Book: Особые отношения



Особые отношения

Джоди Пиколт

Особые отношения






Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга»

2012


© Jodi Picoult, 2011

© DepositPhotos/wrangler/Andrejs Pidjass, обложка, 2012

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2012

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2012


ISBN 978-966-14-3650-2 (fb2)


Никакая часть данного издания не может быть

скопирована или воспроизведена в любой форме

без письменного разрешения издательства




Электронная версия создана по изданию:




Зої була на сьомому небі від щастя, на сьомому місяці вагітності, коли сталося непоправне! Вони з Максом довгі роки боролися з природою за право бути батьками і знову зазнали поразки. Макс топить горе у пляшці, але Зої не здається. Вона розлучена, закохана й заради здійснення своєї мрії ладна ризикнути життям. І байдуже, що в її дитини не буде батька — у неї будуть дві ніжні матері!

Пиколт Дж.

П32 Особые отношения / Джоди Пиколт ; пер. с англ. И. Паненко. — Харьков : Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга» ; Белгород : ООО «Книжный клуб “Клуб семейного досуга”», 2012. — 512 с.

ISBN 978-966-14-2913-9 (Украина)

ISBN 978-5-9910-1863-0 (Россия)

ISBN 978-1-4391-0272-5 (англ.)


Зои была на седьмом небе от счастья, на седьмом месяце беременности, когда случилось непоправимое! Они с Максом долгие годы боролись с природой за право быть родителями и вновь потерпели поражение. Макс топит горе в бутылке, но Зои не сдается. Она разведена, влюблена и ради осуществления своей мечты готова рискнуть жизнью. И не беда, что у ее ребенка не будет отца — у него будут две нежные матери!

УДК 821.111(73)

ББК 84.7США



Эллен Уилбер твоя музыка наполнила мою жизнь; твоя дружба так много значит для меня и моей семьи, что я уже не могу с уверенностью сказать, кто из нас Луиза, а кто Тельма; но, наверное, пока мы вместе идем по жизни, это не имеет значения.

Кайлу Ван-Лиру в момент твоего рождения во время бушующего урагана я уже знала, что ты унаследуешь его нрав. Не знаю, смогла бы я испытывать за тебя еще бóльшую гордость и не столько благодаря тому, кем ты стал, а просто за тебя как за личность.

Почему-то я уверена, что вы двое не будете против оказаться на одной странице, где я укажу, кому посвящаю эту книгу.

Благодарности


Признак ума — умение окружить себя людьми, которые знают больше тебя. По этой причине я должна поблагодарить многих людей, которые помогли мне в создании этого романа.

Я благодарна светлым медицинским и юридическим умам: доктору наук Джуди Стерн, доктору Карэн Джордж, доктору Полу Манганьелло, доктору Майклу Лаурия; капралу Клэр Демарэ, судье Дженифер Сарджент, адвокатам Сюзанне Эпел, Лайзе Айвон, Джанет Гиллиган и Маурин Макбрайен.

Я благодарю музыкальных терапевтов, которые разрешили мне присвоить их мысли, следовать за ними по пятам и пережить незабываемые минуты: Сюзанну Хансер, Аннету Уайтхед Пло, Карэн Уэкс, Кетлин Хаулэнд, Дули Бура Зиго, Эмили Пеллегрино, Саманту Хейл, Бронвин Берд, Бренду Росси, Эмили Хоффман.

Я также в долгу перед Сарой Кройтору, Ребеккой Линдер, Лизой Бодаджер, Джоном Пиколтом, Синди Баззел, Меллисой Фрайриа — «Самое главное — семья», и Джимом Барроуэйем.

Я всегда буду признательна моей маме, Джейн Пиколт, за то, что она мой самый первый читатель, и хочу поблагодарить мою бабушку Бесс Фриенд. Всем бы нам в девяносто лет иметь столь широкие взгляды!

Я благодарю издательство «Атрия Букс»: Каролин Рейди, Джудит Курр, Мелони Торрес, Джессику Перселл, Сару Брэнхем, Кейт Цетруло, Криса Льореда, Жанну Жи, Гари Урда, Лайзу Кейм, Рэчел Цугшверт, Майкла Селлека и десятки других, без которых моя карьера не достигла бы таких высот. И конечно, Дэвида Брауна. Очень приятно, что ты работаешь в команде Джоди.

Я благодарна Лауре Гросс. Помнишь, ты рассказала мне о парне, умершем в поезде? Не забыла, как я сказала, что однажды использую твой рассказ? Вот и пожалуйста. Я знала, что из тебя выйдет отличный агент, но и не предполагала, насколько замечательным другом ты можешь стать.

Я благодарна Эмили Бестлер. Я действительно выиграла джек-пот. Мы так долго были вместе, что, мне кажется, нас можно разъединить только хирургическим путем.

Я благодарна публицистам Камилле Макдаффи и Кэтлин Картер — лучшей группе поддержки, о которой только может мечтать автор. За минувшие тринадцать лет вы превратили меня из «Кто такая Джоди?» в писательницу, к которой в магазине подходят поклонники и просят оставить автограф на их списке покупок.

У этой книги есть отличительная черта — музыка. Зная, что буду писать главу о правах геев, я хотела, чтобы читатели буквально слышали голос главной героини; что позволит перенести вопрос из политической плоскости в личную, — поэтому вы слышите, как Зои изливает свое сердце и душу через эти песни. Мне хотелось бы поблагодарить Эллен Уилбер, которая согласилась стать голосом Зои и создателем ее музыки. Эллен — одна из моих самых близких подруг, мы вместе написали более сотни песен для детских музыкальных постановок, которые ставились в благотворительных целях. В одном ее мизинце больше таланта, чем у меня будет за всю жизнь, и у нее самое большое сердце. Она написала песни, которые вы услышите, и это ее хрустальный голос звучит для вас. У меня не хватит слов, чтобы выразить ей свою благодарность — за то, что она поверила в этот проект… и — что гораздо важнее — за нашу дружбу.

Наконец, как всегда, говорю спасибо Тиму, Кайлу, Джейку и Самми. Вы, ребята, музыка моей жизни.

От автора


Фонограммы, которые сопровождают роман, призваны оживить для читателей образ Зои, подарить ей живой голос. Нельзя «правильно» или «неправильно» соотнести музыку с произведением, но когда мы с Эллен Уилбер писали эти песни, то к каждой главе рисовали в своем воображении определенную мелодию. Вы увидите, что перед каждой главой идет своя песня, на тот случай, если вам захочется прослушать их в тех местах, где они воссоздают чувства и мысли Зои в тот момент. Приятного прослушивания!


Усильте впечатление от прочтения прослушиванием оригинальных фонограмм, которые прилагаются к роману. Для этого в режиме онлайн перейдите на сайт www.hodder.co.uk/singyouhomemusic. Чтобы прослушать песни, вам понадобятся следующие ключевые слова:

Фонограмма 1 «Ты дома» — September

Фонограмма 2 «Дом на улице Надежды» — have

Фонограмма 3 «Бегущая от любви» — given

Фонограмма 4 «Последняя» — friendship

Фонограмма 5 «Выходи за меня замуж» — everyone

Фонограмма 6 «Вера» — plain

Фонограмма 7 «Русалка» — drawing

Фонограмма 8 «Обычная жизнь» — church

Фонограмма 9 «Там, где ты» — seconds

Фонограмма 10 «Песня Самми» — six

Ни один человек не имеет права нарушать равные права другого человека, и это все, в чем его должны сдерживать законы.

Томас Джефферсон

• Фонограмма 1 «Ты дома» Фонограмма 2 «Дом на улице Надежды» Фонограмма 3 «Бегущая от любви» Фонограмма 4 «Последняя» Фонограмма 5 «Выходи за меня замуж» Фонограмма 6 «Вера» Фонограмма 7 «Русалка» Фонограмма 8 «Обычная жизнь» Фонограмма 9 «Там, где ты» Фонограмма 10 «Песня Самми»

Зои


Однажды в субботу, солнечным прохладным сентябрьским днем, когда мне было семь, я увидела, как мой папа свалился замертво. Я играла со своей любимой куклой на каменном заборчике вдоль подъездной дорожки к нашему дому, а папа стриг лужайку. Вот только он стриг лужайку — и в следующее мгновение уже лежит, уткнувшись лицом в землю, а газонокосилка продолжает неспешно спускаться по пригорку на нашем заднем дворе.

Сначала я подумала, что он уснул или играет в какую-то игру. Но когда я присела рядом с ним на лужайке, то увидела, что он лежит с открытыми глазами. Ко лбу прилипла влажная скошенная трава.

Я не помню, как звала маму, но, должно быть, это сделала именно я.

Когда я вспоминаю тот день — все, как в замедленной съемке. Газонокосилка, едущая сама по себе. Пакет молока, который выпал из маминых рук на залитую гудроном дорогу, когда я выбежала на улицу. Вытянутые трубочкой губы, когда мама кричала в телефонную трубку, пытаясь втолковать адрес, по которому должна приехать «скорая помощь».

Мама оставила меня у соседей, а сама поехала в больницу. Наша соседка — пожилая дама, чей диван нестерпимо вонял мочой. Она угостила меня мятными конфетами в шоколадной глазури, которые были настолько несвежими, что шоколад на краях побелел. Когда соседка поспешила к зазвонившему телефону, я вышла на задний двор и спряталась в живой изгороди. В мягкой земле под кустами я похоронила свою куклу и вылезла оттуда.

Мама так и не заметила, что кукла исчезла, — но тогда, кажется, она едва ли отдавала себе отчет, что и папы больше нет с нами. Она не проронила ни слезинки. Все похороны простояла, словно кол проглотила. Сидела напротив меня за кухонным столом, на который я иногда продолжаю ставить третий прибор для отца, пока мы ели запеканку с рубленым мясом и макароны с сыром и сосисками — блюда в утешение от коллег отца и наших соседей, которые надеялись едой компенсировать свое неумение найти нужные слова. Когда от обширного инфаркта умирает крепкий, здоровый сорокадвухлетний мужчина, скорбящая семья внезапно становится заразной. Подойдете слишком близко — и можете подхватить наше невезение.

Через полгода после смерти отца мама — все так же мужественно — достала из шкафа, который она делила с отцом, его костюмы и рубашки и отдала неимущим. В винном магазине она попросила ящики, сложила в них книгу, которую он читал и которая до сих пор лежала на прикроватной тумбочке, отцовскую трубку, коллекцию монет. Не стала складывать лишь фильмы с Эбботтом и Костелло, хотя всегда уверяла отца, что не понимает юмор этих двух комиков.

Ящики мама отнесла на чердак — место, которое, казалось, приманивало мух и жару. Поднявшись в третий раз, вниз она не спустилась. Вместо этого через колонки старого магнитофона полилась звеняще игривая песня. Я не все слова смогла понять, но в песне речь шла о колдуне, который рассказывал, как завоевать девичье сердце.

«Ооо иии ооо ах, ах, дзинь-дзинь, ла-ла-ла, бум-бум», — доносилось до меня. У меня внутри зародился смешок, и поскольку в последнее время поводов для смеха было мало, я поспешила к источнику звука.

Когда я поднялась на чердак, то застала там плачущую маму.

— Эта песня… — всхлипнула она, проигрывая мелодию еще раз. — Он так радовался, когда ее слышал.

Я сочла за благо не уточнять почему, чтобы она еще больше не разрыдалась. Вместо этого я прильнула к ней и стала слушать песню, которая наконец-то дала моей маме возможность заплакать.


У каждой жизни есть своя мелодия.

Есть мелодия, которая напоминает мне о том лете, когда я натирала живот детским маслом, чтобы добиться идеального загара. Еще одна напоминает мне о тех воскресных утрах, когда я следовала за отцом по пятам, в то время как он шел за газетой «Нью-Йорк таймс». Есть песня, которая напоминает мне о том, как я по липовому удостоверению личности пыталась пройти в ночной клуб, а есть та, которая мысленно возвращает меня в день, когда моя двоюродная сестра Изабель праздновала свое шестнадцатилетние, а я исполняла «Семь минут на небесах» с парнем, от которого пахло томатным супом.

Если хотите знать мое мнение, музыка — это язык памяти.

Ванда, дежурная сестра в интернате для престарелых и инвалидов «Тенистые аллеи», протянула мне пропуск, с которым я вот уже год входила сюда, чтобы поработать с разными пациентами.

— Как он сегодня? — спрашиваю я.

— Как обычно, — отвечает Ванда. — Раскачивается на люстре и развлекает аудиторию одновременно чечеткой и театром теней.

Я улыбаюсь. У мистера Докера приступы слабоумия. За те двенадцать месяцев, что я занимаюсь с ним музыкальной терапией, он всего дважды отреагировал на мое появление. Бóльшую часть времени он сидит в своей кровати или инвалидной коляске, смотрит сквозь меня, не отвечая ни на какие внешние раздражители.

Когда я сообщаю окружающим, что я музыкальный терапевт, они полагают, что я играю на гитаре людям, лежащим в больнице, — что я просто исполнитель. В действительности же моя работа сродни работе физиотерапевта, только вместо беговой дорожки и шведской стенки я использую музыку. Когда я объясняю это людям, они обычно отмахиваются от моего занятия, как от новомодной примочки.

На самом деле под музыкальную терапию подведена серьезная научная база. На энцефалосцинтиграмме видно, что музыка затрагивает среднюю префронтальную кору головного мозга, и в мозгу человека вспыхивает воспоминание. Неожиданно человек видит место, другого человека, какой-то случай из жизни. Чем точнее ответы на музыку — чем ярче вызванные воспоминания, — тем бóльшая активность регистрируется на энцефалосцинтиграммах. Именно поэтому пациенты, перенесшие инфаркт, могут вспомнить стихи до того, как вспомнят язык, именно поэтому пациенты с болезнью Альцгеймера продолжают помнить песни своей молодости.

Именно поэтому я до сих пор не опустила руки с мистером Докером.

— Спасибо, что предупредила, — говорю я Ванде, беру свою большую брезентовую сумку, гитару и традиционный африканский барабан, джембе.

— Немедленно положи инструменты. Тебе нельзя поднимать тяжести, — настаивает она.

— В таком случае лучше избавиться от этого, — говорю я, касаясь живота. В свои двадцать восемь недель я просто огромных размеров — и, разумеется, я шучу. Слишком долго я трудилась, чтобы иметь этого ребенка, чтобы беременность была мне в тягость. Я машу Ванде рукой на прощание и иду по коридору начинать сегодняшний сеанс.

Обычно с пациентами из дома престарелых я работаю в группах, но мистер Докер — особый случай. В прошлом генеральный директор одной из пятисот рейтинговых компаний, теперь он вынужден доживать последние дни в этом очень дорогом доме для престарелых, а его дочь Мим оплачивает наши еженедельные сеансы. Ему чуть меньше восьмидесяти, у него густая грива седых волос и заскорузлые пальцы, которые, видимо, когда-то играли на джазовом фортепиано.

Последний раз мистер Докер дал понять, что знает о моем присутствии, два месяца назад. Я играла на гитаре, а он дважды ударил кулаком по подлокотнику своей инвалидной коляски. Не знаю, то ли он хотел присоединиться, то ли пытался сказать мне, чтобы я прекратила, — но он поймал ритм.

Я стучу в дверь. Открываю.

— Мистер Докер! — окликаю я. — Это Зои. Зои Бакстер. Как насчет музыки?

Кто-то из персонала пересадил его в кресло. Он сидит и смотрит в окно. Или просто сквозь него — ни на что конкретно. Его руки, похожие на клешни рака, лежат на коленях.

— Отлично! — поспешно добавляю я, пытаясь протиснуться между кроватью, тумбочкой, телевизором и столом, на котором остался нетронутым завтрак. — Что сегодня будем петь? — Я немного подождала, не очень-то надеясь на ответ. — «Ты мое солнышко»? — спрашиваю я. — «Теннесси вальс»?

Я пытаюсь в этом уголке за кроватью вытащить из кофра гитару — здесь слишком тесно для моих инструментов и моего живота. Кое-как пристроив гитару себе на живот, я беру несколько аккордов. Потом, немного подумав, откладываю инструмент в сторону.

Роюсь в сумке в поисках маракасов — у меня тут множество небольших музыкальных инструментов для подобных оказий. Я осторожно кладу инструмент на его изогнутую руку.

— На случай, если захотите присоединиться. — Потом начинаю негромко напевать: — «Возьми меня с собой, возьми меня…»

Окончание повисает в воздухе. В каждом человеке живет желание закончить знакомую фразу, поэтому я надеюсь, что он пробормочет «туда». Я смотрю на мистера Докера, но он продолжает молчать и неподвижно сжимать в руке маракас.

— «Купи мне орешков и крекеров, и наплевать, что не вернусь назад».

Я продолжаю петь, аккомпанируя себе на гитаре, встаю.

— «Позволь мне поболеть за нашу команду; если наши проиграют — какой позор! Раз, два, три…»

Неожиданно рука мистера Докера взмывает вверх, и маракас летит мне в лицо. Я чувствую кровь на губах. Я настолько изумлена, что отступаю назад, из глаз брызгают слезы. Я прижимаю руку к рассеченной губе, не желая, чтобы пациент заметил, что сделал мне больно.

— Я чем-то вас обидела?

Мистер Докер молчит.

Маракас упал на подушку.

— Я сейчас протяну руку и достану инструмент, — осторожно произношу я, и, когда я наклоняюсь, он опять меня бьет. На этот раз я спотыкаюсь, падаю на стол и опрокидываю поднос с завтраком.

— Что здесь происходит? — восклицает Ванда, врываясь в палату. Смотрит на меня, на перевернутый стол, на мистера Докера.

— У нас все хорошо, — заверяю я ее. — Все хорошо.

Ванда пристально, многозначительно смотрит на мой живот.

— Ты уверена?

Я киваю, и она пятится из палаты. Теперь я предусмотрительно присаживаюсь на край батареи перед окном.

— Мистер Докер, — негромко окликаю я, — что не так?

Когда он поворачивается ко мне лицом, в его блестящих от слез глазах бьется ясная мысль. Он обводит глазами палату — от казенных занавесок до аппарата искусственного дыхания за кроватью и пластмассового кувшина с водой на тумбочке.

— Все, — бросает он.

Я думаю об этом человеке, имя которого раньше мелькало на страницах журналов «Деньги» и «Успех». У которого раньше были тысячи подчиненных, а дни он проводил в роскошном угловом кабинете с шикарным ковром и кожаным вращающимся креслом. На мгновение мне захотелось извиниться за то, что я достала гитару, за то, что своей музыкой раскрыла его заблокированное сознание.



Потому что есть вещи, которые мы хотим забыть.


Куклу, которую я закопала у дома соседки в день смерти отца, звали Милашка Синди. Я просила ее в подарок на минувшее Рождество — реклама по телевизору утром по воскресеньям совершенно вскружила мне голову. Милашка Синди умела есть, пить, п´исать и говорить, что любит тебя.

— А карбюраторы она чинить не умеет? — шутил папа, когда я показала ему свой список подарков на Рождество. — А ванную вымыть?

Раньше я плохо обращалась с куклами. Остригла своих Барби маникюрными ножницами. Оторвала Кену голову, хотя в свою защиту могу сказать, что голова оторвалась случайно, когда кукла выпала из корзины на моем велосипеде. Но с Милашкой Синди я носилась как с собственным ребенком. Каждый вечер я укладывала ее в кроватку, которую поставила у своей кровати. Каждый день купала. Катала по подъездной дорожке к нашему дому в колясочке, которую мы приобрели на распродаже.

В день своей смерти папа хотел покататься на велосипеде. Стояла отличная погода, с моего велосипеда только-только сняли страховочные колеса. Но я сказала папе, что играю с Синди: может, позже покатаемся?

— Похоже, у тебя есть какой-то план, Зои, — ответил он и стал стричь лужайку.

Разумеется, никакого «позже» уже не было.

Если бы мне на Рождество не подарили Милашку Синди…

Если бы я поехала кататься с папой, когда он приглашал…

Если бы я следила за ним, а не играла с куклой…

Существовали тысячи вариантов поведения, которые, по моему мнению, могли бы спасти папе жизнь, — и хотя уже слишком поздно сожалеть, я убеждала себя: мне не нужна эта глупая кукла, из-за которой больше нет в живых моего папы.

В день, когда первый раз после папиной смерти пошел снег, мне приснилось, что Милашка Синди сидит на моей кровати. Вороны выклевали ее синие мраморные глаза. Она дрожала.

На следующее утро я взяла из гаража лопату и пошла к соседскому дому, где закопала ее в кустах. Я перерыла снег с перегноем под половиной живой изгороди, но кукла исчезла. Может быть, ее унесла собака или какая-то девочка, которой она нужнее.

Знаю, для сорокалетней женщины глупо связывать дурацкий поступок, навеянный скорбью, и пять безуспешных попыток ЭКО[1], два срыва и бессчетное количество попыток забеременеть (можно основать целую цивилизацию!) — но я не могу сказать, сколько раз мне приходило на ум, что это своего рода наказание свыше.

Если бы я так опрометчиво не отказалась от первого ребенка, которого так любила, были бы у меня уже собственные дети?


Когда мой сеанс с мистером Докером подошел к концу, его дочь Мим уже спешила с собрания женской ассоциации в «Тенистые аллеи».

— Вы уверены, что не ушиблись? — спрашивает она, в сотый раз осматривая меня.

— Уверена, — отвечаю я, хотя подозреваю, что Мим больше заботит то, чтобы я не подала на нее в суд, а не мое здоровье.

Она роется в кошельке и достает несколько купюр.

— Возьмите, — говорит Мим.

— Но вы уже заплатили мне за этот месяц…

— Это премия, — отвечает она. — Уверена, что ребенок и роды — дорогое удовольствие.

Деньгами она покупает мое молчание, но она права. Так уж вышло, что траты на моего ребенка больше связаны не с детскими автомобильными креслами и колясками, а инъекциями люпрона и фоллистима. После пяти ЭКО — как живых, так и замороженных эмбрионов, — мы истратили все сбережения и деньги на кредитных карточках. Я беру деньги и засовываю их в карман джинсов.

— Спасибо, — говорю я, поднимая на нее глаза. — Что сделал ваш отец? Знаете, я воспринимаю случившееся по-другому. Это для него огромный прогресс. Он наладил со мной контакт.

— Да, прямо в челюсть, — бормочет Ванда.

— Он вышел на связь, — поправляю я. — Возможно, не слишком принятым в обществе способом… Но тем не менее. На минуту музыка достучалась до него. На минуту он был здесь.

Я вижу, что Мим этого не понять, но это нестрашно. Однажды меня избил ребенок-аутист; мне приходилось плакать у постели крошечной девочки, умирающей от рака; играть под крики ребенка, у которого обгорело восемьдесят процентов кожи на теле. Это работа… Если мне больно, значит, я на верном пути.

— Я лучше пойду, — говорю я, поднимая гитару.

Ванда не отрывается от таблицы, в которую что-то вписывает.

— Увидимся на следующей неделе.

— На самом деле мы встретимся часа через два на дне рождения[2].

— Каком дне рождения?

Я усмехаюсь.

— На том, который должен стать для меня сюрпризом.

Ванда вздыхает.

— Если твоя мама спросит, лучше сразу скажи ей, что это не я растрепала.

— Не волнуйся. Я сыграю должное удивление.

Мим протягивает руку к моему выступающему животу.

— Можно?

Я киваю. Знаю: некоторые беременные считают, что посторонние люди посягают на нечто сугубо личное, когда хотят коснуться или погладить их живот либо дают советы по воспитанию детей. Но я не против. Я едва сдерживаюсь, чтобы самой не ухватиться руками за живот, — меня словно магнитом тянет к доказательству того, что на этот раз все получится.

— У вас мальчик, — говорит она.

Я твердо уверена, что ношу девочку. Мне снятся розовые сны. Я просыпаюсь со сказкой на языке.

— Поживем — увидим, — отвечаю я.


Я всегда считала иронией судьбы то, что женщина, не способная забеременеть, начинает готовиться к ЭКО с приема противозачаточных таблеток. Суть в том, чтобы восстановить регулярность цикла, а потом начать прием лекарств по бесконечному списку: дважды в день по три ампулы человеческого фолликулостимулирующего гормона и менопаузального гонадотропина — фоллистим и репронекс. Макс (мужчина, который раньше терял сознание при виде иглы) теперь, спустя пять лет, мог делать мне уколы одной рукой, а второй наливать кофе. Через шесть дней после начала приема препаратов посредством внутривлагалищного УЗИ измерялся размер моих яичниковых фолликул, а анализ крови показывал уровень эстрогенного гормона. Затем кололи антагон — новое лекарство, направленное на то, чтобы яйцеклетки сохранялись в фолликулах, пока не созреют. Через три дня очередные УЗИ и анализ крови. Количество фоллистима и репронекса снижается — по одной ампуле утром и вечером, а потом еще через два дня опять УЗИ и анализ крови.

Размер одной из моих фолликул — двадцать один миллиметр. Вторая — двадцать. А третья — девятнадцать.

Ровно в половине девятого утра мне вкололи десять тысяч единиц человеческого хорионического гонадотропина. Через тридцать шесть часов эти созревшие яйцеклетки извлекли.

Потом следует внутриплазматическая инъекция сперматозоида, ИКСИ, чтобы оплодотворить мои яйцеклетки спермой Макса. Еще через три дня — Макс крепко держит меня за руку — внутрь меня вводят вагинальный катетер, и мы можем наблюдать на мерцающем мониторе компьютера, как эмбрион подсаживают в полость матки, поверхность которой напоминает морские водоросли, колеблющиеся на волнах. Крошечная белая искра — звездочка — вылетает из шприца и падает между двумя стеблями травы. Мы отпраздновали нашу вероятную беременность уколом прогестерона мне в зад.

Подумать только, некоторым людям, чтобы завести ребенка, достаточно всего лишь заняться любовью.


Когда я прихожу в гости к маме, то застаю ее за компьютером. Она допечатывает какие-то подробности к недавно открытому в социальной сети «Фейсбук» профилю. ДАРА УИКС, — указала она, — ХОЧЕТ ПОДРУЖИТЬСЯ СО СВОЕЙ ДОЧЕРЬЮ.

— Я с тобой не разговариваю, — надменно бросила она, — но звонил твой муж.

— Макс?

— А у тебя он не один?

— Что он хотел?

Она пожимает плечами. Не обращая на маму внимания, я беру в кухне телефон и набираю номер Макса.

— Почему ты выключила сотовый? — сразу же налетает на меня Макс.

— Да, дорогой, я тоже тебя люблю, — отвечаю я.

В трубке я слышу звук работающей газонокосилки. Макс занимается облагораживанием ландшафтов. Летом он стрижет газоны, осенью убирает листья, а зимой чистит снег. «А чем ты занимаешься, когда грязь?» — спросила я в нашу первую встречу. «Валяюсь в грязи», — улыбнулся он.

— Я слышал, что тебя ударили.

— Быстро же разносятся слухи. Кто тебе позвонил?

— Я просто думаю… Я к тому, что мы так долго к этому шли…

Макс не может подобрать нужных слов, но я понимаю, что он хочет сказать.

— Ты слышал, что сказала доктор Гельман. Остался последний рывок, — успокаиваю я.

Удивительно, но после стольких лет, после бесчисленных попыток забеременеть именно я меньше волнуюсь о своей беременности, чем Макс. Было время, когда я была настолько суеверна, что не вставала с постели, не посчитав от двадцати до одного, и носила одну и ту же счастливую кофту целую неделю, чтобы гарантированно прижился очередной эмбрион. Но раньше мы никогда так далеко не продвигались. О чудо, у меня отеки, все болит, а в дýше я не вижу собственных ног! Я никогда еще не была настолько беременна, чтобы затевать вечеринку в честь будущих родителей.

— Я знаю, что нам нужны деньги, Зои, но если твои пациенты начнут драться…

— Макс, мистер Докер девяносто девять процентов времени недвижим, а мои обожженные пациенты обычно находятся без сознания. Честно говоря, все вышло совершенно случайно. С таким же успехом я могла бы упасть, переходя улицу.

— Тогда не стоит ее переходить, — отвечает Макс. — Когда ты собираешься домой?

Я уверена, что ему известно о запланированной вечеринке, но решаю подыграть.

— Мне нужно еще оценить состояние своего нового пациента, — шучу я, — Майка Тайсона.

— Очень смешно. Послушай, я сейчас не могу говорить…

— Ты же сам мне звонил!

— Только потому, что подумал, что ты во что-то влипла…

— Макс, — обрываю я его на полуслове, — давай не будем. Только не начинай!

Много лет знакомые с детьми уверяли нас с Максом, что нам повезло: мы можем позволить себе роскошь заниматься только собой, а не стоять у плиты и не возить детей в спортшколу. Но разговоры за ужином об уровне эстрогена и визитах к врачу так же легко гасят пыл романтизма. И дело не в том, что Макс делал что-то не так. Он массажировал мне ноги и уверял, что я настоящая красавица и совершенно не толстая. Только в последнее время, даже когда я крепко прижимаюсь к мужу, я чувствую, что он где-то далеко, что я не могу до него дотянуться. Я уверяю себя, что это игра моего воображения. Он нервничает, у меня играют гормоны. Я просто огорчаюсь, что мне приходится постоянно придумывать отговорки.

Уже не в первый раз я пожалела о том, что у меня нет закадычной подруги, которая бы кивала и давала умные советы, если бы я стала жаловаться на мужа. Но все мои подруги испарились, когда мы с Максом полностью посвятили себя борьбе с бесплодием. С кем-то я сама порвала отношения, потому что не хотела слышать, как они рассказывают о первых словах своих детей, не хотела ходить на ужин в семьи, где повсюду валяются детские бутылочки, машинки фирмы «Лезни» или плюшевые мишки — мелочи той жизни, которая постоянно от меня ускользала. Некоторые отношения закончились сами собой, поскольку единственным человеком, который по-настоящему понимал всплески эмоций во время циклов ЭКО, был Макс. Мы дистанцировались от знакомых, потому что лишь у нас одних среди наших семейных друзей не было детей. Мы уединились, потому что в одиночестве не так больно.

Я слышу, как Макс нажимает «отбой». Вижу, что мама ловила каждое слово в разговоре.

— Между вами что-то произошло?

— Я думала, ты на меня сердишься.

— Сержусь.

— Тогда почему ты подслушиваешь?

— Ты разговариваешь по моему телефону, на моей кухне — значит, я не подслушиваю. Что с Максом?

— Ничего, — качаю я головой. — Не знаю.

На ее лице неприкрытое беспокойство.

— Давай сядем и вместе разберемся в твоих чувствах.

Я закатываю глаза.

— Неужели это действительно работает с твоими клиентами?

— Ты бы очень удивилась. Большинство людей сами знают, как решить свои проблемы.

Моя мама вот уже четыре месяца нашла себя на новом поприще — как владелица и единственный сотрудник центра по персональному росту «Спроси совета у мамы». Ранее она видела себя целительницей по методу Рэйки[3], актрисой разговорного жанра и — целое лето я подростком готова была провалиться со стыда — коммивояжером своего необычного изобретения Бананового Мешка (розового неопренового подобия чулка, который натягивался на банан, чтобы тот не потемнел; к сожалению, этот мешок постоянно путали с игрушкой из секс-шопа). В сравнении с этим роль инструктора по персональному росту совершенно безопасна.

— Когда я ходила беременная тобой, мы с твоим отцом так часто ругались, что однажды я от него ушла.

Я недоуменно уставилась на маму. За сорок лет своей жизни я впервые слышу об этом!

— Правда?

Они кивает.

— Я собрала вещи и сказала ему, что ухожу. И ушла.

— И куда ты пошла?

— Дошла до конца нашей подъездной дорожки, — отвечает мама. — Я была уже на девятом месяце, до конца дорожки — это максимальное расстояние, которое я могла преодолеть вразвалочку и не почувствовать, что матка вот-вот выпадет.

Я морщусь.

— Зачем такие анатомические подробности?

— А как ты хотела, чтобы я это называла, Зои? Жилое пространство эмбриона?

— И что произошло?

— Солнце садилось, твой отец принес мне куртку. Мы несколько минут посидели на улице и пошли назад в дом. — Она пожимает плечами. — А потом родилась ты, и все наши ссоры показались такими пустыми. Одно я хочу сказать: прошлое — это всего лишь трамплин для будущего.

Я скрещиваю руки на груди.

— Опять надышалась всякой химии?

— Нет, это мой новый слоган. Смотри.

Мамины пальцы порхают над клавиатурой. Самый лучший совет, который она мне дала: научись печатать на машинке. Я долго сопротивлялась. Занятия проходили в ПТУ, я посещала их с девочками не из своей школы — эти курили перед уроками, сильно подводили глаза и слушали хеви-метал. «Ты ходишь туда, чтобы обсуждать людей или чтобы научиться печатать?» — спрашивала у меня мама. В конечном счете я оказалась одной из трех девочек, которые удостоились голубой ленты от учительницы за то, что освоили скорость печати семьдесят пять слов в минуту. Сейчас я, разумеется, печатаю на компьютере, но каждый раз, когда нужно составить отчет для одного из своих пациентов, я про себя благодарю маму за то, что она оказалась права.

Она переходит на свою страницу в «Фейсбуке». Тут ее фотография и дешевый слоган.

— Если бы ты приняла мое предложение дружбы, ты бы знала, что это мой новый девиз.

— Ты на самом деле обижаешься на меня из-за этих правил в социальных сетях?

— Единственное, что я знаю, — это то, что я вынашивала тебя целых девять месяцев, кормила, одевала, оплатила обучение в колледже. Подружиться со мной в сети — разве я много прошу взамен?

— Ты моя мама. Тебе нет необходимости заводить со мной дружбу.

Она кивает на мой живот.

— Я надеюсь, что она будет так же бессердечна к тебе, как и ты ко мне.

— Зачем тебе вообще регистрироваться в социальной сети?

— Потому что это способствует делу.

У мамы есть три клиента, о которых я знаю, и, похоже, никого из них не тревожит то, что у мамы нет диплома ни психолога, ни юриста — ничего, что должен бы иметь инструктор по персональному росту. Одна клиентка — бывшая домохозяйка, которая хотела бы выйти на работу, но не умеет делать ничего, кроме бутербродов и сортировки белья. Второй — двадцатишестилетний парень, который недавно нашел свою биологическую мать, но боится к ней подойти. И третий — избавившийся от алкогольной зависимости мужчина, которому просто нравится стабильность и эти еженедельные встречи.

— Инструктор по персональному росту должен всегда быть на шаг впереди. Современной чувихой! — говорит мама.

— Если бы ты была современной, то не стала бы употреблять слово «чувиха». Хочешь знать мое мнение? Когда в минувшее воскресенье мы ходили в кино…

— Мне фильм не понравился. Книга заканчивается гораздо лучше.

— Речь не о фильме. Девушка-кассир поинтересовалась, не пенсионерка ли ты, и ты весь вечер словно воды в рот набрала.

Мама вскакивает с места.

— Неужели я похожа на старуху? Я регулярно крашу волосы, у меня есть тренажер с велосипедом. Я отказалась от Брайана Уильямса и увлеклась Джоном Стюартом.

Следует отдать ей должное — она выглядит моложе большинства матерей моих знакомых. У нее такие же прямые каштановые волосы и зеленые глаза, как у меня, и одевается она в таком броском и экстравагантном стиле, что всегда заставляет посторонних оглянуться и задуматься: неужели она настолько тщательно подбирала туалет или просто пошарила в недрах своего шкафа?

— Мама, ты самая молодая из шестидесятипятилетних женщин, которых я знаю. И тебе не нужна никакая социальная сеть, чтобы это доказать, — говорю я.

Меня искренне изумляет, что люди — хотя бы один человек! — готовы заплатить моей матери за советы. Я к тому, что, будучи ее дочерью, я всю жизнь старательно избегаю ее советов. Но мама уверяет, что ее клиентам нравится, что она сама понесла огромную потерю, это придает ее словам вес. Она говорит, что большинство психологов всего лишь благодарные слушатели, которые частенько только дают хорошего пинка тому, кто медлит и не решается сделать выбор. И вправду, какие могут быть еще рекомендации, если советы вам дает чья-то мама?



Я заглядываю ей через плечо.

— Тебе не кажется, что ты должна упомянуть и меня на своем сайте? Учитывая, что я первая, на ком ты применила роль инструктора по персональному росту? — спрашиваю я.

— Представь, как будет глупо, если на сайте есть твое имя, но нет никакой ссылки на твой профиль. Но, — вздыхает она, — об этом узнают лишь те, кто принял мое предложение дружбы…

— Мама, ради бога!

Я наклоняюсь и печатаю, мои руки порхают между ее руками, а живот с ребенком крепко прижимается к ее спине. Я загружаю свою страницу. На экране вспыхивают мысли и поступки моих бывших одноклассников, других музыкальных терапевтов, бывших профессоров; моей бывшей соседки по комнате в колледже, Дарси, с которой я уже несколько месяцев не общалась. «Надо бы ей позвонить», — проносится у меня в голове, но я прекрасно знаю, что звонить не буду. У нее близняшки, которые вот-вот пойдут в сад; их улыбающиеся мордашки — на фото с личной страницы.

Я принимаю предложение дружбы от своей мамы, хотя это больше похоже на новое правило социальных сетей.

— Пожалуйста, — произношу я. — Ты счастлива?

— Очень. Теперь я, по крайней мере, смогу посмотреть фотографии своей внучки, когда войду в сеть.

— Вместо того чтобы просто проехать пару километров ко мне домой и полюбоваться на нее лично?

— Зои, это дело принципа, — поясняет мама. — Я просто рада, что ты наконец-то перестала задирать нос.

— Какой еще нос? Я просто не хочу ссориться перед предстоящей вечеринкой.

Мама открывает и тут же захлопывает рот. Долю секунды она старательно продолжает сохранять лицо, но потом так же быстро сдается.

— Откуда ты знаешь?

— Похоже, с беременностью во мне проснулось шестое чувство, — по секрету сообщаю я.

Она изумляется моему ответу.

— Правда?

Я направляюсь в кухню к холодильнику — там три бадьи с перегноем, пакет моркови плюс множество пластиковых контейнеров с неизвестным содержимым.

— Иногда по утрам я просыпаюсь и знаю, что Макс на завтрак захочет хлопья «Капитан Кранч». Или, когда слышу звонок телефона, сразу знаю, что это ты, еще не поднимая трубки.

— Когда я была беременна тобой, я умела предсказывать дождь, — говорит мама. — И предсказывала точнее Гидрометцентра.

Я засовываю палец в перегной.

— Когда я проснулась сегодня утром, по всей комнате витал запах баклажанов с пармезаном — по-настоящему аппетитных баклажанов, которые готовят в «Болонизи».

— Так там же и будет вечеринка! — удивленно восклицает мама. — Когда это у тебя началось?

— Приблизительно в то же время, когда я обнаружила у Макса в пиджаке приглашение отведать японские БАДы.

Мгновение мама обдумывает услышанное, а потом заливается смехом.

— А я уже раскатала губы, что поеду в кругосветное путешествие, когда с помощью твоего дара выиграю в лотерею.

— К сожалению, придется тебя разочаровать.

Она гладит рукой мой живот.

— Зои, — говорит мама, — даже если бы ты и постаралась, все равно бы не смогла.


Некоторые любознательные ученые верят, что ответ человека на музыку является лишним доказательством того, что мы состоим не только из плоти и крови — что у нас есть душа. Их ход мысли таков.

Всем реакциям на внешние раздражители можно дать логическое обоснование. Человек отдергивает руку от огня, чтобы не обжечься. Перед важным выступлением холодеет в животе, потому что адреналин, бегущий по венам, вызывает в ответ на стресс физиологическую реакцию «бей или беги». Но нет никакого разумного объяснения тому, почему люди реагируют на музыку — притопывают, ощущают желание подпевать или пуститься в пляс. Именно поэтому некоторые полагают, что наша реакция на музыку — лишь доказательство того, что человек не просто биологический и физиологический организм, и единственное объяснение: реагирует наша духовная сущность, а это прежде всего означает, что у человека есть душа.


Играем в игры. «Измерим животик Зои», «А что там в дамской сумочке?» — кто бы мог подумать, что у мамы в сумочке найдется неоплаченный счет за коммунальные услуги? Соревнование, кто быстрее найдет пару детскому носочку и самый отвратительный конкурс, в котором детские подгузники, измазанные растопленным шоколадом, передавали по кругу, чтобы участники угадали марку шоколадного батончика.

И хотя я сама не очень-то сильна в конкурсах, но играю со всеми. Все организационные вопросы взяла на себя мой бухгалтер, Алекса, работающая на полставки. Она даже позаботилась о том, чтобы пригласить гостей: мою маму, двоюродную сестру Изабель, Ванду из «Тенистых аллей» и еще одну медсестру из ожогового отделения больницы, в которой я работаю, школьного психолога по имени Ванесса, которая в начале года обратилась ко мне с просьбой позаниматься музыкальной терапией с одним серьезно больным девятиклассником-аутистом.

Наводит некую тоску то, что эти женщины, в лучшем случае хорошие знакомые, сейчас играют роль близких подруг. Но опять-таки, если я не на работе, я с Максом. А Макс скорее ляжет под свою газонокосилку, чем станет угадывать марку шоколадных «испражнений», которыми измазаны подгузники. Именно поэтому на самом деле он единственный друг, который мне нужен.

Я наблюдаю, как Ванда вглядывается в измазанный памперс.

— «Сникерс»? — предполагает она и ошибается.

Следующий подгузник достается Ванессе. Это высокая платиновая блондинка с короткой стрижкой и проницательными голубыми глазами. В нашу первую встречу она пригласила меня в свой кабинет и тут же налетела с заявлениями о том, что тест оценки успеваемости — это сговор между приемными комиссиями, чтобы иметь возможность по всему миру обирать каждого абитуриента на восемьдесят долларов. «Ну? Что скажете в свою защиту?» — произнесла она напоследок и замолчала, чтобы перевести дыхание. «Я новый музыкальный терапевт», — представилась я. Она непонимающе уставилась на меня, потом взглянула в свой календарь и отлистала назад страницы. «Ой, — сказала она, — видимо, представитель центров «Каплан» приедет завтра».

Ванесса даже не посмотрела на подгузник.

— Мне это напоминает кучку, — сухо сказала она. — Две, если уж быть более точной.

Я прыскаю от смеха, но, похоже, шутка Ванессы понятна только мне. Алекса выглядит подавленной, потому что ее командные игры не воспринимаются серьезно. Вмешивается моя мама и забирает подгузник у сидящей на коврике Ванессы.

— Давайте поиграем в «Назови детеныша», — предлагает она.

Я чувствую, как в бок что-то кольнуло, и бессознательно поглаживаю в том месте рукой.

Мама читает с листа, который Алекса распечатала из Интернета:

— Детеныш льва…

Моя сестра вскидывает вверх руку.

— Львенок! — выкрикивает она.

— Верно! Детеныш рыбы…

— Икра? — гадает Ванесса.

— Малек, — отвечает Ванда.

— Такого слова нет, — возражает Изабель.

— Говорю тебе, я слышала этот вопрос в «Кто хочет стать миллионером?».

Неожиданно меня скручивает такая резкая боль, что я начинаю задыхаться.

— Зои!

Мамин голос доносится откуда-то издалека.

Я пытаюсь встать.

«Двадцать восемь недель, — думаю я, — слишком рано».

Меня опять словно режут изнутри. Я падаю на маму и чувствую между ногами что-то мокрое.

— Похоже, у меня только что отошли воды, — шепчу я.

Я опускаю глаза и вижу, что стою в луже крови.


Вчера вечером мы с Максом впервые заговорили об имени ребенка.

— Джоанна, — шепчу я, когда он погасил свет.

— Не хочу тебя разочаровывать, но это всего лишь я, — отвечает Макс.

Даже в темноте я вижу, как он улыбается. Макс из тех мужчин, которые, как я считала, никогда не обратят на меня внимания: высокий, широкоплечий, занимающийся серфингом, с копной белокурых волос и такой ослепительной улыбкой, что девушки-продавщицы роняют сдачу, а мамочки замедляют шаг, проходя возле нашего дома. Меня всегда считали умной, но даже при самой развитой фантазии меня нельзя назвать красавицей. Я — соседская девочка, из тех, кто стоит на танцах без кавалеров, чьи черты лица даже трудно вспомнить. Когда он впервые заговорил со мной — на свадьбе у своего брата, когда я подменяла вокалистку в группе (у той образовались камни в почках), — я принялась оглядываться по сторонам, уверенная, что он обращается к кому-то другому. Несколько лет спустя он признался, что никогда не умел общаться с девушками, но мой голос — словно наркотик: он просочился ему в вены и вселил мужество подойти ко мне во время пятнадцатиминутного перерыва между песнями.

Он думал, что женщина с дипломом магистра по истории музыки и разговаривать не захочет с человеком, который даже в колледж не ходил, а был заядлым серфингистом и зарабатывал на жизнь, подстригая газоны.

Я же не думала, что парень, за которым могла пойти любая особь с двумя Х-хромосомами, посчитает меня хотя бы симпатичной.

Прошлой ночью он осторожно положил свою руку на нашего ребенка — словно зонтиком накрыл.

— Мне казалось, что говорить о ребенке — плохая примета.

Это правда. По крайней мере, так всегда было для меня. Но мы уже так близки к финишу. Вот-вот пересечем финишную черту. Что может случиться плохого?

— Я передумала, — заявила я.

— Хорошо, в таком случае Элспет, — предлагает Макс. — В честь моей любимой тетушки.

— Пожалуйста, скажи, что ты только что это придумал.

Он смеется.

— У меня есть еще одна тетя, Эрминтруда.

— Ханна, — парирую я. — Стелла. Роза.

— Это цветок, — отвечает Макс.

— Да, но я же не предлагаю назвать ее Гвоздикой. Роза — красивое имя.

Он наклоняется над моим животом и прижимается к нему ухом.

— Давай у нее самой спросим, какое имя ей нравится, — предлагает Макс. — Думаю… погоди-ка… нет, постой, она дает знать ясно и четко… — Он поднимает на меня глаза, ухо все еще прижато к животу. — Берта, — произносит он.

Ребенок, как будто в ответ, резко пинает его в челюсть. И я уверена, что сейчас она дает понять, что все хорошо. Что говорить о ней совсем не плохая примета.


Меня выворачивает наизнанку, меня режут ножами. Я еще никогда не испытывала такой сильной боли, как будто она поселилась у меня внутри и отчаянно пытается вырваться наружу.

— Все будет хорошо, — бормочет Макс, сжимая мою руку, как будто мы соревнуемся в армрестлинге. Интересно, когда он успел приехать? И зачем меня обманывает?

Его лицо белее мела, и, несмотря на то что он всего в нескольких сантиметрах от меня, я едва различаю его. Вместо этого перед глазами размытое пятно из докторов и медсестер, которые заполнили крошечный родзал. В руку мне воткнули капельницу. Мой живот обвязан лентой, которая подсоединена к монитору для наблюдения за состоянием плода.

— У меня всего двадцать восемь недель, — задыхаясь, говорю я.

— Мы знаем, милая, — успокаивает сестра и поворачивается к врачам. — Я ничего не вижу на мониторе.

— Попробуй еще раз.

Я хватаю медсестру за рукав.

— Она… она слишком маленькая?

— Зои, — успокаивает меня сестра, — мы делаем все возможное. — Она нажимает на кнопку на мониторе и поправляет ленту на моем животе. — Не слышу сердцебиения.

— Что? — Я хочу встать, Макс пытается удержать меня на столе. — Почему не слышно?

— Привезите ультразвук! — бросает доктор Гельман, и через секунду в родзал ввозят аппарат.

На мой живот выдавливают холодный гель, а я корчусь от очередного приступа. Доктор впивается глазами в монитор эхоэнцефалографа.

— Вот головка, — спокойно комментирует она. — А вот сердечко.

Я вглядываюсь изо всех сил, но вижу лишь движущуюся серо-черную рябь.

— Что вы видите?

— Зои, мне нужно, чтобы ты на минутку расслабилась, — велит доктор Гельман.

Я закусываю губу. Слышу, как кровь стучит в висках. Проходит минута, еще одна. В комнате раздается лишь негромкое гудение аппаратов.

И потом доктор Гельман произносит то, что я уже и сама знаю.

— Зои, я не вижу сердцебиения. — Она смотрит мне в глаза. — Боюсь, что твой ребенок мертв.

В повисшей тишине раздается звук, который заставляет меня отпустить руку Макса и зажать уши руками. Звук, похожий на свист пули, на скрежет ногтями по доске, — звук разбитых надежд. Я никогда не слышала такого — такого выражения неприкрытой боли — поэтому не сразу понимаю, что этот звук издаю я сама.


Вот что я собрала с собою в роддом.

Ночную сорочку в крошечный голубой цветочек, хотя я не носила ночных сорочек с двенадцати лет.

Три пары белья для роженицы.

Смену одежды.

Маленький подарочный набор из бутылочки лосьона с какао-маслом и мылом в форме листьев для новой мамочки — его подарила мне мама одного из моих последних пациентов в ожоговом отделении.

Невероятно мягкую игрушку-свинку, которую мы с Максом купли много лет назад, еще во время моей первой беременности, закончившейся выкидышем, — тогда мы еще не утратили надежду.

Свой МР3-плеер, в который загружена музыка. Так много музыки. Когда я писала в Беркли диплом по музыковедению, моим руководителем был профессор, который впервые описал эффект музыкальной терапии во время рождения ребенка. И хотя проведенное исследование базировалось на взаимосвязи музыки и дыхания и связи дыхания со спонтанными нервными реакциями, но до того момента никто не проводил настоящих исследований, которые бы официально связывали дыхательные упражнения Ламазе с выбором музыки. Исследователь исходил из предположения о том, что женщина, которая на разных этапах родов будет слушать различную музыку, сможет использовать эту музыку для правильного дыхания, не напрягаться и, как следствие, снизить боль во время схваток.

В девятнадцать лет работа с человеком, результаты исследования которого широко применялись в родовспомогательной практике, казалась мне чем-то удивительным. Я и представить не могла, что пройдет двадцать один год, прежде чем я смогу испробовать его метод на себе.

Музыка чрезвычайно важна для меня, именно поэтому я так тщательно подбирала произведения, которые буду слушать во время схваток и потуг. Во время первых схваток я буду расслабляться под Брамса. На тот момент, когда схватки участятся и мне нужно будет следить за дыханием, я выбрала музыку с четким темпом и ритмом — «Лунную сонату» Бетховена. Для потуг, когда, я знаю, будет больнее всего, я подобрала несколько произведений — песни, вызывающие самые радостные эмоции из моего детства: рок-группы «РИО Спидвэгон», Мадонны, Элвиса Костелло и в придачу к ним Вагнера «Полет валькирий», чьи разгневанные взлеты и падения будут отражать то, что происходит в моем теле.

Я всем сердцем верю в то, что музыка может смягчить физическую боль при родах.

Я просто не знаю, поможет ли она справиться со скорбью.


Когда я рожала, я уже думала о том, что однажды все забудется. Я забуду, как доктор Гельман говорила о миоме слизистой, которую она хотела удалить еще до этого цикла ЭКО, — я отказалась от этой операции, потому что слишком торопилась забеременеть, — о миоме, которая сейчас намного выросла. Я забуду о том, что она говорила мне об отслоении плаценты. Забуду, как она осматривала мне шейку матки и негромко произнесла, что открытие шесть сантиметров. Я не увижу, как Макс схватит в руки мой плеер, и родзал заполнит Бетховен. Не увижу медсестер, медленно, с угрюмым видом скользящих по палате, — все было совсем не похоже на головокружительные, доводящие до хрипоты потуги и роды, которые я видела в передаче «Все о ребенке».

Я забуду, что у меня отошли воды, забуду, как кровью пропитались подо мной простыни. Забуду грустные глаза анестезиолога, который принесет соболезнования, а потом повернет меня на бок и сделает эпидуральную анестезию.

Я забуду, что перестала чувствовать ноги и подумала: «Ну вот, началось! Смогут ли они провести операцию, чтобы я ничего не почувствовала?»

Забуду, как открыла глаза после очередной схватки и увидела заплаканное лицо Макса, искаженное от боли, как и у меня самой.

Забуду, как велела Максу выключить Бетховена. Забуду то, что сама протянула руку (опередив Макса) и сбила МР3-плеер, он упал и разбился.

Забуду, какая после этого повисла тишина.

Мне уже другие расскажут, как мой ребенок, подобно серебряной рыбке, выскользнул у меня между ног. Доктор Гельман сказала, что это был мальчик.

«Но этого не может быть, — подумаю я, хотя и не буду этого помнить. — Берта должна быть девочкой». И потом, когда сознание будет угасать, я буду размышлять о том, в чем еще доктор ошиблась.

Я забуду, как медсестра завернула его в одеяло и надела на головку крошечную вязаную шапочку.

Не вспомню, как держала его на руках: его головку размером со сливу. Не вспомню его испещренное голубыми венами личико. Ровненький носик, надутые губки, гладкую кожу, где только-только наметились бровки. Тельце хрупкое, как у птички, — и бездыханное. Он мог бы уместиться на одной ладони и был легким, как пушинка.

Я не буду этого помнить до того момента, пока по-настоящему не поверю, что все произошедшее со мной — правда.


В затуманенном сознании я отматываю один месяц назад. В полночь мы с Максом лежим в постели.

— Ты не спишь? — спрашиваю я.

— Нет. Думаю.

— О чем?

Он качает головой.

— Да так.

— Волнуешься, — констатирую я.

— Нет. Просто размышляю, — серьезно отвечает он, — об оливковом масле.

— Оливковом масле?

— Да. Из чего его делают?

— Вопрос с подвохом? — удивляюсь я. — Из оливок.

— А подсолнечное масло из чего?

— Из подсолнечника.

— Тогда из чего делают детское масло? — спрашивает Макс.

На мгновение мы оба замолкаем. А потом заливаемся смехом. Смеемся так сильно, что у меня на глазах выступают слезы. В темноте я тянусь, пытаясь нащупать руку Макса, но не нахожу ее.


Когда я просыпаюсь, тени в палате исчезли, но дверь приоткрыта. Сперва я не могу вспомнить, где я. В коридоре раздается шум, и я вижу вереницу родственников — бабушки, дедушки, дети, подростки, которые весело спешат по коридору. В руках у них разноцветные воздушные шарики.

Я начинаю плакать.

У моей постели сидит Макс. Он неловко обнимает меня. В роли сестры милосердия Флоренс Найтингейл он не силен. Однажды на Рождество мы оба свалились с гриппом. В перерывах между приступами рвоты я доползала до спальни и делала ему холодные компрессы.

— Зои, ну как ты? — бормочет он.

— А ты как думаешь?

Я веду себя как стерва. Злость обжигает горло. Она заполняет место, где раньше лежал мой ребенок.

— Я хочу его видеть.

Макс замирает.

— Я…

— Позови сестру, — доносится из угла комнаты голос моей мамы. У нее заплаканные, опухшие глаза. — Ты слышал ее просьбу.

Макс кивает и выходит из палаты. Мама заключает меня в объятия.

— Так нечестно, — плачу я, и мое лицо искажает мука.

— Я знаю, Зои.

Она гладит меня по голове, а я льну к ней, как в детстве, когда мне было четыре и меня дразнили за веснушки. Или пятнадцать, когда я впервые влюбилась. От осознания того, что я никогда не смогу вот так успокоить собственного ребенка, я рыдаю еще сильнее.

В палату входит медсестра, за ней маячит Макс.

— Смотри, — говорит он, протягивая снимок нашего сына. Кажется, что снимок сделан, когда ребенок спит в кувезе. Ручки согнуты над головой. На подбородке крошечная ямочка.

Под снимком отпечаток ручки и ножки — оба такие крошечные, что кажутся игрушечными.

— Миссис Бакстер, примите мои соболезнования, — негромко говорит медсестра.

— Почему вы разговариваете шепотом? — спрашиваю я. — Почему вы все шепчете? Где, черт побери, мой ребенок?

Словно по волшебству в палату входит вторая медсестра с моим сыном на руках. Его одели, хотя все вещи велики. Я протягиваю к нему руки.

Однажды я целый день работала в блоке интенсивной терапии для новорожденных. Я играла на гитаре и пела недоношенным детям — это являлось частью развивающей терапии: у детей, к которым применялась музыкальная терапия, наблюдалась нормализация сердцебиения и возрастала степень насыщения крови кислородом, а некоторые исследования показывали, что недоношенные дети удваивали дневную норму прибавления в весе, когда им каждый день включали музыку. Я как раз работала с одной мамочкой, которая пела по-испански колыбельную своему ребенку, когда вошла работница медико-социальной службы и попросила меня помочь.

— Сегодня утром у Родригесов умер ребенок, — сказала она мне. — Вся семья ждет, когда придет их любимая сестра и проведет последнее омовение.

— Последнее омовение?

— Иногда это помогает, — пояснила работница. — Дело в том, что это большая семья, и, мне кажется, им нужна помощь.

Когда я вошла в отдельную палату, где ждала семья, я поняла почему. Мать сидела во вращающемся кресле с мертвым младенцем на руках. Ее лицо было словно высечено из камня. У нее за спиной топтался муж. Еще в палате в гробовом молчании толпились дяди, тети, бабушки и дедушки — в отличие от племянниц и племянников, которые с криками носились друг за другом вокруг больничной койки.

— Здравствуйте, — говорю я. — Я Зои. Вы не против, если я сыграю?

Я киваю на гитару, которая висит у меня за спиной.

Мать не отвечает. Я опускаюсь на колени перед креслом, в котором она сидит.

— Ваша дочь была настоящая красавица, — говорю я.

Женщина продолжает молчать, как и остальные присутствующие взрослые, поэтому я начинаю петь — ту же испанскую колыбельную, которую пела несколько минут назад:

Спи, моя малышка,

Спи, мое солнышко,

Спи, моя родная,

Моя кровиночка.

На мгновение дети, которые наматывали круги вокруг кровати, остановились. Взрослые, находящиеся в палате, недоуменно уставились на меня. Я приковала к себе их внимание, стала центром вместо несчастного младенца, на которого была направлена их энергия. Как только в комнату вошла медсестра и раздела младенца, чтобы искупать его в последний раз, я выскользнула из палаты, направилась к административному корпусу и покинула больницу.

Я десятки раз сидела у кровати умирающих детей и всегда полагала, что у них есть право перейти из этого мира в мир иной под последовательность нот, под любимую песню. Но сейчас все совершенно иначе. Я просто не могла играть роль Орфея для уже мертвого ребенка, когда мы с Максом прилагали все силы к тому, чтобы я забеременела.

Когда я притрагиваюсь к своему сыну, он холодный. Я кладу его у себя между ногами на больничный матрас и расстегиваю голубую пижамку, в которую его нарядила сердобольная медсестра. Кладу руку ему на грудь, но не слышу сердцебиения. «Спи, мое солнышко», — шепчу я.

— Хотите побыть с ним? — спрашивает медсестра, которая принесла моего сына.

Я поднимаю на нее глаза.

— А можно?

— Сколько захотите, — отвечает она. — Что ж…

Она не успевает закончить свою мысль.

— А где он лежит? — интересуюсь я.

— Прошу прощения?

— До того, как его принесли ко мне в палату, где он лежал? — Я смотрю на сестру. — В морге?

— Нет. У нас в детском отделении.

Она обманывает меня. Я знаю, что обманывает. Если бы он лежал с остальными детками в кувезе, его кожа не была бы холодной, как осеннее утро.

— Я хочу посмотреть.

— Боюсь, мы не можем…

— Отведите ее. — Мамин голос звучит властно. — Если ей это поможет, пусть посмотрит.

Сестры переглядываются. Потом одна выходит из палаты и вкатывает инвалидную коляску. Они помогают мне свесить ноги с кровати и сесть. Все это время я не выпускаю ребенка из рук.

Макс везет меня по коридору. За одной из дверей я слышу, как мычит одна из рожениц. Макс толкает коляску чуть быстрее.

— Миссис Бакстер хочет посмотреть, где лежит ее сын, — сообщает медсестра своей коллеге, как будто с подобными просьбами к ней обращаются ежедневно. Она ведет меня мимо столика дежурной к стеллажам, забитым упаковками с капельницами, детскими одеялами и подгузниками. Рядом с ними стоит маленький холодильник из нержавейки, вроде тех, что был у меня в общежитии в колледже.

Сестра открывает холодильник. До меня доходит не сразу, но когда я заглядываю внутрь и вижу белые стены и единственную полку, тут же все становится ясно.

Я прижимаю сына крепче, но он такой крошечный, что трудно понять, насколько крепко я его держу. Такое впечатление, что я держу пакет с перьями или мечту. Я встаю, сама не знаю почему — просто понимаю, что не могу больше смотреть на этот холодильник, — и внезапно у меня перехватывает дыхание, перед глазами все начинает вращаться, а грудь словно сжимает в тисках. В голове бьется единственная мысль, до того как я падаю на пол: не уронить сына. Настоящая мать никогда не уронит своего ребенка.


— Другими словами, — уточняю я у доктора Гельман, своего гинеколога, — вы утверждаете, что я — бомба замедленного действия?

После того как я потеряла сознание, пришла в себя и поведала врачу о своих симптомах, мне приписали гепарин. Компьютерная трехмерная томография показала, что мне в легкие попал сгусток крови — легочная эмболия. Сейчас гинеколог сообщила мне, что по результатам анализа у меня нарушена свертываемость крови. И приступы могут случаться снова и снова.

— Но не обязательно. Теперь, когда мы выявили у вас дефицит антитромбина III, мы можем приписать вам антикоагулянт — кумадин. Все лечится, Зои.

Я немного побаиваюсь двигаться, во мне живет уверенность, что я тряхну тромб и он переместится мне прямо в мозг — в результате аневризмы. Доктор Гельман заверяет меня, что уколы гепарина, которые мне делают, предотвратят подобные случаи.

В глубине души я чувствую себя так, будто проглотила камень, и это вызывает тревогу.

— А как получилось, что вы не выяснили этого раньше? — удивляется Макс. — Вы же делали все анализы.

Доктор Гельман поворачивается к нему.

— Дефицит антитромбина III не имеет к беременности никакого отношения. Это врожденное. Обычно он проявляется в раннем возрасте. Часто диагностировать нарушение свертываемости крови невозможно до тех пор, пока состояние человека не обострится вследствие какой-либо болезни. Например, пока он не сломает ногу. Или, как в случае с Зои, во время родов.

— Этот дефицит не имеет отношения к беременности, — повторяю я, изо всех сил цепляясь за слова врача. — Значит, теоретически, я могу иметь ребенка?

Гинеколог в нерешительности молчит.

— Эти два состояния взаимно не исключают друг друга, — отвечает она. — Но поговорим об этом через несколько недель.

Мы обе оборачиваемся на стук захлопнувшейся за спиной Макса двери.


Когда меня выписывают из больницы, санитар вывозит меня в кресле к лифтам, а Макс несет мои вещи. Я замечаю то, что так и не заметила за два дня пребывания в больнице, — одинокий лютик в крошечной стеклянной вазе у двери моей палаты. Моя палата единственная по коридору, где есть ваза. Я понимаю, что это некий знак, сигнал для эксфузионистов, врачей-стажеров и медсестер, входящих в палату, что тут безрадостное место, что здесь, в отличие от остальных палат рожениц, случилось нечто ужасное.

Пока мы ожидаем, как откроются двери лифта, подвозят еще одну женщину. У нее на руках младенец, а к подлокотнику кресла привязан поздравительный воздушный шарик. За ней спешит муж с охапкой цветов.

— Услышал папочку? — сюсюкает женщина, когда младенец заворочался. — Машешь ему?

Раздается звонок, двери лифта разъезжаются. Кабина пуста, места хватит для обеих. Первой в лифт ввозят женщину, потом санитар начинает толкать мое кресло, чтобы поставить рядом с ней.

Однако Макс преграждает ему путь.

— Мы поедем следующими, — заявляет он.

Мы едем домой в грузовичке Макса. В кабине пахнет глиной и свежескошенной травой, хотя в кузове нет ни газонокосилки, ни триммера. Интересно, кто сейчас выполняет заказы? Макс включает радио, ловит музыкальную станцию. Это непросто — обычно мы спорим, какую станцию слушать. Он любит слушать «Новости автопрома» на национальном радио, викторины с участием знаменитостей и любые новостные программы. Но он не любит, чтобы звучала музыка, когда он сидит за рулем. Я же не могу и пятисот метров проехать без того, чтобы не подпевать песне.

— На эти выходные обещали хорошую погоду, — говорит Макс. — Жару.

Я смотрю в окно. Нам красный. Рядом с нами остановилась машина: за рулем мамочка, на заднем сиденье двое детей, которые едят зоологическое печенье.

— Я подумал, может, нам съездить на пляж?

Макс увлекается серфингом; наступили последние летние деньки. Обычно он ездит поплавать на доске. Только сейчас все не так, как обычно.

— Может быть, — отвечаю я.

— Я тут подумал, — продолжает Макс, — там хорошее место. — Он сглатывает. — Ну, ты понимаешь… для праха.

Мы назвали сына Даниэлем и кремировали его. Прах отдали в крошечной керамической урне в форме детского башмачка, перевязанного голубой ленточкой. Откровенно говоря, мы не обсуждали, что станем делать с прахом, но теперь я понимаю, что Макс прав. Я не хочу, чтобы эта урна стояла на кухонном столе. Не хочу закапывать ее на заднем дворе, как мы закопали нашу умершую канарейку. Думаю, пляж — отличное место, если не сказать исполненное особого значения. Но опять же, какие у меня еще варианты? Мой ребенок не был зачат в романтическом месте наподобие Венеции, где я могла бы развеять его прах по речке По, или под звездами Танзании, где я могла бы открыть урну, чтобы прах развеял ветер Серенгети. Он был зачат в пробирке в Центре планирования семьи — я же не могу разбросать прах по коридорам клиники.

«Может быть» — это единственное, что я сейчас была способна сказать Максу.

Мы поворачиваем к дому и замечаем возле него машину моей мамы. Она намерена побыть рядом, пока Макс на работе, чтобы удостовериться, что со мной все в порядке. Она выходит из машины и подходит к нашему грузовичку, чтобы помочь мне выбраться.

— Что тебе приготовить, Зои? — спрашивает она. — Чаю? Горячего шоколада? Мы можем посмотреть на видео сериал «Настоящая кровь»…

— Я просто хочу полежать, — отвечаю я и, когда они с Максом спешат мне помочь, отмахиваюсь.

Медленно, держась за стену, чтобы не упасть, я иду по дому. Но вместо того чтобы войти в нашу спальню в конце коридора, ныряю в комнатку поменьше, справа.

Еще месяц назад здесь был мой импровизированный кабинет — место, куда раз в неделю приходила Алекса, чтобы сверить счета. Недавно мы с Максом за одни выходные перекрасили ее в солнечно-желтый цвет, поставили кроватку и пеленальный столик, которые купили на распродаже, уплатив за все сорок долларов. Пока Макс таскал тяжести, я расставляла на полке свои любимые еще с детства книги: «Там, где живут чудовища», «Гарри — испачкавшийся пес», «Шляпы на продажу».

Но сейчас, когда я открыла дверь, у меня даже дух захватило. Вместо детской кроватки и пеленального столика стояла старая чертежная доска, которую я использовала в качестве письменного стола. Снова подключен и гудит мой компьютер. Рядом аккуратно сложены мои папки. А мои инструменты — джамбе, банджо, гитары и колокольчики — выстроились вдоль стены. Единственным напоминанием о том, что здесь некогда была детская, остались стены — солнечно-желтые. Именно с этим цветом ассоциируются у человека чувства, от которых он улыбается.

Я ложусь на плетеный коврик посреди комнаты и подтягиваю колени к груди. В коридоре раздается голос Макса:

— Зои! Зои! Ты где?

Я слышу, как он распахивает дверь спальни, заглядывает туда и быстро уходит. Потом открывается дверь, и он видит меня.

— Зои! Что-то не так? — восклицает он.

Я обвожу взглядом комнату, эту не-детскую комнату, и вспоминаю мистера Докера: вот что значит понимать, где ты находишься. Как будто очнуться от самого сладкого сна и обнаружить у себя в горле сотни ножей.

— Все! — шепчу я.

Макс опускается рядом со мной на пол.

— Нам нужно поговорить.

Я не смотрю на него. Я продолжаю лежать на полу. Продолжаю смотреть прямо перед собой. Мой взгляд упирается в батарею. Макс забыл вытащить из розеток заглушки. Все розетки закрыты этими плоскими пластмассовыми крышками, чтобы ребенка не ударило током.

Слишком, черт побери, поздно.

— Не сейчас, — отвечаю я.


Человек теряет ключи, бумажник. Можно потерять работу или вес.

Можно потерять деньги. Или ум.

Потерять надежду, веру. Можно потеряться в пространстве.

Можно потерять из виду друзей.

Потерять голову. Сознание.

Можно потерять ребенка — так говорят.

Только я точно знаю, где он сейчас находится.


На следующее утро я просыпаюсь, а грудь — каменная. Мне даже больно дышать. У меня нет ребенка, но, видимо, мое тело еще этого не знает. Медсестры в больнице предупреждали об этом. Раньше делали укол, чтобы предотвратить лактацию, но у препарата множество побочных эффектов, поэтому единственное, что им оставалось — отпустить меня домой, не забыв честно предупредить о возможных последствиях.

Половина Макса не тронута. Вчера он спать не ложился; я не знаю, где он ночевал. Сейчас Макс уже уехал на работу.

— Мама! — зову я, но никто не идет.

Я сажусь и замечаю на прикроватной тумбочке записку. «Ушла в магазин» — написано маминым почерком.

Я роюсь в больничных выписках. Но никому в голову не может прийти оставить женщине, у которой родился мертвый ребенок, телефоны специалиста по лактации.

Ощущая себя полной дурой, я набираю рабочий номер доктора Гельман. Трубку снимает ее секретарь — милая девушка, с которой я встречалась ежемесячно в течение полугода.

— Здравствуйте, это Зои Бакстер, — представляюсь я.

— Зои! — радостно восклицает она. — Слышала, что вас привезли в пятницу! Ну? Кто? Мальчик или девочка?

По ее захлебывающемуся голосу я понимаю, что она понятия не имеет о том, что произошло в выходные. Слова, будто пожухлые листья, слетают с моих губ.

— Мальчик.

Это единственное, что мне удается выговорить.

Даже ткань футболки причиняет мне мучительную боль.

— Я могу поговорить с акушеркой?

— Конечно, сейчас соединю, — отвечает секретарша.

Я жду у телефона, молясь об одном — чтобы, по крайней мере, акушерка была в курсе случившегося.

В трубке щелкает.

— Зои, — негромко говорит акушерка, — как вы себя чувствуете?

— Молоко… — задыхаюсь я. — Можно что-нибудь сделать, чтобы оно не прибывало?

— Немногое, придется сцеживаться, — отвечает она. — Можно принять обезболивающее. Попробуйте положить в бюстгальтер охлажденные капустные листья — не знаю почему, но они помогают снять воспаление. Если есть шалфей, добавьте его в еду. Или заварите чай. Шалфей подавляет лактацию.

Я благодарю за совет и нажимаю «отбой». Когда я пытаюсь положить трубку на место, телефон задевает часы и нечаянно включает радио. Я настроила будильник на классическую музыку, потому что мне легче просыпаться в шесть утра под оркестровые композиции, нежели под роковые мотивы.

Флейта. Взлеты и падения струнных. Пульсирующее ворчание тубы и трубы. «Полет валькирий» Вагнера отлетает от стен к потолку и полу, наполняя комнату хаосом и возбуждением.

Это произведение записано на одном из дисков, лежащих в нераспакованных вещах, которые я собирала на роды.

Это произведение так и не заиграло во время моих родов, хотя я и родила ребенка.

Молниеносным движением я хватаю радио и вырываю штепсель из розетки. Поднимаю радио высоко над головой и швыряю его через комнату. Оно разбивается о паркет с таким крещендо, что сам Вагнер бы гордился.

Когда в комнате повисает тишина, я слышу свое прерывистое дыхание. Как объяснить все это Максу? Или маме, которая заглядывает в комнату с полной сумкой и натыкается на эту сцену?

— Нормально, — убеждаю я себя. — Ты сможешь. Нужно просто собрать осколки.

В кухне я нахожу черный мешок для мусора, веник и совок. Собираю обломки радио и складываю их в мешок. Мелкие осколки и проводки я сметаю в совок.

«Собрать осколки».

На самом деле все просто. Впервые за двое суток я чувствую душевный подъем, у меня есть цель. Я звоню на работу доктору Гельман второй раз за последние десять минут.

— Это опять Зои Бакстер, — говорю я. — Я бы хотела записаться на прием.


Было несколько причин, объясняющих, почему я поехала домой с Максом в первую нашу встречу:

1. От него пахло летом.

2. Я не из тех девушек, которые идут домой с первым встречным. Никогда так не поступала.

3. Он истекал кровью.

Несмотря на то что это была свадьба брата, Макс целый вечер только и ждал, когда у моего музыкального коллектива будет перерыв. Когда остальные ребята выходили покурить или выпить стаканчик водички в баре, я опускала глаза и видела, что у сцены стоит Макс с прохладительным напитком для меня.

В тот вечер я поняла, что он не пьет крепких напитков из солидарности: я была на работе, пить мне было нельзя, поэтому и Макс не пил. Я, помнится, подумала, как это мило с его стороны. Многим парням такое даже в голову бы не пришло.

С молодоженами я знакома не была, потому что меня в последний момент пригласили подменить вокалистку, но поверить в то, что Рейд с Максом братья, было просто невозможно. Они были абсолютно разными не только внешне — Рейд высокий и атлетически сложенный, как профессиональный гольфист или теннисист, тогда как от Макса веяло брутальной красотой и силой, — но и по характеру. Похоже, все друзья Рейда были банкирами или адвокатами, которые любят слушать только самих себя, а их жен и подружек звали то ли Маффи, то ли Винкс. Молодую жену Рейда звали Лидди, она была родом из Массачусетса и постоянно благодарила Бога — за погоду, за вино, за то, что ее бабуля Кейт дожила до этого дня и увидела обручальное кольцо на пальце внучки. По сравнению с остальными гостями на свадьбе Макс был глотком свежего воздуха: он никого из себя не строил. К полуночи, когда мы уже должны были закругляться, я знала, что Макс занимается ландшафтным бизнесом, что зимой он чистит снег, что за белесый шрам на его щеке — удар бейсбольным мячом — вина лежит на старшем брате. Что у Макса аллергия на моллюсков. Он же узнал, что я могу пропеть алфавит в обратном порядке, умею играть на десяти музыкальных инструментах и страстно хочу иметь семью. Большую семью.

