Book: Забрать любовь



Забрать любовь

Джоди Пиколт

Забрать любовь



Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга»

2012


© Jodi Picoult, 1993

© DepositPhotos / Monkey Business, обложка, 2012

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2012

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2012



ISBN 978-966-14-2766-1 (fb2)


Никакая часть данного издания не может быть

скопирована или воспроизведена в любой форме

без письменного разрешения издательства




Электронная версия создана по изданию:

Мати, яка пішла через неї, вагітність, яку вона не могла не перервати, чоловік, якому вона так і не стала ідеальною дружиною, дитина, із якою вона не впоралася… Пейдж не спроможна заглушити почуття провини! Вона відклала своє життя на потім і дозволила кар’єрі свого любого Ніколаса, майбутнього блискучого кардіохірурга, поглинути їхнє кохання. Та поруч із ним вона почувається чужою й одного дня, як колись її рідна матір, кидає чоловіка з немовлям на руках…

Пиколт Дж.

П32 Забрать любовь / Джоди Пиколт ; пер. с англ. Е. Боровой. — Харьков : Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга» ; Белгород : ООО «Книжный клуб “Клуб семейного досуга”», 2012. — 528 с.

ISBN 978-966-14-2358-8 (Украина)

ISBN 978-5-9910-1771-8 (Россия)

ISBN 978-0-670-85099-0 (англ.)


Мать, которая ушла из семьи из-за нее, беременность, которую она не могла не прервать, муж, которому она так и не стала идеальной женой, ребенок, с которым она не справилась… Пейдж не удается заглушить чувство вины! Отложив собственную жизнь на потом, она позволила карьере своего дорогого Николаса, подающего надежды кардиохирурга, поглотить их любовь. Но рядом с ним она чувствует себя чужой и однажды, как когда-то ее родная мать, бросает мужа с младенцем на руках…

УДК 821.111(73)

ББК 84.7США


Посвящается Кайлу Кэмерону ван Лиру, глазами которого я заново открываю этот мир

Благодарности


Я благодарна профессионалам, охотно поделившимся со мной своим опытом и знаниями. Это доктор Джеймс Умлас, доктор Ричард Стоун, Андреа Грин, Фрэнк Перла, Эдди ла-Плюм, Трой Данн, Джек Гэйлорд и Элиза Сондерс. Я также хочу поблагодарить людей, проводивших со мной мозговой штурм, помогавших проверять факты или присматривать за детьми. Это Кристофер ван Лир, Ребекка Пайлэнд, Кэтлин Дезмонд, Джейн Пиколт, Джонатан Пиколт и Тимоти ван Лир. Отдельное спасибо Мэри Моррис и Лоре Гросс. Я также хочу стоя поаплодировать замечательному издателю и близкому другу Кэролайн Уайт.

Пролог



Пейдж


Николас не впускает меня в мой собственный дом, но я наблюдаю за своей семьей издалека. Так что, хотя я и вынуждена ночевать на лужайке, я совершенно точно знаю, когда Николас несет Макса в детскую, чтобы сменить ему подгузник. Включается свет — маленькая лампа-динозавр с абажуром, покрытым изображениями доисторических костей, — и на шторе появляется силуэт рук моего супруга, снимающих памперс с нашего сына.

До моего бегства из дома, после которого прошло уже три месяца, Николас почти не прикасался к подгузникам. С другой стороны, а что ему оставалось? У него не было выбора. Николас всегда славился умением с честью выходить из экстремальных ситуаций.

Макс что-то лопочет, нанизывая звучные слоги, как яркие бусины. Любопытство влечет меня к дому. Я встаю и взбираюсь на низкие ветки ближайшего к дому дуба. Приподнявшись на цыпочки, я подтягиваюсь еще выше, и мой подбородок оказывается на одном уровне с подоконником детской. Я так долго находилась в темноте, что, когда в лицо бьет яркий желтый свет, начинаю моргать.

