митька, как ни странно, не удивился:

— Он у тебя хороший. Я бы свою девку в поход не взял. Ваше бабье дело — дома сидеть и детишек годовать.

Девочка посмотрела на него в упор — Митька и не думал издеваться, просто констатировал факт. Увидев интерес в глазах собеседницы, Митька приободрился:

— Мне тут Афанасий Юрьевич по пьяной лавочке книжку одну читает, «Домострой» называется. Говорят, ему дьяк за пару денег список с царской книги сделал! Там много чего про это сказано…

И Митька принялся складно рассказывать: что ребенка следует ежедневно учить Святому писанию, а также бить, чтобы боялся и бога, и родителей; что сначала надо обучать домашнему обиходу, а уж потом грамоте; как девке готовить приданое; а про жен вообще процитировал по памяти:

— «Аще дарует Бог жену добру дражаиши есть камени многоценнаго таковая от добры корысти не лишится, делает мужу своему все благожитие».

Может, пристав это место зачитывал чаще, чем остальные страницы, а может, у Митьки память была хваткая.

Маша заслушалась. Если бы она прочитала что-нибудь подобное в XXI веке, то просто не поверила бы, что так может быть, — а теперь почти не удивлялась. Видно, вжилась в чужое время…

Она задумалась и вздрогнула, когда Митька осторожно ее коснулся:

— Прости… Я говорю, а чего ты хотела-то? Не «Домострой» же послушать?

— Нет… Слушай, а какой сейчас царь? — ляпнула Маша и поняла, что вопрос надо было как-то завуалировать.

Митька таращился на нее с откровенным изумлением:

— Какой и был, Иоанн Васильевич.

— Грозный? — уточнила Маша, решив, что где один глупый вопрос, там и второму место.

— Почему грозный? Хороший царь. Я сам видел, как он на Лобное место вышел и сказал всему честному люду: мол, обещаю защищать вас от притеснений и грабительств… Он много чего говорил. Бабы плакали, да и меня проняло… Нет, не грозный он… Добрый!

Когда Маша вернулась к месту ночлега, Мишка уже стоял рядом, готовый идти разбираться с Митькой.

— Ну что? — спросил он коротко.

— Не Грозный, — ответила Маша и полезла на повозку.

* * *

Через неделю англичанин сообразил, что его возят кругами. Это была гениальная Мишкина идея, он предложил, чтоб посол не сильно возмущался, везти его в Москву самой длинной дорогой.

Но поскольку дороги он сам не знал, а провожатые большой круг давать поленились, вот и засыпались, через неделю вернувшись на то же самое место.

Посол орал, периодически срываясь на визг, Афанасий Юрьевич втягивал голову в плечи, свита посла нервно вздрагивала, потому что дело пахло скандалом, а в международных скандалах, как известно, первыми страдают те, у кого есть свой бизнес. Купцы уже мысленно подсчитывали убытки от того, что их скоро выпрут из этой странной страны.

В общей панике не растерялся один Мишка.

Во-первых, ему было совершенно все равно, чем закончится путешествие посла. Московской свите мозг застил страх, посольской — гнев. Во-вторых, в памяти всплыли рассказы об отцовских деловых переговорах.

Пока посол орал, брызгая слюной, Мишка метнулся к продуктовому обозу и потребовал налить ему стакан меду. Но не просто меду, а меду из особенного кувшина.

То, что мед — это алкогольный напиток, а вовсе не лакомство, Мишка выяснил еще пару веков назад. Мед варили каким-то хитрым способом и, в зависимости от того, кто варил и как, крепость напитка получалась разная. И в обозе был кувшин, из которого очень любил хлебнуть денщик на долгих привалах. Судя по тому, что он уже минут через пять после того, как опрокинул стаканчик, начинал завывать странные песни и разговаривать невнятно, градус в этом кувшине был выше среднего.

— Ты что, хочешь это выпить? — страшным шепотом спросила Маша, глядя на Мишу с кружкой меда в руке.

— Нет, — скривился Мишка, — я его светлость хочу напоить, чтоб подобрел.

Маша внимательно посмотрела на кружку, потом на посла…

— Нехорошо, конечно, — сказала она. И тут же продолжила: — Давай лучше я отнесу, чтоб он подумал, что прислуга принесла ему попить.

— О, попить! — сообразил Мишка. — Точно! Он хватанет меду, нужно, чтоб запил чем-нибудь, чтоб наверняка. От смеси еще круче развозит.

— Ты, брат, я смотрю, соображаешь, — сказал у Миши за спиной денщик.

Ребята вздрогнули, а Мишка попытался спрятать кружку за спиной.

— Вот это нам нужно! — денщик протянул Маше вторую кружку. — Одно поверх другого, и он трое суток спать будет. Или пить… Это уж как повезет.

Маше быстро всучили в руки поднос, поставили на него две кружки и отправили к послу.

— Не забил бы он ее потом до смерти… — тихо сказал денщик.

Миша занервничал и решил посмотреть на шоу поближе. Маша подошла поближе к англичанину, который как раз высказал все, что хотел, и в очередной раз сообщил, что немедленно безо всяких провожатых отправляется в Москву, чтобы рассказать царю о том, как над ним издевались в дороге.

Афанасий Юрьевич, как и в прошлый раз, стал багровым и нервно хватал ртом воздух.

— Извольте испить на дорожку, — мелодично пропела Маша, подсунув послу поднос.

Посол фразы не понял, но догадался, что ему предлагают попить. Что-то его насторожило. Англичанин недоверчиво посмотрел в честные Машины глаза, пытаясь найти подвох.

— Дорога до Москвы длинная, на улице жарко, — продолжила Маша, — испейте на дорожку.

— Убью дуру, — прохрипел Афанасий Юрьевич и замахал руками.

Посол, глядя на его конвульсии, схватил с подноса кружку и влил ее себе в рот, почти не глотая. Через секунду его лицо стало такое же багровое, как у Афанасия Юрьевича, а руками он махал еще интенсивнее.

— Воды! — прохрипел он.

Маша радостно подсунула ему второй сосуд.

Англичанин жадными глотками начал запивать содержимое первой кружки и опомнился не сразу.

— Я же просил воды! — рявкнул он.

— Нету воды, — начала оправдываться Маша, отскакивая. — Ноу вота! Но я сейчас принесу… Джаст а момент!

Посол, чтоб погасить непривычный пожар внутри себя, сделал еще пару медленных глотков и уставился в кружку.

— Интересно, — начал он, с трудом оторвавшись от созерцания дна. — А в какой стороне Москва?

Англичанин обвел присутствующих не очень ясным взором, ожидая ответа.

— Что он говорит? — спросили Мишку со всех сторон.

Мишка перевел, внутренне давясь от смеха.

— Я вам покажу! — взвился самый сообразительный дьяк из свиты пристава. — Я вас провожу.

Дьяк с Мишкой подлетели к послу и подхватили его под руки с двух сторон.

— Это хорошо! — согласился посол и оперся на своего провожатого. — А куда это ты меня ведешь?

— К вам в избу, ваша светлость, — затараторил дьяк, — надо ж вам вещи собрать, что ж вы, так и поскачете в Москву без вещей? И коня вам нужно подготовить. Мы с вами посидим, подождем, и коня снарядят, самого лучшего…

Мишка переводил, посол кивал, в избе шустро накрывали на стол.

* * *

— Ты думаешь, я не понимаю, — медленно говорил англичанин, глядя мутными, но проницательными глазами. — А я все понимаю. Я не первый раз в этой… ик… стране. Ты думаешь, я не знаю, что этот надутый индюк пристав мои деньги ворует? Знаю. Думаешь, не знаю, что он больше всего боится, что его на кол посадят, если я от него сбегу? Знаю! Да я их всех тут знаю! Но поделать ничего не могу…

Мишка, открыв рот, слушал откровения английского посла.

— Мне же нужно до царя вашего добраться, чтоб грамоту ему передать. Не передам, меня дома по головке не погладят. У меня тоже служба…

— Так почему вы тогда возмущаетесь? — спросил Миша.

— Да потому! — гаркнул посол. — Не буду возмущаться, меня вообще за человека считать не будут. У вас же только того, кто за себя постоять может, уважают.

Посол влил в себя еще глоток и поправился:

— Нет, не уважают. Боятся. Уважать у вас даже себя не умеют…

Мишка уже открыл рот, чтоб возмутиться, но англичанин остановил его, властно махнув рукой.

— Не спорь. Хочешь, я тебе про царский пир расскажу?

— Я хочу! — тихо сказала Маша, которая принесла в избу очередную порцию еды и питья.

Афанасий Юрьевич со всей свитой отдыхали от очередного потрясения в соседней избе, периодически справляясь о состоянии дорогого гостя. Маша докладывала: все хорошо, гость изволил напиться в стельку. О душещипательной беседе с Мишкой она умолчала.

— А? — вздрогнул посол, оглянувшись на Машу. — А, это ты… Обманула ты меня, девка. Я уж думал, меня тут больше не обманут. Ладно, не жмись, прощаю. Все равно б я никуда не поехал, смысл мне ехать? В лучшем случае убьют по дороге…

— А в худшем тогда что? — спросила Маша.

— Видно, мало ты видела, — мрачно сказал посол, — счастливо живешь… — Его светлость на секунду прикрыл глаза, но быстро очнулся и перебил сам себя. — Так вот, пир, — сказал он. — Ооооо! Это зрелище! Сам царь сидит с непокрытой головой, справа от него лежит шапка — колпак, а слева палка — посох. Все челом бьют, все ему кланяются, все готовы из себя выпрыгнуть, чтоб царь их заметил.

Незаметно для себя посол стал добавлять в английскую речь русские слова. От этого рассказ становился не то чтобы понятнее, но точно колоритнее.

— Говорят, что если он кого ударит или за волосы оттаскает, то это великая честь. А если кто упадет смешно, так, что царя развеселит, то это чуть ли не в доблесть записывается. И бояре эти тупые всё стараются из себя вылезти — упасть там, или уронить на себя что-нибудь… Царь улыбнется, а им большей награды и не надо. Я, правда, не видел сам…

Посол вздохнул с явным сожалением, и Мишка подумал: «Не сильно ты от царских холопов отличаешься, ваша светлость».

— При нас все прилично было, — продолжил посол. — А служители вокруг все в жемчуге и с каменьями, а посуда на столе сплошь из золота. А как начнется пир, так затянется до ночи. А царь всё блюда за другие столы посылает, и нужно обязательно вставать каждый раз, как царь эту милость оказывает. Я перестал вставать к середине обеда. Они все шикали, делали круглые глаза, а я что… я ж иноземец. Я ж ничего не понимаю…

Англичанин захихикал и закинул в рот кусок мяса с тарелки.

— Царь хлеб передаст, все от счастья немеют, а уж если соль передаст, то могут и чувств лишиться, такое это счастье. При мне какой-то боярин начал солонку целовать, прямо слезами облился… Дурак…

Миша, который уже не рад был, что все это выслушивает, сказал:

— Ну и что тут такого? Ну любят бояре своего царя, что смешного?

— Любят… — скривился посол. — Да они его сожрать готовы. В своих заговорах уже сами скоро запутаются. Кто за кого против кого и кого кто хочет убить и кого на трон вместо царя посадить. Мне объясняли, я не осилил. Мерзость… — Англичанин поежился. — Пир до часу ночи, а потом еще обратно на постоялый двор. С нами еще человек десять увязалось, чтоб развлекать. И пить, пить, пить до утра… У вас же как — пока все гости мордой вниз не спят, праздник не удался. Это я потом уже научился, после первой чаши руки на стол и делаю вид, что сплю. Эти дурни потешаются, что иноземцы хилые, пить не умеют, сами через час под столы валятся… Погуляли… Я с тех пор у вас не пью, под стол все выливаю. Сегодня вот хитростью напоили, а так бы я…

— Господи, — тихо сказала Маша, — да что же это такое! Неужели вы о нашей стране… земле… ничего хорошего сказать не можете?

Посол задумался.

— Ну отчего ж, — сказал он, — город у вас красивый… Как выезжаешь с дороги, прямо дух захватывает: купола сияют, крепость красивая белая. Как она у вас называется?

— Кремль, — подсказала Маша.

— Да, Кремль… И люди у вас хорошие. Много хороших людей. Но правят ими дурные бояре и надутый царь. Приказали — и все побежали на улицы нас встречать. Знаете, какая толпа была, когда мы по городу ехали? Домов не видно! Я спрашиваю: зачем, мол, эти люди тут стоят? А мне отвечают, что это для того, чтоб показать могущество русского царя. Так в чем могущество, а? Куча народу, всех от работы оторвали, под ногами у коней вертятся… Дурь…

Маша хихикнула.

— Миш, у меня подруга живет в Минске. Она рассказывает, что их там до сих пор гоняют на праздники флагами махать…

— А, знаю еще хорошее! — воскликнул посол. — У вашего царя удивительное книгохранилище! Я там был, меня пустили. Какие книги, боже, какие книги! Я переводил немного с греческого, но переводил-то на английский, вашим толку никакого… А забрать с собой мне ничего не дали. Говорят, ваш царь много языков знает, — вот за это уважаю. Столько книг не каждый владыка соберет. Хотя, говорят, ваш царь все книги целиком вывез, все собрание, не сам их собирал… С другой стороны, многие на книги вообще внимания не обратили бы… Мне кажется, ты оценишь…

Посол посмотрел Мише прямо в глаза.

— Мне кажется, ты вообще не тот, за кого себя выдаешь. Взгляд у тебя нездешний, открытый. Не лебезишь… Но это твои дела, я в них лезть не буду. Хочешь быть толмачом, значит, тебе это для чего-то надо… Я возьму тебя с собой, покажу книгохранилище. Его не охраняет никто, боюсь, скоро вообще забудут, что оно есть…

— Что я, книг, что ль, не видел? — буркнул Мишка.

— Как знаешь… — тихо ответил посол. — Ладно, идите, скажите, что я пьян. И дня три носите мне питье и еду, а всем говорите, что пью горькую. А я буду здесь сидеть. Не хочу никого видеть, надоели эти рожи… Кстати, вы знаете, кровать очень удобная оказалась. Сначала дико было спать лежа, а теперь уж и привык. Хоть с собой ее забирай.

Маша и Миша тихо выбрались из избы посла и постарались забиться подальше. В избе у пристава гудели, громко гогоча и в сотый раз пересказывая друг другу, как они обхитрили тупого иностранца.

Маша забилась в сено на повозке, стараясь не слушать пьяные вопли, Миша был непривычно тих.

— Маш, ты спишь? — спросил он через полчаса.

— Нет, — тихо ответила девочка.

— У меня такое ощущение, что меня помоями облили, — сказал Миша. — Приехал в страну, всех опустил, всех ненавидит. Царь — дурак, бояре — индюки… А сам-то? Можно подумать, у них там лучше!

— Значит, лучше, — тихо ответила Маша.

— И ты туда же! — взвился Мишка. — Нельзя же так! Нужно любить свою страну!

— Да? — спросила Маша. — А мне кажется, что любить мало… Нужно еще и что-то менять… Пора уже, тебе не кажется?

Миша сердито засопел и отвернулся. Спал, не спал, неизвестно, но больше с разговорами не лез.

А наутро выяснилось, что пристав приказал всыпать Маше десять ударов розгами за то, что она подбивала посла к отъезду. Пока Миша пытался ее удержать от разборок и попыток найти справедливость, Митька порол за дальней избой мешок с травой, вопя при этом высоким девичьим голосом.

— Ты только не забудь, что теперь сидеть не можешь, — сказал он Маше, приведя приговор в исполнение. — А то я, вишь, хворостину-то извел…

* * *

Наконец к концу второй недели их странного путешествия примчался гонец с радостной вестью — царь Иоанн Васильевич готов принять иноземного посла. Гонец прошептал это на ухо Афанасию Юрьевичу, но новость мгновенно разлетелась по лагерю, который все больше походил на цыганский табор. По веселому виду гонца догадались, что тягомотина кончилась. Пристав еще приказ не успел отдать, а везде уже суетились люди, собирая походный скарб и седлая коней.

А потом Мишке некстати вспомнился Пушкин, которого зубрил накануне: «Не праздник, не приемный дар, она готовила пожар нетерпеливому герою».

Гарью запахло еще на подъезде к городу. Обещанных послом толп празднично одетых людей не наблюдалось: народ попадался все больше мрачный и вымазанный сажей.

Но хуже всего было в самой Москве. Собственно, Москвы не было — только церкви и монастыри торчали закопченными свечками да кремлевская стена упрямо возвышалась над пепелищем. Все остальное — даже мощная стена Китай-города — или выгорело дотла, или обуглилось до головешек. Машу поразило отсутствие отчаяния у москвичей. Мрачные, злые, но не убитые горем, они деловито копались на пепелище. Кое-где уже попадались подводы, груженые бревнами. Никто не рвал на себе волосы, все старались отстроиться побыстрее.

— А чего убиваться? — пожал плечами Митька на вопрос Маши. — Как будто в первый раз…

Так они добрались до ворот Кремля. Посол в некотором оцепенении проехал в крепость и там скрылся за воротами, свита Афанасия Юрьевича куда-то рассосалась, а английские купцы остались под стенами, не зная толком, что теперь делать.

— Плохо, — вздохнул Тейлор, — не вовремя посол приехал. Не даст Иоанн Васильевич теперь нам монополии.

Купец прикусил язык, явно сболтнув лишнее, но толмачи сделали вид, что ничего не заметили. Оценив их такт, Тейлор попросил:

— Покрутитесь тут в округе, послушайте: о чем говорят, в каком товаре нужда больше, как цены поменялись…

Маша и Миша переглянулись. Все-таки купец и на пожарище купец. Однако спорить не стали. Самим было интересно, что такое случилось.

Помня печальный опыт времен Дмитрия Донского, разделяться не стали, пошли вместе и слушали в четыре уха.

На площадях говорили, что пожар начался не пойми с чего, чуть ли не с копеечной свечи, так что тут не без колдовства. И даже виновных называли (сначала шепотом, а к концу дня уже смело) — князья Глинские. Самые языкастые рассказывали ужасные подробности ворожбы, но когда Маша услышала про вымоченные людские внутренности, добытые в могилах, ее начало мутить. Мишка увел ее подальше от болтливой бабки, но остальные слушатели внимали ее бреду с жадностью.

Часто поминали дурную примету — упавший недавно колокол.

И все громче раздавались крики:

— К царю пошли! К Иоанну Васильевичу, пусть выдаст колдунов!

А когда пронесся слух, что одного из «проклятых колдунов» Глинских разорвали в клочья прямо на площади (Маше снова стало нехорошо), горожане словно сошли с ума. Мишка с Машей так честно и сообщили Тейлору, который разместился в уцелевшем доме на дальней окраине.

— Не будет пока торговли, — сделал вывод купец. — Надо уезжать. В Новгород. Спасибо вам, толмачи, вот расчет!

Так толмачи оказались без покровительства, хотя и с приличной суммой в кошельке. Ночевали под открытым небом, на повозке англичан (последняя милость Тейлора), но никак не могли уснуть.

— Слушай, — сказала Маша, — я тут с ними скоро начну в мистику верить. Действительно ведь: колокол упал — и город выгорел.

— Да-а-а, — зевнул Мишка, — колокола тут волшебные… Они большую силу имеют.

— А ты не издевайся, — обиделась Маша. — Может, и правда, у них какая-то… сила есть.

Мишка встрепенулся:

— Колокола, — произнес он, как будто во сне, — колокола.

— Колокола, — не зная зачем повторила за ним Маша.

— Каждый раз колокола били! — чуть не завопил Мишка. — Помнишь: то по рельсу какому-то лупили, то просто колокол, то набат!

— Да тут каждые полчаса колокола бьют, — не поняла Маша. — Ты о чем вообще?

— О нас! Нас каждый раз по истории мотает под колокольный звон!

Тут и Маша вздернулась:

— Точно! И в самом начале тоже… Колокол бил, помнишь?

Они помолчали, переваривая открытие.

— Все, — решил Мишка, — надоело мне тут. Надо дальше двигаться. Завтра будем историю вспоминать…

* * *

Назавтра в город было страшно выйти. Толпы людей, лишившихся крова и страдавших от невыплеснутой злобы, носились по городу.

Город хоронил погибших. Боже, как же их было много! Но оставшиеся в живых не скорбели, а жаждали расплаты.

Подтверждали, что Глинского — дядю царя — выволокли прямо из Успенского собора во время службы и до смерти забили камнями на площади. Говорили, что целая толпа отправилась в Воробьево, куда бежал из погорелого Кремля царский двор, и требовала там выдачи остальных колдунов.

Маша уже не могла слушать все эти россказни, ее трясло от страха. Они с Мишкой забились в дальний угол трактира, который частично уцелел при пожаре, и старались никому не попадаться на глаза.

— Ну и где же этот хваленый царь? — спросила Маша. — Почему б ему не выйти сейчас на площадь и не успокоить всех?

— Так как же он выйдет, страшно же… — мрачно ответил Мишка. — Спецназа еще нет для охраны.

— А может, и царя нет? — спросила Маша. — Кто его живьем видел?

— Я видел, — ответил увязавшийся с ними Митька. — Много раз видел.

— Да? — удивилась Маша.

— Так государь, пока маленьким быть изволил, частенько по улицам скакал. Лихой был такой! Как поедут они, значит, с друзьями кататься, так торговки и прячутся, да и детей с улиц уводят. Потому как зазевался — каюк. Одному пареньку, помню, шею своротило, пискнуть не успел. А второй раз ехали, я видел, мужик дурной стоял посередь дороги! Прям вот стал и стоит! Ну недолго стоял, быстро отмучился. А еще, помню, котят он с колокольни кидал. Во забава была…

— Подожди, — перебила его Маша. — Царь давил людей на улицах и кидал котят с башни?