Со своего места на сцене я повернулась к музыкантам. В нашем репертуаре последней должна была звучать песня Донны Саммер «Последний танец». Но собравшиеся мало напоминали любителей диско, поэтому я повернулась к парням за спиной.

— Вы знаете блюз Этты Джеймс? — спросила я, и клавишник наиграл первые ноты «Наконец».

Иногда, когда я пою, я закрываю глаза: каждый мой вдох — гармония; барабанная дробь — мой пульс, мелодия течет по венам. Вот что означает полностью раствориться в музыке, стать симфонией из нот, пауз и тактов.

Когда я закончила исполнять песню, раздался шквал аплодисментов. Я слышала, как громко хлопает Рейд: «Браво!» И щебетание подружек Лидди: «…лучшие музыканты на свадьбе, каких я только слышала… дашь мне их визитную карточку».

— Большое спасибо, — пробормотала я, наконец открыла глаза и тут же встретилась с пристальным взглядом Макса.

Неожиданно какой-то мужчина бросился к сцене, споткнулся и завалился на барабаны. Он был в стельку пьян и, судя по южному акценту, — одним из родственников со стороны невесты или другом ее семьи.

— Эй, милашка! — веселился он, хватая меня за подол черного платья. — Знаешь, кто ты?

Бас-гитарист шагнул вперед, заслоняя меня от хулигана, но мне на выручку уже кинулся Макс.

— Сэр, — вежливо сказал он, — сдается, вам лучше уйти.

Пьяный оттолкнул его и схватил меня за руку.

— Ты, — продолжал он заплетающимся языком, — чертова сладкоголосая пташка!

— Не смей ругаться в присутствии дамы! — возмутился Макс и ударил его под дых.

Дебошир упал на вопящий котильон из подружек невесты и запутался в их длинных вечерних платьях.

В эту секунду какой-то бегемот в смокинге схватил Макса и перебросил через себя.

— Вот тебе за то, что ударил моего отца! — заявил он.

Макс свалился без сознания.

Завязалась настоящая драка — Хэтфилды против Макоев. Переворачивались столы, благообразные старушки срывали друг у друга ленты со шляпок. Музыканты похватали свои инструменты, боясь, что в пылу скандала их переломают. Я спрыгнула со сцены и склонилась над Максом. У него из носа и рта текла кровь, а ссадина на лбу кровоточила — он стукнулся о сцену, когда падал. Я положила его голову себе на колени и согнулась над ним, пытаясь заслонить от дерущихся.

— Это, — сказала я, как только у Макса задрожали веки и он открыл глаза, — было глупо.

Он усмехнулся.

— Я не согласен, — ответил он. — Я оказался в твоих объятиях.

У него так сильно текла кровь, что я настояла на том, чтобы отправиться в больницу. Он дал мне ключи от своего грузовичка и позволил сесть за руль, а сам прижимал салфетку к разбитому лбу.

— Похоже, свадьба Рейда оставит незабываемый след в памяти гостей, — задумчиво пробормотал он.

Я промолчала.

— Ты злишься на меня, — продолжал Макс.

— Это был комплимент, — наконец сказала я. — Ты ударил человека за то, что он отвесил мне комплимент.

Он ответил не сразу.

— Ты права. Я должен был дождаться, пока он сорвет с тебя платье.

— Он бы не сорвал с меня платье. Его бы остановили музыканты.

— Я хотел выступить в роли твоего спасителя, — признался Макс, и я взглянула на него в зеленоватом свечении приборной панели.

В больнице я сидела с Максом в приемном покое.

— Необходимо будет накладывать швы, — сказала я.

— И не только швы, — откликнулся он. — Начнем с того, что мой брат — и я в этом абсолютно уверен! — больше никогда не захочет со мной разговаривать.

Я не успела ответить. Отодвинув занавеску, вошел врач, представился. Натянул резиновые перчатки и спросил, что произошло.

— Я обо что-то ударился, — ответил Макс.

Он поморщился, когда врач стал ощупывать его рану на голове.

— Обо что?

— О кулак.

Врач достал из кармана халата фонарик и велел Максу следить за крошечным лучиком света. Я наблюдала, как он закатывает глаза, водит ими из стороны в сторону. Тут он поймал мой взгляд и подмигнул.

— Необходимо наложить швы, — подтвердил мои прогнозы врач. — Похоже, сотрясения нет, но было бы неплохо, если бы на ночь вы не оставались в одиночестве. — Он отодвинул занавеску смотровой. — Сейчас принесу инструменты и нитки.

Макс взглянул на меня, в его глазах застыл немой вопрос.

— Конечно, я останусь, — ответила я. — Врач же сказал.


Через неделю я вернулась к работе в ожоговом отделении больницы. Первым пациентом оказалась Серена, одна из моих частных подопечных, четырнадцатилетняя девочка из Доминиканской Республики. Она сильно пострадала во время пожара в доме, ее лечили на родине, но все закончилось обезображенным лицом и шрамами по всему телу. Она целых два года пряталась в темноте родного дома, до того как попала в Род-Айленд и ей не начали делать пересадку кожи. Во время визитов в ожоговое отделение я по целому часу уделяю ей, хотя изначально мало кто понимал, чем музыкальная терапия может помочь Серене. Она ослепла из-за катаракты, которая развилась, когда ее изуродованные шрамами веки перестали закрываться, и руками она двигала плохо. Сперва я просто пела ей, пока она не начала мне подпевать. В конечном счете я переделала под нее гитару, настроила инструмент на одну открытую струну, а потом оснастила ее металлической пластиной, слайдом, чтобы она могла играть. Я прикрепила липучки к тыльной стороне грифа, чтобы она буквально чувствовала аккорды, которые учится брать.

— Привет, Серена, — говорю я, стуча в дверь ее палаты.

— Привет, незнакомка, — отвечает она.

Я слышу, что она улыбается.

Я, как ни эгоистично это звучит, рада, что она слепая. Именно поэтому мне не придется, как несколько минут назад, когда я разговаривала с медсестрами на посту, разряжать неловкую обстановку, когда она не будет знать, как выразить свои соболезнования. Серена даже не знала, что я была беременна; именно поэтому она и не знает, что ребенок умер.

— Где ты была? — спрашивает она.

— Болела, — отвечаю я, ставя у ее кровати стул и укладывая гитару у себя на коленях. Я начинаю настраивать ее, девочка тянется за своим инструментом. — А ты чем занималась?

— Как обычно, — отвечает Серена. У нее перебинтовано лицо — еще не отошла от последней операции. Говорит она невнятно, но после стольких сеансов я научилась ее понимать. — У меня для тебя сюрприз.

— Правда?

— Да. Послушай. Он называется «Третья жизнь».

Я заинтригованно выпрямляюсь. Это название родилось во время наших сеансов в течение последних двух месяцев, когда мы обсуждали разницу между ее первой жизнью, до пожара, и второй — после него. «А как же третья жизнь? — поинтересовалась я у Серены. — Какой ты себя представляешь, когда все операции будут позади?»

Я слушаю слабенькое сопрано Серены, которое прерывается пиканьем и жужжанием присоединенных к ее телу мониторов.

Никаких пряток в темноте,

Ни зла, ни боли,

Возможно, внешне я и изменилась,

Но внутри осталась той же девчонкой.

На втором куплете, когда мелодия ее песни прочно засела у меня в голове, я начала подбирать мотив на своей гитаре. Я остановилась, когда она перестала петь, а когда она провела рукой по грифу гитары, я захлопала в ладоши.

— Это самая лучшая песня, что я слышала, — сказала я Серене.

— Ради этого стоит страдать?

Однажды во время нашего сеанса Серена играла рейнстиком, «дождевой палкой», постоянно переворачивая его и все более возбуждаясь. Когда я поинтересовалась, о чем напоминает ей шум, который издавал этот музыкальный инструмент, она призналась: о последних днях жизни на родине, в Доминикане. Она шла домой из школы, и начался ливень. Она знала точно, потому что ступала по образовавшимся лужам и потому, что намокли ее волосы. Она не могла чувствовать капли кожей, потому что вся была покрыта шрамами. Что она действительно никогда не могла понять: почему она не чувствует капли дождя, но такая мелочь, как насмешки какого-то ее одноклассника, который обзывал ее невестой Франкенштейна, пронзали ее, словно раскаленным мечом.

Именно в тот момент она решила больше никогда не выходить из дома.

Музыкальная терапия направлена на излечение пациента, а не самого терапевта. Однако маленькая капля на деке гитары говорит о том, что я, должно быть, плачу. Как и Серена, я совершенно не чувствовала, что по моим щекам текут слезы.

Я сделала глубокий вдох.

— Какой куплет ты любишь больше всего?

— Второй, наверное.

Я вернулась в знакомую колею: учитель — ученик, психотерапевт — пациент. И стала тем, кем была раньше.

— Объясни почему, — прошу я.


Я не знаю, где Макс нашел эту лодку, но, когда мы приезжаем на пристань в Наррагансетт-бей, нас уже ждет арендованная лодка. Прогноз погоды ошибся: было холодно и мокро. Я совершенно уверена, что в это утро мы единственные, кто взял моторку. У лица клубится туман, я застегиваю молнию на куртке до самого подбородка.

— Садись первой, — велит Макс и придерживает лодку, чтобы я могла шагнуть на борт. Потом он передает мне картонную коробку, которая лежала между нами во время всего пути на пляж.

Макс заводит мотор, мы несемся в море, медленно огибая буи и спящие парусные яхты, чтобы не создавать корабельных волн. Барашки протягивают свои крошечные пальчики через борт нашей маленькой шлюпки — у меня намокают кроссовки.

— Куда мы плывем? — пытаюсь я перекричать мотор.

Макс не слышит меня или делает вид, что не слышит. Он в последнее время часто так поступает. Он возвращается домой почти за полночь, и я понимаю, что в такое время он не может обрезать деревья, высаживать саженцы, стричь газоны, даже заниматься серфингом. Свои поздние возвращения он использует как предлог, чтобы спать на диване. «Не хотел тебя будить», — постоянно говорит он, как будто это я в чем-то виновата.

Если честно, еще даже утро не наступило. Идея выйти в море, когда океан спокоен, принадлежала Максу — ни тебе рыболовецких траулеров, ни отдыхающих. Я сижу посреди скамьи, у меня на коленях коробка. Когда я закрываю глаза, шум мотора и пенящихся волн сливается в рэповый ритм. Я постукиваю пальцами по металлическому сиденью, пытаясь подыграть.

Спустя десять минут Макс глушит мотор. Мы дрейфуем на волнах, которые расходятся от нашей лодки.

Он сидит напротив меня, руки зажаты между коленями.

— Как думаешь, что нужно делать?

— Не знаю.

— Ты хочешь…

— Нет, — отвечаю я, швыряя ему коробку. — Лучше ты.

Он кивает и достает из коробки крошечную голубую керамическую туфельку. Ветер приносит несколько упаковок от арахиса. Меня охватывает паника: а если в самый неподходящий момент налетит сильный порыв ветра? А если прах останется у меня в волосах, на моей куртке?

— Наверное, нужно что-то сказать, — бормочет Макс.

Мои глаза наполняются слезами.

— Мне очень жаль, — шепчу я.

За то, что не нахожу нужных слов.

За то, что не сделала этого сразу.

За то, что не смогла сохранить тебя внутри себя еще несколько недель.

Макс тянется через разделяющее нас пространство и сжимает мою руку.

— Мне тоже.

В действительности мой ребенок становится всего лишь вздохом в холодном воздухе — облачком дыма. Прах разлетается мгновенно. Если бы я на миг закрыла глаза, то с легкостью могла бы делать вид, что его и не было.

Но я представляю, как пепел оседает на поверхность бушующего океана. Представляю, как сирены на дне морском поют ему: «Добро пожаловать домой».


Макс опаздывает на встречу с доктором Гельман и боком заходит в ее обшитый панелями кабинет. От него воняет перегноем.

— Прошу прощения, задержался на работе, — извиняется он.

А раньше он являлся за десять минут до назначенного времени. Однажды, когда сломался его грузовик, он бежал с образцом спермы в клинику, чтобы успеть в тот временной интервал, когда можно было оплодотворить отобранные яйцеклетки. Но за две недели после моей выписки из больницы все наши разговоры свелись к погоде, покупкам и тому, что бы я хотела посмотреть по телевизору. Он опускается рядом со мной в кресло и выжидательно смотрит на гинеколога.

— С ней все в порядке?

— Нет никаких причин волноваться о здоровье Зои, — отвечает доктор Гельман. — Теперь, когда мы знаем о тромбофилии, ее можно вылечить. А касательно фибром, которые мы обнаружили под плацентой, то будем надеяться, что при отсутствии гормонального перепада, который свойствен беременности, они вновь уменьшатся в размерах.

— А как же со следующим разом? — спрашиваю я.

— Откровенно говоря, я бы не ожидала появления еще одного тромба, пока мы держим вас на кумадине…

— Нет, — перебиваю я, — я говорю о том, когда опять забеременею. Вы же говорили, что мы можем снова попробовать.

— Что? — восклицает Макс. — Какого черта!

Я поворачиваюсь к мужу.

— У нас осталось три эмбриона. Три замороженных эмбриона. Мы же не опустили руки, когда у меня случился выкидыш. Нельзя сейчас сдаваться…

Макс поворачивается к доктору Гельман.

— Скажите ей. Объясните, что это плохая идея.

Гинеколог проводит большим пальцем по корешку своей записной книжки.

— Вероятность того, что у вас опять произойдет отслоение плаценты, — от двадцати до пятидесяти процентов. Кроме того, существуют и другие риски, Зои. Например, преэклампсия: высокое давление и отеки, что повлечет уколы магнезии, чтобы предотвратить приступы. У вас может случиться удар…

— Господи Боже… — бормочет Макс.

— Но можно попробовать, — твержу я, глядя ей прямо в глаза.

— Да, — отвечает она. — Можно, зная обо всех рисках.

— Нет!

Слово едва слышно. Макс встает.

— Нет, — повторяет он и покидает кабинет.

Я бегу за ним, догоняю в коридоре и хватаю за рукав. Он сбрасывает мою руку.

— Макс! — кричу я ему вслед, но он направляется к лифту. Заходит в кабину. Я едва успеваю добежать до дверей, заскакиваю внутрь и становлюсь рядом с ним.

В лифте, кроме нас, мамочка с коляской. Макс смотрит прямо перед собой.

Раздается звон колокольчика, двери лифта разъезжаются, женщина выталкивает коляску.

— Я всегда хотела только этого, — говорю я, когда мы остаемся одни. — Всегда хотела иметь ребенка.

— А если я хотел не этого?

— Раньше ты тоже хотел детей.

— Да? Раньше ты тоже хотела спать со мной, — возразил Макс. — Видимо, мы оба немного изменились.

— О чем ты говоришь? Я до сих пор хочу тебя.

— Ты хочешь мою сперму. Все это… эта суета вокруг ребенка… переросла в нечто большее, чем ты и я. Уже даже и нас нет. Осталась только ты и этот ребенок, которого, похоже, мы не можем иметь. И чем сложнее его родить, тем больше воздуха он забирает, Зои. Для меня места совсем не осталось.

— Ты ревнуешь? Ревнуешь к ребенку, которого еще даже не существует?

— Я не ревную. Мне одиноко. Я хочу вернуть свою жену. Я хочу вернуть ту девушку, которая раньше хотела проводить со мной время, читать некрологи вслух и проехать восемьдесят километров только для того, чтобы увидеть, в каком городишке мы окажемся. Хочу, чтобы ты звонила мне на сотовый, чтобы поговорить со мной, а не просто напомнить, что в четыре нам нужно быть в клинике. А сейчас… сейчас ты хочешь опять забеременеть, даже если беременность может тебя убить. Когда ты остановишься, Зои?

— Беременность меня не убьет, — упорствую я.

— В таком случае она убьет меня. — Он поднимает глаза. — Это тянется девять лет. Дальше я так не могу.

От его взгляда, от горькой пилюли правды у меня мурашки бегут по телу.

— Тогда мы могли бы найти суррогатную мать. Или усыновить ребенка…

— Зои, — отвечает Макс, — я имею в виду, что я так больше не могу. Нас больше нет.

Двери лифта разъезжаются. Мы на первом этаже, лучи послеполуденного солнца проникают через стеклянные двери парадного входа в клинику. Макс выходит из лифта, а я остаюсь.

Я убеждаю себя, что это всего лишь игра света. Оптическая иллюзия. Вот я его вижу, а через секунду кажется, что его никогда здесь и не было.

Фонограмма 1 «Ты дома» • Фонограмма 2 «Дом на улице Надежды» Фонограмма 3 «Бегущая от любви» Фонограмма 4 «Последняя» Фонограмма 5 «Выходи за меня замуж» Фонограмма 6 «Вера» Фонограмма 7 «Русалка» Фонограмма 8 «Обычная жизнь» Фонограмма 9 «Там, где ты» Фонограмма 10 «Песня Самми»

Макс


Я всегда думал, что у меня будут дети. Я к тому, что так думает большинство парней: ты рождаешься, взрослеешь, заводишь семью, умираешь. Я всего лишь хочу, чтобы если уж в этой цепочке и суждено быть какой-то отсрочке, то пусть это будет последний пункт.

И не нужно делать из меня главного злодея. Я тоже хотел ребенка. И не потому, что всю свою жизнь только и мечтал, что стать отцом, а по более прозаичным причинам.

Просто потому, что ребенка хотела Зои.

Я делал все, о чем она просила. Я перестал употреблять кофеин, начал носить длинные семейные трусы вместо плавок, стал бегать трусцой, а не ездить на велосипеде. Придерживался диеты, которую она откопала в Интернете, чтобы повысить способность к оплодотворению. Я перестал класть на колени ноутбук. Я даже посетил сумасшедшего иглотерапевта, который нагревал иглы над огнем и втыкал в опасной близости от моих яичек.

Когда ничего не помогло, я обратился к урологу и заполнил анкету на десять страниц, в которой мне предлагалось ответить на вопросы типа «У вас бывает эрекция?», «Сколько было у вас сексуальных партнеров?», «Ваша жена во время интимного контакта получает оргазм?»

Я вырос в семье, где не очень-то откровенничали о подобных вещах и к врачам обращались лишь тогда, когда ненароком отпилишь палец цепной пилой. Я не хочу показаться мямлей, но вы должны понять, что деликатные стороны жизни — ЭКО, мастурбация и принудительное семяизвержение — не из тех вещей, к которым я привык.

У меня было предчувствие, что проблемы с зачатием не только у Зои. Мой брат Рейд женат уже больше десяти лет, но до сих пор не смог обзавестись потомством. Разница заключалась лишь в том, что Рейд с Лидди, вместо того чтобы тратить больше десяти тысяч долларов на клиники, неистово молились.

Зои уверяла, что доктор Гельман скорее добьется успеха, чем Господь Бог.

Как выясняется, у меня общее количество сперматозоидов равно шестидесяти миллионам. Впечатляет, не правда ли? Но когда начинаешь оценивать их форму и скорость, неожиданно их количество сокращается до четырехсот тысяч. Что для меня казалось внушительной цифрой. Но представьте, что вы бежите Бостонский марафон с еще пятьюдесятью девятью миллионами опьяненных эйфорией бегунами, и тут-то пересечь финишную черту становится намного труднее. Прибавьте к моим проблемам бесплодие Зои, и мы уже рассматриваем возможность ЭКО и ИКСИ.

И еще вопрос в деньгах. Не знаю, как люди находят деньги на ЭКО. Одна попытка стоит пятнадцать тысяч долларов, включая лекарства. Нам еще повезло, что мы живем в Род-Айленде, здесь штат обязывает страховые компании покрывать медицинскую страховку замужним женщинам детородного возраста (от двадцати пяти до сорока лет), которые не могут зачать естественным путем, тем не менее остаются еще три тысячи долларов наличными за каждый цикл живых эмбрионов и шесть сотен — за каждый цикл замороженных. Страховка не покрывает ИКСИ — когда сперма вводится непосредственно в яйцеклетку (полторы тысячи долларов), заморозку эмбрионов (еще тысяча долларов), хранение замороженных эмбрионов (восемьсот долларов в год). Я веду к тому, что даже со страховкой, еще до финансового кошмара с этим последним циклом, мы остались на мели.

Откровенно говоря, я не могу сказать, в какой именно момент все пошло не так. Может быть, еще в первый раз, или в пятый, или в пятнадцатый, когда Зои стала высчитывать дни своего менструального цикла и прыгать в кровать со словами: «Давай! Давай!» Наша сексуальная жизнь превратилась в семейный обед на День благодарения в недружной семье — ты обязан присутствовать на этом обеде, несмотря на то что у тебя совершенно нет для этого настроения. Может быть, это произошло в тот момент, когда мы начали пробовать ЭКО; когда я понял, что Зои не остановится ни перед чем в своем желании забеременеть; что «хочу» превратилось в «надо», а «надо» — в одержимость. Или, возможно, в ту минуту, когда я почувствовал, что Зои и этот ребенок на одной странице, а я остался где-то за бортом. В моем браке для меня больше не осталось места — меня используют только в качестве генетического материала.

Многие обсуждают, через что приходится пройти женщинам, когда они не могут иметь ребенка. Но все всегда забывают о мужчинах. Позвольте вам сообщить, что мы чувствуем себя неудачниками. Мы почему-то не способны на то, что у других мужчин получается без труда… то, чего другие мужчины часто предпочитают избегать. Правда это или нет, виноват ты или нет, но общество смотрит на мужчину по-особому, если он не может иметь детей. Целая книга Ветхого Завета посвящена тому, кто кого породил. Даже знаменитые секс-символы, от которых женщины теряют головы, такие как Дэвид Бэкхем, Брэд Питт и Хью Джекман, всегда на страницах журнала «Пипл» держат на руках кого-то из своих детей. (Мне ли этого не знать: в клинике, занимающейся искусственным оплодотворением, я, пока ждал, перечитал почти все журналы.) Может быть, сейчас и двадцать первый век, но звание настоящего мужчины до сих пор тесно связано с его способностью продолжать род.

Знаю, я не виноват. Знаю, что не должен чувствовать себя неполноценным. Я знаю, что это заболевание, и, случись у меня остановка сердца или перелом ноги, я бы не считал себя слизняком, если бы нуждался в операции или гипсе, — тогда почему я испытываю неловкость из-за бесплодия?

Потому что в длинном-длинном списке это еще одно доказательство того, что я неудачник.


Осенью очень тяжело найти работу тому, кто занимается ландшафтами. Я сбиваю львиную долю оставшихся листьев, коротко стригу газоны, подготавливая их к зиме. Обрезаю лиственные деревья и кустарники, цветущие осенью. Мне даже удается уговорить парочку клиентов посадить несколько деревьев, пока земля не промерзла, — всегда приятно видеть результаты своих трудов, когда приходит весна, — и мне удается продать красные клены, листья которых осенью изумительного цвета. Но главным образом мне эта осень запомнилась тем, что придется увольнять всех подсобных рабочих, которых я нанимал летом. Обычно я оставляю одного-двух помощников, но только не этой зимой — я и так по уши в долгах, а работы кот наплакал. Моя ландшафтная фирма из пяти человек превращается в одного человека, который предоставляет услуги по уборке снега.

Я как раз подрезаю розы одного клиента, когда один мой помощник, которого я нанимал летом, размашистым шагом идет по дорожке. Тодд — ученик старшей школы предпоследнего класса — перестал работать у меня на прошлой неделе, когда снова начались занятия.

— Макс! — окликает он, теребя в руках свою бейсбольную кепку. — Есть минутка?

— Конечно, — отвечаю я и, прищурившись, смотрю на него. Солнце уже садится, а еще только половина четвертого. — Как дела в школе?

— Нормально. — Тодд колеблется. — Я… хотел попросить… попроситься опять на работу.

Мои колени хрустят, когда я встаю.

— Еще очень рано нанимать помощников на следующую весну.

— Я имел в виду на осень и зиму. У меня есть права. Я мог бы чистить снег…

— Тодд, — перебиваю я его, — ты отличный парень, но дела уже идут не так хорошо. Я просто не могу позволить себе взять сейчас помощника. — Я хлопаю его по плечу. — Позвони в марте, договорились?

И направляюсь к своему грузовичку.

— Макс! — окликает он, я поворачиваюсь. — Мне очень нужна работа. — Его кадык ходит ходуном. — Моя подружка… она беременна.

Я отдаленно припоминаю, что девчонка Тодда как-то приезжала к дому одного из клиентов этим июлем в машине, полной легкомысленных подружек. На ней были коротко обрезанные джинсовые шорты, открывающие длинные загорелые ноги, когда она шла к Тодду с термосом с лимонадом. Вспомнил, как он зарделся, когда она его поцеловала и побежала назад к машине, — ее шлепанцы хлопали по голым пяткам. Я вспомнил себя в его возрасте, как я паниковал каждый раз, занимаясь сексом, уверенный в том, что окажусь в тех двух процентах случаев, когда презервативы рвутся.

«Почему такая несправедливость? — как-то сказала Зои. — Когда тебе шестнадцать и ты боишься забеременеть — обязательно залетишь, но когда тебе сорок и ты истово хочешь забеременеть — не можешь?»

Я не могу смотреть Тодду в глаза.

— Мне очень жаль, — бормочу я, — но я ничем не могу помочь.

Я роюсь в кузове грузовика, перебираю какие-то инструменты, ожидая, пока он уедет. У меня есть работа, но я принимаю волевое решение на сегодня закончить. В конце концов, кто здесь главный? Мне лучше знать, когда заканчивать работу.


Я еду в бар, который проезжал раз пятьдесят по дороге на работу. Бар носит говорящее название «У Квазимодо» и отличается облупившейся краской и металлическими решетками на единственном окне, где вспыхивает эмблема чешского пива «Будвайзер». Иными словами, это не то место, куда заглядывают посреди дня.

Я вошел внутрь и, пока мои глаза привыкали к полутьме, был практически уверен, что я единственный посетитель у бармена. Потом я заметил женщину, пергидрольную блондинку. Она сидела за стойкой бара и решала кроссворд. У нее были голые липкие руки, а кожа тонкая и сморщенная; она показалась мне одновременно знакомой и незнакомой, как футболка, которую так часто стирали, что картинка спереди превратилась в некое размытое выцветшее пятно.

— Ирв, — обратилась она к бармену, — суглинистые залежи. Четыре буквы.

Бармен пожимает плечами.

— Иногда так называют имодиум.

— Лёсс, — говорю я, забираясь на стул.

— Лес? Какой лес? — удивляется она, поворачиваясь ко мне.

— Не лес, а лёсс. Два «с». Это осадочная илистая порода, которую наносит ветер в форме дюн и горных хребтов. — Я киваю на ее газету. — Вот ответ на ваш вопрос.

Она вписывает ответ ручкой в клеточки кроссворда.

— А вы, случайно, не знаете, что такое шесть по горизонтали: лондонское такси?

— Простите, — качаю я головой, — таких тонкостей я не знаю. Просто немного разбираюсь в геологии.

— Что желаете? — интересуется бармен, раскладывая передо мной салфетку.

Я оглядываю ряды бутылок у него за спиной.

— «Спрайт», — отвечаю я.

Он наливает газировку из шланга под баром и ставит передо мной стакан. Краем глаза я замечаю, что пьет женщина. Мартини. Мой рот непроизвольно наполняется слюной.

Над баром висит телевизор. Опра Уинфри рассказывает о рецептах красоты со всего мира. Нужно ли мне знать, как японкам удается сохранить свою кожу такой гладкой?

— Вы, наверное, профессор из Брауна?[4] — спрашивает женщина.

Я смеюсь.

— Да уж, — подтверждаю я. А почему нет, черт возьми? Я больше никогда ее не увижу.

А правда заключается в том, что я даже не закончил колледж. Меня отчислили из университета Род-Айленда за неуспеваемость уже сто лет назад, когда я был еще на младших курсах. В отличие от Рейда, примерного сына, успешно окончившего университет и работавшего финансовым аналитиком в бостонском банке до того, как открыть собственную инвестиционную фирму, я увлекался разными глупостями вроде метания теннисных мячей в пивные кружки и алкоголем. Сначала вечеринки устраивались по выходным, потом срывались занятия среди недели — только я вообще не ходил на занятия. У меня из памяти выпал целый семестр, и однажды я проснулся голый на ступенях библиотеки, не имея ни малейшего понятия, как там оказался.

Когда отец запретил мне возвращаться домой, я без приглашения обосновался на диванчике в квартире Рейда на Кенмор-сквер. Пошел работать ночным сторожем в торговый центр, но быстро потерял работу, как только начал постоянно пропускать дежурства, потому что не мог встать после дневного кутежа. Стал красть у Рейда деньги, чтобы купить дешевого пива, и прятал бутылки по всей квартире. Пока однажды утром не проснулся с похмелья и не обнаружил приставленный мне ко лбу пистолет.

— Рейд! Какого черта? — заорал я, пробуя подняться.

— Если ты пытаешься свести себя в могилу, Макс, — ответил он, — давай ускорим процесс.

Вдвоем мы вылили весь алкоголь в раковину. Рейд взял отгул и пошел со мной на первую встречу в клуб анонимных алкоголиков. С тех пор прошло семнадцать лет. Когда я повстречал Зои, мне было двадцать девять лет, я не пил и уже определился в том, как может заработать на жизнь человек без университетского диплома. Я вспомнил, что по-настоящему любил в колледже — геологию, и решил быть ближе к земле. Я взял кредит на открытие небольшого дела и купил первую газонокосилку, выкрасил борт своего грузовика и распечатал объявления. Может быть, я и не утопаю в роскоши, как Рейд и Лидди, но в прошлом году я получил двадцать три тысячи долларов чистого дохода и всегда могу взять выходной, чтобы позаниматься серфингом, если есть хорошие волны.

С тем, что зарабатывала Зои, нам хватало на то, чтобы снимать дом — дом, в котором она сейчас живет. Если ты являешься инициатором развода, ты и должен уходить. Временами, хотя уже прошел целый месяц, я ловлю себя на мысли, не забыла ли она сказать домовладельцу, чтобы прочистил дымоход? Или подписала ли она договор аренды на следующий год уже без моей фамилии на документах? Интересно, кто теперь таскает по лестнице ее тяжелые барабаны, или она просто оставляет их на ночь в машине?

Неужели я совершил ошибку?

Я поглядываю на мартини женщины с кроссвордом.

— Эй, — окликаю я Ирва, бармена, — можно и мне бокальчик этого?

Женщина постукивает ручкой по стойке.

— Значит, вы преподаете геологию?

По телевизору Опра рассказывает о том, как самостоятельно приготовить скраб из соли по древним рецептам самой Клеопатры.

— Нет. Древнеегипетский язык, — лгу я.

— Как Индиана Джонс?

— Вроде того, — отвечаю я. — Только я змей не боюсь.

— А вы там были? На Ниле?

— Разумеется, — говорю я, хотя у меня нет даже загранпаспорта. — Раз десять.

Она придвигает мне ручку и кроссворд.

— Не могли бы вы написать мое имя по-древнеегипетски?

Ирв ставит передо мной бокал мартини. Я начинаю потеть. Так просто!

— Меня зовут Салли, — представляется женщина.

Удивительно, на что способен человек, когда чего-то сильно желает. Готов на что угодно: что хочешь сделает, скажет, будет кем угодно. Раньше я чувствовал подобную тягу к спиртному — уверен, что навсегда стер из памяти воспоминания о том, на что я был способен, чтобы добыть денег на бутылку. Когда-то я также проявлял подобное упорство в своем желании иметь ребенка. Поделиться с незнакомым человеком подробностями своей сексуальной жизни? Пожалуйста! Вогнать в зад жены иглу? С удовольствием! Подрочить в пробирку? Без проблем! Если бы врачи велели нам идти спиной вперед и распевать оперу в надежде, что это увеличит наши шансы зачатия, — мы бы и глазом не моргнули.

Когда чего-то очень хочешь, постоянно себя обманываешь.

Например: «пять» — магическое число.

Например: наши с Зои отношения были бы лучше, как только родился бы ребенок.

Например: один глоток меня не убьет.

Однажды я смотрел документальный фильм о гигантском кальмаре; показали, как кальмар выпустил в воду свои чернила, чтобы избавиться от врага. Чернила были черные, красивые и извивались, как дымок, — отвлекающий маневр, чтобы кальмар мог спастись бегством. Вот так и алкоголь побежал по моим венам. Это чернила кальмара, средство, чтобы ослепить самого себя, чтобы я смог скрыться от всего, что причиняет боль.

Я владею только одним языком — родным английским. Но на кромке газеты я рисую три волнистые линии, а потом некое подобие змеи и солнце.

— Это, разумеется, всего лишь передача звучания имени, — объясняю я. — Перевода имени Салли не существует.

Она отрывает край газеты, сворачивает и засовывает в лифчик.

— Я обязательно сделаю себе такую татуировку.

Вполне вероятно, что и татуировщик не будет иметь понятия, что это не настоящие иероглифы. Кто знает, может быть, я написал: «Если хочешь хорошо провести время, звони Нефертити».

Салли соскакивает со стула и пересаживается поближе ко мне.

— Ты будешь пить свой мартини или подождешь, пока он станет древним? — перешла она на «ты».

— Пока еще не решил. — Это первые сказанные ей слова правды.

— Так решай, — отвечает Салли, — чтобы я могла угостить тебя еще бокальчиком.

Я поднимаю бокал с мартини и выпиваю содержимое одним длинным, обжигающим и потрясающим глотком.

— Ирв, — говорю я, опуская на стойку пустой стакан, — вы слышали, что сказала дама?


Когда мне впервые пришлось оставить в клинике образец спермы, в приемный покой вышла медсестра и назвала мое имя. Я встал и подумал: «Теперь все присутствующие точно знают, зачем я сюда пришел».

В литературе, которой снабдили нас с Зои, говорилось, что жена может «помогать» в заборе спермы, но еще большую неловкость, чем сама мастурбация в клинике, вызвало бы присутствие при этой процедуре моей жены, когда за дверью стоят доктора, медсестры и пациенты. Медсестра провела меня по коридору.

— Держите, — сказала она, протягивая мне коричневый бумажный пакет. — Только прочтите инструкцию.

— Все не так уж плохо, — успокаивает меня Зои за завтраком. — Считай это визитом в крошечный домик Германа[5].

Нашел кому жаловаться, ведь ей самой приходилось делать уколы дважды в день и постоянно проходить процедуру вагинального УЗИ, к тому же принимать столько гормонов, что она могла расплакаться уже из-за того, что не сумела перейти улицу. По сравнению с этим сдать сперму казалось сущей ерундой.

В комнате было чертовски холодно, из мебели — застеленная простыней кушетка, телевизор с видеомагнитофоном, раковина и кофейный столик. Лежало несколько дисков с фильмами «Кошечки в сапогах», «Грудастая история», «Сверху на золотоволосой блондинке», множество журналов «Плейбой» и «Хаслер» и непонятно как затесавшийся экземпляр «Домохозяйке на заметку». Справа находилось крошечное окно, больше похожее на окошко подпольного бара, где незаконно торгуют спиртным, — в нем я должен был оставить, когда закончу, свою сперму. Медсестра покинула комнату, я запер дверь на задвижку. Потом открыл и снова закрыл. Для надежности.

Я открыл бумажный пакет. Емкость для сбора семенной жидкости казалась огромной. Можно сказать, целое ведро. Чего они от меня ждут?

А если я разолью?

Я начал перелистывать один из журналов. Последний раз я занимался подобным, когда мне было лет пятнадцать и я украл в магазине с витрины декабрьский номер «Плейбоя». Я услышал свое громкое, учащенное дыхание. Наверное, это ненормально? Может быть, у меня сердечный приступ?

Может быть, стоит на этом поставить точку?

Я включил телевизор. В видеомагнитофоне уже стоял диск. Минуту я просто смотрел, а потом меня начали грызть сомнения, не слышит ли тот, кто сидит по ту сторону окошка, эти звуки.

Казалось, прошла целая вечность.

В конце концов я закрыл глаза и представил Зои.

Ту Зои — еще до того, как мы стали говорить о женитьбе. Например, когда мы разбили лагерь в Белых горах, я проснулся и обнаружил, что она сидит на валуне и играет на флейте совершенно обнаженная.

Я опустил глаза на сперму в емкости. Неудивительно, что мы не можем забеременеть, — всего лишь пара капель, по крайней мере, если говорить о количестве семенной жидкости. Я написал свою фамилию и дату. Опустил емкость в специальное окошко и закрыл дверь, решая, нужно ли постучать и кого-нибудь позвать или каким-либо иным способом дать знать лаборанту, что сперма уже готова и ждет.

Решил, что персонал сам разберется. Вымыл руки и выскочил в коридор. Когда я уходил, девушка в регистратуре приветливо улыбнулась. «Уже закончили?» — спросила она.

Шутите? Почему этот вопрос не написать на плакате и не вывесить над входом в клинику, где проводят ЭКО?

Я шел к машине и думал о том, как буду рассказывать Зои о последнем вопросе из регистратуры. Как мы вместе посмеемся.


Я просыпаюсь и обнаруживаю, что лежу на подушке, накрытой пурпурным мехом, на полу незнакомой комнаты. Наконец, несмотря на раскалывающуюся голову, я сажусь и вижу голую ногу с ярко-красным педикюром. У меня как будто язык отсох.

Стараясь удержать равновесие, я встаю и смотрю на лежащую на полу женщину. Целую минуту я пытаюсь припомнить, как ее зовут. Я не могу четко вспомнить, как мы тут оказались, но припоминаю, что после «У Квазимодо» мы заглянули в еще один бар, а возможно, и не один. Я чувствую привкус текилы и стыда.

Салли храпит как сапожник — и на том спасибо. Меньше всего мне хотелось бы сейчас с ней разговаривать. Я на цыпочках выхожу из комнаты, прикрывая причинное место скомканными брюками, рубашкой и туфлями. Я вчера приехал сюда на машине? Очень надеюсь, что нет. Одному богу известно, где я оставил свой грузовик.

Ванная комната. Зайду в ванную, а потом слиняю отсюда. Поеду домой и сделаю вид, что ничего не было.

Я справляю малую нужду, умываюсь, опускаю голову под кран, а потом вытираю волосы розовым полотенцем для рук. Мой взгляд падает на ванную полочку, на серебристую змею презервативов. Слава богу! Слава богу, что хоть тут я не совершил ошибку.

«Макс, возьми себя в руки, — молча велел я себе. — Ты уже это проходил и не хочешь возвращаться».

Время от времени все срываются. Может быть, я срывался чаще, чем другие, но это не значит, что меня нужно сбрасывать со счетов. Я же не с поезда свалился. Я просто… притормозил у «лежачего полицейского».

Я открываю дверь ванной и вижу малыша, сосущего большой палец и пристально меня разглядывающего, и его старшую сестру-подростка. Девочка стоит за спиной у брата.

— Кто вы, черт возьми, такой? — спрашивает она.

Я молча выбегаю из дома и мчусь по подъездной дороге, на которой моей машины не наблюдается. Бегу в одних трусах прочь из этого загородного тупика. На перекрестке с шоссе натягиваю на себя одежду и лезу в карман за сотовым телефоном, но батарея села. Я продолжаю бежать, уверенный, что Салли с детьми гонятся за мной в мини-вэне, который стоял у дома. Останавливаюсь я только у магазинов. Мне нужен телефон; я вызову такси, чтобы добраться до бара «У Квазимодо», чтобы забрать свою машину (я надеюсь, что оставил ее именно там), а потом найду себе приют в доме Рейда.

Разве я виноват, что первым мне на глаза попался ресторан, хозяин которого затеял субботним утром переучет? Парень качает головой, когда я прошу разрешения позвонить, и говорит, что, похоже, у меня была трудная ночка. И предлагает рюмочку за счет заведения.


Обычно раньше мы сидели дома. В конце концов, укол прогестерона необходимо было делать между семью и четвертью восьмого вечера — несложно было планировать наши вечера так, чтобы успеть сделать укол, ведь лишних денег, чтобы сходить в кино или в ресторан, у нас не было. Но как-то раз Зои пригласили на свадьбу двух стариков, которые познакомились на ее групповых сеансах в доме престарелых.

— Если бы не я, — заметила она, — ни о какой свадьбе речь бы и не шла.

Поэтому я вернулся домой с работы, принял душ, повязал галстук, и мы поехали в дом престарелых. В сумочке у Зои лежал прогестерон, влажные салфетки и шприцы. Мы стали свидетелями того, как Сэди и Кларка, чей общий возраст равнялся ста восьмидесяти четырем годам, соединили священными узами брака. Потом мы ели протертое мясо и желе — пищу, которую легко пережевывать — и смотрели на танцующих под оркестровые записи стариков в инвалидных креслах.

Счастливые молодожены кормили друг друга тортом. Я наклонился к Зои и прошептал:

— Они проживут самое большее лет десять.

Зои засмеялась.

— Осторожнее, умник. Мы тоже когда-то состаримся. — Потом запикал будильник на ее часах, она взглянула на них. — Ой, уже семь!

Я пошел за ней в туалет.

Туалетов было два — мужской и женский, каждый довольно просторный, чтобы въехала инвалидная коляска… или смог войти муж, который собирается сделать жене укол прогестерона. Женский был занят, поэтому мы уединились в мужском. Зои задрала юбку.

На ягодице вверху нарисовано маркером «яблочко». Каждый день за последнюю неделю, с тех пор как мы начали делать уколы, я после того, как Зои выходила из душа, заново рисовал этот кружок. Я не хотел втыкать иглу в то место, где было бы еще больнее.

Я уверился в том, что нет ничего хуже, чем делать уколы в живот Зои. Смешиваешь порошок и воду, оттягиваешь кожу, чтобы ввести репронекс, набираешь дозу в небольшой, умещающийся в ладони шприц с фоллистимом. Иглы у шприцов тонюсенькие, и Зои уверяла, что ей ничуть не больно, несмотря на то что на месте уколов на животе оставались синяки, — весь живот в синяках. Иногда было тяжело найти живое место, чтобы сделать очередной укол.

Но с прогестероном другая песня.

Во-первых, иглы толще. Во-вторых, само лекарство на маслянистой основе, поэтому выглядит гуще и вводится медленнее. В-третьих, уколы приходится делать каждый вечер на протяжении тринадцати недель.

Зои достает тампон, смоченный спиртом, и ампулу. Я протираю конец ампулы, потом протираю место на ее ягодице, отмеченное маркером.

— Тебе удобно стоя? — спрашиваю я. Обычно она ложится на кровать.

— Давай коли, — отвечает Зои.

Я поспешно опускаю большую иглу в жидкость и набираю в шприц дозу. Из-за того, что жидкость маслянистая, необходима некая сноровка — как будто тянешь через соломинку патоку. Я жду, пока жидкости в шприце будет чуть больше необходимой отметки, и давлю на поршень, чтобы выпустить воздух.

Потом снимаю иглу и надеваю другую, которую мы используем для уколов. Она не такая толстая, но такая же ужасающе длинная — необходимо вводить иглу внутримышечно сантиметров на пять.

— Ладно, — говорю я, сделав глубокий вдох, хотя укол делается Зои, а не мне.

— Подожди! — выкрикивает она. И поворачивается ко мне лицом. — Ты забыл сказать.

У нас сложился определенный ритуал.

— Жаль, что вместо тебя нельзя сделать укол мне, — как и каждый вечер, говорю я.

Она кивает и упирается ладонями в стену.

Никто никогда вам не расскажет, какая у человека эластичная кожа. Самой природой заложено то, что она пружинит, поэтому необходима определенная смелость, чтобы проткнуть ее иглой. Но Зои еще хуже, чем мне, поэтому я стараюсь унять дрожь в руках (вначале это было для меня настоящей проблемой) и воткнуть иглу прямо в центр отметины. Нужно убедиться, что кровь не попала в лекарство, а потом начинается самое сложное. Вы можете себе представить, какую необходимо приложить силу, чтобы ввести в тело человека маслянистую жидкость? Клянусь, сколько бы уколов я ни сделал своей жене (а я отношусь к уколам, как к боли, которую ей причиняю), каждый раз я чувствую, как плоть и кровь сопротивляются тому, что в них вводят прогестерон.

Когда — наконец-то! — лекарство введено, я вытаскиваю иглу и втыкаю ее в специальный контейнер для использованных игл, висящий рядом с умывальником. Потом массирую место укола, чтобы там не образовалось уплотнение. Дома я, как обычно, приложил бы жене грелку, но сегодня вечером, разумеется, никакой грелки нет.

Зои складывает все назад в свою дамскую сумочку и одергивает платье.

— Надеюсь, мы не пропустили тот момент, когда невеста бросает букет, — сказала она и открыла дверь туалета.

Старик в ходунках терпеливо ждал в коридоре. Он увидел выходящую из мужского туалета Зои, потом меня и подмигнул.

— Помню-помню, дело молодое, — мечтательно произнес он.

Мы с Зои прыскаем от смеха.

— Если только он не диабетик, — замечаю я, и мы возвращаемся к гостям, держась за руки.


Суд по гражданским делам округа Кент находится рядом с Уилмингтоном, где мы с Зои вот уже несколько лет снимаем квартиру; но довольно далеко от Ньюпорта, где обитает Рейд. Я, сжимая в руках копию свидетельства о браке, которую получил в муниципалитете, иду вдоль крытой галереи, которая тянется от парковки прямо к зданию суда.

Через каждые несколько шагов я слышу щебет птицы.

Останавливаюсь, поднимаю голову и замечаю колонку и датчик движения. На всем пути к зданию суда меня преследуют звуки, несущие некие природные знамения.

Откровенно говоря, чтобы подать на развод и понять, что все, что я когда-то считал настоящим, оказалось всего лишь дымом и зеркалами, нужен соответствующий настрой.

Чиновница поднимает голову, когда я вхожу в кабинет. У нее черные вьющиеся волосы и такие же усики над верхней губой.

— Слушаю вас, — говорит она. — Чем могу помочь?

Я не думаю, что сейчас кто-то в силах мне помочь. Но подхожу к стойке, которая доходит мне до груди.

— Я хочу развестись.

Она растягивает губы в улыбке.

— Дорогой, я что-то не припоминаю, чтобы мы вообще женились. — Я продолжаю молчать, и моя собеседница закатывает глаза. — Хотя бы раз… хотя бы раз кто-нибудь засмеялся. Кто ваш адвокат?

— У меня нет адвоката.

Она протягивает мне пакет документов.

— У вас есть имущество?

— Нет.

— Дети?

— Нет, — отвечаю я и отворачиваюсь.

— В таком случае заполняйте бумаги и несите в департамент шерифа дальше по коридору.

Я благодарю ее и сажусь с документами на скамью в коридоре.


Дело: Расторжение брака

Истец (Это, должно быть, я.)

Ответчик (Это, должно быть, Зои.)


Я внимательно читаю первое поле, которое необходимо заполнить: мой домашний адрес.

После минутного колебания вписываю адрес Рейда. Я живу у него уже два месяца. К тому же далее следует адрес Зои. Не хочу, чтобы у судьи сложилось неверное представление, что мы продолжаем жить вместе, и он не даст нам развод.

Дела о разводе, конечно, так просто не решаются, но тем не менее…


Номер 3: дата__________, место_________ (город), ________ (округ), _______ (штат), где Истец и Ответчик зарегистрировали брак. К заявлению прилагается копия свидетельства о браке.


Наш брак с Зои зарегистрировал мировой судья, страдающий заиканием. Когда он попросил нас повторять за ним наши клятвы, ни я, ни Зои не поняли, что он сказал.

— Мы написали собственные, — в порыве вдохновения произнесла Зои и, как и я, стала выдумывать клятву тут же, на ходу.

В заявлении о разводе четыре строки отводилось на детей, их даты рождения.

Я почувствовал, как вспотел.

Основания для развода по взаимному согласию

Здесь у меня два варианта, и оба перечислены ниже. Я аккуратно переписываю первое основание: «Непримиримые разногласия, послужившие причиной распада семьи».

Я не в полной мере понимаю смысл написанного, но догадываюсь. Похоже, очень точно сказано о нас с Зои. Она не хочет оставить попытки завести ребенка, а меня страшит даже сама мысль о том, чтобы все начинать сначала. Непримиримые разногласия — это дети, которых у нас нет. Это те минуты, когда она сидит за столом и улыбается, но я знаю, что она думает не обо мне. Это книги «Тайна имени», которые грудами лежат у туалета, игрушка на кроватку, которую она купила три года назад, но так и не распаковала, это проценты по кредиту, мысли о которых не дают мне спать по ночам.

Как раз над тем местом, где я должен поставить подпись, напечатано: «Истец требует официального расторжения брака».

Да, наверное, так и есть.

Я бы уверовал в кого угодно и во что угодно, что могло бы изменить мою жизнь.


Так уж получилось, что с невесткой я лажу гораздо лучше, чем с собственным братом. За минувшие два месяца каждый раз, когда Рейд спрашивает меня, чем я собираюсь заниматься дальше, какова моя цель, как я намерен становиться на ноги, Лидди просто напоминает ему, что мы одна семья и я могу жить у них столько, сколько захочу. За завтраком, если она поджаривает нечетное количество кусочков бекона, то мне, а не Рейду, отдает лишний. Похоже, она единственный человек, которому не наплевать, жив я или умер, который либо не замечает, что я полнейший кретин, либо — хотелось бы верить! — ей все равно.

Лидди выросла в семье священника-пятидесятника и когда не вела себя чересчур набожно, то с ней было довольно весело. Например, она собирала комиксы «Зеленый фонарь». И увлекалась малобюджетными научно-фантастическими фильмами — чем отвратительнее фильм, тем лучше. Поскольку ни Зои, ни Рейд не разделяли страсть к подобной дешевой ерунде, у нас с Лидди сложилась традиция каждый месяц ходить на полуночные сеансы в дешевые кинотеатры, где проходили фестивали дерьмовых фильмов и награждались актеры, имен которых вы даже не слышали, например Уильям Касл или Берт Гордон. Сегодня мы собираемся на «Вторжение похитителей тел» — не римейк 1978 года под названием «Угроза вторжения», а оригинальную версию Дона Сигела 1956 года.

За билеты всегда платит Лидди. Раньше я предлагал деньги, но Лидди говорила, что это просто смешно: во-первых, у нее есть деньги мужа, а у меня нет, а во-вторых, я постоянно составляю ей компанию, когда Рейд занят ужином с клиентом или сидит на церковном собрании. Заплатить за билет — самое малое, чем она может меня отблагодарить. Мы всегда покупали самые большие стаканчики с попкорном — с маслом, потому что когда Лидди ходит в ресторан с Рейдом, то он настаивает на здоровой пище. Честно говоря, это со стороны Лидди нечто вроде протеста.

На этой неделе я выпивал трижды: всего лишь по бокальчику пива то тут, то там — словом, ничего особенного, с чем я не смог бы справиться. Но зная, что сегодня мы с Лидди идем в кино, я решил не брать в рот ни капли. Я не хочу, чтобы она побежала к Рейду и нажаловалась ему, что от меня разит спиртным. Я к тому, что я знаю, что она меня любит, что мы отлично ладим, но она прежде всего жена моего брата со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Лидди хватает меня за руку, когда главный герой, доктор Беннелл, бежит по шоссе в кульминационный момент фильма. Она к тому же закрывает глаза, когда наступают по-настоящему жуткие моменты, но потом требует, чтобы я пересказывал в малейших подробностях все, что она пропустила.

«Они уже здесь! — говорит актер, глядя прямо в камеру. — Ты следующий!»

Мы всегда досиживаем до титров, до самого конца, когда идут благодарности городским властям, разрешившим съемки этого фильма. Обычно мы остаемся в кинотеатре последними.

Мы продолжаем сидеть на своих местах, когда какой-то прыщавый подросток появляется в зале, чтобы подмести проход и собрать мусор.

— Ты видел римейк семьдесят восьмого года? — спрашивает Лидди.

— Мура полнейшая! — отвечаю я. — Я даже не сразу понял, что это «Вторжение».

— Наверное, это мой любимый фильм ужасов, — говорит Лидди.

— Ты говоришь это каждый раз.

— Нет, правда, — уверяет Лидди и откидывает голову на спинку кресла. — Как ты думаешь, они знают, что с ними произошло?

— Кто?

— Люди-стручки. Пришельцы. Как ты думаешь, они когда-нибудь просыпались, смотрели в зеркало и удивлялись, почему они такие?

Парень, подметающий проходы, останавливается около нас. Мы встаем и выходим в полутемный коридор кинотеатра.

— Это просто кино, — говорю я Лидди, хотя на самом деле мне хочется сказать, что нет, люди-стручки не задаются вопросом «Что произошло?».

Что на самом деле, когда ты поворачиваешься к человеку, которого не узнаешь, вообще ничего не чувствуешь.


Семьдесят семь.

Именно через столько дней после подачи заявления на развод я обязан явиться в суд. Именно через столько дней Зои, после того как получит повестку в суд, предстанет там в роли ответчицы.

С тех пор как я подал на развод, мне стало не до работы. Мне следовало уже развесить объявления о вспашке земли, почистить и сложить на зиму свои газонокосилки. Но вместо этого я целыми днями спал, до ночи гулял — просто занимал место в доме своего брата.

Поэтому когда Рейд попросил меня рано утром встретить пастора Клайва, прилетающего ночным рейсом в аэропорт Логан после съезда евангелистов в церкви Сэдлбэк, я должен был тут же воскликнуть: «Разумеется!» Я к тому, что у меня вагон времени. И после всего, что Рейд для меня сделал, я, по крайней мере, мог бы отплатить ему если не деньгами, то своим временем.

Но я просто тупо уставился на брата, не зная, что ответить.

— Ты, — тихо сказал Рейд, — и вправду на меня не похож, братишка.

В кухню, где я сидел, вошла Лидди и налила мне стаканчик апельсинового сока. Как будто я сам не понимал, что являюсь всего лишь черной дырой в их доме, куда утекают еда, деньги и личное время.

И если у меня не получилось сказать «да» брату, то его жене я не смог отказать.

Светает, и я честно собираюсь поехать в Логан, чтобы встретить в семь утра частный самолет, но когда проезжаю мимо маяка Точка Джудит, то замечаю волны. Смотрю на часы на приборной панели. Доска для серфинга и мокрый гидрокостюм у меня всегда с собой — так, на всякий случай, лежат в грузовике, — и я думаю о том, что глупо было подниматься в такую рань, если не поплавать четверть часа, а после поехать в Бостон.

Надеваю мокрый гидрокостюм, капюшон и перчатки и направляюсь на отмель, которая уже неоднократно себя показывала, — добрая фея-крестная из залегшего на небольшой глубине песка, которая может превратить длинную низкую волну в захватывающий вихрь.

Я гребу в море, проплываю мимо двух молодых парней.

— Джерри, Эрк! — киваю им я.

Серфингисты, которые катаются на волнах осенью и зимой, — своего рода уникумы; мы в основном знаем друг друга, потому что немного найдется безумцев, готовых заниматься серфингом, когда температура воды десять градусов, а окружающего воздуха — всего пять. Я удачно выбрал время, чтобы удачно поймать хорошую двухметровую волну. Уже поймав ее, я вижу, как волна Эрка вздымается вертикально, но ему удается пролететь на гребне и не оказаться в воронке.

Я чувствую, как горят мои трицепсы, ощущаю знакомую леденящую головную боль от того, что в лицо плещет холодный манящий океан. Легче кивнуть другим, указывая на подходящую волну, и остаться ждать следующей, чем самому взобраться на доску.

— Ты уверен, дед?

Мне сорок лет. Не старый еще, но в мире серфингистов я — древний старик. «Вы еще поцелуете деда в задницу», — думаю я и решаю, что поймаю следующую волну и покажу этим молокососам, как плавают настоящие серферы.

Одно «но».

Только я выпрямился на доске и развернул парус, как неожиданно поскользнулся и упал на спину. Последнее, что я вижу, — это плоский остов своей доски, который обрушивается на меня с невероятной силой.

Когда я прихожу в себя, одна моя щека прижата к песку, а с головы сорван капюшон. На ветру мои мокрые волосы заледенели. Зрение медленно фокусируется на лице Джерри.

— Эй, Грэмпс, ты как? — спрашивает он. — Тебя сильно ударило по голове.

Я встаю, морщась от боли.

— Со мной все в порядке, — бормочу я.

— Хочешь, отвезем тебя в больницу, чтобы осмотрели врачи?

— Нет. — Я в синяках, у меня все болит, тело сотрясает крупная дрожь. — Который час?

Эрк отодвигает неопреновый край своего гидрокостюма, чтобы взглянуть на часы на руке.

— Десять минут восьмого.

Я катаюсь целый час?

— Черт! — ругаюсь я, пытаясь встать.

На мгновение земля уходит из-под ног. Эрк подхватывает меня, чтобы я не упал.

— Может быть, позвонить родным, знакомым? — спрашивает он.

Я не могу дать телефон своих помощников, потому что на зиму я всех уволил. Не могу дать номер Рейда с Лидди, потому что они думают, что я поехал встречать пастора. И номер Зои я назвать не могу, потому что подал на развод.

Я качаю головой, но не могу собраться с духом, чтобы произнести эти слова: «Некому звонить».

Эрк с Джерри удерживают меня, но я медленно направляюсь к грузовику. У меня на телефоне пятнадцать сообщений. Даже нет нужды прослушивать голосовую почту, чтобы узнать, что звонил Рейд и он в бешенстве.

Я перезваниваю ему.

— Рейд, — говорю я, — слушай, старина, мне очень жаль. Я только выехал на девяносто третье шоссе, как сломался грузовик. Я пытался дозвониться, но не было связи…

— Ты где?

— Жду эвакуатор, — солгал я. — Не знаю, сколько времени займет ремонт.

Рейд вздыхает.

— Я отправлю за пастором Клайвом лимузин, — говорит он. — Тебя подобрать по пути?

Не знаю, чем я заслужил такого брата, как Рейд. Я к тому, что другой уже давно бы вычеркнул меня из своей жизни.

— Сам доберусь, — отвечаю я.

Зои когда-то настаивала, чтобы я бросил серфинг. Она не понимала моего увлечения, не понимала, почему я не могу проехать мимо пляжа, когда на море волны. «Макс, пора взрослеть, — говорила она. — Какие могут быть дети, если ты сам еще ребенок?»

Неужели она права?

Во всем права?

Я представил себе, как шериф приезжает к ней домой. «Зои Бакстер?» — спросит он. Она кивнет. «Вам повестка». Потом он уйдет, а она останется стоять, сжимая в руках небольшой голубой конверт, — возможно, она знала, что рано или поздно это произойдет, но тем не менее это все равно как удар в спину.

Я сижу в грузовике, но меня продолжает бить дрожь, хотя я включил обогреватель на максимум. После колебания я протягиваю руку к бардачку. Там лежит бутылочка «Джагермейстера», исключительно для медицинских целей. Такое постоянно показывают в кино: человек с обморожением, например, упавший с моста в воду или слишком долго пробывший на холоде… они все сбиты с толку и трясутся от страха, пока не выпьют рюмочку, чтобы согреть кровь.

Один глоток — и они здоровы.


Два месяца спустя


Если бы не мусоровоз, я бы пропустил день суда.

Я, вздрогнув, просыпаюсь, когда слышу резкие звуки клаксона, вскакиваю и ударяюсь головой о крышу автомобиля. Мусоровоз сдает задом к мусорному контейнеру, у которого я припарковал машину, и поддевает его своими зубцами за металлические петли, чтобы поднять бак. Я понимаю одно: мусоровоз издает такие звуки, как будто настал чертов конец света.

Стекла в машине запотевают, я дрожу от холода, поэтому завожу мотор и включаю обогреватель стекол. Вот тут-то я и понимаю, что сейчас не шесть утра, как мне казалось, а восемь тридцать четыре.

Через двадцать шесть минут у меня бракоразводный процесс.

У меня, по всему выходит, не остается времени вернуться к Рейду и принять душ. К тому же придется побить мировой рекорд скорости, чтобы добраться до окружного суда Кента вовремя.

— Черт! — ругаюсь я под нос, разворачивая машину и срываясь со стоянки какого-то банка, где я, по всей видимости, уснул вчера ночью. Тут за углом ирландский паб, он работает до трех утра. Я смутно помню компанию парней, которые устраивали мальчишник; меня пригласили выпить с ними текилы.

К счастью, еще не выпал снег, поэтому и грузовик не перевернулся на шоссе. Я паркуюсь в неположенном месте, тут и парковаться-то запрещено (не очень умный поступок рядом с судом, но что мне остается делать?), и вбегаю как угорелый в здание суда.

— Простите, — бормочу я.

Моя голова раскалывается, пока я бегу по лестнице в зал заседания, где председательствует судья Мейерс. Налетаю на женщину с двумя детьми и адвоката, который изучает дело.

— Прошу прощения… простите…

Опускаюсь на скамью в последнем ряду. Я истекаю пóтом, рубашка торчит из брюк. У меня не было времени, чтобы побриться. Даже просто умыться. Я нюхаю свои рукава, от которых пахнет вчерашней вечеринкой.

Когда я вновь поднимаю голову, то замечаю ее недоуменный взгляд.

Зои выглядит так, как будто она все эти семьдесят семь дней тоже не спала. Под глазами черные круги. Она такая худенькая. Ей достаточно одного взгляда на мое лицо, волосы, одежду — и она все понимает. Она знает, чем я занимался.

Она отворачивается и смотрит прямо перед собой.

Я чувствую, как эта неприязнь прожгла в моей груди дыру. Единственное, к чему я всегда стремился, — быть достойным Зои, но все испортил. Я не мог дать ей детей, о которых она мечтала. Не мог дать ей ту жизнь, которую она заслуживала. Я не тот мужчина, которого она себе придумала.

Встает секретарь и начинает зачитывать список:

— Маллой против Маллой.

Поднимается адвокат.

— Мы готовы, Ваша честь, можем начать слушания.

— Джоунс против Джоунс?

Встает еще один адвокат.

— В принципе готовы.

— Кейзен против Кейзен?

— Ваша честь, прошу назначить новую дату слушания. Например, восемнадцатое декабря.

— Горовиц против Горовиц, — продолжает зачитывать секретарь.

— У меня ходатайство, Ваша честь, — отвечает очередной адвокат. — Я могу подойти?

— Бакстер против Бакстер?

Я не сразу понимаю, что секретарь называет мое имя.

— Да, — говорю я, вставая.

Зои тоже встает, как будто нас через зал связывает некая нить.

— Здесь, — отвечаю я, — присутствует.

— Вы сами будете представлять свои интересы, сэр? — интересуется судья Мейерс.

— Да, — отвечаю я.

— Ваша жена здесь?

Зои откашливается.

— Да.

— Вы сами будете представлять свои интересы, миссис? — задает вопрос судья.

— Да, — говорит Зои.

— Вы готовы сегодня начать бракоразводный процесс?

Я киваю. На Зои я не смотрю, чтобы не видеть, кивает ли она.

— Если вы сами представляете свои интересы, — поясняет судья Мейерс, — следовательно, вы сами себе адвокаты. Это означает, что вы обязаны сами изложить суть своих требований, если хотите начать бракоразводный процесс сегодня. Я настоятельно рекомендую вам наблюдать за другими представителями истца и ответчика, чтобы уяснить процедуру, потому что за вас я этого сделать не смогу. Это ясно?

— Да, Ваша честь, — уверяю я, хотя с таким же успехом она могла бы изъясняться и на португальском.

Нас повторно вызвали лишь спустя два часа. А это означает, что я мог бы принять душ, поскольку, несмотря на то что присутствовал при пяти разводах, все равно понятия не имел, что я должен делать. Я прошел на свидетельское место в передней части зала суда. Один из приставов в форме подошел ко мне с Библией.

— Мистер Бакстер, вы клянетесь говорить правду, только правду и ничего, кроме правды, да поможет вам Господь?

Краем глаза я замечаю, как секретарь показывает Зои, чтобы та заняла место за столом в первом ряду.

— Клянусь, — произношу я.

Смешно, не так ли, что приходится произносить одни и те же слова и когда женишься, и когда разводишься?

— Пожалуйста, назовите для протокола свое имя…

— Макс, — отвечаю я. — Макс Бакстер.

Судья скрещивает руки на столе.

— Мистер Бакстер, вы зарегистрировали свою явку?

Я непонимающе смотрю на судью.

— Шериф, мистер Бакстер зарегистрировал явку? Мистер Бакстер, вы хотите сегодня развестись?

— Да.

— И вы сами представляете свои интересы?

— У меня нет денег на адвоката, — поясняю я.

Судья смотрит на Зои.

— А вы, миссис Бакстер? Вы тоже сами будете представлять свои интересы?

— Да.

— Вы не возражаете против развода, верно?

Она кивает.

— Шериф, зарегистрируйте личную явку миссис Бакстер, пожалуйста. — Судья вновь поворачивается ко мне и чихает. — Мистер Бакстер, от вас жутко разит спиртным. Вы находитесь под действием алкоголя или наркотиков?

Я в нерешительности молчу.

— Уже нет, — отвечаю я.

— Ты шутишь, Макс? — взрывается Зои. — Ты опять начал пить?

— Больше тебя это не касается…

Судья стучит молотком.

— Если вы намерены вступать в дискуссию, не тратьте мое время.

— Нет, Ваша честь, — говорю я. — Я просто хочу, чтобы все поскорее закончилось.

— Хорошо, мистер Бакстер. Продолжайте.

Только я не знаю, что дальше говорить. Где я живу, жил ли до этого целый год в Уилмингтоне, когда женился, когда мы расстались — откровенно говоря, ничего из этого не объясняет, почему двое людей, которые думали, что будут вместе до конца жизни, однажды просыпаются и понимают, что совершенно не знают человека, который спит рядом.

— Сколько вам лет, мистер Бакстер? — спрашивает судья.

— Сорок.

— Какое у вас законченное образование?

— Я три года отучился в колледже, потом бросил и начал собственное ландшафтное дело.

— Сколько лет вы этим занимаетесь?

— Десять лет, — отвечаю я.

— Сколько вы зарабатываете?

Я смотрю в зал. Даже одной судье признаваться в таких вещах не хочется, что уж говорить обо всех присутствующих в зале.

— Около тридцати пяти тысяч в год, — отвечаю я, но лукавлю. Столько я заработал только однажды.

— В своем заявлении о разводе вы ссылаетесь на то, что между вами возникло определенное непонимание, которое разрушило ваш брак. Это правда? — спрашивает судья.

— Да, Ваша честь. Мы девять лет пытаемся завести ребенка. И я… я больше этого не хочу.

В глазах Зои блестят слезы, но она не делает даже попытки вытащить салфетку из стоящего рядом коробка.

Мы встретились два месяца назад, после того как она получила документы на развод, чтобы обсудить вопросы, которые могут возникнуть в суде. Да, скажу я вам, странное чувство появляется, когда возвращаешься в дом, который раньше снимал, садишься за стол, за которым раньше ужинал каждый день, и ощущаешь себя совершенно чужим человеком.

Зои, когда открыла дверь, выглядела просто ужасно. Но не мне упрекать ее за внешний вид. Я топтался на пороге, пока она сама не пригласила меня войти. Мне кажется — именно в тот момент! — если бы она попросила меня вернуться, все начать сначала, я бы вернулся. Но Зои только сказала: «Давай быстрее покончим с формальностями». На том мы и порешили.

— У вас есть собственность? — задает вопрос судья.

— Мы снимали дом, — отвечаю я.

— Ценное имущество?

— Я забрал свой садовый инвентарь. Зои — свои музыкальные инструменты.

— Следовательно, вы просите, чтобы вам присудили предметы, которыми на данный момент владеете вы, а вашей жене — предметы, которыми владеет она?

Разве я не сказал то же самое, но более понятным языком?

— Думаю, да.

— Ваша жизнь застрахована? — интересуется судья.

— Мы договорились, что каждый оплачивает свою страховку сам.

Судья кивает.

— У вас есть долги на ваше имя?

— В данный момент я не могу их погасить, — признался я. — Но обязательно погашу.

— У вашей жены есть долги?

— Да, — отвечаю я.

— Мистер Бакстер, у вас крепкое здоровье?

— Да.

— Вы понимаете, что такое «алименты»? — Я киваю. — В заявлении указано, что вы просите, чтобы суд позволил вам отказаться сегодня от алиментов?

— Вы имеете в виду, что Зои не должна мне ничего выплачивать? Да, верно.

— Вы понимаете, что это окончательный отказ? Вы больше не сможете обратиться ни в этот суд, ни в какой-либо другой с требованием присудить вам алименты?

Мы с Зои никогда не шиковали, но одна мысль о том, чтобы она меня содержала, кажется унизительной.

— Понимаю, — заверяю я.

— Вы просите сегодня же окончательно развести вас с женой?

Я понимаю, что это юридический жаргон, но слова судьи заставляют меня задуматься. Окончательный. Раз и навсегда. Это как с любимой книгой — ты не хочешь, чтобы она заканчивалась, потому что знаешь, что ее нужно будет вернуть в библиотеку, когда прочтешь до конца.

— Мистер Бакстер, — торопит судья, — вы хотите что-то еще сообщить суду?

Я качаю головой.

— Не суду, Ваша честь. Я бы хотел кое-что сказать Зои.

Я жду, пока она посмотрит на меня. Ее взгляд ничего не выражает, как будто она смотрит на незнакомого человека в метро. Как будто мы вообще с ней не знаем друг друга.

— Прости меня, — говорю я.


Поскольку мы живем в Род-Айленде, в штате преимущественно католическом, разводят здесь не сразу. После семидесяти семи дней, которые мы ожидали, чтобы явиться в суд, до того момента, когда будет принято окончательное решение, должен пройти еще девяносто один день — как будто судья дает паре еще один шанс на раздумья.

Призна´ю, бóльшую часть этих трех месяцев я нажирался до поросячьего визга.

Плохие привычки — как вербейник пурпурный. Когда растение только поселяется у вас в саду, кажется, что вы владеете ситуацией, — всего несколько красивых пурпурных стебельков. Но это растение подобно лесному пожару: не успеешь и глазом моргнуть, как этот сорняк душит все вокруг, пока весь сад не застилает пурпурный ковер, а вы удивляетесь тому, как же не уследили.

Я поклялся, что никогда не попаду в восемьдесят процентов бросивших пить алкоголиков, которые заканчивают тем, что опять наступают на те же грабли. И тем не менее где я сейчас? Прячу бутылки за вытяжкой в ванной Рейда, за книгами на его полках, в комнате для гостей, в углу матраса, который аккуратно вспорол. Когда Лидди не бывает дома, я выливаю в раковину целый пакет молока, а позже, вечером, галантно предлагаю сбегать в магазин, чтобы у нас было молоко на завтрак, но останавливаюсь по пути из универсама у ближайшего бара, чтобы опрокинуть рюмашку. Если я знаю, что мне предстоит общаться с людьми, я пью водку — от нее меньше перегар. Под кроватью у меня от похмелья всегда стоит энергетический напиток. Я осторожен: хожу в разные бары в небольших городках, чтобы кто-нибудь из местных доброхотов не сдал меня Рейду. Однажды я поехал в Уилмингтон. Я настолько напился, что даже рискнул проехать мимо нашего общего с Зои дома. Сейчас Зои, разумеется, живет здесь одна. Свет горел в спальне. Интересно, чем она занимается? Наверное, читает. А может быть, делает маникюр.

Потом я задумался над тем, а одна ли она дома. Я надавил на газ так, что колеса завизжали по асфальту.

Конечно, я убеждал себя в том, что пока никто не замечает, что я пью, проблемы как таковой и не существует.

Я до сих пор не съехал от Рейда в основном потому, что меня никто не гонит. Не думаю, что он рад, что я оккупировал первый этаж, на самом деле он терпит меня из христианского милосердия. До женитьбы на Лидди мой брат обрел второе рождение («Разве первого рождения недостаточно?» — удивилась Зои) и стал посещать протестантскую церковь, прихожане которой собирались в столовой местной средней школы. В конечном счете он стал ее финансировать. Я не религиозный человек — каждому свое, как мне кажется, — но все свелось к тому, что мы стали все реже и реже встречаться с моим братом и его женой только потому, что ни один семейный ужин не обходился без перепалки между Зои и Рейдом — шла ли речь о законности абортов, о политиках, замеченных в скандальных любовных похождениях, или о молитвах в общеобразовательных школах. Когда мы последний раз ходили к брату в гости, Зои ушла сразу после закуски, когда Рейд стал распекать ее за то, что она поет песни панк-группы Green Day одному из своих обожженных пациентов.

— Анархисты! — припечатал Рейд. Рейд, который сам в детстве слушал Led Zeppelin в своей комнате.

Я решил, что церковь выступает против богохульных текстов песен, но оказалось, что церковь не приемлет самого характера песен этой группы, считая их злом.

— Серьезно? — скептически переспрашивает Зои. — Какие именно ноты? Какой аккорд? И где об этом написано в Библии?

Я уже не помню, во что перерос спор, но закончилось все тем, что Зои вскочила, перевернув кувшин с водой.

— Может быть, для тебя, Рейд, это будет новостью, но Бог не голосовал за республиканцев.

Я знаю, что Рейд хочет, чтобы я присоединился к его церкви. Лидди оставляет на моей кровати брошюры о спасении души, когда меняет постель. Рейд устроил у себя в доме встречу единомышленников-протестантов («Мы заставим этих жеребцов вернуться к изучению Библии») и пригласил меня присоединиться к их компании в гостиной.

Я выдумал какой-то предлог и ушел, чтобы напиться.

Однако сегодня вечером я понимаю, что Лидди с Рейдом подключили тяжелую артиллерию. Когда я услышал, как Лидди звонит в крошечный антикварный колокольчик, который хранит на каминной полке, извещая о том, что настало время обеда, я покинул свою берлогу для гостей на первом этаже и обнаружил, что на диване рядом с Рейдом сидит Клайв Линкольн.

— Макс, — произносит мой брат, — ты знаком с пастором Клайвом?

Кто же не знает пастора!