Николас застегивает спальник Макса. Когда он наклоняется к нему, Макс поднимает ручки, хватает его галстук и запихивает себе в рот. Отбирая галстук у нашего сына, Николас замечает меня. Он берет малыша на руки и поворачивает так, что я уже не вижу его личика. Он подходит к окну, единственному, в которое можно заглянуть, и смотрит на меня. Он не улыбается и ничего не говорит. Затем он задергивает шторы. Теперь я ничего не вижу, кроме шеренги воздушных шариков, улыбающихся пони и слонят, играющих на тромбонах, которых сама рисовала на стенах во время беременности и которым молилась, надеясь, что волшебные сказки помогут моим страхам рассеяться, а моему сынишке гарантируют счастливое детство.


***


В эту ночь светит луна. Она такая белая и тяжелая, что я не могу уснуть из страха быть раздавленной. Я вспоминаю сон, который вел меня к моей исчезнувшей маме. Конечно, теперь я знаю, что это был совсем не сон, а какая-никакая, но явь. Это воспоминание начало являться ко мне после рождения Макса. Сначала в первую ночь после родов, потом после того, как мы привезли его домой. Иногда я видела его несколько раз за ночь. Чаще всего это воспоминание настигало меня, когда Макс просыпался и требовал, чтобы его накормили, или перепеленали, или приласкали. Мне стыдно в этом признаваться, но я очень долго не понимала, что все это означает.

Разводы на потолке маминой кухни были бледными и розовыми, а очертаниями напоминали чистокровных лошадей.

— Смотри, — говорила мама, усаживая меня к себе на колени и показывая куда-то вверх. — Ты видишь нос? А заплетенный в косу хвост?

Мы разглядывали наших лошадей каждый день. После завтрака, пока мама разгружала посудомоечную машину, я сидела на пластиковом кухонном столе и представляла, что звон фарфоровых тарелок и кружек — это на самом деле стук волшебных копыт. После ужина мы часто сидели в темноте, прислушиваясь к ворчанию белья в стиралке и сушильной машине. Мама целовала мои волосы и нашептывала названия городов, куда мы поскачем на наших лошадях: Теллурайд, Скарборо, Джаспер. Мы так и засыпали в кухне, где нас и находил отец. Он был изобретателем, а кроме того подрабатывал программистом и возвращался домой очень поздно. Я много раз показывала ему лошадей на потолке, но он их так и не увидел.

Когда я сказала об этом маме, она ответила, что нам просто придется ему помочь. Как-то раз она усадила меня себе на плечи, а сама взобралась на низкую скамеечку. Она вручила мне черный маркер с резким запахом лакрицы и велела обвести то, что я вижу. Потом я раскрасила лошадей мелками. Огромную пачку мелков шестидесяти четырех цветов мне купила в «Уол-Марте» мама. Одна лошадь вышла гнедой с белой звездой во лбу, вторая — рыже-чалой, а еще там были две аппалузы в ярко-оранжевых пятнах. Мама пририсовала лошадям сильные ноги, напряженные спины, развевающиеся черные гривы. Она выдвинула разделочный стол на середину кухни и подняла меня на него. За окном гудело обычное чикагское лето. Я лежала рядом с мамой, прижавшись своим маленьким плечиком к ее крепкому плечу. Мы смотрели на скачущих по потолку коней.

— О-о, Пейдж! — умиротворенно вздохнула мама. — Вот это достижение!

Мне было всего пять, и я еще не знала слова «достижение». Я также не поняла, что так рассердило отца и почему мама так весело над ним смеялась. Все, что я знаю, так это то, что все вечера напролет после ухода мамы я лежала на кухонном столе и пыталась ощутить касание ее плеча. Я пыталась услышать ее голос, то высокий, то низкий. Но когда прошло ровно три месяца, папа взял побелку и раскатал ее по потолку, дюйм за дюймом истребив моих прелестных чистокровных лошадей. Когда он закончил работу, потолок выглядел так, словно ни лошадей, ни даже моей мамы вообще никогда не было на свете.