— Так по малолетству! — объяснил Митька. — Он потом остепенился…

— Миш, я знаю, кто сейчас царь, — стуча зубами, сказала Маша. — На экскурсии в Александровской слободе рассказывали: он по малолетству котят скидывал, а потом людей. Смотрел, как медведи живых купцов задирают… Он садист, больной человек!

— Кто?! — возмутился Митька.

— Иоанн ваш. Миш, это Грозный, точно Грозный, но мы попали во время до того, как его так прозвали.

— Кто больной человек?! — наступал Митька.

— Да подожди ты! — отмахнулась Маша.

— Царь наш больной? Да ты че!.. Да он у нас святой! — заорал Митька.

— Ага, — съязвила Маша. — Людей лошадьми давить — это святость?

— Да за царя!..

Митька рванул драться, Маша с трудом увернулась.

— Да он! Да богом данный!

— Идиот! — заорала Маша. — Он полстраны угробит! Его веками вспоминать будут!

— Маша, уймись! — Миша попытался оттащить разбушевавшуюся подругу, но она вошла в раж и ничего не слышала.

— Да где у вас глаза? Вы можете видеть что-нибудь, кроме своего носа? Страной правит психопат, и все за него готовы друг другу шеи свернуть?

Митька от возмущения и ужаса захрипел и рухнул ниц.

— Боже, спаси и сохрани царя нашего, батюшку, кормильца нашего и защитника…

— Клиника… — тихо сказала Маша.

Мишка силком вытащил ее на улицу.

— Миш, я одного не понимаю, — в отчаянии сказала девочка, — зачем все это? Зачем история нас сюда привела, что она хочет нам сказать? Мне после всего, что мы видели, вообще жить не хочется!

В церкви недалеко от трактира начал медленно и торжественно бить колокол, видно, справляя панихиду по погибшим.

— Миш, я все думаю, ну должна же быть логика в том, что происходит! Ведь если мы прогуливали уроки истории… Уроки… Уроки…

Маша резко остановилась.

— Миша, вот же настоящие уроки истории! Нам показывают время, чтоб мы извлекли из него уроки, понимаешь? Чтоб мы учились на чужих ошибках!

Низко, утробно загудел басами колокол, и реальность подернулась мутью.

Глава 8. Мишка льет

Москвест

Миша и Маша стояли посреди шумной улицы большого торгового города. Светило солнце, отражаясь в куполах церквей, вкусно пахло выпечкой. Ни следа пожара, ни следа погромов.

Маша чуть не села на землю посреди мостовой, Миша с трудом отволок ее к стене дома. Минут десять просто молчали.

Вдруг Мишка взвился, вскочил как безумный, руками замахал.

— Что? — равнодушно спросила Маша.

— Библиотека! — страшным шепотом сказал Мишка.

— Где? — изумилась девочка.

— Аа-а-аа! — закричал Мишка. — Никто не знает!

Маша уже испугалась, что Миша повредился умом при переносе во времени, но он все-таки пояснил.

— Меня посол звал в царскую библиотеку!

— И что?

— А то! Это же была библиотека Ивана Грозного!.. И он мог мне показать, где она! А я отказался! Сам! Во дурак…

Этот всплеск истощил и Мишкины силы. Он привалился к стене рядом с Машей и прикрыл глаза.

Трудно сказать, сколько они так пролежали, но очнулись от вопроса:

— Сомлели, что ли?

Путешественники во времени подняли головы. Перед ними стоял человек странной наружности: высокий, плечистый, кафтан и сапоги ярко-красные, мохнатая шапка надвинута на самые брови.

— Да нет, — Маша старалась казаться бодрой, — все отлично. Просто передохнуть решили. А сейчас кто…

Мишка понял, что Маша решила спросить о теперешнем царе, и перебил ее:

— Мы с сестрой поспорили, добрый наш царь-государь или не очень. Как думаете?

Маша недоуменно покосилась на него, но Мишка и ухом не повел. Не хватало еще, чтобы эта неврастеничка снова с кем-нибудь сцепилась из-за царствующей особы.

— Грамотный вопрос, — странно ответил странный человек, — не в лоб, и узнать можете все, что нужно. Только не говорите «царь-государь», это из сказки какой-то. Говорите «царь-самодержец».

После чего сдвинул шапку на затылок и оказался Городовым.

— А мы уже решили, что вы нас бросили! — Маша хотела рассердиться на верзилу, но больше все-таки обрадовалась.

— Да вас уже и бросить не грех, — усмехнулся страж времени. — Обжились, глупостей не творите, на князей не бросаетесь…

— Да на них не особо бросишься, — вздохнул Мишка. — Их теперь увидеть — и то проблема. Отгородились от народа, понимаешь…

Городовой с улыбкой покачал головой, но ничего не сказал — только носом повел, будто вынюхивая.

Маша забеспокоилась:

— Вам опять пора?

Городовой коротко кивнул.

— Вы хоть скажите, — заторопился Мишка, — мы про уроки истории правильно угадали?

— Ага, — рассеянно ответил здоровяк, который теперь не только принюхивался, но и прислушивался. — Иначе время вас вперед не перекинуло бы.

— А кто сейчас царь? — задала Маша вопрос, который готовила с самого начала разговора. — Уже не Грозный?

— Сын его, — только и успел ответить Городовой, после чего исчез на полуслове.

— Сын… — тупо повторил Мишка. — Странно. Он же сына вроде убил?

Маша потерла лоб, припоминая. Она тоже помнила что-то такое…

— А! — обрадовалась она, выудив нужное воспоминание. — Ты про картину?

— Да. «Иван Грозный убивает своего сына».

Маша кивнула. В каком-то учебнике она видела эту репродукцию: безумные глаза царя-тирана и окровавленная голова царевича.

— Слушай, — Мишка снова начинал приходить в энергичное состояние духа, — а если это все-таки альтернативная история? И сына своего Грозный не убил…

— Мишка! — поморщилась Маша. — По-моему, вся история — альтернативная. В смысле… совсем не такая, как в учебнике. Но это все равно наша история. Просто мы ее раньше не знали.

— А, ну да, — ответил Мишка, который продолжал думать о своем. — У Грозного ведь могло быть два сына. Пошли!

Этот переход от слов к делу слегка сбил с толку, и только пройдя десяток шагов, она спохватилась:

— Куда пошли?

— К колокольных дел мастеру, конечно! Пойдем, по дороге все растолкую…

* * *

По версии Мишки, главное колдовство заключалось в колокольном звоне. Значит, надо найти колокольных дел мастера, разобраться, как колокола льют, — и воспользоваться «колокольным колдовством» на полную катушку. Маша спорить не стала, хотя ей теория эта показалась бредом чистой воды. После пережитого пожара и бунта она чувствовала себя выжатой как лимон.

Зато Мишка от шока оправился очень быстро. Он бойко завел разговор с несколькими прохожими, которые показались ему потолковее. И выведал не только, в какой стороне колокольная слобода, но и кто нынче на царском престоле.

— Федор Иоаннович! — гордо сообщил он Маше свое открытие. — Правда, говорят, что он так, пустое место. Молится — и все. Править боится, воевать не любит.

КОЕ-ЧТО ИЗ ИСТОРИИ. Федор Иоаннович действительно был сыном Ивана Грозного. По отзыву англичанина Д. Флетчера, этот царь был «росту малого, приземист и толстоват, телосложения слабого и склонен к водянке; нос у него ястребиный, поступь нетвердая от некоторой расслабленности в членах; он тяжел и недеятелен, но всегда улыбается, так что почти смеется… Он прост и слабоумен, но весьма любезен и хорош в обращении, тих, милостив, не имеет склонности к войне, мало способен к делам политическим и до крайности суеверен».

Хотя имя «Федор Иоаннович» Маше ничего не говорило, она сразу прониклась симпатией к царю, который не любит воевать.

— А правит за него его шурин, — Мишка задумался. — Слушай, а шурин — это кто?

— Родственник какой-то, — ответила Маша без особого энтузиазма.

— Короче, этот родственник… Борис, кажется… так он все за царя решает.

И тут они вышли на Красную площадь.

— О! Собор Василия Блаженного! — воскликнула Маша.

— Это получается, что при Грозном построили, да? — уточнил Мишка. — Надо же, такая мерзость была вокруг, а собор красивый.

— А по легенде его архитекторам потом глаза выкололи, — сказала Маша.

— В это верю! — согласился Мишка. — Хотя я уже не очень доверяю историческим легендам…

Ребята медленно шли через площадь, осматриваясь.

— Лобное место! А на месте ГУМа торговые ряды! — воскликнула Маша.

КОЕ-ЧТО ИЗ ИСТОРИИ. Как вы уже, наверное, поняли, центр Москвы все больше похож на то, каким он станет в XXI веке. Очень хорошо это видно по гравюрам того времени.

— Это ГУМ на месте торговых рядов… — поправил Миша.

— Пушка! Пушка? Царь-пушка, что ли?

Маша кинулась к огромной пушке и стала ее рассматривать.

— «Повелением благоверного и христолюбивого царя и великого князя Федора Ивановича, государя самодержца всея великия Россия при его благочестивой и христолюбивой царице великой княгине Ирине», — прочитала она. Потом обежала пушку с другой стороны: — «Слита бысть сия пушка в преименитом граде Москве лета 7094, в третье лето государства его. Делал пушку пушечный литец Ондрей Чохов».

— Как они достали своим летоисчислением, — вздохнул Мишка.

— Но мы же уже умеем пересчитывать, — приободрилась Маша, — если 7055 — это 1547, то 7094 — это… 1586! Что-то мы недалеко ушли. Такими темпами мы всю жизнь проведем в Средневековье…

— А это точно Царь-пушка? — засомневался Миша. — Что-то я на ней надписей не помню. И, может, она тут уже сто лет стоит!

— И я не помню надписей… Вот попадем домой и проверим. Э, мужик, а давно эта пушка тут стоит? — обратился Мишка к бородачу, тащившему тяжелый мешок к торговым рядам.

— Не знаю, не тутошний, — отмахнулся бородач.

— Ну вот, — скривился Миша, — я уже чувствую себя дома.

И они отправились собирать информацию. Уже было понятно, что самый надежный способ, проверенный временами — просто ходить по улицам и слушать разговоры. Как только услышишь что-то интересное, можно начать задавать наводящие вопросы или просто восклицать: «Да вы че!» или: «Да не может быть!» Задетый за живое горожанин тут же заводится и выкладывает новость во всех подробностях.

— Ой, а говорят, за далеким морем люди-кошки живут, — рассказывала одна торговка, — Говорят, они скоро на нас пойдут. Мне сказывала одна красавица, она к нам из Новгорода приехала, что там их уже видели. Ходют, говорят, на четырех лапах, орут громко и детей воруют!

— Зачем?

— А они их потом воспитывают и тем кошакам помогают охотиться.

— Ох, ну надо же…

— А мне говорили, что есть такие горы, из которых огонь вырывается!

— Прям огонь?

— Ну да! Все вокруг выжигает, дымом застилает, целые города пламенем сносит!

— Ужас какой, прости Господи…

— А мне говорили, что…

Маша недоуменно шепнула Мише на ухо:

— Слушай, это похоже на страшилки, которые в лагерях после отбоя рассказывают.

— Угу! — хихикнул Миша.

— …и говорит он человеческим голосом! — закончила свой «ужас» женщина.

Судя по ахам и охам, человеческим голосом говорило какое-то страшное существо.

— А вот еще что мне рассказывали…

— Э! Чего уши-то развесили? — весело крикнул мужичонка, проходивший мимо. — Колокола льют, байки заливают! Вы что, не знаете, что Чохов три новых колокола отлил? А?

К полному недоумению Маши и Миши, кружок слушателей тут же рассосался.

— Интересно, а причем тут колокола? — спросила Маша. — И Чохов — это тот, который царь-пушку сделал?

Миша тут же сорвался с места и рванул за мужиком. Вернулся быстро, запыхавшийся, но довольный.

— Короче, этот Чохов работает на московском пушечном дворе. Давай найдем его. Надо разобраться с колоколами. И почему их делают на пушечном заводе?

КОЕ-ЧТО ИЗ ИСТОРИИ. К сожалению, о мастере, создавшем Царь-пушку, мы знаем крайне мало, хотя имя его и широко известно. По историческим документам и сохранившимся образцам его работы установлено, что Андрей Чохов начал работать на московском Пушечном дворе в 1568 и работал там по 1629 год. Он создал целую школу мастеров литейного дела.

* * *

Пушечный двор стоял на высоком берегу Неглинки и по виду не производил впечатления большого производства. Высокий деревянный забор казался совсем не новым, и поскольку калитку сразу обнаружить не удалось, ребята быстро пролезли через щель в заборе.

Внутри порядка тоже не наблюдалось. Было грязно и воняло…

— Аа-а-аа! — послышалось изнутри барака. — Не бейте, только не бейте!

— Да чего тебя бить, дуралея, рук жалко. Пшел вон!

— Нет, нет, тогда лучше бейте! Ну что не так? Вы скажите, что не так, я сделаю!

— Да уж сколько говорил! Это не колокол у тебя будет, а било или клепало!

КОЕ-ЧТО ИЗ ИСТОРИИ. Вы еще помните, что била и клепала — предшественники колоколов на Руси? Молодцы!

Миша с Машей не успели отскочить, и из дверей барака на них вылетел высокий, крепкий бородатый мужик с закатанными по локоть рукавами рубахи и в длинном переднике с замусоленными краями. Вид у него был сердитый. За ним бежал худенький паренек с небольшим колокольчиком в руке.

— Но он же звонит! — воскликнул паренек.

— У тебя, что ушей нет? — воскликнул мастер. — От такого звона все прихожане сбегут, прости господи!

Мастер перекрестился, паренек скис.

— У тебя не трезвон, а… а…

Мастер не нашел подходящего сравнения и махнул рукой.

КОЕ-ЧТО ИЗ ИСТОРИИ. В современном представлении «трезвон» означает громкий звон во все колокола. Но когда-то это слово имело другое значение: гармоничное созвучие трех основных тонов колокола. Основной, самый низкий, тон рождается в районе нижнего диаметра колокола. Тон у верхнего диаметра — выше на октаву. Тон в середине — на большую или малую терцию или же чистую кварту. Только в этом случае все три тона складываются в гармонический аккорд. Терминов «октава», «терция» и «кварта» тогдашние литейцы не знали, но созвучие на слух умели подобрать идеально.

— Слушай! — требовательно сказал он, вытащил из кармана передника колокольчик и звякнул. Звяк получился звонкий, внушительный. — А у тебя что?

Мастер звякнул в колокольчик паренька. Звяк получился даже звонче.

— Что не так? — жалобно завыл тот.

Мастер тоже завыл, воздел руки к небу, потом швырнул колокольчик на землю.

— Все не то! — рявкнул он.

— Звук не тот, — машинально сказал Мишка. — Тон не тот. Верхний. Аккорд не гармоничный.

— Че? — ошарашенно спросил парнишка.

— Че? — так же ошарашенно спросил мастер. Он заинтересованно глянул на Мишку и, прищурившись, спросил: — И от кого вы сбежали, интересное дело? А? Ну невозможно работать стало, проходимцев полный двор!

— Нет, нет, — замахала руками Маша, — мы не проходимцы, мы эти… божьи люди. Мы шли, шли, а на Лобном месте Царь-пушка стоит, а там написано, что здесь ее сделали…

— Что стоит? — перебил ее мастер.

— Вы — Чохов? — спросил Миша.

— Я-то Чохов, а вы кто?

— А мы хотели… к вам в ученики, — сориентировалась Маша. — Вы такую красоту делаете!

— Девка, какие ученики? Тебе рожать давно пора, а не по дворам шляться!

Маша покраснела и осталась стоять с открытым ртом. А мастер схватил Мишу за руку и поволок внутрь барака, из которого недавно выскочил.

— Слушай! — рявкнул он повелительно и качнул колокол, висящий на длинной палке.

Колокол загудел, стенки барака завибрировали.

— Круто, — сказал Мишка, — громко.

— Подбери к нему маленький! — приказал Чохов и впился в Мишку глазами.

Миша подошел к столу, на котором были свалены колокольчики всех размеров, взял один, звякнул, отложил, взял второй, звякнул, поморщился, взял третий…

Чохов не сводил с него глаз, Маша и паренек-мастеровой переводили глаза с одного на другого.

— Вот! — уверенно сказал Мишка. — Чистая октава!

— Че? — опять спросил Чохов, но тут же поправился. — Беру!

Паренек завыл:

— Ай, не выгоня-я-яйте меня! Я ж вам еще пригожусь! Меня батя убьет, коли я домой вернусь!

Чохов только отмахнулся.

— Не вой, дуралей, будешь лить помогать.

— А я? — не выдержала Маша.

— Вот только девок мне тут не хватало! — воздел руки к небу мастер и быстро ушел, что-то бормоча себе под нос.

— Ну и как ты это сделал? — спросила Маша, когда Чохов скрылся за соседним бараком.

— Что? — удивился Мишка.

— Как колокол подобрал?

Миша пожал плечами.

— Как-как… У меня слух абсолютный, я пять лет на скрипке играл.

— Ну ничего себе! — изумилась Маша.

— Я покажу тебе, как мастера обманывать! — вдруг заорал паренек и кинулся душить Мишку.

Уж на что Миша был не гигант, но даже ему не представляло труда сбросить с себя этого дурачка. Драться тот не умел совершенно.

— Ты что, охренел? — заорал Мишка.

— Я тут пять лет корячусь, а ты пришел и за пять минут в ученики, да? А потом все наши секреты новгородским продашь, да?

— Слушай, уймись! Никому я ничего продавать не буду!

— У нас в учениках по двадцать лет сидят, и то не все колокол подобрать могут! А ты… Ты не просто так, тебя подослал кто-то!

— Да музыкант я, музыкант, понял? У меня слух! А если слуха нет, то можно всю жизнь в учениках ходить, толку не будет!

Вдруг у парнишки жалобно затряслись губы.

— Всю жизнь? Меня дома убьют…

— Сколько ж тебе лет? — не выдержала Маша.

— Да тринадцать… Почти…

— Ты тут с восьми лет в учениках? — спросил Миша.

— Ну да. Только… ученикам не платят. А до мастера мне еще…

— А как тебя зовут? — поинтересовалась Маша.

— Акакий.

— Как?!

Миша захихикал, Маша изо всех сил старалась сохранить серьезное лицо.

* * *

— Ну и зачем мы здесь? — выспрашивала Маша, сидя в дешевой комнате трактира недалеко от пушечного двора.

Они сняли комнату за деньги, которые у них остались еще со времен Ивана Грозного.

— Что мы будем делать на пушечном дворе?

— Если дело в колоколах, то должен быть секрет, — упрямо повторял Миша. — Узнаю секрет, вернемся домой за один прыжок.

— Какой секрет?

— Может, они заговоренные, эти колокола?

Маша только глаза закатила.

— А жить мы где будем? А мне что делать?

Мишка не выдержал:

— Ну что ты ко мне пристаешь с этими вопросами, я откуда знаю? Иди вон у Акакия спроси…

Помимо воли при упоминании этого имени Мишка опять начал хихикать.

— И спрошу! — обиделась Маша.

Обиделась серьезно, от души шваркнула дверью и отправилась куда глаза глядят. Мишка дернулся было догнать, но передумал. «Есть захочет — придет».

Машины глаза глядели, судя по всему, на мастерскую Чохова, потому что уже через четверть часа (как раз отзвонили вечерню) она оказалась там. Из мастерской доносился жалобный трезвон — то выше, то ниже, то два сразу. Маша уже знала, кого она застанет внутри. И действительно, прямо на земляном полу с отчаянным видом сидел Акакий и время от времени встряхивал то один колокольчик, то другой. Прислушивался, качал головой и снова встряхивал.

— Не получается? — участливо спросила Маша.

Акакий вздрогнул и уставился на нее.

— Это… Слушай, — в его голосе зазвучала надежда, — а ты знаешь, где тут… ктава?

Он встряхнул три колокольчика разом. Маша поморщилась. У нее со слухом было не так хорошо, как у Мишки, но и ей было понятно, что никакой «ктавы» тут и в помине нет.

— Давай разбираться, — предложила она.

…Через полчаса им удалось найти две пары колокольчиков, которые звучали более-менее гармонично. По крайней мере, так казалось и Маше, и Акакию. Но на этом успехи закончились.

Маша поставила парные колокольчики рядом и вперилась в них. Акакий удивился, но тоже уперся взглядом в металлические чашечки.

— Ага! — сказала Маша еще через пять минут.

Акакий вздрогнул. За это время он то ли задремал, то ли в прострацию впал.

— Смотри! — Машин палец шел вдоль контура колокольчика. — Этот и тот — они изогнуты одинаково!

КОЕ-ЧТО ИЗ ИСТОРИИ. Женская интуиция и аналитический склад ума Маши подсказали ей верное решение. Действительно, созвучность колоколов можно грубо определять на глаз. Два колокола из одинакового металла одинаковой формы звучат в тон (через октаву), если диаметр одного в два раза меньше диаметра другого.

Акакий всмотрелся и радостно мотнул головой. Парные колокола действительно походили друг на друга — и немного отличались рисунком контура от непарных. Воодушевленные открытием, Акакий и Маша перерыли запасы готовой продукции и на глаз подобрали еще шесть пар «близнецов». Потрясли — и повеселели еще больше. Все шесть пар звучали, как им показалось, согласно.

— Ага, — забормотал Акакий, изучая творение своих рук, за которое он утром получил нахлобучку, — а мой-то на большой звон и непохож. Потому и ктавы нет… А должен он быть…

Акакий наморщил лоб, но так и не смог вспомнить точный изгиб колокола Чохова.

— Ничего! — Маша не собиралась сдаваться. — А если мы к вон тому колоколу пару подберем?