Он не сходит со страниц газет из-за акций протеста, которые организовал у стен Капитолия против однополых браков. Когда подростку-гомосексуалисту в школе разрешили привести на выпускной бал своего приятеля, тут же на ступенях школы появился Клайв с сотней прихожан, которые стали громко молиться о том, чтобы Иисус помог заблудшей овце вновь обрести путь к христианской жизни. Этой осенью он стал звездой канала новостей в Бостоне, когда публично потребовал пожертвовать порнофильмы в фонд детских садов, уверяя, что это то же самое, что намерение президента ввести курс сексуального воспитания в учебный план дошкольных учреждений.

Это высокий мужчина с гладкой гривой седых волос. Одет он очень дорого. Должен признаться, он производит неизгладимое впечатление. Когда он в комнате, невольно не можешь отвести от него глаз.

— А-а, это и есть брат, о котором я так много слышал?

Я не противник церкви. В детстве я каждое воскресенье ходил в церковь с мамой, которая возглавляла женский комитет. Однако после ее смерти не стал больше посещать службу. А когда женился на Зои, вообще перестал бывать в церкви. Она — привожу ее слова — не человек Иисуса. Она говорила, что религия проповедует безоговорочную любовь к Господу, но на определенных условиях: ты должен верить в то, что тебе говорят, чтобы получить то, что хочешь. Ей не нравилось, что религиозные люди смотрели на нее искоса за ее атеистические убеждения, но, если честно, она тоже презирала тех, кто исповедовал христианство.

Клайв пожимает мне руку, и между нами словно пробегает электрический разряд.

— Не знал, что у нас на ужин будут гости, — говорю я, глядя на Рейда.

— Пастор не гость, — отвечает Рейд, — он наша семья.

— Брат во Христе, — улыбается Клайв.

Я переминаюсь с ноги на ногу.

— Понятно. Пойду посмотрю, не нужна ли Лидди помощь в кухне.

— Я сам помогу, — перебивает меня Рейд. — Составь компанию пастору Клайву.

Становится ясно, что мое пьянство — которое я, как считал, хитроумно скрывал, — уже никакая не тайна. Что этот ужин не просто дружеские посиделки со священником, а настоящая ловушка.

Ощущая неловкость, я сажусь на то место, где мгновение назад сидел Рейд.

— Не знаю, что наговорил вам мой брат… — начинаю я.

— Он просто молится за тебя, — отвечает пастор Клайв. — Он попросил и меня помолиться, чтобы ты нашел выход.

— Я считаю, что отлично ориентируюсь, — пробормотал я.

Клайв подался вперед.

— Макс, — интересуется он, — как лично ты относишься к Иисусу Христу?

— Мы… Это скорее шапочное знакомство.

Он даже не улыбается.

— Знаешь, Макс, я никогда не думал, что стану пастором.

— Правда? — вежливо поддерживаю я разговор.

— Я вырос в семье, где не было лишних пяти центов, а у меня еще пятеро младших братьев и сестер. Мой отец потерял работу, когда мне было двенадцать лет, мама заболела и попала в больницу. На мои плечи взвалились заботы о семье, а у нас не было в банке никаких накоплений. Однажды я зашел в местный продуктовый магазин и пообещал кассирше, что заплачý, как только заработаю деньги, но кассирша ответила, что не может дать мне еду бесплатно. И тогда какой-то мужчина сзади — в костюме и галстуке — сказал, что заплатит за меня. «Нужно составлять список покупок, парень», — сказал он, нацарапал что-то на визитной карточке и положил ее на весы в кассе. Несмотря на то что это был всего лишь клочок бумаги, чаша весов стала опускаться вниз. Потом он достал из моей тележки молоко, хлеб, яйца и гамбургер и положил их на вторую чашу весов. Весы даже не шелохнулись, хотя было совершенно ясно, что эти покупки должны перевесить. Покупки не весили ничего, поэтому у кассира не оставалось другого выхода, как отдать их мне бесплатно, но незнакомец все-таки протянул ей двадцать долларов. Когда я пришел домой, то обнаружил визитную карточку в пакете с продуктами. Я вытащил ее, чтобы прочесть список, который составил мой благодетель. На обороте карточки было написано: «Отче наш, пожалуйста, помоги этому мальчику». На лицевой стороне стояло имя: «Преподобный Билли Грэхэм».

— Похоже, сейчас вы станете утверждать, что вам явилось чудо.

— Нет, конечно, просто весы не работали. Владельцу магазина пришлось покупать новые, — ответил Клайв. — Чудо состояло в том, что Господь сломал весы в нужный момент. Суть в том, Макс, что у Господа относительно тебя свои планы. Смешно то, что Он любит тебя даже сейчас, когда ты грешишь. Но Он слишком любит тебя, чтобы позволить тебе погрязнуть в грехе.

Теперь я начинаю злиться. Хотя это и не мой дом, но разве это цивилизованно — пытаться обратить человека в свою веру в его собственной гостиной?

— Единственный способ угодить Господу — поступать так, как Он тебе велит, — продолжает пастор Клайв. — Если твое дело — печь пироги в булочной «Только горячие пирожки», не нужно приходить на работу и начинать печь домашнее печенье. Так никогда ничего не добьешься. Даже если ты печешь самое вкусное в мире печенье, все равно это не то, что требует от тебя хозяин булочной.

— Я не пеку ни пирожков, ни печенья, — отвечаю я. — И при всем моем уважении, мне нет необходимости обращаться к Богу.

Пастор Клайв усмехается и откидывается на спинку дивана, барабаня пальцами по подлокотнику.

— Есть еще одна удивительная вещь в Господе, — говорит он. — Он найдет способ показать человеку, что тот ошибается.


Буря началась внезапно. Не то чтобы совсем неожиданно, ведь стоит уже конец ноября, но, как предсказывали синоптики, ожидался кратковременный снегопад. Однако, когда я открываю дверь бара и поскальзываюсь на заледенелом крыльце, снег напоминает белую пелену.

Я тут же ныряю назад и велю бармену налить мне еще пивка. Бессмысленно ехать прямо сейчас; я могу спокойно переждать бурю.

Сегодня вечером в баре пусто — когда дороги скользкие, многие решают остаться дома. Бармен протягивает мне пульт от телевизора, и я нахожу баскетбол по одному из кабельных спортивных каналов. Мы болеем за «Бостон Селтикс». Они получают дополнительное время и в конечном счете проигрывают.

— Бостонские команды, — говорит бармен, — каждый раз разбивают мне сердце. Наверное, сегодня я закроюсь пораньше. Уже выпало сантиметров пятнадцать снега. Вы сумеете добраться домой?

— Я же убираю снег, — отвечаю я. — Со мной все будет в порядке.

Мой пикап оснащен снегоочистителем, и благодаря объявлениям, которые я напечатал на компьютере Рейда, у меня масса клиентов, ожидающих, что я приеду и расчищу дорожки к их домам до того, как им нужно будет завтра отправляться на работу. Во время сильного снегопада, такого как этот, я по ночам не сплю — я убираю снег, как только снегопад прекращается. Это первая серьезная буря в этом году, и я уже слышу, как у меня в кармане звенят денежки.

Я забираюсь в грузовик, и от моего дыхания ветровое стекло тут же запотевает. Я включаю обогреватель стекол и вижу красные дьявольские огни отъезжающей с парковки «тойоты» — машину бармена заносит на скользкой дороге. Я завожу мотор и направляюсь к дому своего первого клиента.

Скользко, но я и не такое видывал. Я включаю радио, и кабину заполняет голос долбаного Джона Теша: «Вам известно, что пройдет двадцать минут, прежде чем ваш желудок подаст сигнал в мозг о том, что вы сыты?»

— Нет, неизвестно, — отвечаю я.

Нельзя переключиться на дальний свет, потому что метет снег, поэтому я едва не пропускаю изгиб дороги. Задние колеса прокручиваются, машину начинает заносить. Мое сердце продолжает глухо биться в груди, я убираю ногу с педали газа и еду медленнее, а колеса вязнут в снегу все глубже и глубже.

Через несколько минут мир вокруг преображается. Кругом белым бело, пригорки и холмы похожи на спящих гигантов. Никаких ориентиров. Я даже не уверен, что оказался в нужном месте. Я не просто не уверен, я на самом деле не знаю, где нахожусь.

Я прищуриваюсь и тру глаза, переключаю дальний свет… Но ничего не меняется.

Меня начинает охватывать паника. Я тянусь за телефоном. В нем есть джи-пи-эс, и я смогу посмотреть, в каком месте неправильно повернул. Пока я шарю по приборной панели, грузовик врезается в груду грязного снега, и его разворачивает на триста шестьдесят градусов.

На дороге стоит женщина.

Ее черные волосы развеваются на ветру, она съежилась от холода. Мне удается вжать педаль тормоза до пола и резко дернуть вправо в отчаянной попытке повернуть грузовик, чтобы не сбить женщину. Но колеса на льду не слушаются, я в ужасе поднимаю голову и встречаюсь с женщиной глазами.

Это Зои.

— Н-е-е-е-т! — ору я.

Я поднимаю руку, готовясь к неизбежному столкновению. Раздается противный скрежет металла, и подушка безопасности взрывается, когда грузовик бросает прямо на то место, где она стояла.



Я прихожу в себя весь в бриллиантовой пыли от разбитого стекла. Я сижу в перевернутой машине и не могу пошевелить ногами.

«Господи, помоги мне! Пожалуйста… Господи… Помоги… Мне…»

Стоит гробовая тишина, слышно лишь, как на машину мягко падает снег. Не знаю, сколько я лежал в отключке, но не похоже, что скоро рассвет. Я мог бы замерзнуть до смерти, запертый в этой машине. Я мог бы стать еще одним из этих снежных холмов — об аварии никто и не узнает, пока не станет уже слишком поздно.

«Господи, — думаю я. — Я умру здесь».

А после этого меня пронзает еще одна мысль: «Меня никто не хватится».

Правда ранит больно. Больнее, чем жгучая боль в левой ноге и лихорадочно стучащая кровь в голове, больнее, чем кусок металла, впившийся мне в плечо. Я могу исчезнуть из этого мира — и, возможно, окажусь в лучшем месте.

Я слышу шорох шин и вижу, как дорога предо мной озаряется светом автомобильных фар.

— Эй! — кричу я изо всех сил. — Эй, я здесь! Помогите!

Свет фар проплывает мимо, потом я слышу, как хлопает дверца машины. Снег вылетает из-под форменных полицейских ботинок, когда человек сбегает по насыпи к перевернутому грузовику.

— Я вызвал машину скорой помощи, — говорит он.

— Женщина… — хриплю я. — Где она?

— В грузовике были еще пассажиры?

— Нет… на дороге. Я сбил ее…

Он выбегает на дорогу, и я вижу, как он освещает окрестности прожектором. Я хочу что-то сказать. Но у меня кружится голова, а когда я пытаюсь что-то произнести, меня тут же выворачивает наизнанку.

Может быть, проходит несколько часов, а может, минут, но один спасатель перерезает ремень безопасности, который спас мне жизнь. Второй с помощью гидравлического инструмента разрезает покореженные части машины. Вокруг слышатся голоса:

— Положите его на спину…

— Сложный перелом…

— …тахикардия…

Передо мной неожиданно опять возникает полицейский.

— Мы все осмотрели. Грузовик никого не сбивал, — говорит он. — Просто врезался в дерево. Если бы вы не успели повернуть и съехать с дороги, сейчас лежали бы у подножия утеса. Вы в рубашке родились.

Вздох от облегчения, которое я испытываю, перерастает во всхлип. Я начинаю так сильно рыдать, что не могу дышать. И остановиться тоже не могу. Неужели мне привиделась Зои, потому что я напился?

Снег колет мне лицо, тысячи крошечных иголочек, когда меня несут от покореженной машины в салон скорой помощи. Из носа течет, глаза застит кровь.

Неожиданно я больше не хочу быть тем, кто я есть. Я больше не хочу делать вид, что обманываю весь мир, хотя никто и не обманывается. Я хочу, чтобы кто-то за меня решал, потому что у меня самого не очень-то получается.

Двигатель машины скорой помощи оживает. Врач неотложки подсоединяет меня к очередному монитору и ставит капельницу. Такое впечатление, что мою ногу обжигает огнем всякий раз, когда водитель жмет на тормоз.

— Моя нога…

— Она сломана, мистер Бакстер, — сообщает врач. Я удивляюсь, откуда она знает, как меня зовут, а потом понимаю: видела мои права. — Мы везем вас в больницу. Хотите кому-нибудь позвонить?

Не Зои, только не Зои. Рейду надо будет сообщить, но сейчас я не хочу думать об укоре в его глазах, когда он поймет, что я сел за руль пьяный. Наверное, мне понадобится адвокат.

— Моему пастору, — отвечаю я. — Клайву Линкольну.


Я весь на нервах, но Рейд с Лидди стоят по обе стороны от меня с такими широкими улыбками на лицах, что создается впечатление, будто я излечился от рака или придумал, как сохранить мир во всем мире, а не просто пришел в церковь Вечной Славы, чтобы поделиться своей историей о том, как я обрел Господа.

Правда была настолько очевидна, как будто ответы были вытатуированы у меня на лбу: для меня пределом стала та авария. Иисус вошел в мою жизнь в облике Зои. Если бы не это видение, я был бы уже мертв. Но я успел свернуть. Свернул прямо в Его распростертые объятия.

Когда ко мне в больницу пришел Клайв, меня уже обкололи болеутоляющими, наложили на левую ногу новый гипс, на плечо и голову швы. Я продолжал рыдать, когда меня грузили в машину скорой помощи. Пастор присел на край моей кровати и протянул мне руку.

— Отпусти нечистого, сын мой, — сказал Клайв. — Впусти Господа.

Не знаю, как объяснить, что произошло потом. Как будто кто-то щелкнул во мне выключателем, и боль исчезла. Я почувствовал, что могу воспарить над кроватью, — так бы и случилось, если бы меня не удерживало тяжелое одеяло. Когда я взглянул на свое тело, на просветы между моими пальцами и кончиками ногтей, то могу поклясться — я увидел исходящий от них свет.

Для человека, который еще не впустил в свое сердце Господа, все так и происходит: как будто он упорствует в заблуждении, что его зрение просто затуманилось, а ему на самом деле необходимы очки. В конечном счете он не видит уже даже на расстоянии вытянутой руки, натыкается на предметы, постоянно оказывается в тупиках — и тогда он идет к офтальмологу. Человек выходит из кабинета с очками, и окружающий мир обретает резкость, становится ярче и красивее. Четче. И он не может понять, почему так долго не обращался к специалисту.

Когда с тобой Иисус, ты ничего не боишься. Тебя не страшит, что ты больше никогда не будешь пить, тебе не страшно сидеть в суде, когда тебе предъявляют обвинение в управлении автомобилем в нетрезвом виде. Не страшно и сейчас, когда тебя крестят во имя Отца, Сына и Святого Духа.

После того как меня выписали из больницы, я стал посещать церковь Вечной Славы. Встречался с пастором Клайвом, который разослал «письма счастья», чтобы все эти люди, которых я даже не знаю, молились за меня. Раньше я никогда ничего подобного не чувствовал — посторонние люди не осуждали меня за совершенные ошибки, а просто радовались моему приходу. Мне не приходилось стыдиться того, что я бросил колледж, развелся или напивался как сапожник. На самом деле мне не приходилось отвечать чьим-то требованиям. Сам факт того, что Господь привел меня в их жизни, означал, что я уже достоин уважения.

У церкви Вечной Славы не было собственного помещения, поэтому она арендовала аудиторию в местной школе. Мы стоим сзади и ожидаем, пока пастор Клайв подаст нам знак. Жена Клайва аккомпанирует на пианино, а его три маленькие дочери поют.

— Поют словно ангелы, — бормочу я.

— Да, — соглашается Рейд. — У пастора четверо дочерей, но старшей сегодня нет.

— Как знаменитые братья Джонас, — говорю я.

Церковный гимн заканчивается, и на сцену, хлопая в ладоши, выходит пастор Клайв.

— Сегодня, — взывает он, — восславим Иисуса.

Прихожане хором выражают свое согласие.

— Сегодня наш вновь обретенный брат во Христе расскажет свою историю. Макс, подойди ко мне.

С помощью Рейда и Лидди я на костылях иду по проходу. Обычно я не люблю быть центром внимания, но сейчас другое дело. Сегодня я расскажу собравшимся о том, как пришел к Господу. Я публично объявлю, что уверовал, чтобы эти люди могли с меня спросить.

— Добро пожаловать, — слышу я. — Здравствуй, брат Макс.

Клайв ведет меня к стулу, стоящему на сцене. Наверное, его взяли прямо из класса, на ножки надеты теннисные шарики, чтобы стул не царапал линолеум. Рядом со стулом стоит предмет, напоминающий морозилку для мяса, только наполненную водой, наверх ведут несколько ступеней. Я сажусь на стул, Клайв становится между Лидди и Рейдом и берет их за руки.

— Господи Иисусе, позволь Максу стать к Тебе ближе. Позволь Максу познать Бога, возлюбить Бога и провести драгоценные минуты со словом Божьим.

Пока он молится за меня, я закрываю глаза. Свет со сцены согревает мне лицо, и я вспоминаю о своем детстве, когда ездил на велосипеде с закрытыми глазами, подставив лицо солнцу, веря, что я непобедим, что не упаду, не разобьюсь.

К голосу пастора Клайва присоединяются другие голоса. Это похоже на тысячу поцелуев, как будто тебя всего распирает от всеобщей доброты, где для зла совершенно не остается места. Это любовь, безоговорочное признание — я не только не подвел Господа, но Он говорит, что я никогда Его не подведу. Любовь Всевышнего проливается на меня щедрым дождем, я больше не могу сдерживать ее внутри себя. Она вырывается из моего открытого рта — какие-то звуки, которых нет ни в одном языке, тем не менее я все понимаю. Для меня их смысл абсолютно ясен.

Фонограмма 1 «Ты дома» Фонограмма 2 «Дом на улице Надежды» • Фонограмма 3 «Бегущая от любви» Фонограмма 4 «Последняя» Фонограмма 5 «Выходи за меня замуж» Фонограмма 6 «Вера» Фонограмма 7 «Русалка» Фонограмма 8 «Обычная жизнь» Фонограмма 9 «Там, где ты» Фонограмма 10 «Песня Самми»

Ванесса


Я нечасто вспоминала Зои Бакстер, пока не обнаружила ее на дне бассейна при ассоциации молодых христиан.

Сперва я ее даже не узна´ю. Я наматываю круги в бассейне в половине седьмого утра — единственное, ради чего я способна вылезти из постели в такую рань, — я плыву кролем, как раз делаю гребок, когда замечаю женщину, медленно идущую ко дну бассейна. Волосы развеваются вокруг ее головы. Руки вытянуты в стороны. Не похоже, что она тонет, скорее, просто отдалась на волю волн.

Я складываюсь пополам, ныряю, хватаю ее за руку и тяну. Она начинает сопротивляться, когда мы приближаемся к поверхности, но в крови уже прилив адреналина — я вытаскиваю ее из бассейна, склоняюсь над ней, с моих мокрых волос ей на лицо капает вода, она кашляет и переворачивается на бок.

— Какого черта, — задыхается она, — вы лезете?

— Какого черта лезете в воду вы? — отвечаю я и, когда она садится, понимаю, кого спасла. — Зои?

Перед Рождеством в бассейне малолюдно, на дорожках я одна, не считая пары пожилых пловцов и случайного пациента из отделения физиотерапии. Мы с Зои разыгрываем эту маленькую сцену в дальнем конце бассейна, никто даже не обращает на нас внимания.

— Я смотрела на свет, — говорит Зои.

— Спешу вам сообщить: чтобы посмотреть на свет, тонуть необязательно.

Теперь, когда мы вылезли из воды, меня бьет дрожь. Я хватаю полотенце и набрасываю его себе на плечи.

Я, конечно, слышала о ребенке. По меньшей мере это ужасно — прямо с вечеринки по случаю дня рождения тебя забирают в госпиталь и рождается мертвый ребенок. Я даже не собиралась идти на эту вечеринку, но мне стало жаль Зои: каково тому, кто вынужден приглашать на день рождения чужих людей, с которыми общаешься лишь на работе? Неужели у нее нет подруг? Естественно, после случившегося мне стало жаль ее еще больше. Я помогла ее подруге-бухгалтеру убрать в ресторане, когда унеслась с мигалками машина скорой помощи. У каждого столового прибора лежали маленькие бутылочки с жидкостью для пускания мыльных пузырей, и я, покидая ресторан, собрала все, рассудив, что когда-нибудь в будущем верну их Зои. Они до сих пор лежат где-то у меня в багажнике.

Я не знаю, что сказать ей. Спросить «Вы как?» кажется излишним. «Мне очень жаль» — еще хуже.

— Стоит попробовать, — говорит Зои.

— Покончить жизнь самоубийством?

— Школьный психолог всегда остается школьным психологом, — отвечает она. — Уверяю вас, я не собиралась сводить счеты с жизнью. Как раз наоборот. Когда находишься глубоко под водой, ощущаешь, как бьется сердце, до самых кончиков пальцев.

Она соскальзывает в воду, словно большая речная выдра, и смотрит на меня снизу вверх. Ждет. Я со вздохом сбрасываю полотенце и ныряю. Открываю под водой глаза и вижу, как Зои снова опускается ко дну. Я следую ее примеру. Ложусь на спину и смотрю на дрожащую азбуку Морзе флуоресцентных ламп, набираю воздух носом и начинаю тонуть.

Мой первый инстинкт — запаниковать: мне не хватает воздуха. Но тут под ногтями, в горле, между ног я ощущаю биение собственного пульса. Как будто мое сердце раздулось настолько, что заполнило все подкожное пространство.

Я понимаю, почему человек, который так много потерял, испытывает в этот миг чувство успокоения.

Я больше не выдерживаю и делаю рывок к поверхности. Зои выскакивает рядом со мной и бултыхается, удерживая вертикальное положение.

— В детстве я мечтала, когда вырасту, стать русалкой, — объясняет она. — Раньше у меня была привычка связывать ноги и плавать так в городском бассейне.

— И что дальше?

— Как видите, русалкой я так и не стала.

— Классическая двоечница…

— Но ведь никогда не поздно, верно?

Зои подтягивается и садится на край бассейна.

— Я просто не знаю, как на сегодняшний день обстоят дела у морских сирен на рынке труда, — шучу я. — Но, с другой стороны, вампиры сейчас очень востребованы. В наши дни огромный спрос на всяких живых мертвецов.

— Так я и знала! — вздыхает Зои. — И это выясняется, когда я только вернулась в мир живых.

Я встаю и протягиваю Зои руку, чтобы помочь ей подняться.

— Добро пожаловать назад, — говорю я.



Поскольку мы находимся в центре молодежной Христианской организации, здесь нет модного безалкогольного бара, и мы отправляемся выпить кофе в пончиковую «Данкин Донатс», которые настолько густо разбросаны по Уилмингтону, что можно с порога одной доплюнуть до двери соседней. Зои едет за мной на своей машине и паркуется рядом.

— Ничего себе номерок, — произносит она, когда я выбираюсь из машины.

Номер моей машины «Ви-Эс-66». В Род-Айленде престижно иметь двухзначный номер. Есть те, кто завещают свои двух-и трехзначные номера близким. В свое время бывший губернатор внес в предвыборную программу пункт о борьбе с подкупом чиновников с целью получения престижных номерных знаков. Если на твоей машине твои инициалы и двухзначный номер, как у меня, скорее всего, ты большая шишка. Я не шишка, но я умею устраиваться в жизни. В день, когда я должна была регистрировать машину, я купила каждому инспектору по упаковке пива и спросила, чем они могут мне помочь.

— Друзья — это сила, — отвечаю я.

Мы входим в пончиковую, заказываем ванильный латте и занимаем столик в глубине зала.

— К которому часу тебе на работу? — спрашивает Зои. Мы уже перешли на «ты».

— К восьми. А тебе?

— Тоже. — Она делает глоток кофе. — Сегодня я работаю в больнице.

При упоминании больницы между нами повисает молчание — воспоминание о том, что ее увезли на «скорой» с собственной вечеринки, словно наброшенная на нас сеть. Я кручу крышку своего стаканчика. Несмотря на то что я каждый день консультирую детей, в присутствии Зои я испытываю неловкость. На самом деле я не понимаю, зачем пригласила ее выпить кофе. Мы ведь практически ничего друг о друге не знаем.

Несколько месяцев назад я прибегла к услугам Зои в качестве музыкального терапевта для мальчика-аутиста. Он уже шесть лет учился в школе и ни разу, насколько мне было известно, не сказал ни слова ни одному из учителей. Его мать услышала о музыкальной терапии и попросила меня попытаться найти специалиста, чтобы поработать с ее сыном. Я вынуждена признать, что, познакомившись с Зои, не ждала особых успехов от этих сеансов. Она немного выпадала из времени, что ли, — как будто ребенка семидесятых забросили в новое тысячелетие. Но через месяц мальчик уже играл с Зои импровизированные симфонии. Его родители считали Зои гением, а директор моей школы считал меня умницей за то, что я ее нашла.

— Послушай, — прерываю я затянувшееся неловкое молчание. — На самом деле я не знаю, что сказать о ребенке.

Зои поднимает на меня глаза.

— И никто не знает.

Она проводит кончиком пальца по пластиковой крышечке стаканчика. Я решаю, что пора закругляться, уже собираюсь взглянуть на часы и воскликнуть, что опаздываю, как она продолжает:

— В больнице была распорядитель из морга. Она вошла в палату — уже после всего — и спросила у нас с Максом, что мы намерены делать с телом. Будем ли мы делать вскрытие? Решили ли мы, какой гробик заказать? А может быть, мы хотим кремировать тело? Она сказала, что мы можем забрать его домой. И похоронить, я не знаю, у себя на заднем дворе. — Зои смотрит на меня. — Иногда мне снятся кошмары. Что мы его хороним, а потом в марте тает снег, я выхожу на улицу и вижу на месте захоронения кости. — Она промокает глаза платком. — Прости. Я никому этого не говорю. Я никогда и никому об этом не говорила.

Я знаю, почему она мне открылась. По той же причине, по которой дети приходят ко мне в кабинет и признаются, что после каждого приема пищи идут в туалет и насильно вызывают у себя рвоту, или вскрывают себе вены острой бритвой, лежа в одиночестве в ванной. Иногда легче поговорить с незнакомым человеком. Суть в том, что как только ты выворачиваешь свою душу наизнанку, твой визави тут же перестает быть безликим незнакомцем.

Однажды, когда Зои работала с мальчиком-аутистом, я наблюдала за ее сеансом. «Необходимо с помощью музыки оказаться в том месте, где находится пациент», — объяснила она и, когда он пришел, отводила глаза и не навязывала контакт. Вместо этого она вытащила свою гитару и стала наигрывать и петь для себя. Мальчик сел за пианино и начал зло бить по клавишам в арпеджио. И каждый раз, когда он делал паузу, она исполняла те же яростные аккорды на гитаре. Сперва он не реагировал на ее действия, но потом начал делать паузы чаще и ждать, когда она вступит с ним в музыкальный диалог. Я поняла, что они ведут беседу: сначала его фраза, потом ее. Они просто говорили на другом языке.

Возможно, именно этого и не хватало Зои Бакстер — нового способа общения. Поэтому она перестала опускаться на дно бассейна. Поэтому она улыбалась.

Надо внести ясность: я тот человек, который покупает поломанную мебель, потому что уверен, что может ее починить. Я даже борзую себе брала, которую «отправили на пенсию» с ипподрома. Я патологически люблю все чинить, что и объясняет выбор профессии — школьный психолог, потому что, Бог свидетель, дело тут не в деньгах и не в удовлетворении от работы. Поэтому я совершенно не удивилась, когда с Зои Бакстер сработал мой инстинкт и мне захотелось собрать ее в единое целое.

— Распорядитель из морга… — качаю я головой. — А я считала, что моя работа полный отстой.

Зои смотрит на меня, и у нее из горла вырывается смешок. Она прикрывает рот рукой.

— Не стыдись своего смеха, — негромко успокаиваю я.

— А мне стыдно. Как будто для меня все произошедшее пустяки. — Она качает головой, и внезапно ее глаза наполняются слезами. — Извини. Ты не для того сегодня утром пришла в бассейн, чтобы все это выслушивать. Вот так свидание!

Я тут же замираю. Откуда она знает? Что именно ей известно?

А какое это имеет значение?

Я думала: в таком возрасте, когда тебе уже тридцать четыре, тебя мало волнует мнение окружающих. Похоже, все дело в том, что, обжегшись на молоке, дуешь и на воду.

— Какая удача, что мы случайно встретились, — слышу я свой голос. — Я как раз собиралась тебе звонить.

«Неужели?» — молча удивляюсь я: к чему это я клоню?

— Неужели? — удивляется Зои.

— У нас есть девочка, страдающая депрессией, — объясняю я. — Она то и дело попадает в больницу, забросила школу. Я хотела, чтобы ты поработала с ней.

На самом деле, если честно, я совсем не думала о Зои и ее музыкальной терапии, по крайней мере, применительно к Люси Дюбуа. Но сейчас, когда я произнесла эти слова, они обрели смысл. С этой девочкой, которая дважды пыталась покончить с собой, ничего не помогало. Ее родителей — настолько консервативных, что они не позволяют Люси обратиться к психиатру, — еще придется убедить, что музыкальная терапия — это не современное колдовство.

Зои молчит, но я вижу, что она размышляет над моим предложением.

— Ванесса, я уже говорила тебе: не нужно меня спасать.

— А тебя никто спасать не собирается, — отвечаю я. — Я просто прошу, чтобы ты спасла другого человека.

В тот момент мне кажется, что я говорю о Люси. Я даже не понимаю, что имею в виду себя.


В годы своего детства в южных окрестностях Бостона я разъезжала по соседним улицам на желтом велосипеде с блестящими лентами и про себя отмечала дома, где, по моему мнению, жили красивые девочки. В шестилетнем возрасте я искренне верила, что Кэти Уиттайкер с золотистыми волосами и созвездием веснушек однажды выйдет за меня замуж и и мы будем жить долго и счастливо.

Я не помню, когда в действительности поняла, что остальные девочки мечтают совершенно об ином, поэтому стала повторять за другими второклассницами, что по уши влюблена в Джареда Тишбаума, который был невероятно крутым, играл за футбольную команду и каждый день надевал в школу одну и ту же джинсовую куртку, потому что однажды в аэропорту у терминала выдачи багажа ее коснулся известный актер Робин Уильямс.

Девственность я потеряла однажды вечером на скамейке запасных бейсбольной команды гостей, на школьном стадионе, со своим первым парнем, Айком. Он был мил, нежен и уверял, что я красавица, — другими словами, он делал все правильно, — тем не менее помню, что, направляясь после домой, я удивлялась, почему вокруг секса столько суеты. Было потно, как на тренажере, и хотя мне по-настоящему нравился Айк, чего-то не хватало.

Все свои переживания я доверила Молли, лучшей подруге. Я висела с ней на телефоне после полуночи и обсасывала косточки наших с Айком отношений. Я сдавала с ней экзамен по истории и не хотела уходить. Строила планы, как мы пойдем с ней в воскресенье по магазинам, и, затаив дыхание, считала школьные дни до выходных. Мы осуждали тех несерьезных девочек, которые, начав встречаться с парнями, тут же забывали о своих подружках. Мы поклялись, что будем неразлучны.

В октябре 1998 года, когда я училась на первом курсе университета, жестоко избили и оставили умирать Мэттью Шепарда — студента-гомосексуалиста из университета Вайоминг. С Мэттью Шепардом я знакома не была. Я не отличалась политической активностью. Но в то время мы с моим парнем отправились на серебристом автобусе «Грейхаунд» в Ларами, чтобы принять участие в бессрочных пикетах у стен университета. Именно тогда, в окружении этих свечей, я смогла признаться в том, в чем боялась признаться даже себе: на его месте могла оказаться и я. Потому что я лесбиянка и всегда была ею.

И самое удивительное: после того как я призналась в этом вслух, Земля не перестала вращаться.

Я продолжала учиться в университете на факультете образования, и средний балл у меня был 3,8. Я продолжала весить пятьдесят пять килограммов, предпочитала шоколад ванили и распевала а капелла песни группы под названием «Сан оф э питч». Продолжала, по крайней мере дважды в неделю, посещать школьный бассейн, и меня скорее можно было застать за просмотром ситкома, чем на студенческой вечеринке. Мое признание в нетрадиционной сексуальной ориентации ничего во мне не изменило: ни того, кто я есть, ни того, кем буду.

В глубине души я волновалась, что не вольюсь в другой лагерь. Я никогда еще не была с женщиной и боялась, что секс с женщиной окажется таким же пресным, как и с мужчиной. А что, если на самом деле я не лесбиянка — просто абсолютно равнодушна к половой жизни? К тому же седых волос добавляли размышления о том, когда знакомишься с женщиной, является ли она гетеросексуалкой (если только встреча произошла не на концерте «Индиго гёрлз»… или на игре женской баскетбольной лиги). У девушек-лесбиянок на лбу же не вытатуирована большая буква «Л», и у меня нет чувствительно настроенного гей-радара.

Однако в конечном счете я зря беспокоилась. Девушка, с которой мы вместе делали лабораторную по биохимии, пригласила меня к себе в общежитие позаниматься, и очень скоро мы все свободное время проводили вместе. Если ее не было рядом, я очень об этом жалела. Когда преподаватель говорил что-то смешное, веселое или какую-то гадость о женщинах — мне хотелось ей первой рассказать об этом. Однажды в субботу на футбольном матче мы сидели на трибунах, трясясь под шерстяным клетчатым одеялом, и по очереди отхлебывали горячее какао с «Бейлисом» из термоса. Разница в счете была в одно очко, и, когда забили четвертый, решающий гол, она схватила меня за руку и даже после того, как гол засчитали, не отпустила моей руки. Когда она впервые меня поцеловала, я искренне решила, что у меня случился аневризм, настолько гулко колотилось сердце и все чувства, казалось, вот-вот взорвутся. «Вот оно!» — помню, были единственные слова, за которые я ухватилась в этом море чувств.

После я оглянулась и отчетливо увидела, что с подругами у меня не существовало границ. Мне хотелось рассматривать их детские фотографии, слушать их любимые песни и делать такие же прически, какие носили они. Вешая телефонную трубку, я вспоминала, что забыла сказать им еще одну вещь. И дело было не в физической привлекательности, скорее, в эмоциональной привязанности. Мне всегда было мало общения, но я никогда не позволяла себе задаваться вопросом, что означает «мало».

Поверьте, человек не выбирает, быть геем или нет. Никому не хочется усложнять себе жизнь, и не имеет значения, насколько уверен в себе человек-гомосексуалист, насколько спокоен, — он не в состоянии контролировать мысли других людей. Я наблюдала, как люди пересаживаются в кинотеатре на другой ряд, когда замечали, что я держусь за руки с женщиной, — их явно возмущало наше публичное проявление чувств, хотя всего через ряд позади нас пара подростков друг друга только что не раздевали. Мне краской из баллончика писали на машине «лесбиянка». Некоторые родители переводили своих детей в другую школу, где работал другой школьный психолог, а на вопрос «почему?» отвечали, что моя «философия воспитания» расходится с их философией.

Можно поспорить, что мир после того, как убили Мэттью Шепарда, изменился, но существует едва уловимая разница между терпимостью и принятием. Одно дело — жить где-то на окраине, где соседка просит тебя присмотреть за своей малышкой дочерью, пока она сбегает на почту, но до того дня, когда тебя пригласят с твоей «супругой» на свадьбу к коллеге, где можно будет танцевать медленный танец и никто из присутствующих гостей не станет перешептываться у вас за спиной, далеко, как до луны.

Помню, как мама вспоминала, что в детстве, когда она посещала церковную школу, монахини били ее по левой руке, когда она пыталась ею писать. В наше время, если учитель позволит себе нечто подобное, его, скорее всего, арестуют за жесткое обращение с детьми. Оптимист, живущий во мне, хочет верить, что сексуальная ориентация когда-нибудь станет чем-то вроде письма — не существует законов, какой рукой правильно писать: правой или левой. Мы просто все по-разному устроены.

Заметим, что, когда знакомишься с человеком, не спрашиваешь у него, правша он или левша.

В конечном счете какое это имеет значение для кого-то, кроме того, кто держит ручку?


Дольше всех я встречалась с Раджази, своей парикмахершей. Каждые четыре недели я посещаю парикмахерскую, чтобы подкрасить отросшие корни и поправить свою рваную короткую стрижку. Но сегодня Раджази в бешенстве и сопровождает свою речь злобным лязганьем ножниц.

— Послушай, — говорю я, украдкой глядя в зеркало на свою челку. — Не коротковато ли?

— Сосватали они! — возмущается Раджази. — Представляешь? Мы приехали сюда из Индии двадцать лет назад. Мы американцы. Мои родители каждую неделю, елки-палки, ходят в «Макдоналдс».

— Возможно, если бы ты с ними поговорила…

У меня перед глазами пролетает прядь волос.

— В прошлую пятницу к ним на ужин приходил мой жених, — раздраженно бросает Раджази. — Неужели они наивно полагают, что я брошу человека, с которым встречаюсь уже три года, только потому, что какой-то немощный, старый пенджабец дал им в качестве выкупа стаю кур?

— Кур? — удивляюсь я. — Шутишь?

— Да не знаю я. Не суть важно. — Раджази продолжает меня стричь, погруженная в свои разглагольствования. — Сейчас какой год? Две тысячи одиннадцатый или нет? — возмущается она. — Разве я не могу выйти замуж за того, за кого хочу?

— Милая, — отвечаю я, — меня уговаривать не надо.

Я живу в Род-Айленде, последнем штате Новой Англии, где еще запрещены однополые браки. Именно по этой причине пары, которые хотят связать себя узами брака, вынуждены ехать в соседний Фолл-Ривер, штат Массачусетс. На первый взгляд — чего проще, но на самом деле возникает масса проблем. У меня есть друзья, два гомосексуалиста, которые связали себя узами брака в Массачусетсе, а потом, спустя пять лет, разошлись. Все их имущество и активы находились в Род-Айленде, где они проживали. Но поскольку их брак не был признан законным в этом штате, они так и не смогли развестись.

Раджази запинается.

— И? — спрашивает она.

— Что?

— Я тут распинаюсь о своей личной жизни, а ты ни слова не сказала о своей…

Я смеюсь.

— Раджази, у меня появилась прекрасная возможность сплавить тебя твоему индусу. Думаю, запас моих романтических чувств исчерпался.

— Ты говоришь так, будто тебе шестьдесят лет, — отвечает Раджази. — И ты собираешься все выходные просидеть дома за вязанием в окружении сотни кошек.

— Не говори глупости. Кошки намного лучше, чем вышивание крестиком. Кроме того, у меня на выходные большие планы. Я собираюсь в Бостон на балет.

— А ведь обещали снег.

— Не настолько сильные снегопады, чтобы мы никуда не поехали, — отвечаю я.

— Мы? — переспрашивает Раджази. — С кем это…

— Она просто моя подруга. Мы собираемся отметить ее праздник.

— Без ее мужа?

— Мы отмечаем развод, — поясняю я. — Я пытаюсь поддержать ее в трудную минуту.

За те несколько недель после того, как столкнулись в бассейне, мы с Зои стали добрыми друзьями. Наверное, я позвонила первая, потому что именно я знала номер ее домашнего телефона. Я собиралась забрать картину из багетной мастерской, которая находится рядом с ее домом: может быть, вместе пообедаем? За бутербродами с деликатесами мы разговорились об исследовании, которое она проводит, — влияние музыкальной терапии на депрессию, а я рассказала о том, что обсудила вопрос о лечении Люси с ее родителями. На следующие выходные она выиграла в радиовикторине два билета на закрытый показ фильма и спросила, не хочу ли я пойти с ней. Мы стали проводить время вместе, и наша зародившаяся дружба крепла в удивительной геометрической прогрессии, похожей на снежный ком: все сложнее и сложнее было представить, как я раньше жила без нее.

Мы говорили о том, откуда она узнала о музыкальной терапии (еще в детстве она сломала руку и ей должны были вставить спицу, а в педиатрическом отделении был музыкальный терапевт). Говорили о ее матери (которая звонит Зои трижды в день, чаще всего, чтобы обсудить всякую чепуху, например вчерашнее выступление Андерсона Купера или на какой день через три года выпадет Рождество). Говорили о Максе, о его пьянстве, о дошедших до нее слухах, что сейчас он оказался в надежных руках пастора из церкви Вечной Славы.

Чего я не ожидала от Зои, так это того, что с ней весело. Она смотрит на окружающий мир такими глазами, что ее самобытный взгляд неожиданно вызывает у меня смех: «Если человек с раздвоением личности пытается покончить с собой, это можно рассматривать как попытку убийства? Разве немного не огорчает, что врачи называют свою работу «практикой»? Почему говорят «в кино», но «на телевидении»? Разве зал для курящих в ресторане не напоминает чем-то дорожку для писающих в бассейне?»

У нас много общего. Мы обе выросли в неполных семьях (ее отец умер, а мой сбежал со своей секретаршей); мы всегда хотели путешествовать, но ни у одной из нас не было достаточно денег, чтобы осуществить свою мечту; нас обеих бесят клоуны. Мы тайно увлекаемся телевизионными реалити-шоу. Нам нравится запах бензина, мы ненавидим запах хлорки, и обе жалеем, что не умеем пользоваться помадкой, как повара-кулинары. Мы предпочитаем белое вино красному, сильный холод — удушающей жаре, арахис в шоколаде «Губерз» — изюму в шоколаде «Рейзинетс». Мы обе без проблем можем воспользоваться мужским туалетом в общественном месте, если в женский слишком длинная очередь.

Завтра она отмечала бы десятую годовщину своей свадьбы, и я вижу, что она нервничает. Мама Зои, Дара, уехала в Сан-Диего на конференцию инструкторов по персональному росту, поэтому я предложила сделать что-нибудь такое, чего никогда не сделал бы в этот день Макс. Зои тут же выбрала балет в великолепном концерт-холле «Ванг-театр». Давали «Ромео и Джульетту» Прокофьева. «Макс, — сказала Зои, — терпеть не мог классический балет. Если он не отпускал язвительные замечания относительно трико танцовщиков, то крепко спал».

— Может быть, именно так мне и следует поступить, — задумчиво произносит Раджази. — Отвести этого дурака туда, где ему точно не понравится. — Она закатывает глаза. — А что больше всего ненавидят брамины?

— Шашлык из свинины? — предположила я.

— Вечеринку в стиле хеви-метал.

Потом мы обмениваемся взглядами и одновременно произносим:

— Гонки серийных автомобилей!

— Я лучше пойду, — говорю я. — Мне через пятнадцать минут нужно забрать Зои.

Раджази снова разворачивает кресло к зеркалу и прищуривается.

Когда твой парикмахер щурится, хорошего не жди. У меня настолько короткие волосы, что на макушке торчат похожими на траву пучочками. Раджази открывает рот, и я бросаю на нее убийственный взгляд.

— Даже не смей успокаивать меня, что волосы отрастут…

— Я всего лишь хотела сказать, что нынешней весной в моде прически в стиле милитари…

Я провожу рукой по волосам, чтобы хоть чуть их взъерошить, но тщетно.

— Я бы тебя убила, — говорю я с угрозой, — но лучше оставлю в живых, чтобы ты помучилась со своим индусом.

— Вот видишь? Тебе уже начинает нравиться твоя стрижка. — Она берет у меня деньги. — Будь осторожна за рулем, — предупреждает Раджази. — Уже начинает валить снег.

— Легкая пороша, — отмахиваюсь я на прощание. — Не о чем волноваться.


Как оказалось, нас с Зои объединяет еще одно — «Ромео и Джульетта».

— Это моя самая любимая пьеса Шекспира, — признается она, когда исполнители выходят на поклон, а Зои догоняет меня в роскошном, недавно отремонтированном коридоре концерт-холла после посещения туалета. — Всегда мечтала, чтобы ко мне подошел мужчина и завел разговор, который бы свободно перетек в сонет.

— Макс так не поступал? — улыбнулась я.

Она хмыкает.

— Макс считал, что сонет — это предмет, который надо спрашивать в сантехнической секции строительного супермаркета.

— Когда я однажды призналась заведующей кафедрой английского языка в школе, что больше всего мне нравится «Ромео и Джульетта», — говорю я, — она сказала, что я мещанка.

— Что? Почему?

— Наверное, потому что эта пьеса не такая сложная, как «Король Лир» или «Гамлет».

— Но она волшебнее. Об этом ведь каждый мечтает, верно?

— Умереть со своим любимым?

Зои смеется.

— Нет. Умереть до того, как начнешь составлять список того, что тебя в нем раздражает.

— Да, представляешь продолжение, если бы у пьесы был другой конец, — отвечаю я. — От Ромео и Джульетты отреклись родные, они переезжают в передвижной домик. Ромео отращивает волосы и пристращается к покеру на компьютере, пока Джульетта заводит интрижку с монахом Лоренцо.

— Который, как оказывается, — подхватывает Зои, — в подвале своего дома оборудовал подпольную лабораторию по производству метамфетамина.

— Точно! Откуда ему изначально было знать, какое лекарство ей давать?

Я обматываю шею шарфом, и мы решительно выходим на мороз.

— А куда теперь? — спрашивает Зои. — Думаешь, уже поздно где-нибудь поужинать?

Звук ее голоса замирает, когда мы выходим на улицу. За те три часа, что мы были в концерт-холле, снег повалил сильнее — началась настоящая снежная буря. Не видно ни зги, только бешеное кружение снежинок. Мои туфли утопают в почти пятнадцатисантиметровом слое снега.

— Ого! — восклицаю я. — Вот невезение!

— Может быть, стоит переждать, а потом ехать домой, — предлагает Зои.

Водитель лимузина, опершись на автомобиль, смотрит на нас.

— В таком случае, леди, устраивайтесь поудобнее, — говорит он. — В прогнозе погоды сообщают, что снегопад будет продолжительный, наметет больше полуметра.

— Переночуем в Бостоне, — заявляет Зои. — Здесь множество гостиниц…

— Которые обойдутся в копеечку.

— Если только мы не снимем один номер на двоих. — Она пожимает плечами. — Кроме того, для чего еще нужны кредитные карты?

Она берет меня под руку и тащит в самую метель. На противоположной стороне улицы находится аптека.

— Зубные щетки, паста, еще мне нужны тампоны, — говорит она, когда за нами закрываются раздвижные двери. — Можно купить лак для ногтей и бигуди, мы могли бы накрасить друг друга. Допоздна не будем ложиться спать, посплетничаем о парнях…

«Вот этого точно не будет», — думаю я. Но она права: ехать домой по такой погоде — полное безрассудство.

— У меня есть аргумент из трех слов, — уговаривает меня Зои. — Обслуживание в номере.

Я стою в нерешительности.

— Возьму фильм напрокат.

— Договорились. — Зои протягивает руку для рукопожатия.

Я не вижу причин спорить по поводу гостиницы, в которой придется остановиться. На одну ночь я могу позволить себе снять номер даже в роскошной гостинице или, по крайней мере, оправдать свою кредитоспособность. Но все равно, когда мы регистрируемся и несем пакеты с покупками наверх, мое сердце учащенно бьется. И дело не в том, что я поступила с Зои нечестно и утаила свою сексуальную ориентацию, просто этой темы мы никогда не касались. Если бы она спросила, я бы сказала правду. И тот факт, что я лесбиянка, вовсе не означает, что я набрасываюсь на любую женщину, оказавшуюся рядом, что бы там ни думали гомофобы. Тем не менее сомнения существуют: нелепо полагать, что женщина с нормальной ориентацией не может поддерживать с мужчиной платонических, дружеских отношений… но все же если бы она оказалась в схожей ситуации, то вряд ли бы решилась поселиться со своим приятелем в одном гостиничном номере.

Когда я в конце концов призналась матери, что лесбиянка, первое, что она воскликнула: «Но ты ведь такая красавица!» — как будто это два взаимоисключающих качества. Потом замолчала и пошла в кухню. Через несколько минут она вернулась в гостиную и села напротив меня.

— Когда ты ходишь в бассейн, — спросила она, — то продолжаешь пользоваться женской раздевалкой?

— Разумеется, — раздраженно бросила я. — Я же не транссексуалка.

— Но, Ванесса, — продолжила она расспросы, — когда ты переодеваешься… ты подглядываешь?

Кстати, ответ отрицательный. Я переодеваюсь в кабинке и бóльшую часть времени смотрю просто в пол. Откровенно говоря, я бы чувствовала себя крайне неловко и стесненно, если бы окружающие знали, что женщина в сиреневом купальнике — лесбиянка.

Но это еще одна причина для волнений, которые не свойственны большинству людей.

— Ого! — восклицает Зои, когда мы входим в номер. — Какая роскошь!

Это одна из гостиниц, перестроенных в угоду бизнесменам-метросексуалам, которым, видимо, нравятся твидовые черные стеганые одеяла, хромированные светильники и коктейль «Маргарита» в мини-баре. Зои раздвигает шторы и смотрит на центральный парк Бостона. Потом она снимает сапоги и прыгает на одну из кроватей. После протягивает руку к пакету из аптеки.

— Что ж, — говорит она, — нужно устраиваться. — Она достает две зубные щетки, одну голубую, вторую фиолетовую. — Какую предпочитаешь?

— Зои… Знаешь, я лесбиянка.

— Я говорила о зубных щетках, — отвечает она.

— Знаю. — Я провожу рукой по своим нелепо торчащим волосам. — Я просто… Я не хотела, чтобы ты считала, что я от тебя что-то скрываю.

Она садится напротив меня на кровати.

— Я Рыба по знаку зодиака.

— И что?

— И что с того, что ты лесбиянка? — вопросом на вопрос отвечает Зои.

Я и сама не заметила, что сидела, затаив дыхание, и теперь с облегчением вздыхаю.

— Спасибо.

— За что?

— За… Я не знаю. За то, что ты такая, какая есть.

Она усмехается.

— Да. Мы, Рыбы, — народ особый. — Она снова роется в пакете и достает пачку тампонов. — Сейчас вернусь.

— Ты не заболела? — спрашиваю я. — За час ты уже пятый раз идешь в туалет.

Пока Зои в ванной, я беру пульт от телевизора. Предлагается список из сорока фильмов.

— Слушай, — кричу я, — читаю… — Я читаю вслух все названия под бесконечный, на большой громкости, повтор клипа к фильму с участием Адама Сэндлера. — Хочу комедию, — заявляю я. — Ты когда-нибудь смотрела в кинотеатре фильмы с Дженнифер Энистон?

Зои молчит. Я слышу, как бежит вода.

— Идеи? — кричу я. — Пожелания? — Я снова клацаю по названиям. — Тогда я принимаю волевое решение…

Я выбираю «Покупку» и нажимаю на паузу, потому что не хочу, чтобы Зои пропустила начало фильма. Пока жду, изучаю меню. За стейк на кости я вполне могла бы купить небольшой автомобиль, и я не понимаю, почему здесь мороженое продается ведерками, а не ложечками, но оно определенно выглядит намного аппетитнее, чем я приготовила бы дома.

— Зои! У меня уже желудок сводит!

Я смотрю на часы. Прошло уже десять минут с тех пор, как я нажала на паузу, и пятнадцать, как она ушла в ванную.

А что, если она сказала обо мне не то, что на самом деле думает? Если она жалеет, что согласилась остаться на ночь, если боится, что я посреди ночи заползу к ней в постель? Я встаю и стучу в дверь ванной комнаты.

— Зои! — окликаю я. — С тобой все в порядке?

Молчание.

— Зои!

Я начинаю нервничать.

Дергаю за ручку и еще раз выкрикиваю ее имя, а потом всем весом налегаю на дверь, чтобы защелка открылась.

Из крана бежит вода. Пачка с тампонами не тронута. А Зои лежит без сознания на полу. Джинсы ее приспущены, все белье в крови.


«Скорая» быстро домчала нас с Зои до гинекологического отделения клиники Брайхэма — одной из престижнейших больниц Бостона. Одно радует, если можно так выразиться в подобной ситуации: если беда случилась с тобой в Бостоне, до лучших врачей и клиник в мире — рукой подать. Врач скорой помощи задает мне вопросы: «Она всегда такая бледная? Обмороки с ней раньше случались?»

Я не знаю, что ответить.

К этому времени Зои уже приходит в себя, но она еще очень слаба и не может сидеть.

— Не волнуйся… — бормочет она. — Случались… и часто.

Вот так я и поняла простую истину: как бы я ни была уверена в том, что уже хорошо изучила Зои, не знаю я о ней гораздо больше.

Пока Зои осматривают и делают переливание крови, я сижу и жду. По телевизору идет повтор «Друзей», в больнице стоит гробовая тишина, как в городе-призраке. Я задаюсь вопросом: неужели врачи тоже, как и мы, задержались здесь из-за снегопада? Наконец меня подзывает медсестра, и я вхожу в палату, где на кровати с закрытыми глазами лежит Зои.

— Эй! — негромко окликаю я. — Как ты себя чувствуешь?

Она поворачивает ко мне голову и смотрит на пакет с кровью, которую ей переливают.

— Как вампирша.

— Вторая положительная, — пытаюсь пошутить я, но ни одна из нас даже не улыбается. — Что сказал врач?

— Что я должна была сразу же обратиться в больницу, когда последний раз потеряла сознание.

У меня от удивления расширяются глаза.

— Ты и раньше падала в обморок накануне месячных?

— Это не совсем месячные. У меня не случается овуляций, по крайней мере регулярных. Всегда так было. Но с тех пор как… ребенок… у меня так выглядят месячные. Врач обследовала меня на УЗИ. Сказала, что у меня рыхлый эндометрий.

Я непонимающе смотрю на нее.

— Это хорошо?

— Нет. Мне необходимо выскоблить полость матки. — Глаза Зои наполняются слезами. — Это словно дурной сон.

Я присаживаюсь на краешек ее кровати.

— Сейчас все по-другому, — успокаиваю я. — Ты поправишься.

Совершенно по-другому — и не только потому, что нет никакого замершего плода. Последний раз, когда у Зои случились проблемы со здоровьем, рядом с ней были муж и мать. А сейчас с ней рядом только я — а разве я умею заботиться о ком-то, кроме себя? У меня даже собаки нет. Даже рыбки. И погибла орхидея, которую директор подарил мне на Рождество.

— Ванесса, ты не могла бы дать мне телефон, чтобы я позвонила маме? — просит она.

Я киваю и достаю из ее сумочки телефон, но тут в палату входят две медсестры, чтобы подготовить Зои к операции.

— Я сама позвоню ей, — обещаю я, когда Зои увозят на каталке по коридору. Через мгновение я открываю ее мобильный телефон-«раскладушку».

Не могу удержаться. Это сродни тому, как тебя пригласили на ужин, а ты направляешься в ванную и роешься в шкафчике для лекарств, — я просматриваю список контактов Зои, чтобы лучше понять, кто она такая. Как и предполагалось, имена большинства людей мне ни о чем не сказали. Потом шли основные контакты: американская ассоциация автомобилистов, местная пиццерия, номера больниц и школ, с которыми она сотрудничала.

Я поймала себя на том, что не могу сдержать любопытство: кто такая Джейн? А Элис? Ее университетские подруги или коллеги? Она когда-нибудь говорила мне о них?

А им обо мне?

Номер Макса все еще в списке. Не знаю, нужно ли ему звонить. Хотела бы Зои, чтобы я ему позвонила?

Нет, она не просила. Я листаю дальше, нахожу номер Дары — как и ожидалось, написано «мама».

Набираю номер, но попадаю на голосовую почту и вешаю трубку. Я считаю неправильным оставлять тревожное сообщение на автоответчике, когда адресат в пяти тысячах километрах и ничем не может помочь. Буду дозваниваться.

Через полтора часа после того, как Зои забрали из палаты, ее вкатывают назад.

— Некоторое время еще продлится слабость, но с ней все будет хорошо, — заверяет медсестра и выходит.

Я киваю.

— Зои! — шепчу я.

Она крепко спит, еще не отошла от наркоза, под опущенными ресницами на щеках залегли синие тени. Вытянутая рука лежит поверх хлопчатобумажного одеяла, как будто она протягивает мне что-то невидимое. Слева от нее на штативе свисает еще один пакет с кровью для переливания, его содержимое змеится по невозможно тонкой соломинке, воткнутой в изгиб ее локтя.

Последний раз я была в больнице, когда умирала моя мама. Ей поставили диагноз — рак поджелудочной железы, и ни для кого не было секретом, что дозы морфия становились все больше и больше, пока сон не стал ее перманентным состоянием, чтобы отогнать боль. Я понимаю, что Зои не моя мама и больна она не раком, и тем не менее что-то в ее позе — неподвижной и молчаливой — заставляет меня ощутить дежавю, как будто я опять перечитываю ту же главу, которую не хотела бы даже видеть напечатанной.

— Ванесса! — окликает меня Зои, и я вздрагиваю. Она облизывает белые пересохшие губы.

Я беру ее за руку. Я впервые держу Зои за руку — ладошка такая маленькая, похожая на птичку. На кончиках пальцев мозоли от гитарных струн.

— Я звонила твоей маме, но не смогла дозвониться. Я могла оставить сообщение, но подумала…

— Не могу… — перебивает меня шепотом Зои.

— Что не можешь? — шепчу я, наклоняясь ближе и пытаясь расслышать.

— Не могу поверить…

Я во многое не верю. Люди заслуживают то, что имеют, и хорошее, и плохое. Когда-нибудь я попаду в мир, где людям воздастся по делам их, а не по тому, кто они есть. У счастливых концов нет непредвиденных обстоятельств и условий.

— Не могу поверить, — повторяет Зои таким тихим голосом, как будто из-под толщи ткани, — что мы выбросили деньги на ветер за гостиничный номер…

Я смотрю на нее, чтобы понять, шутит она или нет, но Зои уже вновь погрузилась в сон.


Уже давно канули в Лету те времена, когда быть гомосексуалистом и учителем — две несовместимые вещи, но в школе, где я работаю, предпочитают придерживаться политики «не спросят — не рассказывай». Я намеренно не скрываю свою сексуальную ориентацию от коллег, но и не трублю о ней на каждом углу. Психологами от «Рейнбоу Альянс»[6] в старших классах нас работает двое, но мой коллега Джек Куманис самой что ни на есть традиционной ориентации. У него пятеро детей, он занимается триатлоном и любит говорить цитатами из фильма «Бойцовский клуб» — однако так случилось, что его воспитали две мамы.

Тем не менее я осторожна. Несмотря на то что многие школьные психологи не видят ничего крамольного в том, чтобы проводить личные беседы со школьниками за закрытой дверью, я двери никогда не закрываю. Моя дверь всегда остается чуточку приоткрытой, чтобы не было ни малейшего сомнения в том, что происходящее за ней — совершенно законно и это можно прервать в любой момент.

У меня широкий круг обязанностей: я выслушиваю тех учеников, которым просто необходимо, чтобы их выслушали; налаживаю связи с приемными комиссиями колледжей, чтобы они не забывали о нашей школе; поддерживаю тех, кто слишком робок и боится говорить; проявляю чудеса изобретательности, составляя расписания занятий трехсот учеников, которые все хотят изучать английский факультативно. Сегодня на моем диване сидит мама Микаэлы Берриуик — девятиклассницы, которая только что получила по социологии четыре с плюсом.

— Миссис Берриуик, — говорю я, — это еще не конец света.

— Я и не рассчитывала, что вы поймете, мисс Шоу. Микаэла с рождения мечтает поступить в Гарвард.

Что-то я в этом сомневаюсь. Ни один ребенок не вылезает из материнской утробы с четким планом, в какой университет отправит свое резюме, — выбор помогают сделать рьяные родители. Когда я училась в школе, термина «родители-вертолеты» еще даже не существовало.

— Нельзя позволить учителю истории, который невзлюбил мою дочь, запятнать ей характеристику, — гнет свое миссис Берриуик. — Микаэла с радостью готова пересдать экзамен, чтобы мистер Левин задумался над своей системой оценивания знаний…

— Гарварду все равно, что у Микаэлы по социологии. Гарвард больше интересует, готова ли девочка весь первый курс по-настоящему искать себя, узнать, к чему она склонна.

— Вот именно! — восклицает миссис Берриуик. — Именно поэтому она посещала курсы по подготовке к сдаче отборочного теста.

Микаэле еще два года учиться до сдачи вступительных тестов. Я вздыхаю.

— Я поговорю с мистером Левиным, — говорю я. — Но ничего не обещаю.

Миссис Берриуик открывает сумочку и вытаскивает пятидесятидолларовую банкноту.

— Я рада, что вы на моей стороне.

— Я не могу взять у вас деньги. Нельзя за деньги купить Микаэле лучшие оценки.

— Я не покупаю, — прерывает меня собеседница, натянуто улыбаясь. — Микаэла ее заслужила. Я просто… хочу выразить свою признательность.

— Спасибо, — отвечаю я, отталкивая протянутую банкноту. — Но я на самом деле не могу взять деньги.

Она меряет меня взглядом.

— Только не обижайтесь, — таинственно шепчет она, — но вы могли бы одеваться не так старомодно?

Я думаю о том, как подойду к Алеку Левину и попрошу его изменить оценку Микаэле Берриуик, когда слышу чей-то плач в смежном кабинете.

— Прошу прощения, — говорю я, уверенная, что это плачет десятиклассница, с которой я общалась час назад. У нее двухнедельная задержка, и парень бросил ее после того, как у них случился секс. Я хватаю коробку с салфетками — школьные психологи могли бы рекламировать «Клинекс» — и покидаю кабинет.

Однако плачет не десятиклассница. Плачет Зои.

— Привет.

Она пытается улыбнуться, но выходит лишь жалкое подобие.

После нашей злополучной поездки в Бостон прошло три дня. После выскабливания я в конце концов дозвонилась до ее матери, которая вернулась с конференции и встретилась со мной в доме Зои. С тех пор я звонила Зои бессчетное количество раз, чтобы справиться о ее самочувствии, пока она не сказала, что, если я еще раз позвоню и спрошу, как она себя чувствует, она положит трубку. Если честно, сегодня она должна была вернуться на работу.

— Что случилось? — спрашиваю я, заводя ее в свой кабинет.

И закрываю дверь.

Она вытирает салфеткой глаза.

— Я этого не заслужила. Я хороший человек, — говорит Зои, и губы ее дрожат. — Я пытаюсь быть доброй, удобряю землю и жертвую бездомным. Не забываю говорить «спасибо» и «пожалуйста», каждый день чищу зубы зубной нитью и на День благодарения помогаю на походной кухне. Я работаю с людьми, страдающими болезнью Альцгеймера, и людьми, страдающими от депрессии, с теми, кто напуган, пытаюсь привнести в их жизнь что-то хорошее, хоть что-то, о чем они бы помнили. — Она поднимает на меня взгляд. — И что я получаю взамен? Бесплодие. Выкидыши. Мертворожденного ребенка. Чертов эмболизм. Развод.

— Это нечестно, — просто отвечаю я.

— Как и прозвучавший сегодня телефонный звонок. Врач, та, из Бостона… Она сказала, что они сделали анализы. — Зои качает головой. — У меня рак. Эндометриальный рак. И — подожди, я еще не закончила! — это хорошая новость. Его диагностировали на ранней стадии, поэтому мне могут удалить матку и у меня все будет прекрасно. Разве не поразительно? Наверное, стоит поблагодарить, что я родилась под счастливой звездой. А что дальше? Мне со второго этажа кирпич упадет на голову? Или меня выселят из квартиры? — Она встает и начинает оглядываться. — Можете выходить! — кричит она стенам, полу, потолку. — Что за чертова версия скрытой камеры? Кто решил, что в этом году я многострадальный Иов? С меня хватит. Я сыта по горло. Я…

Я встаю и крепко ее обнимаю, обрывая на полуслове. Зои на мгновение замирает, а потом начинает рыдать, уткнувшись в мою шелковую блузу.

— Зои, я… — начинаю я.

— Не смей! — обрывает меня Зои. — Не смей говорить, что тебе жаль.

— Мне не жаль, — отвечаю я серьезно. — Я имею в виду, что, если взглянуть исключительно на вероятность, то, что происходит с тобой, означает, что я, скорее всего, в безопасности. Откровенно признаться, я очарована. Ты для меня — счастливый билет.

Ошеломленная Зои непонимающе смотрит на меня, потом с ее губ срывается смешок.

— Не верю, что ты это сказала!

— Не верю, что заставила тебя смеяться, когда ты, безусловно, должна была бы сетовать на судьбу и отрекаться от Бога и всего остального. Знаешь, Зои, из тебя получается отличный раковый больной.

Очередной смешок.

— У меня рак, — скептически произносит она. — На самом деле рак.

— Может быть, до заката у тебя обнаружат и гангрену.

— Не хотелось бы показаться завистливой… — отвечает Зои. — Я к тому, что, несомненно, кому-то необходимо пережить нашествие саранчи или свиной грипп…

— Термитов! — добавляю я. — Сухую гниль!

— Воспаление десен…

— Засорившуюся выхлопную трубу, — добавляю я.

Зои замолкает.

— Образно говоря, — замечает она, — отсюда-то и все проблемы.

От этой шутки мы смеемся настолько громко, что в дверь просовывает голову секретарша профориентационного отделения, чтобы удостовериться, что с нами все в порядке. У меня на глаза наворачиваются слезы, а мышцы живота начинают болеть по-настоящему.

— Мне нужно удалять матку, — говорит Зои, согнувшись пополам, чтобы перевести дыхание, — но я не могу перестать смеяться. Со мной что-то не так?

Я смотрю на нее и со всей серьезностью, на какую способна, заявляю:

— Что ж, похоже, у тебя рак.


Когда я призналась Тедди, своему парню из колледжа, во время пикета в поддержку Мэттью Шепарда, произошло невероятное — он тоже мне открыл свою тайну. Так мы и стояли — голубой и лесбиянка, которые на глазах у остальных изо всех сил пытались вести себя как люди с нормальной ориентацией, — к счастью, теперь очистившись. Мы продолжали обниматься и прижиматься друг к другу, с чувством невероятного облегчения понимая, что больше не нужно притворяться (тщетно), чтобы возбудить друг друга или прикидываться влюбленными. (Когда я рассказываю гетеросексуалам, что когда-то в колледже у меня был парень, что я спала с ним, была готова за ним в огонь и в воду, мое признание всегда вызывает удивление. Но тот факт, что я лесбиянка, не означает, что я не могу заняться сексом с мужчиной, — вопрос лишь в том, что я не хочу этим заниматься.) После нашего с Тедди взаимного освобождения от иллюзий касательно сексуальной ориентации, тридцатого мая, в День памяти погибших мы поехали в Провинстаун. Мы провожали глазами гомиков, прогуливающихся на высоченных каблуках по Комерсиал-стрит и гуляющих по пляжу намазанных маслом загорелых мужчин в стрингах. Мы сходили на танцевальный вечер в «Боатслип», а после направились в гей-клуб — я еще никогда в жизни не видела столько лесбиянок в одной комнате. В те выходные, казалось, весь мир перевернулся с ног на голову — люди с традиционной ориентацией были скорее аномалией, чем нормой. И тем не менее я не чувствовала себя здесь своей. Я никогда не относилась к тем лесбиянкам, которые общаются исключительно с голубыми, у которых вся жизнь — сплошной праздник, или к тем, кто необузданно прожигает жизнь. Я не мужик в юбке. Я не сумела бы завести мотоцикл, даже если бы от этого зависела моя жизнь. Нет, в восемь вечера я уже лежу в пижаме и смотрю по кабельному повтор «Дома». Следовательно, женщины, с которыми мне чаще всего приходится сталкиваться, скорее традиционной ориентации, а не лесбиянки.

У каждого гея своя история о несчастливой любви к человеку, который не был геем. Когда это случается впервые, думаешь: «Я смогу ее изменить. Я знаю ее лучше, чем она саму себя». В итоге неизбежно остаешься у разбитого корыта с еще более разбитым сердцем. В известном смысле можно провести параллель с женщиной традиционной ориентации, которая уверена, что ее любимый, избивающий ее каждый вечер, в конце концов прекратит издевательства. Результат обоих этих случаев одинаков: люди не меняются; и не имеет значения, насколько ты привлекательна, насколько сильна твоя любовь, — невозможно превратить человека в того, кем он не является.

Я все детство влюблялась в обычных девчонок, несмотря на то что тогда не могла объяснить это свое чувство, — но моей первой взрослой ошибкой стала Джанин Дюрфи, играющая на первой базе в университетской команде по софтболу. Я знала, что у нее есть парень — парень, который постоянно ей изменял. Однажды вечером, когда она пришла ко мне в комнату в общежитии вся в слезах, потому что застукала его с другой, я пригласила ее войти, чтобы она успокоилась. Так или иначе, но от выслушивания ее рыданий я перешла к поцелуям, и целых десять удивительных дней мы были вместе, но потом она вернулась к парню, который вытирал об нее ноги. «Было весело, Ванесса, — извинилась она. — Только это не для меня».

Важно упомянуть, что у меня много подруг традиционной ориентации, женщин, которые меня сексуально не привлекают, но с которыми я все же люблю пообедать, сходить в кино и тому подобное. Но за многие годы лишь нескольким удалось зажечь во мне крошечный огонек «а что, если…». Именно от них я усердно пыталась дистанцироваться, потому что я не мазохистка. Столько раз доводится слышать: «Дело не в тебе. Дело во мне».

Я не испытательный полигон. Не хочу, чтобы на мне ставили эксперименты. Мне не доставляет удовольствия проверять, удастся ли моему личному обаянию подавить чью-то мозговую «проводку».

Я верю, что родилась лесбиянкой, — следовательно, приходится считать, что люди с традиционной ориентацией тоже такие от рождения. Но я также верю, что можно влюбиться в человека, — само собой разумеется, что иногда это парень. Иногда девушка. Я часто задаюсь вопросом, что буду делать, если величайшей любовью моей жизни окажется все-таки мужчина. Любишь же человека за то, кем он является, а не за то, что он голубой или лесбиянка?

Не знаю. Но я точно знаю, что нахожусь на том этапе своей жизни, когда важнее «навсегда», а не «здесь и сейчас».

Я понимаю, что человек, которому я подарю последний поцелуй, во сто крат важнее того, которому я подарила первый.

И я также знаю, что лучше не мечтать о том, что несбыточно.


Я сижу за письменным столом и не могу сосредоточиться на работе.

Каждые две минуты я смотрю на часы в углу экрана компьютера. Без пятнадцати час — а это означает, что операция Зои уже давно закончилась.

Ее мама сейчас в больнице. Я хотела тоже туда поехать, но не решилась: а вдруг мой поступок покажется странным? В конце концов, сама Зои меня не приглашала. А я не желаю навязываться, если она хочет побыть только с мамой.

Но меня раздирают противоречия: может быть, она не просила меня приехать, потому что не хотела, чтобы я чувствовала себя обязанной навестить ее в больнице?

Что, разумеется, полнейшая ерунда.

Без четырнадцати час.

В минувшие выходные мы с Зои ходили в художественный музей при Род-Айлендской школе искусств. Современная выставка представляла собой пустой зал, по периметру которого стояли картонные коробки. Я присела на одну, но на меня тут же зашикал смотритель музея, и я поняла, что случайно стала частью выставки.

— Можешь считать меня мещанкой, — сказала я, — но мне больше нравится любоваться живописью на полотнах.

— Всему виной Дюшан, — ответила Зои. — Парень взял писсуар, подписал его и выставил в семнадцатом году в качестве предмета искусства, который назвал «Фонтан».

— Шутишь?

— Нет, — сказала Зои. — Недавно этот горшок как предмет, оказавший на искусство огромное влияние, назвали примерно пятьсот специалистов.

— Видимо, так случилось потому, что человек должен понимать, что предметом искусства может стать что угодно — например, ночной горшок или картонная коробка, — если поместить этот предмет в музей?

— Да. Именно по этой причине, — с серьезным лицом ответила Зои, — я жертвую свою матку анатомическому театру.

— Убедись, что там будут стоять еще картонные коробки. А в зале будет окно. Тогда экспонат можно будет назвать «Матка с пейзажем».

Она засмеялась, но как-то тоскливо.

— Скорее уж «Пустая матка», — возразила Зои, и пока она не погрузилась в собственные мысли, я потащила ее на улицу в кафе, где варят самое изумительное латте с пенкой, которую поистине можно считать искусством.

Без десяти час.

Интересно, Дара позвонит мне, когда Зои привезут из операционной? Я к тому, что вполне естественно с моей стороны удостовериться, что она легко перенесла операцию. Я убеждаю себя, что отсутствие новостей не означает, что произошло что-то непредвиденное.

Я из тех людей, которые склонны предполагать худшее. Когда мои друзья куда-нибудь летят, я проверяю, что самолет приземлился, чтобы убедиться, что не случилось авиакатастрофы. Когда я покидаю город, то выключаю из розеток все приборы: а вдруг случится скачок напряжения?

Я загружаю на компьютере главную страницу сайта больницы, в которой Зои делают операцию, набираю в поисковике словосочетание «лапароскопическая гистерэктомия» и читаю перечень возможных осложнений.

Когда звонит телефон, я коршуном бросаюсь на трубку.

— Да?

Но звонит не Дара и не Зои. Голос чуть слышен, такой слабый, что едва различимы слова звонящего.

— Звоню, чтобы попрощаться, — шепчет Люси Дюбуа.

Эта девочка, девятиклассница, о которой я говорила Зои несколько недель назад, страдает от затянувшейся депрессии. Она уже не первый раз звонит мне в трудную минуту.

Но впервые ее голос едва слышен. Как будто она под водой и быстро идет ко дну.

— Люси! — кричу я в трубку. — Ты где?

Я слышу, как гудит поезд и вдалеке раздается колокольный звон.

— Передайте всему миру, — бормочет Люси, — что я сказала: «Пошли вы все!»

Я беру лист, где ежедневно отмечается посещаемость: напротив Люси Дюбуа, словно пророчество, стоит «отсутствует».



Удивительное ощущение, когда спасаешь чужую жизнь.

Основываясь на гудках поезда и церковном звоне, который я слышала в трубке, полиция сузила радиус поисков до территории вокруг старого деревянного моста, который упирается одним концом в католическую церковь, где служили (в час дня) обедню. Люси обнаружили лежащей под скамьей, рядом с ней пустой пузырек от тайленола и литровая бутылка из-под энергетического напитка «Гаторейд».