***


Свет в спальне вспыхивает в половине третьего ночи, пробуждая в моей душе надежду, которая гаснет так же быстро, как и свет. Макс стал намного спокойнее и уже не просыпается несколько раз за ночь. Я извиваясь выползаю из спального мешка и открываю багажник машины. Я роюсь среди пустых банок из-под диетической колы и прочего хлама, пока мне не удается извлечь на свет божий альбом и карандаши.

Мне пришлось купить их по дороге. Я понятия не имела, куда засунула свои собственные карандаши, как только стало ясно, что я не смогу посещать художественную школу и одновременно ухаживать за Максом. Но, сбежав из дома, я снова начала рисовать. Я рисовала всякую ерунду вроде оберток от бигмаков, которые покупала себе на обед, дорожных знаков, рассыпанной на сиденье мелочи. Потом, не обращая внимания на одеревеневшие за долгие годы пальцы, я перешла к людям и нарисовала кассиршу из мини-маркета, мальчишек, играющих в стикбол. Я рисовала ирландских героев и богов, рассказы о которых слушала всю свою жизнь. Мало-помалу ко мне возвращалось забытое ощущение ясновидения в пальцах, с которым я, похоже, родилась.

Я никогда не была обычной художницей. Я всегда вкладывала в изображения на бумаге какой-то скрытый смысл. Я люблю заполнять все пространство и расцвечивать темные пятна. Я рисую так близко к краю бумаги, что изображения рискуют с нее свалиться. Иногда на моих рисунках появляются вещи, которых я и сама не понимаю. Случается, окончив портрет, я обнаруживаю в темных изгибах ушной раковины или в ямочке ключицы то, чего и не собиралась изображать. Мои работы неизменно меня удивляют. Они раскрывают чужие секреты, рассказывают о запретной любви. Одним словом, на них попадает то, чего мне знать не полагалось. Люди смотрят на мои картины как завороженные. Они спрашивают, знаю ли я, что все это означает. Я этого никогда не знаю. Я просто рисую, а они должны сами разбираться со своими тайными страстями.

Я не знаю, откуда у меня этот дар. Он проявляется не во всех рисунках. Первый раз это случилось, когда в седьмом классе на уроке изобразительного искусства я нарисовала очертания зданий Чикаго на фоне неба. Но я заполнила светлые облака видениями просторных пустых залов и распахнутых настежь дверей. А в углу притаилось едва заметное изображение замка. В самой высокой башне замка у открытого окна стояла женщина и прижимала руки к сердцу. Встревоженные монахини позвонили моему отцу. Увидев рисунок, он побледнел. «Я не знал, что ты так хорошо помнишь свою маму», — пробормотал он.

Когда я вернулась и Николас отказался впускать меня в дом, я сделала единственное, что мне оставалось, — окружила себя портретами мужа и сына. Я сделала набросок лица Николаса в тот момент, когда он открыл дверь и увидел меня. Я нарисовала Макса, которого Николас держал на руках. Я приклеила эти рисунки к приборной доске автомобиля. Они несовершенны с точки зрения техники, но я уловила внутренние переживания, и это главное.

Сегодня, ожидая возвращения Николаса из больницы, я рисовала по памяти. Я с обеих сторон покрыла набросками множество листов бумаги. Теперь у меня есть больше шестидесяти рисунков Николаса и Макса.

Сейчас я работаю над рисунком, который начала сегодня вечером. Я так увлеклась, что не заметила Николаса, пока он не вышел на крыльцо. Его подобно нимбу окружает мягкий белый свет.

— Пейдж? — окликает он. — Пейдж?

Я подхожу ближе, туда, где он может меня увидеть.

— А… — говорит Николас и трет виски. — Я думал, ты уехала.

— Я все еще здесь, — отвечаю я. — Я никуда не уеду.

Николас скрещивает руки на груди.