Она кивнула на бронзовую чашку, стоящую во дворе.

— Как же? — удивился Акакий. — Он же без языка еще! Не звучал еще ни разу!

— А мы по контуру! Начнем отсюда…

— Со сковороды?

Пока Маша обмеряла изгибы колокола и наскоро чертила его профиль прутиком на земле, Акакий сыпал терминами: «тулово», «пояс», «маточник». Видно, хотел взять реванш за непонятные «аккорды» и «октавы», услышанные от Мишки.

Но только Маша вошла в раж исследователя…

— Аа-а-аа!

Тяжелая рука схватила ее за волосы и швырнула к стене. От неожиданности и от боли Маша даже пискнуть не могла. Только хватала ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег.

— Никому верить нельзя, соглядатаи вокруг! Новгородцы совсем страх потеряли! И что, убить тебя или царю сдать, а?

Чохов навис над Машей страшной тучей, да еще и с огромным молотом в руках.

— Не-не-не-не надо, — с трудом проговорила Маша. — Я же не для новгородцев, я для вас стараюсь.

— От уж брешешь! Думаешь, ты одна такая? Первая, кто мои колокола срисовывает?

— Да не срисовываю я. Толку их срисовывать — на земле! Что я, землю в Новгород потащу?!

Маша вздохнула и поморщилась. Сильно болел бок, которым она врезалась в верстак.

— Я хотела профиль колоколов рассчитать. Акакий говорит, вы на глазок все делаете, по интуиции. А можно все посчитать, чтоб точно знать, как лить колокол, чтоб он попал в нужную ноту.

Чохов отбросил молот, схватил Машу за руку и рывком поставил на ноги. Маша охнула.

— Ты откуда числа знаешь? — резко спросил он.

— Знаю, — отмахнулась Маша, — дома научили.

— Рассказывай! — приказал мастер.

— Смотрите, — сказала она, быстро набрасывая профиль колокола, — вот сковорода, вот плечо, вот шейка. Плечо — одна десятая часть высоты, шейка — примерно двадцатая. А вся соль звука именно тут, в теле колокола. Если рассчитаете закономерность, будете точно знать, как лить колокол, чтоб он попал в нужную вам ноту, понимаете?

Чохов внимательно посмотрел на рисунок. Потом на Машу. Потом опять на рисунок.

— Я не могу взять в ученики девку, — сказал он.

Маша кивнула.

— А Акакий очень щуплый, — продолжил мастер, глядя мимо Маши, — и я велю ему выдать сегодня пару новых штанов.

Маша внимательно посмотрела на Чохова и, соображая, спросила:

— А к Мише завтра приезжает из деревни… брат?

Маша внимательно смотрела на Чохова, взглядом спрашивая, правильно ли она поняла намек.

— Вы же его, — Маша выделила интонацией слово «его», — сможете взять к себе на работу?

Чохов ухмыльнулся.

— Михаил сказал мне, что брат к нему приезжает сегодня. И я жду его как можно скорее.

* * *

— Надо было раньше переодеться! Как же я сама не додумалась!

Маша вертелась и задирала ноги, подпоясавшись толстой веревкой. Новые штаны Акакия, несмотря на его худобу, были ей великоваты.

— Как же я по брюкам соскучилась!

Рубашка скрыла фигуру, и теперь Маша легко могла сойти за мальчика лет двенадцати.

— Даже волосы обрезать не нужно! Есть же тут мужики с длинными волосами.

— Есть. Но я б на твоем месте не светился.

Мишка с неудовольствием наблюдал за радостью Маши. Почему-то в мужской одежде для него стали заметнее женская плавность движений и грация ее походки.

Маша прошлась шагом манекенщицы и остановилась в эффектной позе модели.

— Ну как?

— Плохо, — грубо ответил Мишка, — хреновый из тебя мужик. Если засыплешься, спасать не буду.

Маша тяжело вздохнула, запихала волосы под шапку и поплелась за Мишей.

…Машу Чохов сразу определил вовнутрь мастерской. От чужих глаз подальше, да и дело он ей подобрал поинтеллектуальнее. Мишке пришлось вкалывать не столько головой, сколько руками. И тут оказалось, что Акакий дает новому подмастерью сто очков вперед. Несмотря на внешнюю хрупкость, он успевал и глину месить, и сало таскать быстрее Мишки. Да и покрикивал на правах «старшего»:

— Лучше глину замешивай! Салом гуще мажь!

Мишка смотрел волком и пару раз огрызался, после чего Акакий на некоторое время замолкал. Но вскоре снова начинал командовать. Мишка терпел. Если бы не стремительно выросшие мозоли на руках, не боль в суставах и не вонь от сала, процесс выглядел бы увлекательным. Больше всего он напоминал изготовление шаурмы — только задом наперед. От шаурмы мясо отрезают по мере готовности, а колокол, наоборот, наращивают слоями.

Сначала деревянную ось, уложенную горизонтально (еще одно отличие от шаурмы), обмазывали глиной. Обмазывали не абы как, а чтобы получился определенный профиль, что-то вроде гриба. Больше всего напрягало то, что глину приходилось наносить аккуратненько, слой за слоем, а потом еще долго выравнивать. Акакий раз сто сверился с чертежом, который вчера вычертила Маша, пока решился показать Чохову.

Тот глянул, недовольно фыркнул, отточенными движениями поправил в двух местах и ушел заниматься своими делами.

— Запороли? — огорчился Мишка.

— Наоборот! — шепотом порадовался Акакий, воровато оглянувшись через плечо. — Обычно он сразу ухи крутить начинает!..

Мишка приободрился, но ненадолго. После этого началась кропотливая каторга: сначала глиняную заготовку обмазали противной смесью сала с древесным углем. Мишка подумал было, что это так, вроде тефлона, чтобы «шаурма» не пригорела, но оказалось, что слой салоугольной подушки должен быть толстым — той толщины, которой будет колокол. Потом снова слоями — жидкая глина. Мажешь, ждешь, пока высохнет, снова мажешь.

Наконец, после очередной проверки и правки твердой рукой Чохова, на «шаурму» надели металлические обручи и потащили к литейной яме. Достали глиняную сердцевину, Акакий развел огонь… и тут уж Мишка не выдержал, сбежал. Вдыхать аромат горящего сала в таком количестве можно было только после долгой тренировки. У Акакия такая тренировка была, он проводил новичка насмешливым взглядом.

Мишка проигнорировал насмешку и укрылся в мастерской.

Там Маша сидела у верстака и с трудом водила пером по пергаменту.

— Это каторга просто! — воскликнула она, услышав, что в комнату вошел Мишка. — Если вернемся домой, нужно человеку, изобретшему карандаш, памятник заказать.

— Валим отсюда, — прошипел Мишка у нее за спиной.

— Ты чего? — оглянулась на него Маша. — Мы ж только устроились! Ты же сам хотел…

— Хорошо тебе тут — сидишь, рисуешь…

Маша задохнулась от возмущения:

— Рисуешь? Да я в школе столько геометрией с алгеброй не занималась…

— Ты во двор выходила?! Ты видела, как они эти колокольчики отливают?

— Да я…

— А ты выйди, — зло перебил ее Мишка, — и посмотри, в каких условиях я там пашу! А вонь там…

— Так и здесь вонь.

— А там еще хуже — взвился Мишка. — Они сало плавят! А этому салу, по-моему, несколько лет!

— Миш, ты не капризничай, пожалуйста.

— Что?! Я капризничаю? Да тебя бы в эту печку с оловом! Да у меня все руки в мозолях! Валим, пока Чохов не вернулся…

— Он нескоро, — раздался голос Акакия от двери.

Маша и Миша разом обернулись к нему.

— Горе у него.

— Какое горе?

— Да колокол его треснул. Одно ухо покосилось, вот и сам треснул. Ванька третий час сидит и трясется, что жалованья не получит.

Мишка нахмурился:

— А Ванька его отливал?

— Не, Ванька у нас байки сочиняет.

— Что? — спросили Маша и Миша в один голос.

Акакий наслаждался возможностью рассказать что-то, чего не знают более шустрые подмастерья:

— Дремучие вы! Колокол отлили, надо ж слух по городу пустить. А Ванька в последнее время, что ни сочинит, все дальше наших ворот не выходит. Вот и колокол упал. Ваньку бы выгнали, но где ж в наше время сказочников найдешь…

Тут Акакий не выдержал, вздохнул с откровенной завистью:

— И платят им втрое больше, чем литейщикам, а все одно днем с огнем не сыщешь…

— Ха! — сказал Миша. — Даже ха-ха-ха! А в чем смысл? Зачем сказка?

— Да как же, — Акакий развел руками, — если слух, который пустили, когда отлили колокол, будет живучий, то и колокол получится звонкий. А если слух не пойдет гулять, то и колокол… Неужели вы не слышали, говорят же, если врешь, что ты «льешь»?

— Врешь, то есть «заливаешь»! Так и у нас говорят! — встрепенулась Маша.

— Типичный пиар-отдел, — рассмеялся Миша. — Наконец-то я понял, о чем бабки на рынке трепались. Кошки с говорящими головами, еще какие-то ужасы.

— Ну да, — вздохнул Акакий, — у них последнее время то кошки, то собаки… Никто уже не верит.

— Ха! — сказал Миша еще раз. — Конечно, никто не верит! Это вам не сало плавить и не глину мазать! Тут голова нужна.

* * *

На следующий день отговориться от работы по отливке Миша не смог. Но в обед уговорил несколько мужиков и вместе с ними отправился в город.

Вернулись они очень довольные. На следующий день они опять ушли, и так ходили еще три дня.

На четвертый день Чохов вызвал Мишку к себе.

— Что за балаган ты устраиваешь?

— Это не балаган. Это нормальный рекламный ход. Одно дело словами рассказывать, а другое — показывать. Когда бабка на рынке бурчит, это одно, а когда мужики толпой под окнами ходят, это совсем другое. Кстати, сегодня уже пятьдесят человек было.

— Где? — выпучил глаза Чохов.

— Как где? Под окном незаконнорожденной дочки царя.

Глаза у Чохова чуть не вылезли на лоб, а Мишка продолжил:

— Мы пошли под окно терема.

— Какого?!

— Да неважно, какого! Выбирали, чтоб к рынку поближе. Встали там. И я иногда кричал что-то вроде: «Вижу, вижу!». Ну, народ подтянулся…

Маша с удивлением отметила, что Мишка преобразился, показывая в лицах происходящее.

— «Чего?», «Как?» А мы всем — по секрету: «Так тут же цареву дочку прячут! А она така красавица, така красавица, глаз не отвесть. Ее на улицу не пускают, но если кто ей приглянется и она выкинет цветочек из окна, то ее можно и замуж взять».

Мишка победно смотрел на Чохова, тот скреб бороду.

Акакий ревниво надулся, но встревать в разговор не решился.

— Кстати, — продолжил Мишка, — когда соберется народу поболе, то можно будет договориться с кем-нибудь в том тереме, чтоб цветочек выкинул. Я думаю, это будет недорого стоить. Потому что хозяин трактира, что рядом с теремом, меня уже бесплатно кормит второй день, у него посетителей привалило, обслуживать не успевает. Так что за новый колокол можете не переживать, будет живее всех живых.

Чохов молча достал кошелек и отсчитал Мишке денег.

— Задаток, — сказал он и тут же быстро добавил: — Будет звон по округе — еще получите…

Чохов замялся на секунду, но пересилил себя и добавил:

— Ты… это… Если переманивать будут, сначала мне скажи.

Мишка гордо кивнул.

— А вообще надолго к нам? — в голосе мастера звучало почти заискивание.

— Не знаю, — небрежно пожал плечами Миша. — Но не волнуйтесь! Будем уходить — на прощанье такой розыгрыш устроим, что колокол, который вы отольете, будет жить вечно!

Вторая неделя, проведенная в пушечной мастерской, была для Мишки сплошным удовольствием. Лежал он, правда, не на диване, а на тюке с соломой, и непрерывно излагал гениальные идеи.

Он придумывал или вспоминал десятки розыгрышей и страшных историй. На одном только Гоголе — спасибо русице! — сюжетов десять родил: про черта, ворующего луну; про мужика, что ел без помощи рук; про страшного Вия, которому веки надо было поднимать… А уж сколько идей подкинул Голливуд!

Маша, когда у нее от математики сворачивались мозги, присоединялась к творческому процессу.

— Хватит про ужасы, давай про любовь сочинять, — потребовала она. — Про любовь людям больше всего нравится.

Мишка скривился, его фантазия требовала сражений, фантастических чудовищ и небывалых чудес.

— Про любовь… — сказал Мишка, глядя на прилетевшую к окну белую голубку.

— Да! — Маша решила проявить твердость. — Твоя прощальная байка должна быть про любовь!

— Почему прощальная? — нахмурился Мишка. — Мы ж только начали!

Ему нравилась такая работа. Лежишь, пургу несешь, а тебе за это еще и платят.

— Ты какой-нибудь секрет в колокольном литье нашел? Магию?

Мишка непроизвольно сморщился:

— Да какую магию? Одно горелое сало…

— Вот именно. А у меня от математики уже голова трещит. Так что давай выбираться отсюда.

— Давай, — вынужден был согласиться Мишка. — Но прощальная байка будет…

— …про любовь! — отрубила Маша. — И не спорь!

Мишка как раз собирался спорить, но Маша вдруг зажмурилась и шепотом сказала:

— Мишка, я такое придумала!..

* * *

История, придуманная Машей, требовала тщательной проработки и подготовки. Миша вошел в раж и требовал от Маши написанного текста «пьесы» и ежедневных репетиций. С каждым днем отбиваться от него становилось все сложнее.

— Ты забудешь слова! — ворчал он.

— Я буду импровизировать, — отбивалась Маша.

— Вот этого я и боюсь, — огорчился Мишка.

Отдельная проблема, которая очень тревожила Машу, заключалась в месте реализации идеи. Почему-то ей очень хотелось найти ту церквушку, возле которой сгорбленная слепая старушка так точно предсказала ее судьбу. И вообще, наследницы Прасковьи каждый раз привечали путешественников во времени, помогали, как могли. Но аккуратненькую «церкву» обнаружить так и не удалось. Похоже, она не пережила многочисленных московских пожаров.

Зато возле другой церкви — каменной, с золоченными куполами — состоялась встреча, которая помогла определиться с местом «премьеры». Маша просто шла мимо, когда одна из нищенок, что толпились на паперти, вдруг схватила ее за руку:

— Маша-Маша-Машенька! — забормотала она на одной ноте. — А где ж братец твой? Где твой суженый-нареченый? Ступать тебе с ним под венец, да попасть на погост… Смертушка тебя возьмет, да не удержит…

Нищенка говорила все тише, и Маше пришлось напрягаться, чтобы рассышать хотя бы отдельные слова: «Братец… дальше идти… давно ждала…». Зато голоса за спиной слышала отчетливо:

— Фрося-юродивая грядущее речет!

— И что сказала?

— Помрет, говорит, девка скоро…

— Типун тебе на язык, два под язык! Не удержит смерть…

— Да замуж она пойдет! За брата!

А юродивая вдруг наклонилась к самому уху Маши и внятно произнесла:

— Тут-тут-тут! Самое место тут!

Отстранилась и подмигнула — и выглядела при этом совсем не сумасшедшей, а просто лукавой и веселой.

Так выбрали место церемонии…

Тем временем Чохов объявил о приближающейся свадьбе. Не своей — он заботился об «имидже» и даже выучил это слово. Свадьба была назначена у одного из мастеров завода.

Мужчина богатый, надежный, жених очень даже завидный, и свадьба обещала быть красивее некуда. Ходили слухи, что невесту он себе берет из деревни, но красотку неземную.

Вокруг церкви, где собирались венчаться молодые, уже через два дня подготовки начал клубиться базарный народ. Говорили, что праздничный стол будет, как у боярина, не меньше, а платье у невесты, как «у королевы, прости господи». К дому жениха постоянно подъезжали подводы, в которых что-то звякало, булькало или благоухало.

Да еще Фрося-юродивая, которая зря не болтала, и к смутным предсказаниям которой всегда прислушивались, подливала масла в огонь, время от времени вскакивая и заявляя: «Молод-молод-молодец, ведет девку под венец! А тут старый хрыч — иди и не хнычь!» или: «Ой не жити им, детей не крестити, а голубами шизыма полетити…».

КОЕ-ЧТО ИЗ ИСТОРИИ. Юродивыми на православной Руси звали религиозных подвижников, которые прикидывались сумасшедшими. Это давало им право говорить правду о любых бедах и мерзостях, даже в лицо великим князьям и царям — и те боялись их трогать. Многие юродивые высоко почитались в народе и даже причислены к лику святых. Именем самого известного из них — Василия Блаженного — в народе окрестили храм на Красной площади (официальное название — Покровский собор).

Короче, ко дню свадьбы любопытство москвичей накалилось до предела.

Благо время было мирное, спокойное, и ничего столь же примечательного в городе не происходило.

* * *

— Невеста едет! Невеста!

Маша, наряженная, как кукла Барби, сидела в возке и психовала.

— Ну и растрезвонили! Как же мы через эту толпу протиснемся?

Народу, и правда, собралось неимоверное количество. Маша с Мишкой даже в самых смелых мечтах не могли себе представить, что их розыгрыш так удастся. Акакию, который правил повозкой, пришлось кнутом заставлять людей освободить проезд. При этом туча народу гроздьями висла вокруг.

— Ай, хороша невеста! — орал очередной «удачливый» визитер, получив кнутом по спине.

Еле продрались.

Маша вышла к церкви, дрожа, как лист на холодном осеннем ветру. Чем дальше заходил розыгрыш, тем страшнее ей становилось. Возле церкви важно стоял ее «жених», толпа вокруг вопила что-то не очень приличное…

«Господи, — пронеслось у нее в голове, — а если не получится? Меня действительно обвенчают с этим старым уродом?»

Помимо своей воли Маша запаниковала и споткнулась на входе в церковь.

Ее подхватили, поставили, потащили вперед.

Узкая дорожка к алтарю, темно, душно, под фатой нет воздуха… Сзади напирают, дышат в спину перегаром и луком, от свечей в глазах круговерть.

Священник что-то бормочет, но звуки не складываются в слова, а цветовые пятна вокруг — в лица…

— Это же розыгрыш, это неправда, — Маша пытается убедить себя, но сама себе уже не верит.

И вдруг…

Оживление, галдеж, звуковая волна прикатилась откуда-то с площади и разбилась об алтарь.

— Я не отдам ее тебе, понял!

Во всей этой мерзкой круговерти вокруг возникло родное лицо.

— Миша!

Маша рванула к нему с так, что пару ступенек пролетела, не касаясь ногами пола. Мишка поймал ее, и даже смог устоять на ногах.

— Это моя жена, я люблю ее, я ее никому не отдам! — громко заявил он.

— А-ах!.. — пронеслось над сводами церкви.

Толстый, как кадушка, жених с перекошенным лицом, священник с вылезшими из орбит глазами, толпа, разом подавшаяся вперед.

— Убрать этого голодранца! — проорал жених.

Надрывно, с оттягом зазвонил колокол.

— Мы находимся в конце XV века, — затараторил Мишка, — рядом с нами Чохов — знаменитый мастер, отливший Царь-пушку, мы недалеко от пушколитейных мастерских, и, наверное, от этого произошло название улицы Пушечной.

КОЕ-ЧТО ИЗ ИСТОРИИ. Судя по всему, Маша с Мишей устроили инсценировку свадьбы в церкви Софии Премудрости Божией, расположенной на Лубянке. Этот храм расположен недалеко от Пушечного двора — старинного центра литейного производства. На Пушечном дворе в XV–XVII веках находилась казенная мануфактура, изготовлявшая пушки, колокола, паникадила. В конце XVIII века Пушечный двор стал хранилищем оружия, боеприпасов и знамен, которые в 1802 году передали в Кремлевский арсенал, а здания Пушечного двора снесли. Но Пушечная улица осталась до сих пор.

Жених багровел, толпа ревела, колокол звонил, ничего не происходило. Миша судорожно сжал Машу и прошипел:

— Не получается. Что еще нужно сказать?

— Если все получится, то Чохов отольет колокол, который доживет до наших дней, — откликнулась Маша.

Ничего…

— Миш, знаешь, я много думала про то, что нам в прошлый раз этот иноземец наговорил. Неправ он, — Маша затараторила быстро-быстро. — Он говорил, что люди хорошие, а царь плохой. А посмотри — этих царей была прорва и все разные, а бардак все время одинаковый. Не в них дело, понимаешь? Дело в нас! Царь людей не изменит, пока они сами этого не захотят! Пока мы сами этого не захотим!..

Бомммм!

Последнее, что успела заметить Маша — два голубя, вылетевшие у нее из-под носа.

Глава 9. Пал Иваныч

Москвест

— Невеста! Невеста! Призрак! Аа-а-аа!.. Святой Боже! Это она! И жених!..

Такого переноса во времени у них еще не было. Ни секунды на размышление, ни малейшей возможности подумать и оглядеться. Толпа народу вокруг, у всех в глазах неподдельный ужас. Мишка метнулся в одну сторону, в другую… Маша, ничего не видя под фатой и путаясь в длинном платье, бросилась следом за ним.

Рванули внутрь церкви, пробежали по коридорам, дверь, дверь… Свет! Улица! Маша все-таки упала, и Мишка рывком поднял ее, перекинул через плечо и, пригибаясь, пересек двор. Дальше уже вместе они неслись узкими улочками, забились во двор. Мишка достал из-за пазухи одежду.

— Давай, быстро!

— Помогай, я сама не справлюсь!

С большим трудом содрали с Маши подвенечный наряд, засунули его под сарай и сами забились в щель между сараем и дровами. Потихоньку дыхание восстановилось, руки перестали колотиться, и голова опять приобрела способность соображать.