В больнице я встретила ее мать. Сейчас, после того как Люси сделали промывание желудка, девочку перевели в стационарное психиатрическое отделение, чтобы пресечь попытки самоубийства. Ее оставили, чтобы понять, какой вред нанесен ее почкам и печени.

Сандра Дюбуа сидит рядом со мной на стуле в комнате ожидания.

— За ней несколько дней понаблюдают, — говорит она и заставляет себя взглянуть мне в глаза. — Мисс Шоу, не знаю, как вас благодарить.

— Пожалуйста, называйте меня Ванесса, — отвечаю я. — Зато я знаю: позвольте мне помочь вашей дочери.

За прошедший месяц я неоднократно пыталась убедить родителей Люси, что музыкальная терапия — действенная, имеющая под собой научное обоснование методика, с помощью которой можно попытаться пробиться к их все больше и больше уходящей в себя дочери. Пока мне не удалось заручиться их согласием. Сандра с мужем глубоко верующие люди, прихожане церкви Вечной Славы, поэтому к психическим заболеваниям они относятся совершенно не так, как к обычным проблемам со здоровьем. Если бы Люси поставили диагноз «аппендицит», они бы поняли, что дочери необходима операция. Но в их понимании депрессия — это то, что можно вылечить хорошим сном и посещением церкви.

Я думаю, сколько еще попыток самоубийства предпримет девочка, прежде чем их взгляды поменяются.

— Мой муж не верит психиатрам…

— Вы мне это говорите! — Он даже не приехал в больницу, несмотря на недавний звонок Люси, — по всей видимости, где-то в разъездах. — Вашему мужу знать об этом не обязательно. Сохраним все в тайне. Будем знать только вы и я.

Она качает головой.

— Честно говоря, не понимаю, как пение песен может…

— «Тебе, Господи, буду петь», — цитирую я псалом, и мама Люси изумленно смотрит на меня, как будто я наконец заговорила на понятном ей языке. — Послушайте, миссис Дюбуа, я не знаю, что может помочь Люси, но пока все, что мы с вами испробовали, не дает результата. И даже если вся ваша паства будет молиться за спасение девочки, на вашем месте я бы — на всякий случай! — разработала запасной план.

Ноздри женщины трепещут. Я не сомневаюсь, что нарушила неписаное правило, согласно которому личное неотделимо от общего.

— А этот музыкальный терапевт, — наконец произносит Сандра, — раньше работала с подростками?

— Да. — И после секундной паузы я добавляю: — Она моя подруга.

— Но она добрая христианка?

Я осозна´ю, что понятия не имею о религиозных пристрастиях Зои, если таковые вообще есть. Не знаю, приглашала ли она в больницу священника, делала ли пожертвования какой-либо религиозной конфессии. Не зная, что ответить, я молча смотрю, как Сандра Дюбуа встает и идет по коридору к палате Люси.

И тут я вспоминаю о Максе.

— Кажется, ее родственники посещают вашу церковь! — кричу я вслед.

Мама Люси колеблется. Потом, прежде чем повернуть за угол, оглядывается и кивает.



Когда я первый раз пришла навестить Зои, она лежала без сознания. Мы с Дарой сыграли в картишки, и она стала расспрашивать меня о моем детстве, потом предложила погадать на чайной гуще.

Во второй мой визит я принесла цветок — своеобразную ромашку, которую сделала из трех десятков медиаторов. Сразу скажу, я не большая умелица; откровенно признаться, меня тошнит, когда я остаюсь один на один с пистолетом для склеивания или вязальным крючком.

В третий визит Зои уже ждет меня у входной двери своей квартиры.

— Увези меня отсюда, — молит она. — Пожалуйста!

Я смотрю через ее плечо в направлении кухни, откуда слышно, как Дара гремит кастрюлями и сковородками — готовит ужин.

— Ванесса, я не шучу. Нормальному человеку не выдержать такого количества разговоров о благотворном влиянии медных браслетов на теле.

— Она меня убьет, — шепчу я.

— Нет, — возражает Зои. — Убьет она меня.

— Тебе, наверное, нельзя вставать…

— Врач не запрещает немного прогуляться. Свежий воздух, — продолжает она. — У тебя же кабриолет…

— Сейчас зима, — напоминаю я.

Тем не менее я знаю, что сделаю так, как она просит; возможно, Зои удастся меня убедить в том, что отпуск в Антарктике посреди зимы — предел мечтаний. Черт, я могла бы даже заказать билет, если бы она полетела со мной!

Она ведет меня к заснеженному полю для гольфа — любимое место здешних ребятишек, которые тянут на горку надутые автомобильные камеры, а потом хватают друг друга за ноги и за руки и съезжают вниз, сцепившись, словно атомы гигантской молекулы. Зои опускает окно, чтобы можно было расслышать их голоса:

— Чувак, это было круто!.. Ты чуть в дерево не врезался!.. Ты видел, сколько воздуха вышло, когда я прыгнул? В следующий раз я поеду первым!

— Помнишь, — спрашиваю я, — те времена, когда самым страшным днем в твоей жизни был день, когда на обед в столовой давали мясной рулет?

— А каково было проснуться и увидеть, что выпал снег?

— Если честно, — признаюсь я, — меня до сих пор не перестает это удивлять.

Зои наблюдает за бегущими друг за другом детьми.

— Когда я лежала в больнице, мне приснилась маленькая девочка. Мы катались на санках, и я держала ее перед собой. Она впервые села на санки. Сон был таким реальным. Я хочу сказать, что у меня слезились глаза из-за ветра, мороз кусал за щеки, а эта малышка… Я чувствовала запах шампуня от ее волос, как стучит ее сердечко…

Значит, вот почему она привезла меня на горку. Вот почему не сводит глаз с ребятни, как будто позже ей устроят проверку, запомнила ли она черты их лиц.

— Я так думаю, девочка тебе не знакома?

— Нет. И теперь я с ней никогда не познакомлюсь.

— Зои…

Я кладу руку ей на плечо.

— Я всегда мечтала стать матерью, — говорит она. — Наверное, потому, что мне хотелось читать на ночь сказки, слышать, как мой ребенок поет в школьном хоре, выбирать ей платье на выпускной, — ну, понимаешь, те мелочи, которые, я помню, делали счастливой мою маму. Но в действительности истинной причиной оказался эгоизм. Я хотела, чтобы рядом был человек, который, когда вырастет, стал бы мне опорой, понимаешь? — спрашивает она. — Который бы звонил каждый день и справлялся о моем здоровье. Который бы среди ночи побежал в аптеку, если я заболею. Который скучал бы, когда меня нет рядом. Который несмотря ни на что любил бы меня.

Я могла бы стать этим человеком.

Меня словно обухом по голове ударило от осознания того, что — по крайней мере, с моей стороны — то, что я назвала дружбой, переросло в нечто большее. Понимание того, что я хочу от Зои того, чего никогда не получу.

Такое уже случалось со мной и раньше, поэтому я знаю, как поступить, как притворяться. В конце концов, лучше довольствоваться всего лишь дружбой, чем остаться вообще без ничего.

Поэтому я отстраняюсь от Зои, моя рука сползает с ее плеча, я намеренно отодвигаюсь подальше.

— Что ж, — выдавливаю я улыбку, — похоже, навязалась я на твою голову…

Фонограмма 1 «Ты дома» Фонограмма 2 «Дом на улице Надежды» Фонограмма 3 «Бегущая от любви» • Фонограмма 4 «Последняя» Фонограмма 5 «Выходи за меня замуж» Фонограмма 6 «Вера» Фонограмма 7 «Русалка» Фонограмма 8 «Обычная жизнь» Фонограмма 9 «Там, где ты» Фонограмма 10 «Песня Самми»

Зои


Впервые я крепко подружилась с девочкой, потому что та обитала по соседству. Элли жила в доме напротив, который всегда выглядел немного обветшалым из-за покосившихся световых приямков и старых досок, которыми он был обшит. Ее мама тоже воспитывала одна, как и меня, хотя она сама, а не судьба, сделала свой выбор. Она работала в страховой компании и на работу носила обувь на низком каблуке и свободного покроя костюмы, но я помню, как, отправляясь по выходным на танцы, она клеила длиннущие накладные ресницы и начесывала волосы.

Я была полной противоположностью Элли, которая уже к одиннадцати годам превратилась в сногсшибательную девушку с золотистыми локонами и длинными стройными ногами, которые покрывал несмывающийся летний загар. В ее комнате всегда царил беспорядок, и, чтобы присесть на кровать, приходилось перекладывать кипы одежды, книг и плюшевых игрушек на пол. Она не видела ничего зазорного в том, чтобы забраться к маме в шкаф и «одолжить» у нее наряд или флакончик духов. Она читала только журналы и никогда не интересовалась книгами.

Но нас с Элли объединяло одно: у нас единственных из всего класса не было отцов. Даже дети, чьи родители находились в разводе, виделись с отцом или матерью по выходным или на праздники, но только не мы с Элли. Я, по понятным причинам, просто не могла видеть папу. А Элли своего даже не знала. Ее мама называла его не иначе как «единственный», и в ее голосе слышалось такое благоговение, что мне почему-то казалось, что он, скорее всего, умер совсем молодым, как и мой отец. Много лет спустя я узнала, что все обстояло совершенно иначе: «единственный» оказался женатым человеком, который постоянно изменял своей жене, но не решался с ней развестись.

Предполагалось, что, когда мамы Элли по вечерам не было дома, за нами должна присматривать старшая сестра Элли, но Лайла все время сидела, запершись в своей комнате. Нам было запрещено ее беспокоить, и чаще всего мы к ней не совались, несмотря на то что у нее были самые крутые флуоресцентные плакаты, светящиеся в неярком свете над ее кроватью. Мы занимались тем, что готовили себе консервированные супы и смотрели ужастики по кабельному, закрывая глаза руками, когда становилось особенно страшно.

Я могла рассказать Элли все. Например, что иногда я просыпаюсь от собственного крика, потому что мне приснился кошмар, будто и моя мама умерла. Или поведать свои страхи о том, что я никогда ни в чем не добьюсь успеха, — а кто хочет быть посредственностью всю свою жизнь? Я призналась ей, как симулировала, что у меня болит живот, чтобы выйти с контрольной по математике, что я однажды в лагере видела пенис — у одного мальчика соскочили плавки, когда он нырял в воду. В будние дни я звонила ей перед сном, а по утрам она мне перезванивала, чтобы спросить, какого цвета блузку я надену, чтобы наши наряды сочетались.

Однажды в воскресенье, когда я ночевала у Элли, я вылезла из кровати, на которой мы вместе спали, и вышла в коридор. Дверь в спальню ее матери была открыта, в комнате никого не было, несмотря на то что была глубокая ночь — три часа. Дверь в спальню Лайлы, как обычно, была закрыта, но из-под нее пробивалась узкая багровая полоска света. Я повернула дверную ручку — неужели она до сих пор не спит? Комната казалась волшебной — в сумраке отсвечивали фиолетовым светом ожившие трехмерные плакаты. Один, на котором был изображен череп с розетками вместо глаз, казалось, надвигался прямо на меня. Лайла лежала на кровати с широко распахнутыми глазами, ее рука обвязана резиновым жгутом вроде тех, которые я видела у врача в кабинете, когда должна была сдать кровь на анализ. На разжатой ладони у нее лежал шприц.

Я была абсолютно уверена, что она умерла.

Я шагнула в комнату. Лайла не шелохнулась, она выглядела синюшно-бледной в этом зловещем освещении. Я вспомнила своего отца, как он упал на лужайке. Крик застрял у меня в горле, когда неожиданно Лайла медленно повернулась на бок, напугав меня до смерти.

— Исчезни, маленькая мерзавка, — сказала она. Ее слова казались такими круглыми и тихими, как пузырьки, которые лопались, едва соприкоснувшись с воздухом.

Остаток ночи стерся у меня из памяти. Помню только, что я стремглав бросилась домой, хотя и было три часа утра.

И помню, что после случившегося мы с Элли перестали быть подругами.


Когда я училась в старших классах, моя мама частенько давала девочкам, которых я приглашала к нам в гости, другие имена. Робин становилась Бонни, Алиса — Элизой, Сьюзи — Джулией. И сколько бы раз я ее ни поправляла, она предпочитала называть их теми именами, которые считала более подходящими. Мои подружки даже стали откликаться на имена, которыми она их награждала.

Поэтому у меня вызывает огромное изумление то, что моя мама никогда — ни разу — не назвала Ванессу другим именем. Эти двое с самого начала нашли общий язык. У них было столько общего, что не перечесть, и, похоже, им нравилось дразнить меня.

Прошло два месяца с тех пор, как мы с Ванессой столкнулись в бассейне, и она плавно заняла место моей лучшей подруги, когда мне по-настоящему нужно было верное плечо — поскольку, так уж получилось, мой бывший лучший друг не так давно со мной развелся. Становление дружбы во многом напоминает любовный роман — новое сверкающее убранство изнашивается и становится чем-то приятным и предсказуемым, как шерстяная кофта, которую достаешь из ящика комода в дождливое воскресенье, потому что хочешь завернуться во что-то уютное и знакомое. Именно Ванессе я звоню, когда не могу разобраться с налогами, когда, переключая каналы, нахожу «Грязные танцы» и не могу оторваться; когда бродяга у закусочной смотрит на пятидолларовую банкноту, которую я ему протянула, и просит, чтобы я разменяла ее по доллару. Именно ей я звоню, когда попадаю в пробку на шоссе № 95, когда рыдаю, потому что ночью умер двухгодовалый малыш — ожог его тела составлял более восьмидесяти процентов. Я внесла номер ее сотового телефона в свой и присвоила ей клавишу быстрого набора, которая раньше принадлежала Максу.

И невооруженным глазом видно, как я пришла к тому, что у меня не стало друзей. Когда вступаешь в брак, все меняется: твоим лучшим другом становится человек, с которым ты спишь по ночам. Но потом все мои знакомые женщины родили детей, и я отдалилась от них из ревности и чувства самосохранения. Макс был единственным человеком, который понимал, чего я хочу больше всего. Что мне необходимо как воздух. Или я в этом себя убедила.

Вот для чего нужны подруги: чтобы спустить тебя с небес на землю. Именно подруги скажут, что у тебя между зубами застрял шпинат, что в этих джинсах у тебя слишком толстый зад, что ты ведешь себя, как настоящая стерва. Они говорят, и в этом нет никакой трагедии или злого умысла, в отличие от того, как если бы то же самое ты услышала от мужа. Они говорят правду, потому что ты должна ее услышать, но это никак не влияет на ваши отношения. Похоже, до настоящего момента я не понимала, как мне этого не хватает.

Сейчас мы с Ванессой рискуем опоздать на сеанс в кино, потому что моя мама рассказывает о достижениях одной из своих клиенток.

— И тогда я купила два десятка кирпичей и загрузила их себе в багажник, — вещает она, — а потом, когда мы приехали на скалы, я заставила Диану написать маркером на каждом кирпиче ключевое слово — ну, вы понимаете, которым она могла бы обозначить свое эмоциональное состояние.

— Гениально! — восклицает Ванесса.

— Думаешь? Ну вот, на одном она пишет «мой бывший». На втором «никогда не ладила с сестрой». На третьем «после рождения детей не могу скинуть лишние девять килограммов». И так далее. Скажу тебе, Ванесса, она исписала три маркера. А потом я подошла к краю утеса и велела ей швырять кирпичи вниз по одному. Я заверила ее: как только кирпич соприкоснется с водой, с ее плеч навсегда спадет груз.

— Надеюсь, у подножия утеса не происходила миграция горбатых китов, — бормочу я, нетерпеливо притопывая ногой. — Послушайте, не хотелось бы прерывать разговор двух профессионалов, но мы опоздаем к началу…

Ванесса встает.

— Я считаю, ты отлично придумала, Дара, — говорит она. — Ты должна подробно описать этот метод и послать в специализированный журнал.

Щеки мамы розовеют.

— Ты серьезно?

Я хватаю кошелек и жакет.

— Ты сама закроешь дверь? — спрашиваю я у мамы.

— Нет, нет, — отвечает она, тоже вставая. — Я пойду домой.

— Ты уверена, что не хочешь с нами? — интересуется Ванесса.

— Уверена, у мамы найдутся дела поинтереснее, — быстро говорю я и порывисто обнимаю маму. — Я позвоню тебе завтра утром, — обещаю я, вытаскивая Ванессу из квартиры.

На полпути к машине Ванесса оборачивается.

— Я кое-что забыла, — говорит она, передавая мне ключи. — Сейчас вернусь.

Я сажусь в ее машину с откидным верхом и включаю зажигание. Я как раз пытаюсь найти подходящую радиостанцию, когда она опускается на водительское сиденье.

— Ну и кто наплевал тебе в завтрак? — спрашивает Ванесса, сдавая по подъездной дороге.

— Скажи, о чем ты думала, когда приглашала маму с нами в кино?

— Что ей одиноко в субботний вечер.

— Ванесса, мне уже сорок лет. Я не хочу ходить в кино со своей мамой!

— Тебе бы хотелось, если бы ты не могла уже этого сделать, — отвечает Ванесса.

Я смотрю на нее. В темноте отражение в зеркале заднего вида отбрасывает на ее лицо желтую тень.

— Если ты так скучаешь по своей маме, можешь пожить пока с моей, — предлагаю я.

— Я просто хочу сказать, что не нужно быть такой противной.

— А тебе не следовало ее хвалить. Неужели ты на самом деле думаешь, что ее идея с кирпичами стóящая?

— Конечно. Я бы и сама воспользовалась ее методом, только дети на кирпичах, которые стали бы швырять, вероятнее всего, написали бы имена учителей, а это не принесет желаемых результатов. — Она останавливается у знака «СТОП» и поворачивается ко мне. — Знаешь, Зои, моя мама по пять раз рассказывала одну и ту же историю. Независимо от обстоятельств. Я постоянно отвечала: «Да, мама, я знаю» — и закатывала глаза. А теперь я не могу даже вспомнить ее голос. Иногда мне кажется, что я слышу его у себя в голове, но он замирает еще до того, как я могу по-настоящему его расслышать. Иногда я пересматриваю старые видеокассеты, чтобы не забыть звук ее голоса, слушаю, как она велит мне взять для картофеля порционную ложку или поет «С днем рождения». Сейчас я готова была бы убить за возможность по пять раз выслушивать ее истории. Да что там пять, хотя бы один!

На середине ее рассказа я понимаю, что сдаюсь.

— Ты такое и со школьниками проделываешь? — вздыхаю я. — Заставляешь их почувствовать, какие они на самом деле мерзкие, жалкие людишки?

— Если вижу, что это поможет, — улыбается она.

Я берусь за сотовый.

— Скажу маме, пусть подъезжает к кинотеатру.

— Она уже едет. Именно за этим я и возвращалась — пригласить ее с нами.

— Ты была настолько уверена, что я передумаю?

— Да перестань! — смеется Ванесса. — Я даже знаю, что ты закажешь в буфете кинотеатра.

Наверное, она права. В этом вся Ванесса — если человек что-то говорит или делает хотя бы раз, это откладывается у нее в голове, поэтому, когда необходимо, она может порыться у себя в памяти. Например, как-то я упомянула, что не люблю оливки, а потом в ресторане, когда нам подали корзинку хлеба с маслинами, она попросила принести вместо хлеба крекеры — я даже сказать ничего не успела.

— Официально заявляю, — предупреждаю я, — ты еще много чего обо мне не знаешь.

— Попкорн, без масла, — говорит Ванесса. — «Спрайт». — Она поджимает губы. — И арахис в шоколаде «Губерз», потому что мы идем на романтическую комедию, а романтические комедии лучше смотреть, заедая шоколадом.

Она права. Вплоть до шоколада.

Я думаю (уже не в первый раз), если бы Макс хотя бы наполовину был таким внимательным и наблюдательным, как Ванесса, я бы до сих пор оставалась замужем.


Когда мы подъезжаем к кинотеатру, я с удивлением обнаруживаю там кучу народа. Фильм в прокате уже несколько недель — это глупая, игривая романтическая комедия. В другом кинотеатре показывают какой-то независимый фильм под названием «Джилли», который привлек внимание прессы, потому что в главной роли там очень популярная двенадцатилетняя певица, а еще потому, что сюжет фильма, в отличие от классической трагедии Ромео и Джульетты… любовная история Джульетты и Джульетты.

Ванесса замечает позади толпы мою мать и машет ей.

— Ты в это веришь? — спрашивает она, оглядываясь вокруг.

Я читала несколько статей, посвященных этому фильму и возникшим вокруг него спорам. Я уже начинаю задумываться над тем, а не посмотреть ли нам этот фильм вместо романтической комедии, — вон какой он вызвал общественный резонанс! Но когда мы подходим к кинотеатру поближе, я понимаю, что люди, толпящиеся вокруг, — не очередь в кассу. Они стоят по обе стороны от кассы и размахивают транспарантами:

«ГОСПОДУ НЕУГОДНЫ ГОМИКИ!»

«ГОМИК! ТЫ НЕУГОДЕН ГОСПОДУ БОГУ!»

«АДАМ И ЕВА, А НЕ АДАМ И СТИВ!»

Это не воинственно настроенные, сумасшедшие люди. Протестующие хорошо организованы и ведут себя тихо, на них черные костюмы с узкими галстуками или скромные платья в цветочек. Они похожи на твоих соседей, твою бабушку, учителя истории. В этом, как по мне, они схожи с теми, кого пытаются опорочить.

Я чувствую, как напряглась Ванесса.

— Мы можем уехать, — бормочу я. — Давай возьмем фильм напрокат и посмотрим дома.

Но прежде чем я успеваю рвануть со стоянки, я слышу, как меня окликают по имени:

— Зои!

Сперва я даже не узнаю Макса. В конце концов, когда я видела его последний раз, он был пьян и небрит и пытался объяснить судье, что нас необходимо развести. Я слышала, что он стал посещать церковь, куда ходили Рейд и Лидди, но, откровенно признаться, не ожидала, что он изменится так… радикально.

На Максе был отлично сидящий костюм с черным галстуком. Волосы аккуратно подстрижены, а сам он чисто выбрит. На лацкане пиджака — крошечный золотой крестик.

— Ничего себе! — восклицаю я. — Отлично выглядишь, Макс.

Мы неловко пробираемся сквозь толпу, целуемся в щеку и отстраняемся друг от друга, опуская взгляд.

— Ты тоже, — говорит он в ответ.

У него нога в гипсе.

— Что случилось? — спрашиваю я. Кажется невероятным, что мне ничего не известно. Что Макс получил травму, а мне никто об этом не сообщил.

— Пустяки. В аварию попал, — отвечает Макс.

Интересно, кто ухаживал за ним, когда он попал в аварию?

Я спиной ощущаю присутствие моей матери и Ванессы. Я ощущаю их присутствие, словно жар от камина. Какой-то человек покупает билет на «Джилли», и протестующие начинают бунтовать всерьез: распевают псалмы, кричат и размахивают транспарантами.

— Я слышала, что ты присоединился к церкви Вечной Славы, — говорю я.

— Откровенно говоря, церковь стала частью меня, — отвечает Макс. — Я впустил Иисуса в свое сердце.

Он произносит это со сверкающей, белозубой улыбкой, с какой сказал бы «Сегодня вечером мне натерли машину полиролью» или «Думаю, на ужин я хочу что-нибудь из китайской кухни» — как будто это часть обыденного ежедневного разговора, а не заявление, которое делаешь, предварительно все хорошо и всесторонне обдумав. Я жду, что вот сейчас Макс захихикает — раньше мы подсмеивались над Рейдом и Лидди из-за постоянно слетающих у них с языка восхвалений Господа, — но он остается серьезен.

— Ты опять начал пить? — спрашиваю я. Это единственное пришедшее мне на ум объяснение, способное как-то объединить того мужчину, которого я знала, с тем, кто сейчас стоит передо мной.

— Нет, — отрицает Макс. — Больше ни капли.

Может быть, он алкоголь и не употребляет, но совершенно ясно, что Макс залпом выпивает любые растворимые прохладительные напитки типа «Кул-эйд», которые предлагает церковь Вечной Славы. Что-то в нем погасло — появилась какая-то неестественность. Мне больше нравился Макс со всеми его изъянами и недостатками. Больше нравился Макс, подшучивающий над Лидди, которая терялась, когда поминала имя Господа всуе. Макс, смеющийся над наивностью невестки, когда она поверила его заверениям, что пастор Рик Уоррен лидирует в президентской кампании.

Буду абсолютно откровенной: я не религиозный человек. Я не отнимаю у людей права верить в то, во что они хотят, но мне не нравится, когда мне эти самые верования навязываются. Поэтому когда Макс произносит: «Я буду за тебя молиться, Зои», я не нахожу, что ответить. Я к тому, что, наверное, хорошо, когда за тебя молятся, даже если ты об этом никого никогда не просила.

Но неужели я действительно хочу, чтобы за меня молились люди, которые, прикрываясь именем Божьим, выплескивают свою ненависть? Перед кассой стоят красивые, здоровые девочки-подростки, размахивая плакатами, на которых написано: «Я родилась блондинкой. А ты решил стать голубым». Их милые личики, их заверения в том, что они «добрые христианки» — всего лишь, как я догадываюсь, сахарная глазурь на торте, сдобренном мышьяком.

— Почему ты занимаешься подобными вещами? — спрашиваю я у Макса. — Разве само кино имеет для тебя значение?

— Возможно, я смогу ответить на ваш вопрос, — вмешивается какой-то мужчина. У него седая грива, он почти одного роста с Максом; кажется, я видела его в новостях, он пастор этой церкви. — Нас бы тут не было, если бы гомосексуалисты не навязывали собственные ценности, свой стиль жизни. Если мы будем молчать, кто защитит права традиционной семьи? Если мы будем молчать, кто даст гарантию, что наша великая страна не станет государством, где у Джонни будет две мамы, где браки будут совершаться не только между мужчиной и женщиной, как это было предначертано Богом? — Он заговорил громче. — Братья и сестры, мы пришли сюда потому, что христиане остались в меньшинстве! Гомосексуалисты заявляют о том, что имеют право быть услышанными? В таком случае и мы, христиане, тоже имеем на это право!

Среди его прихожан послышались крики одобрения, и они еще выше подняли в воздух плакаты.

— Макс, — говорит пастор, бросая связку ключей, — нам нужен еще один ящик с буклетами. Принеси из грузовика.

Макс кивает и поворачивается ко мне.

— Я действительно искренне рад, что с тобой все хорошо, — говорит он, и впервые с начала нашего разговора я ему верю.

— Я тоже рада, что у тебя все в порядке.

Я не кривлю душой, несмотря на то, что он ступил на путь, который я для себя никогда бы не избрала. Но в некотором смысле это является для меня бесспорным доказательством того, что отношения между нами уже не возобновить. Если Макс шагает в ту сторону — мне с ним не по пути.

— Надеюсь, ты пришла не на «Джилли»? — интересуется Макс, улыбаясь мне легкой улыбкой, от которой я когда-то потеряла голову.

— Нет. На фильм с Сандрой Буллок.

— Хороший выбор, — одобряет Макс.

По привычке он подается вперед и целует меня в щеку. Я вдыхаю запах его шампуня, и перед глазами возникает флакон шампуня в душе, с синей крышечной и маленькой наклейкой, где описаны лечебные свойства масла чайного дерева.

— Я каждый день вспоминаю тебя… — признается Макс.

Я неожиданно чувствую головокружение и отшатываюсь назад — неужели это призрак былой любви?

— …и думаю, насколько ты стала бы счастливее, если бы открыла сердце Господу, — заканчивает Макс.

Вот так — прямо обухом по голове.

— Да кто ты такой? — бормочу я, но Макс уже повернулся ко мне спиной и направился на стоянку, чтобы выполнить распоряжение пастора.



Бар называется «Атлантида» — ужасно модное местечко, расположенное в небольшом, но роскошном бутик-отеле в Провиденсе. Свет прожектора имитирует рябь на стенах, как будто ты находишься под водой. Спиртное подают в синих бокалах, кабинки сделаны из искусственных кораллов, а подушки стилизованы под яркие морские актинии. Посреди зала размещается огромный аквариум, в котором плавают экзотические рыбы и сидит женщина, ноги которой втиснуты в силиконовый русалочий хвост, а бюстгальтер сделан из ракушек.

К счастью, мама решила после кино ехать домой, оставив нас с Ванессой вдвоем, чтобы мы могли пропустить по бокальчику. Меня завораживает женщина в бассейне.

— Как она дышит? — громко спрашиваю я, а потом замечаю, как она тайком вдыхает кислород из похожего на скубу устройства, которое прячет в руке. Само устройство подсоединено к аппарату наверху аквариума.

— Призна´ю свою ошибку, — говорит Ванесса, — это огромный шаг вперед для женщин, которые в детстве мечтали стать русалками.

Официантка приносит нам нашу выпивку и орешки, как и можно было предполагать, в большой раковине.

— Но я уже догадываюсь, почему это быстро устареет, — отвечаю я.

— Не знаю. Я читала, что в Китае тематические рестораны — последний писк моды. Есть ресторан, где готовят только полуфабрикаты. В другом подают только средневековую пищу, к тому же есть приходится руками. — Она поднимает на меня глаза. — Я бы не отказалась посетить доисторический ресторан. Там подают сырое мясо.

— Посетитель сам должен убить дичь?

Ванесса смеется.

— Возможно. Представь, ты хозяйка такого ресторана. «Ой, мисс, мы резервировали столик с охотниками, а вместо этого нас подсадили к собирателям». — Она поднимает свой бокал с сухим мартини, вкус которого мне больше напоминает растворитель для красок (когда я сказала об этом Ванессе, она ответила: «А когда это ты в последний раз пробовала растворитель?»), и произносит тост: — За Вечную Славу. Возможно, когда-нибудь им удастся отделить Церковь от Ненависти.

Я тоже поднимаю свой бокал, но не пью. Я думаю о Максе.

— Не понимаю людей, которые жалуются на некий загадочный гомосексуальный стиль жизни, — задумчиво говорит Ванесса. — Знаешь, чем занимаются мои друзья-гомосексуалисты? Проводят время со своими семьями, оплачивают счета, покупают молоко по дороге с работы домой.

— Макс страдал алкоголизмом, — резко перебиваю я. — Ему пришлось бросить колледж из-за пьянки. Раньше он занимался серфингом, когда, по его мнению, стояла подходящая погода. Мы ссорились из-за того, что он должен был работать, а позже выяснялось, что он не приехал к клиенту, потому что были трехметровые волны.

Ванесса опускает бокал на стол и смотрит на меня.

— Я к тому, — продолжаю я, — что он не всегда был таким. Даже этот костюм… Мне кажется, что за все годы нашего брака он носил только спортивные куртки.

— Он чем-то напомнил мне агента ЦРУ, — признается Ванесса.

Мои губы невольно расплываются в улыбке.

— Не хватает только наушника.

— Я уверена, что с Господом связь беспроводная.

— Должны же люди видеть суть вещей за этим краснобайством! — возмущаюсь я. — Неужели они всерьез воспринимают слова Клайва Линкольна?

Ванесса проводит пальцем по краю бокала.

— Вчера я была в бакалейном магазине и на бампере пикапа, который стоял рядом с моей машиной, была наклейка: «Спаси оленя… застрели гомика». — Она поднимает глаза. — Поэтому я тебе отвечу: «Да, некоторые люди воспринимают его речи абсолютно серьезно».

— Но я никогда бы не подумала, что Макс станет одним из них. — И после паузы я добавляю: — Ты считаешь, что в этом есть и моя вина?

Я ожидаю, что Ванесса тут же отвергнет это бредовое предположение, но она на секунду задумывается.

— Если бы тебе не нужно было прийти в себя после утраты ребенка, возможно, ты могла бы протянуть Максу руку помощи, когда он в ней нуждался. Однако, сдается мне, что, когда вы встретились, Макс уже был сломлен. А в таком случае, как бы ты ни старалась его подлатать, рано или поздно он все равно развалится. — Она берет мартини и выпивает до дна. — Знаешь, что тебе нужно? Необходимо отпустить.

— Что?

— Макса, естественно.

Я чувствую, как пылают мои щеки.

— Я больше за него не держусь.

— Да я поняла. Вполне естественно, раз вы двое…

— Он даже не мой тип, — выдаю я и тут же понимаю, что это правда. — Макс был… Как бы тебе объяснить? Совершенно не похож на тех парней, которые обычно обращали на меня внимание.

— Ты к тому, что он большой, загорелый и сексуальный?

— Ты находишь? — удивляюсь я.

— Если я не вешаю современную живопись у себя в доме, это не означает, что я в ней не разбираюсь, — отвечает Ванесса.

— Макс всегда хотел научить меня играть в футбол, а я терпеть не могла футбол. Все эти парни, которые валятся друг на друга на футбольном поле… И баскетбол бессмысленная вещь. Нет нужды даже смотреть игру полностью — все решают последние две минуты. И Макс всегда оставлял за собой беспорядок. Оставлял дыню на столе, после того как отрезал себе ломтик, а ночью кухню атаковали муравьи. Мог затаить злобу. Однажды я даже не знала, что он обиделся, пока спустя полгода он в пылу ссоры по поводу чего-то совершенно другого не вспомнил свою былую обиду.

— Но ты вышла за него замуж, — напоминает Ванесса.

— Да, — отвечаю я. — Вышла.

— Зачем?

Я даже не знаю, что ей ответить.

— Потому что, — наконец говорю я, — когда любишь человека, не замечаешь его недостатков.

— Сдается мне, что в следующий раз нужно выбирать получше.

— В следующий раз… — повторяю я. — Не думаю. С меня хватит.

— Неужели? Ты списываешь себя со счетов в сорок лет?

— Помолчи уж, — говорю я. — Поговорим, когда ты разведешься.

— Зои, я бы поймала тебя на слове, просто ради того, чтобы доказать: я тоже имею право выйти замуж. Серьезно, оглянись вокруг. Здесь должен найтись человек, который бы тебе понравился…

— Ванесса, я не поведусь…

— Тогда просто расскажи мне. Чисто теоретически, разумеется.

— Что рассказать?

— Какого принца ты ждешь?

— Господи, Ванесса, никого я не жду! Я об этом даже не думала.

Я смотрю на русалку. У нее перерыв, и она выбирается из аквариума по лесенке. Вылезает наверх, на бортик, где можно присесть, тянется за полотенцем и вытирается, а потом проверяет, не звонил ли ей кто-нибудь по сотовому.

— Кого-то настоящего… — слышу я свой голос. — Человека, которому никогда не придется притворяться и рядом с которым не придется притворяться мне. Умного, но способного посмеяться над собой. Человека, который, слушая симфонию, заплачет, потому что понимает: музыка может сказать намного больше слов. Человека, который знает меня лучше меня самой. Человека, с которым я хочу просыпаться по утрам и засыпать по вечерам. Человека, которого я, кажется, знаю всю жизнь, даже если это и не так.

Я заканчиваю свою пламенную речь, смотрю на Ванессу и вижу, что она ухмыляется.

— Ого! — замечает она. — Я очень рада, что ты пока об этом не думала.

Я допиваю вино.

— Ты сама спросила.

— Верно. На тот случай, чтобы, столкнувшись на улице с твоим будущим суженым, я могла дать ему твой номер телефона.

— А каков твой идеал? — интересуюсь я.

Ванесса кладет на стол двадцать долларов.

— Я не такая привередливая. Это должна быть женщина, доведенная до отчаяния и которая была бы не против отношений. — Она бросает взгляд на русалку, которая сейчас угрюмо потягивает из бокала виски. — Чтобы была из рода людей.

— Ты такая требовательная, — смеюсь я. — Как ты собираешься искать себе спутницу?

— В том-то и проблема, — отвечает она. — В том-то и проблема.

Лишь вернувшись домой, уже лежа в кровати, я понимаю, что Ванесса так и не дала серьезный ответ на мой вопрос, — по крайней мере, не была настолько откровенна, как я.

А еще — за исключением местоимения мужского рода, которое я употребляла, — словесный портрет, который я дала своему идеальному избраннику, на самом деле полностью подходит Ванессе.


Какие песни, способные тебя охарактеризовать, были бы в сборнике песен на кассете?

Этот вопрос я задаю в качестве элементарного психологического теста, который отражает характер человека. Этот вопрос возник из старой песни «Колдун», которая напоминает моей маме об умершем муже. Нет никакого сомнения, что в ее сборнике обязательно была бы эта песня. Еще «Раз и навсегда» — песня, под которую они с отцом танцевали на свадьбе. Поэтому, когда раздавались уже набившие оскомину первые такты этой мелодии, родители сразу кружились в танце, не обращая внимания на то, где находятся и сколько кругом народу, — мне это казалось и чарующим, и смущающим одновременно. А еще песня «Битлз» — и мама рассказывает историю о том, как они ночевали под гостиницей, где остановилась великолепная четверка, когда приезжала на презентацию своего нового альбома, чтобы хоть одним глазком посмотреть на музыкантов, когда те поедут в аэропорт. Еще инструментальные композиции Янни и Энии, которые мама ставит, когда занимается дыхательной гимнастикой. Если откровенно, просмотрев список «Избранное» в плеере моей мамы, так же легко понять, что она за человек, как и при личном знакомстве.

Это правило срабатывает относительно любого человека: музыка, которую мы выбираем, — яркое подтверждение того, что на самом деле мы из себя представляем. Можно многое сказать о человеке, у которого любимая группа «Бон Джови». Или, скажем, альт-рок-группа «Визер». Или песни из мюзикла «Прощай, прощай, Бёрди».

Впервые я использовала сборник песен в качестве теста в старших классах, чтобы проверить совместимость на уровне чувств, когда мой парень настоял на том, чтобы постоянно, раз за разом, слушать в своей машине с запотевшими окнами композицию группы «Джорни». Он бросал все, чем бы мы ни занимались, и начинал громко подпевать. Следовало хорошо подумать, прежде чем довериться мужчине, который любит рок-баллады.

После этого случая я всех своих потенциальных женихов просила составить воображаемый сборник любимых композиций. Я уверяла их, что правильного ответа нет, — и не лгала. Тем не менее существуют явно неправильные ответы: «Сумасшедшая», «Я слишком сексуален», «МММбоп», «Вспышка света», «Все мои бывшие живут в Техасе».

Сборник любимых песен Макса состоял из музыки в стиле кантри — я никогда не была поклонницей этого жанра. Так уж выходит, что в этих песнях всегда поется о пьянстве и о том, как от мужчины ушла жена, а еще в них женщины сравниваются с большими сельскохозяйственными машинами, например тракторами или грузовиками. Знаете старый анекдот о ковбое и байкере, которые сидят в камере смертников и которых должны казнить в один день? Надзиратель спрашивает ковбоя, какое у него последнее желание, и ковбой отвечает, что хочет перед смертью послушать песню «Ноющее разбитое сердце». Потом надзиратель спрашивает у байкера о его последнем желании. Тот отвечает: «Убейте меня прежде, чем поставите эту песню».

Самыми интересными оказывались люди, которые отвечали на мой вопрос музыкой, о которой я раньше даже не слышала: южноафриканские группы, поющие а капелла, перуанские барабанщики, перспективные альт-рокеры из Сиэтла, Джейн Биркин, «Зи Постелз». Учась в Беркли, я встречалась с парнем, который увлекался исключительно рэпом. Я выросла в пригороде, слушая Кейси Касэма, и почти ничего не знала о хип-хопе. Но мой парень объяснил, что эта музыка уходит корнями в творчество гриотов из Западной Африки — странствующих музыкантов и поэтов, которые хранили тысячелетние фольклорные традиции. Он ставил мне рэп на остросоциальные темы. Научил меня писать собственные тексты, научил чувствовать поэзию в звуке и ритме между словами. Научил меня тому, что недосказанность так же важна, как и то, что было сказано.

На самом деле я без памяти в него влюбилась.

Я, разумеется, прекратила свои исследования потенциальных женихов, как только встретила Макса. Но саму методику не забыла. Теперь я использую ее со своими пациентами. Я встречала людей, которые любят только классическую музыку; знала и тех, кто предпочитает исключительно тяжелый рок. Я знавала крепкого, покрытого татуировками байкера, который любил оперу, и бабушек, которые наизусть знали песни Эминема.

Наверное, музыка и не может точно сказать, кто мы есть.

Но, черт возьми, это отличное начало для знакомства!


В феврале мы с Ванессой записались на занятия бикрам-йогой. В классе стоит удушающая жара, мы сбегаем посреди первого занятия во время пятиминутного перерыва, потому что обе уверены, что у нас случится удар.

На следующей неделе я звоню Ванессе и говорю, что, возможно, нам больше подойдет танец живота. Откровенно говоря, у нас хорошо получается, в отличие от остальной группы. Но нас выгоняет инструктор, потому что мы беспрестанно хохочем и не можем сосредоточиться.

У нас складывается и субботняя традиция. В этот день Ванесса приезжает ко мне домой с кофе и рогаликами. Мы читаем в кухне газеты, потом составляем список дел, которые необходимо переделать за выходные. Как и я, Ванесса слишком занята среди недели, чтобы сходить в прачечную, в магазин или на почту, поэтому мы объединяем наши усилия. Намного веселее бродить по рядам супермаркета вдвоем, обсуждая, занимает ли нижнее белье пятидесятого размера с диснеевскими персонажами свою узкоспециализированную нишу на рынке или создает нечто отклоняющееся от нормы.

Мы едем на рынок. В это время года здесь в основном представлены банки с медом и восковые свечи, а еще домотканые шерстяные изделия. Мы ходим от палатки к палатке и пробуем бесплатные образцы. Иногда нас посещает вдохновение, и мы находим рецепт в «Готовим легко», а потом поспешно собираем все ингредиенты и весь вечер готовим какое-нибудь суфле, рагу или говядину «Веллингтон».

Однажды в субботу в начале марта я осталась одна — Ванесса поехала в Сан-Франциско на свадьбу подруги, что само по себе было очень кстати, поскольку у меня накопилось больше дел, чем обычно. Ученицу, о которой мне несколько месяцев назад говорила Ванесса, Люси Дюбуа, только что выписали из клиники Маклин, где она проходила шестинедельный курс реабилитации для пребывающих в депрессии подростков. Она возвращается в школу, и я начну с ней работать. Я погрузилась в изучение книг по проблемам депрессивных состояний у подростков, по музыкальной терапии и аффективным расстройствам.

Я пообещала Ванессе, что заберу ее чистое белье, когда поеду за своим, поэтому, прежде чем засесть за изучение личного дела Люси, еду в город. Женщина, которая заведует химчисткой, невысокая и миниатюрная, а движения ее настолько стремительные, что она всегда напоминает мне колибри.

— Вы сегодня одна, — говорит она, беря у меня квитанции и включая удивительный лабиринт с механизированными кронштейнами. На прошлой неделе, когда мы с Ванессой заметили, что они напоминают декорации к фильмам Тима Бёртона, владелица пригласила нас зайти за прилавок, чтобы мы могли посмотреть, как они, словно гигантская молния, змеятся по периметру потолка.

— Да. Сегодня я приехала одна, — отвечаю я.

Она отдает мои брюки и яркий ворох сорочек Ванессы. Я передаю приемщице вещи в чистку и кладу розовое белье Ванессы в свою сумочку.

— Спасибо, — благодарю я. — До следующей недели.

— Передавайте привет вашей подружке!

Я как раз пытаюсь застегнуть кошелек. Моя рука застывает в воздухе.

— Она мне… Я не… — Я качаю головой. — Миссис Чин, мы с Ванессой… мы просто друзья.

Я думаю, она не хотела меня обидеть. В течение нескольких недель мы приходили с Ванессой вдвоем — удивительно, как изменился мир, что даже хозяйка химчистки решила, что если два человека одного пола ходят вместе, значит, они пара.

Тогда почему у меня горят щеки?

Я несу чистые вещи к машине и размышляю над тем, что на самом деле это даже весело. Когда я расскажу об этом Ванессе, мы вместе посмеемся.


Последний раз я работала с подростками в рамках программы по переключению внимания, цель которой состояла в том, чтобы примирить враждующие подростковые группировки из гетто. До этого они встречались только на улицах, пытаясь убить друг друга. Когда я сказала им, что мы сядем в круг и будем играть на африканских барабанах, они чуть не вцепились друг другу в глотку, но школьные охранники заставили их рассесться вокруг кучи ударных инструментов, которые мне удалось собрать: джембе и тубано, конга, ашико, джун-джун. Один за другим я раздала все барабаны, и, поверьте, если уж у подростка в руках оказывается барабан, то он обязательно по нему ударит. Мы начали с простого ритма: там-там-та, там-там-та. Потом стали двигаться под стук барабанов. В конечном итоге мы ходили по кругу, чтобы каждый смог оказаться в центре внимания и сыграть свою уникальную мелодию.

Самое удивительное в «барабанном круге» — никому не приходится играть в одиночку. И можно всем выплеснуть злость, вместо того чтобы хулиганить, колотя по барабану в спокойной обстановке под контролем специалиста. Прежде чем группа успела это понять, она уже создавала музыкальное произведение, и делали это все вместе.

Поэтому, должна признаться, я была уверена в себе перед первой встречей с Люси Дюбуа. Музыка обладает одним удивительным свойством: она затрагивает оба полушария мозга — аналитическое левое и эмоциональное правое — и заставляет их работать одновременно. Именно поэтому люди после инсульта, которые не в состоянии связать ни одного предложения, могут петь песни; именно поэтому пациент, страдающий тяжелейшей болезнью Паркинсона, может благодаря последовательности нот и присущему музыке ритму снова двигаться и танцевать. Если музыка способна обтекать ту часть мозга, которая работает неправильно, чтобы помочь наладить связь с остальной частью мозга в подобных ситуациях, стало быть, она способна проделывать то же и с мозгом, страдающим от клинической депрессии.

В школе Ванесса совсем другая, не такая, как та Ванесса, которая болтается со мной по магазинам и кино. Она носит строгие брючные костюмы и шелковые блузы ярких, под цвет натуральных камней, цветов. Ходит она быстро, как будто уже куда-то на пять минут опоздала. Когда ей мешают пройти двое неспешно идущих по коридору подростков, она деловито расталкивает их.

— Неужели, — со спокойным превосходством вздыхает она, — вы хотите таким образом впустую потратить мое время?

— Нет, мисс Шоу, — бормочет девочка, и они с парнем шарахаются в разные стороны коридора, словно два магнита с одинаковой полярностью.

— Прости, — извиняется Ванесса, когда я едва поспеваю за ней. — В моей работе профессиональный риск — это гормоны. — Она улыбается мне. — И какой на сегодня план?

— Составление первого впечатления, — отвечаю я. — Суть музыкальной терапии — оказаться там, где находится Люси.

— Горю желанием посмотреть, я ведь никогда раньше не видела, как ты работаешь, — признается Ванесса.

Я останавливаюсь.

— Не знаю, хорошая ли это мысль…

— Ой, я уверена, что ты будешь на высоте…

— Я не об этом, — перебиваю я. — Ванесса, это терапия. Если бы ты направила Люси к психиатру, ты бы не думала, что тебя пригласят на сеанс, верно?

— Верно. Все поняла, — отвечает она, но я вижу, что она обиделась. — Во всяком случае, — Ванесса вновь начинает шагать очертя голову, — я выделила тебе кабинет в крыле для учеников с особыми потребностями.

— Послушай, я не хочу, чтобы ты…

— Зои, — тут же обрывает Ванесса, — я понимаю.

Я уговариваю себя, что объяснюсь с ней позже. Потому что мы уже поворачиваем за угол в выделенный кабинет, где, ссутулившись, сидит на стуле Люси Дюбуа.

У нее длинные рыжие волосы, отдельные пряди оказались под фланелевой рубашкой в клетку. И глубоко посаженные злые карие глаза. Рукава рубашки закатаны, чтобы были видны едва заметные красные шрамы на запястьях, как будто она бросает вызов окружающим: «Ну давайте, спросите!» Она жует жвачку, что запрещено на территории школы.

— Люси, — командует Ванесса, — выплюнь жвачку!

Девочка достает жевательную резинку изо рта и вдавливает ее в поверхность парты.

— Люси, это мисс Бакстер.

Я подумывала взять назад свою девичью фамилию Уикс, но потом вспомнила свою маму. Макс многое у меня отобрал, но юридически я могла, если хотела, продолжать пользоваться его фамилией. И любая девчонка, которая выросла с фамилией, стоящей в конце списка, не станет легкомысленно разбрасываться фамилией, которая начинается с буквы «Б».

— Можешь называть меня Зои, — говорю я.

Все в этой девочке говорит о том, что она заняла глухую оборону, — от сгорбленной спины до откровенного нежелания смотреть мне в глаза. Я замечаю у нее в носу кольцо — крошечное тоненькое золотое колечко, которое сначала принимаешь за игру света, пока не присмотришься повнимательнее, — и рисунки, похожие на татуировки, на костяшках пальцев.

На самом деле это буквы.

«Н.А.Х.Е.Р.»

Помнится, Ванесса говорила мне, что семья Люси посещает церковь Вечной Славы — ультраконсервативную церковь, к которой примкнул Макс. Я пытаюсь представить Люси с брошюрой в руках перед кинотеатром рядом с другими яркими, искрящимися энтузиазмом девочками-подростками, которые участвовали в митинге протеста, организованном пастором Клайвом и иже с ним.

Интересно, а Макс ее знает?

— Я с нетерпением жду, Люси, когда мы начнем заниматься, — говорю я.

У нее не дрогнул ни один мускул.

— Я надеюсь, что ты уделишь Зои внимание, — добавляет Ванесса. — У тебя есть вопросы до начала занятия?

— Да. — Голова Люси откидывается назад, как у одуванчика, слишком тяжелого для своего стебля. — Если я не приду на занятие, в моем личном деле поставят прогул?

Ванесса смотрит на меня и удивленно приподнимает брови.

— Удачи! — желает она и закрывает за собой дверь.

— Ну-с… — Я ставлю стул напротив Люси, чтобы она не могла от меня отвернуться, и сажусь. — Я действительно рада, что буду с тобой заниматься. Тебе когда-нибудь объясняли, что такое музыкальная терапия?

— Ерунда? — строит она предположение.

— Это способ посредством музыки достучаться до чувств, которые иногда заперты внутри, — объясняю я, словно не слыша ее реплики. — На самом деле ты, наверное, и сама уже занималась музыкальной терапией. Так все поступают. Например, когда день не задался и единственное твое желание — натянуть любимый спортивный костюм, съесть плитку шоколада и пореветь под песню «Совсем одна». Это и есть музыкальная терапия. Или когда на улице потеплело настолько, что опускаешь в машине окна, врубаешь на полную магнитофон и подпеваешь. Это тоже музыкальная терапия.

Я говорю и параллельно достаю блокнот, чтобы сделать записи. Суть состоит в том, чтобы записать все комментарии, которые отпускает пациент, и мои собственные впечатления, а позже объединить все это в более формальный документ — историю болезни. Когда я занимаюсь этим в больнице, там все просто — я оцениваю порог переносимой боли, выражение лица пациента, состояние тревоги, в котором он находится.

Однако Люси — чистый лист.

Она глядит поверх моего плеча, большим пальцем бездумно царапая исписанную скучающими учениками парту.

— Что ж, — весело продолжаю я, — я подумала, что сегодня ты, возможно, поможешь мне лучше тебя узнать. Например, ты когда-нибудь играла на музыкальном инструменте?

Люси зевает.

— Похоже, это означает «нет». А хотела научиться?

Она продолжает молчать, и я немного придвигаю свой стул.

— Люси, я спросила: ты когда-нибудь хотела научиться играть на каком-либо музыкальном инструменте?

Она опускает голову на руки и закрывает глаза.

— Ничего страшного. Многие не умеют ни на чем играть. Но знаешь, если тебя что-то заинтересует во время наших занятий, я тебе с удовольствием помогу. Я умею играть на всем: на духовых инструментах, на ударных, на клавишных, на гитаре.

Я смотрю в свой блокнот. Пока в нем значится лишь имя Люси и больше ничего.

— На всем, — негромко повторяет Люси.

Я так рада слышать ее хриплый голос, что чуть не падаю со стула.

— Да, — заверяю я, — на всем.

— Вы умеете играть на аккордеоне?

— Нет, — поколебавшись, отвечаю я. — Но, если хочешь, мы можем научиться вместе.

— Диджериду?

Однажды я пыталась поиграть на этой двухметровой деревянной трубе, но мне не хватило дыхания.

— Нет.

— Следовательно, — говорит Люси, — вы чертова обманщица, как и все, кого я знаю.

Я давно уже усвоила, что ответная реакция — любая, даже злость — это шаг к преодолению полнейшего безразличия.

— А какую музыку любишь ты? Что у тебя в плеере?

Люси хранит молчание. Она достает ручку и рисует на внутренней стороне ладони замысловатый узор — узел племени маори, сплошные изгибы и завитки.

Может быть, у нее нет плеера. Я прикусываю губу, злясь на себя за то, что затронула вопрос о том, каковы доходы моего пациента.

— Я знаю, что у тебя очень религиозная семья, — говорю я. — Ты слушаешь христианский рок? Возможно, тебе нравится какая-нибудь группа?

Молчание.

— А что ты скажешь насчет первых популярных песен, тексты которых ты запомнила? Когда я была маленькая, у старшей сестры моей лучшей подруги был магнитофон, она часто ставила «Билли, не строй из себя героя». Это было в тысяча девятьсот семьдесят четвертом году, ее исполняла британская группа «Пейпер лейс». Я копила карманные деньги, чтобы купить себе кассету. Даже сейчас, когда я слышу эту песню, у меня наворачиваются слезы на глаза, когда в конце песни девушка получает известие о смерти своего парня, — признаюсь я. — Смешно, но если бы пришлось выбирать одну песню, которую можно взять с собой на необитаемый остров, то я выбрала бы именно эту. Можешь мне поверить, с тех пор я слышала много более сложной и достойной музыки, но из-за ностальгии отдала бы свой голос за эту. — Я смотрю на Люси. — А ты? Какую песню взяла бы ты, если бы тебя выбросило на необитаемый остров?

Люси сладко мне улыбается.

— «Лучшее из Дэвида Хассельхоффа», — говорит она и встает. — Можно мне в туалет?

Я мгновение озадаченно смотрю на нее: мы с Ванессой не оговаривали, разрешено ли ее отпускать. Но у нас же терапия, а не тюрьма. Кроме того, не пустить ребенка в туалет — слишком жестокое и неординарное наказание.

— Конечно, — разрешаю я, — я подожду здесь.

— Держу пари, что будете ждать, — бормочет Люси и выскальзывает за дверь.

Я барабаню пальцами по столу, беру ручку. «Пациентка никак не желает делиться личной информацией, — пишу я. — Любит Хассельхоффа». Потом зачеркиваю последнее предложение. Люси сказала это лишь для того, чтобы увидеть, как я отреагирую.

Я думаю.

Изначально я была абсолютно уверена, что мне удастся достучаться до Люси; я никогда не сомневалась в своих способностях терапевта. Но опять-таки, в последнее время мне приходилось иметь дело с подневольной аудиторией (пациентами дома престарелых) или людьми, которые испытывали такие физические страдания, что музыка была им только во благо, а не во вред (пациенты ожогового отделения). Я не учла одного: невзирая на то что я с нетерпением ждала этой встречи, Люси Дюбуа хотела быть где угодно, только не здесь.

Через несколько минут я начинаю оглядывать кабинет.

Несмотря на то что большинство ребят с особыми потребностями учатся с основной массой школьников, в этом небольшом кабинете находились приспособления и инвентарь для тех, кто учился по индивидуальной программе: пружинистые мячи, на которых можно сидеть вместо стульев, мини-рабочие станции, где ученики могли заниматься стоя или работать в парах; полки с книгами; корзины с резиновыми «волосатыми» мячиками, банки с рисом и наждачной бумагой. На белой доске написана одна фраза: «Привет, Ян!»

«Кто такой Ян? — удивляюсь я. — И куда они его подевали, чтобы мы могли встретиться с Люси?»

Я понимаю, что прошло уже минут пятнадцать с тех пор, как Люси ушла в туалет. Я покидаю кабинет. Напротив женский туалет. Я толкаю дверь и вижу склонившуюся к зеркалу девочку, которая подводит глаза.

Я нагибаюсь, но никаких ног под дверями кабинок не замечаю.

— Ты знаешь Люси Дюбуа?

— Да уж! — отвечает девочка. — Совсем чокнутая!

— Она заходила в туалет?

Девочка качает головой.

— Черт! — негромко ругаюсь я, возвращаясь в коридор.

Заглядываю в кабинет, где мы сидели, но я не настолько наивная, чтобы думать, что там меня уже ждет Люси.

Придется идти в дирекцию и докладывать, что Люси сбежала с занятия.

Придется сказать Ванессе.

И я поступаю так, как недавно поступила Люси: освобождаю себя от всяких обязательств и ухожу.


После прискорбной неудачи с Люси мне меньше всего хочется возвращаться домой. Я знаю, что на автоответчике меня ждут послания от Ванессы — ее не было в кабинете, когда я сдавала пропуск, поэтому мне пришлось оставить ей записку с извинениями и объяснениями, почему раньше времени закончился первый сеанс музыкальной терапии. Я выключаю свой сотовый и еду туда, где меньше всего можно встретить знакомых, — в гипермаркет «Волмарт». Просто удивительно, сколько времени можно потратить, бродя по рядам, разглядывая посуду фирмы «Корелл» из ударопрочного, жаростойкого стекла с изображенными на ней лимонами или лаймами, сравнивая цены на непатентованные витамины известных фирм. Я набиваю тележку ненужными вещами: кухонными полотенцами, туристическим фонариком, набором бисера, тремя дисками с Джимом Керри, которые продаются комплектом за три доллара, отбеливающими полосками для зубов. Потом я бросаю тележку где-то в отделе «Все для рыбалки и охоты», раскладываю складной стульчик, сажусь и пытаюсь читать свежий выпуск «Пипл».

Сама не понимаю, почему меня так расстроила неудача с Люси. У меня было много пациентов, при первом знакомстве с которыми я тоже не могла похвастаться значительными успехами. Например, мальчик-аутист из этой же школы, с которым я работала год назад, во время первых четырех сеансов просто раскачивался на стуле и больше ничего. Я знаю, несмотря на случившееся сегодня, Ванесса поверит мне на слово, если я скажу, что в следующий раз все пройдет намного глаже. Она простит меня за то, что я отпустила Люси. Возможно, она обвинит во всем Люси, а не меня.

Я не гнева ее боюсь.

Я просто не хочу ее расстраивать.

— Прошу прощения, — обращается ко мне работник магазина.

Я поднимаю глаза, вижу его большой значок с символикой «Волмарта», его жидкие волосы. Он говорит медленно, как будто обращается к младенцу, не способному его понять.

— Эти стулья не для сидения.

«А для чего они тогда?» — удивляюсь я. Но только вежливо улыбаюсь, встаю, складываю стул и кладу его назад на полку.

Я еду куда глаза глядят минут тридцать и оказываюсь на стоянке перед баром всего в паре километров от своего дома. Раньше я здесь работала — сперва официанткой, потом певицей — пока мы с Максом не начали процедуру ЭКО. Потом я постоянно чувствовала усталость или находилась в нервном напряжении — иногда и то и другое. Поэтому игра на акустической гитаре дважды в неделю по вечерам потеряла свою привлекательность.

В баре почти пусто, сегодня среда, послеобеденное время.

А еще я перестала здесь бывать из-за большого плаката, который гласит, что по средам здесь поют караоке.

Караоке, на мой взгляд, занимает ведущее место в списке величайших изобретений-ошибок, когда-либо совершенных человечеством, наряду с «Виндоуз Виста» и лаком, маскирующим лысину у мужчин. Караоке позволяет людям, которые обычно имеют смелость петь в стенах собственной ванной, когда громко журчит вода, выйти на сцену и обрести пятнадцать минут сомнительной славы. На каждое по-настоящему впечатляющее выступление, которое вам приходилось слышать в караоке, по всей видимости, приходится выступлений двадцать, от которых бегут мурашки.

Но после четвертого выпитого за два часа бокала я чуть ли не вырываю микрофон из рук какой-то женщины средних лет с жуткой химической завивкой на голове. Я убеждаю себя, что поступаю так потому, что если она споет еще одну песню Селин Дион, то мне придется удавить ее шлангом, который тянется от бочонка с содовой, стоящего под стойкой бара. Но, вполне вероятно, есть еще одна причина, по которой мне хочется спеть: я точно знаю, что, когда пою, мне становится легче.

Разница между тем, кто становится музыкантом, и тем, кто становится музыкальным терапевтом, очень проста — смещаются приоритеты: с того, что ты лично можешь извлечь из музыки, на то, что способны извлечь из нее с твоей помощью другие. Музыкальная терапия — это музыка без эго, хотя многие из нас продолжают оттачивать свое мастерство, выступая в коллективах или церковных хорах.

Или, как в моем случае, распеваясь в караоке.

Я знаю, что у меня хороший голос. И в этот день, когда все мои остальные таланты были поставлены под вопрос, чрезвычайно бодрит, когда тебе хлопают постоянные посетители бара и просят спеть на бис, когда бармен протягивает тебе стакан, чтобы собирать деньги.

Я исполняю несколько песен Линды Ронстадт. Немного из Ареты Франклин. Потом из Евы Кессиди. В какой-то момент я иду в машину и приношу свою гитару. Исполняю несколько авторских песен, разбавляя их песнями Мелиссы Этеридж и версией «Дней славы» Брюса Спрингстина для акустической гитары. К тому времени, когда я начинаю «Американский пирог», мне уже подпевает весь бар и я совершенно не думаю о Люси Дюбуа.

Я просто не думаю. Точка. Я позволяю музыке нести меня, быть мною. Я словно звуковая нить, которая проникает в каждого присутствующего в зале и крепко связывает нас вместе.

Когда я замолкаю, все аплодируют. Бармен придвигает мне еще один джин с тоником.

— Зои, — говорит он, — тебе уже пора вернуться к нам.

Может быть, он и прав.

— Не знаю, Джек. Подумаю.

— Ты заказы принимаешь?

Я оглядываюсь и вижу стоящую у барного стула Ванессу.

— Прости, — извиняюсь я.

— В чьем исполнении? Бренды Ли или «Бакчерри»?

Я жду, пока она усядется на стул рядом со мной и сделает заказ.

— Не буду спрашивать, как ты меня нашла.

— В этом городе только один ярко-желтый джип. Даже патрульные вертолеты могут тебя найти. — Ванесса качает головой. — Ты не первая, от кого Люси сбежала. Тот же фокус она проделывала со школьным психиатром во время их первой встречи.

— Ты могла бы меня предупредить.

— Я надеялась, что на этот раз все будет по-другому, — призналась Ванесса. — Ты придешь еще раз?

— А ты хочешь, чтобы я пришла? — спрашиваю я. — Я к тому, что, если тебе просто нужно «свежее тело», которое могла бы бортануть Люси, ты могла бы нанять какого-нибудь подростка за сущие копейки.

— В следующий раз я лично привяжу ее к стулу, — обещает Ванесса. — И может быть, тебе удастся заставить ее послушать Селин Дион в исполнении вон той дамы.

Она кивает на женщину, чью карьеру певицы в караоке я прервала.

— Ты давно здесь сидишь?

— Да. Почему ты не говорила, что умеешь так петь?

— Ты сто раз слышала, как я пою…

— Да как-то, когда ты выстукиваешь мелодию к рекламе хрустящих горячих блинчиков, она не очень-то раскрывает диапазон твоего голоса.

— Раньше я выступала здесь два раза в неделю, — говорю я ей. — Я и забыла, как мне это нравилось.

— В таком случае ты должна опять начать петь. Я даже буду ходить с тобой, чтобы тебе не пришлось выступать перед пустым залом.

При упоминании Ванессой пустого зала я вспоминаю сеанс музыкальной терапии, с которого сбежала моя пациентка. Я обхватываю гриф гитары, как будто прячась за щитом.

— Я действительно думала, что смогу заставить Люси раскрыться. Я теперь чувствую себя полной неудачницей.

— Я лично не считаю тебя неудачницей.

— А кем ты меня считаешь? — Вопрос сорвался с губ помимо моей воли.

— Ну, — медленно произносит Ванесса, — я считаю тебя самым интересным человеком, с которым мне пришлось познакомиться. Каждый раз, когда я думаю, что раскусила тебя, я узнаю что-то новое, что совершенно сбивает меня с толку. Как, например, в прошлое воскресенье, когда ты призналась, что хранишь список тех мест, в которых мечтала побывать в юности. Или что ты раньше смотрела «Звездный путь» и помнила диалоги из всех серий. Или, например, сейчас, когда я понимаю, что ты вторая Шерил Кроу.

Бар заливает приглушенный желтый свет, мои щеки пылают, голова кружится, хотя я продолжаю сидеть на стуле. Будучи замужем за Максом, я редко выпивала — сперва из солидарности, потом из-за того, что хотела забеременеть, — именно поэтому на мой организм, не привыкший к алкоголю, так повлияло выпитое за этот вечер. Я протягиваю через Ванессу руку к пачке салфеток, которые находятся рядом с подносом с оливками, и тоненькими волосками на своем запястье задеваю шелковый рукав ее блузы. У меня по телу пробегает дрожь.

— Джек, — зову я, — мне нужна ручка.

Бармен подает мне ручку, я разворачиваю салфетку и пишу на ней числа от одного до восьми.

— Какие песни, — спрашиваю я, — вошли бы в сборник произведений, способных описать тебя?

Затаив дыхание, я жду, что она рассмеется или просто скомкает салфетку, но Ванесса неожиданно берет ручку у меня из рук. Когда она склоняется над стойкой бара, челка падает ей на один глаз.

«Ты когда-нибудь обращала внимание, что у каждого дома свой запах?» — спросила я во время нашего первого с Ванессой похода в кафе. «Пожалуйста, только не говори, что мой пахнет чем-то ужасным вроде сарделек». — «Нет, — ответила я. — Он пахнет чистотой. Как солнечный свет на простынях». Потом я попросила ее сказать, чем пахнет моя квартира. «А ты разве не знаешь?» — «Нет, — ответила я. — Я не чувствую, потому что живу здесь. Уже принюхалась». — «Она пахнет тобой, — объяснила Ванесса. — Как дом, откуда никогда не хочется уходить».

Ванесса закусывает губу и пишет свой список. Временами она щурится, или смотрит на бармена, или задает риторический вопрос о том, как называется группа, но тут же сама вспоминает.

Несколько недель назад мы смотрели документальный фильм, в котором говорилось, что человек в среднем лжет четыре раза в день. «Целых тысяча четыреста шестьдесят раз в год», — подсчитала тогда Ванесса. Я тоже прикинула: «Почти восемьдесят восемь тысяч раз за шестьдесят лет». — «Могу поспорить, что знаю, какая самая распространенная ложь, — похвасталась тогда Ванесса. — “У меня все в порядке”».

Я пыталась убедить себя, что ушла из школы, не дождавшись, пока в свой кабинет вернется Ванесса, лишь по одной причине — Ванессе было не до того. Я боялась, что она решит, что я бездарный музыкальный терапевт. Но была еще одна причина, по которой я сбежала, — я хотела, чтобы она пришла за мной.

— Готово! — говорит Ванесса и подталкивает ко мне салфетку. Она вспархивает, словно бабочка, и снова опускается на стойку бара.

Эйми Манн. Ани Дифранко. Дэмьен Райс. Хауи Дэй.

Тори Эймос. Шарлотта Мартин. «Гарбидж». Элвис Костелло.

«Уилко». «Индиго гёрлз». Элисон Краусс.

Ван Моррисон. Анна Налик. Этта Джеймс.

На мгновение у меня пропал дар речи.

— Знаю, что это покажется странным… Записать «Уилко» и Этту Джеймс на одном диске все равно что посадить рядом за обеденным столом сенатора Джесса Хелмса и Адама Ламберта[7]. Но если бы я кого-нибудь исключила, то чувствовала бы себя виноватой. — Ванесса наклоняется ближе и снова указывает на список. — И отдельные песни я тоже выбрать не смогла. Разве можно у матери спрашивать, какого из своих детей она любит больше?

Каждого исполнителя, которого она указала в своем списке, я бы тоже внесла в свой. Тем не менее я была уверена, что не рассказывала ей об этом. Да и не могла бы рассказать, ведь формально я никогда не составляла свой список песен. Я когда-то пыталась, но не смогла закончить — невозможно было внести все написанные на земле песни.

В музыке абсолютный слух — это способность воспроизвести мелодию, не обращаясь к оригиналу. Другими словами, не нужны никакие пометы или названия нот, человек просто берет ноту «до» или слышит «ля» и тут же узнает ее. Слышит звук клаксона и понимает, что это нота «фа».

В жизни абсолютный слух — это способность узнавать человека изнутри, знать его даже лучше, чем он знает себя сам.

Когда мы с Максом были женаты, мы постоянно ссорились из-за радиостанции в машине. Он любил новости, а я музыку. И я понимаю, что за все месяцы нашей дружбы с Ванессой во время всех наших поездок — начиная от короткой поездки в ближайшую булочную до нашей поездки в Нью-Гэмпшир, в парк «Франкония Нотч», — я никогда не переключала радиостанцию. Ни разу. Мне даже никогда не хотелось переключить песню на выбранном ею компакт-диске.

Что бы ни поставила Ванесса, мне всегда хотелось это слушать.

Может быть, я издаю вздох, а может быть, и нет, но Ванесса поворачивается, и на секунду мы замираем от ощущения собственной близости.

— Мне пора, — бормочу я, желая спасти себя. Вытаскиваю из кармана мятые купюры и оставляю их на стойке, потом хватаю гитару и спешу на стоянку. Даже открывая машину, я чувствую, как дрожат мои руки, и замечаю стоящую в дверях бара Ванессу. Даже захлопнув дверцу машины, заведя мотор, я знаю, что она окликает меня.


В ту ночь, когда Лайла вкалывала себе героин, я бродила по дому Элли не просто так.

Я проснулась среди ночи от пристального взгляда Элли.

— Что случилось? — спросила я, потирая сонные глаза.

— Ты это слышишь? — прошептала она.

— Что?

— Тс-с… — Элли прижала палец к губам. Потом прижала этот же палец к моим губам.

Но я ничего не слышала.

— Наверное…

Я не успела закончить, как Элли положила руки мне на щеки и поцеловала.

И в эту секунду я все услышала. От гулкого биения своего сердца до звуков спящего дома. Услышала, как мотыльки бьются своими тяжелыми крыльями о стекло, услышала, как где-то вдалеке плачет ребенок.

Я выскочила из постели и побежала по коридору. Я знала, что Элли не бросится за мной следом, чтобы не разбудить весь дом. Но, как оказалось, ее мама до сих пор не вернулась домой. А Лайла, сестра Элли, ширялась в своей комнате, когда я туда ворвалась.

Тогда мне казалось, что я бегу от Элли, но теперь я сомневаюсь: может быть, на самом деле я тогда бежала от себя самой?

Я не обиделась на свою лучшую подругу за то, что она неожиданно меня поцеловала.

Я обиделась на себя, потому что ответила на ее поцелуй.


Целых два часа я бесцельно еду в машине, но, видимо, знаю, куда направляюсь, даже еще не осознавая этого. На втором этаже дома Ванессы горит свет, поэтому, когда она открывает дверь, я не чувствую вины за то, что разбудила ее.

— Где ты была? — взрывается она. — Ты не отвечаешь на звонки. Мы с Дарой пытаемся до тебя дозвониться. Тебя весь вечер не было дома…

— Нам нужно поговорить, — перебиваю я ее.

Ванесса отступает в сторону, давая мне пройти. На ней все еще костюм, который она сегодня надевала в школу. Она выглядит ужасно: на голове беспорядок, под глазами бледно-сиреневые круги.

— Прости, — говорит она. — Я не хотела, чтобы ты… чтобы я… — Она замолкает, качая головой. — Зои, ничего не изменилось. Я могу тебе пообещать, что все останется по-прежнему. Ты слишком дорога мне как друг, чтобы я стала рисковать потерять тебя из-за…

— Ничего не изменилось? Ничего не изменилось? — Я едва могу дышать. — Ты моя лучшая подруга, — признаюсь я. — Я хочу быть с тобой всегда, а когда тебя нет рядом, я постоянно думаю о тебе. Я не знаю другого человека, включая свою маму и бывшего мужа, который понимал бы меня так, как понимаешь ты. Я не успеваю закончить мысль, как ты делаешь это за меня. — Я смотрю на Ванессу, пока она не поднимает на меня глаза. — Поэтому когда ты заявляешь, что ничего не изменилось, ты в корне ошибаешься, Ванесса, потому что я люблю тебя. А это означает, что все изменилось. Все.

Ванесса потрясена. Но ни один мускул на ее лице не дрогнул.

— Я… я не понимаю…

— Это же я могу сказать и о себе, — признаюсь я.

Мы никогда не знаем людей настолько хорошо, как нам кажется, — и мы сами не исключение. Я не верю, что можно однажды проснуться и понять, что ты лесбиянка. Но я верю, что можно проснуться и понять, что не можешь прожить остаток жизни без определенного человека.

Она выше меня, поэтому мне приходится встать на носочки. Я кладу руки ей на плечи.

Поцелуй совсем не похож на поцелуй с мужчиной. Он намного нежнее. Понятнее. Здесь мы на равных.

Она обхватывает мое лицо ладонями, и земля уходит у меня из-под ног. Я еще никогда не чувствовала себя такой потерянной после поцелуя.

А потом пространство между нами взрывается. Мое сердце замирает, мои руки не могут прижать ее еще ближе. Я ощущаю ее вкус и понимаю, что изголодалась.

Я раньше любила, но так — никогда.

Я раньше целовалась, но поцелуй никогда не сжигал меня заживо.

Возможно, это длилось всего минуту, а может быть, целый час. Единственное, что я знаю, что этот поцелуй, ощущение ее нежной кожи, когда она соприкасалась с моей (несмотря на то что я не понимала этого до настоящей минуты), — это то, чего я ждала всю жизнь.

Ванесса


В детстве я помешалась на призах, которые разыгрывались в комикс-вкладышах о Базуке Джо. Золотое кольцо с моими инициалами, набор юного химика, телескоп, настоящий компас… Помните вощеные бумажки, которыми была обернута жевательная резинка? Тончайшая белая пыль покрывала вкладыш и оставалась на пальцах, когда читаешь очередную историю, редко когда по-настоящему смешную.