— Тебе не кажется, что ты поздно спохватилась? — спрашивает он. Я боюсь, что он вот-вот развернется и скроется за дверью, но он лишь потуже запахивает халат и садится на ступеньку крыльца. — Что ты делаешь? — спрашивает он, кивая на альбом у меня в руках.

— Рисую тебя. И Макса, — отвечаю я и показываю ему один из рисунков.

— Отлично, — говорит он. — Это у тебя всегда здорово получалось.

Я не помню, когда Николас последний раз меня хвалил. Хвалил хоть за что-нибудь. Он смотрит на меня, и я вижу, что выдержка обходится ему очень дорого. У него усталый и потухший взгляд. У нас с ним глаза одного цвета и оттенка. Светло-голубые.

В эту секунду, глядя на Николаса, я вижу перед собой молодого человека, который когда-то мечтал вскарабкаться на самый верх, который возвращался домой и замирал в моих объятиях, вновь обретая себя, после того как умирал один из его пациентов. А в его глазах отражается девушка, которая когда-то верила в любовь.

— Я хотела бы его подержать, — шепчу я, и глаза Николаса темнеют. На них как будто опускаются шторы.

— У тебя была такая возможность. Ты ее не ценила, — говорит он, а потом поднимается и уходит в дом. В наш дом.

При свете луны я работаю над рисунком. Мне кажется, что Николасу тоже не удается уснуть. Завтра он будет не в самой лучшей форме, и это разозлит его еще больше. Наверное, из-за того, что мое внимание раздваивается, все выходит не так, как я планировала, Макс у меня получился очень хорошо. Я нарисовала его липкие кулачки, его бархатистые вихры… Мне не сразу удается понять, что же в этом рисунке не так. В этот раз, вместо того чтобы нарисовать Макса вместе с Николасом, я нарисовала с ним себя. Он сидит у меня на руках, вцепившись мне в волосы. Посторонний человек не заметил бы в рисунке ничего необычного. Но на розовой ладошке Макса я вижу узорчатый венок из листьев, в центре которого я нарисовала свою маму. Она бежит, а на руках у нее, как обвинительный приговор, ребенок, которого я так и не родила.



Часть I

Зачатие



1985—1993 годы


Глава 1



Пейдж


Я нашла «Мерси», когда уже совсем отчаялась. Этот ресторанчик был расположен на одной из невзрачных улочек Кембриджа. Его облюбовали студенты и преподаватели, которым импонировали его непритязательная обстановка и простое меню. У меня в кармане лежала последняя двадцатка. Накануне вечером я окончательно осознала, что ни один человек в здравом уме не примет в дом няню без рекомендаций и что красивых глаз и тощего портфолио недостаточно для поступления в художественную школу. Вот так в пять тридцать утра я расправила плечи и вошла в «Мерси», отчаянно надеясь, что Господь, в существовании которого я сомневалась всю свою жизнь, мне поможет и это место станет моим спасением.

Ресторанчик оказался совсем небольшим. Внутри пахло тунцом и моющим средством. Я подошла к стойке и сделала вид, что изучаю меню. Из кухни вышел крупный чернокожий мужчина.

— Закрыто, — буркнул он, развернулся и снова исчез.

Я не отрывала глаз от меню. Чизбургеры, котлеты из мидий, закуски ассорти.

— Если у вас закрыто, то зачем вы открыли дверь? — поинтересовалась я.

Мужчина ответил не сразу. Вначале он подошел и остановился напротив, опершись мускулистыми руками о стойку по обе стороны от меня.

— Мне кажется, тебе пора в школу, — сказал он.

— Мне восемнадцать лет, — ответила я, вздернув подбородок в точности так, как это делала Кэтрин Хепберн в старых черно-белых фильмах. — Я хотела узнать, нет ли у вас вакансии.

— Вакансии… — медленно повторил мужчина, как будто впервые услышал это слово. — Вакансии. — Он сощурился, и тут я заметила шрам, который показался мне похожим на колючую проволоку. Он извивался вдоль щеки и прятался где-то в складках шеи. — Тебе нужна работа.