— Ты поняла, что это было? — спросил Мишка.

— Не очень, — честно ответила Маша.

— Мы появились в той же церкви, только через непонятно пока сколько лет. Слышала, что они кричали?

— Не очень, — опять честно призналась Маша.

— Они кричали, что «невеста-призрак» и «та самая». Значит, жива легенда. Все у нас получилось!

Миша заметно приободрился.

— Во здорово, а! Акакий — молоток, вовремя звонить начал. А я еле успел голубей выпустить. Интересно, как там бедные птички? Улетели? Жаль, нельзя было на все это со стороны посмотреть! Мы исчезли — птицы улетели! Супер идея! А ты — молодец, классно сыграла. Казалось, что ты прям в обмороке, еле идешь. И споткнулась так натурально, и обрадовалась так естественно! Просто актриса.

— Я не играла, — тихо сказала Маша. — Мне, правда, страшно было. И я тебе обрадовалась. Как родному…

Повисла пауза. Очень долгая.

Мишка растерянно, с секундным интервалом моргал, глядя на Машу. Маша, краснее заката, блуждала глазами по крышам, по стенам, по земле… всюду, лишь бы на Мишку не смотреть.

— Ладно, — наконец сказал тот деревянным голосом, — давай разбираться со временем…

Судя по всему, на сей раз занесло их не на пару десятков лет: и народ на улицах, и сами улицы выглядели по-другому.

Много шастало людей совсем не крестьянского вида, больше похожих на мастеров Пушечного двора. Восточные торговцы в халатах и тюрбанах не вызывали ни у кого удивления, то есть явно были тут своими.

А самое главное — народу стало гораздо больше, и толпа быстро подхватила, поволокла Машу с Мишкой. Впрочем, Маша и рада была отвлечься, да и Мишка с жадностью прислушивался с разговору. Но пока ничего толком выслушать не удавалось: жаловались на цены, обсуждали войну «с туркой», делились сплетнями — в том числе и появлением «призрачной невесты». Пару раз упомянули предстоящую коронацию «государя императора», и это навело на кое-какие мысли.

— Император, — наморщил лоб Мишка, — это уже после Петра Первого, так?

Маша угрюмо кивнула, рассматривая здоровенную башню, которую она не помнила ни по старой Москве, ни по Москве XXI века.

КОЕ-ЧТО ИЗ ИСТОРИИ. Наши герои наткнулись на Сухареву башню — уникальное для российской архитектуры сооружение. По своему виду она больше всего напоминала ратушу какого-нибудь западноевропейского города.

— Смотри, какая красивая! — воскликнула Маша. — Что это?

— Башня, — отмахнулся Мишка. — Сгорела небось.

— Почему сгорела? — не поняла Маша.

— А почему здесь все горит? — съязвил Миша. — Сейчас ее в Москве точно нет. То есть не сейчас, а у нас дома. Значит сгорела. Или сломали.

— Ну что ты, — не поверила Маша, — не могли ее сломать. Она же просто удивительно красивая. Не поднялась бы рука.

— Слушай! — Мишку вдруг осенило. — Наши вещи ведь с нами путешествуют, так?

— Так, — Маша пока не понимала, к чему он клонит.

— Значит… да где ж она… значит, и бумажка с нами поедет дальше… Ага!

И Мишка выудил из кармана кусок чертежа колокола и маленький уголек.

— Ты зачем чертеж испортил! — напустилась на него Маша. — Надо вернуть…

И тут же осеклась, осознав собственную глупость. К чести Мишки, он не стал ехидничать, слишком увлекся рисованием необычной башни. Однако от этого благородного занятия его оторвали самым бесцеремонным образом.

— Стоим, значить, — послышалось у ребят за спиной. — Пялимся.

Маша оглянулась и увидела двух мужиков с наглыми физиономиями, которые улыбались. Но нехорошо улыбались, гаденько.

— А чё, — в тон им ответил Мишка, — постоять нельзя?

— Да ты доку́мент свой покажь и пялься, — тут же наехал один из мужиков, не переставая скалиться.

— Шиш тебе, а не доку́мент! — огрызнулся Мишка, на всякий случай заслоняя собой Машу.

— А за это уже можно и огрести! — радостно сообщил второй и начал грозно надвигаться на Мишку. — Я вас, беглых, за версту чую, я в сыске уже десяток лет работаю! Понапрутся в столицу и пялятся! А доку́мента нету!

— Да что случилось, что вам от нас нужно? — вскрикнула Маша.

— Ой, дурочку она изображает, ой, ей непонятно, — начал паясничать первый мужик. — Сейчас пойдешь в управление, и тебя быстренько домой отправят. К барину. А уж он-то вас и уделает, мало не покажется! Где приписаны, а?

— При чем тут прописаны? — совсем растерялась Маша.

А в голове у нее пронеслось: «Может, прав Мишка — мы в альтернативной реальности? Башни какие-то непонятные, прописка… Какая тут может быть прописка?»

Мужики ловко прижимали свою жертву к стене. Судя по реакции прохожих (то есть по отсутствию реакции), это были не грабители среди бела дня. Скорее, представители закона.

— Ты, голуба, не лепечи, ты уже свое отлетала. Поойдем-ка с нами. Пока по-хорошему.

— Мужики, может, договоримся? — спросил Мишка.

И Маша, и мужики оцепенели.

— Чё? — спросил один.

— Ну чё-чё? — усмехнулся Миша и полез в карман. — Вы же могли нас и не увидеть?

Миша достал кошелек, вынул оттуда по монете и сунул в руки изумленным работникам сыска.

Сначала они оцепенели, потом глянули на Мишку… на монету…на кошелек…

Не успел Мишка и мигнуть, как уже летел в стенку ближайшего дома, отброшенный мощным ударом кулака. А его кошелек делили между собой представители закона.

* * *

Маша не успела даже сообразить, что происходит, как их с Мишкой уже поволокли по кривой и узкой улице, мимо покосившихся заборов и древних сараев. У Миши было разбито лицо, и у него отпало всякое желание вступать в переговоры. Маша тоже помалкивала, зато конвоиры весело переговаривались:

— Вот дурь, чего в Москву-то переть?

— И то — шли бы себе за Урал, там и искать не будут.

— Сами-то грамотные?

Мишка мрачно проигнорировал вопрос, а Маша на всякий случай кивнула. Вдруг отпустят из уважения? Но мужики только оживились:

— Дело! Стало быть, ищут вас…

— Будет на что шубейку жене справить, а то всю плешь проела…

Мишка зыркал по сторонам, прикидывая, в какой переулок можно нырнуть. Но в глубине души понимал, что никуда нырять не станет. Даже если удастся вырваться из цепкого захвата (что тоже не факт), куда он без Машки? То есть она без него…

Маша уже ничего от растерянности и страха не соображала, только заглядывала в глаза многочисленным прохожим. Но все только старались побыстрее проскочить мимо. Поэтому, наткнувшись наконец на заинтересованный взгляд, Маша, не раздумывая, закричала:

— Помогите!

И тут же поняла, что кричала зря. Человек, к которому она обращалась, сидел в коляске, а коляска довольно шустро проносилась мимо… И вдруг из нее донеслось:

— Васька, стой! Милейшие, вы куда моих дворовых тащите?..

В дальнейшее Маша и Мишка старались не вмешиваться, так как смутно понимали, что происходит. Человек, выскочивший из коляски, что-то доказывал присмиревшим конвоирам, почему-то ругал задержанных, упорно называя их Прошкой и Алешкой, укорял за тупость… А закончилось все тем, что незнакомец сунул сложенную бумажку в ладонь одного из ловцов, и те сразу потеряли интерес к своей добыче.

Маша и Мишка только растерянно моргали похитителям в спину, когда спаситель обратился к спасенным:

— Так, а теперь выкладывайте: кто, откуда и с какого перепугу вас прихватили сии ловцы человеков?..

…Рассказ затянулся настолько, что закончить его пришлось уже возле самого дома незнакомца (который небрежно сообщил, что его можно звать запросто «ваше сиятельство»). Говорила в основном Маша, а Мишка ограничивался поддакиванием. Это было вдохновенное вранье, в котором уместилось все: и история разлученных возлюбленных, и быль о служении толмачами, и легенда о воссоединении жениха с невестой на крыльце церкви.

Когда Машка выдохлась и замолчала, спаситель кивнул с крайней благосклонностью:

— Прекрасный слог, барышня. Видно и знание Шекспира, и мифологии московской… Но в целом, увы, бессвязно.

— Ну, уж как можем! — обиделся за Машу Мишка. — Спасибо, что выручили. Мы пойдем!

— Куда? — вскинул брови спаситель. — Опять загребут вас какие-нибудь лихие охотники, решат, что вы из беглых крепостных…

— Мы не из крепостных! — торопливо уточнила Маша.

— Как вам будет угодно. Но пока… советую остановиться у меня. Вдруг понравится?

Дверь распахнулась будто бы сама собой, а его сиятельство глянул прямо в глаза Маше. Это был странный взгляд, как будто просительный и вместе с тем уверенный. Старый и одновременно молодой. Бодрый и усталый. И было еще что-то такое в этом взгляде, что заставило Машу покраснеть от смущения и опустить голову, а Мишку — сжать кулаки. Но не успел он отказаться от вежливого приглашения, как Маша, так и не подняв глаз, шагнула в распахнутую дверь.

— Прокла, отведи отроков на кухню. И определи на постой.

Старая женщина, встретившая их на пороге, поджала губы и пронзила Машу ненавидящим взглядом.

— Опять дармоедов привел, — зашипела Прокла над ухом у Миши, — вечно всякую шваль с улицы тащит…

— Мы не шваль! — возмутился Мишка.

— Шваль, не шваль, а жрешь небось за двоих.

— А вам-то что? — разозлился Миша. — Не вы тут хозяйка.

— Да если б не я, тут бы уже и хозяйства никакого не было! — забурчала Прокла. — Все б давно роздал на всяких дармоедов. У его сиятельства душа-то добрая, а вот мозгов, прости господи, вообще нет. Он с себя последние штаны снимет и голодранцу какому отдаст. Если тот голодранец брямцать умеет или кисточкой мазюкать. Идите уж, ешьте. Только совесть-то имейте, запасы не резиновые…

Маша с Мишей оказались в просторной кухне. Прокла, не останавливаясь ни на секунду, бурчала, но вытаскивала из огромного буфета чашки и плошки. При этом она сверлила ребят тяжелым взглядом.

— Я все равно есть ничего не смогу, — шепнула Маша. — Я подавлюсь под этим взглядом.

Но, к счастью, в доме что-то грохнуло и посыпалось, и Прокла, всплеснув руками и обозвав всех «безрукими балбесами», вынуждена была покинуть кухню. Маша робко двинулась к столу, так робко, что Миша обогнал ее уже на втором шаге.

— Сами они дармоеды! — громко заявил он, разворачивая тряпицу. — О! Сыр! Мммм… Вкусно… Дафай пожрем и линяем отшуда.

Маша взяла кусочек и принялась жевать, тупо глядя в стену.

— Флыф… Шлыф… Тьфу… Шлышь, Маша!

Миша пощелкал у нее перед носом пальцами.

— Ты, давай, ешь быстрее, и пойдем.

— Куда?

— Что значит куда? — взвился Мишка. — Не собираешься же ты сидеть тут, у этого…

— Миш, у нас нет другого выхода, — произнесла Маша загробным голосом.

— С чего это? — испугался Мишка.

— Ты понял, что он про крепостных говорил?

— Да, но что…

— Ничего ты не понял, — перебила его Маша, — сейчас крепостное право, беглых ловят. Мы от дома не отойдем, нас поймают.

— Подожди, а как они узнают, что мы крепостные?

— Не знаю. Но, похоже, в этом времени бедные все крепостные.

— Да ладно, — отмахнулся Мишка, — не может быть.

— Здесь все может быть, — мрачно сказала Маша. — Тебе эти «ловцы» наших ментов не напомнили, а? Они еще спрашивали что-то вроде прописки, вообще один в один.

Миша потрогал разбитую скулу и задумался.

— Ладно, давай день тут посидим. Выясним, что за время, что за прописка и что нам делать. А потом вперед, под бой колоколов. Достало уже все, домой хочется.

— Да, — тихо сказала Маша, отложив надкусанный кусочек сыра.

Утром Мишка страшно напрягся. Он был уверен, что его, как обычно, отправят на тяжелую физическую работу. Но была тишина, никто его не будил. Те, кто ночевал с ним в одной комнате, тихо встали и расползлись по дому. Через некоторое время Мишке самому надоело валяться, да и поесть он был не прочь… Встал и пробрался на кухню.

На кухне Маша сидела за столом и с умиротворенным лицом чистила ложки.

— Тебя уж запрягли? — спросил, зевнув, Миша.

— Я сама взялась, — сказала Маша, — надо ж еду отрабатывать.

— Ох уж эта твоя справедливость! — вздохнул Миша. — Ничто ее у тебя не отобьет. Что тут отрабатывать? Сыра кусок?

Маша сжала зубы и принялась тереть ложку с удвоенной энергией.

— А где эта карга старая? — поинтересовался Миша.

— У нее спину скрутило. Лежит у себя, ругается на чем свет стоит. Говорит, без нее тут все пропадет.

— Ну и отлично! — обрадовался Мишка. — Значит, можно поесть спокойно.

Но спокойно поесть не удалось: через минуту в кухню вбежали две девицы и загомонили разом.

— Ох, сегодня ж его сиятельство обед дают, а прислуги-то никого и не осталось, как управимся, не знаем.

— А где все? — спросила Маша.

— Да в имении все, поехали сады обирать. У Пал Иваныча сады огромные, там не справляются, вот он и отправил всех городских, чтоб подсобили. А Прокла слегла…

— А вы? — спросила Маша.

— А что мы? — испугалась одна из девушек. — Мы ж к господам не пойдем! Там же ходить надо, говорить, подавать… Не, это без меня, я тут, в уголочке посижу. С семками.

Мишка прыснул в углу, чем немедленно привлек внимание девушек.

— Ой, — зарделась та, что говорила, — мы тут о своем, о девичьем, а у нас тут вон кто есть… А меня Катериной зовут.

Катерина перекинула через плечо косу и, как положено в таких случаях, стала теребить ее, искоса смотря на Мишу. Маша не выдержала и хихикнула. Миша немедленно разозлился.

— Что смешного? — рявкнул он.

— Катя, я могу помочь с приемом, — предложила Маша, — я господ не боюсь.

— Вот и славно, — пропела Катя, — а ты меня познакомишь со своим…

— Братом, — подсказала Маша.

— Бра-а-атом, — радостно пропела Катя, — ах, братом. Тогда я сама познакомлюсь.

«Ах, значит, братом, — подумал Миша. — Только что был почти мужем, а тут опять стал братом!»

* * *

Полдня Мишка вертелся возле Маши. Ну не то чтобы вертелся, а так… оказывался все время рядом. Честно говоря, ему было немного не по себе от того, что он никому не нужен. То ли дело Маша! Она хлопотливо готовилась к ответственному делу: переоделась в какое-то другое платье, придирчиво выспрашивала у дворовых девчонок, что и как надо делать, кому что когда подавать, куда смотреть и где ждать, пока не позовут. На «брата» она внимания не обращала — в отличие от Кати, которая так застенчиво хлопала на него ресницами и выразительно поправляла косу, что Мишка сбежал, воспользовавшись моментом, когда девчонка отвернулась.

Чтобы провести время хоть с какой-то пользой, он решил обследовать дом. Он оказался обширным, и комнаты большей частью просторными, с высоченными потолками. Особенно впечатляла библиотека.

Мишка даже замер на пороге от неожиданности — он никогда, ни в одном времени не видал сразу столько книг. Три стены уставлены стеллажами, на которых плотно, обложка к обложке, теснились тома в кожаных переплетах. По их истертости видно было, что все книги читанные, многие — неоднократно. Стеллажи уходили высоко вверх, поэтому у каждой стены к ним заботливо прислонены лестницы. Причем не стремянки — обычные лестницы, похожие на ту, что Мишка видел в бабушкиной деревне. Пространство между стеллажами тоже не пустовало: там выстроились буквой «П» простые, хотя и гладко оструганные столы.

За ними сидело двое: очень серьезный мальчишка лет пяти и хмурый седой старик. Как ни странно, мальчишка читал шустро — пробегал глазами страницу и тут же переворачивал ее, а старик шевелил губами, с явным трудом одолевая буквы. Зато когда Мишка увидел, что именно тот читает…

Это была газета! А на газетах, как известно, есть дата. Во всей этой суете они как-то позабыли выяснить, какой нынче год на дворе.

Мишка, стараясь двигаться потише, подошел к старику и почти шепотом сказал:

— Здрасьте.

Ответа не последовало. Но Мишка решил не сдаваться.

— Свежая? — спросил он старика.

Но ответил мальчик.

— С прошлой среды! А свежая только питерская есть.

Причем слово «питерская» он умудрился с таким неуловимо презрительным выражением, что Мишка невольно усмехнулся. Похоже, вражда между двумя столицами уже стала привычной. «Значит, — попытался вычислить Мишка, — Петр Первый уже был… Нет, все равно надо поточнее узнать». И потянулся за «свежей питерской».

— Сам что, с Питера? — с уже нескрываемым презрением спросил мальчишка.

— Нет, — почему-то торопливо ответил Мишка и, вспомнив свои приключения, уточнил. — Мы с сестрой из Литвы.

— Здорово! — теперь пацан обрадовался. — Так ты по-польски, наверное, знаешь!

Мишка еще торопливее замотал головой. Мальчишка огорчился:

— Жаль… Я пока что только по-русски и по-аглицки читать могу.

В доказательство своих слов он продемонстрировал книгу, которую держал в руках. На ее обложке действительно было что-то написано по-английски. Мишка решил не удивляться и нашел дату на газете. 1856 год…

* * *

А Маша уже стала прислуживать. Это оказалось делом хлопотным, особенно поначалу. Дамы — те еще ничего, ели-пили мало и внимания почти не требовали. Присмотревшись повнимательнее, Маша поняла причину такой сдержанности, а заодно и причину отличной осанки присутствующих «барышень» и «барынь». Все они были так затянуты в корсеты, что даже воздух в себя с трудом втягивали, что уж говорить о еде и питье. Зато некоторые мужчины ели обильно и еще обильнее выпивали. Приходилось подтаскивать к ним бутылки и убирать пустую посуду. Эти некоторые были, как могла догадаться Маша по разговорам, из помещиков, которые выбрались в Первопрестольную развеяться и навестить «милейшего Павла Ивановича».

Видимо, одичав в своих имениях, помещики много и несмешно шутили и все норовили Машу ущипнуть или шлепнуть. (В такие моменты она с трудом сдерживала себя, чтобы не огреть нахала подносом.) Москвичи вели себя посдержаннее, ели и пили с видом пресыщенным и усталым.

А еще оказались за столом несколько офицеров в блестящих мундирах. Это были настоящие произведения искусства — мундиры, а не офицеры. Маша каждую свободную секунду старалась повнимательнее рассмотреть богатую вышивку, висюльки и бахрому.

Когда первый голод утолили, стало полегче, даже помещики — Маша про себя уже звала их «медведями» — сыто отвалились на спинки жалобно поскрипывающих стульев и прикладывались к бокалам лишь изредка. Теперь Маша могла немного расслабиться и внимательно прислушаться к беседе. Речь шла о вещах не очень понятных ей: охоте, политике, приемах. Кроме того, большей частью беседу вели по-французски — и тут уж Маша ничего разобрать не могла. Хорошо, что один из «медведей» в середине беседы возмутился и воскликнул:

— Да что мы, господа, ей-богу, все по-французски да по-французски! Вспомним незабвенного Александра Сергеича! «Чтоб умный, бодрый наш народ хотя б по языку нас не считал за немцев»!

«Странно, — подумала Маша, — это ж вроде Грибоедов написал? Или он тоже Александр Сергеевич?» Грибоедов был любимым поэтом Машиного папы, который считал его «незаслуженно заслоненным этим африканским выскочкой», так что в авторстве цитаты сомнений не было. А вот имя и отчество поэта Маша не помнила. И так мучительно пыталась вспомнить, что вздрогнула, услышав вопрос, заданный ей прямо в ухо:

— А вот пусть хотя бы наш бодрый народ скажет — кто сии строки написал? А, красавица?

И Маша ляпнула:

— Грибоедов! Только я его имени-отчества не помню.

За столом установилась удивленная тишина. Ее разрядил тот, кто и задал неожиданный вопрос — молодой чернявый офицер с залихватски закрученными усами. Он вдруг захохотал и зааплодировал:

— Ну, ваше сиятельство! Ну, Паоло, чертов сын! Уже и дворовым своим поэзию читаешь…

Ситуация была спасена. Многие захлопали вслед за чернявым, другие понимающе закивали: «Да, Пал Иваныч, молодец, уморил…». Маша бросилась наполнять бокалы и убирать тарелки. Беседа пошла своим чередом — правда, теперь уже по-русски.

* * *

Вечером, когда все наконец разошлись и дом погрузился в темноту, смертельно уставшая Маша, решила спуститься на кухню, чтобы попить чего-нибудь. Весь вечер ей страшно хотелось чаю. Слугам этот напиток не полагался, но Маша понадеялась, что найдет на кухне остатки барского чаепития и урвет себе чашечку.

Заметив полоску света под дверью библиотеки, Маша замедлила шаг. С одной стороны, заглядывать было страшно, а с другой, любопытство тут же запустило свои коготки в сердце девочки, потому что Миша успел рассказать ей о сотнях старинных томов, скрытых за этой дверью.