Каждый новый приз казался еще более экзотичным, чем предыдущий, и я могла стать его обладательницей за сущие гроши и смехотворное количество собранных вкладышей. Но ничто не занимало мое воображение так, как приз, который я обнаружила на обертке жевательной резинки весной тысяча девятьсот восемьдесят пятого года. Если бы мне удалось наскрести всего доллар и десять центов и собрать шестьдесят пять вкладышей, у меня бы были собственные рентгеновские очки.

Целую неделю я засыпала с одной мыслью: а что я смогу увидеть через рентгеновские очки? Я представляла людей в одном нижнем белье, скелеты собак, разгуливающих по улицам, содержимое шкатулок с драгоценностями и футляров для скрипок. Меня занимала одна мысль: смогу ли я видеть сквозь стены, буду ли видеть, что происходит в учительской, смогу ли разглядеть через пластиковую обложку на письменном столе мисс Уоткинс ответы к контрольной по математике? С рентгеновскими очками открывалась бездна возможностей, и я чувствовала, что без этих очков мне не прожить ни дня.

Поэтому я начала копить. Накопить доллар и десять центов оказалось парой пустяков, но с комиксами вышла совершенно другая история. На карманные деньги я купила в ту неделю двадцать жвачек. Продала свою лучшую бейсбольную карточку — дебютирующего игрока из «Бостон Ред Сокс» Роджера Клеменса — Джои Паллиазо за десять комиксов (он их собирал для того, чтобы обменять на кольца-дешифраторы). Я позволила Адаму Уолдмэну потрогать свои сиськи еще за пять (поверьте, ни мне, ни ему это не понравилось). В конечном счете через две недели я насобирала достаточное количество комиксов и денег, чтобы отправить на указанный адрес. Через месяц-полтора эти рентгеновские очки должны были стать моими.

Я постоянно придумывала мир, каким он предстанет предо мной, когда я смогу видеть его нутро. Мир, в котором я смогу подслушать разговор своих родителей, решающих, что подарить мне на Рождество. Смогу видеть, что лежит в холодильнике, даже не открывая его. Смогу прочесть дневник своей лучшей подруги, чтобы узнать, относится ли она ко мне так же, как отношусь к ней я.

И вот однажды прибыла обыкновенная коричневая коробка, на которой было указано мое имя. Я рывком открыла ее, развернула пузырчатую оберточную пленку и достала белые пластмассовые очки.

Они оказались слишком большими и соскальзывали у меня с носа. У них были немного затемненные линзы и в центре каждой вытравлена смазанная белая кость. Когда я их надела, на всем, на что бы я ни посмотрела, была эта дурацкая фальшивая кость.

И я совершенно не могла видеть сквозь предметы!

Я рассказываю вам эту поучительную историю как предупреждение: остерегайтесь получить желаемое. Возможно, оно вас разочарует.


Вам может показаться, что после первого поцелуя между нами возникнет какая-то натянутость, неловкость. Но на самом деле на следующий день, отработав восемь часов в школе, проанализировав каждую секунду этого поцелуя («Она напилась в стельку или была чуть навеселе? Это я подвигла ее на этот поступок или идея принадлежала ей самой? Все было действительно так волшебно, как мне показалось, или мы, как обычно, крепки задним умом?»), я встретила Зои в больнице, где она занималась с пациентами ожогового отделения. Она сказала медсестрам, что возьмет десятиминутный перерыв, и мы пошли по длинному больничному коридору достаточно близко друг к другу, чтобы взяться за руки, но только мы не взялись.

— Послушай… — сказала я, как только мы вышли на улицу и нас никто не мог подслушать.

Я успела произнести только это, как Зои набросилась на меня. Ее поцелуй был страстным.

— Боже, да! — выдохнула она мне в губы, когда мы отстранились. — Именно таким я его и запомнила. — Она взглянула на меня сияющими глазами. — Это всегда так?

Что я должна была ответить? Первый раз, когда я поцеловала женщину, я почувствовала, что оказалась в космосе. Ощущение было таким незнакомым и волнующим и невероятно правильным, что я не могла поверить, что никогда не делала этого раньше. Какое-то душевное спокойствие, отличавшее этот поцелуй от поцелуев, которые я дарила парням, — тем не менее этот поцелуй не был слишком нежен и чувственен. Он был объемным, настойчивым, от него земля уходила из-под ног.

Но как бы там ни было, это не всегда так.

Я хотела заверить Зои, что да, она чувствует, что ее кожа пылает именно потому, что она поцеловала женщину. Но больше всего мне хотелось сказать Зои, что ее кожа пылает потому, что она поцеловала именно меня.

Я не смогла внятно ответить. Я просто протянула руки, обхватила ее голову и поцеловала.

Целых три дня мы часами сидели в ее машине, у меня на диване, в кладовой в больнице и вели себя как подростки. Я теперь знаю каждый миллиметр ее рта. Знаю, от прикосновения к какому месту на подбородке она вздрагивает. Знаю, что ложбинка у нее за ухом пахнет лимоном, а сзади на шее у нее родимое пятно, по форме напоминающее штат Массачусетс.

Вчера, когда мы остановились, тяжело дыша и разгорячившись, Зои спросила:

— А что дальше?

Вот так я и оказалась там, где нахожусь сейчас: лежу в постели, полностью одетая, Зои целует меня, ее волосы ниспадают мне на лицо. Ее руки исследуют каждый изгиб моего тела.

Я думаю, мы обе знали, что сегодняшний вечер этим и закончится — несмотря на робкое начало в итальянском ресторане и продолжение за просмотром плохого фильма. А как по-другому случается у людей секс? Между ними накапливается электрический разряд, который в конечном счете и вызывает возгорание.

Но на этот раз все иначе. Несмотря на то что у Зои это впервые, у меня на карту поставлено все, если этот первый раз не будет идеален.

Все — это Зои.

Поэтому я убеждаю себя позволить ей задавать темп — это невыносимые муки, когда ее руки медленно скользят по моим плечам, талии… Потом она останавливается.

— В чем дело? — шепчу я, представляя самое худшее: ей противно, она ничего не чувствует, она понимает, что совершает ошибку.

— Мне страшно, — признается Зои.

— Мы не должны ничего делать против воли, — отвечаю я.

— Я хочу. Я просто боюсь, что сделаю что-то неправильно.

— Зои, — уверяю ее я, — в любви неправильно не бывает.

Я запускаю ее руки себе под блузу. Ее ладони гладят мой живот, и я уверена, что проснусь, а на моем теле будут выжжены ее инициалы. Ее руки медленно поднимаются вверх, пока не касаются кружев моего бюстгальтера.

Вот что отличает лесбийскую любовь: не имеет значения, что твое тело несовершенно, потому что твоя партнерша чувствует то же самое. И не имеет значения, что ты раньше не прикасалась к женщине, потому что ты сама женщина и уже знаешь, каково это. Когда Зои наконец снимает с меня блузку, наверное, я вскрикиваю, потому что она накрывает мой рот своим и проглатывает крик. А потом настает черед ее рубашки и всего остального. Мы — сплетение гладких ног, изгибов и впадин, вздохов и призывов. Она хватается за меня, а я пытаюсь не спешить, и мы сходимся на золотой середине.

Позже мы лежим обнявшись. Я чувствую запах ее кожи, ее пота, волос — мне приятна одна мысль о том, что, даже когда она уйдет, мои простыни сохранят ее запах. Но такое совершенство не может длиться слишком долго. Я уже раньше ступала на эту дорожку с женщиной традиционной ориентации, поэтому понимаю: если фантазия осуществилась, то это абсолютно не означает, что она навечно. Я верю, что Зои хотела, чтобы между нами это произошло. Я просто не верю, что она захочет продолжения.

Она ерзает во сне, переворачивается и сейчас лежит ко мне лицом. Ее ноги скользят между моими. Я прижимаю ее крепче и задаюсь вопросом: когда новизна познания меня утратит свою остроту?


Две недели спустя я все еще жду, что пресловутые розовые очки спадут. Мы с Зои проводим вместе все ночи — отношения развились уже до того уровня, что я даже не спрашиваю, заедет ли она ко мне после работы, потому что знаю: она будет ждать меня дома с едой из китайского ресторанчика или фильмом на диске, который мы собирались посмотреть. Или со свежеиспеченным пирогом, который, по ее заверениям, она не может осилить одна.

Бывают моменты, когда я не могу поверить в свое счастье. Но ровно столько же раз я понимаю, что для Зои это все еще новая, яркая, блестящая игрушка. Когда мы одни, Зои настоящая лесбиянка. Она читает мои старые номера журнала для лесбиянок «Кёрв». Звонит в кабельную компанию и получает заставку. Начинает заговаривать со мной о Провинстауне: была ли я там, поеду ли когда-нибудь еще. Она ведет себя точно так же, как вела себя я, когда впервые осознала, кто я на самом деле, — как будто меня впервые за двадцать лет выпустили из клетки. Однако она никому — даже мне! — не признается, что влюбилась в женщину. У нее никогда не было отношений, которые заставляют людей на улице останавливаться и шептаться у тебя за спиной. Ее никогда не обзывали лесбиянкой. Для нее пока все не по-настоящему. А когда наступит озарение, она придет ко мне и скажет, что все случившееся — чудесная, забавная ошибка.

И тем не менее… у меня не хватает решительности отвернуться от нее сейчас, когда она меня хочет. Когда так, черт побери, хорошо быть рядом с ней!

Поэтому, когда она просит меня присутствовать во время ее второго сеанса с Люси, я тут же соглашаюсь. Прошлый раз я сама напрашивалась, но сейчас не уверена, что причина моего желания в том, чтобы посмотреть, как работает Зои, а не в том, что я думала о благополучии Люси. В любом случае тогда Зои отказала и была права — но на этой неделе она, после побега Люси, передумала. Откровенно говоря, похоже, что она хочет, чтобы я преградила Люси путь, если она опять вздумает сбежать.

Сегодня я помогаю ей загрузить в багажник машины инструменты.

— Люси играет на этом? — спрашиваю я, укладывая небольшую маримбу[8].

— Нет. Она не умеет играть ни на одном музыкальном инструменте. Но сегодня я беру именно эти, потому что играть на них может любой. Они все настроены по пентатоническому звукоряду.

— А что это такое?

— Интервальная система с пятью ступенями. В отличие от диатоники с семью ступенями, как классическая интервальная система — до, ре, ми, фа, соль, ля, си. Их можно услышать во всем мире — в джазе, в блюзе, в кельтских народных напевах, в японской народной музыке. Суть в том, что в пентатонике нельзя взять неправильную ноту — по какой бы клавише ни ударяли, звук получается правильный.

— Не поняла.

— Знаешь песню «Моя девушка»? В исполнении «Темптейшн»?

— Да.

Зои поднимает арфу, которую держит в руках, и наигрывает вступление — шесть знакомых, повторяющихся восходящих нот.

— Это пентатоника. Так же, как и мелодия, которую поняли пришельцы в фильме «Близкие контакты третьей степени». И блюз основан на малом пентатоническом звукоряде. — Она укладывает арфу и протягивает мне колотушку. — Попробуй.

— Спасибо, но нет. Последний раз я играла на скрипке, когда мне было восемь лет. Соседи вызвали наряд пожарных, потому что подумали, что где-то в моем доме умирает кошка.

— Просто попробуй.

Я беру колотушку и осторожно ударяю по клавише. Еще раз. И еще раз. Потом я выстукиваю эту же мелодию. Еще не осознавая этого, ударяю по разным клавишам — и у меня рождается песня.

— Круто! — восхищенно говорю я.

— Знаю. Из музыки исчезает напряжение.

Вот если бы и в жизни все было построено по пентатонике: куда бы ты ни пошел, всегда берешь правильную ноту!

Я протягиваю Зои колотушку, когда в дверь кабинета протискивается мрачная Люси. «Мрачная» — единственное подходящее для ее настроения слово; одного взгляда на Зои, потом на меня ей достаточно, чтобы понять: на этот раз так просто сбежать не удастся. Она опускается на стул и начинает грызть большой палец.

— Здравствуй, Люси, — говорит Зои. — Рада тебя видеть.

Люси выдувает и хлопает пузырь из жевательной резинки. Я встаю, беру урну для мусора и подношу ее ко рту девочки, чтобы она выплюнула жвачку. Потом я закрываю дверь в кабинет для учеников с особенностями психофизического развития, чтобы шум из коридора не мешал занятию.

— Как видишь, сегодня с нами мисс Шоу. Она здесь потому, что мы хотим быть уверены, что у тебя больше нигде не назначена неотложная встреча, — продолжает Зои.

— Вы намекаете, что не хотите, чтобы я смылась? — говорит Люси.

— И это тоже, — соглашаюсь я.

— Я подумала, Люси, возможно, ты скажешь, что тебе больше всего понравилось в нашем прошлом занятии, чтобы мы могли это повторить…

— Что я с него слиняла, — отвечает Люси.

На месте Зои я бы задушила эту нахалку. Но она только улыбается в ответ.

— Хорошо, — говорит она. — В таком случае я попытаюсь и сегодня действовать в том же духе. — Она достает небольшую арфу и кладет ее на парту перед Люси. — Ты когда-нибудь видела такой инструмент?

Когда Люси отрицательно качает головой, Зои дергает струны. Сперва ноты кажутся извлеченными наобум, но потом сливаются в колыбельную.

— «Тихо, малышка, молчи, — негромко напевает Зои, — мама купит тебе пересмешника. А если этот пересмешник не будет петь, мамочка купит тебе бриллиантовое колечко». — Зои откладывает арфу. — Если честно, я никогда не понимала эти стихи. Разве не лучше иметь пересмешника, который станет повторять за тобой все, чему ты его научишь? Говорящая птичка намного лучше какого-то украшения. — Она еще несколько раз дергает струны. — Может быть, попробуешь?

Люси не делает даже попытки коснуться инструмента.

— Лучше бы мне купили бриллиантовое кольцо, — наконец говорит она, — я бы заложила его, а на вырученные деньги купила билет на автобус, чтобы уехать к черту отсюда.

За год, что я знакома с Люси, я еще никогда не слышала, чтобы она произносила столько слов сразу. Я ошеломленно подаюсь вперед — может быть, музыка на самом деле способна творить чудеса? — чтобы увидеть, что Зои предпримет дальше.

— Правда? — говорит она. — И куда бы ты поехала?

— Спросите, куда бы я не поехала!

Зои придвигает поближе маримбу. И начинает выстукивать ритм, который отдаленно напоминает что-то африканское или карибское.

— Раньше я хотела объездить весь мир. Я собиралась сделать это после окончания колледжа. Даже работала официанткой, чтобы наскрести достаточно денег и куда-нибудь уехать. В юности я уверяла себя, что никогда не стану одной из тех, у которых пожитков больше, чем они могут унести в рюкзаке.

Впервые я замечаю, что Люси внимательно смотрит на Зои.

— И почему вы не уехали?

Зои пожимает плечами.

— Жизнь внесла свои коррективы.

Интересно, куда это она мечтала поехать? На необитаемый остров? На ледник? В забитые книгами магазины на берегах Сены?

Зои начинает выстукивать колотушкой другую мелодию. Эта больше похожа на польку.

— Что по-настоящему классно в этих двух инструментах — они оба настроены по пентатоническому звукоряду. На пентатонике основано большинство мировой народной музыки. Мне нравится, что, когда слушаешь музыку, она мысленно переносит тебя в другой конец земного шара. Это положительный момент наших занятий, поскольку ты не можешь запрыгнуть в самолет и улететь, если у тебя, например, следующим уроком математика.

Зои стучит колотушкой, и мелодия уже кажется восточной, клавиши маримбы прыгают вверх-вниз. Я закрываю глаза и вижу цветущие вишни, бумажные домики…

— Держи, — протягивает она колотушку Люси. — Может быть, сыграешь мне песню, которая звучала бы так, как то место, где ты мечтаешь побывать?

Люси зажимает колотушку в кулаке и недоуменно смотрит на нее. Она ударяет по самой высокой планке, всего один раз. Это похоже на резкий крик. Люси ударяет еще раз и выпускает колотушку из рук.

— Это звучит как «эге-гей», — говорит она.

Я мимо воли вздрагиваю.

Зои даже не смотрит в мою сторону.

— Если под словом «эге-гей» ты имеешь в виду «весело», наверное, так и есть, потому что я не могу себе представить, что в игре на маримбе можно указывать на сексуальную ориентацию. Я считаю, что японские напевы очень меланхоличные.

— А что, если я имела в виду что-то другое? — с вызовом бросает Люси.

— Тогда я должна задаться вопросом: почему девочка, которая ненавидит, когда на нее навешивают ярлыки, даже если это делает психотерапевт, с такой готовностью навешивает ярлыки на других?

После ее слов Люси замыкается. Уже нет той девочки, которая с радостью готова говорить о побеге. Вместо нее перед нами подросток со знакомо поджатыми губами, злыми глазами и скрещенными руками. Один шаг вперед и два назад.

— Хочешь попробовать поиграть на маримбе? — снова спрашивает Зои.

В ответ ей непробиваемая стена молчания.

— А на арфе?

Люси игнорирует вопрос, и Зои откладывает инструменты в сторону.

— Каждый автор песен использует музыку для выражения чего-то, чего у него нет. Это может быть какое-то место или какое-то чувство. Тебе знакомо ощущение, когда не можешь выразить то, что раздирает тебя внутри и ты вот-вот взорвешься? Песня может стать такой разрядкой. Может быть, выберешь песню, и мы поговорим о том, куда она нас уносит, когда мы ее слушаем?

Люси закрывает глаза.

— Я дам тебе несколько подсказок, — продолжает Зои. — «О благодать», «Разбуди меня, когда закончится сентябрь» или «Прощай, дорога, мощенная желтым кирпичом».

Она не могла бы подобрать три более разнотипные песни: христианский гимн, песню группы «Грин Дей» и старую балладу Элтона Джона.

— Ладно, — говорит Зои, когда Люси продолжает хранить молчание. — Выберу я.

Она начинает играть на арфе, хриплым голосом берет низкую ноту и тянет вверх.

О благодать! Спасен Тобой

Я из пучины бед;

Был мертв — и чудом стал живой,

Был слеп — и вижу свет[9].

В пении Зои такая глубина, как теплый чай в дождливый день, как наброшенное на плечи одеяло, когда холодно. У многих женщин красивые голоса, но у ее голоса есть душа. Мне нравится, как звучит ее голос, когда она просыпается по утрам, — как будто засыпанный песком. Я люблю, как звучит ее голос, когда она злится, — она не кричит, а издает одну высокую, длинную ноту злости.

Я смотрю на Люси и замечаю, что ее глаза полны слез. Она косится на меня и вытирает их, когда Зои, несколько раз дернув напоследок струны, заканчивает петь.

— Каждый раз, когда я слышу этот гимн, я представляю девочку в белом платье, которая босиком стоит на качелях, — говорит Зои. — А качели висят на большом старом вязе. — Она смеется, качая головой. — Понятия не имею почему. Ведь на самом деле песня о рабовладельце, который боролся с собственным укладом жизни, потом на него снизошла благодать и он увидел, к чему должен стремиться. А ты? О чем тебя заставляет задуматься эта песня?

— О лжи.

— Серьезно! — восклицает Зои. — Интересно? О какой лжи?

Неожиданно Люси вскакивает, стул падает.

— Я ненавижу эту песню. Ненавижу!

Зои быстро подходит к девочке, между ними всего несколько сантиметров.

— Отлично. Музыка заставляет тебя чувствовать. А что ты ненавидишь в этой песне?

Люси прищуривает глаза.

— То, что вы ее запели, — отвечает она и отталкивает Зои. — С меня хватит!

Она, проходя мимо, ударяет по маримбе. Инструмент издает низкое «прощай».

Когда за Люси захлопывается дверь, Зои поворачивается ко мне.

— Вот видишь! — улыбается Зои. — По крайней мере, на этот раз она высидела вдвое дольше.

— Покойник в поезде, — говорю я.

— Прошу прощения?

— Вот какие мысли навевает на меня эта песня, — поясняю я. — Я училась в колледже и ехала домой на День благодарения. В поезде было много людей, и я оказалась рядом со стариком, который спросил, как меня зовут. «Ванесса», — ответила я. «Ванесса, а фамилия?» — допытывался он. Я его не знала и боялась назвать свою фамилию, а вдруг бы он оказался серийным убийцей или кем-то в этом роде, поэтому ответила, что меня зовут Ванесса Грейс. И он начал напевать этот гимн, заменяя слова на мое имя. У него был по-настоящему красивый, глубокий голос, и все ему аплодировали. Мне стало неловко, но он не унимался, поэтому я сделала вид, что сплю. Когда мы доехали до Сауз-стейшн, до конечной, он сидел с закрытыми глазами, упершись головой в окно. Я потрясла его, сказала, что пора выходить, но он не просыпался. Я подозвала проводника, приехала полиция и «скорая помощь». Мне пришлось рассказать все, что я знала, то есть практически ничего. — Я делаю паузу. — Его звали Мюррей Вассерман, иностранец, я была последней, кому он пел перед смертью.

Я замолкаю и вижу, что Зои не сводит с меня глаз. Она бросает взгляд на дверь кабинета, которая все еще закрыта, потом порывисто обнимает меня.

— Я думаю, ему крупно повезло.

Я с сомнением смотрю на нее.

— Умереть? В поезде? В канун Дня благодарения?

— Нет, — объясняет Зои. — Что ты оказалась с ним рядом, когда он завершил свой земной путь.

Я не религиозна, но в этот момент молюсь о том, чтобы, когда настанет мой черед, мы с Зои ехали вместе.


Через день после того, как я призналась маме, что я лесбиянка, потрясение прошло, уступив место тысяче вопросов. Она спрашивала, не было ли это какой-то очередной фазой, которую я в тот момент переживала, как то время, когда я любой ценой хотела добиться того, чтобы покрасить волосы в фиолетовый цвет или проколоть бровь. Когда я ответила, что убедилась в том, что меня привлекают женщины, она разрыдалась и стала задаваться вопросом, почему она оказалась такой плохой матерью. Она заверила, что будет молиться за меня. Каждый вечер, когда я ложилась спать, она просовывала мне под дверь новый буклет. Сколько деревьев погибло, чтобы католическая церковь могла бороться против гомосексуализма!

Я развернула ответную кампанию. На каждой брошюре я толстым маркером писала имя человека, у которого ребенок гей или лесбиянка: Шер, Барбара Стрейзанд, Дик Гепхардт, Майкл Лэндон. И просовывала их под дверь ее спальни.

В конце концов, оказавшись загнанной в угол, я согласилась встретиться с ее священником. Он задал мне вопрос, как я могу так поступать с женщиной, которая вырастила меня, как будто моя сексуальная ориентация была протестом против нее лично. Он спросил, не хочу ли я пойти в монашки. Но ни разу он не спросил меня, не страшно ли мне, ни одиноко ли, не волнует ли меня мое будущее.

Возвращаясь из церкви домой, я спросила у мамы, продолжает ли она меня любить.

— Я пытаюсь, — ответила она.

И только моя первая постоянная подружка (чья собственная мать, когда она ей призналась, пожала плечами и ответила: «Думаешь, я этого не знала?») помогла мне понять, почему моя мама отреагировала совершенно по-другому.

— Ты для нее умерла, — сказала она мне. — Всему, о чем она мечтала для тебя, всему, что она для тебя придумала, не суждено случиться. Она видела тебя в загородном доме с обычным мужем, двумя-четырьмя детьми и собакой. А ты взяла и все разрушила.

Поэтому я дала своей маме время погоревать. Я никогда не выставляла напоказ своих подружек, никого из них не приводила на праздничный обед, не подписывала рождественских открыток. И не потому, что я стыдилась, а просто потому, что любила свою маму и понимала, что именно этого она от меня и хотела. Когда моя мама заболела и легла в больницу, я заботилась о ней. Мне хотелось думать, что, прежде чем морфий застил ей разум, — перед смертью, — она поняла, что моя сексуальная ориентация значит намного меньше того факта, что я хорошая дочь.

Я рассказываю вам, чтобы объяснить: я уже через это проходила и горела таким же желанием повторить это, как человек, которому необходимо пломбировать второй корневой канал. Но когда Зои просит пойти с ней к Даре, чтобы рассказать о нас, я знаю, что пойду. Потому что для меня это первое доказательство того, что — может быть! — Зои не просто примеряет на себя свой новый голубой образ, но и не собирается его сбрасывать, вернувшись к своей старой, традиционной личности.

— Нервничаешь? — спрашиваю я, когда мы стоим рядом у двери квартиры матери Зои.

— Нет. Да. Немного. — Она смотрит на меня. — У вас же хорошие отношения. Хорошие, верно?

— Твоя мать одна из самых непредубежденных женщин, каких я знаю.

— Но она считает, что знает меня как свои пять пальцев, — отвечает Зои. — Она вырастила меня одна.

— Что ж, я тоже выросла в неполной семье.

— Это совсем другое, Ванесса. Мама до сих пор звонит мне на мой день рождения в три минуты одиннадцатого, кричит и часто дышит в трубку, чтобы оживить в памяти процесс родов.

Я непонимающе смотрю на нее.

— Это просто удивительно.

Зои улыбается.

— Знаю. Она уникальная. Это и благословение, и проклятие одновременно.

Глубоко вздохнув, она звонит в дверь.

Дара открывает. В руках у нее сломанная вешалка для пальто.

— Зои! — восклицает она обрадованно. — Не знала, что вы заглянете!

Зои натянуто смеется.

— Ты понятия не имеешь…

Дара стремительно обнимает и меня тоже.

— Как дела, Ванесса?

— Отлично, — отвечаю я. — Как никогда.

Где-то позади раздается мужской голос, низкий и успокаивающий. «Почувствуйте воду. Почувствуйте, как она поднимается снизу…»

— Ой, — смущается Дара. — Сейчас выключу. Проходите. — Она бросается к стереосистеме и выключает проигрыватель, достает диск и кладет назад в пластмассовую коробку. — Это мое домашнее задание по биолокации. Вот почему у меня в руках вешалка.

— Ищешь воду?

— Да, — отвечает Дара. — Когда я обнаружу воду, палочки начнут двигаться и перекрещиваться в моих руках.

— Позволь избавить тебя от лишних хлопот, — говорит Зои. — Я стопроцентно уверена, что вода льется из крана.

— Маловеры! Чтоб ты знала, моя практичная дочь, биолокация — очень выгодное умение. Скажем, ты захочешь вложить деньги в землю. Разве тебе не интересно узнать, что скрывается в ее недрах?

— Я, скорее всего, найму компанию, которая занимается бурением артезианских скважин, — говорю я. — Но это мое личное мнение.

— Возможно, Ванесса, ты и права, но кто укажет этой компании, где именно бурить? — улыбается она мне. — Вы проголодались? У меня в холодильнике вкусный кекс к кофе. Одна из моих подопечных пытается представить себя в роли кондитера…

— Знаешь, мама, на самом деле я пришла сказать тебе одну важную новость, — говорит Зои. — По-моему, очень хорошую новость.

Дара удивленно распахивает глаза.

— Мне сегодня приснился сон. Дай сама догадаюсь… Ты возвращаешься в институт!

— Что? Нет! — отвечает Зои. — О чем ты говоришь? У меня уже есть диплом магистра!

— Но ты могла бы закончить отделение классического вокала. Ванесса, ты когда-нибудь слышала, как она поет?

— Да.

— Мама, — обрывает ее Зои, — я не вернусь в университет на отделение вокала. Меня полностью устраивает моя работа музыкального терапевта.

Дара смотрит на дочь.

— Тогда, может быть, на отделение джазового фортепиано?

— Ради бога, я не собираюсь возвращаться в университет. Я пришла сказать тебе, что я лесбиянка!

Это слово раскололо комнату пополам.

— Но, — через секунду пришла в себя Дара, — ты же была замужем!

— Знаю. Я была с Максом. Но теперь… теперь я с Ванессой.

Дара переводит взгляд на меня. В ее глазах читается боль — как будто я предала ее, выдавая себя за лучшую подругу Зои, хотя на самом деле…

— Понимаю, это несколько неожиданно… — начинаю я.

— Зои, это не ты. Я тебя знаю. Я знаю, кто ты.

— И я тоже. И если ты думаешь, что теперь я стану разъезжать на «харлее» и одеваться в кожу, то ты вообще меня не знаешь. Поверь, я удивилась не меньше тебя. Никогда не думала, что такое может произойти со мной.

Дара обхватывает руками лицо Зои и начинает плакать.

— Ты могла бы еще раз выйти замуж.

— Могла бы, но я не хочу, мама.

— А как же внуки?

— Как видишь, я не смогла родить тебе внуков даже с мужчиной, — отвечает Зои и берет маму за руку. — Я встретила человека, с которым хочу быть. Я счастлива. Неужели ты не можешь за меня порадоваться?

Мгновение Дара сидит не шелохнувшись, опустив голову. Потом убирает руку.

— Мне нужна минутка, — говорит она, берет свои «ивовые прутья» и идет в кухню.

Когда она уходит, Зои поднимает на меня полные слез глаза.

— Слишком большое потрясение даже для ее широких взглядов.

Я обнимаю Зои.

— Дай ей время. Ты сама еще до конца не привыкла к новым чувствам, а прошло уже несколько недель. Нельзя же ожидать, что она оправится от шока за пять секунд.

— Как думаешь, с ней все хорошо?

Теперь понимаете, за что я люблю Зои? Даже в критический для себя момент она беспокоится о маме.

— Пойду посмотрю, — успокаиваю я и направляюсь в кухню.

Дара стоит, опираясь о кухонный стол, сломанная вешалка лежит на гранитной столешнице.

— Может быть, это моя вина? — спрашивает она. — Наверное, мне следовало второй раз выйти замуж. Чтобы в доме был мужчина…

— Вряд ли это что-то бы изменило. Вы были отличной матерью. Именно поэтому Зои так боится, что вы откажетесь от нее.

— Откажусь от нее? Не говори глупостей. Она же сказала, что лесбиянка, а не республиканка. — Дара шумно вздыхает. — Просто… мне нужно к этому привыкнуть.

— Вы должны ей об этом сказать. Она поймет.

Дара смотрит на меня, потом кивает. Возвращается через вращающиеся двери в гостиную. Я собираюсь последовать за ней, но хочу дать Зои минутку побыть наедине с матерью. Хочу, чтобы у них было время пересмотреть и переоценить свои отношения — чего я не смогла сделать с собственной мамой, этого сальто-мортале любви, когда все встает с ног на голову, тем не менее они обе все еще удерживают равновесие.

Поэтому я решаю подслушать. Приоткрываю дверь и слышу голос Дары.

— Я не смогла бы любить тебя больше, если бы ты прямо сейчас сказала, что у тебя традиционная ориентация, — произносит она. — Но я не могу любить тебя меньше только потому, что ты призналась, что лесбиянка.

Я осторожно прикрываю дверь. Оглядываюсь, замечаю на столе вазу с фруктами, темно-синий тостер и кухонный комбайн. Дара забыла свои «ивовые прутья». Я беру их и некрепко сжимаю в руках. Несмотря на то что кран и трубы находятся меньше чем в полуметре, «прутья» не начинают подпрыгивать или перекрещиваться. И я представляю себе, что обладаю пресловутым шестым чувством, уверенностью в том, что искомое находится на расстоянии вытянутой руки, несмотря на то что все еще невидимо.


Кинотеатры — отличное место для голубых. Как только гаснет свет, никто не станет пялиться на тебя, если ты возьмешь подругу за руку или придвинешься к ней поближе. Все внимание в кинотеатрах, по определению, сосредоточено на происходящем на экране, а не в зрительном зале.

Я не из тех, кто публично выражает свои чувства. Я никогда не стану целоваться на людях; мне просто не присуща та беззастенчивая развязность, которую можно наблюдать у подростков, когда парочки постоянно занимаются сексом на глазах у посторонних или ходят по улице, засунув руки друг другу в трусы. Я не к тому веду, что обязательно идти по улице в обнимку с любимой женщиной, — но мне бы доставило удовольствие знать, что, если мне приспичит, меня не будут преследовать шокированные, вызывающие неловкость взгляды. Нам привычнее видеть мужчин, сжимающих оружие, а не мужчин, держащихся за руки.

Идут титры, и зрители начинают вставать со своих мест. Когда зажигается свет, голова Зои лежит на моем плече. Потом я слышу:

— Зои! Привет!

Она подскакивает, как будто ее застали за каким-то постыдным занятием, и растягивает губы в широкой улыбке.

— Ванда! — восклицает она, обращаясь к женщине, которая кажется мне отдаленно знакомой. — Фильм понравился?

— Я не большая поклонница фильмов Тарантино, но, откровенно говоря, этот оказался неплохим, — отвечает она и берет своего спутника под руку. — Зои, не знаю, знакома ли ты с моим мужем Стэном? Зои — музыкальный терапевт, которая приходит в дом престарелых, — объясняет Ванда.

Зои поворачивается ко мне.

— А это Ванесса, — говорит она. — Моя… подруга.

Вчера вечером мы праздновали наш первый проведенный вместе месяц. Открыли шампанское, ели клубнику, она обыграла меня в «Эрудит». Мы занимались любовью, а когда проснулись утром, она обвила меня руками и ногами, как виноградная лоза.

Подруга…

— Мы знакомы, — говорю я Ванде, хотя и не собираюсь напоминать, что мы познакомились на вечеринке в честь дня рождения ребенка, который умер.

Мы выходим из кинотеатра вместе с Вандой и ее мужем, обсуждаем сюжет фильма, может ли он претендовать на «Оскар». Зои намеренно держится от меня чуть в стороне. Она даже не смотрит мне в глаза, пока мы не оказываемся в моей машине, направляясь ко мне домой.

Зои заполняет повисшую тишину рассказом о дочери Ванды и Стэна: девочка хотела пойти в армию, потому что призвали ее жениха. Похоже, она не замечает, что я не произнесла ни слова. Когда мы подъезжаем к дому, я отпираю дверь, вхожу и снимаю пальто.

— Чай будешь? — спрашивает Зои, направляясь в кухню. — Пойду поставлю чайник.

Я молчу. Я сейчас словно оголенный нерв и не могу говорить.

Вместо этого я сажусь на диван и беру газету, которую за сегодня не было времени прочесть. Слышу, как Зои тарахтит в кухне, достает из посудомоечной машины чашки, наливает в чайник воду, включает печь. Она все знает: в каком ящике лежат ложки, на какой полочке я храню пакетики чая… Она двигается по моему дому, как хозяйка.

Я невидяще смотрю на статью редактора, когда она входит в гостиную, склоняется над диваном и обнимает меня.

— Еще письма о скандале с начальником полиции?

Я отстраняюсь от нее.

— Не надо.

Она отступает.

— Наверное, на тебя так подействовал фильм.

— Не фильм. — Я поворачиваюсь к ней лицом. — А ты.

— Я? А что я сделала?

— Все дело в том, чего ты не сделала, Зои, — отвечаю я. — Что именно? Ты хочешь меня только тогда, когда никого нет рядом? Тебе больше нравится флиртовать со мной, когда никто не видит?

— Ладно. У тебя явно дерьмовое настроение…

— Ты не хотела, чтобы Ванда узнала, что мы вместе. Это было очевидно.

— Моим коллегам не обязательно знать подробности моей личной жизни…

— Правда? А разве ты не сказала ей, что беременна? — спрашиваю я.

— Конечно, сказала…

— То-то и оно! — Я глотаю обиду, изо всех сил пытаясь не расплакаться. — Ты сказала ей, что я твоя подруга.

— А ты и есть моя подруга, — возмущается Зои.

— И все?

— А как мне тебя представлять? Любовница? Больше смахивает на плохое кино семидесятых. Сожительница? Я даже не уверена, что мы сожительствуем. Но разница между нами заключается в том, что мне плевать, как называются наши отношения. И мне не нужно навешивать ярлыки, чтобы другим было понятно. Только зачем это нужно тебе? — В кухне свистит чайник. — Послушай, — говорит она, глубоко вздохнув. — Ты все принимаешь слишком близко к сердцу. Я выключу чайник и пойду домой. Поговорим обо всем завтра, утро вечера мудренее.

Она идет в кухню, но я не отпускаю ее, а следую за ней. Наблюдаю за ее рациональными и грациозными движениями — как она снимает чайник с плиты. Когда она оборачивается ко мне, ее лицо спокойно и ничего не выражает.

— Спокойной ночи.

Она проходит мимо меня. Когда она уже стоит у двери, я говорю:

— Я боюсь.

Зои колеблется, вцепившись в дверь, словно застыв между двумя мгновениями.

— Боюсь, что я тебе надоем, — признаюсь я. — Боюсь, что ты устанешь от жизни, которую пока не в полной мере приемлет общество. Боюсь, что если поддамся чувствам, то, когда ты меня оставишь, не оправлюсь от такой потери.

Одним движением Зои пересекает кухню и оказывается напротив меня.

— Почему ты думаешь, что я тебя брошу?

— По опыту, — отвечаю я. — И еще потому, что ты понятия не имеешь, насколько это тяжело. Я до сих пор боюсь, что кто-то из родителей потребует моего увольнения и убедит руководство школы со мной расстаться. Я смотрю новости и слышу политиков, которые, ничего не зная обо мне, принимают решения, что мне можно, а чего нельзя. Я не понимаю, почему в моей особе всегда больший интерес вызывает то, что я лесбиянка, а не то, что я по знаку зодиака Лев, умею отбивать чечетку или специализировалась в зоологии?

— А ты умеешь бить чечетку? — удивляется Зои.

— Суть в том, — продолжаю я, — что ты сорок лет была традиционной ориентации. Почему бы тебе не вернуться на дорогу с наименьшим сопротивлением?

Зои смотрит на меня так, будто я совсем тупая.

— Потому что ты, Ванесса, не мужчина.

В этот вечер мы не занимаемся любовью. Мы пьем заваренный Зои чай, и я рассказываю, как меня впервые обозвали лесбиянкой, а я прибежала домой и расплакалась. Обсуждаем, как я ненавижу, когда механик каждый раз решает, что я понимаю, о чем он говорит, когда ремонтирует мою машину, лишь потому, что я лесбиянка. Я даже немного отбиваю чечетку: шаг — на носочки — другую ногу, шаг — на носочки — другую ногу. Мы лежим обнявшись на диване.

Последнее, что я помню прежде, чем уснуть в ее объятиях: «И так тоже хорошо».


Несмотря на разочарование рентгеновскими очками от комикс-вкладышей, я стала собирать еще на один приз, который был мне просто позарез необходим. Зуб кита — брелок на ключи, приносящий удачу. Больше всего меня заинтриговало описание предмета: «Гарантированно принесет обладателю удачу в жизни».

После рентгеновских очков я уже не ожидала, что китовый зуб окажется зубом настоящего кита, да и зубом вообще. Скорее всего, он будет сделан из пластмассы, вверху проделано отверстие для металлического кольца, на которое вешают ключи. Но я все равно копила карманные деньги, чтобы купить жвачку «Базука». Я обыскала весь пол в маминой машине, надеясь найти завалившиеся монетки, чтобы насобирать доллар и десять центов на доставку.

Через три месяца у меня уже было шестьдесят пять комиксов, которые я отправила по почте, чтобы получить приз. Когда пришел амулет, я была немного удивлена тем, что зуб выглядел, как настоящий (хотя я и не могла сказать точно, китовый ли это зуб), а серебряное колечко для ключей было тяжелым и блестящим. Я опустила его в накладной карман своего рюкзака и стала загадывать желания.

На следующий день в школе отмечали День святого Валентина. У каждого были маленькие «почтовые ящички», которые мы сделали из обувных коробок и цветного картона. Чтобы никто не почувствовал себя обделенным — это из области анализа поступков! — учительница придумала надежный план: каждая девочка в классе пошлет валентинку каждому мальчику и наоборот. Таким образом, я гарантированно должна была получить четырнадцать валентинок в обмен на четырнадцать открыток с изображением кенара Твитти и кота Сильвестра, которые я адресовала мальчикам из класса, даже Люку, который, к сожалению, ковырялся в носу и ел козявки. После занятий я принесла свою коробку домой, поставила на кровать и рассортировала открытки. К моему удивлению, одна открытка оказалась лишней. Да, каждый мальчик, как и ожидалось, прислал мне валентинку. А пятнадцатая открытка была от Эйлин Коннелли — девочки со сверкающими голубыми глазами и черными как смоль волосами, которая однажды на физкультуре обняла меня, чтобы показать, как правильно держать ракетку. «С Днем святого Валентина, — было написано на открытке, — от Эйлин». И неважно, что отсутствовала надпись «с любовью». И неважно, что, скорее всего, она прислала открытку каждой девочке в классе, а не только мне. В тот момент единственное, о чем я думала, единственное, что имело значение: она, пусть и на секунду, вспомнила обо мне. Я была уверена, что получила эту дополнительную валентинку исключительно благодаря амулету из зуба кита, — действительно, быстро действует.

За все эти годы каждый раз, когда я переезжала — из отчего дома в общежитие колледжа, из комнаты в общежитии в свою городскую квартиру, из квартиры в этот дом, я перебирала пожитки и отделяла зерна от плевел. И каждый раз на прикроватной тумбочке я натыкалась на счастливый китовый зуб. У меня даже мысли такой не возникает — выбросить его!

По-видимому, амулет все еще действует.

Макс


В дальнем восточном уголке заднего двора в доме моего брата лежат четыре белые мраморные плиты. Слишком маленькие для брода через ручей, некоторые даже заросли кустами — розовыми кустами, которые, насколько я вижу, никогда не подстригали. Это памятники каждому из детей, которых потеряли Рейд с Лидди.

Сегодня я устанавливаю пятый.

На этот раз выкидыш случился на ранних сроках, но в доме стоит плач. Я бы хотел сказать, что пришел сюда, чтобы мой брат с женой могли скорбеть в одиночестве, но правда в том, что это событие всколыхнуло во мне слишком много воспоминаний. Поэтому я поехал в питомник и нашел подходящую мраморную плиту. Я решаю, что, когда сойдет снег, в благодарность за все, что сделал для меня Рейд, я превращу этот небольшой запущенный участок в сад. Я думаю над тем, как посажу цветущую айву и несколько красноталов, пестрых вейгел. В центре поставлю небольшую гранитную скамейку, а вокруг установлю камни в форме полумесяца — сюда Лидди могла бы приходить, просто посидеть, подумать, помолиться. В шахматном порядке я посажу цветы, чтобы всегда какие-нибудь цвели — пурпурные и голубые, например лук кустистый и василек, гелиотроп и пурпурная вербена. И белые из белых — магнолию звездчатую, китайскую грушу, дикую морковь.

Я уже начал делать наброски этого ангельского сада, когда услышал шаги за спиной. Рейд стоит, засунув руки в карманы пиджака.

— Привет, — говорит он.

Я оборачиваюсь и щурюсь от солнца.

— Как она?

Рейд пожимает плечами.

— Сам знаешь.

Знаю. Я никогда не чувствовал себя таким потерянным, как в тот день, когда у Зои случился выкидыш. В этом все будущие родители солидарны с церковью Вечной Славы: для них жизнь есть жизнь, даже такая крошечная. Это не просто клетки, они твое будущее.

— Сейчас с ней пастор Клайв, — добавляет Рейд.

— Я правда очень соболезную, Рейд, — говорю я. — Хотя это уже ничего не изменит.

Мы с Зои вместе обратились в клинику, чтобы сдать анализы на бесплодие. Не помню, почему именно считается, что у меня не слишком большое количество сперматозоидов, и почему и те, что есть, не слишком подвижны, но я помню, что это дело генетики. А это означает, что, скорее всего, мы с Рейдом находимся в одной лодке.

Неожиданно он нагибается и поднимает мраморную плиту, которую я купил. Мне не удалось прорубить промерзшую землю, чтобы установить плиту как следует. Я смотрю, как он вертит ее в руках, а потом обхватывает как диск и швыряет в каменную стену встроенного барбекю. Мрамор раскалывается пополам и падает на землю. Рейд опускается на колени и закрывает лицо руками.

Вы должны понять, мой старший брат — один из самых невозмутимых людей, которых я когда-либо встречал. Всю мою жизнь, когда я теряю самообладание, он остается величиной постоянной — человеком, на которого я всегда могу рассчитывать в трудную минуту. При виде того, как он теряет над собой контроль, меня словно громом поразило.

Я хватаю его за плечи.

— Рейд, братишка, ты должен взять себя в руки!

Он смотрит на меня, его дыхание повисает в морозном воздухе.

— Пастор Клайв там говорит о Боге, о том, что нужно молиться, но знаешь, что я думаю, Макс? Мне кажется, Бог давным-давно умер. Я думаю, что Богу плевать на то, что мы с женой хотим завести ребенка.

За эти несколько месяцев я уверовал в то, что у Господа на все есть свои причины. Абсолютно понятно, когда по заслугам получает плохой человек, но намного труднее понять, почему наш Спаситель, который любит нас, посылает ужасные испытания хорошим людям. Я долго и истово молился, пытаясь это осмыслить, и мне кажется, что в большинстве случаев, когда Бог посылает нам что-то плохое, это следует расценивать как тревожный сигнал — таким образом Всевышний недвусмысленно дает нам понять, что мы запутались в жизни. Может быть, это знак того, что мы рядом не с той девушкой, возможно, слишком много о себе возомнили или просто слишком откровенно хотим все здесь и сейчас, забывая, что во главу угла должна быть поставлена преданность, а не эгоизм. Просто вспомните о тех людях, которые излечились от смертельных болезней, — многие ли из них стали везде и всюду благодарить за это Господа? Я только одно пытаюсь донести: может быть, причина нашей болезни кроется в том, что эта болезнь — единственный способ для Бога привлечь наше внимание.

Могу признаться вам — хотя мне и больно об этом говорить, — что теперь я вижу, почему у нас с Зои не было детей. Это Иисус бил меня, словно обухом по голове, снова и снова, чтобы я понял, что недостоин быть отцом, пока не принял всем сердцем Сына. Но Рейд и Лидди — они совсем другое дело. Они так долго вели праведную жизнь. Они не заслуживают таких страданий.

Мы поднимаем головы на выходящего из дома пастора Клайва. Он останавливается перед Рейдом, отбрасывая на него свою тень.

— Она и вас выгнала, — догадывается Рейд.

— Лидди просто нужно дать немного времени, — отвечает пастор. — Вечером я загляну, Рейд, справиться, как она.

Пастор Клайв покидает двор через калитку. Рейд вытирает рукой лицо.

— Она не хочет со мной разговаривать. Ничего не ест. Не принимает предписанные врачом лекарства. Она даже не хочет молиться. — Он смотрит на меня покрасневшими от слез глазами. — Может, так и грешно говорить, но я, конечно, любил этого ребенка, однако жену я люблю больше.

Я качаю головой. Брат столько раз протягивал мне руку, когда я оказывался в тупике и не мог найти выхода, и наконец мне представился случай протянуть ему руку помощи.

— Рейд, — говорю я, — кажется, я знаю, что надо делать.


Поездка в Джерси и обратно заняла у меня десять часов. Когда я останавливаю машину у дома Рейда, в их спальне темно. Брата я застаю в кухне, он моет посуду. Он надел фартук Лидди, на котором написано: «Я повар, вот почему!», а по краю — оборочки.

— Привет! — окликаю я, и он оборачивается. — Как она?

— Так же, — отвечает Рейд.

Он с сомнением смотрит на бумажный пакет у меня в руках.

— Поверь мне. — Я достаю коробку с попкорном «От Орвилла Реденбахера», известного под брендом «Залей меня маслом в кинотеатре», и кладу его в микроволновку. — Пастор Клайв приходил?

— Да, но она не захотела с ним разговаривать.

«Потому что она просто не хочет ни с кем разговаривать», — думаю я. Все эти разговоры возвращают ее назад, в тот кошмар. А сейчас ей необходимо отвлечься.

— Лидди не ест попкорн из микроволновки, — говорит Рейд.

На самом деле это Рейд не позволяет Лидди питаться попкорном. Он большой приверженец здоровой пищи, хотя я не уверен, что причина этого кроется в пользе для здоровья, а не просто в том, что ему нравится иметь все самое лучшее, и неважно, в чем именно.

— Все когда-нибудь бывает в первый раз, — отвечаю я.

Микроволновка сигналит. Я беру раздувшийся пакет и высыпаю его содержимое в большую голубую керамическую миску.

В спальне кромешная тьма и пахнет лавандой. Лидди лежит под одеялом, отвернувшись от меня, на своей половине огромной кровати с пологом. Я не знаю, спит она или нет, но потом слышу ее голос.

— Уходи, — шепчет она.

Слова звучат глухо, словно она на дне колодца.

Я не обращаю на нее внимания и съедаю целую горсть попкорна.

От запаха масла и звука она оборачивается. Искоса смотрит на меня и говорит:

— Макс, я хочу побыть одна.

— Вот и отлично! — отвечаю я. — Я просто пришел взять у тебя проигрыватель компакт-дисков.

Я лезу в пакет и достаю фильм. Потом ставлю диск и включаю телевизор.

«Пуля его не берет! — обещает реклама. — В огне он не горит! Его ничто не остановит! ПАУК… съест тебя заживо!»

Лидди садится, облокотившись на подушки. Ее глаза прикованы к экрану, на котором гигантский бутафорский тарантул терроризирует группу подростков.

— Где ты это взял?

— Места нужно знать.

В магазине для наркоманов в городке Элизабет, Нью-Джерси, любят высылать по почте ужастики и малобюджетные фильмы. Я заказал диск у них по Интернету. Но поскольку я не мог ждать, пока придет диск, а дело касалось Лидди, я сам к ним съездил.

— Это хорошая экранизация, — говорю я Лидди. — Пятьдесят восьмого года.

— Мне сейчас не до фильмов, — возражает она.

— Ладно, — пожимаю я плечами. — Я прикручу звук.

И я делаю вид, что смотрю фильм, в котором девочка-подросток с парнем ищут ее пропавшего отца, а вместо этого находят паутину гигантского тарантула. Но на самом деле я искоса наблюдаю за Лидди. Она не может удержаться и не смотреть фильм. Через несколько минут она тянется за попкорном у меня на коленях, и я отдаю ей все миску.

В тот момент, когда подростки тянут безжизненное тело паука в школьный спортзал — где обнаружат, что он все еще жив! — в комнату заглядывает Рейд. К этому времени я уже развалился на его половине кровати. Я показываю Рейду большой палец и вижу на его лице облегчение, когда он замечает сидящую на кровати Лидди, вновь вернувшуюся в мир живых. Он пятится в коридор и закрывает за собой дверь.

Через полчаса мы доели почти весь попкорн. Когда тарантула наконец убивает током и он падает, я поворачиваюсь и вижу, как по щекам Лидди текут слезы.

Я абсолютно уверен, что она даже не замечает, что плачет.

— Макс, — просит она меня, — а можно посмотреть еще раз?


Есть явное преимущество в том, чтобы примкнуть к церкви, такой как Вечная Слава, — это спасение. Но есть и другие преимущества, например готовность прийти на помощь. Готовность прийти на помощь, в отличие от обретения Господа, которое похоже на удар молнии, не так заметна. Например, через неделю после того, как я первый раз пошел в церковь, у двери дома Рейда возникает старушка со связкой бананов в руках, чтобы приветствовать меня в рядах прихожан. А еще мое имя, когда я болею гриппом, поминается в списке тех, за кого нужно помолиться. Информацию обо мне разместили на церковной доске объявлений, и буквально через несколько дней все отрывные листочки с моим телефоном оборвали прихожане Вечной Славы, потому что хотят поддержать своего собрата. Я не просто родился заново — у меня появилась новая большая семья.

Пастор Клайв — пример отца, которого я хотел бы иметь в детстве, отца, который понимает, что в прошлом я, возможно, оступился, но при этом видит для сына огромные возможности. Вместо того чтобы зацикливаться на том, что плохого я совершил в жизни, он радуется каждому моему благому поступку. На прошлой неделе он водил меня в итальянский ресторан, чтобы отпраздновать мой третий месяц трезвости; он поручает мне все больше и больше ответственных заданий в церкви — начиная с того, что меня вызвали читать проповедь во время воскресной службы, и заканчивая сегодняшней поездкой по магазинам, чтобы закупить продукты к ежегодному церковному ужину.

Еще только половина четвертого, а мы с Элкином уже загрузили по тележке в магазине «Стоп-энд-шоп». Я обычно покупаю продукты не здесь, но хозяин магазина — член церкви Вечной Славы и предоставляет пастору Клайву скидку, и, что еще важнее, он согласился бесплатно пожертвовать цыплят.

Мы загрузили наши тележки смесями для подрумянивания корочки у пирога, морожеными горошком и морковью и ждем своей очереди к мясному прилавку, чтобы забрать оставленных для нас кур, когда я слышу знакомый голос. Обернувшись, вижу Зои, которая читает этикетку на банке с приправой к салату «Цезарь».

— По-моему, здесь следовало бы указать новые нормы питательной ценности: без жира, низкое содержание жиров, пониженное содержание жиров и жирная, но яркая личность.

Ее собеседница забирает из рук Зои приправу к «Цезарю» и ставит ее на полку, а вместо этого берет приправу из уксуса и оливкового масла с зеленью.

— По-моему, запеканки должны быть выделены в отдельную пищевую группу, — говорит она, — но не всегда получаешь желаемое.

— Я сейчас, — говорю я Элкину и подхожу к Зои. Она стоит ко мне спиной, поэтому я хлопаю ее по плечу. — Привет!

Она оборачивается и широко улыбается. Она выглядит спокойной и счастливой, как будто последнее время много и часто смеялась.

— Макс! — обнимает она меня в ответ.

Я неловко похлопываю ее по спине. Потому что не знаю, можно ли обнимать женщину, с которой развелся. Ее спутница — женщина повыше, немного моложе, с мальчишеской короткой стрижкой — поджимает губы, что, наверное, обозначает улыбку. Я протягиваю руку.

— Макс Бакстер.

— Ой, Макс, — спохватывается Зои, — это… Ванесса.

— Приятно познакомиться.

— Только посмотри на себя! Куда бы ты ни пошел, всегда так нарядно одет. — Зои шутливо тянет меня за галстук. — И ты выровнял зубы.

— Да, — отвечаю я. — Сейчас ношу уже только пластинки.

— Каким ветром тебя сюда занесло? — спрашивает Зои и закатывает глаза. — Боже, конечно, я знаю, зачем ты здесь. Зачем же еще ходить в продуктовый магазин…

— Вы не должны на нее обижаться, — вмешивается Ванесса, — она всегда такая, если выпьет с утра слишком много кофе…

— Да, — негромко отвечаю я. — Знаю.

Ванесса переводит взгляд с меня на Зои и обратно. Не знаю почему, но мне кажется, что она немного злится. Если она подруга Зои, разумеется, ей известно, что я ее бывший муж. Представить не могу, что из сказанного мною могло так ее расстроить.

— Пойду возьму зелень, — говорит Ванесса, отступая назад. — Приятно было познакомиться.

— Мне тоже.

Мы с Зои провожаем ее взглядами до отдела с экологически чистыми продуктами.

— Помнишь, как ты решила перейти на здоровую пищу и наш счет за бакалею за неделю вырос в четыре раза? — спрашиваю я.

— Да. Сейчас я пристрастилась к здоровой пище: винограду и салату, — отвечает она. — Век живи — век учись, правда?

Странное это дело — развод. Мы с Зои прожили вместе почти десять лет. Я любил ее, спал с ней, хотел завести с ней семью. Было время — хотя и давным-давно, — когда она знала меня лучше, чем кто бы то ни было на этой земле. Я не хочу обсуждать с ней еду. Я хочу спросить ее, как мы от свадебного танца докатились до того, что стоим на расстоянии вытянутой руки в проходе магазина и ведем светскую беседу.

Но тут появляется Элкин со своей тачкой.

— Брат, нам уже пора. — Он дергает в сторону Зои подбородком. — Здравствуйте.

— Зои, это Элкин. Элкин, это Зои. — Я смотрю на нее. — Сегодня у нас церковный ужин, куриный пирог. Все домашнее. Ты должна прийти.

Ее лицо каменеет.

— Да, может быть.

— Что ж, — улыбаюсь я, — рад был повидаться.

— Я тоже, Макс.

Она толкает тележку мимо меня и идет к Ванессе, которая остановилась у листовой свеклы. Я вижу, как они ссорятся, но стою слишком далеко, чтобы что-нибудь услышать.

— Идем, — торопит меня Элкин. — Наши дамы по-настоящему рассердятся, если мы вовремя не привезем продукты.

Пока Элкин выгружает покупки на ленту конвейера на кассе, я пытаюсь понять, что же в Зои, как мне почудилось, было не так. Я к тому, что она выглядела превосходно, казалась счастливой. Она явно, как и я, нашла себе друзей, компанию, с которой проводит время. И тем не менее что-то выпадало из общей картины, но что именно, я понять не мог. Пока кассир пробивает наши покупки, я ловлю себя на том, что бросаю взгляд назад, на проходы магазина, чтобы еще раз увидеть Зои.

Мы идем к моему грузовичку и загружаем все в кузов. Начинается дождь.

— Я отвезу назад тележку! — кричит Элкин и толкает тележку к клетке-приемнику через два ряда от нас.

Я уже собираюсь сесть в грузовик, как меня останавливает Зои.

— Макс! — Она выбежала из магазина, ее волосы развеваются за спиной, словно хвост воздушного змея. Капли дождя падают ей на лицо, на свитер. — Я должна тебе кое-что сказать.

Во время нашего пятого свидания мы отправились в поход в Белые горы, взяв с собою палатку, позаимствованную у одного парня, которому я стриг газон. Когда мы приехали, уже стемнело. В итоге мы проехали палаточный лагерь и сошли прямо в лесу, чтобы разбить палатку. Мы заползли в наш маленький домик, застегнули его на молнию, и только нам удалось стянуть с себя верхнюю одежду, как на нас упала палатка.

Зои расплакалась. Она свернулась калачиком на грязной земле, я положил ей руку на плечо. «Все в порядке», — уверял я, хотя это была откровенная ложь. Я не мог остановить дождь. И не мог установить палатку. Она повернулась на бок и посмотрела на меня, и вот тогда-то я понял, что она не плачет, а смеется. Она так сильно хохотала, что не могла дышать.

Думаю, именно тогда я понял, что хочу всю жизнь провести с этой женщиной.

Каждый раз, когда Зои плакала, когда оказывалось, что она не беременна, я проверял дважды, надеясь, что это окажутся не слезы, а смех. Только все тщетно.

Не знаю, почему я об этом вспоминаю прямо сейчас, когда от дождя волосы у нее висят мокрыми прядями и блестят глаза.

— Женщина, с которой я была в магазине, — говорит Зои, — Ванесса… Я живу с ней.

Когда мы были женаты, Зои всегда говорила о том, как тяжело найти человека, который считает музыкальную терапию эффективным способом лечения, как хорошо было бы организовать сообщество терапевтов, подобное тем, которые она посещала, учась в Беркли.

— Отлично, — отвечаю я, потому что мне кажется, что именно это она хочет от меня услышать. — Ты всегда хотела найти человека, с которым бы могла открыть свое дело.

— Ты не понял. Я живу с Ванессой. — Она замолкает в нерешительности. — Мы вместе.

В это мгновение я понимаю, что мне показалось необычным в магазине. Зои с той женщиной складывали покупки в одну тележку. Разве люди ходят в магазин с одной тележкой, если не складывают продукты в один холодильник?

Я недоуменно смотрю на Зои, не зная, что должен сказать. Перед моим мысленным взором возникает настоящая проблема, которая выливается в слова: «Грешники не будут приняты в Царство Божие. И не стоит обманываться: ни распутники, ни идолопоклонники, ни прелюбодеи, ни корыстолюбцы, ни пьяницы, ни клеветники, ни мошенники не обретут Царство Божие».

Это из Послания к Коринфянам 6:9—10, и мне абсолютно ясно отношение Господа к гомосексуализму. Я открываю рот, чтобы предостеречь Зои, но вместо этого произношу:

— Но ты же жила со мной.

Потому что одно исключает — должно исключать! — другое.

Элкин стучит с пассажирской стороны пикапа, чтобы я открыл автомобиль и дал ему укрыться от дождя. Я нажимаю на кнопку на брелоке, слышу, как открывается и хлопает дверца, но продолжаю стоять под дождем, ошарашенный новостью, которую сообщила Зои.

Беспомощность, которую я ощущаю, такая множественная, что я даже не могу всего осознать. Потрясение от сказанного. Недоверие — потому что я не верю, что она все эти девять лет, которые прожила со мной, могла притворяться. И боль — потому что (хотя мы уже не муж и жена) меня страшит одна мысль о том, что она не обретет Царство Божие, когда случится пришествие Господа. Я никому бы не пожелал такого ужаса.

Элкин нажимает на клаксон, я вздрагиваю.

— Что ж, — говорит Зои с легкой улыбкой, от которой я раньше изо дня в день сходил с ума. Она поворачивается и бежит к навесу над магазином, где ее ждет с тележкой Ванесса.

Когда она бежит, ее сумочка соскальзывает с плеча и повисает на сгибе локтя. Пока Зои толкает тележку на стоянку, Ванесса поправляет сумочку.

Это естественный, но такой интимный жест. То, что раньше я сам сделал бы для Зои.

Я не могу оторвать взгляда от этих двоих, загружающих продукты в багажник незнакомой мне машины — старомодного кабриолета. Я продолжаю таращиться на свою бывшую жену, ставшую неожиданно лесбиянкой, хотя сам промок до нитки, хотя дождь застилает мне глаза и я плохо ее вижу.


Церковь Вечной Славы избрала себе местом для сборов школьный актовый зал, хотя фактически ее представительство располагается по совершенно другому адресу. Это небольшая бывшая адвокатская контора, которая находится среди магазинов и примыкает к закусочной «Данкин Донатс». Тут есть приемная, где сидит секретарь, копировальный аппарат, комната отдыха с маленьким столиком, мини-холодильником и кофеваркой, молельня и кабинет пастора Клайва.

— Теперь можешь войти, — разрешает Альва, его секретарь. Это маленькая женщина, скрюченная, как вопросительный знак, с редким пушком седых волос на голове. Рейд шутит, что она сидит здесь со времен Всемирного потопа, и где-то в глубине души я ему верю.

Кабинет пастора Клайва теплый и какой-то старинный, с цветастыми диванами и множеством растений, с книжной полкой, заваленной духовными текстами. На аналое лежит большая открытая Библия. Позади письменного стола — огромная картина с изображением Иисуса на фениксе, когда тот возрождается из пепла. Однажды пастор Клайв рассказал мне, что Господь явился ему во сне и поведал, что миссия Клайва — как у этой мифической птицы: воспарить из бездны распущенности к славе. На следующее утро он пошел и заказал картину.

Пастор склонился над паучником, знававшим и лучшие времена. Кончики его листьев подсохли и стали ломкими.

— Как бы я ни заботился об этом малыше, — говорит пастор, — всегда кажется, что он погибает.

Я подхожу к растению и засовываю палец в грунт, чтобы проверить уровень влаги.

— Альва его поливает?

— Исправно.

— Наверное, водой из-под крана. Паучники очень чувствительны к примесям, которые содержатся в водопроводной воде. Если поливать дистиллированной водой и обрезать подсохшие кончики, растение оживет, станет здоровым и зеленым.

Пастор Клайв улыбается мне.

— Ты, Макс, настоящее сокровище.

От его слов я чувствую, как внутри вспыхивает пламя. Я так много напортачил в жизни, что слышать похвалу из чужих уст для меня все еще в диковинку. Он ведет меня к дивану в дальнем углу кабинета, предлагает присесть и протягивает вазу с лакричными конфетами.

— Альва сказала, что по телефону у тебя был очень расстроенный голос.

Я не знаю, как сказать то, что должен, — знаю только, что молчать не могу. У человека, которому я обычно доверял самое сокровенное, у Рейда, — сейчас своих проблем невпроворот. Лидди уже лучше, но до конца она еще не оправилась.

— Уверяю тебя, — негромко говорит пастор Клайв, — что последнее испытание еще больше закалит твоего брата и Лидди. У Господа на них свои виды, даже если пока Он предпочитает держать свой план в тайне.

От упоминания пастором о выкидыше я начинаю ерзать — мне следовало бы молиться за своего брата, а не упиваться собственным смятением, что внесла в мою душу женщина, с которой я с готовностью развелся.

— Дело не в Рейде, — отвечаю я. — Вчера я встретил свою бывшую жену. Она сказала мне, что стала лесбиянкой.

Пастор Клайв откидывается на спинку кресла.

— Вот как.

— Мы встретились в продуктовом магазине, она была с женщиной, с которой живет. Так она это назвала. — Я опускаю глаза. — Как она могла? Она же любила меня! Я точно знаю, что любила. Она вышла за меня замуж. Мы с ней… мы… ну, вы понимаете. Я бы понял, если бы она делала это ради проформы. Я бы понял. — Я замолкаю, чтобы перевести дух. — Или нет?

— Возможно, — задумчиво говорит пастор Клайв, — ты это понял и подсознательно почувствовал, что вашему браку пришел конец.

Неужели такое возможно? Неужели я уловил какие-то флюиды от Зои и все понял о ней еще до того, как она поняла сама?

— Наверное, ты чувствуешь себя… недостойным, — продолжает пастор. — Тебе кажется, что если бы ты был более мужественным, то этого никогда бы не произошло.

Я не могу смотреть ему в глаза, мои щеки пылают.

— И, наверное, ты злишься. Скорее всего, тебе кажется, что все, кто услышит о ее новом образе жизни, будут тебя осуждать, считая, что тебя одурачили.

— Да! — взрываюсь я. — Я просто не хочу, не могу… — Слова застревают у меня в горле. — Я не понимаю, почему она так поступает.

— Это не ее выбор, — поясняет пастор Клайв.

— Но… гомосексуалистами не рождаются. Вы же сами это все время подчеркиваете.

— Ты прав. И я прав. Биологического гомосексуализма не бывает — мы все гетеросексуальны. Но некоторые из нас, по разным причинам, сталкиваются с проблемой гомосексуализма. Никто по доброй воле не выбирает влечение к людям одного с ним пола, Макс. Но мы знаем, как реагировать на это влечение. — Он подается вперед, зажав руки между коленями. — Мальчики не рождаются голубыми, они ими становятся. Из-за матерей, которые душат их своей любовью, или матерей, которые воспитывают сыновей для удовлетворения личных эмоций; из-за отцов, которые слишком холодны, — это приводит к тому, что мальчик ищет мужского признания в другой, извращенной форме. И наоборот, маленькие девочки, чьи матери слишком отдалены от дочерей, могут так и не найти образец для того, чтобы развить собственную женственность, и отцов у них обычно нет.

— Отец Зои умер, когда она была еще маленькая, — говорю я.

Пастор Клайв смотрит на меня.

— Я хочу донести до тебя, Макс, что не стоит на нее злиться. Ей не злость твоя нужна. Ей нужна — и она этого заслуживает — твоя благосклонность.

— Я… я не понимаю.

— В юности я служил у пастора, который был таким же консерватором, как и все священники. Во время вспышки эпидемии СПИДа пастор Уоллес начал проведывать заболевших геев, которых доставили в больницу. Он молился с ними, если они умели молиться, или просто составлял им компанию, если не умели. В конечном счете местная голубая радиостанция прознала о действиях пастора Уоллеса и пригласила его в свою студию. Когда его спросили, как он относится к гомосексуализму, он прямо ответил, что это грех. Диджей признался, что ему неприятны эти слова, но ему нравится сам пастор Уоллес. На следующие выходные на службу в его церковь пришли несколько гомосексуалистов. Еще через неделю их число увеличилось вдвое. Прихожане испугались и спросили, как им поступать, когда вокруг сидят эти гомики. И пастор Уоллес ответил: «Что за вопрос? Пусть садятся». Он сказал, что гомосексуалисты могут занять свое место рядом со сплетниками, прелюбодеями, блудницами и другими сидящими среди нас грешниками.

Пастор Клайв встает и идет к столу.

— Это странный мир, Макс. У нас есть мегацеркви. Есть христианское спутниковое телевидение и христианские группы в хит-парадах. У нас есть, прости Господи, «Хижина»[10]. Христос намного реальнее, чем когда бы то ни было, и еще более влиятелен. Тогда почему до сих пор процветают клиники, где делают аборты? Почему растет число разводов? Почему бушует порнография? — Пастор Клайв замолкает, но я не думаю, что он ждет от меня ответа. — А я скажу тебе, Макс, почему. Потому что падение нравственности, которое мы наблюдаем за пределами церкви, наводнило и ее стены. Не нужно далеко ходить, возьми Теда Хаггарда и Поля Барнса — вот тебе и скандалы в рядах наших собственных вождей. Причина, по которой мы не можем в наше время выражать свое мнение по многим критическим проблемам, кроется в том, что в душе мы перестали верить своим лидерам.

Я, несколько сбитый с толку, хмурюсь. На самом деле я не понял, как мне поступить с Зои.

— На молитвенных собраниях мы слышим, как люди признаются в том, что у них рак или что им нужна работа. Но никогда не услышим признание в том, что человек бродит по порносайтам или у него гомосексуальные фантазии. Почему так происходит? Разве это грешно? Если мы не в состоянии стать таким надежным местом, то обязаны нести ответственность за грехопадение этих людей. Не мне тебе объяснять, каково это — сидеть в баре и не ловить на себе осуждающие взгляды, просто выпивать и плевать на все остальное. Почему церковь не может стать таким местом? Почему нельзя просто прийти и сказать: «Господи, это Ты. Замечательно! Теперь я могу быть самим собой»? И не потому, что Всевышний не обращает внимания на твои прегрешения, а потому что мы становимся ответственны за них. Понимаешь, к чему я веду, Макс?

— Нет, сэр, — признаюсь я. — Не совсем…

— Знаешь, что привело тебя сегодня ко мне? — интересуется пастор Клайв.

— Зои?

— Нет. Иисус Христос. — На его лице сияет улыбка. — Ты ниспослан сюда, чтобы напомнить мне, что нельзя настолько погружаться в мелкие схватки, чтобы забыть о войне. Бывшим алкоголикам вручают медальоны как напоминание о том времени, когда они не пили. Мы в церкви должны стать таким же символом для гомосексуалистов, которые хотят измениться.

— Не знаю, захочет ли Зои меняться…

— Нам уже известно, что нельзя беременной женщине запретить делать аборт, — необходимо помочь ей поступить правильно, помочь советом, оказать поддержку, рассказать о программах усыновления. Поэтому нельзя просто сказать, что быть голубым плохо. Мы должны принять этих людей в лоно церкви, показать им, как вести праведную жизнь.

Я понимаю, что слова пастора должны стать руководством к действию. Представим, что Зои заблудилась в лесу. Я не могу заставить ее прямо сейчас пойти со мной, но я могу дать ей карту.

— Думаете, мне следует с ней поговорить?

— Вот именно, Макс.

Только ведь мы уже разговаривали.

Я сам не так давно родился заново, чтобы быть настолько убедительным.

И…

Несмотря на то, что это причиняет мне боль…

Несмотря на то, что я не до конца чувствую себя мужчиной…

Кто я такой, чтобы говорить ей, что она неправа?

Но в последнем я не могу признаться даже себе, не говоря уж о пасторе Клайве.

— Не думаю, что она захочет слышать то, что ей скажет церковь.

— А я и не говорил, что это будет простой разговор, Макс. Но речь не о сексуальной этике. Мы не против геев, — утверждает пастор Клайв. — Мы за Христа.

Если посмотреть с этой точки зрения, все становится просто и понятно. Я преследую Зои не потому, что она делает мне больно, не потому, что мне обидно. Я всего лишь пытаюсь спасти ее душу.

— И что мне делать?

— Молиться. Зои должна признать свой грех. А если не сможет, молись за то, чтобы это произошло. Нельзя насильно привести ее к нам, нельзя навязать помощь. Но можно показать ей другой путь. — Он садится за стол и листает перекидной календарь. — Среди наших прихожан есть те, кто поборол нежеланное влечение к своему полу и держится за христианское мировоззрение.

Я думаю о нашей пастве — счастливые семьи, улыбающиеся лица, свет в их глазах, который идет, я уверен, от Святого Духа. Эти люди мои друзья, моя семья. Я пытаюсь догадаться, кто вел гомосексуальный образ жизни. Может быть, Патрик, парикмахер, который надевает воскресный галстук в тон блузы своей жены? Или Нил, который работает поваром-кондитером в пятизвездочном ресторане в центре города?

— По-моему, ты знаком с Паулиной Бриджмен? — спрашивает пастор Клайв.

Паулина?

Не может быть!

Мы с Паулиной только вчера чистили морковь, готовя пирог с курицей для церковного ужина. Это невысокая девушка с вздернутым носиком и выщипанными бровями. Она жестикулирует при разговоре. Мне кажется, я всегда видел ее в розовом.

Когда я думаю о лесбиянках, мне представляются крепкие и воинственные женщины с коротко остриженными волосами, в мешковатых джинсах и фланелевых рубашках. Конечно, это сложившийся стереотип… тем не менее ничто в Паулине Бриджмен не указывало на то, что раньше она была лесбиянкой.

Но, с другой стороны, в Зои тоже ничто меня не насторожило.

— Паулина искала помощи в «Исходе»[11]. Раньше она рассказывала на ежегодных конференциях экс-геев о том, как нашла свободу от гомосексуализма. Думаю, если мы попросим, она с радостью поделится своим опытом с Зои.

Пастор Клайв пишет телефон Паулины на бумаге для заметок с липким краем.

— Я подумаю, — уклончиво отвечаю я.

— Я бы сказал: «А что ты теряешь?» Только сейчас важно не это. — Пастор Клайв ждет, пока я посмотрю ему прямо в глаза. — Важно то, что может потерять Зои.

Вечное спасение.

Даже если она мне больше не жена.

Даже если она меня никогда не любила.

Я беру у пастора Клайва лист бумаги, сворачиваю его пополам и кладу себе в бумажник.