Поколебавшись буквально минутку на пороге, Маша тихонько отворила дверь. Пламя ее свечи заколыхалось, из библиотеки потянуло свежим воздухом. Маша открыла дверь чуть сильнее и тут же столкнулась взглядом с Пал Иванычем, который сидел за столом и внимательно смотрел на открывающуюся щель. Маша собралась было захлопнуть дверь и сбежать, но его сиятельство остановил ее властным жестом.

— Зайди, Мария, — сказал он и махнул рукой. — Нужно поговорить.

Пока Маша тихонько проскальзывала внутрь, пытаясь сладить с пляшущим огонечком свечи, Пал Иванович успел переместиться по библиотеке и бесшумно вырасти прямо перед девочкой.

— Скажи мне, Мария, — начал говорить хозяин, пытаясь казаться суровым. На самом деле суровость была напускная и ненужная. Прорывающиеся мягкие интонации завораживали Машу намного больше. — А откуда вы с братцем родом?

— Из Москвы, — тихо сказала Маша.

— И кто вас грамоте научил?

Маша замешкалась. Врать под взглядом Пал Иваныча оказалось совершенно невозможно. Его глаза сверлили ее насквозь и, казалось, видели ее мысли.

— Я ходила в школу, — сказала девочка после приличной паузы.

— В школу? — обрадовался Пал Иваныч. — Это просто прекрасно! Я давно говорю о том, как необходимы школы для крестьянских ребят.

Тут он задумался и уперся в Машу еще более пронзительным взглядом.

— Мария, — задумчиво сказал он, — кто же этот добрый человек, который обучал вас в школе? Я наверняка его знаю, скажи мне.

Маша опустила глаза. Что она могла ему сказать? Что через сто лет в Москве школ будет просто завались, а она — девочка из будущего?

— Мария?

Тишина. Маша сверлила пол глазами.

— Мария?

— Я не могу вам всего рассказать, — выдохнула она.

— Хорошо, — внезапно согласился Павел Иванович.

Маша от удивления подняла глаза и встретилась взглядом со своим покровителем. «Удав… Кролик…» — пронеслось у нее в голове, потому что глаз отвести она уже не могла.

— Когда-нибудь ты захочешь все мне рассказать, и тогда я буду счастлив тебя выслушать, — услышала она. — А пока ты имеешь право хранить свою тайну. И знай, что ты находишься под моей охраной, под охраной графа Астахова. Поняла?

Маша потрясенно кивнула.

— Если ты мне скажешь имя своего хозяина, я попробую купить тебя и твоего…

— Брата, — выдохнула Маша.

— Брата, — продолжил граф. — В любом случае, надо вычеркнуть вас из списков беглых.

— Нас нет в этих списках, — уверенно сказала Маша.

Пал Иваныч удивленно поднял бровь, но спорить не стал. Маша зачарованно смотрела на графа. В свете свечей он был похож на доброго волшебника. Большой мягкий халат, пенсне, книга на столе — невероятных размеров том в потертом переплете. «Я хочу здесь жить», — пронеслось в голове у Маши. И тут же воображение нарисовало ей красочную картинку. Утренний свет пробивается через легкие занавеси, Маша в легком платье с чашкой чая за конторкой… или вечер, и Маша в бальном платье вон на том диване сидит и обмахивается веером. И к ней подходит Павел Иванович во фраке и целует ей руку…

«Парле ву франсе?» — услышала она. И, находясь в своих мечтах, ответила:

— Нет. Но я говорю по-английски. Немножко…

И сообразила, что вопрос был ей задан в реальности.

Граф улыбнулся.

— Когда-нибудь ты мне расскажешь, кто ты, Мария, — сказал он.

Маша попятилась и практически выпала из библиотеки в коридор. Забыв, куда и зачем шла, она вернулась к себе в комнату с ощущением, что в ее жизни что-то изменилось. Или даже стряслось.

* * *

Мальца звали Степкой. Хотя чаще всего его звали просто «мальцом». Убедившись, что Мишка — «парень свойский», а главное, не питерский, Степка таскал нового обитателя дома по комнатам уже прицельно, по пути сообщая кучу полезных и не очень сведений:

— Граф у нас хороший, если и порет, то уж за дело… Тут горница, девки одни, неинтересно… Он меня два месяца как выкупил у одного… За то, что я ему стишок рассказал!

Малец откашлялся и торжественно произнес:

— Мороз и солнце, день чудесный…

И сделал эффектную паузу — мол, как я? Вид у него был такой самодовольный, что Мишка не выдержал, продолжил:

— Еще ты дремлешь, друг прелестный, пора, красавица, проснись…

После чего намертво заглох. Дальше стишок в памяти не отложился. Но Степка глумиться не стал, уважительно покивал:

— И ты тоже умный! Поэтому Пал Иваныч тебя и взял! А я дольше помню… Открой сомкнуты…

— Да ладно, — перебил его Мишка. — А это что за комната?

Они обошли и господский дом (кроме большой залы, где как раз шумели гости), и пристройки для дворовых, и даже посетили маленькую церквушку, которая стояла в десяти метрах дальше по улице.

— Это их сиятельство построили! — сообщил Степка с такой гордостью, как будто сам церковь выстроил. — Он вообще… добрый!

Но самое интересное Степка оставил напоследок. Когда они вернулись на подворье, он торжественно отвел к зданию, которое Мишка сперва посчитал чем-то вроде домика для гостей. Но внутри оказался настоящий, хоть и очень маленький, театральный зал — со сценой, занавесом, кулисами и несколькими рядами кресел для зрителей. Насладившись искренним изумлением гостя, малец отвел его в одну из комнат за сценой. Там стояли холсты на подставках, которые, как помнил Мишка, назывались не то подрамники, не то этюдники. Возле одного из них грустил нахмуренный мужик. Это был именно мужик, со всклоченной бородой, в длинной рубахе, подвязанной веревкой, в портках и опорках. Сначала Мишка подумал, что он просто рассматривает незаконченную картину, но потом заметил, что в руках у мужика — кисть и доска, измазанная краской.

Степка и Мишка замерли, боясь пошевелиться — до того напряженной была поза художника. Но вдруг он словно очнулся, почти не глядя макнул кисть в краску на доске, нанес несколько резких мазков на холст. И снова замер.

Мишка смотрел на картину и не верил своим глазам. Только что на ней был тихий зимний вечер, но пара мазков подняла настоящую метель. Теперь снег не падал сверху спокойными хлопьями, а несся куда-то за край холста.

Мишка хотел что-то спросить, но Степка сердито прижал палец к губам. Выходили из комнаты на цыпочках.

— Видал?! — с гордостью спросил малец уже во дворе. — Это Артамон. Его сиятельство Артамона в карты выиграл. Талант!

Похоже, Степка гордился всем, что делал граф. Это немного раздражало.

— Слушай, — спросил Мишка, — если он такой добрый, чего он вас на волю не отпустит?

— На волю? — искренне удивился Степка. — А зачем? Чего там делать, на воле?

— Да то же, что и тут!

— Ага, — малец иронично дернул плечом. — Я тут весь день книжки читаю, а меня еще и кормят от пуза. А на воле кто меня кормить станет? На воле буду горбатиться от темна до темна! И Артамон на воле, если повезет, в малярную артель попадет. А не повезет — золотарить будет!

Мишка не нашелся, что ответить. Ему еще больше захотелось домой. Тем более что год теперь известен, осталось припомнить каких-нибудь фактов про эти времена и дождаться колокольного звона. Со звоном проблем не было — звонили даже чаще и громче, чем при князьях и первых царях.

* * *

Назавтра хлопотливую Проклу окончательно скрутила «немочь», под которой Маша угадала обычный радикулит (у ее дедушки в будущем был такой же). И как-то так получилось, что Маша взяла на себя управление всем хозяйством Пал Иваныча. Прокла только ругалась из своей каморки, но даже с кровати встать не могла.

Маша в очаровательном ситцевом платьице носилась между старой экономкой и другими слугами, мгновенно нашла со всеми общий язык и распоряжалась так бойко, как будто всю жизнь управляла большим хозяйством.

Мише, которому дела не нашлось, наблюдал за ней с большим удивлением. Впрочем, не вмешивался — он оттягивался за все прошлые века: спал до обеда, ел от пуза и прятался от Катерининых заигрываний.

А однажды вечером, когда весь дом погрузился в сон, а Мишка так выдрыхся за день, что заснуть уже не мог, он, от нечего делать, решил взять книжку. И на пороге библиотеки застыл.

Там, внутри, сидела Маша. Или кто-то, отдаленно на нее смахивающий.

Девушка невероятной красоты, загадочная в свете десятков свечей, в огромном бальном платье, обнажающем плечи, с высокой прической и цветком в волосах, сидела на подиуме и перебирала в руках розы.

Миша закачался на пороге библиотеки, не зная, что делать. Бежать и кричать, потому что это галлюцинация, или войти и прекратить это безобразие.

— Отлично, голубушка моя, — услышал Миша голос графа, — вы прекрасно справляетесь. Еще буквально полчаса, и перерыв.

Миша тут же спрятался за дверь и в щелочку попытался рассмотреть, что ж там делает его сиятельство. К своему удивлению, Миша разглядел всклокоченного Астахова в переднике и с кистью в руках. «Художник, значит, — убеждал себя Мишка. — Это не страшно, порисует и успокоится». Он на цыпочках отступил от двери, но на душе у него было кисло.

Маша же, если и услышала скрип половиц за дверью, то не обратила на него внимания. Наверное, если б дом обрушился, она бы бровью не повела.

Пламя свечей завораживало, огромная старая библиотека стала похожа на старинный замок, лестницы, ведущие на второй ярус книг, терялись в полумраке. Вкусно пахло книгами, ароматным чаем, дорогим табаком и духами, которыми было пропитано бальное платье.

Маша не спрашивала, что это за платье, ей было все равно, кто его носил раньше. Когда ей передали, что граф просит ее о небольшой услуге, она мгновенно согласилась. Когда принесли это платье, завернутое в тонкую бумагу, у нее возникло ощущение, что она попала в сказку. Когда платье на нее надели, подшили, закололи…

…Она стала принцессой. Превратилась в принцессу. И сейчас она сидела и ждала чуда.

Граф уверенно водил карандашом по бумаге, бросая на Машу задумчивые взгляды.

— Ой!

— Что? — встрепенулся Пал Иваныч.

— Роза… шип…

Астахов в ту же секунду оказался рядом, нежно вытер Машин палец платком.

— Ты как спящая царевна, — тихо сказал он, убирая платок.

От этого голоса, от запаха душистого табака, одеколона и еще какого-то аромата стало очень тяжело дышать. Маша попыталась вздохнуть поглубже, но тугой корсет впился в ребра. Все вокруг пошло колесом. Память услужливо вытащила из загашников нужную фразу.

— Мне дурно, — прошептала Маша.

— Закончим на сегодня, — довольно резко сказал граф, рывком поднялся и вышел из библиотеки.

Через пять минут Маша пришла в себя и быстро проскользнула в свою комнату, не заметив Мишку, который притаился под лестницей. С ее сердцем творилось что-то нехорошее.

Мишка выждал пару минут и прокрался в библиотеку. На холсте был только легкий, нежный силуэт. Мишка застыл, рассматривая его. «Неужели это Машка?» — крутилось в голове.

* * *

Прошло три дня. Миша окончательно выспался, наелся на пару веков вперед и одурел от скуки. Когда встречался с Машей, надеялся, что она ему расскажет про портрет, но она все быстрее бегала по дому, и выловить ее, чтобы поговорить, у Мишки не получалось.

Днем он приходил в библиотеку, натыкался на капли краски на полу, на оплавленные свечи в канделябрах и лепестки роз. Он поспешно отворачивался, как будто видел что-то неприличное.

Чтобы чем-то заняться, Мишка стянул из библиотеки книгу. Открыл ее. А когда оторвался, то с удивлением обнаружил, что вокруг почти стемнело и поэтому очень плохо видно буквы. День пролетел незаметно.

Убеждая себя в том, что он идет в библиотеку, чтобы положить книжку на место, Мишка тихо крался по коридору.

— Милая моя, в английской поэзии есть безусловная прелесть, — говорил Пал Иваныч, — но это уже устаревшие сюжеты.

— Поверьте мне, — засмеялась Маша, — историю про Ромео и Джульетту будут читать и через триста лет.

— Да полноте, Машенька, ее и сейчас-то уже почти не читают!

— А что, по-вашему, будут читать? — весело спросила Маша.

— Что-нибудь современное, на злобу дня. Людям постоянно нужны такие книги, чтобы они могли узнать себя в главном герое. Чтобы мысли героя совпадали с его мыслями. Или не совпадали, но чтобы он мог возразить, поспорить… Тогда чтение захватывает, тогда оно учит. О чем можно спорить с Джульеттой?

— Зачем с ней спорить, — возразила Маша, — ее нужно пожалеть, о ней можно плакать.

— Но невозможно же плакать триста лет!

— Пал Иваныч, — страстно возразила Маша, — любовь — это вечная тема. И люди плакали, плачут и будут плакать. Все эти ваши споры с главными героями о смысле жизни уже через сто лет никому будут неинтересны. А пушкинское письмо Татьяны будут знать наизусть тысячи людей!

Повисла тишина.

— Ты меня просто поражаешь, Мария, — сказал граф. — Твоя эрудиция… Начитанность… Свобода мыслить и умение рассуждать… Ты не хочешь мне рассказать, откуда все это?

— Я еще не готова, — ответила Маша.

— Я буду ждать, — сказал Астахов. — Ты просто не представляешь, как мне важны наши разговоры. Ты…

За дверью раздался грохот, и граф замер на полуслове. Это Мишка в припадке неясной ему самому злобы шваркнул книгой по полу.

— Это сквозняк, — сказала Маша.

Но граф не послушал ее и зашагал к двери. Мишка уползал из-за нее, причем максимально быстро, чтоб не застукали.

Пора, ох, пора валить отсюда!

* * *

На следующее утро Мишка поджидал Машу у кухни. Она по его виду заподозрила неладное, хотела прошмыгнуть мимо, ограничившись коротким кивком, но Мишка цепко схватил ее за руку.

— Машка, — строго приказал он, — быстро вспоминай, что ты помнишь про 1856 год?

— Зачем? — спросила она, рассматривая стену.

— Смываться отсюда надо.

— Зачем?

Мишка начал злиться.

— Затем! Я домой хочу!

— И я хочу… — пробормотала Маша, по-прежнему глядя в стенку. Потом внезапно повернулась к Мишке и горячо заговорила: — Миша, я только вчера поняла, что я живу и хочу домой. Понимаешь, я всю жизнь искала дом, я мечтала о доме.

— О каком? — насупился Мишка. — О графском?

Маша бросила на Мишку взгляд, полный презрения и жалости высшего существа к низшему, ничего не сказала и в гордом молчании скрылась за кухонной дверью.

— Ну и ладно, — упрямо сказал Мишка, — сам разберусь.

Следующие пару дней Миша гулял по городу, запоминал и записывал. Никогда в жизни он столько не ходил пешком по Москве.

Он бродил по улочкам, заглядывал во дворы, обошел кругом все городские стены. Сначала он шлялся с намерением выведать, что случилось в городе за триста лет, которые они проскочили, но потом втянулся и понял, что эти прогулки доставляют ему огромное удовольствие.

Были части города, которые он помнил по прошлому, части города, которые он помнил по будущему. Что-то нравилось, что-то раздражало, что-то было родным и близким, что-то чужим и непонятным.

Мишка пытался делиться своими открытиями с Машей, но та постоянно была занята, полностью взвалив на себя обязанности экономки, либо сидела с неестественно прямой спиной и смотрела в стенку, улыбаясь своим мыслям.

Кроме того, как только Миша появлялся дома, вокруг него тут же начинала увиваться Катерина. Она вела себя вызывающе, а однажды подарила Мишке здоровенное белое полотенце, на котором красными нитками вышито: «Лицо свое ты умывай и меня ты вспоминай».

— Это я сама вышивала! — проворковала Катя и вдруг прижалась к Мишке всем телом.

Он еле вырвался (сцена произошла в темных сенях), а после стал от воздыхательницы прятаться.

— Вот уж никогда не думал, что буду бегать от девчонки, — решил он пожаловаться Маше, застав ее вечером на кухне.

Маша улыбнулась, и Миша решил, что наконец-то она удостоит его нормальным разговором.

— Помню, в шестом классе мечтал, чтоб за мной девочки бегали.

— Любовь — это прекрасно! — восторженно произнесла Маша.

Слишком восторженно и не очень в тему.

— Маш, — испугался Миша, — ты что?

Слово «влюбилась» он произнести не смог.

Маша улыбалась и пересчитывала ложки, Миша смотрел на нее и боролся с мерзким чувством тошноты. Потом тихонько вышел из кухни. Маша этого даже не заметила.

Во дворе Миша тут же попал в цепкие руки Катерины, но ему было так тоскливо, что он даже вырываться не стал.

— Пойдем со мной, несговорчивый ты мой, — проворковала она ему в ухо.

— Отстань, а? — отмахнулся Мишка.

— У-у-у, какой суровый, — захихикала Катя.

— Слушай, Кать, а это ваше сиятельство… Он женат?

— Пал Иваныч? — удивилась Катя. — Был женат, но жена давно померла.

— А он… А у него… — Миша никак не мог подобрать слов.

— Ты за сестрицу свою беспокоишься? — догадалась Катя. — Не бойся, не обидит. И денег даст, и одежды. Он всем дает.

— Что значит всем? — не понял Мишка.

— Ну, всем своим любимицам. Он многих так скупил.

— А потом?

— Что потом?

— Что с ними потом?

— Да ничего, — пожала плечами Катерина. — Замуж выходят, в деревне живут. У него там, в деревне, детей штук десять. Похожи все, главное…

— А как же Маша? — воскликнул Мишка.

— А что Маша? — пожала плечами Катерина. — Его сиятельство насидятся с ней в библиотеке, о книжках поговорят, с нее картинку нарисуют, потом остынут. Сколько ж можно читать да картинки рисовать?! Жить тоже надо. Пойдем ко мне, а? — почти жалобно произнесла Катя. — Ну что тебе, жалко, что ль? Или я совсем уродина?

— Нет, что ты, — испугался Миша, — ты очень красивая. «И назойливая», — добавил он про себя.

— Красивая? — обрадовалась Катерина. — Тогда пойдем скорее!

К счастью, в отдалении показался Степка.

— У меня дело… срочное! — Мишка принялся махать Степке.

Тот остановился и удивленно уставился на него.

— Мне мальцу помочь надо! — импровизировал Мишка. — В этом… в английском!

Уже в спину Мишке донеслось восхищенное Катино:

— Ты еще и умный…

«Что значит — „еще“? — мысленно возмутился Мишка. — Я вообще умный!» Но возвращаться и уточнять формулировку не решился.

* * *

Маша продолжала жить в состоянии, которое в покетбуках именуется «любовный дурман». Мишка использовал более приземленное определение — «как мешком стукнутая». Вся ее жизнь теперь делилась на две неравномерные части: встречи с Пал Иванычем и все остальное. Встречи, собственно, и были жизнью. В промежутках Маша думала о двух вещах: о предыдущей встрече и о встрече последующей.

Его сиятельство отлично понимал ее состояние и, кажется, наслаждался им. Всякий раз, когда Маша позировала, Пал Иваныч ограничивался несколькими мазками за сеанс, а остальное время посвящал разговорам. Он не торопил события, не спешил хотя бы поцеловать новую «любимицу», ему хватало восторженного блеска Машиных глаз и ярко пылающих щек.

Мишка однажды вечером пытался что-то втолковать ей, рассказывал про каких-то крестьянок, которые были у Пал Иваныча до Маши, — но она пропустила этот рассказ мимо ушей. Мало ли что там было у его сиятельства раньше! Теперь-то есть она, самая-самая! Она уж точно не такая, как остальные…

Вечером был назначен прием. Небольшой такой приемчик, человек на десять, но Маша сбилась с ног, мечась между кухней, Проклой и гостиной. Даже такой небольшой обед требовал неимоверного количества посуды и тщательной сервировки.

Гости съехались, все шло по плану, и Маша расслабилась. Она сидела в соседней с гостиной комнате и следила за тем, чтобы нанятые лакеи вовремя относили гостям напитки и еду.

Вдруг у нее за спиной зашелестело.

— Ты Мария?

— Да.

Маша резко обернулась и увидела молодую женщину в пышном сиреневом платье.

— Меня зовут Ольга Михайловна, я старинная приятельница Павла Ивановича. Они с моим покойным мужем были товарищами. Павел Иванович так много о тебе рассказывал, что я решила с тобой познакомиться.

Маша вспыхнула и рефлекторно присела в книксене. Она с воздухом впитала в себя манеры XIX века. От прищуренного взгляда дамы сразу захотелось спрятаться. Маша ограничилась тем, что уткнулась взглядом в пол.

— Ты отлично справляешься с хозяйством, — сказала Ольга Михайловна ласково, но все-таки без особой нежности.

— Спасибо.

— Но, если ты не против, я бы могла показать тебе кое-что. Для домашнего приема стол сервирован прекрасно, но если делать приемы высшего уровня, то так не годится.

— Но меня учила Прокла…

— Прокла стара, — перебила Ольга Михайловна, в голосе звякнул металл, — Павлу Ивановичу давно нужен новый помощник. Ты — просто находка.

— Спасибо, — еще раз сказала Маша.

— Я очень рада, что у него теперь есть ты.

Маша густо покраснела.

— Скажи, — спросила Ольга Михайловна, — а детей ты любишь?

Маша покраснела еще гуще. Мысль о том, что Пал Иваныч обсуждал Машу за ее спиной, царапнула душу, а уж о возможности родить от него ребенка она и сама не думала… Не зная куда деваться от смущения, девушка кивнула.

— Великолепно! — просияла Ольга Михайловна, — Завтра тут будет игра, соберется много гостей, я приеду пораньше и помогу тебе управиться.

— Спасибо, — выдавила из себя Маша.

А Ольга Михайловна ушелестела в зал. Только тут Маша решилась поднять глаза и отметила, как безупречно прямо держит спину гостья его сиятельства.

* * *

На следующий день Ольга Михайловна приехала прямо к обеду и стала руководить подготовкой к вечеру. По настоянию гостьи Маша облачилась в одно из ее платьев — Ольгины слуги привезли целый сундук нарядов. Оно было простое, почти без отделки, но очень изящное, с высокой талией. Ольга Михайловна заставила Машу несколько раз пройтись туда-сюда и сделать реверанс.

— Очень неплохо, — впервые Маша услышала в ее голосе что-то вроде теплоты. — В тебе есть, знаешь ли, порода…

Маше похвала понравилась, но она решила не показывать виду. Наверное, чтобы подтвердить — «порода» у нее есть, и она предполагает сдержанность. Ольга Михайловна задумчиво постучала длинным ногтем по зубам и неожиданно произнесла длинную фразу на французском. Маша удивленно уставилась на Ольгу Михайловну. Та рассмеялась:

— Прости, я уж грешным делом решила, что ты тут инкогнито… Так сказать, барышня-крестьянка… Но несколько французских выражений тебе знать не помешает…

Через час Маша научилась сносно здороваться и прощаться, а также просить прощения и благодарить. Из-за этого произошел даже небольшой казус. Дело шло уже к вечеру, первые гости начали прибывать, и Ольга Михайловна повела Машу в гостиную. В полутемном коридоре они натолкнулись на давешнего чернявого офицера. Ольге Михайловне он кивнул сухо, а вот перед Машей изогнулся в изящном поклоне.

— Бонжур, — в полумраке коридора блеснули идеально белые зубы.

И далее последовала переливистая тирада, в которой Маша смогла узнать только «мадемуазель». Она растерянно оглянулась на Ольгу Михайловну — та, казалось, получала удовольствие от сцены, но не собиралась приходить на выручку. На всякий случай Маша вспомнила урок и прошептала:

— Пардон…

— Вот и молодец, — одобрила Ольга Михайловна. — Ты быстро учишься. Алексис, это новая экономка Павла Ивановича.

Офицер тут же скис, блеск его улыбки померк, и она сменилась похабненькой усмешкой.

— Ну-ну, — процедил он, развернулся и ушел.

Для Маши вечер стал настоящим испытанием. Оказывается, до этого она все делала не так. И вроде бы тон Ольгиных замечаний не обидный, но оставалось впечатление, что ее постоянно макают носом в грязь.

— Не так! — Рано! — Ты забыла салфетки! — Это блюдо ты должна вынести сама!

У Маша голова шла кругом.

— Как же это все запомнить! — она с трудом удержалась, чтобы не зашвырнуть тарелку куда подальше.

— Ты справишься, ты способная девочка, — сказано сухо, но после всего звучало как похвала.

А хуже всего то, что творилось в зале. Женщин не было. За большим столом сидели мужчины и сосредоточенно играли в карты.

К двум часам ночи Маша уже падала с ног, но уйти не могла. Игрокам постоянно нужно подносить напитки и сигары. Пал Иваныч сначала был весел и доволен, потом стал мрачен и сильно пьян. Нет, он не ругался и не дебоширил, но смотрел на всех исподлобья, а Машу просто не замечал, даже когда она забирала стаканы и окурки прямо у него из-под носа.

* * *

Мишка был уже готов поверить в интуицию, шестое чувство и прочую экстрасенсорную чушь. У него третий день кошки на душе скребли. Еще когда гости на карточный вечер собирались, под ложечкой засосало. Когда весь дом погрузился в темноту, только в зале ярко горели свечи, Мишка спать не пошел. Через окно следил, что там происходит.

Пару раз заметил Машу с подносом, и от ее вида стало еще хуже. На лице «сестры» усталость смешалась с таким неземным счастьем, что Маша походила на идиотку.

Мишка дотерпел до рассвета, когда гости наконец стали разъезжаться. Почему-то посчитал нужным подкрасться к воротам и послушать, о чем говорят. Но разговоры были усталые и малоинформативные.

Последним Пал Иваныч провожал невысокого смешливого офицера. Тот, в отличие от хозяина, находился в прекрасном расположении духа.

— Ах, Паоло, не грусти! — сказал офицер, когда к нему подвели коня. — Верная примета: кому в карты не везет, тому в любви везет! Вон как твоя горничная на тебя смотрела! Как пчела на медок.

Астахов ответил глухо и неодобрительно, Мишка не разобрал.

— А коли так, — гость вскочил в седло и доверительно склонился к графу, — отдай мне ее! В счет долга!

Плохо соображая, что делает, Мишка схватил первое, что попалось под руку — какой-то шкворень, валявшийся у стены. «Сначала лошади по ногам, — мелькнуло в голове, — а потом этому гаду по спине!» Но обошлось. Пал Иваныч на сей раз ответил громко и внятно:

— Отдам деньгами, как договаривались!

Офицер хмыкнул, выпрямляясь.

— Через неделю! — нервно продолжил граф. — Через неделю все сполна!

— Как знаешь! А то бы отдал, — в голосе офицера послышалась издевка. — За такие деньги ты девку вряд ли кому продашь!

Астахов не отвечал. Гость небрежно кивнул и тронул поводья. Конь пошел ровно и споро.

Только когда стук копыт стих, Астахов повернулся и заметил Мишку.

— Чего это ты со шкворнем? — удивился граф.

Мишка понял, что до сих пор сжимает железяку в руках.

— Порядок навожу, — буркнул он и бросил шкворень под забор.

— Не бойся, — голос Пал Иваныча звучал устало, но ободряюще, — не продам я твою сестру. Она… редкая!

Мишка пожал одним плечом.

Астахов подошел поближе. Теперь, в свете ущербной луны, Мишка смог его рассмотреть. Лицо осунулось, под глазами синяки.

— Слушай, я все ее спрашиваю, а она молчит… Вы откуда такие… нездешние?

— Мы москвичи! — Мишке разговор не нравился, но и уйти было бы верхом невежливости.

— Москвичи… — задумчиво повторил граф. — Малец говорил, что ты по-английски умеешь читать?

— Немного…

Пал Иванович, видимо, понял, что разговора не получится. Вздохнул, перевел взгляд на дом.

— Иди спать… Эх, жаль дома!

И пошел в дом сам. У Мишки на душе стало совсем погано.

* * *

Гости разошлись в пять утра. Маша заснула сидя за кухонным столом.

— Мария! — ее разбудил властный голос Ольги Михайловны, — Почему ты в таком виде?

Маша вскочила, покачиваясь и плохо соображая, на каком она свете.

— Я не спала ночь, — тихо сказала она, — гости разъехались утром.

— Иди умойся и приведи себя в порядок, — приказала Ольга Михайловна. — Ты не знаешь, как вчера закончилась игра?

— Нет.

— Какое было настроение у Павла Ивановича?

— Хмурое, — вздохнула Маша.

Ольга Михайловна почему-то совсем не расстроилась, а наоборот, принялась, чуть ли не приплясывая, перемещаться по кухне.

— На завтрак ему нужно квашенной капустки и огурчиков принести. Иди, умойся, я распоряжусь.

Маша ушла в полном недоумении.

Правда, вечером ее плохое настроение совершенно развеялось. Пал Иваныч опять позвал ее позировать и долго рассказывал про свою жизнь. Про родителей, про усадьбу, про жизнь в деревне.

— Я обязательно, обязательно свожу тебя туда, — трепетно прижав к груди ее руку, говорил граф. — Там такая красота и умиротворение, там такие травы… Цветы… Утром выходишь — птички поют.

— Так почему вы не уезжаете туда жить? — спросила Маша.

— А действительно, — улыбнулся Астахов, — давай уедем жить туда, ты и я. И это будет наш рай…

Пал Иванович блаженно улыбнулся, а Маша чуть опять не потеряла сознание. Он делает ей предложение?

— Пока не могу, милый друг, — граф словно очнулся. — Обязательства, обязательства… Но скоро наша жизнь изменится…

Маша замерла. Значит, пока он жениться не может. Но когда расправится со своими обязательствами, то обязательно женится!

— А говорят, счастья нет, — тихо сказала девушка.

— Глупости! — отрезал Астахов. — Ты — мое счастье.

«Ради этого стоило жить!» — пафосно подумала Маша и красиво упала графу на грудь.

Тот аккуратно погладил девушку по голове, подождал, пока утихнут слезы счастья, и отправил спать.

Но какой сон, когда мысли скачут как белки, голова идет кругом, а руки трясутся так, что даже платье снять невозможно.

* * *

Проспав до обеда, Мишка вскочил с ощущением, что нужно срочно что-то делать. Он попытался поговорить с Машей, но с тем же успехом можно общаться с печкой. Маша была похожа на алкоголика: глаза горят безумным огнем, руки дрожат, походка неровная, на предметы натыкается. Мишку не узнала, смотрела сквозь него и улыбалась…

Мишка плюнул и пошел добывать информацию. В доме явно что-то происходило.

Но и Маше скучать не дали. Из состояния дымчатой задумчивости ее вывела Прокла.

— Ох, не было печали, — ворчала она, выбираясь из своей комнаты, — не было беды. Мало было работы…

— Что ты ворчишь, Проклушка, — Маша любила весь мир и была сама доброта.

— Да свадьба эта, будь она не ладна, — пробурчала старуха.

— Какая свадьба?

— Какая, какая, хозяина нашего…

— Как? Уже? — удивилась Маша. — А вы откуда знаете?

— Дык как мне не знать, если уже все знают? — буркнула Прокла.

Маша остановилась как вкопанная.

«Милый, милый Пал Иваныч», — пронеслось в голове, а потом: «А почему все знают, а я не знаю?», а потом: «Просто он хочет сделать мне сюрприз! Ладно, я не буду ничего спрашивать, не подам виду, что знаю…» И завершающая мысль, на которой мозг окончательно отказался функционировать: «Вот оно, счастье!»

Тем временем Мишка метался по подворью, как безумный. Про свадьбу говорили все, но как-то бестолково: все больше про хлопоты и заботы, связанные с этим событием. Удалось выяснить следующее: кто невеста, непонятно, хотя дворовые девки пытались у графа выведать, но тот только отмахивался: «Не бойтесь, барыня будет добрая и справедливая!». А еще готовить все приходилось впопыхах. Объясняли это скорым постом, во время которого никаких свадеб быть не может. Но Мишке все равно было странно: а что, нельзя заранее все продумать? Девки только пожимали плечами:

— Да эти баре все такие… То сидят-сидят, разговоры разговаривают, картинки рисуют, а то — нате-пожалуйста, венчаться!

Больше выяснить не получилось, потому что возле Мишки нарисовалась Катерина. Томно закатив глазки, она невинно предложила:

— Люди свадьбу гуляют. Хорошо…

— Чего хорошего? — Мишка на всякий случай отступил подальше.

— Ну… Красиво… Невеста в платье будет… — Катя словно невзначай пододвинулась. — А у меня в приданом такое платье! Все белое, а вот тут — вышивка! Красота!

И она схватила подол, показывая, где на ее белом платье красота. Но Мишке показалось, что Катерина больше старалась продемонстрировать свои ножки.

Пришлось сбежать к мужикам в конюшню. Мужики знали еще меньше девок, зато работой Мишку напрягли по самое не хочу — таскать воду, чистить упряжь и коней и даже принять участие в починке парадной коляски.

Но Мишка ни на секунду не ослаблял внимание. Из обрывков фраз, намеков и оговорок он все больше убеждался: жениться Пал Иваныч собирался именно на Маше.

Этого нельзя было допустить ни в коем случае! Потому что… потому что… Нельзя было — и все тут!

Вечером, даже не умывшись, Мишка отловил Машу и выволок во двор.

— Все! — прошипел он. — Хватит! Уматываем отсюда!

Маша смотрела на него с безмятежностью лунатика.

Но Мише уже было все равно, согласится она или нет. Он давно все рассчитал и выяснил. Благо, чтобы услышать звон колоколов, не надо даже выходить со двора.

Как раз начали звонить обедню. Мишка вцепился в Машины руки, и затараторил:

— Мы в 1856 году, сейчас на престоле Александр Второй, мы находимся в Москве, на территории Белого города…

— Не получится, — тихо сказала Маша. — Ты иди. А я не хочу.

Мишка зажмурился и продолжил:

— Сейчас в России крепостное право, но до его отмены осталось не так много времени. По стране свирепствуют крестьянские бунты…

Маша покачала головой.

— Иди, Миша, я остаюсь. Мой дом — здесь.

Последнее, что увидел Мишка, перед тем как у него закружилась голова — полные счастья глаза Маши.

Глава 10. Один

Москвест

— Эй, парень, тебе плохо?

Кто-то участливо тряс Мишку за плечо. От этого кого-то пахло табаком и бензином.

«Бензином?» — Мишка вскочил на ноги.

— Какой сейчас год?

Человек, стоявший перед ним, выглядел почти современно: шляпа, пальто, под пальто — костюм с галстуком.

— Тридцать четвертый… — незнакомец прищурился. — Парень, ты вообще как тут оказался?

— Тридцать четвертый? Девятьсот?

— Слушай, давай я тебя отведу в больницу.

Человек в пальто решительно взял Мишку за руку, тот инстинктивно вырвался.

— Девятьсот?

— Ну да, да! Конечно. Тысяча девятьсот тридцать четвертый! Пошли со мной, а? Замерзнешь.

Больше незнакомец не пытался его хватать, но неумолимо, шаг за шагом надвигался на Мишку. Тому приходилось пятиться.

— А вы тут девушку не видели? — Мишка уперся спиной в стену. — Рядом со мной. Красивая такая. С косой!

— Нет, не видел… — теперь человек в пальто схватил Мишку двумя руками за запястья. — А вы сбежали? Откуда?

Мишка попытался вырваться, но незнакомец держал крепко.

— Парень, давай я тебя отведу в больницу.

— Нет!

— Тогда пошли в милицию!

— Да нет же! — Мишка опять попытался выдраться, но безуспешно. — Я должен найти…

— Откуда ты в такой одежде? Ты как в Москву попал?

Мишка последний раз дернулся и поник. Человек хватку не ослабил.

— Вы на поезде приехали?

Мишка кивнул.

— Издалека?

Мишка опять кивнул.

— А девушка тебе кто?

— Сестра, — ответил Мишка.

— Родители живы?

Мишка неопределенно махнул головой, судорожно соображая, сколько времени осталось до рождения его родителей.

Незнакомец изучал его цепким, внимательным взглядом.

— Ты не похож на беспризорника…

Мишка отчаянно вращал головой. Вечерняя улица была почти пуста, а прохожие спешили побыстрее пройти мимо. Незнакомец вскинул голову, к чему-то прислушиваясь, улыбнулся.

— Отлично! Не придется до отделения пешком идти.

Теперь и Мишка услышал приближение автомобиля. Человек в пальто, не отпуская Мишку, повернулся к проезжей части, встречая блестящее черное авто. Из него выскочили двое в таких же темных пальто, двинулись к незнакомцу и его пленнику.

— Очень хорошо, товарищи, — улыбался незнакомый. — Этого субчика нужно…

Но дальше случилось непонятное. Один из подошедших резко, без замаха, ударил Мишкиного захватчика под дых. Пальто смягчило удар, но все равно незнакомец сложился пополам. Не давая ему выпрямиться, второй из подошедших принялся деловито наносить удары.

Мишка не стал дожидаться, чем это кончится. Он сорвался с места и бросился в переулок, где потемнее. Сзади засвистели, но, кажется, вдогонку не бросились. Мишка добрых полчаса петлял по закоулкам, пока не успокоился. Как только остановился, холод дал себя знать. Его забросило в осень. Одного. Без Маши…

Но об этом было рано пока думать. Сначала нужно найти одежду, осмотреться. На дворе стоял 1934 год, а про него у Мишки были смутные воспоминания. Кажется, тогда всех расстреливали…

Стало еще холоднее. Осмотревшись, Мишка заметил в одном из пустых зданий, в подвале, неяркий свет.

Стуча зубами, Мишка рванул туда.

Он брел и брел по подвалу, интуитивно сворачивая в сторону самой теплой комнаты, ему нужна была передышка. Он мечтал просто посидеть и подумать. Минутку. В тишине.

— Га-га-га! — раздалось за углом.

Мишка вздрогнул, но остановиться не успел. Ввалился в помещение.

Его встретили взгляды нескольких человек. Мишка сразу вспомнил мультик, где из темноты на зрителя моргали одинаковые глаза, которые оказывались глазами летучих мышей. Но это были не мыши.

— Я погреться, — сказал Мишка.

Глаза синхронно хлопнули и ничего не сказали.

— Можно?

— А в лоб? — грубо спросил кто-то.

— Можно и в лоб, — спокойно сказал Мишка.

Он так устал со всеми сражаться, что ему было все равно.

— Падай, — сказали ему.

Мишка сел. Его глаза потихоньку привыкали к полумраку, и он исподлобья стал разглядывать окружающих. Это были совсем не летучие мыши, его окружали дети. Дети с глазами диких кошек. Мишка прижался к теплой трубе и закрыл глаза.

— Ну и? — грозно спросили у него. — Так и будешь молчать?

— А что говорить? — спросил Мишка.

— Сказку, — рявкнул тот же грубый голос.

Все остальные заржали и зашебуршились.

— Или говоришь, откуда ты, или мы сейчас…

— Можно и сказку, — вздохнул Мишка. — Я из будущего…

И он рассказал. Про то, как там, в будущем, не замечал, что вокруг много хорошего. Как здорово жить с электричеством, водой и теплым туалетом. Как красива Москва вечером, когда мигает разноцветная подсветка. Про компьютер и телевизор, про интернет и сверхзвуковые самолеты. Про роликовые коньки и мобильники.

Рассказ имел успех, слушали разинув рты. Когда Мишка наконец замолчал, кто-то с восхищением присвистнул.

— На! Ешь! — ему в руки сунули кусок хлеба.

— А ты к нам насовсем, или от своих сбежал?

— А ты завтра продолжение расскажешь?

— А про пиратов так можешь?

— Ша!

Из угла поднялся худой парень, и Мишка понял, что это и есть тот, кто рычал басом.

— Сказка хороша, — сказал он, — но я еще ничего не решил.

— Ой, Клим, разреши ему остаться, пожалуйста, — заскулил маленький мальчик с самыми жалостливыми глазами. — Красиво говорит!

— Говорит красиво, — отрезал Клим. — А завтра нас всех сдаст.

— Не сдам, — честно сказал Мишка. — Я тут никого не знаю. Издалека я.

— Он издалека, Клим, ну пусть останется, ну пожалуйста…

— Утром решим. А сейчас — спать. Дега — дежурный.

Мишка успел подумать, что в жизни не заснет, и тут же отключился.

* * *

Утром он проснулся от урчания в животе и еще от того, что его тряханули за плечо.

— Одевайся!

Спросонья Мишка попытался натянуть протянутую ему одежду поверх той, в которой спал, но его тряханули еще раз:

— Не-е-е! Свою колхозную одежку сымай!

Пришлось раздеться до исподнего и натянуть то, что предложили. Штаны и рубаха были такие промерзлые, что Мишка наконец проснулся. Насколько он мог судить, теперь он не отличался по внешнему виду от остальных обитателей подвала: бесформенные брюки, подвязанные веревкой, грязная и порванная в нескольких местах рубаха, пиджак явно с чужого плеча… И мятая кепка, под которой тонули уши.

— Потянет, — сообщил Клим, после чего принялся изучать снятую с Мишки одежду.

Мишка сразу же пожалел, что подчинился. Рубаха и штаны были совсем новые, а картуз только чуть ношеный. Хорошо еще, что удалось сохранить сапоги, утащенные из XIX века — целенькие, даже почти чистые, не то что у окружающих беспризорников.

Клим, кажется, тоже оценил качество сапог гостя, но, глянув на набычившегося Мишку, ничего ему говорить не стал.

— На Блошиный надо нести! — суетился вчерашний заступник Мишки. — Или к Кольке-нэпману!

— «Нэпману»! — фыркнул Клим. — Нэп кончился, когда ты, Пузырь, еще не родился!

Кличка «Пузырь» мальчугану не шла, он был весь сухой и колючий, но, видно, какая-то история дала ему это прозвище…

— Нэп кончился, а Колька все торгует! — не сдавался мальчишка.

— Профессору понесем, — отрезал Клим.

Заявление не вызвало энтузиазма ни у кого.

— Да че профессор? — пробурчал кто-то в углу. — Он же только за побрякушки платит!

— Ага, — поддержали его из полумрака, — особенно глубоко закопанные! А то — портки…

Клим ухом не повел. Аккуратно уложил Мишкину одежду и ушел. Пузырь переключился на Мишу.

— А расскажешь про пиратов? Или этих… мушкетеров?

Мишка пожал плечами. Про пиратов он смотрел кино. Про мушкетеров читал — на внеклассном чтении задавали. Все равно, что рассказывать.

— Нет уж, — из темного угла выбрался, почесываясь, стриженый под машинку мальчишка в драном пальто на голое тело. — Сначала работать. По карманам работать можешь?

Через пять минут Мишка понял, что он совершенно никчемный человек: карманы чистить не умеет, в форточку не пролезет, милостыню просить нет смысла — больно взрослый, таким не дают.

— Зато рассказывает хорошо! — не сдавался Пузырь.

— Заливает складно, — согласился угрюмый крепыш. — Может, к Костылю отвести?

…Костыль оказался смертельно пьяным (в такую рань!) и удивительно закаленным мужиком. Жил он в заброшенном доме, на чердаке, из щелей непрерывно дуло — а Костыль щеголял в одном тельнике и клешах. Весь в наколках, буквально с ног до головы. Мишка даже подумал, что наколки его и греют. А еще у него не было одной ноги. Совсем. Даже по колено.