Ночью мне приснилось, что мы с Зои все еще женаты, она лежит в моей постели, и мы занимаемся любовью. Я провожу рукой вверх по ее бедру до изгиба талии. Зарываюсь лицом в ее волосы. Целую ее в рот, в шею, в грудь. Потом опускаю взгляд на свои руки, лежащие у нее на животе. Это не мои руки! Во-первых, на большом пальце кольцо — тонкое золотое колечко. И красный лак на ногтях. «Что случилось?» — спрашивает Зои. «Что-то не так», — отвечаю я ей. Она хватает меня за руку и крепче прижимает к себе. «Все в порядке». Но я, спотыкаясь, иду в ванную и включаю свет. Гляжу в зеркало — оттуда на меня смотрит Ванесса…

Когда я просыпаюсь, простыни мокрые от пота. Я вылезаю из кровати, иду из гостевой спальни дома Рейда в ванную (намеренно не глядя в зеркало), умываюсь и подставляю голову под струю воды. Теперь мне точно не уснуть, поэтому я направляюсь в кухню перекусить.

К моему удивлению, в три часа ночи не я один не сплю.

За кухонным столом сидит Лидди и сжимает в руках салфетку. Поверх ночной сорочки она накинула тонкий белый хлопчатобумажный халат. Лидди на самом деле носит ночные сорочки — рубашки, сотканные из тончайшего хлопка с крошечными розочками, вышитыми на воротнике и подоле. Зои обычно спала голой, а если что-то и надевала, то одну из моих футболок и широкие спортивные трусы.

— Лидди, — окликаю я, и от звука моего голоса она вздрагивает. — С тобой все в порядке?

— Макс, ты напугал меня.

Она всегда казалась мне слишком хрупкой — приблизительно такими я представляю себе ангелов: прозрачными и изящными, слишком красивыми, чтобы ими можно было долго любоваться. Но сейчас она выглядит разбитой. Под глазами залегли темные круги, губы потрескались. Руки, когда она перестает рвать салфетку, подрагивают.

— Тебе помочь? Довести до кровати? — мягко спрашиваю я.

— Нет… я в порядке.

— Хочешь чаю? — продолжаю я. — Или разогреть суп?

Она качает головой. На плечи ниспадает грива ее золотистых волос.

Мне кажется совершенно неуместным оставаться здесь, когда Лидди пришла на собственную кухню, явно чтобы побыть одной. Но и оставлять ее здесь в одиночестве тоже кажется мне неправильным.

— Я мог бы позвать Рейда, — предлагаю я.

— Пусть спит.

Она вздыхает, и небольшая кучка бумаги, которую она сама и изорвала, разлетается и оседает на полу. Лидди нагибается, чтобы собрать клочки.

— Ой! — восклицаю я, обрадовавшись, что можно хоть на что-то отвлечься. — Давай я.

Я опускаюсь на колени, но она отталкивает меня.

— Прекрати! — кричит она. — Прекрати сейчас же!

Она закрывает лицо руками. Я ничего не слышу, но вижу, как вздрагивают ее плечи, и понимаю — она плачет.

В растерянности я нерешительно глажу ее по спине.

— Лидди! — шепчу я.

— Немедленно прекрати быть таким дьявольски предупредительным со мной!

Я замираю. За все годы знакомства с Лидди я никогда не слышал, чтобы она ругалась, не говоря уж о том, чтобы упоминала сатану.

Она тут же заливается румянцем.

— Прости, — извиняется она. — Я не знаю… Не знаю, что на меня нашло.

— Зато я знаю. — Я сажусь напротив нее. — Твоя жизнь. Все складывается не так, как ты себе представляла.

Лидди долго, пристально смотрит на меня, как будто раньше никогда не видела. Потом накрывает мою руку ладонями.

— Да, — шепчет она. — Именно так. — Она едва заметно хмурится. — А тебе чего не спится?

Я убираю руку.

— Пить захотелось, — отвечаю я, пожимая плечами.


— Запомни, — предупреждает Паулина, прежде чем мы выбираемся из «Фольксвагена-жука», — сегодня говорим только о любви. Мы лишим ее почвы под ногами, потому что она ожидает осуждения и неприятия, но мы пришли не за этим.

Я киваю. Откровенно говоря, даже добиться у Зои согласия на эту встречу оказалось намного сложнее, чем я предполагал. Мне показалось неправильным искать встречи под надуманным предлогом — лгать, что ей нужно подписать какие-то документы или обсудить финансовые проблемы, имеющие отношение к разводу. Вместо этого я позвонил ей на сотовый (пастор Клайв стоял рядом и молился за то, чтобы я нашел правильные слова) и сказал, что по-настоящему был рад нашей встрече в магазине. Что я очень удивился, услышав от нее о Ванессе. И если у нее найдется пара свободных минут, я бы хотел встретиться и поговорить.

Само собой разумеется, я не упомянул о том, что при нашей встрече будет присутствовать Паулина.

Наверное, поэтому Зои, когда открывает дверь этого незнакомого дома (яркое пятно в тупике с впечатляющим палисадником), смотрит на Паулину и хмурит брови.

— Макс, — говорит она, — я думала, ты придешь один.

Необычно видеть Зои в чужом доме с кружкой, которую я подарил ей на Рождество. На кружке написано «У меня сопрано». У Зои за спиной на полу куча обуви — какие-то пары я узнаю, какие-то нет. От этого мою грудную клетку сжимает, словно в тисках.

— Это мой друг, из церкви, — объясняю я. — Паулина, это Зои.

Я верю Паулине, которая говорит, что она больше не лесбиянка, тем не менее пристально слежу за тем, как они с Зои пожимают друг другу руки. Чтобы подметить, не блестят ли у нее подозрительно глаза, не задержит ли она руку Зои в своей на секунду дольше. Однако ничего подобного не замечаю.

— Макс, — спрашивает Зои, — что происходит?

Она скрещивает руки на груди. Раньше она так поступала, когда в нашу дверь звонил коммивояжер, а Зои хотелось недвусмысленно донести до него, что у нее совершенно нет времени выслушивать его болтовню. Я открываю рот для объяснений и тут же закрываю, не сказав ни слова.

— Какой красивый дом, — говорит Паулина.

— Спасибо, — отвечает Зои. — Это дом моей подружки.

Слова взрывают комнату, но Паулина делает вид, что не услышала их. Она указывает на фотографию на стене за спиной у Зои.

— Это остров Блок?

— Наверное. — Зои оборачивается. — У родителей Ванессы, когда она была маленькая, был там летний домик.

— У моей тети тоже, — говорит Паулина. — Я постоянно напоминаю себе, что нужно съездить туда, но никак не вырвусь.

Зои поворачивается ко мне.

— Послушай, Макс, вы можете, наконец, перестать ломать комедию? Буду с тобой откровенна. Говорить нам не о чем. Если ты хочешь, чтобы тебя засосало в воронку извращенного мира церкви Вечной Славы, это твое право. Но если ты пришел сюда с подругой, чтобы обратить меня в свою веру, этому не бывать.

— Я здесь не для того, чтобы обращать тебя. Что бы между нами ни произошло, ты должна знать: ты мне не безразлична. И я хочу быть уверенным, что ты делаешь правильный выбор.

В глазах Зои вспыхивают злые огоньки.

— Ты мне читаешь проповедь о правильном выборе? Да это просто смешно, Макс!

— Я совершил много ошибок, — признаю я. — И совершаю их каждый день. Я не идеал, как ни крути. Но никто не идеален. Именно поэтому ты должна прислушаться ко мне, когда я говорю: ты не виновата в своих чувствах. С тобой это произошло. Но на самом деле ты не такая.

Она недоуменно смотрит на меня, пытаясь понять смысл моих слов. Я сразу вижу, когда эта загадка решается.

— Ты имеешь в виду Ванессу? Боже мой! Ты решил провести кампанию против геев прямо у меня в гостиной! — Зои всплескивает руками, и я затравленно смотрю на Паулину. — Так входи, Макс, — ехидно говорит она. — Мне не терпится послушать, что ты скажешь о моем стиле жизни, ведущем к вырождению. В конце концов, я целый день провела в больнице у постели умирающих детей, поэтому заслужила право на то, чтобы немного расслабиться и развлечься.

— Пожалуй, мы пойдем, — шепчу я Паулине, но она проходит мимо меня в гостиную и садится на диван.

— Я раньше была такой, как вы, — сообщает она Зои. — Жила с женщиной, любила ее, считала себя лесбиянкой. Мы поехали вместе отдыхать, пошли обедать в ресторан, и официантка, приняв заказ моей подружки, повернулась ко мне. «Сэр, — сказала она, — а вы что будете заказывать?» Должна признаться, что тогда я выглядела совершенно по-другому. Одевалась, как парень, ходила, как парень. Хотела, чтобы меня принимали за юношу, чтобы в меня влюблялись девушки. Я на сто процентов была уверена, что такой родилась, потому что с рождения ощущала себя не такой, как все. В тот вечер я сделала то, что не делала с детства: взяла с прикроватной тумбочки в гостиничном номере Библию и стала читать. По чистой случайности я открыла ее на Третьей книге Моисеевой, на Левите: «Не ложись с мужчиною, как с женщиною: это мерзость». Я не мужчина, но я поняла, что Бог говорит обо мне.

Зои закатывает глаза.

— Я не очень сведуща в Библии, но абсолютно уверена, что развод тоже запрещен. Тем не менее я же не явилась к тебе в дом, Макс, когда мы получили в суде решение о расторжении брака.

Паулина продолжает вещать, словно не слыша едких замечаний Зои.

— Я стала понимать, что могу отделять одно от другого. Я не лесбиянка — я отождествляла себя с ними. Я перечитала статьи, в которых утверждалось, что человек якобы рождается гомосексуальным, и обнаружила в них слишком много ошибок и расхождений. Я попалась на удочку. И как только я это поняла, тут же осознала, что все можно изменить.

— Вы намекаете, — говорит с придыханием Зои, — что все так просто? Просите — и будет дано вам! Я говорю, что верую, — и тут же чудесным образом спасена? Говорю: я не лесбиянка — и аллилуйя! — я излечена? И если бы сейчас в эту дверь вошла Ванесса, она показалась бы мне совершенно непривлекательной?

Словно по волшебству, в гостиной, на ходу расстегивая жакет, появляется Ванесса.

— Я ослышалась или упоминали мое имя?

Зои подходит и быстро целует ее в губы — привет.

Как будто они всегда так здороваются.

Как будто это абсолютно естественно.

И от этого у меня внутри все переворачивается.

Зои смотрит на Паулину.

— Пропади вы пропадом! Я ни капельки не исцелилась.

Ванесса уже заметила нас.

— Не знала, что у нас будут гости.

— Это Паулина, — представляет Зои, — а Макса ты знаешь. Они здесь, чтобы уберечь нас от ада.

— Зои, — говорит Ванесса, — можно тебя на минутку?

Она уводит Зои в примыкающую к гостиной кухню. Мне приходится напрягать слух, но многое удается расслышать.

— Я не стану запрещать тебе приводить в дом гостей, но о чем, черт побери, ты думаешь?

— Думаю, что они сумасшедшие, — отвечает Зои. — Ванесса, я не шучу: если им никто никогда не говорил, что они безумны, как они об этом узнают?

Они еще о чем-то говорят, но слов не разобрать. Я растерянно оглядываюсь на Паулину.

— Не волнуйся, — успокаивает она, похлопывая меня по плечу. — Протест — это естественная реакция. Господь взывает к нам, чтобы мы сеяли Его слово, даже если может казаться, что мы взываем к глухим. Но я всегда сравнивала подобные разговоры с нанесением морилки на натуральный дуб. Даже если удастся оттереть насыщенное пятно, след все равно останется — морилка проникает в крошечные щели, от нее невозможно избавиться. И после нашего ухода Зои еще долго будет думать об этом разговоре.

С другой стороны, если покрыть морилкой сосну, дерево лишь снаружи изменит свой вид. Оно ведь не превратится в настоящее красное дерево. Интересно, Паулина никогда об этом не задумывалась?

В дверях появляется Зои, за ней идет Ванесса.

— Не делай этого, — умоляет она. — А если ты станешь встречаться с негром, то пригласишь поговорить об этом ку-клукс-клановцев?

— Ванесса, прекрати! — отмахивается Зои и поворачивается к Паулине. — Простите, так что вы там говорили?

Паулина складывает руки на коленях.

— По-моему, мы говорили о том, как я прозрела, — отвечает она. Ванесса хмыкает. — Я поняла, что оказалась подвержена гомосексуальному влечению по нескольким причинам. Моя мама — простая сельская девушка из Айовы, из тех, что встают в четыре утра и за день успевают изменить весь мир. Она верила, что руки даны человеку для того, чтобы трудиться; что если упадешь и заплачешь — значит, ты слабак. Мой отец много путешествовал, его просто не было дома. Я всегда была девчонкой-сорванцом, мне больше нравилось играть с братьями в футбол, чем сидеть дома и нянчить кукол. И конечно, у меня был двоюродный брат, который сексуально меня домогался.

— Ну разумеется, — бормочет Ванесса.

— Знаете, — говорит Паулина, глядя на Ванессу, — все мои знакомые, которые считали себя геями, так или иначе испытали жестокое обращение.

Я с тревогой смотрю на Зои. С ней никто жестоко не обращался. Она бы мне сказала.

С другой стороны, она же не сказала мне, что ей нравятся женщины.

— Дайте угадаю, — говорит Ванесса. — Ваших родителей не обрадовало известие о том, что вы лесбиянка?

Паулина улыбается.

— Сейчас у меня с родителями прекрасные отношения — мы многое пережили, Боже милостивый! Это не их вина, что я считала себя лесбиянкой. На мой выбор повлияло несколько факторов — начиная с домогательств и чувства незащищенности, которое испытывает женщина, до осознания того, что к женщинам относятся как к гражданам второго сорта. По этим причинам я стала вести себя определенным образом. Вела жизнь, которая отдаляла меня от Господа. Меня мучает вопрос, — обращается она к Зои, — почему вы считаете возможным для себя добиваться любви у представительниц своего пола? Вы же, по всему видно, такая не от рождения… у вас же была счастливая семья…

— Настолько счастливая, — возражает Ванесса, — что она развелась.

— Все верно, — соглашаюсь я. — Меня не оказалось рядом, когда Зои была необходима моя помощь. Мне нет за это прощения. Но я не могу допустить ту же ошибку второй раз, Зои. Я могу познакомить тебя с людьми, которые тебя поймут, которые не станут осуждать, которые будут любить тебя такой, какая ты есть, а не за твои поступки.

Зои берет Ванессу под руку.

— Я уже нашла такого человека.

— Ты не можешь… ты не… — Я не могу подобрать слов. — Ты не лесбиянка, Зои. Не лесбиянка.

— Наверное, ты прав, — отвечает Зои. — Я не лесбиянка. Возможно, это минутное увлечение. Но я знаю одно: я хочу, чтобы это минутное увлечение длилось вечно. Я люблю Ванессу. Так уж случилось, что она оказалась женщиной. Если это делает меня лесбиянкой — что ж, так тому и быть!

Я начинаю про себя молиться. Молюсь, чтобы не вскочить и не закричать. Молюсь, чтобы Зои поскорее почувствовала себя несчастной, чтобы увидела, что Господь стоит прямо перед ней.

— Я тоже не люблю навешивать ярлыки, — признается Паулина. — Боже мой! Посмотрите на меня сейчас. И мне не нравится, чтобы меня называли бывшей лесбиянкой, поскольку это предполагает, что я от рождения гомосексуальна. Никоим образом — я обычная гетеросексуальная протестантка. Я чаще ношу юбки, чем брюки. Никогда не выйду на улицу без макияжа. А если вы случайно увидите идущего по улице Хью Джекмана, не могли бы вы его задержать, пока…

— Вы спали с мужчиной? — Голос Ванессы напоминает выстрел.

— Нет, — признается зардевшаяся Паулина. — Это вопреки канонам церкви, поскольку я не замужем.

— Как лихо! — Ванесса поворачивается к Зои. — Ставлю двадцать баксов на то, что Мэган Фокс смогла бы соблазнить Паулину, не успела бы та и «Отче наш» прочесть.

Паулина не заглатывает наживку. Она смотрит на Ванессу, в ее глазах печаль.

— Можете говорить обо мне все, что вам заблагорассудится. Я понимаю, почему вы злитесь. Не забывайте, что я когда-то была одной из вас. Я знаю, каково вести тот образ жизни, какой ведете вы, и видеть такую женщину, как я, и думать, что по мне плачет психушка. Поверьте, и мне на комод подкладывали книги, а на кухонный стол, под чашку кофе, различные статьи — мои родители делали все, чтобы заставить меня отречься от моей лесбийской сущности, но я только лишний раз убеждалась, что права. Однако, Ванесса, я пришла сюда не для этого. Я не стану читать вам нотации, а в дальнейшем докучать телефонными звонками или пытаться делать вид, что я ваша новая подруга. Я пришла, чтобы сказать: когда вы с Зои будете готовы — а я верю, что однажды это произойдет, — я смогу дать вам то, что вы ищете, чтобы поставить Божьи нужды превыше собственных.

— Значит, если я правильно вас поняла, — говорит Зои, — мне не нужно меняться прямо сейчас. А как-нибудь в другой раз…

— Совершенно верно! — восклицаю я.

По-моему, это первый шаг в правильном направлении, разве нет?

— Но вы продолжаете считать наши отношения злом.

— Так считает Иисус, — отвечает Паулина. — Если вы посмотрите в Святое Писание и придете к иным выводам, значит, вы неправильно его толкуете.

— Знаете, я уже десять лет читаю катехизис, — сообщает Ванесса. — И абсолютно уверена, что в Библии говорится, что полигамия — вещь хорошая. И что морские гребешки нельзя есть.

— Все, что написано в Библии, не означает, что это замысел Господень…

— Вы только что сами сказали: что написано в Святом Писании — неоспоримый факт! — возражает Ванесса.

Паулина вздергивает подбородок.

— Я пришла не для того, чтобы обсуждать терминологию. Антоним гомосексуализма не гетеросексуализм, а благочестие. Именно поэтому я здесь — как живое доказательство того, что существует другой путь. Лучший путь.

— А как же насчет «подставь вторую щеку»?

— Я не осуждаю вас, — объясняет Паулина. — Просто делюсь своим христианским мировоззрением.

— Что ж, — говорит Ванесса, вставая. — В таком случае я слепа, поскольку не вижу принципиальной разницы. Как вы смеете говорить, что то, что делает меня мною, — неправильно? Как смеете разглагольствовать о своей терпимости, когда я проявляю чудеса своей? Как смеете заявлять, что мне нельзя сочетаться браком с человеком, которого я люблю, усыновить ребенка? Что права геев нельзя рассматривать как гражданские права, потому что вы полагаете, что, в отличие от цвета кожи и физических недостатков, сексуальную ориентацию можно изменить? Но знаете что… Даже этот спор не выдерживает никакой критики, потому что можно изменить вероисповедание, а религиозная принадлежность защищена законом. Только по этой причине я вежливо попрошу вас покинуть мой дом, а не вышвырну ваши лицемерные протестантские задницы вон.

Зои тоже поднимается.

— И не хлопайте дверью, когда будете уходить, — говорит она нам вдогонку.


Когда мы возвращаемся домой, начинается дождь. Я прислушиваюсь к размеренному шелесту дворников и вспоминаю, как раньше Зои, сидя на пассажирском сиденье, барабанила по бардачку ему в такт.

— Можно задать тебе личный вопрос? — поворачиваюсь я к Паулине.

— Конечно.

— Ты… ну… когда-нибудь жалела?

Паулина смотрит на меня.

— Некоторые жалеют. Борются несколько лет. Это как наркотик — человек понимает, что это наркотик, и решает больше не связывать свою жизнь с ним. Если повезет, можно считать себя полностью исцеленным, считать, что в корне изменился. Но даже если настолько не посчастливится, человек продолжает просыпаться по утрам и молиться Господу, чтобы помог пережить еще один день и не поддаться соблазну.

Я понимаю, что на вопрос она так и не ответила.

— Христиане сражаются многие века, — продолжает Паулина. — Это такая же битва, как и другие.

Однажды мы с Зои ходили на свадьбу ее пациентов. Свадьба была еврейская и по-настоящему красивая — с традиционными обрядами, которых я раньше не видел. Жених с невестой стояли под балдахином, и молитвы звучали на незнакомом языке. В конце церемонии раввин заставил жениха раздавить завернутый в салфетку бокал. «Пусть брак ваш длится столько, сколько понадобится, чтобы склеить вместе все эти осколки», — пожелал он. Потом, когда все стали поздравлять молодоженов, я тайком пробрался под балдахин и нашел в салфетке, которая так и валялась в траве, крошечный осколок стекла. По пути домой я выбросил его в океан, чтобы, несмотря ни на что, бокал невозможно было склеить, чтобы эта пара оставалась вместе всегда.

Когда Зои спросила меня, что я делаю, я рассказал, и она призналась, что в эту секунду любит меня больше, чем когда-либо.

Сейчас мое сердце чем-то напоминает этот бокал. Как то, что должно было быть единым целым — благодаря какому-то идиоту, который решил, что ему лучше знать, — так и не получило даже долбаного шанса?

Фонограмма 1 «Ты дома» Фонограмма 2 «Дом на улице Надежды» Фонограмма 3 «Бегущая от любви» Фонограмма 4 «Последняя» • Фонограмма 5 «Выходи за меня замуж» Фонограмма 6 «Вера» Фонограмма 7 «Русалка» Фонограмма 8 «Обычная жизнь» Фонограмма 9 «Там, где ты» Фонограмма 10 «Песня Самми»

Зои


Всем хочется знать, каково заниматься любовью с женщиной.

Совсем по-другому, по понятным причинам, чем с мужчиной, но подобное вы себе даже представить не можете. Во-первых, секс более эмоционален, и никому ничего не нужно доказывать. Есть нежные и чувственные моменты, есть обжигающие и сильные — но не так, как с парнем, которому отводится главенствующая роль, а девушке — роль пассивная. Мы по очереди примеряем на себя роль и тех, кто нуждается в защите, и тех, кто может защитить.

Секс с женщиной — это секс, который хотелось бы иметь с мужчиной, но мечтам, похоже, сбыться не суждено: чтобы важен был сам процесс, а не его результат. Это бесконечная прелюдия. Свобода не втягивать живот и не думать о целлюлите. Возможность прошептать «Как хорошо!» и, что более важно, «А так не очень». Должна признать, что сперва казалось странным засыпать в объятиях Ванессы, после того как я привыкла класть голову на мужскую грудь, — но эта странность не вызывала неприятия. Просто незнакомое чувство: как будто я переехала жить в тропики, прожив всю жизнь в пустыне. Другая, непохожая красота.

Когда мои коллеги-мужчины узнают, что я живу с Ванессой, я читаю в их глазах уверенность в том, что каждую ночь у нас лесбийское порно. Моя нынешняя сексуальная жизнь так же похожа на мою прежнюю, как прежняя на любовную сцену с Брэдом Питтом. Я могла бы переспать с мужчиной, но сомневаюсь, что мне это понравится и я буду чувствовать себя так же надежно, так же раскованно. Поэтому если Ванесса и не может войти в меня — в буквальном смысле этого слова, — она меня удовлетворяет, а это намного лучше.

Настоящее отличие моего брака с Максом и моих отношений с Ванессой на самом деле не имеет к сексу никакого отношения. Дело в душевном спокойствии. Когда Макс приходил домой, я гадала, в каком он вернулся настроении, хорошо ли прошел у него день — и, соответственно, становилась тем, кем он хотел меня видеть. С Ванессой я просто возвращаюсь домой и остаюсь сама собой.

С Ванессой я просыпаюсь и думаю: «Это моя лучшая подруга. Это самый замечательный человек в моей жизни». Я просыпаюсь и думаю: «Мне есть, что терять».


Каждый день мы разговариваем. Мы с Ванессой садимся рядом с чашечками кофе и, вместо того чтобы уткнуться в газету, как обычно делал Макс, обсуждаем насущные вопросы. Теперь, когда я переехала к ней, мы ведем совместное хозяйство. У нас нет мужчины, который менял бы перегоревшие лампочки или выносил мусор. Если нужно передвинуть что-нибудь тяжелое, мы двигаем вместе. Кто-нибудь из нас стрижет лужайку, заполняет счета, чистит водопровод.

Когда я была замужем, Макс всегда интересовался, что будет на обед, а я спрашивала, забрал ли он вещи из химчистки. Теперь мы с Ванессой распределяем, кто что делает. Если по пути домой Ванессе нужно куда-то заехать, она привозит еду. Если в город отправляюсь я, то беру на весь день ее машину и заправляю полный бак. Если в кухне две женщины — там много болтают и обмениваются шутками.

Смешно, но раньше, когда я слышала, как геи употребляют слово «партнер» по отношению друг к другу, это казалось мне странным. В таком случае разве гетеросексуальные пары не партнеры? Но теперь я вижу, что так бывает не всегда: одно дело — представить кого-то своей второй половинкой на вечеринке и совершенно другое — когда человек по-настоящему дополняет тебя. Нам с Ванессой приходится притираться друг к другу на ходу, потому что у нас не традиционные отношения между мужем и женой. В результате мы всегда и все решения принимаем вместе. Всегда спрашиваем мнение друг друга. Никто не тянет одеяло на себя. И поэтому вероятность ранить чувства другого намного меньше.

Вам может показаться, что сейчас, спустя месяц после начала наших отношений, розовые очки уже спали с глаз, что мне нравится Ванесса, но я в нее не влюблена, — это неправда. Она продолжает оставаться тем человеком, с которым мне не терпится поговорить, если на работе случается что-нибудь из ряда вон выходящее. Она та, с кем мне хочется отпраздновать радостное известие: через три месяца после выскабливания у меня не обнаружено раковых образований. Она та, с кем я хочу бездельничать по воскресеньям. Именно поэтому многие из дел, выполнение которых мы могли бы разделить, забирают на выходных в два раза больше времени, потому что мы делаем их вместе. А поскольку мы хотим быть вместе, то почему бы и нет?

Именно поэтому мы оказались мартовским воскресным днем в бакалейном магазине, где читали этикетки на приправах к салатам, когда ко мне подошел Макс. Я обняла его по многолетней привычке, стараясь не видеть его черный узкий галстук. Он был похож на старшеклассника, который думает, что если оденется, как крутой парень, то таким, по сути, и будет, — только на самом деле все это самообман.

Я чувствую, как за моей спиной кипит возмущением Ванесса, ожидая, пока я их познакомлю. Но слова застревают у меня в горле.

Макс протягивает руку, Ванесса ее пожимает. «Черт!» — ругаюсь я. Мужчина, которого я когда-то любила, и женщина, без которой я жить не могу. Я знаю, чего она хочет, чего ждет. Это было бы самое веское доказательство из всех приведенных мною, когда я пыталась убедить Ванессу, что не собираюсь ее в скором времени бросить. Единственное, что я должна сделать сейчас, — это сказать Максу, что мы с Ванессой пара.

Тогда почему я не могу этого произнести?

Ванесса пристально смотрит на меня и сжимает губы.

— Пойду возьму зелени, — говорит она, и с ее уходом я чувствую, как внутри меня что-то лопается. Словно чересчур натянутая струна.

Появляется друг Макса в таком же черном костюме, кадык его дергается, словно пузырек воздуха в строительном уровне. Я бормочу приветствие и стараюсь через его плечо заглянуть в отдел корнеплодов, где спиной ко мне стоит Ванесса. Потом я слышу, как Макс приглашает меня в церковь.

«Держи карман шире», — про себя думаю я и представляю, как появлюсь перед гомофобами под ручку с Ванессой. Наверное, нас линчуют. Я что-то бормочу в ответ, а ноги сами несут меня к Ванессе.

— Ты злишься, — говорю я.

Ванесса берет манго.

— Не злюсь. Просто расстроилась. — Она смотрит на меня. — Почему ты ему ничего не сказала?

— А зачем ему говорить? Это никого, кроме нас с тобой, не касается. Я только что встретила друга Макса и не услышала, чтобы он кричал: «Да, кстати, у меня традиционная ориентация».

Она кладет манго на место.

— Я меньше всего на свете хочу размахивать транспарантами или участвовать в гей-парадах, — говорит Ванесса. — Я понимаю, как непросто сказать человеку, которого когда-то любил, что полюбил другого. Но если не произнести это вслух, то люди заполняют молчание своими собственными дурацкими предположениями. Тебе не кажется, что если бы Макс знал, что у тебя отношения с женщиной, он бы дважды подумал, прежде чем устраивать пикеты против геев? Потому что внезапно геи становятся не какой-то безликой массой, Зои, а реальным, знакомым ему человеком. — Она отводит взгляд. — А как мне быть? Когда я вижу, как ты изо всех сил пытаешься не назвать меня своей подружкой, то поневоле думаю: «Что бы ты там ни говорила, все ложь». И что ты все еще ищешь запасной выход.

— Я не поэтому…

— Тогда почему? Ты меня стыдишься? — спрашивает Ванесса. — Или стыдишься себя?

Я стою перед картонными коробочками с клубникой. Однажды у меня была пациентка, которая, до того как попала в дом престарелых с раком яичников, занималась ботаникой. Она больше не могла есть твердую пищу, но призналась мне, что больше всего соскучилась по клубнике. Это единственная ягода на земле, у которой зернышки расположены с наружной стороны, поэтому ее, строго говоря, и ягодой назвать нельзя. Клубника — растение из семейства розовых, а по виду сразу не скажешь.

— Жди меня на улице, — говорю я Ванессе.

Когда я догоняю Макса у грузовичка, опять льет дождь.

— Женщина, с которой я была в магазине, — говорю я, — Ванесса… Я живу с ней.

Макс смотрит на меня как на сумасшедшую. Зачем я выбежала под дождь, чтобы сообщить ему об этом? Потом он начинает спрашивать о моей работе, и я понимаю, что Ванесса права: он меня неправильно понял, потому что я не сказала ему простую правду.

— Ты не понял. Я живу с Ванессой, — повторяю я. — Мы вместе.

Сразу ясно, когда наступает озарение и он понимает, о чем я говорю. И не потому, что с его глаз спадает невидимая пелена, а потому что внутри меня что-то лопается — я чувствую себя свободно и легко. Не знаю, почему я считала, что мне важно одобрение Макса. Возможно, я не та женщина, о которой он думал, что знает ее, но это же я могу сказать и о нем.

Еще не осознав, что сделала, я уже направляюсь к Ванессе, которая ждет меня с тележкой под навесом магазина. Я ловлю себя на том, что бегу.

— Что ты ему сказала? — спрашивает Ванесса.

— Что-то типа того, что хочу навсегда остаться с тобой. Только «навсегда» — это не слишком долго, — отвечаю я. — Возможно, я выразилась немного другими словами.

Глядя на ее лицо, я испытываю то же чувство, которое обычно посещает меня, когда после долгих месяцев зимы я вижу первый шафран. Наконец-то!

Съежившись из-за дождя, мы спешим к машине Ванессы, чтобы выгрузить продукты. Пока она ставит сумки в багажник, я смотрю на проходящих мимо детей. Им лет по десять-одиннадцать: мальчик с первым пушком на щеках и девочка, выдувающая из жевательной резинки пузыри. Они идут в обнимку, засунув руки друг другу в задние карманы джинсов.

Они слишком юные, чтобы смотреть порнографию, не говоря о том, чтобы встречаться, но никто не пялится на них, когда они проходят мимо.

— Эй! — окликаю я Ванессу.

Она поворачивается, продолжая держать пакет с продуктами. Я обхватываю ее лицо руками и целую — долго, медленно, с любовью. Надеюсь, что Макс смотрит. Надеюсь, что это видит весь мир.


Когда люди слышат крики, они чаще всего бегут в обратном направлении. Я же хватаю гитару и мчусь на крик.

— Привет, — врываюсь я в детскую палату. — Нужна помощь?

Медсестра, которая героически пытается вытащить у маленького мальчика из руки капельницу, с облегчением вздыхает.

— Зои, проходи, пожалуйста.

Мама мальчика, удерживая его, кивает мне.

— Он знает, что ставить капельницу больно, поэтому думает, что и вынимать иголку тоже больно.

Я смотрю ее сыну прямо в глаза.

— Привет, — говорю я. — Меня зовут Зои. А тебя?

Его нижняя губа подрагивает.

— К-карл.

— Карл, ты любишь петь?

Он решительно качает головой. Я окидываю взглядом палату и замечаю на прикроватной тумбочке несколько фигурок из «Могучих рейнджеров». Я беру гитару и начинаю наигрывать детскую песенку об автобусе «Колеса на автобусе», только меняю слова: вместо автобуса пою о могучих рейнджерах.

— Могучие рейнджеры… бух-бух-бух, — пою я. — Бух-бух-бух… бух-бух-бух. Могучие рейнджеры… бух-бух-бух… целый день.

Где-то на середине куплета он перестает вырываться и смотрит на меня.

— Они еще умеют прыгать, — говорит он.

Поэтому следующий куплет мы поем вместе. Целых десять минут он рассказывает мне все, что знает о могучих рейнджерах — о красном, розовом и черном. Потом поднимает взгляд на медсестру.

— Когда вы будете вытаскивать?

Она улыбается.

— А я уже вытащила.

Мама Карла с благодарностью смотрит на меня.

— Спасибо вам большое.

— Не за что, — отвечаю я. — Карл, спасибо, что спел со мной.

Не успеваю я выйти из палаты и свернуть за угол, как подбегает другая медсестра.

— А я тебя повсюду ищу. Мариса…

Ей нет нужды уточнять, в чем дело. Мариса — трехлетняя девочка, которая уже год периодически ложится в больницу с диагнозом «лейкемия». Ее отец — кантри-музыкант, исполняющий песни в стиле блюграсс, — в восторге от идеи о музыкальной терапии для дочери, потому что знает, как много музыка может дать человеку. Иногда я прихожу, когда малышка возбуждена и счастлива, и тогда мы поем ее любимые песни: «У старого Макдональда» и «Я маленький чайничек», «Джон Джейкоб Джинглхеймер Шмит» и «Мой Бонни лежит на другом берегу океана». Иногда я прихожу на сеансы химиотерапии и, когда Марисе кажется, что ее руки горят, придумываю песни о том, как она опускает пальчики в ледяную воду, о том, как строит эскимосскую юрту. Однако в последнее время Мариса настолько слаба, что пою только я или кто-то из родных, пока она спит затуманенным лекарствами сном.

— Врач говорит, что счет идет на минуты, — шепчет мне сестра.

Я тихонько открываю дверь палаты. Свет не горит, а сероватые ранние сумерки запутались в складках больничного одеяла, которым укрыта малышка. Она бледная и неподвижная, на ее лысой головке розовая вязаная шапочка, на ногтях блестит серебристый лак. Я приходила сюда на прошлой неделе, как раз когда старшая сестра Марисы красила ей ногти. Мы пели «Девочки любят веселиться», хотя Мариса все время спала. И понятия не имела, что кто-то заботится о том, чтобы она выглядела красавицей.

Ее мама тихонько плачет в объятиях мужа.

— Майкл, Луиза, — говорю я, — мне очень жаль…

Они молчат. Да и что тут ответишь? Болезнь может сплотить абсолютно посторонних людей.

Санитарка сидит у кровати и делает гипсовый слепок с ладошки Марисы, пока она еще жива, — эту услугу предлагают в детском отделении родителям всех умирающих пациентов.

Воздух кажется тяжелым, как будто мы дышим свинцом.

Я отступаю за спину Ани, сестры Марисы. Она смотрит на меня красными, опухшими глазами. Я пожимаю ее руку и начинаю импровизировать на гитаре мелодию, соответствующую общему настроению, — инструментальную джазовую фразу, грустную, в минорном тоне. Неожиданно Майкл поворачивается ко мне:

— Нам сейчас не до этой музыки.

Мои щеки вспыхивают.

— Простите… Я пойду.

Майкл качает головой.

— Нет, мы хотим, чтобы вы играли те песни, которые всегда ей пели. Те, которые она любит.

И я играю. Запеваю «У старого Макдональда», и постепенно ко мне присоединяется вся семья. Санитарка прижимает ладошку Марисы к гипсу, потом вытирает детскую ручку.

На приборах, к которым подсоединена Мариса, появляется прямая линия, а я продолжаю петь:

Мой Бонни лежит на другом берегу океана.

Мой Бонни лежит на другом берегу моря.

Я вижу, как Майкл опускается на колени у кровати дочери, как Луиза берет ее ладошку в свои, а Ани обнимает сестричку за талию. Оригами скорби.

Мой Бонни остался на том берегу океана.

Верните моего Бонни.

Раздается высокий писк. В палату входит медсестра, выключает монитор и нежно касается лба Марисы, как будто приносит свои соболезнования.

Верните мне…

Верните мне…

Верните мне моего Бонни.

Я замолкаю. Единственный звук в палате — отсутствие дыхания маленькой девочки.

— Мне очень жаль, — снова говорю я.

Майкл протягивает руку. Я не знаю, что он хочет, но, похоже, мое тело это знает. Я передаю ему медиатор, которым только что играла на гитаре. Он вдавливает его в гипс, прямо над оттиском ладошки Марисы.

Я пытаюсь сдерживаться, пока не оказываюсь в коридоре, где опираюсь о стену, соскальзываю на пол и захожусь в рыданиях. Я сижу в обнимку с гитарой, как сидела Луиза, укачивая тело своей дочери.

И вдруг…

Я слышу детский крик — высокий, пронзительный вопль, который все больше и больше напоминает истерику. Я с трудом встаю и иду на звук, который раздается из соседней, через две двери палаты, где заплаканная мама и медсестра пытаются удержать вырывающегося ребенка, чтобы эксфузионист мог взять у него кровь. Они все поднимают на меня глаза, когда я вхожу.

— Может быть, я смогу помочь, — говорю я.


День в больнице выдался отвратительным, трудным. По дороге домой меня греет только мысль, что сейчас я смогу выпить большой бокал вина и развалиться на диване. Именно поэтому я не хочу брать сотовый, когда вижу, что на дисплее высвечивается имя Макса. Но потом вздыхаю и отвечаю. Он просит уделить ему несколько минут. Он не говорит, для чего, но я почему-то решаю, что дело касается каких-то бумаг, связанных с разводом. Даже после развода бумажной волокиты не избежать.

Поэтому я крайне удивлена, когда он приезжает с женщиной. Еще больше я удивляюсь, когда понимаю причину, по которой он притащил ее с собой: чтобы спасти меня от нового, развратного образа жизни, который я веду.

Впору рассмеяться, если бы не хотелось так плакать. Сегодня я видела, как умерла трехлетняя девочка, а мой бывший муж полагает, что все зло в мире сосредоточено во мне. Возможно, если бы Бог не настолько занимался жизнью таких людей, как мы с Ванессой, он мог бы спасти Марису.

Но жизнь несправедлива. Поэтому маленькие девочки не доживают до своего четвертого дня рождения. Поэтому я потеряла столько детей. Поэтому такие люди, как Макс и губернатор моего штата, думают, что имеют право указывать мне, кого любить. Если все в жизни устроено неправильно, я тоже буду несправедливой. Поэтому я направляю весь свой гнев на вещи, которые не в силах изменить, на сидящих напротив меня на диване мужчину и женщину.

Интересно, а пастору Клайву, который возглавляет в этих краях самую большую антигомосексуальную общину, когда-нибудь приходило в голову, что бы сказал о его тактике Иисус? Что-то подсказывает мне, что принимающий всех учитель, который помогает прокаженным и проституткам и всем остальным людям, которых общество изолирует от себя, тот, кто советует относиться к людям так, как хочешь, чтобы они относились к тебе, был бы не в восторге от методов церкви Вечной Славы. Но надо отдать им должное: они мирные. И у них на все один ответ. Я ловлю себя на мысли, что восхищаюсь Паулиной, которая даже не называет себя бывшей лесбиянкой, потому что теперь считает себя истинной гетеросексуалкой. Неужели на самом деле так легко поверить в то, что сам себе втемяшил? Если бы я во время своих сорвавшихся беременностей и выкидышей убеждала себя, что счастлива, неужели я была бы счастливой?

Если бы только мир был таким простым, как думает Паулина…

Я пытаюсь подловить Паулину на ее же словах, когда домой возвращается Ванесса. Я целую ее в знак приветствия. Я бы все равно ее поцеловала, но мне особенно приятна мысль, что это увидят Макс и Паулина.

— Это Паулина, а Макса ты, конечно, знаешь, — представляю я. — Они здесь, чтобы уберечь нас от ада.

Ванесса смотрит на меня, как будто я выжила из ума.

— Зои, можно тебя на минутку? — говорит она и тащит меня в кухню. — Я не стану запрещать тебе приводить в дом гостей, но о чем, черт побери, ты думаешь?

— Знаешь, ты не лесбиянка, — говорю я. — У тебя просто проблемы с ориентацией.

— Сейчас у меня одна проблема: как выставить из гостиной этих незваных гостей, — отвечает Ванесса и возвращается со мной в комнату.

Я вижу, как она все больше и больше заводится, слушая рассказы Паулины о том, что со всеми гомосексуалистами жестоко обращались в детстве, что женственность заключается в том, чтобы носить чулки и делать макияж. Наконец у Ванессы лопается терпение. Она вышвыривает Макса с Паулиной из дома и закрывает за ними дверь.

— Я люблю тебя, — говорит она мне, — но если ты опять захочешь повидать своего бывшего с этим жалким подобием Аниты Брайант, предупреди заранее, чтобы меня не было поблизости. Желательно не ближе пяти тысяч километров.

— Макс сказал, что хочет со мной поговорить, — объясняю я. — Я решила, что о разводе. Я не знала, что он придет не один.

Ванесса хмыкает. Снимает туфли на высоких каблуках.

— Если честно, мне противно даже то, что они сидели на моем диване. Похоже, придется отдавать его в чистку. Или провести обряд изгнания нечистой силы, или что-то вроде того…

— Ванесса!

— Я просто не ожидала увидеть его в своем доме. Особенно сегодня, когда я… — Она замолкает.

— Когда ты что?

— Ничего, — качает она головой.

— Думаю, ты не должна винить их за то, что они хотят, чтобы однажды мы проснулись и осознали, как ошибались.

— Не должна?

— Нет, — заверяю я, — потому что именно этого мы желаем им самим.

Ванесса отвечает мне слабой улыбкой.

— Предоставляю тебе найти единственное, что объединяет меня с пастором Клайвом и его компанией веселых гетеросексуалов.

Она идет в кухню и, я слышу, достает из холодильника бутылку вина. У нас сложилась традиция расслабляться и рассказывать друг другу о том, как прошел день, за бокалом отличного «Пино Гриджио».

— Мне кажется, у нас осталось немного «Кризиса среднего возраста»! — кричу я.

Так называется вино, которое мы купили с Ванессой в Калифорнии, прельстившись исключительно этикеткой. Я опускаюсь на диван, на то место, где сидел Макс. Я щелкаю по каналам телевидения и останавливаю свой выбор на «Эллен».

Иногда мы с Максом смотрели этот сериал, когда Макс возвращался с работы. Ему нравились ее кеды «Конверс» и голубые глаза. Он, бывало, шутил, что не хотел бы оказаться запертым с одной комнате с Опрой, потому что она наводит ужас. Но Эллен Деженер… С такой девушкой любой бы захотел выпить пивка.

Что мне нравится в Эллен… Несмотря на то что она лесбиянка — да-да! — не это в ней самое интересное. Запоминается то, что она настоящий профессионал телевидения, а не то, что она возвращается домой к Портии Де Росси.

В гостиную входит Ванесса, но вместо вина она несет два бокала шампанского.

— Это «Дом Периньон», — говорит она. — Потому что нам есть что отметить.

Я смотрю на пузырьки, поднимающиеся в бледно-желтой жидкости.

— У меня сегодня умерла больная, — тут же признаюсь я. — А ей было всего три.

Ванесса ставит бокалы на пол и обнимает меня. Она молчит. Слова излишни.

Человек понимает, что нашел свою половинку, когда молчание намного важнее слов.

Слезами Марису не вернуть. Слезы не заставят таких людей, как Паулина и Макс, перестать меня осуждать. Но от слез, тем не менее, становится легче. Я продолжаю рыдать. Ванесса гладит меня по голове, пока слезы не высыхают, а внутри не образовывается пустота. Я поднимаю на нее глаза.

— Прости. Ты хотела что-то отметить.

Щеки Ванессы вспыхивают.

— В другой раз.

— Я не позволю, чтобы мой неудачный день испортил тебе настроение.

— Зои, это подождет, правда.

— Нет. — Я усаживаюсь на диване по-турецки и поворачиваюсь к ней лицом. — Рассказывай.

Ей, похоже, неловко.

— Да так, ерунда. Я спрошу тебя в другой раз.

— О чем спросишь?

Ванесса собирается с духом.

— Если ты говорила вчера серьезно… После того, как мы в магазине встретили Макса…

Я сказала, что хотела бы остаться с ней навсегда. И что «навсегда» — это слишком короткий срок.

И несмотря на то, что я не такой представляла свою жизнь…

Несмотря на то, что есть люди, с которыми я даже не знакома, но которые уже ненавидят меня за это…

Несмотря на то, что мы знакомы всего несколько месяцев, а не лет…

Каждое утро я просыпаюсь, охваченная паникой. А потом смотрю на Ванессу и с облегчением говорю себе: «Не волнуйся, она рядом».

— Да, — подтверждаю я. — Готова подписаться под каждым словом.

Ванесса разжимает руку. На ее ладони лежит золотое кольцо с россыпью бриллиантов.

— Если «всегда» — недостаточно долго, может быть, «до конца жизни»?

На мгновение меня словно парализовало, я не могу дышать. Я не думаю ни о последствиях, ни о том, как отреагируют на эту новость окружающие. Единственная моя мысль: «Ванесса моя. Моя и только моя».

Я снова заливаюсь слезами, но уже по другой причине.

— До конца жизни — это неплохое начало, — отвечаю я.


Меня окружают облака. Они касаются носков моих кроссовок. Стелются по полу. Наверное, я зашла настолько далеко, что оказалась на небесах. Вот только я совсем не хочу свадебное платье (сама покупка которого делает всю затею больше похожей на пытку).

Мама держит платье с декольте в форме сердца, которое заканчивается юбкой из перьев. Больше похоже на цыпленка, которого переехал комбайн.

— Нет, — говорю я. — Категорически.

— Вот там висит платье с кристаллами «Сваровски» на лифе, — настаивает мама.

— Сама его надевай, — бурчу я.

Идея посетить салон новобрачных в Бостоне принадлежит не мне. Моей маме приснился сон, и в итоге мы оказались в примерочной салона «Присцилла», и уклониться от похода куда не представляется возможным, — мама непоколебимо верит в пророческую силу подсознания.

Мама, которой понадобилась целая неделя, чтобы привыкнуть, что мы с Ванессой вместе, намного больше обрадовалась предстоящей свадьбе, чем мы. Мне в глубине души кажется, что она любит Ванессу гораздо сильнее, чем меня, потому что Ванесса серьезная, имеющая голову на плечах дочь, которой у мамы никогда не было. Дочь, с которой можно обсудить индивидуальный пенсионный счет и порядок выхода на пенсию, которая ведет книгу, куда записывает дни рождения, чтобы не забыть послать поздравление. Мне кажется, мама искренне верит, что Ванесса всегда будет обо мне заботиться, в то время как относительно Макса у нее были сомнения.

Но у меня все зудит в этом месте, где полно других невест, которые выходят замуж без всяких осложнений. Такое ощущение, что я буквально утопаю в тюле, кружевах и атласе, а ведь я еще ни одного платья не померила.

Когда к нам подходит продавщица и предлагает свою помощь, мама с широкой улыбкой делает шаг ей навстречу.

— Моя дочь-лесбиянка выходит замуж, — сообщает она.

Я чувствую, как пылают мои щеки.

— Чего это вдруг я дочь-лесбиянка?

— Ну, мне казалось, кому, как ни тебе, знать ответ на этот вопрос.

— Ты же раньше никогда не представляла меня: «Вот моя дочь традиционной сексуальной ориентации».

У мамы вытягивается лицо.

— Я думала, ты хочешь, чтобы я тобой гордилась.

— Не нужно делать из меня виноватую, — отвечаю я.

Продавщица переводит взгляд с меня на маму.

— Наверное, вам нужно еще несколько минут подумать, — говорит она и поспешно удаляется.

— Полюбуйся, что ты сделала. Поставила девушку в неловкое положение, — вздыхает мама.

— Ты смеешься? — Я хватаю с полки туфли-лодочки в блестках. — Привет! — передразниваю я. — А у вас нет таких туфель для моей мамы-садомазохистки? У нее тридцать восьмой размер.

— Во-первых, я не садо-мазо. Во-вторых, эти туфли просто ужасные. — Она смотрит на меня. — Знаешь, не все собираются на тебя нападать. Не стоит думать, только на том основании, что ты сама недавно стала членом гей-меньшинства, о других людях самое плохое.

Я опускаюсь на белый диван посреди гор тюля.

— Тебе легко говорить. Тебе каждый день не присылают брошюры из церкви Вечной Славы. «Десять крошечных шагов к Иисусу», «“Норма” не значит “Ненависть”». — Я смотрю на маму. — Тебе, возможно, хочется всем раструбить о моем новом статусе, но я не хочу. Не стоит никого вгонять в краску. — Я оглядываюсь на продавщицу, которая заворачивает платье. — Единственное, что нам о ней известно: она поет в церковном хоре Вечной Славы.

— Единственное, что нам о ней известно, — возражает мама, — она тоже лесбиянка. — Мама сидит рядом. Вокруг нас, напоминая небольшой взрыв, громоздятся платья. — Милая, что случилось?

К моему величайшему изумлению, мои глаза наполняются слезами.

— Я не знаю, что надеть на собственную свадьбу, — признаюсь я.

Мама бросает на меня взгляд, потом хватает за руку, стягивает с дивана и тащит вниз по лестнице на Боулстон-стрит.

— О чем, черт побери, ты говоришь?

— Невеста должна приковывать взгляды, — всхлипываю я. — А если так случилось, что на свадьбе две невесты?

— А что наденет Ванесса?

— Костюм.

Красивый белый костюм, который она нашла в фирменном магазине «Маршалл» и который сидит на ней как влитой. Но я никогда в жизни не носила костюмов.

— В таком случае ты можешь надеть то, что захочешь…

— Только не белое, — предупреждаю я.

Мама поджимает губы.

— Потому что ты уже один раз была замужем?

— Нет. Потому что…

Я прикусываю губу, чтобы не произнести то, что вертится на языке и тяжелым грузом лежит у меня на сердце, словно свежий слой асфальта.

— Почему? — допытывается мама.

— Потому что это голубая свадьба, — шепчу я.

Когда Ванесса сделала мне предложение, я без раздумий ответила «да». Но я была бы абсолютно счастлива, если бы наш брак скромно зарегистрировали в суде Массачусетса, вместо того чтобы раздувать церемонию и приглашать гостей.

— Брось, Зои, — сказала она. — В жизни только два раза собираются вместе все, кого ты любишь: на твою свадьбу и твои похороны. И поверь, во второй раз тебе будет уже не до веселья.

И хотя я каждый вечер сажусь с Ванессой за компьютер, чтобы подыскать музыкантов и место для церемонии, я не перестаю думать о том, что найду предлог и сумею убедить ее просто поехать на медовый месяц в Турцию или на Багамы.

И все же…

В отличие от меня, Ванесса никогда не шла по проходу. Никогда не ела свадебного торта и не танцевала, пока на ногах не появятся мозоли. А если она хочет именно этого, то я не могу лишить ее праздника.

Мне хотелось бы, чтобы все знали, как я счастлива с Ванессой, но для этого свадьба мне не нужна. Я не была до конца уверена, в чем кроется причина. То ли для меня до сих пор все в новинку, то ли я отчетливо понимаю, что подумает Макс: лесбийская свадьба не настоящая.

Не могу объяснить, почему его мнение вообще имеет какое-то значение. В конце концов, мы же не собираемся просить пастора Клайва сочетать нас браком. Люди, которых мы пригласим на нашу свадьбу, любят нас и не станут осуждать за то, что на торте две крошечные фигурки невесты, а не жениха и невесты.

Но, чтобы пожениться, придется выехать за пределы штата Род-Айленд. Нам пришлось искать священника, который не выступает против однополых браков. И мы наймем адвоката, чтобы составить бумаги, которые бы давали нам право принимать друг за друга решения, связанные со здоровьем, и наследовать страховки жизни друг друга. Я не стыжусь своего желания прожить всю жизнь с Ванессой. Но мне стыдно оттого, что шаги, которые мне приходится предпринимать для достижения своей мечты, делают меня гражданином второго сорта.

— Я счастлива, — уверяю я маму, ревя во всю.

Мама меряет меня взглядом.

— Того, что тебе нужно, — машет она в сторону свадебного салона за нашими спинами, — здесь нет. Тебе нужно нечто элегантное и лаконичное. Похожее на вас с Ванессой.

Мы обходим три магазина, прежде чем находим желаемое — простое, узкое, облегающее фигуру платье цвета слоновой кости, длиной до колена, в котором я не напоминаю Золушку.

— Я влюбилась в твоего отца во время пожарных учений, — без умолку говорит мама, застегивая пуговицы на спине. — Мы оба работали в юридической фирме — он бухгалтером, я секретаршей. Пожарные эвакуировали из здания людей. Мы встретились у цепного забора, и он предложил мне половинку шоколадного батончика. Когда в здании уже все было чисто, мы туда не вернулись. — Она пожимает плечами. — На его похоронах многие мои друзья говорили, что мне не повезло влюбиться в парня, который умер в сорок лет. Но знаешь, я всегда думала иначе. Я считала, что мне повезло. А если бы учения не проводились? Мы бы никогда не встретились. И пусть лучше я прожила всего несколько удивительных лет с ним, чем без него вообще. — Она поворачивается ко мне лицом. — Не позволяй никому указывать тебе, кого любить, а кого нет, Зои. Да, это однополая свадьба. Но она твоя.

Она снова разворачивает меня, чтобы я посмотрела на себя в зеркало. Спереди это простое красивое платье. Но со спины совершенно другое дело. По спине идет ряд атласных пуговиц, которые у талии переходят в веер складок. Как будто платье раскрывается, словно роза.

Как будто, глядя мне вслед, человек может подумать: «Я ожидал совсем другого».

Я пристально себя разглядываю.

— Что скажешь?

Возможно, мама говорит о платье, а может, о моем будущем.

— Скажу, что ты нашла то, что надо.


Когда в конференц-зал входит Люси, я уже подбираю на гитаре мелодию и напеваю.

— Привет, — поднимаю я на нее глаза. Ее рыжие волосы спутаны и перекручены. — Пыталась заплетать африканские косички?

Она пожимает плечами.

— Со мной в комнате в университетском общежитии жила девочка, которая хотела заплести африканские косички. В последнюю секунду она передумала по одной простой причине: единственный способ от них избавиться — остричь волосы.

— Что ж, в таком случае я просто побреюсь наголо, — говорит Люси.

— Тоже выход, — соглашаюсь я, радуясь тому, что между нами завязалось подобие беседы. — Ты могла бы стать второй Шинейд О’Коннор.

— Кем?

Я понимаю, что лысая певица разорвала изображение папы римского во время воскресного прямого эфира в девяносто втором году, — Люси тогда еще и на свете не было.

— Или на Мелиссу Этеридж. Ты видела ее выступление на награждении «Грэмми», когда она была лысой после химиотерапии? Она пела песню Дженис Джоплин.

Я достаю медиатор и начинаю наигрывать вступление к «Частичке моего сердца». Краем глаза я вижу, что Люси неотрывно смотрит на мои пальцы, двигающиеся вверх-вниз по ладам.

— Помню, когда я смотрела ее выступление, то подумала, какая она смелая, сумела победить рак… и какая точная песня. Неожиданно оказалось, что поет она не о женщине, которая перечит мужчине, — песня о том, что следует преодолевать все, что может тебя сломать.

Я проигрываю один пассаж, а потом пою следующую строчку: «Я покажу тебе, милый, что женщина может быть сильной, непокорной».

Заканчиваю я решительным аккордом.

— Знаешь, — говорю я, как будто эта мысль только что пришла мне на ум, а не была уроком, продуманным заранее, — самое удивительное в песнях то, что они берут за душу, когда непосредственно касаются исполнителя… или слушателя.

Я вновь начинаю наигрывать эту же мелодию, но на этот раз импровизирую со словами:

Разве ты никогда не чувствовала, что человек по сути одинок, о да?

Неужели ты не чувствовала, что совсем одна?

Милая, я знаю, что чувствовала.

Каждый раз, когда ты убеждаешь себя, что тебе не повезло,

Ты задаешься вопросом: почему, ну почему ты такая невезучая?

Я хочу, чтобы ты наконец услышала, услышала, услышала,

Чтобы поняла, что я хочу помочь тебе, Люси.

Я докажу, что хочу тебе помочь, Люси…

Люси хмыкает.

— Такой откровенной ерунды я еще никогда не слышала! — бормочет она.

— Может быть, сама попробуешь? — предлагаю я, откладывая гитару и протягивая руку за блокнотом и ручкой. Пишу слова песни в стиле мэд-либ, оставляя пропуски, чтобы Люси вписала собственные мысли и чувства.

Временами ты заставляешь чувствовать себя _________.

Неужели ты не знаешь, что я_____________?

Так я поступаю со всей песней, а потом кладу слова между нами. Несколько минут Люси не обращает на блокнот внимания и сосредоточенно крутит спутанную прядь волос. Потом ее рука медленно тянется к песне, придвигает ее ближе.

Я пытаюсь не закричать от радости, что она сделала шаг к общению. Беру гитару и делаю вид, что настраиваю ее, хотя приготовилась еще до прихода Люси.

Она пишет, согнувшись над бумагой, как будто не хочет открывать тайну. Девочка левша — почему я раньше этого не замечала? Волосы падают ей на лицо, полностью скрывая его. Ногти у нее выкрашены в разные цвета.

В какой-то момент рукава ее рубашки задираются, и я вижу шрамы на запястьях.

Она бросает мне блокнот.

— Отлично! — весело восклицаю я. — Давай посмотрим.

В каждом пропуске Люси написала набор бранных слов. Она приподнимает брови и усмехается в ожидании моей реакции.

— Что ж, — я беру гитару, — споем.

Я кладу бумагу так, чтобы могла ее видеть, и начинаю петь, уверенная, что если кто и в состоянии понять, что такое гнев и мука, так это Дженис Джоплин. Она-то не перевернется в своей могиле.

— Временами ты заставляешь чувствовать себя, как гребаная жопа с ручкой, — пою я как можно громче. — Неужели ты не знаешь, что я… долбаный… — Я замолкаю, указывая на строчку. — Не могу разобрать…

Люси вспыхивает.

— Э-э… пидор.

— Неужели ты не знаешь, что я долбаный… — пою я.

Дверь в коридор широко открыта. Проходящий мимо учитель заглядывает к нам.

— Иди же, иди же, иди же, иди же и возьми… возьми б… задницу…

Я пою это, как любую другую песню, как будто эти бранные слова не имеют для меня никакого значения. Я пою от души. В итоге, когда я заканчиваю куплет, Люси не сводит с меня глаз, а на губах у нее играет подобие улыбки.

К сожалению, в дверях собралась небольшая толпа учеников, застывших со смешанным чувством изумления и восхищения.

— Похоже, урок окончен, — говорю я.

Люси набрасывает на плечо рюкзак и, как обычно, пулей вылетает из кабинета, чтобы оказаться от меня как можно дальше. Я безропотно протягиваю руку за чехлом для гитары.

Но на пороге она оборачивается.

— Увидимся через неделю, — прощается Люси, впервые давая мне понять, что намерена вернуться.



Знаю, считается, если на свадьбу идет дождь — это к счастью, но не уверена, что можно считать хорошей приметой снежный буран. Сегодня день нашей с Ванессой свадьбы, и капризная апрельская снежная буря, которую предсказывали синоптики, превратилась в настоящую вьюгу. Транспортники даже закрыли некоторые участки магистрали.

Вчера вечером мы приехали в Фолл-Ривер, чтобы уладить все проблемы, но бóльшая часть наших гостей должны приехать сегодня на вечернюю церемонию. В конце концов, до Массачусетса менее часа езды. Но сейчас даже такое расстояние кажется непреодолимым.

И еще, как будто одной стихии нам мало, возникли проблемы с водопроводом. В ресторане, где мы планировали принимать гостей, прорвало трубы. Я вижу, как Ванесса пытается успокоить своего друга Джоэла — распорядителя на свадьбах, который в качестве подарка решил бесплатно провести наше торжество.

— У них по щиколотку воды! — вопит Джоэл, обхватывая голову руками. — Похоже, я сейчас сойду с ума.

— Уверена, можно по-быстрому найти другой ресторан, — успокаивает его Ванесса.

— Ага. И сам Рональд Макдональд даже согласится провести церемонию. — Джоэл смотрит Ванессе прямо в глаза. — У меня же репутация! Я не стану — повторяю, не стану! — есть на закуску картофель фри.

— Может быть, отложить свадьбу? — предлагает Ванесса.

— Или, — вношу я встречное предложение, — можно просто пойти к мировому судье и покончить с формальностями.

— Дорогая, — отвечает Джоэл, — не можешь же ты явиться в этом шикарном вечернем платье в городскую управу, чтобы тяп-ляп сочетаться браком.

Ванесса не обращает на него внимания.

— Продолжай, — говорит она мне.

— Ведь банкет не самое главное на свадьбе, верно?

Джоэл тяжело вздыхает за моей спиной.

— Я этого не слышал! — возмущается он.

— Не хочу, чтобы гости, рискуя жизнью, ехали на нашу свадьбу, — продолжаю я. — Один свидетель у нас есть — Джоэл. Уверена, на улице можно найти еще кого-нибудь.

Ванесса смотрит на меня.

— Разве ты не хочешь, чтобы приехала твоя мама?

— Разумеется, хочу. Но больше всего я хочу просто выйти замуж. У нас есть разрешение на вступление в брак. Мы есть друг у друга. Остальное не имеет особого значения.

— Сделай одолжение, — молит Джоэл. — Позвони своим гостям и предоставь им самим решать.

— А их нужно предупредить, чтобы захватили на банкет купальники? — шутит Ванесса.

— Это уж предоставь мне, — отвечает Джоэл. — Если Дэвид Тутера может спасти свадьбу, значит, и я смогу.

— Кто такой этот Дэвид Тутера?

Он закатывает глаза.

— Иногда ты ведешь себя как истинная лесбиянка. — Он берет со стола сотовый телефон и вкладывает ей в руку. — Давай звони, сестричка.


— Хорошая новость, — сообщает мама, закрывая за собой дверь уборной, — что ты все-таки будешь идти по проходу.

Дорога заняла пять часов, но маме удалось добраться до Массачусетса в разгар бури столетия. Теперь она будет со мной до самой церемонии. Здесь пахнет попкорном. Я смотрю на себя в большое зеркало. Платье сидит идеально, но макияж в приглушенном свете кажется чересчур театральным. Мои волосы при такой влажности никакими молитвами не заставить виться.

— Священник уже здесь, — говорит мама.

Я это знаю, потому что женщина-священник уже заглядывала ко мне поздороваться. Мэгги Макгилан — самая гуманная женщина-священник, которую нам удалось найти в справочнике. Она не лесбиянка, но постоянно сочетает браками однополые пары, и нам с Ванессой очень импонирует, что в ее церемонии нет налета религиозности. Откровенно говоря, после визита Макса религией мы обе сыты по горло. Но Мэгги Макгилан подкупила нас еще в своем кабинете тем, что искренне порадовалась за нас, когда мы сказали, что приехали в Массачусетс, чтобы пожениться.

— Жаль, что в Род-Айленде запрещены однополые браки, — с улыбкой произнесла она. — Мне кажется, законодатели боятся, что если предоставить геям и лесбиянкам гражданские права, то все жители этого штата захотят ими воспользоваться.

В уборную заглядывает Джоэл.

— Готова? — спрашивает он.

Я делаю глубокий вдох.

— Наверное.

— Знаешь, я пытался пригласить к тебе на свадьбу фокусника-гея, но не получилось, — говорит Джоэл, — он исчез вместе с дружком. — Он ждет, пока до меня дойдет смысл, и усмехается. — Всегда срабатывает с нервничающими невестами.

— Как Ванесса? — спрашиваю я.

— Великолепна, — отвечает он. — Почти так же великолепна, как ты.

Мама целует меня в щеку.

— Увидимся в зале.

Мы с Ванессой решили идти по проходу вместе. Ни у одной из нас не было отца, чтобы провести невесту к алтарю, и в этот раз я не чувствовала, что меня отдают в чьи-то надежные руки. Я ощущала, что мы стали друг для друга плечом. Поэтому я вслед за Джоэлом покидаю уборную и жду, пока он приведет из мужской уборной Ванессу в белом костюме. Она не сводит с меня восхищенных глаз.

— Ух ты!

Я вижу, как дергается у нее горло, словно она пытается найти слова, но их не хватает, чтобы передать наши чувства. Наконец она протягивает ко мне руки и касается лбом моего лба.

— Я боюсь, — шепчет она, — что в любую секунду могу проснуться.

— Ладно вам, неразлучники, — торопит Джоэл, хлопая в ладоши. — Приберегите это для гостей.

— Всех четырех? — бормочу я, а Ванесса хмыкает.

— Я вспомнила еще одного, — говорит Ванесса. — Раджази.

Целых четыре часа до этого мы перебирали имена гостей, у которых, по нашему мнению, хватит храбрости, чтобы отметить с нами свадьбу. Может быть, Ванда из дома престарелых? Она выросла в Монтане и привыкла к снежным бурям. И Алекса, моя бухгалтер, — ее муж работает на министерство транспорта и, возможно, сможет угнать снегоуборочную машину, чтобы подбросить жену к нам. Само собой, давняя приятельница Ванессы, парикмахер, тоже может оказаться в числе гостей.

Вместе с мамой их набирается целых четверо.

Джоэл ведет нас по закоулкам среди какого-то инвентаря, оборудования, мимо груды ящиков к двери. На ней висит короткая занавеска. Джоэл шепотом командует:

— Просто идите по дорожке, не споткнитесь о желоб… И помните, дамы: вы великолепны!

Он целует нас в щеки, потом Ванесса берет меня за руку.

Звучит струнный квартет. Мы вместе, Ванесса и я, ступаем на белую дорожку и решительно подныриваем под занавеску — туда, откуда мы будем идти по проходу кегельбана к месту, где нас будут встречать гости.

Только их не четверо. А почти восемьдесят человек. Насколько я вижу, все, кому мы сегодня звонили, все, кому советовали не ехать по такой ненастной погоде, — все приехали сюда, к нам.

Это первое, что я замечаю. И второе, эта дорожка в кегельбане компании «Эй-эм-си лейн-энд-геймз» — единственное место, которое удалось найти Джоэлу за такое короткое время, — совсем не похожа на дорожку в кегельбане. Желоба по обе стороны дорожки, по которой мы идем, украшены виноградной лозой с вплетенными в нее лилиями. Со стен и потолка свисают волшебные фонари. Желоб автоматического возврата шаров задрапирован белым шелком, на нем портреты моего отца и родителей Ванессы. Автоматы для игры в пинбол, накрытые бархатом, ломятся от закусок и блюд со свежими креветками. На столе для воздушного хоккея возвышается фонтан из шампанского.

— Сама квинтэссенция свадьбы лесбиянок, — говорит мне Ванесса. — Кто еще станет сочетаться браком в помещении, полном шаров?

Мы продолжаем смеяться и тогда, когда достигаем конца импровизированного прохода. Там нас ждет Мэгги Макгилан в пурпурной шали, расшитой по краям бисером.

— Добро пожаловать, — говорит она, — в снежную бурю две тысячи одиннадцатого года и на свадьбу Ванессы и Зои. Я воздержусь от шуток насчет того, что такая погода к счастью, вместо этого я скажу: они пришли сюда, чтобы связать себя обязательствами друг перед другом, и не только на сегодня, но и на завтра, и на все последующие дни. Мы радуемся с ними… и за них.

Слова Мэгги не могут передать того, что я вижу, когда смотрю на свою маму, на лица друзей и даже на лицо парикмахерши Ванессы. Потом Ванесса откашливается и начинает читать стихи Руми:

В тот момент, когда я задумался о любви,

Я начал искать тебя, не понимая, насколько слепо это было.

Любовники не встречаются где-то,

Они все время находятся друг в друге[12].

Она замолкает, и я слышу всхлипывание мамы. Я вытаскиваю из памяти ленту слов, которые выучила специально для Ванессы, стихотворение Э. Э. Каммингса, где каждый звук — музыка.

Я несу твое сердце в себе,

Твое сердце в моем.

Никогда не расстанусь я с ним,

И куда ни пойду,

Ты со мной, дорогая.

Все дела и поступки мои

Разделю я с тобой, моя радость.

И судьбы не боюсь,

Ибо ты мне судьба и звезда.

Мне не нужен весь мир,

Ты — мой мир, моя истина и красота.

Вот кольца, и мы вместе плачем и смеемся.

— Ванесса и Зои, — говорит Мэгги, — пусть минуют вас ссоры, пусть все у вас будет хорошо. Поскольку вы уже пообещали на этой церемонии перед родными и друзьями быть вместе до конца жизни, я могу лишь добавить то, что уже тысячи раз говорила раньше, на тысяче свадеб…

Мы с Ванессой усмехаемся. Мы долго гадали, как закончится церемония. Нельзя же просто сказать: «Я объявляю вас мужем и женой». По той же причине «Объявляю вас сожительницами» звучит несколько несерьезно для настоящей свадьбы.

Мэгги Макгилан улыбается нам.

— Зои! Ванесса! — провозглашает она. — Теперь можете поцеловать невесту.


На случай, если вы не до конца уверены, что гостиница «Хайлэнд-инн» дружелюбно настроена к лесбиянкам, хотя вы и позвонили им (877-ЛЕС-БИ-ИНН), на вершине горы найдется ряд удобных, глубоких дачных кресел с широкими подлокотниками всех цветов радуги. От меня не ускользнула парадоксальность того, что этот маленький уголок рая с широкими взглядами расположен в Вифлееме, штат Нью-Гэмпшир, и, вполне возможно, тихий город-тезка у подножия Белых гор станет колыбелью для нового образа мысли.

После свадебной церемонии — это, наверное, единственная в мире церемония, где сочетались торт с шоколадной помадкой, ликер «Гран Марнье» и игра в полночь в темноте в боулинг, — мы с Ванессой переждали бурю, чтобы выехать к месту, где намеревались провести медовый месяц. Мы хотели покататься на лыжах, поездить по древним городкам, но почти сутки нашего медового месяца проводим в номере — и не просто бездельничаем, хотя случаются и такие восхитительные отступления. Мы сидим перед камином, пьем шампанское, которое презентовал нам хозяин гостиницы, и беседуем. Мне кажется невероятным, что мы до сих пор не устали от своих историй, но каждая новая перетекает в следующую. Я открываю Ванессе секреты, которыми никогда не делилась с мамой: как выглядел отец в день своей смерти; как я украла его дезодорант из ванной и спрятала в своем ящике с бельем, где хранила несколько лет на случай, если мне понадобится вспомнить его запах, чтобы успокоиться. Я рассказываю ей, как пять лет назад нашла в сливном бачке бутылку с джином и выбросила ее, но так и не призналась Максу в своей находке, словно если умалчивать о проблеме, то она перестанет существовать.

Я пою ей алфавит в обратном порядке.

В ответ Ванесса рассказывает мне о своем первом годе работы школьным психологом, о шестикласснице, которая призналась, что ее насилует собственный отец, и которую этот же отец в конечном счете забрал из школы и вывез за пределы штата, — Ванесса периодически залезает в поисковую систему, чтобы выяснить, жива ли эта девочка. Она признается, что, после того как похоронила мать, в ее сердце еще долго оставался горький осадок оттого, что она ненавидела эту женщину, которая так и не приняла Ванессу такой, как она есть.

Она признается, что единственный раз в жизни, еще в колледже, попробовала «травку», — закончилось тем, что она съела целую пиццу с пепперони и буханку хлеба.

Она рассказывает мне, что раньше ее мучили кошмары: она умирает в одиночестве на полу в гостиной, и проходит несколько недель, прежде чем кто-то из соседей замечает, что она уже давно не выходит из дому.

Рассказывает, что ее первым домашним любимцем был хомяк, который убежал среди ночи, спрятался за батареей, и больше его никто не видел.

Временами, когда мы беседуем, я кладу ей голову на плечо. Иногда она меня обнимает. Часто мы сидим на разных концах дивана, но наши ноги переплетены. Когда Ванесса впервые дала мне рекламный проспект этой гостиницы, я не стала его читать: зачем нам прятаться среди других ищущих уединения лесбийских пар во время медового месяца? Почему бы просто не поехать в Нью-Йорк, Поконос, Париж, как остальные молодожены?

— Можно и туда, только там у нас все будет не как у остальных молодоженов, — возразила Ванесса.

И вот мы здесь. Здесь никто не таращится, если мы держимся за руки или заказываем номер с огромной кроватью. Мы выезжаем за пределы своей гостиницы — на обед в гостиницу «Маунт-Вашингтон», в кинотеатр, — и каждый раз, когда мы покидаем территорию своей гостиницы, я отмечаю, что мы автоматически не приближаемся друг к другу ближе чем на шаг. Тем не менее как только мы приезжаем назад — опять прилипаем друг к другу.

— Это как разделять учащихся по категориям, — объясняет Ванесса, пока мы сидим в столовой гостиницы за завтраком, наблюдая за белкой, которая скачет по заледенелой каменной стене. — Меня чуть не выгнали из магистратуры, когда я написала работу, где доказывала, что следует разделять учеников в соответствии с их способностями. И знаешь что? Спроси любого ребенка, которому с трудом дается математика, хочет ли он учиться в классе, где учатся дети с разным уровнем знаний, и он скажет, что будет чувствовать себя идиотом. Спроси математического гения, хочет ли он учиться в таком классе, и он скажет, что устал выполнять за всех работу во время групповых заданий. Иногда лучше объединять подобное с подобным.

Я смотрю на нее.

— Осторожнее, Несс. Если бы сейчас тебя услышали из АЗПГЛ, то лишили бы твоего розового статуса.

Она смеется.

— Я не ратую за лагеря для интернированных геев. Просто, когда растешь католиком, если отпускаешь шутку о папе римском или обсуждаешь крестный ход, приятно, когда в ответ не встречаешь непонимающий взгляд. Есть определенные преимущества в том, чтобы быть среди своих.

— Вот правда и вылезает наружу, — говорю я. — Не знала, что у креста есть ходы.

— Верни назад кольцо, — шутит она.

Наш разговор прерывает визг малыша, который вбегает в столовую и чуть не сбивает официантку. Его мамочки спешат за ним.

— Трэвис!

Мальчик смеется, оглядывается через плечо и ныряет под наш стол, такой себе человеческий детеныш.

— Простите! — извиняется одна из женщин.

Она вытягивает его из-под стола, прижимается лицом к его животику, а потом закидывает ребенка себе за спину.

Ее подруга смотрит на нас и улыбается.

— Мы не можем найти у него выключатель.

Семья удаляется к стойке выдачи, а я не свожу глаз с мальчика, Трэвиса, и представляю, как в этом возрасте выглядел бы мой сын. Пахнул бы он какао и мятой, был бы его смех похож на каскад пузырей? Интересно, боялся бы он чудовищ, которые живут под матрасом? Смогла бы я своей колыбельной успокоить его ночью, чтобы он смог заснуть?

— Может быть, — говорит Ванесса, — и мы когда-то будем так ходить.

Меня охватывает беспросветное отчаяние.

— Ты же говорила, что для тебя дети не имеют значения. У тебя есть твои ученики. Ты же знаешь, я детей иметь не могу. — Я с трудом выговариваю эти слова.

— Для меня дети не имели значения, потому что я не хотела быть матерью-одиночкой. Я достаточно в детстве насмотрелась на таких матерей. И, разумеется, я знаю, что ты не можешь иметь детей. — Ванесса переплетает свои пальцы с моими. — Но, Зои, я же могу!


Эмбрион замораживается на стадии бластоцисты, когда ему пять дней. В запечатанной пробирке, заполненной криозащитным веществом, человеческим антифризом, жидкость уже предварительно охлаждена до ста девяноста шести градусов по Цельсию. Пробирку помещают в алюминиевый контейнер, который потом хранится в бидоне. Если пробирку нагреть до комнатной температуры, криозащитное вещество разжижается, и эмбрион можно помещать в его культуральную среду. Медики определяют, не поврежден ли эмбрион, возможна ли его пересадка. Если эмбрион остается практически неповрежденным, его подсадка имеет большие шансы привести к желаемой беременности. Клеточные повреждения, если они незначительные, не являются условием, препятствующим оплодотворению. Некоторые эмбрионы замораживали на десять лет, а потом из них рождались здоровые дети.

Когда я проходила курс ЭКО, я всегда относилась к дополнительным эмбрионам, которые мы замораживали, как к снежинкам. Крошечные потенциальные малыши — каждый немного отличается от другого.

Согласно результатам исследования, опубликованным в журнале «Фертильность и стерильность» в 2008 году, если родители не хотят больше иметь детей и их просят отдать свои замороженные эмбрионы, пятьдесят три процента не согласны отдавать их чужим людям, потому что не хотят, чтобы их дети однажды узнали о существовании неизвестного брата или сестры. Вдобавок они не хотят, чтобы их детей воспитывали чужие люди. Шестьдесят шесть процентов согласились бы отдать свои эмбрионы для исследования, но не во всех клиниках есть необходимое оборудование. Двадцать процентов хотели бы оставить эмбрионы замороженными навечно. Очень часто мнения мужа и жены по этому вопросу расходятся.

У меня целых три замороженных эмбриона плавают в жидком азоте в клинике Уилмингтона, в Род-Айленде. И теперь, когда Ванесса заговорила о детях, я не могу больше ни есть, ни пить, ни спать. Все мои мысли только об этих крошках, которые ждут меня.


Несмотря на усилия всех активистов, которые так рьяно противятся внесениям в конституцию изменений, разрешающих однополые браки, ничего не меняется. Да, у нас с Ванессой теперь есть клочок бумаги, который лежит в небольшом несгораемом сейфе в одном конверте с нашими паспортами и карточками социального страхования, но это единственное, что поменялось. Мы с ней так и остаемся лучшими подругами. Мы продолжаем читать друг другу колонку редактора в утренней газете, мы целуем друг друга и говорим «Спокойной ночи», прежде чем погасить свет. Другими словами, можно остановить закон, но любовь не остановишь.

Свадьба оказалась разочарованием, «лежачим полицейским» на дороге реальной жизни. Но сейчас мы вернулись домой, к своей обычной жизни. Мы просыпаемся, одеваемся, ходим на работу, которая в моем случае оказалась необходимой отдушиной, потому что когда я одна, то ловлю себя на том, что сижу, уставившись на документы из клиники, которая за последние пять лет стала мне вторым домом, пытаясь собраться с духом и позвонить туда.

Я понимаю, что нет логического объяснения моим страхам, что Ванесса столкнется с такими же медицинскими осложнениями, что и я. Она моложе меня, она здоровая женщина. Но от одной мысли, что ей придется пройти через то, через что прошла я, — не через физические мучения, а через душевные терзания, — у меня почти опускаются руки. Надо отдать должное Максу. Больнее, чем утратить собственного ребенка, мне кажется, видеть, как теряет ребенка твой самый близкий в мире человек.

Поэтому я по-настоящему рада отвлечься чем-то от грустных мыслей — например, провести урок с Люси. В конце концов, когда я горланила ругательства, это вызвало у нее улыбку.

Когда я вхожу в класс, она вовсе не выглядит обрадованной. Ее отросшие косички расплетены, волосы прилизаны и немыты. Под заплаканными глазами темные круги. На ней черные гамаши и рваная футболка, а кеды «Конверс» разного цвета.

На правом запястье — марлевая прокладка, обмотанная, похоже, клейкой лентой.

Люси не смотрит мне в глаза. Она падает на стул, поворачивает его так, чтобы не сидеть ко мне лицом, и опускает голову на парту.

Я встаю и закрываю дверь кабинета.

— Хочешь поговорить? — спрашиваю я.

Она качает головой, но голову так и не поднимает.

— Как ты поранилась?

Люси подтягивает колени к подбородку, сворачиваясь в клубок.

— Знаешь, — говорю я, мысленно перечеркивая план урока, — может быть, послушаем вместе музыку? И если захочешь, то поговорим.

Я подхожу к цифровому плееру, который подключен к переносным колонкам, и просматриваю список воспроизведений.

Первой я ставлю песню «Злюсь на себя» Джила Скотта. Я пытаюсь найти произведение, которое отвечало бы настроению Люси, чтобы девочка мысленно вернулась ко мне.

Она даже не шевелится в ответ.

Я продолжаю ставить неистовые песни — «Бенглз», песнопения Карен О, даже «Металлику». На шестой песне «Любовь — это поле боя» в исполнении Пэт Бенатар я признаю свое поражение.

— Ладно, Люси. На сегодня хватит.

Я нажимаю «паузу» на плеере.

— Нет.

Голос ее еле слышен, голова по-прежнему упирается в колени, лицо спрятано.

— Что ты сказала?

— Нет, — повторяет Люси.

Я опускаюсь рядом с ней на колени и жду, чтобы она подняла на меня глаза.

— Почему?

Она облизывает губы.

— Эта песня… Так звучит моя кровь.

Слушая неистовые басы и необычную перкуссию этой песни, я понимаю ее чувства.

— Когда я злая как черт, — признаюсь я, — то ставлю именно эту песню. Очень громко. И барабаню в такт.

— Я ненавижу сюда приходить.

Ее слова больно ранят меня.

— Очень сожалею…

— Серьезно? Кабинет для умственно отсталых? Меня и так уже считают в школе самой большой уродиной, а теперь все думают, что я умственно отсталая.

— Эмоционально нестабильная, — автоматически поправляю я, и Люси меряет меня убийственным взглядом.

— Тебе, по-моему, следует постучать на барабанах, — говорю я.

— А вам, по-моему, следует пойти…

— Хватит! — Я хватаю ее за руку, за здоровую руку, и заставляю встать со стула. — Пойдем на экскурсию.

Сначала мне приходится ее тащить, но, когда мы идем по коридору, она уже сама плетется рядом. Мы минуем целующиеся парочки, прилипшие к шкафчикам, обходим стороной четырех хохочущих девочек, которые склонились над телефоном и таращатся на экран, просачиваемся между разжиревшими игроками в лакросс в их спортивной форме.

Я знаю, где находится столовая, только потому, что во время моих прошлых визитов в школу Ванесса водила меня туда выпить кофе. Эта столовая ничем не отличается от других школьных столовых, в которых мне приходилось бывать, — настоящая чашка Петри в натуральную величину, где взращивается общественное недовольство, а учащиеся разбиваются по видам: популярные дети, чокнутые, деревенщина, нытики. Мы проходим прямо в центр столовой к женщине, которая ляпает на тарелки картофельное пюре.

— Я должна попросить вас освободить нам место.

— Да что вы говорите! — удивляется она, приподнимая бровь. — Кто-то умер и назначил вас королевой?

— Я школьный психотерапевт.

Это не совсем правда. Я не имею к школе никакого отношения. Именно поэтому, когда у меня начнутся неприятности, на мне это никак серьезно не отразится.

— Всего на десять минут.

— Меня никто не предупреждал…

— Послушайте… — Я отодвигаю ее в сторону и менторским тоном продолжаю: — У меня здесь склонная к самоубийству девочка, и я пытаюсь внушить ей чувство самоуважения. Насколько я знаю, одна из первоочередных задач нашей школы, как и всех остальных школ штата, — профилактика суицида среди учащихся. Неужели вы хотите, чтобы начальник полиции узнал, что вы препятствуете этому процессу?

Я блефую. Я даже имени начальника полиции не знаю. А Ванесса, когда услышит, что произошло, либо убьет меня, либо поздравит, — я не знаю, что и предположить.

— Я приведу директора! — грозит женщина.

Не обращая на нее внимания, я иду за стойку и начинаю хватать кастрюли и сковородки, переворачивать и расставлять их. Собираю черпаки, ложки и лопаточки.

— Вам за это дадут пинком под зад, — предупреждает Люси.

— Я не работаю в этой школе, — пожимаю я плечами. — Я здесь тоже чужая.

Я устраиваю две барабанные установки — один импровизированный хай-хет (перевернутый котелок), малый барабан (перевернутая кастрюля) — и кладу у наших ног металлический поднос — турецкий барабан.

— Будем играть на барабанах, — объявляю я.

Люси смотрит на обедающих в столовой — некоторые уставились на нас, но бóльшая часть просто не обращает внимания.

— Или не будем.

— Люси, ты ведь хотела уйти из этого ужасного кабинета для детей с особыми потребностями? Или нет? Иди сюда и прекрати спорить!

К моему удивлению, она слушается.

— На полу — наш большой барабан, «бочка». Четыре удара, равномерных. Бей левой ногой, потому что ты левша. — Я отсчитываю и ударяю ногой по металлическим дверцам сервировочного стола. — Теперь ты.

— Это глупо, — отвечает Люси, однако осторожно бьет по дверцам.

— Отлично! На счет четыре, — говорю я. — Теперь малый барабан у твоей правой руки. — Я протягиваю ей ложку и указываю на перевернутую кастрюлю. — Бей по ней на счет два и четыре.

— По-настоящему? — спрашивает Люси.

В ответ я играю барабанный бой — восемь нот на хай-хете: и раз, и два, и три, и четыре. Люси соблюдает свой ритм и левой рукой делает то же, что и я.

— Не останавливайся! — командую я. — Это базовый фоновый ритм.

Среди этой какофонии я беру две деревянные лопатки и отбиваю соло на барабанах.

Теперь на нас смотрит уже вся столовая. Некоторые даже получают удовольствие от импровизированного рэпа.

Люси ничего не замечает. Она полностью погрузилась в ритм, который вибрирует в ее руках и позвоночнике. Я запеваю «Любовь — это поле боя» — слова беззащитны, как рвущиеся на ветру флаги. Люси не сводит с меня глаз. Я пою целый куплет, на втором она начинает мне подпевать:

— Никаких обещаний. Никаких просьб…

Она веселится как ненормальная, а я думаю, что это достижение непременно войдет в анналы музыкальной терапии. Но тут в столовую входит директор в сопровождении работницы столовой и Ванессы.

Должна сказать, что моя вторая половинка выглядит не особенно счастливой.

Я замолкаю и прекращаю бить по кастрюлям и сковородкам.

— Зои, — говорит Ванесса, — что, черт возьми, ты делаешь?

— Свою работу.

Я беру Люси за руку и вытаскиваю из-за стола. Она чуть не умирает от страха, что ее застали на горячем. Я вручаю директору лопаточку, которой стучала, и, не говоря ни слова, прохожу мимо него. Когда мы с Люси оказываемся лицом к лицу с полной учеников столовой, я поднимаю наши сцепленные руки, как обычно это делают рок-группы.

— Спасибо средней школе Уилмингтона! — кричу я. — Пока!

Без лишних слов — и с прожигающими мою спину взглядами директора и Ванессы — мы с Люси под шквал аплодисментов покидаем столовую.

— Зои… — говорит она.

Я тащу ее за собой по незнакомым школьным коридорам, стремясь оказаться как можно дальше от административного крыла.

— Зои…

— Меня уволят, — бормочу я.

— Зои, — снова зовет Люси, — остановитесь!

Я со вздохом поворачиваюсь, чтобы извиниться.

— Мне не следовало вот так выставлять тебя на всеобщее обозрение.

И тут я вижу, что ее щеки горят не от стыда, а от удовольствия. Глаза блестят, а улыбается она так, что нельзя не улыбнуться в ответ.

— Зои, — выдыхает она, — а мы можем повторить это еще раз?


Несмотря на предупреждение Ванды, мне все равно немного не по себе, когда я открываю дверь палаты мистера Докера в «Тенистых аллеях» и вижу его сморщенного и бледного в кровати. Раньше, даже когда он находился в одном из своих спокойных, недвижимых состояний, его можно было пересадить в кресло-качалку или в общую комнату, но, по словам Ванды, вот уже две недели он не встает с кровати. И ничего не говорит.

— Доброе утро, мистер Докер! — приветствую я, расчехляя гитару. — Помните меня? Я Зои. Пришла, чтобы немного с вами помузицировать.

Я наблюдала подобное и раньше у некоторых своих пациентов, особенно находящихся в хосписе. В конце человеческой жизни есть пропасть; многие из нас заглядывают через край, крепко уцепившись за что-нибудь руками. Именно поэтому, когда человек решает разомкнуть руки, — это так заметно. Тело становится почти прозрачным. Глаза смотрят на что-то, чего остальным видеть не дано.

Я начинаю теребить струны и напевать импровизированную колыбельную. Сегодня цель — не вовлечь мистера Докера в процесс. Сегодня музыкальной терапии отводится роль Крысолова, который отвел бы старика в то место, где он может закрыть глаза и оставить нас.

Я молча играю для мистера Докера и ловлю себя на том, что плачу. Старик был капризным, злым ублюдком, но все же… Я кладу гитару и беру его за руку. Она напоминает горсть костей. Его слезящиеся голубые глаза неотрывно смотрят на пустой черный экран выключенного телевизора.

— А я замуж вышла, — хвастаюсь я, хотя уверена, что он меня не слышит.

Мистер Докер даже пальцем не шелохнет.

— Удивительно, верно, как мы оказываемся там, где и подумать не могли? Держу пари, когда вы сидели в своем огромном угловом кабинете, вам и в голову не приходило, что однажды вы окажетесь здесь, в палате, окна которой выходят на стоянку. Вы и представить себе не могли, когда отдавали окружающим приказы, что однажды вас некому будет слушаться. Я знаю, каково это, мистер Докер. — Я опускаю на него глаза, но он продолжает таращиться в никуда. — Однажды вы влюбились. Я знаю, что влюбились, потому что у вас есть дочь. Поэтому вы понимаете, что я имею в виду, когда говорю, что у влюбленного человека выбора нет. Тебя просто притягивает к этому человеку магнитом, и не важно, сулит это тебе счастье или разобьет сердце.

Когда я была замужем за Максом, я ошибочно принимала роль «спасательного троса» за влюбленность. Я была человеком, который мог его спасти; я была тем, кто мог заставить его бросить пить. Но существует огромная разница между спасанием утопающего и обретением человека, с которым становишься одним целым.

Я не говорю этого вслух, но точно знаю, что Ванесса никогда меня не обидит: она больше печется о моем благополучии, чем о собственном. Она скорее разобьет свое сердце, чем позволит хоть тончайшей трещинке появиться на моем.

На этот раз, опустив глаза, я вижу, что мистер Докер смотрит на меня.

— У нас будет ребенок, — сообщаю я ему.

Улыбка рождается где-то глубоко внутри и раздувает пламя возможности.

Когда я произношу это вслух — мечта становится реальностью.


Мы с Ванессой стоим у окошка регистратуры в клинике репродукции человека.

— Бакстер, — представляюсь я. — Нам назначена встреча, чтобы обсудить подсадку замороженного эмбриона.

Сестра находит в компьютере мою фамилию.

— Да, есть. Вы пришли с мужем?

Я чувствую, что краснею.

— Я повторно вышла замуж. Когда я звонила, мне сказали, что я должна прийти со своей второй половиной.

Сестра смотрит на меня, потом на Ванессу. Если она и удивлена, то виду не подает.

— Подождите здесь, — просит она.

Ванесса, как только она уходит, смотрит на меня.

— В чем проблема?

— Не знаю. Надеюсь, с эмбрионами все в порядке…

— Ты читала статью о том, как одной семье подсадили не их эмбрионы? — спрашивает Ванесса. — Представляешь, что творится!

Я бросаю на нее укоризненный взгляд.

— Зои!

При звуке своего имени я поворачиваюсь и вижу направляющуюся ко мне доктора Анну Фуршетт, директора клиники.

— Пройдите, пожалуйста, в мой кабинет.

Мы идем за ней по коридору в обитый деревом роскошный кабинет — наверное, я была здесь раньше, но не помню. Чаще всего я посещала процедурные.

— Возникли какие-то проблемы, доктор Фуршетт? Эмбрионы погибли?

Директриса — эффектная женщина с копной рано поседевших волос, с крепким рукопожатием и настолько медленной речью, что растягивает мое имя на три или даже четыре слога.

— Боюсь, возникло недоразумение, — отвечает она. — Ваш бывший муж не подписал отказ от эмбрионов. Как только подпишет, мы можем назначить дату операции.

— Но Максу они не нужны! Он развелся со мной из-за того, что больше не хотел быть отцом.

— В таком случае это всего лишь простая формальность, — с улыбкой отвечает доктор Фуршетт. — Этот организационный вопрос нужно решить прежде, чем мы сможем назначить вам встречу с социальным работником.

— Социальным работником? — удивляется Ванесса.

— Так мы обычно поступаем с однополыми парами, чтобы решить некоторые вопросы, о которых вы, возможно, даже не подозреваете. Если ваша сожительница, Зои, родит ребенка, как только он родится, вам придется его официально усыновлять.

— Но мы в браке…

— Только не по законам штата Род-Айленд. — Директриса качает головой. — Но беспокоиться не о чем. Нужно только запустить механизм.

Меня охватывает знакомая волна разочарования: вновь дорога к материнству полна преград.

— Хорошо, — вмешивается Ванесса. — Что Макс должен подписать? Есть какая-нибудь форма?

Доктор Фуршетт протягивает ей лист бумаги.

— Пусть пришлет нам по почте. Как только мы получим официальный отказ, мы вам позвоним. — Она улыбается нам. — И я от всей души рада за вас, Зои. Поздравляю вас обеих.

Мы с Ванессой молчим, пока покидаем стены клиники и спускаемся в пустом лифте.

— Ты должна с ним поговорить, — произносит она.

— И что сказать? «Привет, мы с Ванессой поженились и хотим, чтобы ты стал нашим донором спермы»?

— Все совершенно не так, — замечает Ванесса. — Эмбрионы уже существуют. Какие у него на них планы?

Двери разъезжаются на первом этаже. Там ждет женщина с ребенком в коляске. На малыше белый свитер с капюшоном, на котором торчат маленькие медвежьи ушки.

— Попробую, — обещаю я.


Макса я застаю в доме одного из его клиентов: он выгребает из клумб мульчу и ветки, чтобы подготовиться к весенней посадке. Снег растаял так же быстро, как и выпал, уже пахнет весной. Макс в рубашке с галстуком, но все равно вспотел.

— Красивое место, — говорю я, оглядывая земли этого Макмэншна.

Макс поворачивается на звук моего голоса.

— Зои? Что ты здесь делаешь?

— Лидди сказала, где я могу тебя найти, — отвечаю я. — У тебя есть свободная минутка?

Он опирается на грабли, вытирает пот со лба и кивает.

— Конечно. Не хочешь присесть?

Он указывает на каменную лавочку в центре дремлющего сада. Я ощущаю холод гранита даже через джинсы.

— И какие они? — спрашиваю я. — Я имею в виду, когда цветут?

— О, на самом деле довольно необычные. Тигровые лилии. Они расцветут к концу апреля, если их не съедят жуки.

— Я рада, что ты продолжаешь заниматься ландшафтами. Я боялась, ты бросишь работу.

— С чего бы это?

— Не знаю. — Я пожимаю плечами. — Думала, может, станешь работать в церкви.

— Я и работаю, по понедельникам, — объясняет он. — Это один из моих клиентов. — Он трет подбородок кулаком. — Я видел вывеску на баре, что ты там поешь. Ты не выступала с тех пор, как мы… уже очень давно.

— Знаю, я решила опять начать петь. — Я замолкаю в нерешительности. — Ты же не ходил в бар?

— Нет, — смеется Макс. — Теперь я трезв как стеклышко.

— Хорошо. Правда отлично! Да, я немного пою, то там, то здесь. Под акустическую гитару. Чтобы не терять форму для терапевтических сеансов.

— Значит, ты продолжаешь этим заниматься.

— А почему нет?

Он качает головой.

— Не знаю. Многое в тебе… изменилось.

Так необычно встречаться со своим бывшим. Как будто ты в зарубежном фильме, и то, что ты говоришь собеседнику, не имеет ничего общего с бегущими внизу субтитрами. Мы старательно избегаем касаться друг друга, хотя когда-то я спала с Максом в обнимку в нашей постели, прилипнув к нему, как лишайник к скале. Мы теперь два чужих человека, которые знают все постыдные секреты, все скрытые морщинки, все пагубные привычки друг друга.

— Я вышла замуж, — признаюсь я.

Поскольку Макс не платил мне алименты, не было веских причин ему об этом сообщать. Секунду он кажется сбитым с толку. Потом его глаза расширяются.

— Ты намекаешь, что вы с…

— Ванессой, — подсказываю я. — Да.

— Боже! — Макс начинает ерзать, отодвигаясь от меня на каменной скамье на несколько сантиметров. — Я… просто… не думал, что все настолько… реально.

— Реально?

— Я хочу сказать, серьезно. Я решил, что это просто очередная попытка вырваться из прежней жизни.

— Ты имеешь в виду, нечто сродни твоему алкоголизму?

Я жалею об этих словах, как только они слетают с моих губ. Я здесь, чтобы заручиться поддержкой Макса, а не для того, чтобы настроить его против себя.

— Прости. Не следовало этого говорить.

У Макса такой вид, как будто его сейчас стошнит.

— Я рад, что ты сказала мне об этом сама. Было бы жестоко услышать это из уст сплетников.

На мгновение мне становится его даже жалко. Могу представить, какие неприятные отзывы он услышит обо мне от своих новых братьев по вере.

— И это не все, — сглатываю я стоящий в горле ком. — Мы с Ванессой хотим завести настоящую семью. Ванесса молодая и здоровая женщина, и нет причин, по которым она бы не смогла родить ребенка.

— Мне приходит на ум одна очень веская, — возражает Макс.

— Откровенно говоря, именно поэтому я здесь. — Я делаю глубокий вдох. — Для нас было бы чрезвычайно важно, если бы ребенок, которого родит Ванесса, был биологически моим. У нас после последней попытки ЭКО осталось три эмбриона. Я бы хотела, чтобы ты дал согласие на их подсадку.

Макс вскидывает голову.

— Что-о?

— Понимаю, слишком много новостей для одного раза…

— Я же сказал тебе, что не хочу быть отцом!

— А я тебя и не прошу. Без каких-либо обязательств, Макс. Мы подпишем все, чтобы гарантировать тебе это. Мы не рассчитываем, что ты каким-то образом будешь поддерживать этого ребенка — ни деньгами, ни фамилией, ничем. Ты не будешь нести за него ответственности, не будешь связан никакими обязательствами, если нам повезет и он родится. — Я смотрю ему в глаза. — Эти эмбрионы… они уже существуют. Они просто ждут. Сколько? Пять лет? Десять? Пятьдесят? Ни один из нас не хочет их уничтожать, а ты уже сказал, что не хочешь иметь детей. Но я хочу! Я так сильно хочу иметь детей, что становится больно.

— Зои…

— Это мой последний шанс. Я слишком стара, чтобы пережить очередной цикл искусственного оплодотворения и вырастить еще несколько яйцеклеток с анонимным донором спермы. — Дрожащими руками я достаю из сумочки форму отказа, которую нам дали в клинике. — Пожалуйста, Макс! Я умоляю тебя!

Он берет лист бумаги, не глядя на него. На меня он тоже не смотрит.

— Я… я не знаю, что должен ответить.

«Знаешь, — понимаю я. — Только не хочешь говорить».

— Ты подумаешь? — спрашиваю я.

Он кивает. Я встаю.

— Я очень ценю это, Макс. Знаю, ты этого не ожидал… — Я делаю шаг назад. — Давай я тебе позвоню. Или ты мне.

Он кивает, складывает лист пополам, потом еще раз и засовывает в задний карман брюк. Неужели даже читать не станет? А если он разорвет его на мелкие клочки и втопчет в грязь? А если выстирает вместе с джинсами и не сможет разобрать слов?

Я направляюсь к обочине, где оставила машину, но Макс окликает меня.

— Зои, — кричит он вслед, — я продолжаю за тебя молиться! Так и знай.

Я поворачиваюсь к нему лицом.

— Макс, мне твои молитвы ни к чему, — отвечаю я. — Мне нужно твое согласие.

Фонограмма 1 «Ты дома» Фонограмма 2 «Дом на улице Надежды» Фонограмма 3 «Бегущая от любви» Фонограмма 4 «Последняя» Фонограмма 5 «Выходи за меня замуж» • Фонограмма 6 «Вера» Фонограмма 7 «Русалка» Фонограмма 8 «Обычная жизнь» Фонограмма 9 «Там, где ты» Фонограмма 10 «Песня Самми»

Макс


Иногда Господь меня просто бесит.

Я первый готов признать, что у меня не самый острый ум, и я никогда не считал себя провидцем, чтобы понять, что же Всевышний припрятал в рукаве, но бывают ситуации, когда я совершенно не могу представить, о чем вообще думал Господь.

Например, когда узна´ю, что в школе расстреляли нескольких учеников.

Или когда налетает ураган, который сметает целые города.

Или когда Элисон Герхарт, красивой девушке двадцати с лишним лет, которая училась в университете Боба Джонса и имела самое сладкоголосое сопрано в церковном хоре, которая ни дня в жизни не курила, ставят диагноз «рак легких», и несчастная сгорает за месяц.

Или когда Эд Эммерли, дьякон церкви Вечной Славы, потерял работу именно в тот момент, когда его сыну так нужна была дорогостоящая операция на позвоночнике.

После неожиданного визита Зои я молился о том, чтобы принять правильное решение, но тут все не так просто — не белое и черное. Мы едины в одном: для нас в этой клинике хранятся не просто замороженные клетки — это будущие дети. Может быть, наши убеждения имеют абсолютно разную подоплеку (мои — религиозную, ее — личную), но, как бы там ни было, мы не хотим, чтобы эти эмбрионы смыли в унитаз.

Я откладывал неизбежное, согласившись на их заморозку, оставив их судьбу в подвешенном состоянии.

Зои хочет дать им шанс жить — шанс, который заслуживает каждый ребенок.

Даже пастор Клайв встал бы на ее сторону в этом вопросе.

Но он, возможно, не на шутку разозлился бы, если бы я сказал ему, что этот будущий младенец будет жить с двумя матерями-лесбиянками.

С одной стороны, Господь напоминает мне, что нельзя убить будущую жизнь. Но какая жизнь ожидает этого невинного ребенка в однополой семье? Я к тому, что прочел книги, которые дал мне пастор Клайв, и мне абсолютно ясно — равно как и ученым, чьи труды цитировались, — что гомосексуализм не заложен в человеке биологически, а возникает под влиянием окружающей среды. Вы знаете, как размножаются геи, не так ли? Поскольку они не могут делать это так, как сказано в Библии, они вербуют людей. Именно поэтому церковь Вечной Славы так категорично настроена против учителей-гомосексуалистов — их бедные ученики неизбежно должны погрязнуть в пороке.

— Добрый день, Макс, — слышу я, поднимаю голову и вижу идущего со стоянки пастора Клайва с коробкой из кондитерской. Он не пьет и не курит, но имеет слабость к канноли[13]. — Не желаешь отведать кусочек райского блюда из «Федерал-хилл»?

— Нет, спасибо. — Солнце за его спиной сияет, словно нимб над головой. — Пастор Клайв, у вас найдется минутка?

— Разумеется, пойдем внутрь, — приглашает он.

Я следую за ним мимо секретарши церкви, которая предлагает мне шоколадный батончик «Поцелуй от Херши» из вазы на своем письменном столе, в его кабинет. Пастор Клайв перерезает ленточки на коробке охотничьим ножом, который носит на поясе, и достает одно пирожное.

— Все еще не соблазнился? — интересуется он, а когда я качаю головой, слизывает крем с одного бока. — Благодаря этому, — говорит он с набитым ртом, — я знаю, что Бог есть.

— Не Бог же испек эти пирожные. Их испек Большой Майк из «Братьев Сиало».

— А Большого Майка создал Господь. Все зависит от того, как посмотреть. — Пастор Клайв вытирает рот салфеткой. — Что гнетет тебя, Макс, сегодня?

— Моя бывшая жена только что сообщила, что вышла замуж за женщину и хочет использовать наши эмбрионы, чтобы завести ребенка.

Мне хочется прополоскать рот. От стыда во рту горечь.

Пастор Клайв медленно откладывает пирожное.

— Понятно, — говорит он.

— Я молился. Знаю, что ребенок заслуживает того, чтобы жить. Но не так… не таким образом. — Я опускаю глаза. — Возможно, мне не удастся спасти Зои и в Судный день она попадет в ад, но я не позволю, чтобы она забрала с собой нашего ребенка.

— Вашего ребенка, — повторяет пастор Клайв. — Макс, неужели ты не слышишь? Ты сам только что сказал, что твоего ребенка. Вероятно, твоими же устами Господь дает тебе понять, что настал твой черед взять ответственность за эти эмбрионы на себя, чтобы ими в конечном счете не завладела твоя бывшая жена.

— Пастор Клайв, — обеспокоенно говорю я, — я не готов стать отцом. Посмотрите на меня. Мне еще расти и расти.

— Нам всем еще нужно расти. Но взять ответственность за жизнь этого ребенка не обязательно означает то, о чем ты подумал. Чего бы ты хотел для этого ребенка больше всего?

— Чтобы он рос в окружении любящих папы и мамы, наверное. Которые могли бы дать ему все необходимое…

— И которые были бы добрыми христианами, — закончил пастор Клайв.

— Да! — восклицаю я и поднимаю на него глаза. — Такими, как Рейд и Лидди.

Пастор Клайв обходит письменный стол и присаживается на его край.

— И которые уже много лет стараются, чтобы Бог благословил их собственным ребенком. Ты же молился за своего брата и невестку, верно?

— Конечно, молился…

— Ты же просил Господа, чтобы он подарил им дитя?

Я киваю.

— Что ж, Макс. Если Господь закрывает дверь, то только для того, чтобы открыть окно.

Лишь однажды в жизни у меня случилось такое «тучи-раздвинулись-и-выглянуло-солнце» озарение, как сейчас: тогда я лежал в больнице, и пастор Клайв помог мне развеять дым и все наносное, чтобы я смог увидеть Христа настолько близко, что можно было бы его коснуться — только руку протяни. Но теперь я вижу: Зои пришла ко мне потому, что у Всевышнего были на меня планы. Если я не способен сам вырастить этого ребенка, по крайней мере, я знаю, что о нем будет заботиться моя плоть и кровь.

Этот ребенок — моя семья, в ней он и останется.


— Я хочу с вами кое о чем поговорить, — говорю я вечером за ужином, когда Рейд передает мне тарелку с запеченным картофелем. — Хочу вам кое-что подарить.

Рейд качает головой.

— Макс, я уже говорил: ты нам ничего не должен.

— Должен. Я вам жизнью обязан, если уж быть откровенным, но сейчас разговор не об этом, — отвечаю я.

И поворачиваюсь к Лидди. Уже прошло несколько недель после выкидыша, но она до сих пор напоминает привидение. Только вчера я обнаружил ее сидящей в машине, которая стояла в гараже: моя невестка невидящими глазами смотрела через лобовое стекло на ряд полок, заставленных электроинструментами и красками. Я спросил, куда она собралась. Лидди вздрогнула от неожиданности. «Понятия не имею», — ответила она и огляделась по сторонам, как будто не понимала, как вообще сюда попала.

— Вы не можете иметь детей, — констатирую я.

На глаза Лидди наворачиваются слезы, а Рейд тут же возражает.

— Нет, можем, у нас еще будут дети. Мы просто надеялись, что это случится в соответствии с нашими планами, а не волей Господа. Разве не так, дорогая?

— А у меня есть ребенок, которого я не могу иметь, — продолжаю я. — Когда мы с Зои развелись, у нас в клинике осталось три замороженных эмбриона. Зои хочет их подсадить. Но я подумал… Я считаю, что они должны достаться вам.

— Что? — охает Лидди.

— Какой из меня отец? Я едва о себе могу позаботиться, что уж говорить о ком-то еще. Но вы, ребята… Вы заслуживаете иметь настоящую семью. Не могу представить для ребенка лучшей жизни, чем с вами. — Я медлю в нерешительности. — Честно признаться, я это ощутил на себе.

Рейд качает головой.

— Нет. Лет через пять ты встанешь на ноги. Возможно, снова женишься…

— Вы же не станете увозить от меня ребенка! — удивляюсь я. — Я так и останусь дядюшкой Максом. И смогу брать его с собой покататься на волнах. Научу его водить машину. И все такое.

— Макс, это безумие…

— Нет. Вы же рассматривали возможность усыновления, — говорю я. — Я видел брошюру на кухонном столе. Это то же самое. Пастор Клайв говорит, что люди часто усыновляют эмбрионы. Но этот эмбрион — ваша родная кровь.

Я вижу, что мой брат сдается. Мы смотрим на Лидди.

Должен признаться, во мне сейчас говорит эгоизм. Такая женщина, как Лидди, — красивая, умная, религиозная, — мечта любого парня, воплощение всего, чего у меня, наверное, никогда не будет. Все эти годы она оставалась ко мне благосклонной, даже когда Рейд злился на меня за то, что я не веду достойный образ жизни, или за то, что я бесшабашно гублю свою жизнь. Если Лидди забеременеет после подсадки эмбрионов, это будет ее ребенок, ее и Рейда, но, должен признаться, мне льстит мысль о том, что именно я смог вернуть на ее лицо улыбку.

Одному Богу известно, почему я не смог заставить улыбаться собственную жену.

Однако Лидди совсем не выглядит счастливой. Скорее испуганной.

— А если я и этого потеряю?

Такая вероятность не исключается, она всегда существует, когда речь идет об ЭКО. В жизни вообще нет гарантий. Точка. Ребенок, который родился совершенно здоровым, может неправильно лечь и задохнуться во сне. Многоборец может упасть замертво из-за врожденного порока сердца, о котором он даже понятия не имел. Любимая девушка может полюбить другого. Да, у Лидди может случиться выкидыш. Но какие остаются альтернативы? Что на последующие девять-двадцать лет этот ребенок останется кубиком льда? Или родится в семье двух женщин, решивших жить во грехе?

Рейд с такой надеждой смотрит на Лидди, что я смущенно отворачиваюсь.

— А если нет? — говорит он.

Внезапно я чувствую себя так, словно подглядываю в окно с улицы. Любопытный Том, соглядатай, а не молящийся.

Но ребенок… Этот ребенок не будет здесь лишним.

Вечером я чищу зубы в ванной для гостей, когда туда заглядывает Рейд.

— Ты можешь передумать, — говорит он, и я не делаю вид, что не понимаю, о чем речь.

Я выплевываю пасту, вытираю рот.

— Не передумаю.

Рейд смущенно переминается с ноги на ногу. Руки он держит в карманах брюк. Он мало напоминает того Рейда, которого я знаю, — человека, который всегда держит ситуацию под контролем, человека, обаянию которого можно противопоставить только его ум. И я с содроганием понимаю, что, несмотря на то что Рейд «золотой мальчик», который, кажется, всегда и во всем первый, я только что обнаружил, в чем он не силен.

В выражении благодарности.

Он снимет для другого последнюю рубашку, но когда речь заходит о том, чтобы получить добрую, такую в наше время редкую, помощь для себя самого, тут же теряется.

— Не знаю, что сказать, — признается Рейд.

Когда мы были маленькими, Рейд выдумал секретный язык, для которого составил словарь и все такое. Потом он научил этому языку меня. За столом он говорил: «Муму рабба воллабенг», и я прыскал. Мама с папой недоуменно переглядывались, потому что не понимали, что Рейд только что сказал, будто мясной рулет пахнет, как обезьянья задница. Этот язык сводил родителей с ума, они злились, что мы можем общаться за пределами обычной беседы.

— Не нужно ничего говорить, — отвечаю я. — И так все понятно.

Рейд кивает и обнимает меня. Он вот-вот расплачется, я чувствую это по его дыханию.

— Я люблю тебя, мой младший братик, — шепчет он.

Я закрываю глаза. «Я верю в тебя. Молюсь за тебя. Хочу тебе помочь». За эти годы Рейд много чего мне наговорил, но лишь теперь я понял, как долго ждал от него именно этих слов.

— Я это уже понял, — отвечаю я.



Миссис О’Коннор приготовила пончики. Она печет их по старинному рецепту, а потом посыпает сахаром. Я всегда ищу ее имя на информационной доске среди тех, кто записался принести что-нибудь к совместному распитию кофе после службы. Можете не сомневаться, я первый покидаю аудиторию, чтобы добраться до блюда с пончиками раньше детей из воскресной школы.

Я набираю себе в тарелку больше, чем положено по совести, когда слышу голос пастора Клайва.

— Макс, — окликает он. — Так и знал, что мы найдем тебя здесь!

Я оборачиваюсь с набитым ртом. Пастор стоит рядом с незнакомым мужчиной — по крайней мере, я вижу его впервые. Он выше пастора Клайва, его черные волосы гладко зачесаны назад с помощью какого-то мусса или масла. Галстук у него такого же цвета, как и торчащий из кармана пиджака уголок платка, — розоватый, цвета копченого лосося. Я никогда еще не видел у человека таких белых зубов.

— Ага, — говорит он, протягивая мне руку. — Печально известный Макс Бакстер.

«Печально известный? А что я сделал?»

— Макс, это Уэйд Престон, — представляет пастор. — Возможно, ты видел его по телевизору?

Я качаю головой.

— К сожалению, нет.

Уэйд смеется громко и искренне.

— Специалист по рекламе из тебя никудышный! Я старинный друг Клайва. Мы вместе учились в семинарии.

У него южный акцент, и от этого кажется, что слова, которые он произносит, плывут под водой.

— Значит, вы тоже пастор?

— Я адвокат и добрый христианин, — отвечает Уэйд. — Насколько одно может не исключать другое.

— Уэйд скромничает, — объясняет Клайв. — Он «голос» нерожденных детей. По сути, он всю жизнь посвятил тому, чтобы отстаивать и защищать их права. Он очень заинтересовался твоим случаем, Макс.

Каким случаем?

Я не понимаю, что произнес это вслух, пока не слышу ответ Уэйда Престона:

— Клайв говорит, что ты хочешь подать иск, чтобы твоя бывшая жена-лесбиянка не смогла заграбастать твоего ребенка.

Я смотрю на пастора Клайва, потом обвожу взглядом фойе, чтобы увидеть, пришли ли уже Рейд с Лидди, но я здесь один.

— Макс, ты должен знать: ты не одинок, — уверяет Уэйд. — Это какой-то гейби-бум[14]: гомосексуалисты пытаются извратить понятие семьи, подменив ее чем-то совершенно иным, а не любящими отцом и матерью в христианской семье. Моя цель — сделать для усыновления то, что делает «Закон о защите брака», ради неприкосновенности этого таинства, а именно: уберечь невинных детей, чтобы они не стали жертвами. — Он обхватывает меня руками за плечи и разворачивает от стайки церковных кумушек, которые подошли к кофейнику. — Знаешь, как я обрел Иисуса, Макс? Мне было десять лет. Я застрял в летней школе, потому что завалил экзамены после четвертого класса. И моя учительница, миссис Персиваль, спросила, не хочет ли кто-нибудь остаться с ней на переменке и помолиться. Признáюсь тебе, в то время меня меньше всего заботила религия. Единственным моим желанием было стать любимчиком учительницы, чтобы она мне первому дала в тот день печенье. Нам давали печенье, но шоколадного на всех не хватало, а ванильное на вкус было, извини за выражение, как дерьмо. Я решил, что если прочитаю вместе с ней несколько глупых молитв, то буду первым в очереди за печеньем. Разумеется, я слушал ее байки о том, что Господь то, Господь се. Я делал вид, что внимаю, но думал только об этом печенье. Когда пришло время обеда, миссис Персиваль разрешила мне быть первым. Я побежал к столу, чуть ли не полетел, ноги сами несли меня. Посмотрел на поднос — на нем не было ни одного шоколадного печенья.

Я опускаю глаза на свою тарелку с пончиками.

— Но самое невероятное в этой истории, Макс, то, что когда я взял ванильное печенье, которое, вероятно, сделали из картона и ослиного помета, и откусил большой кусок, мне показалось, будто я никогда не ел ничего вкуснее. Оно имело вкус шоколада, напоминало рождественское утро, победу в чемпионате по бейсболу — и все в крошечном кусочке теста. И в это мгновение я понял, что Иисус со мной, даже когда я этого не жду.

— И вы спаслись благодаря печенью? — удивляюсь я.

— Да. И знаешь, почему я в этом так уверен? Потому что после этих дополнительных летних уроков с миссис Персиваль я попал в автомобильную катастрофу, все погибли, я один выжил. Я пережил спинномозговой менингит. Я одним из лучших закончил юридический факультет в «Старом Мисе»[15]. Я много повидал в жизни, Макс, и достаточно умен, чтобы понять: не я капитан своего корабля. Если ты понимаешь, о чем я. И поскольку Господь следит за мной, я считаю своим долгом оберегать тех, кто сам не может о себе позаботиться. Мне дано право заниматься адвокатской практикой в девятнадцати штатах, — продолжает Уэйд, — я активный член программы «Снежинка — усыновление эмбрионов». Слышал о такой?

Только потому, что о ней упоминал пастор Клайв в разговоре с Рейдом и Лидди после последнего выкидыша. Это христианская организация, которая занимается вопросами усыновления нерожденных детей и помогает людям после ЭКО подобрать своим дополнительным эмбрионам новые семьи, которые не могут иметь своих детей.

— Я что пытаюсь до тебя донести, — вкрадчиво продолжает Уэйд Престон, — что у меня есть опыт в подобного рода делах, которого могут не иметь местные адвокаты. По всей стране много таких мужчин — таких, как ты, — которые пытаются поступать по справедливости, но все равно оказываются в подобной ужасной ситуации. Ты был спасен. Теперь настал твой черед спасти своих детей. — Он смотрит мне прямо в глаза. — Я здесь, чтобы помочь тебе.

Я не знаю, что ответить. Вчера я получил на голосовую почту сообщение от Зои. Она спрашивала, подписал ли я документы. Если я хочу еще раз все обговорить, она предлагает встретиться за чашкой кофе и обсудить любые вопросы.

Я не стер это сообщение. Не из-за ее предложения, а чтобы слышать ее голос. Хотя она и не пела, но в ее словах присутствовали восходящие и нисходящие интонации, которые навевали мне мысли о музыке.

Дело в том, что я опять все испортил. Честно говоря, я не хочу признаваться Зои, что уже принял решение, но вынужден это сделать. И что-то подсказывает мне, что она будет так же рада отдать своих детей на воспитание Рейду и Лидди, как я рад отдать их на воспитание двум лесбиянкам.

Уэйд Престон лезет во внутренний карман пиджака и достает свою визитную карточку.

— Может быть, встретимся на следующей неделе? — предлагает он. — Нам многое нужно обсудить, прежде чем сдвинуть дело с мертвой точки.

Пастор Клайв уводит его знакомиться с остальными прихожанами, и напоследок адвокат снова одаривает меня лучезарной улыбкой.

На моей тарелке шесть пончиков, но у меня пропал аппетит. В действительности меня просто тошнит.

Потому что правда в том, что механизм запущен.

Лавина уже преодолела половину горы.



За день до нашей встречи с Уэйдом Престоном, которая должна была состояться в кабинете пастора Клайва — последний решил, что нам не помешает поговорить наедине, — мне снится сон. Лидди уже беременна, и вместо одного Рейда в родильном зале собрались десятки людей, все в медицинских халатах и голубых масках. Я никого не узна´ю, вижу только глаза.

У Лидди между ногами сидит пастор Клайв и ведет себя как врач. Он опускает вниз руки, чтобы принять ребенка.

— Ты просто умница, — уверяет он, когда она кричит, выталкивая окровавленный комок, младенца, в наш мир.

Акушерка берет ребенка, пеленает его и неожиданно открывает от удивления рот. Она подзывает пастора Клайва, который заглядывает в складки голубенького одеяльца и произносит:

— Очаровательный Иисус.

— Что-то не так? — спрашиваю я, протискиваясь сквозь толпу. — В чем дело?

Но меня никто не слышит.

— Может быть, она не заметит, — шепчет акушерка и протягивает Лидди ребенка. — Вот ваш сынок, — воркует она.

Лидди приподнимает кончик одеяла, в которое закутан новорожденный, и начинает визжать. Она едва не роняет младенца. Я вовремя подбегаю и успеваю его поймать.

Тут-то я и замечаю, что у него нет лица.

Вместо этого пятнистый овал из шишек и нарывов, а на месте рта — рубец.

— Мне он не нужен! — кричит Лидди. — Это не мой ребенок!

Один из зрителей в маске делает шаг вперед. Он выхватывает у меня ребенка и начинает вылепливать плоть (холмик — нос, два отпечатка большого пальца — глаза), как будто ребенок сделан из глины. Он глядит на это личико так, словно ничего прекраснее ему видеть не доводилось.

— Вот, — произносит он, снимает маску и улыбается.

И тогда я узнаю Зои.


Я вхожу в кабинет пастора Клайва на встречу с Уэйдом весь в поту, у меня даже рубашка намокла. Боюсь, он решит, что я или наркоман, или у меня непонятное нарушение обмена веществ, хотя на самом деле мне было просто страшно открыть ему то, о чем я думал все утро.

А именно: возможно, я совершаю ошибку. Конечно, я хочу помочь Лидди и Рейду… но не хочу обижать Зои.

Уэйд был в очередном идеально сшитом костюме, на этот раз с едва заметным серебристым отливом, что делало его похожим на Иисуса, каким его изображают на полотнах, — немного ярче, чем окружающие его люди.

— Рад видеть тебя, Макс, — говорит Уэйд, пожимая мою руку. — Должен признаться, что после нашего воскресного разговора ты не выходишь у меня из головы.

— Правда? — спрашиваю я.

— Мы сейчас должны обсудить все в подробностях, поэтому я буду задавать вопросы, а ты постарайся откровенно на них ответить.

— Можно сперва я спрошу? — интересуюсь я.

Он кивает.

— Безусловно!

— На самом деле это не совсем вопрос. Скорее утверждение. Я имею в виду, что у меня есть право распоряжаться этими эмбрионами, но ведь у Зои оно тоже есть.

Уэйд присаживается на краешек письменного стола Клайва.

— Ты на сто процентов прав, по крайней мере, если рассматривать этот вопрос поверхностно. Вы с Зои имеете одинаковые гаметические права на эти эмбрионы. Но позволь тебя спросить: ты собирался воспитывать этих нерожденных детей в гетеросексуальной семье вместе со своей бывшей женой?

— Да.

— Однако, к сожалению, ваш брак развалился.

— Вот именно! — восклицаю я. — Все пошло не так, как мы планировали. Но в конце концов она, похоже, нашла свое счастье. Возможно, ни вы, ни я так бы не поступили, но зачем мне разрушать ее мечту? Я всегда считал, что она будет хорошей матерью. И она уверяла, что я не обязан выплачивать алименты на ребенка…

— Не торопись! — останавливает меня Уэйд, поднимая руку. — Давай сперва уясним одну деталь. Прежде всего, если ты даже отдашь этих нерожденных детей Зои, ты все равно останешься их отцом. Макс, эти маленькие люди… они уже существуют. Поэтому, даже если они будут расти в семье лесбиянок, ты будешь обязан выплачивать алименты. И даже если твоя бывшая жена сейчас не требует выплачивать их, в любой момент этот ребенок может прийти к тебе и сказать, что ему необходима твоя материальная и эмоциональная поддержка. Зои может говорить, что ты не обязан общаться с ребенком, но не ей принимать подобные решения. — Он складывает руки на груди. — Также ты утверждаешь, что твоя бывшая жена была бы хорошей матерью, — и я нисколько не сомневаюсь, что это правда. А как же твои брат и невестка?

Я смотрю на пастора Клайва.

— Они стали бы лучшими родителями, которых я только могу представить.

— А как насчет любовницы твоей бывшей жены?

— Я мало что о ней знаю…

— Только то, что она хочет забрать у тебя твоих детей, — замечает Уэйд.

Вот все, что мне известно о Ванессе: у меня была жена, жена, которая меня любила, занималась со мной любовью, а теперь неожиданно она спит с другой женщиной, которая соблазнила ее.

Пастор Клайв подходит к большой Библии, лежащей на аналое, и зачитывает вслух:

— «Потому предал их Бог постыдным страстям: женщины их заменили естественное употребление противоестественным; подобно и мужчины, оставив естественное употребление женского пола, разжигались похотью друг на друга, мужчины на мужчинах делая срам и получая в самих себе должное возмездие за свое заблуждение». Вот что Господь говорит о гомосексуализме в Послании к Римлянам, стихи 26—27, — сказал пастор. — Гомосексуализм — это извращение. За которое следует наказывать.

— А что, если родится мальчик, Макс? — спрашивает Уэйд. — Ты хотя бы отдаешь себе отчет, что у него все шансы стать гомосексуалистом, если позволить воспитывать его двум лесбиянкам? Честно говоря, даже если бы Зои получила титул «Мать года», кто в этой семье будет папой? Как твой сын научится быть мужчиной?

Я качаю головой. На этот вопрос у меня нет ответа. Если ребенок попадет к Рейду и Лидди, у него будет самый замечательный отец. Отец, которого я сам искал всю жизнь.

— Лучшее решение, которое ты как отец можешь принять, — продолжает Уэйд, — даже если это будет твое единственное решение в роли отца, — спросить себя, как будет лучше для твоего ребенка.

Я закрываю глаза.

— Из слов пастора Клайва я понимаю, что вы с Зои потеряли много детей, когда пытались забеременеть, — ведет свое Уэйд. — Включая и того, что был почти доношен.

Я чувствую, что у меня в горле стоит ком.

— Да.

— Что ты чувствовал, когда он умер?

Я прижимаю большие пальцы к уголкам глаз. Я не хочу плакать. Не хочу, чтобы они видели мои слезы.

— Адскую боль.

— Если ты испытывал подобное, когда потерял одного ребенка, — спрашивает Уэйд, — как же ты будешь чувствовать себя, когда потеряешь еще троих?

«Прости», — думаю я и даже не понимаю, перед кем сейчас извиняюсь.

— Хорошо, — бормочу я.

— Прошу прощения?

— Хорошо, — повторяю я, поднимая взгляд на Уэйда. — Что мы предпримем дальше?


Когда я возвращаюсь домой после встречи, Лидди крутится в кухне. Печет черничный пирог, хотя сейчас совсем не сезон для ягод. Этот пирог мой любимый.

Она и тесто делает сама. Зои никогда сама не месила тесто. Она считала это бессмысленным занятием, когда компания «Пиллсбери» уже сделала за тебя всю тяжелую работу.

— Это называется «для выполнения особого поручения», — объясняю я. — И означает, что Уэйд Престон, будучи адвокатом из другого штата, имеет право представлять меня в суде, потому что у него есть определенный опыт в этой сфере.

— Значит, у тебя два адвоката? — спрашивает Лидди.

— Наверное. Я еще не встречался с Беном Бенджамином, но Уэйд утверждает, что он знаком с судьями в этом штате и поможет мне разработать лучшую стратегию. Раньше он работал секретарем у судьи О’Нила, и есть шанс, что это дело будет слушаться под его председательством.

Лидди склоняется над столом, раскатывая тесто между двумя слоями пленки. Шарик превращается в идеальный круг, который она подбрасывает и опускает в керамическую форму для выпекания.

— Звучит слишком запутанно.

— Да, но они знают свое дело.

Я не хочу, чтобы она волновалась по этому поводу. Хочу, чтобы она верила: все будет так, как она того желает. Позитивный настрой так же важен, как и проходимость труб, когда речь идет о беременности. По крайней мере, так раньше утверждала гинеколог Зои.

Лидди ложкой выкладывает начинку — из ягод, которые она не дает мне «подъедать», сахара и какого-то белого порошка, но не муки, — на тесто. Сверху она кладет несколько кусочков масла. Потом достает из холодильника второй комок теста, чтобы раскатать верхний слой.

Лидди поднимает пищевую пленку, но, вместо того чтобы раскатывать тесто, сгибается, опирается на стол и закрывает лицо руками.

Она рыдает.

— Лидди! Что случилось?

Она качает головой, отмахиваясь от меня.

Меня охватывает паника. Я должен позвонить Рейду! Должен позвонить в 9-1-1!

— Со мной все в порядке, Макс, — сдавленным голосом произносит она. — Честно.

— Но ты же плачешь!

Она поднимает на меня взгляд. Ее глаза — цвета морских камешков, которые находят на берегу, а потом носят в кармане.

— Потому что я счастлива. Ты сделал меня невероятно счастливой.

Я не понимаю, о чем она говорит, как не могу понять, что чувствую, когда она на секунду прижимается ко мне. Лидди поспешно обнимает меня, возвращается к пирогу и раскатывает тесто, как будто Земля только что не перестала вращаться.


У Бена Бенджамина маленькие круглые очки и напоминающий узкую воронку рот. Он сидит напротив меня в конференц-зале церковного офиса и записывает все, что я говорю, как будто позже будет проходить викторина.

— Как вы разделили имущество? — спрашивает он.

— Каждому свое.

— Что вы имеете в виду?

— Ну, Зои забрала свои музыкальные инструменты, я забрал свой садовый инвентарь. Мы решили, что каждый погашает свои долги. Дóма и другой недвижимости у нас не было.

— В своем окончательном решении вы касались вопроса эмбрионов?

— Нет. Нам не приходило в голову, что они тоже имущество.

Уэйд подается вперед.

— Разумеется, нет. Они — люди.

Бен делает пометку в своем блокноте.

— Следовательно, когда вы сами представляли себя в суде, оба допустили добросовестное заблуждение. Вы забыли во время бракоразводного процесса обсудить судьбу этих маленьких… людей… находящихся замороженными в пробирках. Верно?

— Видимо, да, — соглашаюсь я.

— Нет, вы уверены в этом, — поправляет меня Бен. — Потому что именно с этого мы и начнем дело. Вы не понимали, что во время развода необходимо было поднять и этот вопрос, поэтому мы подаем иск в суд по семейным делам.

— А что, если Зои первая подаст иск? — спрашиваю я.

— Поверьте мне, — заверяет Уэйд, — клиника и пальцем не пошевелит, не получив согласие от вас обоих или до решения суда. Но я собираюсь позвонить в клинику и убедиться в этом.

— Но даже если мы обратимся в суд, не решит ли судья, что я просто затеял склоку, а на самом деле хочу отдать своих детей? Я к тому, что Зои хочет забрать их себе.

— Это неопровержимый аргумент, — соглашается Бен, — но только вы оба имеете равные права на эти эмбрионы…

— На нерожденных детей, — поправляет Уэйд.

Бен вскидывает голову.

— Верно. Детей. У вас столько же прав распоряжаться их судьбой, как и у вашей бывшей жены. Даже если бы вы захотели их уничтожить…

— Чего он, разумеется, не хочет, — вносит свою лепту пастор Клайв.

— Разумеется, но если бы захотел, то суд вынужден был бы уважать ваше решение.

— Суд больше всего печется об интересах ребенка, — добавляет Уэйд. — Ты слышал этот термин. А здесь приходится выбирать между традиционной христианской семьей и союзом людей, который даже близко не подходит под это описание.

— Мы вызовем в качестве свидетелей вашего брата с женой. Они станут главным и весомым аргументом в суде, — говорит Бен.

Я провожу ногтем большого пальца по выемке на столе. Вчера вечером Лидди с Рейдом подыскивали в Интернете имя ребенку. «Джошуа — звучит красиво», — сказал Рейд. Лидди предложила назвать Мейсон. «Слишком современное», — возразил Рейд. На что Лидди ответила: «А что думает Макс? Он должен сказать свое слово».

Я кладу ладони на стол.

— Кстати, о суде… Наверное, следовало обговорить это раньше, но я не могу позволить себе нанять даже одного адвоката, не говоря уже о двух.

Пастор Клайв кладет руку мне на плечо.

— Об этом можешь не беспокоиться, сынок. Церковь берет все расходы на себя. В конце концов, этот процесс привлечет к нам повышенное внимание.

Уэйд откидывается на спинку кресла, на его лице расплывается улыбка.

— Внимание… — говорит он. — В привлечении внимания я дока.

Зои


Мне нравится Эмма. И Элла. И Ханна.

Мы лежим на полу гостиной в окружении всех книг с вариантами детских имен, которые только смогли найти в соседнем книжном магазине.

— А если цветочные имена? — предлагает Ванесса. — Роза? Лилия? Дейзи?[16] Мне всегда нравилось имя Дейзи.

— А как насчет имен для девочек, которые могут носить и мальчики? — предлагаю я. — Например, Стиви. Или Алекс.

— В таком случае мы бы вдвое сократили время поиска, — соглашается Ванесса.

Я беременела трижды и раньше всегда избегала этого — надежды. Значительно легче не расстраиваться, когда не питаешь никаких надежд.

Однако на этот раз я не могу удержаться. Видимо, что-то в разговоре с Максом заставляет меня верить, что все может получиться.

В конце концов, он же не отказался сразу, как я боялась.

А это означает, что он все еще думает.

Наверное, это хороший знак, правда?

— Джо, — предлагает Ванесса. — Прелестное имя.

— Если бы ты была самкой кенгуру… — Я переворачиваюсь на спину и смотрю на потолок. — Клауд.

— Ни в коем случае! Никаких имен в стиле хиппи. Никаких Клауд, Рейн или Мэдоу[17]. Представь, что когда-то бедняжке исполнится девяносто и он будет жить в доме престарелых…

— Я сейчас не об именах, — говорю я. — Я подумала о детской. Мне всегда казалось, что было бы спокойнее засыпать, любуясь на облака, нарисованные на потолке.

— Клёво! Думаешь, в «Желтых страницах» найдется телефончик Микеланджело?

Я как раз швыряю в нее подушкой, когда раздается звонок в дверь.

— Ты кого-то ждешь? — удивляюсь я.

Ванесса качает головой.

— А ты?

На пороге стоит улыбающийся мужчина. У него на голове красная бейсболка, одет он в футболку с логотипом «Ред Сокс» и совершенно не похож на серийного убийцу, поэтому я открываю дверь.

— Вы Зои Бакстер? — спрашивает он.

— Да.

Он достает из заднего кармана пачку голубых листов.

— Это вам. Повестка в суд.

Я разворачиваю документ, и на меня со страницы прыгают слова:


Просит достопочтенный суд

присудить ему право полностью распоряжаться и предоставить опеку над его нерожденными детьми

желает отдать их в подходящую полноценную семью


Я опускаюсь на пол и продолжаю читать.


В подтверждение вышесказанного сим констатирую:

1. Истец является биологическим отцом этих нерожденных детей, которые были зачаты во время гетеросексуального, благословленного Господом, законного брака, чтобы вырастить и воспитать их в законном, гетеросексуальном браке, благословленном Господом.

2. После зачатия этих нерожденных детей стороны развелись.

3. После развода ответчица стала вести распутный, порочный гомосексуальный образ жизни.

4. Ответчица обратилась в клинику, чтобы завладеть этими нерожденными детьми и подсадить их своей любовнице-лесбиянке.


— Зои!

Голос Ванессы звучит откуда-то издалека. Я слышу ее, но не могу пошевелиться.

— Зои! — снова окликает она и выхватывает документы у меня из рук.

Я открываю рот, но не издаю ни звука. Нет слов, чтобы описать такое чудовищное предательство.

Ванесса так быстро пролистывает страницы, что мне кажется, они сейчас вспыхнут ярким пламенем.

— Что за ерунда?

Затишье — всего лишь дым и зеркала. Тебя могут ранить, даже не нанося удар.

— Это от Макса, — говорю я. — Он пытается отнять нашего ребенка.

Ванесса


В 2008 году сразу после Дня благодарения одна женщина на смертном одре призналась, что сорок два года назад убила двух девушек за то, что они смеялись над ней, потому что она была лесбиянкой. Шэрон Смит зашла в кафе-мороженое в Стаунтоне, штат Виргиния, где работали все трое, чтобы сказать, что завтра на работу выйти не сможет. По сведениям полиции, слово за слово — и она их застрелила.

Не знаю, зачем она взяла с собой автоматический пистолет калибра 6,35 мм, когда шла в кафе-мороженое, но я могу понять, что ею двигало. В особенности сейчас, когда стою, держа в руках это смешное исковое заявление от бывшего мужа Зои.

То самое, в котором меня называют распутной и отклоняющейся от нормы.

Меня охватило чувство, которое, как я считала, осталось во временах студенчества, когда девчонки в раздевалке обзывали меня лесби и отодвигались от меня, потому что были уверены, что я стану на них пялиться. Или когда на танцах меня зажал в темном углу и облапал какой-то ублюдок из футбольной команды, который поспорил с приятелями, что сможет превратить меня в настоящую девушку. Меня наказывали просто за то, что я оставалась сама собой, и мне так хотелось сказать: «А какое вам до меня дело? Почему бы вам не заняться собой?»

И хотя я не приветствую насилия, чтобы мое поведение и на самом деле нельзя было назвать распутным и девиантным, в это мгновение я пожалела, что у меня не хватает смелости известной писательницы-феминистки Шэрон Смит.

— Сейчас я позвоню этому сукиному сыну! — грозится Зои.

Не помню, чтобы она так расстраивалась. Ее лицо стало просто пунцовым, она плачет и одновременно извергает проклятия. Она с такой силой жмет на кнопки телефона, что трубка выпадает у нее из рук. Я поднимаю ее, включаю громкую связь и кладу на кухонный стол, чтобы обеим было слышно.

Откровенно говоря, я даже удивлена, что Макс вообще снял трубку.

— Мне нельзя с тобой разговаривать. Мой адвокат сказал, что…

— Почему? — перебивает его Зои. — Почему ты так со мной поступаешь?

Повисает долгое молчание — настолько долгое, что мне начинает казаться, что Макс положил трубку.

— Ты тут ни при чем, Зои. Я так поступаю ради наших детей.

Когда на том конце провода раздаются гудки, Зои хватает телефон и швыряет его через всю кухню.

— Он ведь не хочет иметь детей, — плачет она. — Как он собирается поступить с эмбрионами?

— Не знаю.

Мне ясно одно: для Макса здесь дело не в детях. Все дело в Зои, в том образе жизни, который она ведет.

Другими словами, ее наказывают за то, что она просто хочет быть собой.

Неожиданно перед моим мысленным взором вспыхивает воспоминание о том, как рыдала моя мама, когда однажды повела меня к доктору на прививку. Мне было пять лет, и естественно, что я до смерти боялась уколов. Я практически все утро учащенно дышала из-за боязни грядущей боли, и было вполне предсказуемым, что я вся сжалась в комок, пытаясь увернуться от медсестры. Однако при звуке маминых рыданий я тут же замерла. В конце концов, не ей же будут делать прививку?

«Мне больно, — попыталась объяснить она, — если больно тебе».

Я была слишком мала и воспринимала все чересчур буквально, чтобы до конца понять смысл ее слов, и до настоящего момента я никого не любила настолько сильно, чтобы понять, что мама имела в виду. Но, видя Зои в таком состоянии, зная, что самая заветная мечта ускользает у нее из рук, — честно, я даже дышать не могу. Я ничего не вижу, у меня перед глазами все полыхает огнем.

Поэтому я оставляю ее в кухне и направляюсь в спальню. Опускаюсь на колени перед тумбочкой и начинаю шарить в старых непрочитанных выпусках журнала «Школьный психолог» и рецептах, которые я вырезала по средам из газеты, намереваясь когда-нибудь приготовить по ним, но так и не находила для этого времени. Под несколькими выпусками журнала лежит экземпляр бюллетеня «Право выбора» — журнала для транссексуалов, лесбиянок, геев, бисескуалов и неопределившихся. На обороте раздел объявлений: «АЗПГЛ. Адвокаты и защитники прав геев и лесбиянок. Уинтре-стрит, Бостон».

Я хватаю бюллетень и несу его в кухню, где над столом увядает Зои. Я поднимаю телефон, улетевший под подоконник, и набираю номер, указанный в объявлении.

— Здравствуйте, — отрывисто говорю я. — Меня зовут Ванесса Шоу. Моей жене только что прислали повестку в суд. На нее подал иск ее бывший муж. Он пытается получить опеку и право распоряжаться замороженными эмбрионами, которыми мы рассчитывали воспользоваться, чтобы завести ребенка. А он превращает все это в протестантское, правое, ударяющее по правам геев дело, создающее прецедент. Вы можете нам помочь?

Слова льются яростным потоком. Зои поднимает со стола голову и широко распахнутыми глазами смотрит на меня.

— Да, — говорю я секретарю, — я подожду.

В трубке звучит приглушенная музыка. Именно Зои рассказала мне, что компания, которая придумала эту чудовищную, набившую оскомину фоновую музыку, в 2009 году обанкротилась. Она назвала это музыкальной кармой.

Зои подходит ко мне, берет у меня из рук бюллетень и читает объявление о юридических услугах.

— Если Макс хочет войны, — говорю я ей, — он ее получит.


Когда мне было двадцать четыре года, я сломала лодыжку, играя в хоккей на следующий день после Рождества. Треснула именно малая берцовая кость, и хирург прикрепил к моей кости металлическую пластину (я люблю повторять, что именно тогда мужчине удалось в последний раз уложить меня в постель). И хотя в больницу меня приходили навещать игроки моей команды, маме пришлось переехать ко мне, потому что я стала совершенно недееспособной. Я могла передвигаться по дому на костылях, но не могла сходить сама в туалет. Не могла выбраться из ванной. Я вообще не могла никуда выйти, потому что костыли разъезжались на мерзлой земле.

Если бы не мама, мне, наверное, довелось бы существовать на водопроводной воде, соленых крекерах и ужасных мыльных операх.

Но мама героически помогала мне залезать в ванну и вылезать из нее. Мыла мне голову в раковине, чтобы я не упала. Возила на прием к врачу, забивала продуктами холодильник и убирала в доме.

В ответ я жаловалась и ворчала на нее, потому что на самом деле злилась на себя. В конце концов я перегнула палку. Она швырнула тарелку с приготовленной для меня едой — горячий сандвич с сыром, если память меня не подводит, потому что я, помню, брюзжала, что сыр американский, а не голландский, — и вышла за дверь.

«Отлично! — сказала я себе. — Сама справлюсь».

И справлялась. По крайней мере, первые три часа. А потом мне захотелось п´исать.

Я доковыляла на костылях до туалета, но не смогла усесться на унитаз, потому что боялась упасть. Закончилось тем, что я, стоя на одной ноге, поп´исала в пустую кофейную чашку, а потом упала на кровать и позвонила маме.

«Прости меня! — рыдала я. — Я без тебя беспомощна!»

«Вот тут ты ошибаешься, — возразила мама, — ты не беспомощная. Тебе просто нужна помощь. А это большая разница».


На письменном столе Анжелы Моретти стояла запечатанная стеклянная банка, а внутри плавало нечто, напоминающее сушеную сливу.

— А-а, — сказала она, заметив мое любопытство, — это с моего последнего дела.

Мы с Зои взяли выходной, чтобы встретиться с Анжелой у нее в конторе в центре Бостона. Она напоминает мне фею Динь-Динь — хрупкая, произносящая сто слов в минуту. Когда она поднимает банку и придвигает ближе ко мне, ее черные кудри подрагивают.

— Что это?

— Яичко, — отвечает Анжела.

Неудивительно, что я его не узнала. Сидящая рядом со мной Зои давится и заходится кашлем.

— Одному идиоту откусили его во время пьяной драки в баре.

— И он сохранил его на память? — Я не верю своим ушам.

— В формальдегиде. — Анжела пожимает плечами. — Мужчины… — говорит она, как будто этим все объясняется. — Я представляла интересы его бывшей жены. Сейчас она состоит в однополом браке, а этот урод не позволяет ей видеться с детьми. Она принесла это мне на сохранение, потому что, по ее словам, для него это самый важный в мире предмет. Я сберегла его, потому что мне понравилась сама идея подержать истца за яйца.

Мне сразу понравилась Анжела — и не потому, что хранит на своем столе репродуктивный орган. Мне она нравится потому, что, когда мы с Зои вошли к ней в контору, никто ни капли не удивился, заметив, что мы держимся за руки, — из солидарности или на нервной почве. Мне нравится Анжела еще и потому, что она на нашей стороне, и мне даже не пришлось ее переманивать.

— Мне на самом деле очень страшно, — признается Зои. — Я просто не могу поверить, что Макс может так поступить.

Анжела достает блокнот и дорогую на вид шариковую ручку.

— Знаешь, жизнь иногда меняет людей. Мой двоюродный брат, Эдди, был самой последней сволочью на севере Нью-Джерси, пока не попал на войну в Персидском заливе. И я говорю не только о своенравном характере — он был из тех ребят, которые обязательно попытаются сбить белку, если та будет перебегать дорогу перед их машиной. Не знаю, что уж Эдди повидал в пустыне, но он, когда вернулся домой, стал монахом. Истинная правда!

— Вы сможете нам помочь? — спрашиваю я.

Зои прикусывает губу.

— И скажите, сколько будут стоить ваши услуги.

— Ни копейки, — отвечает Анжела. — И я говорю в буквальном смысле. Наша организация некоммерческая. Мы уже более тридцати лет защищаем в Новой Англии гражданские права геев, лесбиянок, транссексуалов, бисексуалов и неопределившихся. Мы довели до суда дело, ставшее прецедентом, — дело «Гудридж против Министерства здравоохранения», в котором утверждалось, что неконституционно запрещать геям вступать в брак, — и в результате Массачусетс стал первым штатом, где узаконили однополые браки еще в две тысячи четвертом году. Мы отстаивали права геев на усыновление, чтобы сожитель или сожительница биологического родителя ребенка могли усыновить этого ребенка и стать ему вторым законным родителем, при этом биологическая мать не лишается своих прав. Мы бросили вызов федеральному Закону о защите брака. Ваш случай соответствует именно нашему профилю, — говорит Анжела, — равно как и случай твоего бывшего мужа соответствует тому, чем занимается Уэйд Престон.

— Ты знакома с этим адвокатом? — спрашиваю я, тоже переходя на «ты».

Она хмыкает.

— Знаешь, чем отличаются друг от друга Уэйд Престон и гриф? Программой лояльности авиакомпании. Уэйд — свихнувшийся гомофоб, который путешествует по стране, пытаясь заставить правительства штатов внести изменения в свои конституции и запретить однополые браки. Он — Анита Брайант и Джесси Хелмс нашего тысячелетия в одном флаконе, к тому же засунутый в костюм от «Армани». Но он играет жестко и грубо, поэтому процесс будет не из приятных. Он наверняка привлечет средства массовой информации и поставит суд на уши, потому что захочет склонить общественность на свою сторону. Он представит вас как наглядный пример не состоящих в законном браке нехристей, которые недостойны воспитывать ребенка. — Анжела переводит взгляд с меня на Зои. — Я должна знать, что вы обе готовы к этой долгой борьбе.

Я беру Зои за руку.

— Абсолютно.

— Но мы состоим в браке, — возражает Зои.

— Только не по законам великого штата Род-Айленд. Если бы дело рассматривалось в суде Массачусетса, ваши позиции были бы намного прочнее, чем в вашем родном штате.

— А как же миллионы традиционных пар, которые не состоят в браке, но воспитывают детей? Почему никто не подвергает сомнению их родительские способности?

— Потому что Уэйд Престон сделает все, чтобы это дело рассматривалось как вопрос о предоставлении опеки, даже несмотря на то, что мы говорим не о детях, а об имуществе. А поскольку дело касается опеки, под прицелом окажется ваш моральный облик.

Зои качает головой.

— Биологически это мой ребенок.

— На это тебе возразят, что это ребенок и Макса тоже. У него столько же прав на эти эмбрионы, как и у тебя. А Престон станет убеждать, что у отца более высоконравственные планы на этих нерожденных детей.

— Ну, Макса трудно назвать образцовым отцом-христианином, — говорю я. — Он не женат. Бывший алкоголик.

— Отлично, — бормочет Анжела, записывая это себе в блокнот. — Это может пригодиться. Но мы все еще не знаем, как Макс намерен поступить с этими эмбрионами. Наша задача — представить вас любящей, преданной парой, которая крепко стоит на ногах и пользуется уважением коллег.

— И этого будет достаточно? — удивляется Зои.

— Не знаю. Мы не в состоянии контролировать дикую гонку, которую намерен начать Уэйд Престон, но у нас сильные позиции, и мы не позволим ему подмять нас под себя. А сейчас мне нужно больше узнать о вас. Когда вы поженились?