— Болтать, гришь, могет? — недружелюбно спросил Костыль. — Валяй. Про флот, понял!

Про флот Мишка мало что знал. Разве что… Как же то кино называлось? Ладно, неважно. Главное — говорить короткими рублеными фразами, длинных этот одноногий не поймет.

— Наши сделали подводную лодку. Большую. Она на атомном двигателе могла весь земной шар обойти, не всплывая…

* * *

Пузырь водил Мишку еще к нескольким угрюмым мужикам, и везде повторялась одна и та же схема. Сначала недоверие — потом жадное слушание — восторженная матерщина в самых напряженных местах — вручение честно заработанного гонорара и требование прийти еще, «чтобы кореша послушали». Некоторые даже плакали, как Костыль, которому было мучительно жалко экипаж утонувшей подлодки.

— А может, их спасли? — сквозь слезы спросил Костыль. — Ну… там… другая подлодка, а?

Мишка чуть не проявил малодушие, но Пузырь его опередил.

— Продолжение завтра! — строго сказал он. — Угости, чем не жалко.

К полудню Мишка с Пузырем притащили в «берлогу» несколько кисетов махры, дюжину вареных картофелин, бережно завернутую в бумагу селедку и даже трубу от граммофона. За трубу Пузырю попало, но в целом обитатели подвала остались довольны. Никто не ожидал такого богатого улова. На Мишку посматривали вроде как даже с уважением, но никакой радости он не чувствовал.

Сказали «Седай!» — сел на кучу какого-то мусора. Сунули в руки картошку в мундире — съел прямо с мундиром. Пока рассказывал, мог гнать от себя всякие мысли о Маше. А теперь опять тоска навалилась.

Но долго рассиживаться не пришлось. Появился сосредоточенный Клим и коротко скомандовал:

— Ты, Балабол, за мной!

Мишка не сразу сообразил, что Балабол — это он. Пришлось Пузырю тянуть его за рукав. Клим деловым шагом двинулся по лестнице, Мишка покорно двинулся за ним. Пузыря, который было увязался следом, Клим шуганул.

Они довольно долго шли по улице. Теперь народу было побольше, но прохожие инстинктивно сторонились двух беспризорников. Несколько раз Клим поводил ухом и нырял в подворотню, увлекая за собой Мишку. И всегда через минуту-другую мимо проходил милиционер. Дождавшись, когда тот скроется из виду, Клим возобновлял путь.

— Так и не спросишь? — сказал он вдруг.

— Что?

— Ну… куда идем?

— Куда идем? — без особой охоты поинтересовался Мишка.

Клим остановился и удивленно посмотрел на Мишку. Мишке тоже пришлось притормозить.

— Че, правда, не волнует? — прищурился Клим.

— Не-а.

— К профессору. Он как твою одежку увидел, аж затрясся. «Это же, — говорит, — натуральная середина прошлого века! В отличном состоянии!» Короче, упросил он, чтобы я тебя привел.

— Упросил? — слегка усмехнулся Мишка.

— Не даром, само собой, — не смутился Клим. — Кстати, все, что старик даст, неси в общак, ясно! Ну, похавать можешь слегонца, а так…

И Клим двинулся дальше. Этот разговор слегка встряхнул Мишку. Какой-то профессор… Может, это Городовой? И его удастся уговорить…

Чтобы не тешить себя напрасными надеждами, Мишка принялся смотреть по сторонам. Мимо Красной площади прошли краем, но он все равно успел заметить, что неизбежные торговые палатки с нее наконец убрали. Более того — всю площадь замостили. Пямятник Минину и Пожарскому сместили к Василию Блаженному. Мавзолей уже стоял…

Все это так сильно напоминало родной XXI век, что у Мишки комок в горле застрял.

Он постарался по привычке высмотреть побольше. Чтобы потом переброситься в будущее… в котором уже не будет Маши. Настроение испортилось окончательно, и пейзаж его не улучшил. Мишка волком смотрел на заколоченные церкви без крестов. А иногда не заколоченные, но с наглыми табличками «Клуб», «Склад», «Хранилище»… Некоторых церквей, которые он помнил по старой Москве, уже и не было совсем. Вместо них как грибы росли тяжелые прямоугольники домов. Насколько помнил Мишка, в будущем их назовут «сталинскими»…

Но профессор жил в старом, скорее всего купеческом особняке. Там был черный ход, через который Клим и провел Мишку.

* * *

Профессор оказался довольно подтянутым пожилым дяденькой с бегающими глазками. Он коротко о чем-то пошептался с Климом. Клим чего-то просил, но хозяин квартиры строго помотал головой. Клим не стал настаивать, быстро исчез. Профессор повернулся к гостю.

— Так-так… — заговорил он. — Так это ты, значит, одежку-то принес. Ну-ну… Расскажи-ка, что там еще было-то. Чайку хочешь?

— Хочу, — сказал Мишка и уселся на стул.

Комната была большая, сплошь заставленная тяжелой мебелью, а мебель всякими финтифлюшками. Мишкин взгляд скользнул по всему этому богатству совершенно равнодушно. Такого «старья» он насмотрелся в прошлом до изнеможения. А сейчас его разморило от непривычного тепла, и мучительно захотелось поспать на кровати.

— Ну-ка рассказывай, — еще раз попросил Профессор. — Я, понимаешь ли, историк. Можно сказать. Так что мне все это очень интересно.

— Я не знаю, что говорить, — сказал Мишка. — Я издалека. — И тут ему в голову пришла идея. Он так обрадовался, что даже взбодрился. — Скажите, если вы историк, вы бы могли узнать что-нибудь про человека, который жил здесь, в Москве, почти сто лет назад?

— В архиве можно посмотреть, — задумчиво сказал Профессор, разглядывая Мишку. — А что тебе нужно-то?

— Мне нужно узнать про одну девушку, — голос у Мишки сорвался, и он сделал вид, что закашлялся.

— Девушку? Сто лет назад? Бабка твоя?

Мишка вздрогнул и кивнул.

— И кто она была, твоя бабка?

— Крепостной, — тихо сказал Мишка, — у графа Астахова.

— У-у-у, — замахал руками Профессор, — про крепостных я тебе ничего не найду. Их же как грязи было, их и не считал никто.

Мишка скис и уткнулся взглядом в пол.

И тут Профессор стал серьезным и зашептал Мишке в ухо:

— Ты думаешь, я не понял, кто ты? Понял, сразу понял. Думаешь, ты докажешь, что бабка твоя крепостной была, и твоих родителей выпустят? Не трать время, юноша, у тебя на лице написано, что ты из интеллигентов. Даже в этих обносках.

Мишка, совершенно не понимая, о чем говорит Профессор, хлопал глазами.

— Вы извините, — сказал он, — я устал и так хочу спать, что ничего уже не соображаю.

— Дурачком прикидываешься? Ну-ну…

— Да не прикидываюсь я, — разозлился Мишка. — Не можете помочь, и не надо. Пойду я.

— А про вещички рассказать? Зря я тебя, что ль, чаем поил?

— Да подавитесь вы своим чаем! — рявкнул Мишка, вскочил на ноги и рванул в коридор одеваться.

— А ну стой! — раздался голос у него за спиной, когда он пытался обуться. — Покажи сапоги! Ты что, в них ходишь? Да с ума сошел! Тут же клеймо! Это ручная работа! Стой, я тебе другие дам!

— Нет, — упрямо сказал Мишка, — не надо мне других, мне эти дороги.

— Дороги, дороги, — забурчал Профессор. — Я тебе денег за них дам!

Он с удивительным проворством схватил один сапог и потянул его к себе.

— Не нужны мне ваши деньги! — взвился Мишка. — Мне от вас вообще ничего не нужно!

— А документики из архива, а? — вкрадчиво спросил Профессор. — Ревизские сказки-то были! Души в них переписаны. Может, и бабка твоя…

Мишка заколебался. Хозяин квартиры почуял это и забормотал с удвоенной скоростью:

— Я тебе документики, а ты мне покажешь, где взял одежду? Ладушки?

Мишка боролся с отвращением. К скользкому Профессору, к себе, ко всей этой дурацкой ситуации…

— Знаете, — сказал он, — даже в средневековье людей в холод на улицу не вышвыривали. Всегда было где переночевать.

— О, хитрый ты, парень! Ну уж нет, политических я укрывать не нанимался, это другая статья, оно мне не надо… Я тебя чаем напоил, могу вот сушек с собой дать…

Мишке стало совсем тошно.

— Ну, мы с тобой договорились? — спросил Профессор. — Или как вы там говорите, добазарились? Послезавтра бумажки твои гляну… И ты с сапожками-то поаккуратнее, я их заберу потом… Когда сторгуемся.

Мишка ругнулся и вышел.

Он шел по Москве. По родной Москве. По городу, который теперь уже очень хорошо знал. Шел и думал, что гаже ему еще не было ни разу с самого начала этой исторической канители. Даже когда его пытались убить, такого мерзкого осадка на душе не оставалось.

— Ладно-ладно, — забурчал Мишка себе под нос, — послезавтра посмотрим, что там в документах. Если все нормально, то домой, домой, под звон колоколов…

И тут Мишка встал как вкопанный. Он понял страшную вещь — сколько он находился в этой, почти современной Москве, колокола не звонили! Звенели трамваи, бибикали и рычали авто, надрывались радиоточки… А колоколов не было! Мишка рванул к подвалу с утроенной скоростью.

* * *

Пацаны подтвердили худшие Мишкины подозрения: действующих церквей в городе осталось с гулькин нос.

— Не ходи туда, — посоветовал ему самый маленький беспризорник, — там бабки добрые, а милиционеры сильно злые. Бьют, прям убивают, как бьют. Только в праздник можно пролезть, когда булки там дают или яйца. Тогда не трогают.

— А где тут рядом церковь? — спросил Мишка.

— Про пиратов расскажешь, я тебя даже провожу.

Мишка тяжело вздохнул и начал пересказывать «Пиратов Карибского моря».

Следующие три дня были мучительны. Мишка каждый день ходил к Профессору, тот жадно смотрел на его сапоги, но ничего ему сказать не мог. Документов он еще не нашел.

Мишка уже привык к нищете. Но детская нищета на фоне бравурных маршей была безумна. Каждый день он слышал по радио, как весело и радостно жить в лучшей на свете стране, и жрал в подвале картофельные очистки.

И еще, первый раз за восемьсот лет, он не смог попасть в Кремль. Оказывается, теперь он строго охранялся. Даже с Красной площади таких пацанов, как он, гоняли. Видимо, чтоб не нарушали красоту и гармонию своим немытым видом.

На четвертый день Профессор открыл дверь, потирая руки.

— Заходи, заходи. Есть у меня для тебя новостишки, есть…

Мишка вошел в комнату и сел на стул.

Он не волновался. Волноваться сил уже не было.

— Итак, граф Астахов. Прелюбопытная фигура была, я вам скажу. Очень, знаете ли, передовой человек для своего времени. Развивал искусство, школу держал, театр у него при доме…

— Скотина… — прошипел Мишка.

Профессор его не услышал и продолжал:

— Женился дважды. Первый раз по молодости, жена быстро померла, а вот второй раз удачно, удачно… Трое детей у него было от этого брака, жена красавица…

У Мишки все поплыло перед глазами.

— Жили долго и счастливо.

Мишка сидел на стуле, крепко сжав кулаки. Он не мог себе представить, что Маша, его Маша, таки вышла замуж за этого урода, да еще и нарожала ему троих детей!

— Но вы же просили о крепостных его узнать, молодой человек. Так вот, с этим тяжело. Дело в том, что он много беглых у себя держал, выкупал их у других хозяев, вольные раздавал направо и налево. Он такой был, слегка не в себе, по тем временам. И только после свадьбы его вторая жена Ольга хоть как-то привела в порядок домовые книги…

— Маша, — машинально поправил Мишка.

— Да нет же, Ольга.

— Как Ольга? — Мишка вскочил. — Так он на Ольге женился? А Маша? Маша куда делась?

— Хех, так вы в курсе той истории?

— Какой истории? Я не в курсе, но я ищу Машу!

— В канун свадьбы некая Мария, вроде как экономка Астахова, одевшись в белое подвенечное платье, покончила с собой.

— Как?

— Да яду какого-то наглоталась. Мышьяка, что ли…

Мишка вскочил. Сел. Вскочил. Заметался по комнате. Потом остановился и сказал чужим голосом:

— Доказательства!

— Чего? — опешил Профессор.

— Доказательства смерти этой Марии, — отчеканил Мишка.

Сейчас он имел право так разговаривать с этим… делягой.

— Да господь с тобой! Ее ж даже не похоронили на кладбище, самоубийца же…

— А что-нибудь… Любой документ, который подтверждает, что Астахов женился на Ольге?

Профессор прищурившись смотрел на Мишку.

— Что мне за это будет? — отрывисто спросил он.

— Достаньте. Клянусь, вы не пожалеете, — ответил Мишка.

План у Мишки был простой. Он берет документ, возвращается к Маше, показывает ей его, та понимает, что Астахов — козел, и они вместе возвращаются домой.

Мишка несся по дождливой Москве, чуть не сшибая прохожих… Он не пытался анализировать, почему, когда он узнал о том, что не Маша вышла замуж за Астахова, он испытал такое облегчение. Значит, это не она родила ему троих детей! А она…

Тут Мишка остановился. А она уже восемьдесят лет как в могиле…

— Идиот! — Мишка стукнул себя по лбу. — И как я собираюсь к ней вернуться???

И наверное первый раз в своей подростковой жизни Мишка разревелся в голос.

* * *

Вечером Мишка впервые отказался рассказывать «сказку на ночь». Здоровяк Утюг даже встряхнул его пару раз, приложив затылком об стенку, но Мишка только молчал. Ему все равно. Пусть его бьют. Пусть вообще убьют. Ему все равно. А рассказывать он ничего не будет.

Тошно ему рассказывать.

Мишка не помнил, как они с Климом оказались одни в коридоре. Наверное, Клим его выволок. Ну и ладно. Для начала Клим обложил его — витиевато и очень обидно. Даже в своем нынешнем состоянии Мишка возмутился.

Ответил почему-то ругательством из голливудского фильма. Клим, как ни странно, понял, что это именно ругательство. Одобрительно кивнул и сказал уже мягче:

— Другое дело! Пойдем, расскажешь пацанам…

— Отвали! Не буду я ничего рассказывать! Клоуна нашли!

— Расскажешь! — с нажимом повторил Клим. — Тебе же самому надо… чтобы внутри не порвало, ясно?

И вдруг Мишка понял: надо рассказать. Пусть под видом дурацкой байки, «сказки на ночь»… Иначе правда порвет…

Это получилась самая долгая сказка из тех, что Мишка рассказывал своим соседям по подвалу. Про то, как парень и девчонка из будущего нахамили истории, как история им отомстила. Как сначала за путешественниками приглядывал Городовой, но чем дальше, тем реже. Как они прыгали из века в век под колокольный звон. Как однажды девчонка осталась, потому что… потому что поверила одному козлу. А парень пошел дальше. И не смог вернуться, хотя очень хотел…

Слушали внимательно. Когда Мишка дошел до места, где Маша говорит: «Нет, я остаюсь», чувствительный Пузырь даже носом шмыгнул — и никто смеяться не стал.

— И вот сидит теперь этот путешественник по времени, — уныло закончил Мишка, — в 1934 году. И не знает, как назад вернуться…

Он замолчал. Все ждали продолжения. Первым не выдержал Пузырь:

— Так нечестно! Так кончать нельзя! Он должен способ найти! Не может быть, чтобы способа не было!

Беспризорников как прорвало. Они накидали кучу способов перемещения назад по времени, один безумнее другого. Например, Утюг предложил под звон колокола пятиться назад — тогда точно вернешься в прошлое. Правда, были и более-менее разумные предложения. Например, кто-то (Мишка не заметил кто) посоветовал еще раз обматерить историю. Если в тот раз сработало, то и сейчас должно.

Мишке идея так понравилась, что он немедленно высказал все, что думал об истории, историках и исторических личностях. «Пусть хоть к Долгорукому забрасывает, — лихорадочно думал он. — Теперь я знаю, как вперед по времени перемещаться… Доберусь потихоньку!».

Но не сработало. То ли история занята более важными делами, то ли ругать ее нужно непременно в Кремле.

И тут в разговор вступил Клим, который до того в обсуждении не участвовал.

— А этот… Городовой… Он когда появлялся?

— Ну… когда эти двое пытались ход истории поменять.

— И тогда он их переносил по времени?

— Ну да… Но на чуть-чуть… — у Мишки вдруг начало бешено колотиться сердце.

Кажется, это выход. Вот бы еще понять, как вмешаться в ход истории… Вокруг и без Городового полно милиционеров…

— Ша, — сказал Клим. — Хватит сказок. Всем спать!..

* * *

Мишка брел по городу и смотрел по сторонам. Раньше многое можно было услышать из разговоров горожан. Сейчас все были нахохленные и закрытые. Не общались, не улыбались. Даже на рынках почти тихо. Просто стоят люди за прилавками. Молча. Ни тебе гомона, ни нахваливания своего товара, ни ругани. Порядок…

Что же такого сделать, чтоб история обратила на него внимание?

Мишка дошел до Сухаревской площади и воткнулся в небольшую толпу. Толпа стояла молча, не гомоня и не комментируя происходящее. Мишка проследил за взглядами и обнаружил, что с Сухаревой башни снимают часы.

— Сломались, что ли? — спросил он.

Кто-то хмыкнул.

Мишка вспомнил, как зарисовывал эту башню в прошлом веке, как радовалась Маша, как потом их приняли за шпионов… Почему-то эта башня стала для него родной.

— Жалко ее… — тихо сказал женский голос.

— Да ладно, — бодро ответил Мишка, — часы починят и обратно повесят.

Кто-то опять хмыкнул, а женщина горестно вздохнула. У Мишки появилось гадкое предчувствие. Ощущение, что вокруг происходит какая-то мерзость…

— Не могут же ее сломать! — воскликнул Мишка и обмер. Он только сейчас сообразил, что в Москве XXI века нет Сухаревой башни… — Да вы что, одурели, что ли? — Мишка посмотрел по сторонам, но все, кто стоял вокруг, тщательно отводили глаза. — Вы что, вот так просто позволите ее снести?

— А что…

— А как…

— Уже решили…

Люди шептали себе под нос и разбегались в панике. Мишка озверел. Мало того, что Маши рядом нет, так еще и рушат здание, которым они любовались вместе!

— Не смейте! — заорал он и двинулся на рабочих. — Не смейте! История вам этого не простит!

Запала хватило на полчаса. Он кричал, умолял и даже пытался стать на колени.

Сначала люди просто крутили пальцем у виска, и сторонились странного паренька. Но по мере того, как Мишка увлекался и кричал все громче, лица прохожих становились все более и более испуганными.

К Мишке резво подскочил человек в штатском, пытался вразумить, но Мишка только отмахнулся.

— Да идите вы отсюда! Не боюсь я вас! Вы мне ничего сделать не можете!!!

Человек моргнул и отошел.

Мишка приободрился, но тут же почувствовал, что тяжелая рука взяла его за шиворот.

— Что ж ты тут контрреволюцию разводишь, а?

Над Мишкой нависал здоровый бугай с багровым от возмущения лицом.

— Почему контрреволюцию? — опешил Мишка. — Я башню хочу спасти!

— Партия и правительство заботятся о нас, город от рухляди расчищают! А ты тут волну гонишь!

— Башня — не рухлядь! Это памятник! Ее нельзя сносить.

— Решили, что можно, значит можно! — отрезал бугай. — Или ты думаешь, там, наверху, могут быть неправы?

— Конечно, могут! — в запале сказал Мишка и осекся, потому что ему в лицо полетел кулак.

Мишка даже зажмуриться не успел, но кулак остановился в сантиметре от его носа.

— Руки о шпиона марать не буду! — прорычал пролетарий и заорал: — Шпион! Я шпиона поймал! Я держу, а вы тех баб ловите, они его слушали!

— Шпион?

— Шпион?!

Мишка поднял глаза и увидел, что кольцо людей вокруг него и краснорожего бугая подозрительно сжимается.

— Башню он пожалел!

— Люди работают, заботятся о нас, дорогу строят, а он тут… Жалеет!

— Да вяжи его, чего тут разговаривать!

— Да вы что? — заорал Мишка. — Историю бы почитали! У вас тут диктатура и культ личности! Себя не жалко, город пожалейте! Порушите, потом вашим потомкам строить все заново придется!

Он прервался, потому что вдруг у окружающих окаменели лица.

— Что это? — вздрогнул Мишка.

— Давно не виделись, — буркнул Городовой.

Мишка от неожиданности не знал, что сказать.

Просто смотрел на него и молчал.

— Что ж вы все в чужом времени такие активные? — раздраженно спросил Городовой, глядя на башню. — Что ж вы в своем ничего не делаете?

Мишка пытался сообразить, что ему сказать, но не успел.

— А я тебе объясню почему! — продолжал наезжать Городовой и чуть не проткнул Мишку пальцем. — Потому что думать не надо! Потому что всё уже за вас придумали и по полочкам разложили! А в своем времени нужно головой соображать. Думать нужно! Понимаешь?

— Понимаю, — спокойно сказал Мишка. — Я хочу вернуться в XIX век и забрать оттуда Машу.

— Не получится, — отрезал Городовой. — Это был ее выбор.

— А я хочу вернуться! — упрямо сказал Мишка. — Вы же можете мне помочь, я знаю!

— Я не могу тебе помочь! — отрезал Городовой. — Я отмотаю на час назад, ты пойдешь по своим делам и перестанешь дурить людям голову.