— В апреле, в Фолл-Ривере, — отвечаю я.

— А где проживаете в настоящий момент?

— В Уилмингтоне, штат Род-Айленд.

Анжела делает пометки.

— Проживаете вместе?

— Да, — отвечаю я. — Зои переехала ко мне.

— У вас собственный дом?

Я киваю.

— В нем три спальни. Для детей у нас достаточно места.

— Зои, — продолжает задавать вопросы Анжела, — я знаю, ты лечилась от бесплодия и не имеешь детей. А ты, Ванесса? Ты когда-нибудь была беременна?

— Нет.

— Но у нее нет проблем с бесплодием, — добавляет Зои.

— Я думаю, что нет. Лесбиянкам не от кого беременеть, поэтому никогда не знаешь наверняка.

Анжела усмехается.

— Давайте немного поговорим о Максе. Когда вы были женаты, он пил?

Зои опускает глаза.

— Иногда я находила спрятанную бутылку, но тут же ее выбрасывала. Он знал, что я выливаю спиртное, — в конце концов, он сам относил пустые бутылки в утилизацию. Но мы никогда об этом не говорили. Если я находила тайник, то выливала содержимое бутылки в раковину, а он начинал вести себя как образцовый муж: предлагал помассировать спинку, водил в ресторан… Это продолжалось до того момента, пока я не находила очередную бутылку в мешках для пылесоса или за лампочками в туалете.

— Макс когда-либо прибегал к насилию?

— Нет, — отвечает Зои. — Мы прошли через ад, пытаясь завести ребенка, но я ни секунды не сомневалась в том, что он меня любит. Сейчас слова, которые срываются с губ Макса, совершенно не его. Так мог бы сказать его брат.

— Брат?

— До нашего знакомства с Максом о нем пекся Рейд, он же отправил его в организацию анонимных алкоголиков. Рейд член церкви Вечной Славы, куда теперь ходит и Макс. Макс живет у брата.

— Знаете, как называется монашка, которая успешно сдает экзамен, дающий ей право заниматься юридической практикой? — спрашивает Анжела, лениво просматривая исковое заявление, которое я, предварительно позвонив, отправила ей по факсу. — Сестра в законе[18].

Сидящая рядом Зои смеется.

— Вот это другой разговор! — восклицает Анжела. — Пока адвокат может смешно шутить, надежда еще жива. А шуток я знаю миллион. — Она кладет факс на стол. — Здесь много религиозных терминов. А не мог Рейд повлиять на решение Макса подать иск?

— Или Клайв Линкольн, — отвечает Зои. — Он пастор этой церкви.

— Приятный мужчина, — отвечает Анжела, закатывая глаза. — Однажды он выплеснул на меня ведро краски на ступеньках суда в Массачусетсе. Макс всегда был религиозен?

— Нет. Когда мы поженились, то даже прекратили ходить в гости к Рейду с Лидди, потому что стало казаться, что нам постоянно читают проповеди.

— Как тогда Макс относился к гомосексуализму? — задает следующий вопрос Анжела.

Зои прикрывает глаза.

— Не помню, чтобы мы вообще затрагивали эту тему. Я к тому, что открыто он не выражал свою нетерпимость, но, с другой стороны, и за права геев не ратовал.

— Сейчас у Макса есть девушка?

— Не знаю.

— Когда вы сообщили ему, что хотите подсадить эти эмбрионы, он вам сказал что-нибудь о том, что имеет на них виды?

— Нет. Он ответил, что подумает, — призналась Зои. — Я вернулась домой и сказала Ванессе, что, мне кажется, все будет хорошо.

— Что ж, люди часто оказываются не теми, кем мы их считаем. — Анжела откладывает блокнот. — Давайте обсудим, как будет проходить сам процесс. Зои, ты знаешь, что должна будешь давать показания. И ты тоже, Ванесса. Вы должны будете откровенно, ничего не скрывая, рассказать о своих отношениях, хотя на вас может обрушиться град упреков даже в наши дни. Я сегодня утром позвонила секретарю и узнала, что дело будет вести судья О’Нил.

— Это хорошо? — спрашиваю я.

— Нет, — прямо отвечает Анжела. — Знаете, как называют адвоката, у которого коэффициент умственного развития равен пятидесяти, нет? Ваша честь. — Она хмурится. — Патрик О’Нил должен идти на пенсию — лично я молюсь об этом вот уже целых десять лет. У него крайне традиционные, консервативные взгляды.

— Мы можем поменять судью? — интересуется Зои.

— К сожалению, нет. Если бы можно было менять судей только потому, что нам не нравятся те, кого нам назначили, мы бы постоянно заявляли об отводах судей. Тем не менее даже такой консерватор, как О’Нил, должен руководствоваться законом. А по закону у нас очень сильная позиция.

— Каким был исход подобных дел в Род-Айленде?

Анжела смотрит на меня.

— Прецедентов еще не было. Мы делаем закон.

— Следовательно, — бормочет Зои, — исход дела неизвестен.

— Послушай, — говорит Анжела. — Я бы лично судью О’Нила не выбрала, но мы имеем то, что имеем. А потому представим наше дело таким образом, чтобы он понял: вы двое лучше других сможете распорядиться этими эмбрионами. Главный довод Уэйда Престона базируется на том, что нет ничего прекраснее традиционной семьи, однако Макс не женат. У него нет даже собственного дома, где мог бы расти ребенок. С другой стороны, вы обе являетесь образцом верной, любящей, интеллигентной пары. Вы первые в клинике подняли вопрос об использовании эмбрионов. В конце концов дело сведется к тому, что на одной чаше весов будете вы, на другой — Макс. И даже такой судья, как Патрик О’Нил, сообразит, что по чем.

Неожиданно у нас за спиной раздался негромкий стук в дверь. В кабинет заглядывает секретарша.

— Анжела! Пришел посетитель, которому ты назначала на одиннадцать.

— Отличный малый, вы должны с ним познакомиться. Он транссексуал и хочет попасть в школьную футбольную команду, но пока ему еще не сделали операцию, а тренер говорит, что не может позволить себе расходы на отдельный гостиничный номер. Так что выиграем и это дело. — Анжела встает. — Я позвоню вам, скажу, что делать дальше, — обещает она. — Может быть, у вас есть вопросы?

— У меня есть один, — отвечает Зои, — но он несколько личный.

— Хочешь знать, не лесбиянка ли я?

Зои вспыхивает.

— Ну… да… Если не хочешь, можешь не отвечать.

— Я традиционной ориентации. Традиционнее не бывает. У нас с мужем трое озорников, и в доме постоянно все вверх дном.

— Но ты… — Зои замолкает. — Ты же работаешь здесь…

— Я до безумия люблю курицу «гунбао» — классическое блюдо сычуаньской кухни, но на сто процентов уверена, что во мне нет примеси восточной крови. Мне нравятся романы Тони Моррисона и фильмы Тайлера Перри, хотя я не чернокожая. — Анжела улыбается. — Я традиционной ориентации, Зои. И счастлива замужем. А работаю я здесь, потому что считаю, что и вы имеете право на счастье.


Не могу с уверенностью сказать, когда я начала убеждать себя, что у меня никогда не будет детей. Разумеется, я еще достаточно молода, но ситуация в корне меняется, если ты лесбиянка. К тому же, в отличие от людей с традиционной ориентацией, от которых ожидается, что они пойдут по проторенной дорожке, ведущей к браку и детям, однополой паре необходимо приложить серьезные усилия и вложить немало средств, чтобы завести ребенка. Лесбиянкам нужен донор спермы, геям — суррогатная мать. Или мы вынуждены погружаться в волокиту с усыновлением, где однополым парам часто дают от ворот поворот.

Я никогда не принадлежала к тем девчонкам, которые мечтают о детях и примеряют на себя роль мамочек, баюкая плюшевых медвежат. Поскольку я была единственным ребенком в семье, мне не довелось заботиться о младших братьях и сестрах. До Зои у меня уже несколько лет не было серьезных отношений. Если бы пришлось выбирать, я бы с радостью выбрала любовь без продолжения рода.

Кроме того, я убедила себя, что у меня уже есть дети. Почти шестьсот человек из средней школы Уилмингтона. Я выслушиваю их, плачу вместе с ними, уверяю их, что завтра все будет казаться не таким ужасным, как сегодня. Я не перестаю думать даже о выпускниках, общаюсь с ними в Интернете. Мне приятно узнавать, что, как я и обещала, все сложилось хорошо.

Но в последнее время я много думаю.

Что, если бы я была настоящей, а не всеобщей второй мамой между восемью утра и тремя часами дня? Что, если бы на школьный бал я пришла как зритель, а не выступала с речью? А что, если бы однажды я оказалась по другую сторону стола школьного психолога, прося за свою дочь, которая отчаянно хотела бы попасть на занятия по английскому языку, когда все классы уже укомплектованы?

До сих пор я еще никогда не чувствовала зарождающуюся внутри себя крошечную жизнь. Но могу поспорить, что это ощущение чем-то напоминает надежду. Как только почувствуешь надежду, сразу ощутишь, когда ее потеряешь.

У нас с Зои нет детей, но мы позволили себе мечтать о ребенке. И признаюсь вам: с этого момента я пропала.

Утро выдалось кошмарное. Одного старшеклассника временно исключили из школы за то, что он поломал автомат, напившись сиропа от кашля, чтобы поймать кайф. Но сейчас все спокойно. Я бы позвонила Зои, но знаю, что ей некогда. Чтобы поехать к адвокату, ей пришлось отпроситься в больнице; из-за этого она отложила урок с Люси, чтобы иметь возможность несколько часов провести в детском ожоговом отделении. Стоит май, у меня самой по горло работы, но вместо того чтобы заниматься своими прямыми обязанностями, я включаю компьютер и набираю в поисковике слово «беременность».

Щелкаю по первому же сайту.

«Срок три-четыре недели: ваш ребенок размером с маковое зернышко.

Седьмая неделя: ваш ребенок размером с ягоду черники.

Девятая неделя: ваш ребенок размером с оливку.

Девятнадцатая неделя: ваш ребенок размером с манго.

Двадцать шестая неделя: ваш ребенок размером с баклажан.

Роды: ваш ребенок размером с арбуз».

Я прижимаю руки к животу. Кажется невероятным, что он вскоре может стать кому-то домом. По крайней мере, кому-то размером с оливку. Почему все описывается на примерах овощей и фруктов? Неудивительно, что беременные женщины постоянно хотят есть.

Неожиданно в мой кабинет врывается Люси.

— Какого черта! — кричит она.

— Выбирай выражения! — отвечаю я.

Она закатывает глаза.

— Знаете, если я нахожу время, чтобы встретиться с ней, она могла бы хоть из вежливости не пропускать урок!

Я без труда понимаю, почему злится Люси: на самом деле она огорчена из-за того, что урок пришлось отложить. И что — но она скорее умрет, чем признается в этом! — ей нравятся уроки Зои.

— Я оставила записку на твоем шкафчике, — отвечаю я. — Ты не получала?

Таким образом мы в школе общаемся: оставляем на шкафчиках записки, что нужно посетить школьного психолога или педсовет, даже объявления о школьном чемпионате по хоккею на траве.

— К своему шкафчику я даже не приближаюсь. В прошлом году кто-то положил туда дохлую мышь, просто чтобы посмотреть на мою реакцию.

Чудовищно, но не удивительно. Подростки не устают изумлять меня своей изобретательностью и жестокостью.

— На этой неделе у Зои немного сдвинулось расписание, ей пришлось кое-что перенести. Она придет на следующей неделе.

Люси не спрашивает меня, откуда я это знаю. Она и понятия не имеет, что ее музыкальный терапевт — моя жена. Однако известие о том, что Зои исчезла не навсегда, похоже, примиряет ее с действительностью.

— Значит, она придет, — повторяет Люси.

Я киваю.

— А ты этого хочешь?

— Если она меня бросит, ее поступок идеально, черт побери, впишется в мою жизнь! Понадеешься на человека, а он тебя кинет.

Люси поднимает на меня глаза.

— Выбирай выражения! — произносим мы одновременно.

— Ваш урок на барабанах был очень интересным, — говорю я, вспоминая импровизированный рок-концерт в столовой.

После этого экспромта я целый час провела в кабинете директора, пытаясь объяснить пользу музыкальной терапии для склонных к суициду подростков. А потому повторная чистка кастрюль, сковородок и половников — ничтожная плата за психическое здоровье.

— Для меня раньше никто ничего подобного не делал, — признается Люси.

— Что ты имеешь в виду?

— Зои знала, что ей попадет. Но ей было плевать. Вместо того чтобы заставлять меня делать то, что я должна делать, или быть тем, кем все хотят меня видеть, она совершила настоящее безумие. Это было… — Люси запинается, пытаясь подобрать слова. — Это было чертовски смело, вот как!

— Возможно, Зои дает тебе свободу почувствовать себя самой собой.

— Возможно, вы тратите время, отведенное на музыкальную терапию, возомнив себя Фрейдом.

Я усмехаюсь.

— Тебя не проведешь.

— Ваши мысли на лбу написаны.

— Люси, не забывай, — напоминаю я, — через два месяца каникулы.

— Это вы мне говорите? Да я дни считаю!

— Что ж, если ты собираешься и летом заниматься музыкальной терапией, об этом надо побеспокоиться заранее.

Люси переводит взгляд на меня. Я вижу, что об этом она даже не думала: когда в июне закончатся уроки, закончатся все школьные занятия, включая психологические сеансы, проводимые в школе.

— Уверена, Зои согласится заниматься с тобой летом, — успокаиваю я. — А я с радостью дам вам ключи, чтобы вы могли заниматься в школе.

Она задирает подбородок.

— Посмотрим! На самом деле мне все равно.

Но она хочет, очень. Просто ей трудно признаться в этом.

— Тебе следует быть честной, Люси, — говорю я, — у тебя значительный прогресс. Во время вашего первого с Зои занятия ты не могла дождаться, когда вырвешься из этого кабинета, а посмотри на себя сейчас. Ты злишься, что она отменила занятие.

Люси сверкает глазами, и мне кажется, что сейчас она пошлет меня куда-нибудь в анатомически непроходимое место, но она только пожимает плечами.

— Она зацепила меня. Но… в хорошем смысле. Сродни тому, как стоишь на берегу океана и кажется, что ты управляешь ситуацией, но когда в очередной раз опускаешь глаза, то замечаешь, что стоишь уже по колено в воде. И прежде чем ты начинаешь бить тревогу, понимаешь, что на самом деле не прочь поплавать.

Моя рука под столом снова прижалась к животу. Наш ребенок будет размером со сливу, нектарин, танжело. Самый сладкий плод. Неожиданно мне захотелось услышать голос Зои, которая в тысячный раз спрашивает, можно ли утилизировать упаковки от йогурта, брала ли я на прошлой неделе ее голубую блузку, отдала ли ее в чистку. Я хочу провести с ней десять тысяч обычных дней; я хочу этого ребенка как доказательство того, что мы любили друг друга настолько сильно, что случилось чудо.

— Да, — соглашаюсь я. — Она именно такая.


Анжела Моретти обещала позвонить, когда будут новости, но мы не ожидали, что это случится так скоро. Она сказала, что на этот раз хотела бы сама приехать к нам, поэтому мы с Зои приготовили овощную лазанью и открыли вино еще до приезда Анжелы — исключительно на нервной почве.

— А если она не любит лазанью? — спрашивала Зои, перемешивая салат.

— С итальянской фамилией Моретти?

— Это ничего не значит.

— А разве кто-то не любит лазанью? — удивляюсь я.

— Не знаю. Многие.

— Зои, любит она макароны или нет, на исход дела это никак не повлияет.

Она поворачивается, скрестив руки.

— Не нравится мне все это. Если бы речь шла о пустяке, она бы просто сказала по телефону.

— А может, она узнала, что ты готовишь чертовски вкусную лазанью.

Зои роняет щипцы, которыми перемешивает салат.

— Нервы ни к черту, — говорит она. — Не могу это вынести.

— Сначала будет намного хуже, прежде чем забрезжит свет.

Она бросается ко мне в объятия, и целую минуту мы просто обнимаем друг друга, стоя в кухне.

— Сегодня в доме престарелых во время группового сеанса мы звонили в колокольчики, а миссис Гривс встала, пошла в туалет и забыла вернуться, — рассказывает Зои. — Она была нотой фа. Ты даже не представляешь, насколько трудно играть «О благодать!» без ноты фа!

— И куда она пошла?

— Персонал приюта обнаружил ее в гараже. Она сидела в грузовике, который возил стариков по четвергам в бакалейный магазин. Колокольчик они обнаружили в печке примерно через час.

— В работающей?

— Машине? — уточняет Зои.

— Печке.

— Слава богу, нет.

— Мораль сей истории такова: возможно, нам с тобой придется пережить тяжелый судебный процесс, но свои колокольчики мы не потеряли.

Я чувствую, как она улыбается мне в ключицу.

— Я знала, что ты знаешь, как утешить, — говорит Зои.

У входной двери раздается стук. Не успеваю я открыть, как Анжела начинает тараторить:

— Знаешь, что общего между Уэйдом Престоном и донором спермы? Один из трех миллионов шансов стать человеком. — Она протягивает толстую пачку бумаг. — Тайна раскрыта. Теперь нам известно, как Макс собирается поступить с эмбрионами: подарить их брату!

— Что? — Это голос Зои, но он звучит как удар.

— Я не понимаю. — Я листаю документы, но они изобилуют юридической терминологией. — Он не может их просто подарить!

— Он абсолютно уверен, что стоит попробовать, — отвечает Анжела. — Сегодня я получила ходатайство от Бена Бенджамина, местного адвоката, который работает в паре с Уэйдом Престоном. Он хочет привлечь Рейда и Лидди Бакстер в качестве соистцов. Макс присоединяется к этому ходатайству и называет своего брата и невестку будущими реципиентами этих эмбрионов. — Анжела хмыкает. — Угадайте с десяти раз, кто оплачивает толстые счета Уэйда!

— Значит, они просто покупают эмбрионы?

— Они в этом никогда не признаются, но, в сущности, именно это они и делают. Рейд с Лидди оплачивают судебные издержки, они позиционируют себя потенциальными родителями — одним махом Уэйд получает свой гонорар и традиционную христианскую пару, чтобы размахивать ею, как знаменем, перед судьей О’Нилом.

Очень медленно я складываю кусочки мозаики.

— Ты хочешь сказать, что Лидди намерена вынашивать ребенка Зои?

— Таков их план, — подтверждает Анжела.

Я настолько зла, что в буквальном смысле дрожу от гнева.

— Я буду вынашивать ребенка Зои.

Но Анжела уже не слушает, она смотрит на Зои.

— Зои, что с тобой?

Я слишком хорошо знаю эту особенность своей второй половинки: когда она кричит, удар минует быстро; когда ее голос больше напоминает шепот — она в гневе; а сейчас слова Зои фактически не слышны.

— Ты намекаешь, что моего ребенка, ребенка, которого я хочу, чтобы выносила моя жена, которого я сама хочу воспитать… будет вынашивать и воспитывать человек, которого я на дух не переношу? Не спрашивая моего мнения?

Анжела берет у меня из рук бокал с вином и выпивает одним глотком.

— Они намерены просить судью отдать эмбрионы Максу. Потом он будет волен поступать с ними так, как сочтет нужным, — но они скажут судье, что он намерен подарить их Рейду с Лидди, потому что им отлично известно, что это может существенно повлиять на решение суда.

— Почему эти долбаные Рейд и Лидди не могут завести собственных детей? — спрашиваю я.

Зои поворачивается ко мне.

— Потому что у Рейда та же форма мужского бесплодия, что и у Макса. Это генетическая патология. Мы обратились за помощью в клинику, они отправились к Клайву Линкольну.

— Эти эмбрионы зародились в то время, когда Макс и Зои были женаты. Если она хочет ими воспользоваться, как судья может отдать их посторонним людям?

— С их точки зрения и с точки зрения Макса, для этих потенциальных детей будет лучше, если они станут расти в полной гетеросексуальной богатой христианской семье. К тому же Рейд с Лидди не посторонние. Они генетические родственники этим эмбрионам. Слишком близкие родственники, если хотите знать мое мнение. Рейд — их родной дядя, следовательно, его жена родит ему племянницу или племянника. Больше похоже на воссоединение семьи.

— Но Рейд с Лидди могли бы воспользоваться услугами донора. Или пройти через ЭКО, как поступили Макс и Зои. Это последние жизнеспособные яйцеклетки Зои. Это наш последний шанс быть биологическими родителями этого ребенка, — говорю я.

— Именно это я и собираюсь сказать судье, — успокаивает Анжела. — Зои как биологическая мать имеет бесспорные, непосредственные права на эти эмбрионы и намерена вырастить этого ребенка или детей в крепкой, дружной семье. Совсем не похожей на то будущее в аду и сере, которое навязчиво рисует Уэйд Престон.

— И что нам делать? — спрашивает Зои.

— Сейчас мы сядем, и ты мне расскажешь все, что знаешь о Рейде и Лидди Бакстер. Я собираюсь ходатайствовать о том, чтобы не вводить их соистцами в это дело, но у меня такое гаденькое предчувствие, что они все равно проползут, словно черви, — признается Анжела. — Мы будем бороться. Просто борьба становится немного серьезнее.

В это время выключается таймер на печке. У нас сегодня лазанья с соусом собственного приготовления; свежий хлеб с чесноком и салат с грушей, сыром бри и грецкими орехами. Еще пять минут назад мы с Зои пытались приготовить незабываемый обед. На случай, если в юридическом мире есть свои кармические пережитки, Анжела Моретти не понаслышке убедилась бы, насколько хлебосолен этот дом, и в результате на сто десять процентов, душой и сердцем отдалась бы борьбе. Еще пять минут назад обед источал восхитительный аромат.

Теперь же уже никому кусок в горло не лез.

Макс


Представьте себя положительным полюсом магнита, и вам ни при каких обстоятельствах не разрешено прикасаться к отрицательному полюсу, который затягивает подобно черной дыре. Или представьте, что вы выползаете из пустыни и видите женщину с кувшином ледяной воды, но не можете до него дотянуться. Представьте, что прыгаете со здания, но вам не разрешено падать.

Вот когда хочется выпить.

Вот так я чувствую себя, когда мне звонит Зои после того, как получает повестку в суд.

Пастор Клайв знал, что она обязательно позвонит, поэтому велел Рейду не отходить от меня ни на шаг в тот день, когда ей должны были передать бумаги. Рейд взял выходной, и мы пошли на рыбалку на губана, взяв его лодку. У него отличная лодка «Бостон Вейлер», он вывозит своих клиентов порыбачить на макрель и луфаря. Однако губан совсем другое дело. Он живет в местах, где леска обязательно запутается в корягах. Да и крючка не видать, пока не почувствуешь поклевку. Приходится ждать, когда губан заглотнет целого краба, который используется в качестве наживки, или останешься с пустым крючком.

Пока мы за те несколько часов, что рыбачим, еще ничего не поймали.

Для начала мая стоит довольно теплая погода, поэтому мы сняли свитера и уже успели обгореть. Кажется, что лицо у меня сжалось и стянулось, хотя, возможно, это ощущение скорее имеет отношение не к солнцу, а к тому, что я представляю, как Зои открывает дверь…

Рейд лезет в холодильник и достает две холодные бутылки безалкогольного пива.

— Рыба сегодня явно не хочет ловиться, — говорит он.

— Похоже на то.

— Придется придумывать для Лидди какую-нибудь правдоподобную историю, — продолжает Рейд, — чтобы избавить себя от чрезмерного унижения.

Я искоса смотрю на брата.

— Мне кажется, ей все равно, принесем мы рыбу или нет.

— И все же никому не хочется признавать, что его перехитрил обитатель подводных пещер.

Рейд подматывает леску и насаживает очередного краба. Именно брат научил меня насаживать червяка на крючок, однако когда я попробовал — меня вырвало. Брат был рядом, когда я поймал свою первую озерную форель, и по его виду можно было решить, что я выиграл в лотерею.

Из него на самом деле получился бы хороший отец.

Как будто прочитав мои мысли, Рейд поднимает голову и широко улыбается.

— Помнишь, как я учил тебя забрасывать удочку? А твой крючок угодил в мамину соломенную шляпку, и она оказалась в озере!

Я не вспоминал об этом много лет. Я киваю.

— Возможно, твой сын окажется более способным учеником.

— Или дочь, — говорит Рейд. — Может, она тоже станет заядлой рыбачкой.

Он так радуется этому предположению. Стóит посмотреть на его лицо, и я практически вижу будущее его ребенка: первое сольное выступление, выпускной альбом, танец отца с невестой на свадьбе. Все эти годы я его недооценивал. Я полагал, что его волнует только работа, но сейчас я вижу, что, вероятно, он ушел с головой в работу, потому что хотел семью, которой у него не было. Слишком больно, когда тебе об этом напоминают изо дня в день.

— Макс, эй! — окликает Рейд, и я поднимаю глаза. — Как думаешь, мой ребенок… Как думаешь, он будет меня любить?

Я нечасто видел, чтобы Рейд настолько в себе сомневался.

— Ты о чем? — удивляюсь я. — Разумеется, будет.

Рейд потирает шею. Эта ранимость делает его… более человечным.

— Ты так уверенно говоришь, — замечает он. — Но мы ведь не особенно любили своего старика.

— Сейчас совершенно другое дело, — успокаиваю я. — Папа был не ты.

— Почему это?

Мне приходится на секунду задуматься.

— Ты никогда не прекращаешь заботиться о других, — говорю я. — А он никогда и не начинал.

Рейд впитывает мои слова и улыбается в ответ.

— Спасибо, — благодарит он. — Для меня очень важно знать, что ты доверяешь мне быть отцом.

Конечно, доверяю. Теоретически трудно найти родителей лучше, чем Рейд и Лидди. Внезапно меня пронзило воспоминание о том, как я сижу на кровати с калькулятором в руках и пытаюсь подсчитать, насколько сильно мы с Зои залезли бы в долги, если бы не только воспользовались ЭКО, но в конечном счете нам пришлось бы оплачивать визиты педиатра, покупать подгузники, еду и детскую одежду. Зои скомкала мои подсчеты. «Если не получается на бумаге, — сказала она тогда, — это абсолютно не означает, что в реальной жизни мы бы не придумали, как свести концы с концами».

— Это же естественно, верно? Немного нервничать, когда должен стать отцом?

— Ты — образец для подражания не потому, что очень умен и знаешь все правильные ответы, — медленно говорю я, думая, почему я всегда смотрел на него снизу вверх. — Ты — образец для подражания, потому что достаточно умен, что продолжаешь задаваться правильными вопросами.

Рейд меряет меня взглядом.

— Знаешь, ты очень изменился. Изменилась твоя манера выражаться, ты принимаешь другие решения. Серьезно, Макс. Ты уже не такой, как был раньше.

Я всю жизнь ждал похвалы брата. Тогда почему у меня такое чувство, что сейчас меня стошнит?

Внезапно звонит телефон. Мы удивились не потому, что отплыли от берега Род-Айленда, а потому что оба знаем, кто звонит.

— Не забудь, что говорил Уэйд, — напоминает мне Рейд, когда я беру сотовый.

Зои начинает орать, не успеваю я еще поднести трубку к уху.

— Мне нельзя с тобой разговаривать, — перебиваю я. — Мой адвокат сказал мне, что…

— Почему? — плачет Зои.

Я точно знаю, что она плачет, потому что тогда ее голос звучит, словно завернутый во фланелевую ткань. Одному Богу известно, сколько раз я слышал по телефону этот голос, когда она звонила, чтобы сообщить о еще одном выкидыше, и пыталась заверить меня, что с ней все в порядке, когда на самом деле это было совершенно не так.

— Почему ты так со мной поступаешь?

Рейд кладет руку мне на плечо — из чувства солидарности, в знак поддержки. Я закрываю глаза.

— Ты тут ни при чем, Зои. Я так поступаю ради наших детей.

Я чувствую, как Рейд протягивает руку к телефону и нажимает кнопку «отбой».

— Ты правильно поступаешь, — успокаивает он.

Если я действительно так изменился, почему мне нужно одобрение Рейда?

У моих ног стоит ведро с крабами, которых мы используем для наживки. Никто не любит этих крабов, они стоят в самом низу пищевой цепочки. Движутся кругами, натыкаются друг на друга. У меня возникает немотивированное желание выбросить их за борт, дать им второй шанс.

— Ты как? — спрашивает Рейд, пристально глядя на меня. — Как себя чувствуешь?

«Пить хочется».

— Хочешь верь, хочешь нет, но я, похоже, подхватил морскую болезнь. Думаю, нужно заканчивать с рыбалкой.

Когда пятнадцать минут спустя мы швартуемся в доке, я говорю брату, что обещал пастору Клайву подрезать кусты у него на участке.

— Прости за неудачную рыбалку, — говорит Рейд. — В следующий раз повезет больше.

— Куда уж хуже…

Я помогаю ему затянуть лодку на прицеп, зачехлить ее и машу на прощание, когда он уезжает домой, к Лидди.

Дело в том, что я не обещал пастору Клайву подрезать кусты. Я сажусь в свой грузовик и еду. Бросаюсь на доску и катаюсь на волнах, чтобы выбить из головы все мысли, но сегодня — проклятие! — мертвый штиль. Через какое-то время мне кажется, что язык во рту распух, увеличившись в размере вдвое, а горло стало настолько узким, что я едва могу сделать вдох.

«Пить».

Один маленький бокальчик не повредит. В конце концов, как сказал Рейд, я стал другим человеком. Я обрел Иисуса, и вместе мы сможем избежать соблазна пропустить еще один. Откровенно говоря, мне кажется, что если бы сейчас Иисус был в моей шкуре, то он бы тоже не отказался от бокальчика чего-нибудь холодненького.

В бар я идти не хочу, потому что и у стен есть уши, и никогда не знаешь, до кого дойдет. Теперь, когда Рейд оплачивает кипу счетов Уэйда Престона («Все для младшего брата», — заявил он), а все остальное улаживает церковь, меньше всего мне хотелось бы, чтобы прихожане судачили о том, что я не держусь на ногах. Поэтому я еду в ликероводочный магазин в Вунсокет, где ни меня никто не знает, ни я никого.

Выражаясь языком допустимых, то есть принимаемых судом, доказательств, — а ведь именно это в ближайшем будущем я буду делать неоднократно, — мы имеем:

1. Я покупаю только одну бутылку виски.

2. Я собираюсь сделать несколько глотков, а остальное вылить.

3. В качестве доказательства того, что я мыслю ясно и не собираюсь снова уходить в запой (или, в данном случае, топить горе в стакане), я не стану открывать бутылку, пока не вернусь в Ньюпорт. Отсюда до дома мне рукой подать.

И все вышеперечисленное, Ваша честь, является доказательством того, что Макс Бакстер полностью контролирует себя, свою жизнь и желание выпить.

Но когда я останавливаюсь на стоянке и открываю бутылку, руки мои дрожат. И когда первые золотистые капли оросили мое горло — клянусь, я увидел лицо Господа.


Когда меня представили Лидди, она сначала мне не понравилась. Рейд познакомился с ней, когда ездил по делам в Миссисипи. Лидди — дочь одного из его клиентов, чьим портфелем ценных бумаг он занимался. Она тогда вяло протянула мне руку, на щечках у нее появились ямочки, и она сказала: «Я так рада познакомиться с младшим братом Рейда». Она походила на куклу со своими белокурыми кудряшками, тонкой талией, крошечными ручками и ступнями. Она была девственница.

Мы с Рейдом обсуждали эту пикантную подробность. Я знал, что Рейд не святой и в прошлом имел за плечами достаточное количество романов, — я тоже не мог даже представить себе, как можно купить запас мороженого на всю жизнь, не попробовав прежде его на вкус, — но это жизнь моего брата, и не мне указывать, как ему жить. Если он хочет до свадьбы только держать свою невесту за нежные ручки — это его проблемы, не мои.

Единственное занятие Лидди — преподавание в воскресной школе при церкви своего отца, хотя она уже три года как закончила библейский колледж. Она так и не получила водительские права. Иногда у нас случались размолвки, потому что я считал: научиться водить машину — пара пустяков. «Как ты поступала, когда нужно было что-то купить? — допытывался я. — А если однажды тебе захочется поехать посидеть в бар?» — «Папа заплатит, — отвечала она. — А по барам я не хожу».

Она была не просто милая, она была приторная, и, хоть убей, я не понимал, как может Рейд быть настолько слепым, чтобы не замечать очевидного: Лидди слишком хорошая, чтобы быть настоящей. Никто не может быть таким искренним и добрым, никто в действительности не читает Библию от корки до корки, никто не заливается слезами, когда Питер Дженнингс сообщает о голодающих детях Эфиопии. Я решил, что она что-то скрывает, например, что раньше была любовницей байкера, или утаивает где-нибудь в Арканзасе десяток детей, но Рейд только смеялся надо мной. «Иногда, Макс, — поучал он, — сигара всего лишь сигара».

Лидди была единственным горячо любимым ребенком в семье протестантов, перебравшихся на север от южной границы Пенсильвании, и ее отец настоял на том, чтобы сперва она поехала к нам погостить. Поэтому Лидди с двоюродной сестрой Мартиной переехала в Провиденс, в крохотную квартирку, которую снял для них Рейд. Мартине было всего восемнадцать, и она была безумно рада вырваться из родительского дома. Она начала носить короткие юбки, туфли на каблуках и много времени проводила, флиртуя на Тейер-стрит со студентами университета Брауна. Лидди, с другой стороны, добровольно согласилась работать в бесплатной столовой в общественной организации «Амос Хауз». «Говорю тебе, она ангел», — повторял Рейд.

На это я ничего не отвечал. И поскольку он видел, что я недолюбливаю его невесту, — а брат не хотел, чтобы в его семье царили натянутые отношения, — он решил, что лучший способ заставить меня полюбить Лидди — проводить с ней как можно больше времени. Он стал придумывать различные предлоги, задерживаться допоздна на работе и попросил меня каждый день возить Лидди из центра Провиденса в Ньюпорт, а потом они ходили в кино или обедать в ресторан.

Я подбирал ее по пути, и она тут же переключала радиостанцию на классическую музыку. Именно Лидди рассказала мне, что раньше композиторы всегда заканчивали произведения на мажорной ноте, даже если само произведение было написано в миноре, потому что если оно заканчивалось в миноре, то каким-то образом имело отношение к сатане. Оказалось, что она играет на флейте, выступала с симфоническим оркестром штата и была первой флейтой в своем библейском колледже.

Если меня подрезали, я тут же разражался потоком брани, а Лидди вздрагивала так, как будто я ее ударил.

Когда она задавала вопросы, я пытался ее шокировать. Признался, что иногда занимаюсь серфингом в темноте, чтобы выяснить, смогу ли оседлать волну и не разбить голову о скалы. Я рассказал ей, что моя последняя подружка была «съемщица». К проституции и стриптизу это не имело никакого отношения, она просто сдирала старые обои. Однако этого я говорить не стал.

Однажды морозным днем, когда мы стояли в пробке, она попросила включить в машине обогреватель. Я включил, и уже через три секунды она пожаловалась, что ей жарко.

— Господи! — воскликнул я. — Ты уж выбери что-то одно.

Я думал, что сейчас она отругает меня за то, что я помянул имя Господа всуе, но Лидди повернулась ко мне и спросила:

— Почему я тебе не нравлюсь?

— Ты выходишь за моего брата, — ответил я. — Мне кажется, гораздо важнее, что ты нравишься ему.

— Ты не ответил на мой вопрос.

Я закатил глаза.

— Мы просто разные люди, вот и все.

Она поджала губы.

— Знаешь, а я так не думаю.

— Серьезно? — удивился я. — А ты когда-нибудь напивалась?

Лидди покачала головой.

— Стреляла сигаретку?

Не стреляла.

— Когда-нибудь воровала жвачку?

Ни разу.

— Изменяла парню?

Нет.

— Держу пари, ты никогда не делала минет, — пробормотал я, и она стала такой пунцовой, что мне кажется, будто я сам горю.

— Ждать до свадьбы — это не преступление, — сказала Лидди. — Это лучший подарок, какой только можно преподнести любимому человеку. Кроме того, я не единственная сохраняю девственность до свадьбы.

«Но, похоже, единственная, кто осуществит задуманное до конца», — подумал я.

— Ты когда-нибудь обманывала?

— Ну… да. Но только для того, чтобы сохранить в тайне подарок на день рождения для папочки.

— Ты когда-нибудь сожалела о своих поступках?

— Нет, — ответила она, и именно этого ответа я и ожидал.

Я сложил руки на руле и посмотрел на нее.

— А хотелось совершить что-нибудь эдакое?

Мы остановились на красный свет. Лидди взглянула на меня, и я, наверное, впервые по-настоящему посмотрел на нее. Голубые глаза, которые я считал пустыми и стеклянными, как у куклы, сейчас были исполнены желания.

— Конечно, — прошептала она.

Загорелся зеленый. Водитель стоящей за нами машины посигналил. Я посмотрел в лобовое стекло и увидел, что пошел снег, а это означало, что мои услуги водителя еще потребуются.

— Придержи-ка коней, — пробормотал я в ответ нетерпеливому водителю.

Тут и Лидди заметила, что погода ухудшилась.

— Вот тебе на! — воскликнула она — кто в наше время говорит «Вот тебе на»? — и выскочила из грузовика.

Я не успел ее остановить. А она выбегает на середину перекрестка, вытягивает руки в стороны и закрывает глаза… Снежинки садятся ей на волосы, на лицо.

Я нажал на клаксон, но она никак не отреагировала. Из-за нее грозила образоваться пробка, и, выругавшись про себя, я вылез из пикапа.

— Лидди! — позвал я. — Садись, черт возьми, в машину!

Она продолжает кружиться.

— Я никогда раньше не видела снега! — признается она. — В Миссисипи снега нет! Это так красиво!

Ничего красивого. И особенно на грязной улице Провиденса, где на углу торгуют наркотиками. Но циники всегда и все видят в черном цвете, а я, наверное, самый циничный из циников. И в тот момент я осознал, почему изначально невзлюбил Лидди. Я боялся, что где-то во вселенной существуют такие создания, как Лидди, чтобы уравновесить существование таких, как я. Женщина, которая не способна сделать ничего плохого, естественно, может свести на нет все прегрешения человека, который в жизни не сделал ничего хорошего.

Вместе мы были двумя половинками одного целого.

Я понял, почему в нее влюбился Рейд. Не потому, что она настолько оторвана от реальной жизни, а потому что ее необходимо опекать. Он стал бы для нее всем: будет рядом, когда она откроет свой первый банковский счет, станет ее первым мужчиной, ободрит, когда она найдет первую работу. Я никогда ни для кого не был первым, если не считать ошибок.

Теперь уже сигналили и остальные машины. Лидди схватила меня за руки и, смеясь, закружилась со мной.

Мне таки удалось усадить ее в машину, но лучше бы я этого не делал. Жаль, что мы не могли остаться кружиться посреди улицы.

Когда мы снова тронулись, ее щеки порозовели, дыхание было прерывистым.

Помнится, я подумал: «Возможно, у Рейда будет все остальное, но только не этот первый снег». Этот первый снег был моим.


Один глоток, если вдуматься, практически ничто. Чайная ложка. Только попробовать на вкус. Явно недостаточно для того, чтобы помочь человеку утолить жажду, именно поэтому этот первый глоток ведет к крошечному второму, и опять-таки — только губы помочить. Потом я начинаю вспоминать голоса Зои и Лидди, они смешиваются, и я делаю еще один глоток, потому что мне кажется, что это поможет мне вновь разделить эти голоса.

На самом деле выпил я немного. Просто я уже давно не пил, поэтому быстро приканчиваю бутылку и хмелею. Ощущение сродни воображаемой волне, которая накатывает каждый раз, когда я жму на тормоз. Волне, способной смыть все мои мысли на тот момент.

И становится невообразимо хорошо.

Я вновь тянусь к бутылке, но, к моему удивлению, бутылка пуста.

Должно быть, я разлил виски, потому что никоим образом не мог выпить почти литр.

По-моему, не мог, разве не так?

В зеркале заднего вида я вижу сверкающую огнями рождественскую елку. Когда я случайно замечаю ее, то удивляюсь и не могу оторвать от нее глаз, хотя прекрасно понимаю, что должен смотреть на дорогу. Потом елка включает сирену.

Сейчас май, какие рождественские огоньки? Мне в стекло стучит полицейский.

Мне приходится опустить стекло, в противном случае он меня арестует. Я велю себе собраться, быть вежливым и приветливым. Необходимо убедить его, что я не пил. Я поступал так с окружающим миром много лет.

Похоже, я узна´ю его. Кажется, он посещает нашу церковь.

— Только не говорите мне, — произношу я, натянуто и глуповато улыбаясь, — что я превысил скорость.

— Прости, Макс, но я должен попросить тебя выйти из…

— Макс!

Мы оба поворачиваемся на голос, потом хлопает дверца машины.

Полицейский отступает, и к моему окну наклоняется Лидди.

— О чем ты думал, когда сам решил ехать в неотложку? — Она поворачивается к полицейскому. — Ой, Грант, слава богу, ты его нашел…

— Но я не…

— Он упал с лестницы, когда чистил водосточный желоб, и ударился головой. Я пошла за холодным компрессом, а когда вернулась, то увидела, что он уже умчался на своем грузовике. — Она неодобрительно смотрит на меня. — Ты мог разбиться! Или хуже того — могли пострадать невинные люди! Ты же сам говорил, что у тебя в глазах двоится.

Я честно не знаю, что ответить. Может быть, головой ударился не я, а она?

Лидди открывает дверцу со стороны водителя.

— Подвинься, Макс, — велит она, и я отстегиваю ремень и перебираюсь на пассажирское сиденье. — Грант, даже не знаю, как тебя благодарить. Нам так повезло, что ты служишь в полиции, не говоря уж о том, что являешься членом нашей паствы. — Она поднимает на него глаза и улыбается. — Сделай милость, проследи, чтобы мою машину отогнали домой.

Она машет ему на прощание, когда трогается с места.

— Я не ударялся головой…

— Думаешь, я не знаю? — резко отвечает Лидди. — Я повсюду тебя искала. Рейд сказал, что оставил тебя на пристани, потому что ты собирался помочь пастору Клайву.

— Я и помогал.

Лидди смотрит на меня.

— Очень смешно. Потому что я провела с пастором Клайвом целый день и что-то тебя там не видела.

— Ты Рейду об этом сказала?

— Нет, — вздыхает она.

— Я могу объяснить…

Она вскидывает свою маленькую ладошку.

— Не нужно, Макс. Просто… не нужно. — Морща носик, она говорит: — Виски.

Я закрываю глаза. Какой же я идиот, если решил, что смогу обвести всех вокруг пальца! Выгляжу пьяным, пахнет от меня алкоголем…

— Откуда ты знаешь, если никогда не пробовала?

— Мой папочка пробовал, каждый день, когда я была маленькая, — сознается Лидди.

Что-то в ее тоне заставляет меня задуматься: неужели ее папочка священник тоже пытался утопить в алкоголе собственных демонов?

Она проезжает поворот, ведущий к нашему дому.

— Господи, в таком виде я не могу привезти тебя домой.

— Можешь стукнуть меня по голове и отвезти в больницу, — ворчу я.

Лидди поджимает губы.

— Не думай, что это не приходило мне в голову, — отвечает она.


Самый громкий скандал у нас с Зои случился после кануна Рождества, который мы провели в гостях у Рейда с Лидди. К тому времени мы были женаты пять лет и уже вкусили свою долю кошмаров, связанных с бесплодием. Ни для кого не секрет, что Зои не очень-то жалует моего брата и его жену. Она весь день включала канал «Погода», надеясь убедить меня, что снежная буря, в которую мы попадем, достаточно весомый предлог, чтобы не ехать к ним в гости.

Лидди любила Рождество. Она украшала дом не убогими надувными Сантами, а обматывала балясины настоящими гирляндами, а с люстр свисала омела. У нее была коллекция старинных деревянных кукол святого Николая, которых она рассаживала на подоконниках и столах. А блюда украшала по краям остролистом. Рейд говорил мне, что она целый день занималась подготовкой дома к празднику, и, оглядываясь по сторонам, я безусловно ему поверил.

— Ого! — пробормотала Зои, пока мы ждали в прихожей, что Лидди возьмет наши куртки и повесит в шкаф. — Такое ощущение, что мы оказались на одной из картин Томаса Кинкейда.

В эту секунду появился Рейд, неся кружки с горячим сидром. Он никогда не пил в моей компании.

— Счастливого Рождества, — пожелал он, хлопая меня по спине и целую Зои в щеку. — Что там на дорогах?

— Ужас! — признался я. — А будет еще хуже.

— Мы ненадолго, — добавляет Зои.

— Мы видели, как машина въехала в кювет, когда возвращались из церкви, — рассказывает Рейд. — К счастью, никто не пострадал.

Каждый год в канун Рождества Лидди ставит детский спектакль «Рождение Христа».

— Как прошел спектакль? — спросил я. — Твоих актеров приглашают на Бродвей?

— Незабываемое зрелище! — ответил Рейд, и Лидди шлепнула его по плечу.

— У нас сегодня было нечто вроде службы спасения диких животных, — сказала Лидди. — У одной из девочек из воскресной школы есть дядя, у которого небольшой зоопарк. Он одолжил нам осла.

— Осла? — изумился я. — Настоящего?

— Ослик был совсем ручной. Он даже не шевельнулся, когда девочка, игравшая Марию, вскарабкалась ему на спину. Но потом… — Лидди передернуло, — он остановился посреди прохода и… справил нужду.

Я засмеялся.

— Навалил кучу?

— Прямо перед женой пастора Клайва, — подтвердила Лидди.

— А вы что?

— Один из пастухов убрал кучу, а мама одного из ангелочков побежала за чистящим средством для ковров. А что было делать? Официально школа не разрешала мне приводить животных.

— Не впервой осел в церкви, — серьезно сказала Зои.

Я схватил ее за локоть.

— Зои, помоги мне!

Я втащил ее в кухню через вращающиеся двери. Пахло великолепно — имбирным пряником и ванилью.

— Никакой политики. Ты мне обещала.

— Я не буду молчать, когда он…

— Когда он что? — вспылил я. — Он ничего не сделал. Это ты отпускаешь ехидные замечания.

Она упрямо отвернулась от меня. Ее взгляд остановился на холодильнике, на магните в виде ребенка в утробе, сосущего большой палец. «Я РЕБЕНОК, — гласила надпись, — А НЕ ПРЕДМЕТ ВЫБОРА».

Я положил руку ей на плечо.

— Рейд — вся моя семья. Возможно, он консервативен, но он мой брат, а сегодня Рождество. Я одного прошу, всего на час: улыбайся и кивай, не затрагивай последние новости.

— А если он сам их затронет?

— Зои, — взмолился я, — пожалуйста!

И целый час складывалось впечатление, что нам удастся пережить ужин без особых эксцессов. Лидди подала ветчину с жареным картофелем и запеканку из зеленых бобов. Она рассказала нам об украшениях на их елке, о коллекции старинных игрушек, которая досталась ей от бабушки. Она спросила Зои, любит ли та печь, и Зои рассказала о лимонном пироге-полуфабрикате, который в детстве пекла ее мама. Мы с Рейдом обсуждали университетскую футбольную команду.

На компакт-диске заиграла рождественская песенка «Ангелы, к нам весть дошла», и Лидди принялась подпевать.

— В этом году мы с детьми разучили для спектакля эту песню. Некоторые никогда раньше ее не слышали.

— В младшей школе рождественская сказка, по всей видимости, становится просто праздничным концертом, — сказал Рейд. — Набралась даже группа родителей, которые жалуются, что на Рождество не исполняют песни, хотя бы отдаленно напоминающие религиозные.

— Потому что их дети ходят в обычную, светскую школу, — заметила Зои.

Рейд отрезал от куска ветчины небольшой аккуратный треугольник.

— Свобода отправления религиозных обрядов закреплена конституцией.

— Равно как и свобода вероисповедания, — возразила Зои.

Рейд усмехнулся.

— Ты можешь говорить что угодно, дорогая, но Христа из Рождества не вычеркнешь.

— Зои… — вмешался я.

— Он сам начал, — ответила Зои.

— Пожалуй, пришло время для следующего блюда.

Лидди, которая всегда берет на себя роль примирителя, вскакивает из-за стола, собирает тарелки и исчезает в кухне.

— Прости мою жену… — говорю я, но взбешенная Зои не дает мне закончить.

— Во-первых, я сама в состоянии разговаривать. Во-вторых, я не намерена сидеть тут и делать вид, что у меня нет собственного мнения!

— Ты пришла сюда, чтобы поругаться… — возражаю я.

— Я готов к примирению, — вклинивается Рейд, неловко улыбаясь. — Зои, сегодня Рождество. Давай остановимся на том, что у нас разные взгляды. Поговорим о погоде.

— Кто хочет десерт?

Распахнулись вращающиеся двери кухни, и вошла Лидди с домашним тортом. Поверх сахарной глазури написано: «С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ, КРОШКА ИИСУС».

— Мой бог! — пробормотала Зои.

Лидди улыбнулась.

— И мой тоже!

— Сдаюсь. — Зои встает из-за стола. — Лидди, Рейд, спасибо за чудесный ужин. Надеюсь, у вас будет веселое Рождество. Макс! Если хочешь, можешь оставаться. Встретимся дома.

Она вежливо улыбнулась и направилась в прихожую надевать сапоги и куртку.

— И куда ты собралась? Пешком? — прокричал я ей вслед.

Извинившись, я поблагодарил Рейда, поцеловал на прощание Лидди и вышел. Зои с трудом тащилась по улице. Снега было по колено. Мой грузовик с легкостью преодолел расстояние и остановился рядом с ней. Я наклонился и открыл пассажирскую дверцу.

— Садись! — отрывисто велел я.

Она немного подумала, но потом забралась в машину.

Несколько километров я с женой не разговаривал. Не мог. Боялся, что сразу взорвусь. Потом, когда мы выехали на магистраль, которую уже очистили от снега, я повернулся к Зои.

— Тебе никогда не приходило в голову, насколько это для меня унизительно? Неужели я слишком много прошу: просто пообедать с моим братом и его женой и при этом не строить из себя исходящую сарказмом стерву?

— Очень мило, Макс. Да, сейчас я стерва, потому что не хочу, чтобы мне промывали мозги крайне правые христианские фундаменталисты.

— Это всего лишь семейный ужин, Зои, а не собрание членов секты возрожденцев, черт возьми!

Она развернулась ко мне, и ремень безопасности врезался ей в шею.

— Прости, что я не похожа на Лидди, — извинилась она. — Может быть, сегодня Санта положит мне в носок инструмент для препарирования мозгов. Это наверняка поможет.

— Почему бы тебе просто не помолчать? Чем она тебе насолила?

— Ничем, потому что у нее нет собственных мозгов, — ответила Зои.

Мы с Лидди много спорили о том, снискали ли Джек Николсон и Джонатан Демми любовь зрителей благодаря успеху в фильмах ужасов; о влиянии «Психо» на цензуру.

— Ты ее совсем не знаешь, — возразил я. — Она… она…

Я как раз свернул к дому, и мои слова повисли в воздухе.

Зои выскочила из грузовика. Мело так сильно, что за ее спиной образовалась белая пелена.

— Святая? — подсказала она. — Ты это слово подыскивал? Что ж, Макс, я не такая. Я женщина из плоти и крови, и меня сейчас вырвет.

Она хлопнула дверцей и бросилась в дом. Взбешенный, я выкрутил рулевое колесо и помчался по улице.

Благодаря кануну Рождества и сильному снегопаду, похоже, я был единственный на дороге. Все было закрыто, даже «Макдоналдс». Представить, что я остался последним человеком во вселенной, было легко, поэтому с уверенностью могу сказать, что именно такое чувство меня и посетило.

Остальные мужчины занимались тем, что собирали велосипеды и гимнастические снаряды для своих чад, чтобы те, проснувшись в рождественское утро, несказанно удивились, но я не мог даже зачать ребенка.

Притормозив на пустой автостоянке у торгового центра, я наблюдал за снегоуборочной машиной. И вдруг вспомнил, как Лидди впервые увидела снег.

Я полез за своим сотовым и набрал номер брата, потому что знал, что именно Лидди снимет трубку. Я хотел только услышать ее «да» и повесить трубку.

— Макс? — удивилась она, и я поморщился: я совершенно забыл об определителе номера.

— Привет, — сказал я.

— Что-то случилось?

Было десять часов вечера, мы уехали в разгулявшуюся снежную бурю. Разумеется, она всполошилась.

— Я должен тебя кое о чем спросить, — сказал я.

«Ты знаешь, что от тебя в комнате становится светло? Ты когда-нибудь думала обо мне?»

И тут я услышал вдалеке голос Рейда.

— Дорогая, ложись в кровать. Кто звонит так поздно?

И ответ Лидди:

— Это всего лишь Макс.

«Всего лишь Макс».

— Так о чем ты хотел спросить? — поинтересовалась Лидди.

Я закрыл глаза.

— Я там… у вас шарф не оставлял?

Она обратилась к Рейду:

— Милый, ты шарфа Макса не видел? — Последовал обмен фразами, но слов я разобрать не смог. — Прости, Макс, шарфа мы не находили. Но мы поищем.

Через полчаса я вошел в квартиру. Свет над печкой продолжал гореть, а в углу гостиной светилась небольшая елочка, которую Зои купила и украсила сама. Моя жена решительно настояла на том, чтобы елочка была живая, несмотря на то, что нужно было затянуть ее по лестнице на второй этаж. В этом году она привязала к веткам две белые атласные гирлянды. Сказала, что каждая знаменует собой желание, которое она загадала на следующий год.

Единственная разница между загадыванием желания и молитвой в том, что в первом случае ты полагаешься на космос, а во втором просишь помощи свыше.

Зои спала на диване, свернувшись калачиком под одеялом. На ней была пижама с изображением снежинок. По лицу было видно, что она плакала.

Я поцеловал ее и разбудил.

«Прости, — прошептала она мне в губы, — мне не стоило…»

«Мне тоже», — извинился перед ней я.

Продолжая покрывать Зои поцелуями, я просунул руку ей под пижаму. Ее кожа была такой горячей, что обжигала ладони. Она запустила пальцы мне в волосы и обхватила меня ногами. Я знал каждый шрам на ее теле, каждую морщинку, каждый изгиб. Они были своеобразными метками на дороге, по которой я ездил всю жизнь.

Той ночью мы настолько отдались страсти, что, похоже, забыли о главной цели — зачатии ребенка. Только это было иллюзией.

Я помню, что мои сны были исполнены желания, хотя когда я проснулся, то не мог вспомнить ни одного.


К тому времени, когда Лидди прибывает туда, куда и собиралась, хмель слетел с меня окончательно. Я был необычайно зол на себя и на весь мир. Как только Рейд узнает, что меня остановила полиция за вождение в нетрезвом виде, он обязательно сообщит об этом пастору Клайву, а тот расскажет Уэйду Престону, который прочтет мне лекцию о том, как легко проиграть суд. Когда единственным моим желанием — клянусь! — было всего лишь утолить жажду.

Я ехал с закрытыми глазами, потому что внезапно навалилась такая усталость, что я едва мог сидеть. Лидди поворачивает в парк.

— Приехали! — возвещает она.

Мы стоим перед входом в здание, где находятся административные кабинеты церкви Вечной Славы.

Уже поздно, и я знаю, что пастора Клайва поблизости нет, но от этого чувство вины не становится меньше. Алкоголь уже однажды сгубил мою жизнь, а теперь я благодаря ему испоганю жизнь еще нескольких людей.

— Лидди, это случилось в последний раз… — обещаю я.

— Макс! — Она бросает мне ключи от конторы, которые носит с собой, потому что руководит воскресной школой. — Заткнись!

Внутри пастор Клайв обустроил небольшую часовню на случай, если кому-то понадобится помолиться не только во время еженедельной службы в школьном зале. В часовенке несколько рядов стульев, аналой и картина с изображением распятого Иисуса. Я иду за Лидди мимо стола секретарши, мимо копировального аппарата, прямо в часовню. Вместо того чтобы включить свет, она чиркает спичкой и зажигает свечу, стоящую на аналое. Из-за теней лицо Христа похоже на лицо Фредди Крюгера.

Я сажусь рядом с ней и жду, пока она начнет молиться. Так мы обычно поступаем в церкви Вечной Славы. Пастор Клайв ведет разговор с Господом, а мы слушаем.

Однако сегодня Лидди складывает руки на коленях, как будто ожидает, что молитву начну я.

— Ты ничего не будешь говорить? — удивляюсь я.

Лидди смотрит на крест позади аналоя.

— Знаешь, какой мой любимый отрывок из Библии? Самое начало двадцатой главы Евангелия от Иоанна. Когда Мария Магдалена скорбит о смерти Иисуса. Для нее он был не просто Иисусом, понимаешь, он был ее другом, учителем, человеком, который по-настоящему о ней заботился. Она пришла к могиле, потому что хотела быть ближе к телу, даже если это единственное, что от него осталось. Можешь себе представить, насколько ей было одиноко? Поэтому она расплакалась, и какой-то незнакомец спросил, что произошло, а потом назвал ее имя, и тогда она поняла, что на самом деле с ней разговаривает Иисус. — Лидди смотрит на меня. — Мне не раз казалось, что Господь оставил меня. Но потом оказывалось, что я смотрю не в ту сторону.

Я не знаю, из-за чего мне стыдно больше: оттого, что я оказался неудачником в глазах Господа или в глазах Лидди.

— Господа нет на дне бутылки. Судья О’Нил будет пристально изучать все наши поступки. Мои, Рейда, твои. — Лидди закрывает глаза. — Макс, я хочу родить твоего ребенка.

Я чувствую, как меня пронзает электрический ток.

«Господи, — про себя молюсь я, — позволь взглянуть на себя Твоими глазами. Не дай мне забыть, что никто из нас не совершенен, пока не посмотрит в Твое лицо».

Но я смотрю на Лидди.

— Если родится мальчик, — продолжает она, — я назову его Максом.

Неожиданно у меня пересыхает во рту.

— Не обязательно называть его в мою честь.

— Знаю, но мне хочется. — Лидди поворачивается ко мне. — Ты когда-нибудь испытывал такое непреодолимое желание, что казалось, что надеждой можно его спугнуть?

Между словами я слышу то, о чем она промолчала. Поэтому я обхватываю руками голову Лидди, наклоняюсь и целую ее.

«Господь есть любовь». Я слышал эти слова из уст пастора Клайва тысячу раз, но только теперь понимаю их истинный смысл.

Лидди упирается руками мне в грудь и с силой, которой я в ней не ожидал, отталкивает меня. Мой стул со скрипом царапает пол. Ее щеки пламенеют, одной рукой она прикрывает рот.

— Лидди… — Я ощущаю, как ухает вниз мое сердце. — Я не хотел…

— Не нужно извиняться, Макс. — Внезапно между нами вырастает стена. Незримая, но ощутимая. — Это алкоголь дает о себе знать. — Она задувает свечу. — Нам пора.

Лидди покидает часовню, но я не спешу за ней. И по крайней мере еще минуту жду в кромешной темноте.


После аварии, когда я впустил в свое сердце Иисуса, я также впустил в свою жизнь Клайва Линкольна. Мы встречались у него в кабинете, беседовали о причинах, которые заставили меня начать пить.

Я признался ему, что ощущаю внутреннюю пустоту, поэтому пытаюсь как-то ее заполнить.

Он сказал, что эта пустота — зыбучие пески, и я быстро иду ко дну.

Он попросил перечислить все, что делает эту пустоту еще больше.

— Безденежье, — ответил я. — Алкоголь. Потеря клиентов. Потеря Зои. Потеря ребенка.

Потом мы стали обсуждать, чем можно заполнить эту пустоту. Господом. Друзьями. Семьей.

— Да, — произнес я, глядя в пол. — Спасибо Рейду.

Но пастор Клайв — он всегда чувствует, когда вы чего-то не договариваете, — откинулся на спинку стула.

— Рейд ведь не в первый раз выручает тебя из беды, верно?

— Да.

— И что ты чувствуешь?

— А вы как думаете? — вспылил я. — Чувствую себя последним кретином. Рейду все дается так легко, а я… я всегда иду ко дну.

— Это потому, что Рейд посвятил себя Господу. Он позволяет вести себя через пороги жизни, Макс, а ты продолжаешь плыть против течения.

Я ухмыляюсь.

— Значит, если я перестану сопротивляться, Господь позаботится обо мне?

— Почему нет? Разве ты сам не удостоверился, что недавно он блестяще справился со своими обязанностями? — Пастор Клайв заходит за свой стул. — Признайся Иисусу в своих желаниях. Что есть у Рейда, что хотелось бы иметь и тебе?

— Я не собираюсь говорить с Иисусом вслух…

— Ты думаешь, Он не умеет читать твои мысли?

— Ладно, — вздыхаю я. — Я завидую своему брату. Я хочу иметь его дом. Его банковский счет. Даже его религиозность.

От такой черной неблагодарности я почувствовал себя просто дерьмом. От брата я видел только поддержку, а сейчас возжелал все, что он имеет. Я почувствовал себя настолько скверно, как будто вскрыл нарывавший под кожей гнойник.

Господи, моим единственным желанием было исцеление!

Потом, наверное, я заплакал, точно не помню. Знаю одно: тогда я впервые увидел себя со стороны — гордец, не желающий признавать собственные недостатки.

В разговоре с пастором Клайвом я не сказал одного. Я так и не признался, что желаю жену Рейда.

Сохранил это в тайне.

Намеренно.


По пути домой я по меньшей мере раз пятьдесят извиняюсь перед Лидди, но она остается отстраненной и молчаливой.

— Прости, — снова повторяю я, когда она поворачивает к дому.

— За что? — удивляется Лидди. — Ничего ведь не произошло.

Она открывает входную дверь и кладет мою руку себе на плечо, чтобы казалось, что она поддерживает меня.

— Делай, как я, — велит она.

Я все еще нетвердо держусь на ногах. В прихожей стоит Рейд.

— Слава богу! Где ты его нашла?

— Его рвало на обочине, — отвечает Лидди. — По словам врача, у него сильнейшее пищевое отравление.

— Братишка, что же ты съел? — спрашивает Рейд, обхватывая меня рукой, чтобы взять на себя часть моего веса.

Я делаю вид, что едва передвигаю ноги, и позволяю отвести себя в комнату для гостей на первом этаже. Пока Рейд укладывает меня на кровать, Лидди разувает меня. Ее теплые руки согревают мои лодыжки.

Даже в темноте кажется, что потолок вращается. Или это просто вентилятор.

— Врач заверил, что он поспит и отойдет, — шепчет Лидди.

Из-под опущенных век я смотрю, как мой брат обнимает жену.

— Я позвоню пастору Клайву, скажу, что Макс вернулся живой и почти невредимый, — говорит Рейд и выходит.

Меня и пастор Клайв искал? Меня с головой накрывает новая волна вины. Через какое-то время Лидди подходит к шкафу и тянется к верхней полке. Достает одеяло и укрывает меня. Я хочу еще раз извиниться, но потом решаю притвориться спящим.

Кровать проседает под весом Лидди. Она сидит настолько близко, что может коснуться меня рукой. Я, затаив дыхание, чувствую, как она убирает мне со лба волосы.

Она что-то шепчет, и мне приходится напрягать слух, чтобы разобрать слова.

Она молится. Я прислушиваюсь к мелодии ее голоса и представляю себе, что, вместо того чтобы просить Господа о помощи, она просит Его обо мне.


Утром, когда мы в первый раз должны предстать в зале суда, Уэйд Престон появляется у входной двери дома Рейда с костюмом в руках.

— У меня есть костюм, — говорю я.

— Есть, — отвечает он, — но подходящий ли у тебя костюм, Макс? Первое впечатление очень важно. Второй возможности у тебя не будет.

— Я собирался надеть черный костюм, — сообщаю я.

Это единственный костюм, который у меня есть, — его пожертвовал кто-то из прихожан. Он оказался достаточно хорош для того, чтобы надевать его по воскресеньям в церковь или когда я ездил по поручениям пастора Клайва.

Костюм, который принес Престон, темно-серого цвета. К нему накрахмаленная белая рубашка и синий галстук.

— Я хотел надеть красный галстук, — говорю я. — Я взял его у Рейда.

— Ни в коем случае! Ты не должен выделяться. Ты должен выглядеть скромным, решительным и солидным. Ты должен выглядеть так, как выглядел бы на родительском собрании в детском саду.

— Но туда будет ходить Рейд.

Уэйд отмахивается от меня.

— Макс, не строй из себя тупицу. Ты понимаешь, о чем я. Красный галстук говорит: «Обратите на меня внимание».

Я молчу. Костюм на Уэйде сидит настолько идеально, что я еще никогда не видел, чтобы так искусно был сшит костюм. Его инициалы вышиты на отложных манжетах рубашки. В нагрудном кармашке шелковый платок.

— Но вы же надели красный галстук! — замечаю я.

— Он отражает мою суть, — отвечает Уэйд. — Иди одевайся.

Через час мы втискиваемся за один из столов в передней части зала суда: Лидди, Рейд, Бен Бенджамин, Уэйд и я. Мы с Лидди все утро не разговаривали. Она, наверное, единственная, кто мог бы меня успокоить, но каждый раз, когда я пытаюсь с ней заговорить, Уэйд вспоминает что-то, что забыл рассказать мне о поведении в суде: «Сиди прямо, не ерзай, не реагируй на слова ответчиков, насколько бы обидными они ни казались». Складывалось впечатление, что у меня сценический дебют, а не всего лишь подача ходатайства в суд.

Галстук мешает мне дышать, но каждый раз, когда я дергаю за него, Рейд или Престон велят немедленно прекратить.

— Началось, — бормочет Уэйд.

Я поворачиваюсь, чтобы увидеть, куда он смотрит. В зал суда только что вошли Зои с Ванессой и миниатюрная женщина с черными кудрями-пружинками, торчащими в разные стороны.

— Мы в меньшинстве, — негромко произносит Ванесса, но мне все равно удается расслышать ее слова, и мне нравится, что Уэйд уже спутал им все карты.

Зои даже не смотрит в мою сторону, когда занимает свое место. Держу пари, эта крошка адвокат тоже велела ей следовать определенным правилам.

Уэйд молча набирает на сотовом номер. Через секунду двойные двери в дальнем конце зала распахиваются, и молодая женщина, помощница Бена Бенджамина, ввозит тележку, набитую книгами. Она выкладывает их на столе перед Уэйдом под недоуменными взглядами Зои, Ванессы и их адвоката. Это плоды проведенных исследований, своды законов других штатов. Я начинаю читать названия на корешках: «Традиционный брак», «Охрана семейных ценностей». Последней она выкладывает Библию.

— Зои, — обращается к своей клиентке адвокатша, — знаешь разницу между сомом и Уэйдом Престоном? Один — скользкий, питающийся отходами падальщик. А второй — всего лишь рыба.

Секретарь встает.

— Всем встать! Председательствует преподобный Патрик О’Нил.

Из другой двери выходит судья. Высокий мужчина с гривой седых волос и крошечным черным треугольником, где волосы образовывали надо лбом букву «V». Две глубокие морщины очерчивают рот, как будто привлекая еще больше внимания к его и без этого сердитому виду.

Он садится, мы вслед за ним.

— Бакстер против Бакстер, — оглашает секретарь.

Судья надевает очки для чтения.

— Чье ходатайство?

Встает Бен Бенджамин.

— Ваша честь, я сегодня представляю соистцов, Рейда и Лидди Бакстер. Мой клиент присоединяется к их ходатайству выступить соистцами по этому делу, а мой коллега мистер Престон и я просили бы суд выслушать нашу позицию по этому вопросу.

На лице судьи появляется кривая улыбка.

— А-а, Бен Бенджамин! Встречаться с тобой в суде одно удовольствие. Посмотрим, усвоил ли ты мои уроки. — Он смотрит в лежащие на столе бумаги. — О чем вы просите в этом ходатайстве?

— Ваша честь, речь идет об опеке над тремя замороженными эмбрионами, которые остались после развода Макса и Зои Бакстер. Рейд и Лидди Бакстер — брат и невестка моего ответчика. Они хотят — равно как того желает и Макс — получить опеку над этими эмбрионами, чтобы их подсадили Лидди Бакстер и она их выносила, а брат и невестка моего клиента воспитали бы их как собственных детей.

Судья О’Нил сдвигает брови.

— Речь идет об окончательном разделе собственности, которую стороны не учли во время бракоразводного процесса?

Встает сидящий рядом со мной Уэйд. От него пахнет лаймом.

— Ваша честь, при всем уважении, — говорит он, — но речь идет о детях. О еще не рожденных детях…

Через проход встает адвокат Зои.

— Протестую, Ваша честь. Это смешно. Пожалуйста, скажите мистеру Престону, что мы находимся не в Луизиане.

Судья О’Нил тычет пальцем в Уэйда.

— Вы! Немедленно сядьте!

— Ваша честь, — продолжает адвокат Зои, — Макс Бакстер использует биологию в качестве козырной карты, чтобы забрать у моей клиентки этих трех эмбрионов — а она является их будущей матерью. Она и ее законная супруга намерены вырастить их в здоровой, любящей семье.

— Где этот законный супруг? — вопрошает Уэйд. — Что-то я не вижу, чтобы он сидел рядом с ответчицей.

— Моя клиентка официально сочеталась браком с Ванессой Шоу в штате Массачусетс.

— Но, миссис Моретти, — отвечает судья, — в штате Род-Айленд официально они не женаты. Позвольте мне традиционно озвучить суть…

Я слышу, как рядом фыркает Ванесса.

— Но ты не традиционной ориентации, — бормочет она.

— Вы хотите эти эмбрионы. — Судья указывает на Зои. — И вы хотите, — продолжает он, указывая на меня, а потом указывает на Рейда и Лидди. — А они здесь при чем?

— На самом деле, Ваша честь, — произносит адвокат Зои, — Максу Бакстеру не нужны эти эмбрионы. Он собирается их отдать.

Встает Уэйд.

— Наоборот, Ваша честь. Макс хочет, чтобы его дети росли в традиционной семье, а не в семье с сексуальными отклонениями.

— Следовательно, мужчина желает получить опеку над эмбрионами, чтобы отдать их кому-то еще, — подытоживает судья. — И вы утверждаете, что это традиционный поступок? Потому что это явно не в традициях того места, откуда я родом.

— Если позволите, Ваша честь, это запутанное дело, — вступает адвокат Зои. — Насколько мне известно, это новая область юриспруденции, такие дела в Род-Айленде еще не рассматривались. Однако сегодня мы собрались, чтобы рассмотреть ходатайство о привлечении Рейда и Лидди Бакстер в качестве соистцов, и я категорически возражаю против их участия в этом судебном процессе. Сегодня я подала служебную записку, в которой говорится, что если суд позволит будущей суррогатной матери выступать соистцом по делу, то я немедленно ходатайствую о том, чтобы полноправным соответчиком выступала и Ванесса Шоу…

— Протестую, Ваша честь! — возражает Уэйд. — Вы уже заметили, что официально они не женаты, а сейчас миссис Моретти в качестве отвлекающего маневра поднимает вопрос, который вы уже отклонили.

Судья пристально смотрит на адвоката.

— Мистер Престон, если вы еще раз перебьете миссис Моретти, я лишу вас слова. Это не телевизионное шоу, а вы не Пэт Робертсон. Это мой зал суда, и я не позволю превратить его в цирк, как бы вам этого ни хотелось. Это мое последнее дело, потом я выхожу на пенсию, поэтому помогите мне, я не намерен принимать участие в религиозных женских боях. — Он стучит молотком. — Ходатайство о соистцах отклонено. Дело между Максом Бакстером и Зои Бакстер будет рассматриваться в обычном порядке. Вы, мистер Бенджамин, вольны вызвать кого угодно в качестве свидетелей, но соистцов в этом деле не будет. Ни Рейда с Лидди Бакстер, — уточняет он, потом поворачивается к другой стороне, — ни Ванессы Шоу, поэтому больше подобных ходатайств не подавайте. — Напоследок он обращается к Уэйду: — И для вас, мистер Престон… Умный поймет с полуслова. Очень хорошо подумайте, прежде чем играть на публику. Потому что в этом зале я не позволю самолюбования. Здесь я решаю.

Он встает и выходит из-за стола, мы тоже вскакиваем с места. Пребывание в суде ничем не отличается от пребывания в церкви. Встаешь, садишься, смотришь вперед, ожидая наставлений…

К нашему столу подходит адвокат Зои.

— Анжела, — говорит Уэйд, — я хотел бы сказать, что рад тебя видеть, но врать грешно.

— Прости, что не все прошло так гладко, как ты рассчитывал, — отвечает она.

— Все прошло просто отлично, спасибо тебе большое.

— Возможно, вы все так думаете в Луизиане, но, поверь мне, здесь тебя прихлопнут как муху, — говорит адвокат.

Уэйд склоняется над книгами, которые принесла помощница Бена Бенджамина.

— Дорогая, скоро проявится истинная сущность этого судьи, — обещает он. — И поверь, она не будет радужной.

Фонограмма 1 «Ты дома» Фонограмма 2 «Дом на улице Надежды» Фонограмма 3 «Бегущая от любви» Фонограмма 4 «Последняя» Фонограмма 5 «Выходи за меня замуж» Фонограмма 6 «Вера» • Фонограмма 7 «Русалка» Фонограмма 8 «Обычная жизнь» Фонограмма 9 «Там, где ты» Фонограмма 10 «Песня Самми»

Зои


Люси рисует русалку: у нее длинные спутанные волосы, хвост свернут кольцом в углу плотной желтоватой бумаги. Я заканчиваю петь «Ангела», откладываю в сторону гитару, но Люси продолжает наносить последние штрихи — ленту из морских водорослей, отражение солнца на воде.

— Ты отлично рисуешь, — одобрительно говорю я.

Она пожимает плечами.

— Я сама придумываю татуировки.

— А у тебя есть татуировки?

— Если бы я сделала себе хоть одну, меня тут же вышвырнули бы из дома, — признается Люси. — Один год, шесть месяцев и четыре дня.

— И тогда ты сможешь сделать себе татуировку?

Она поднимает на меня глаза.

— В ту же секунду, когда мне исполнится в