— Я не перестану дурить им голову! — взорвался Мишка. — У них и так голова задуренная, дальше уже некуда. Если эта башня им не дорога, то она дорога мне. И я не хочу, чтоб ее сносили!

— Ее все равно снесут, — сухо сказал Городовой.

Мишка смотрел на закат, который отражался на розовых стенах башни, и мучительно соображал.

— Но вы же появились. Значит, я нарушил ход истории. Значит, я смог его нарушить. Значит, я могу сделать так, чтоб ее не снесли.

— Не можешь. Пока есть я — не можешь, — твердо сказал Городовой. — Пойми ты, по-настоящему ход истории ты можешь изменить только в своем времени, там, где живешь на самом деле. А тут уж что было, то было. Много вас таких, умников… Вырвется из сталинских времен — и давай Грозного убивать, с криками, что тот тиран и убийца. А дома сидел, как мышь под веником, и дышать боялся…

— Отправьте меня к Маше, — попросил Мишка. — Ведь она умерла там, в том времени, значит, ход истории нарушился. Почему же вы ее не спасли?

— В пределах допустимой погрешности, — сказал Городовой. — Ее смерть глобально ничего не изменила. Астахов все равно женился бы на Ольге, и она родила б ему троих детей. А крепостные в то время гибли тысячами, их и не считал никто. И потом, это был ее сознательный выбор.

— Тем более, раз это ни на что не влияет, отправьте меня к ней, я вытащу ее оттуда, — взмолился Мишка.

Городовой помотал головой, махнул рукой и растаял в воздухе. Мишка очутился на краю площади, в небольшой толпе. Рабочие снимали часы с башни.

— Жалко ее, — вздохнула рядом женщина.

Мишка сцепил зубы.

— Ну, я тебе устрою веселую жизнь, товарищ Городовой, — прошептал Мишка и рванул.

Бегом, бегом, бегом… Мишка несся так, что сам не понимал, как успевал дышать. Вломился к Профессору и минут пять не мог говорить, хватал ртом воздух.

— Дайте архивные документы, — просипел он.

— Я не могу, что ты, — замахал руками Профессор.

— Дом Астахова сохранился? — спросил Мишка.

— Да, стоит вроде…

— Значит, вы пойдете туда и будете копать…

Мишка задумался, представляя себе двор дома Астахова.

— Будете копать в двух метрах от задней двери. Что вы хотите за эти документы?

Профессор смотрел на Мишку, как на привидение.

— Короче, там будет сундук с вещами XIX века, — продолжил Мишка. — Монеты, домашняя утварь, платья. Что вам еще нужно?

— Я собираю фигурки лошадей, — выдавил из себя Профессор.

— Не обещаю, но поищу, — выпалил Мишка. — Дайте документ.

Профессор глянул на Мишку с суеверным ужасом, сходил в комнату и протянул ему выдранный из церковной книги листок.

— Когда копать? — спросил он.

— Если у меня все получится, то часа через три уже можете начинать, — крикнул Мишка на бегу.

К башне он примчался, когда часы уже сняли и вокруг стояла толпа зевак.

— Товарищи! — начал Мишка, — сколько можно молчать! Давайте остановим это безобразие!

В этот раз Мишка был слишком активен, и краснорожий бугай таки успел въехать ему по роже до появления Городового.

— Развлекаешься, да? — съязвил он. — День Сурка себе устроить решил. Герой…

Мишка потирал расшибленную скулу и смотрел исподлобья.

— Тебе хорошо, ты пришел и ушел, а о людях ты подумал? Посмотри на них! — Городовой обвел взглядом замершие на площади фигуры. — Ты им уже столько наговорил, что в лучшем случае их упекут лет на десять.

— Не упекут! — уверенно сказал Мишка. — Вы же появились. Значит, все исправите.

— Нечего мне делать, только исправлять за тобой… Кстати, это тоже в пределах допустимой погрешности, расстреляют на двадцать человек больше, глобально ничего не изменится — масштабы не те, — хмыкнул Городовой.

— Но вы же появились, значит…

Городовой махнул рукой. Мишка покачнулся и очутился возле часов, только что снятых с башни.

Еще трижды к башне приходил Городовой. Еще трижды он отматывал время назад и ругался с Мишкой на чем свет стоит.

И трижды Мишка пытался остановить снос.

— Ты что, думаешь, мне делать больше нечего! — заорал Городовой, в очередной раз появляясь на площади.

— Отправьте меня в XIX век! — упрямо твердил Мишка. — Пока не отправите, я буду вас доставать!

Городовой присел на парапет башни и задумался. Мишка ждал.

— Дурак ты, — тяжело вздохнул Городовой, — но везучий.

— Да уж, — ответил Миша, — мне последние шестьсот лет просто непрерывно везет!

— Ты не понимаешь, — вздохнул Городовой. — В этом времени цена твоей жизни — копейка. Тебя убьют, никто не заметит, а я даже не узнаю.

— Но вы же приходите сюда! Значит, я нарушаю историю!

— Я ж говорю — везет тебе. Тут на площади есть женщина, она ждет ребенка. И вот этого ребенка мне нужно сохранить во что бы то ни стало…

КОЕ-ЧТО ИЗ ИСТОРИИ. Мы сами не знаем, что это за загадочный ребенок, которого так охраняет Городовой. Но покопавшись в архивах, можем предположить, что это Александр Мень, родившийся в Москве 22 января 1935 года. Священник, теолог. Написал шесть томов, посвященных религиозным поискам дохристианского человечества.

А может быть, и не он…

А Сухарева башня, располагавшаяся в Москве на пересечении Садового кольца, Сретенки и 1-й Мещанской улицы, выдающийся памятник русской гражданской архитектуры, снесена 25 октября 1934 года. И, по предложению Л. М. Кагановича, Сухаревская площадь переименована в Колхозную.

Городовой вздохнул.

— Почти восемьдесят лет прошло, это очень далеко, если я тебя туда перекину, то потрачу слишком много сил.

— И что? — осторожно спросил Мишка.

— А то. Я потеряю связь с тобой. Если что случится, то не смогу помочь. Ничем.

Мишка чуть не запрыгал от счастья.

— Перекинь, Городовой, миленький, мы дальше сами справимся, мы уже умеем.

Городовой подумал еще и махнул рукой.

— Ладно, валяй. Если что… Если больше не увидимся… Короче… Я в вас сильно сомневался.

— А теперь? — спросил Мишка.

— Теперь… не знаю. Но… удачи тебе!

У Мишки закружилась голова, и, чтобы не упасть, он схватился за стенку башни.

Мишка стоял с закрытыми глазами и слушал, как бьют колокола. Красиво, переливчато, с множественным перезвоном… «Бом!» — бумкал большой колокол, «бом-тили-бом» — вторил колокол поменьше, «Били-били-бом» — били совсем маленькие колокольчики.

Мишка стоял, слушал и улыбался.

Глава 11. Домой!

Москвест

В дом Астахова Мишка смог войти, только когда совсем стемнело. Ходил, как дурак, вокруг, трясся. Один раз мельком увидел Машу, которая проскочила по двору. Сердце зашлось так, что минут десять пришлось отсиживаться за порогом. Наконец замерз, проголодался до полного отупения и пошел.

Очень некстати наткнулся на Катерину.

— Ой, — всплеснула руками она, — что это на тебе? Что так извозился? Пойдем, умыться помогу!

Мишка малодушно согласился, в очередной раз оттягивая момент объяснения с Машей.

— Да что ж ты, железный, что ли! — этот крик вывел его из полного оцепенения.

Миша осторожно снял девушку с колен (интересно, давно она туда уселась?) и вышел из кухни. Дальше тянуть было нельзя. Маша сидела у себя в комнатке и ждала очередного сеанса рисования. Она была красива и спокойна. Когда Мишка появился на пороге, она просто широко распахнула глаза.

И Мишке показалось, что она уже все поняла.

— Ты не перенесся?

— Я вернулся.

Маша встала, походила по комнате, снова присела на кровать.

— Как?

— Я тебе потом расскажу, это долгая история.

Маша обхватила себя руками.

— А зачем ты вернулся?

— Маш, мне очень тяжело это тебе говорить…

— Так не говори! — воскликнула Маша. — Я не хочу знать, что там впереди, я счастлива сейчас, и не надо мне другого!

— Маш, он обманывает тебя!

— Кто?

— Твой Астахов.

— Да нет же! — Маша рассмеялась. — Господи, я думала, ты мне расскажешь, что мы скоро умрем, а тут такие глупости.

Маша расслабилась и облегченно вздохнула.

— Миш, он прекрасный человек, он замечательный! Он столько всего знает! И он женится на мне! Уже все об этом говорят. Свадьба вовсю готовится. Он не может меня обмануть!

Миша смотрел в Машины ясные глаза и не знал, сможет ли сказать всю правду. Малодушно начал сначала. Рассказал про 1934 год, про беспризорников, про то, как выжил благодаря тому, что умел трепать языком.

— Да ты все время за счет этого выживал, — фыркнула Маша.

Рассказал про встречу с Профессором, про то, как тот облизывался на его сапоги и как он достал ему документы из архива.

— Маш, я знаю, ты сильная, ты… Ты только не плачь, ладно? Вот тебе страница из церковной книги, он мне ее вырвал.

Маша взяла в руки листик.

— Да это просто ошибка! — воскликнула она. — Имя перепутали! Какая Ольга? Я не знаю никакой… Ольга? — Маша побледнела. — Не может быть!

Мишка сидел и чувствовал себя полным идиотом. Он бы с удовольствием свернул шею Астахову, только б не видеть сейчас Машиного лица.

— А я? — спросила Маша.

— А ты… Короче, неизвестно, что с тобой случилось, — выдохнул Мишка.

Правду он сказать не смог.

Маша застыла, как изваяние. Да и температура ее рук была тоже как у памятника. Мишка и рад был бы что-то сказать, но не знал, с какой стороны к ней подступиться.

— Извини, меня ждут, — вдруг сказала Маша и вышла из комнаты.

* * *

— На тебе? А с чего ты взяла, что я решил жениться на тебе? — у Пал Иваныча был такой растерянный вид, что в других обстоятельствах Маше было бы смешно.

Но не сейчас. Сейчас она ногтями впилась в ладонь, чтобы не разреветься.

— Вы же говорили! — Маша изо всех сил старалась удержать голос, который стремился сбиться в позорный фальцет. — Вы обещали!

— Да что я говорил? Что обещал?!

Маша думала, что хуже уже и придумать сложно. Оказалось — может быть и хуже.

В комнату вошла Ольга Михайловна. Вернее, впорхнула. Она как по воздуху ступала, сияя от счастья. Прямо колибри. Но стоило ей оценить ситуацию (красная от возмущения прислуга и смущенный жених), как колибри превратилась в коршуна.

— Так, Мария, — Ольга Михайловна умудрялась говорить не просто сквозь зубы, а сквозь плотно сжатые губы, — что бы у вас ни было ранее, теперь Павел Иванович будет человеком семейным…

Маша не выдержала, губы ее задрожали.

— Ты сделал ей ребенка? — сухо осведомилась Ольга Михайловна у будущего мужа.

Тот прижал руки к груди:

— Да христом-богом клянусь…

— С тобой потом, — отрезала женщина-коршун и всем корпусом повернулась к Маше. — Не беспокойся, без помощи не оставим. Найдем жениха. Даже денег на избу выделим. Ребенок — от Бога…

Маша с большим трудом снова взяла себя в руки.

— Какой ребенок?! Какая изба?! Что вы несете?!

— То есть ребенка нет? — морщинки, испортившие безупречный лоб невесты, растаяли без следа.

— Конечно, нет! И быть не могло!

— Честное слово! — Граф порывисто перекрестился на икону в углу. — Она только позировала!

— Неглиже? — подозрительно уточнила Ольга Михайловна.

— Господь с тобой! В платье!

— Тогда, — теперь и Ольга Михайловна выглядела удивленной, — в чем беда?

Маша готовилась повторить все свои упреки, и Астахов торопливо опередил ее:

— Да, ма шер, вбила себе в голову, что я жениться на ней хочу!

И снова колючий ком в горле помешал Маше выговориться. Она и перед Пал Иванычем плакать не хотела, а уж перед его будущей женой…

Зато Ольга Михайловна окончательно успокоилась и превратилась из коршуна не в колибри, конечно — но в заботливую лебедушку.

— Ах, Павел Иванович, Павел Иванович, — она так ласково ругала Астахова, что Маша наконец поняла значение устаревшего слова «пожурила». — Вскружил бедной девочке голову!

Его сиятельство только руками развел. Он уже понял, что гроза миновала, сейчас его Оленька все устроит, разберется в этой деликатной ситуации.

— Всё твои стихи! Книги твои! — улыбалась Ольга Михайловна, глядя на покаянного графа. — Не дело девушке книги читать, ей детей растить…

Тут она вдруг словно вспомнила что-то, ласково спросила у Маши:

— Ты деток любишь-то?

Маша машинально кивнула.

— Вот и славно! Мы собираемся в имение моего папеньки уехать. Тут недалеко, верст десять. И когда детки пойдут, нам няня понадобится. Ты подойдешь! А дурь твоя… Да выйдет она с божьей помощью…

— Не выйдет! — Маша хотела крикнуть, но получился жалкий сип.

Она поняла, что все, предел. Больше сдерживаться она не сможет. Развернулась и побежала, хотя Ольга Михайловна еще что-то вслед говорила. Чутьем нашла дверь, по коридору неслась, сшибая людей.

А потом ее кто-то крепко схватил и куда-то поволок. Куда-то, где было много света и воздуха. Маша ревела, и била того, кто ее держал, и порывалась убежать, и обвиняла весь мир, и собиралась прямо тут же с шестого этажа прыгнуть…

— С какого шестого этажа? — сказали ей прямо в ухо. — Мы в XIX веке, не забыла?..

Только тут Маша поняла, что все это время ее держит Мишка. Теперь можно просто реветь, уткнувшись в его плечо, которое почему-то сильно пахло мышами и пылью.

Они стояли за конюшней, но Катерина их видела.

— Не брат он ей, — грустно сообщила она конюху Матвею, человеку грубому и бесчувственному. — Ох, не брат…

Матвей только пожал плечами.

* * *

Маша сидела прямо на земле, обхватив колени руками. За сегодня она вымоталась так, что не чувствовала уже ничего. Зато Мишка явно повеселел. Он бодро орудовал заступом.

— Надо поглубже закопать, — зачем-то говорил он Маше. — А то до 1934 года не долежит.

Маша решила поддержать разговор. Просто чтобы не молчать.

— А зачем?

— Да обещал одному… Профессору… Ладно, хватит!

Он выбрался из ямы, сбросил туда узел с какими-то вещами и принялся забрасывать его землей.

— А что там?

— Да кое-какое барахло из дома.

— А его не хватятся? — она подала очередную реплику и вяло подумала: «И зачем я это делаю?»

— Неважно. — Закапывать получалось быстрее, чем откапывать. — Мы уходим. Прямо сейчас. Как начнут вечерню звонить.

Мишка закончил землеройные работы. Образовался небольшой холмик рыхлой земли, и Мишка старательно его утоптал. Маша смотрела прямо перед собой пустыми глазами. Где-то далеко ударил колокол. Мишка подошел к Маше и крепко взял ее за руку. Она покорно поднялась. Звон подхватили еще несколько церквей.

— Интересно, — сказала Маша, хотя ей было совсем не интересно, — куда нас сейчас забросит?

— Домой, — твердо сказал Мишка. — В наш год.

— Почему?

— Потому что я так решил!

Они даже не говорили ничего вслух. Только стояли и вспоминали все, что с ними произошло. С самого начала.

Когда ударила колокольня по соседству, земля ушла из-под ног. Маша и Мишка как могли крепко сжали руки, но в какой-то момент их ладони выскользнули одна из другой…

* * *

Мишка не открывал глаз.

В ушах пульсировала музыка.

«Надо б выключить, батарейка сядет», — подумал Мишка. И сам испугался. Это были знания издалека, из далекой-далекой прошлой жизни.

Мишка достал из кармана мобильник, повертел его в руках, с трудом сообразил, как остановить музыку. Достал наушники из ушей.

На него сразу обрушилась волна звуков. Вагон метро громыхал, в туннеле свистел воздух.

«Надо же, я даже помню, как кого зовут», — подумал Мишка, разглядывая одноклассников — тех, кто оказался в вагоне поблизости.

Над Мишкой нависла женщина с большой сумкой и пристальным взглядом. «На Прасковью похожа, — подумал Мишка. — На ту, самую первую Прасковью, тысячелетнюю». И тут же смутился: «Ой, а чего это я сижу, а она стоит!»

Мишка вскочил, махнул рукой: мол, садитесь, пожалуйста. А она посмотрела исподлобья. Зло так, с недоверием.

«Нет, совсем не похожа», — испугался Мишка.

Тут женщина сообразила, что от нее хотят, и неуверенно улыбнулась.

«Похожа. Очень похожа!» — почему-то обрадовался Мишка.

— Нам еще через две выходить, ты че вскочил? — спросил Мишу Пашка.

— Место уступил, — отрезал Миша и отвернулся к «Прасковье».

Почему-то было неприятно видеть, как Паша ехидно ухмыляется и шепчет что-то на ухо Артемычу. Зато женщина смотрела на Мишку ободряюще, как будто хотела что-то подсказать, но не могла. Мишка сам должен был догадаться. Это смущало.

Чтобы отвлечься, Мишка сунул руки в карманы. Как же удобно в джинсах и кроссовках! Поезд затормозил на станции, и гимназистов тесно прижало друг к другу.

— И чего мы премся на эту экскурсию? — мрачно спросил Пашка.

Мишка вздрогнул, но промолчал. Краем глаза заметил, как «Прасковья» нахмурилась и полезла зачем-то в пакет.

— Да вообще, — хмуро ответил Артем, — мне брателло припер новую игруху. Вещь! А я тут, как дурак…

— Какую игруху? Скажи, мне папахен подгонит.

— Да она новая, эксклюзив.

— Да ну тебя, эксклюзив! Твой эксклюзив давно уже весь проигран и забыт.

Мишка слушал разговор, как через вату. Он почему-то не мог отвести взгляда от «Прасковьи». А в упор разглядывать ее стеснялся. Так и смотрел искоса. А женщина тем временем раскрыла покетбук и углубилась в него. Книжка была потрепанная, с розочками и красавицей на обложке. Название — «Несостоявшееся свидание» — еще больше напрягло Мишку.

— Мих, а ты чего такой? — спросил Пашка.

— Какой? — вздрогнул Миша.

— Ну такой. Как не с нами. Тебе записать?

— Что?

— Игру!

— Нет, спасибо.

По тому, как на него посмотрели, Мишка понял, что ляпнул что-то не то. Но он все равно решился…

— Пацаны, — спросил он, — а если б я сейчас пропал, вы б это заметили?

— Чего? — «обалдели» пацаны.

— Ну, если б я взял сейчас и исчез. Что-нибудь бы изменилось? — с напором спросил Миша.

— Ты мне матемшу обещал дать списать, — встрял Димка.

Остальные просто заржали.

— Значит, в пределах допустимой погрешности, — мрачно сказал Мишка.

И подумал — сначала: «Не хочу!», а потом: «Не буду!», а потом: «Интересно, а Маша заметила бы, что меня нет?», и тут же: «Сейчас найду ее и спрошу! Она поймет, о чем я…»

И тут Мишку прошиб холодный пот. «Несостоявшееся свидание»! Как он с Машей встретится? Он же ничего про нее не знает! Ни фамилии, ни адреса, ни номера школы! Они столько веков провели вместе, но не нашли времени поговорить!

Как ее найти?

«Стоп, стоп, спокойно, без паники, — попытался успокоиться Мишка. — Мы же вернулись в тот же день, в тот же час, значит, она тоже сейчас едет с классом в Кремль».

Поезд затормозил на станции, и Мишка сорвался с места. Бегом, бегом, бегом… Врезаясь в людей, вверх по эскалатору, выскочил из метро. Сердце замерло где-то в спине, дышать не хватает времени…

Где эта скамейка? Эта? Эта? Нет, вон та, напротив стоит киоск с мороженым!

Никого…

Мишка чуть на взвыл от ужаса. Ну какой же он идиот! Хоть бы телефон спросил, хоть бы что-нибудь про нее спросил!

— Ладно, еще не все потеряно, — успокоил он себя. — Жду десять минут, а потом пойду методично прочесывать Кремль. Если они тут на экскурсии, то часа два точно будут гулять…

А в это время, сбивая всё на своем пути, через Александровский сад к заветной скамейке неслась Маша…

Эпилог

Мы не знаем, как сложилась дальше судьба наших героев. Но мы верим в то, что все у них будет хорошо.

Их путешествие во времени осталось почти незамеченным для огромной Москвы.

Только возле церкви Софии Премудрости Божией у Пушечного двора, что на Лубянке, появились фигуры двух голубей, символизирующие влюбленных. Фигуры выполнил известный скульптор и размером они были с небольшие вертолеты.

И женский портрет кисти неизвестного художника появился в одном из российских музеев.

Мы думаем, что этот портрет Астахов заканчивал позже, по памяти. Поэтому героиня на портрете внешне больше похожа на Ольгу, чем на Машу. Черные волосы, черное платье — Маша в таких в жизни не ходила. Но умные живые глаза выдают в этой девушке независимую жительницу XXI века.

1

Откуда ты? (старосл.)

2

Чужой… (старосл.)

3

Скоро. (старосл.)

4

У которых есть что есть, те подчас не могут есть,

А другие могут есть, да сидят без хлеба.

А у нас тут есть что есть, да при этом есть чем есть,

Значит, нам благодарить остается небо!


Купить книгу "Москвест" Жвалевский Андрей + Пастернак Евгения

home | my bookshelf | | Москвест |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 50
Средний рейтинг 4.5 из 5



Оцените эту книгу