— Ну да, — отозвалась я.

По выражению его глаз я поняла, что ему не нужна официантка, тем более такая неопытная, как я. Мне также было ясно, что и в судомойке он не нуждается.

Мужчина покачал головой.

— Для этого слишком рано, черт возьми. — Он поднял голову и уставился на меня. Я знала, что он видит перед собой тощую и растрепанную девчонку. — Мы открываемся в шесть тридцать, — добавил он.

Я могла бы уйти и вернуться на прохладную станцию метро, где провела последние несколько ночей, прислушиваясь к жалобным скрипкам уличных музыкантов и безумным выкрикам бездомных. Но вместо этого я взяла из папки с меню забрызганный жиром лист бумаги с перечнем вчерашних фирменных блюд. Обратная сторона оказалась чистой. Я извлекла из рюкзака черный маркер и принялась за единственное занятие, которое мне удавалось хорошо. Я нарисовала мужчину, который только что отказал мне в работе. Я рисовала его с натуры, поглядывая в ведущий из обеденного зала в кухню коридорчик. Мужчина снимал с полок огромные емкости с майонезом и мешки с мукой, и под их тяжестью его бицепсы скручивались в тугие узлы. Он явно торопился, и это я тоже изобразила. Наконец я быстрыми штрихами набросала его лицо.

Я откинулась назад, чтобы разглядеть рисунок. Над широким лбом мужчины я нарисовала очертания старой, но крепкой женщины с ссутуленными от непосильной работы и лишений плечами. У нее была кожа цвета контрабандного кофе, а спину рассекали воспоминания о старых шрамах, которые сплетались в уже совершенно отчетливый шрам на лице мужчины. Я не знала эту женщину и не понимала, почему она появилась на моем рисунке, который к тому же получился не самым лучшим образом. И все же это было нечто. Я положила бумагу на стойку и вышла за дверь. Ждать.

Я верила в то, что рисую очень хорошо еще прежде, чем у меня проявилась способность отображать на бумаге чужие тайны. Я просто знала это, как другие дети знают, что они хорошо играют в бейсбол. Сколько я себя помню, я всегда что-нибудь малевала. Отец рассказывал мне, что однажды, когда я была совсем маленькая, я взяла красный карандаш и провела одну непрерывную линию по стенам всего дома, пропустив только те места, где что-нибудь стояло, а также дверные проемы. Он сказал, что я сделала это просто так, развлечения ради.

Когда мне было пять лет, я прочитала в «Телегиде» объявление о конкурсе. Надо было нарисовать черепаху из мультика и прислать ее в редакцию. Победителю оплачивали обучение в художественной школе. Мои каракули увидела мама. Она сказала, что никогда не рано обеспечить себе место в колледже. Именно она отправила рисунок по указанному в объявлении адресу. Когда мы получили письмо, в котором меня поздравляли и предлагали поступление в Национальную художественную школу в местечке под названием Виксбург, мама схватила меня на руки и сказала, что нам привалила удача. Она заявила, что я, вне всякого сомнения, унаследовала ее талант, а за обедом гордо продемонстрировала письмо отцу. Он ласково улыбнулся и сказал, что они рассылают такие письма всем, кто готов выложить деньги за какую-то липовую школу. Мама выскочила из-за стола и закрылась в ванной. Тем не менее она повесила письмо на холодильник, рядом с рисунком, который я нарисовала пальцами. Письмо исчезло в тот день, когда она от нас уехала. Я всегда спрашивала себя, зачем оно ей понадобилось. Может, потому что она не могла забрать с собой меня?

В последнее время я очень много думала о маме. Гораздо больше, чем за все предыдущие годы. Отчасти это объяснялось тем, что я натворила перед тем, как уйти из дома, отчасти тем, что я ушла из дома. Я не знала, как к этому отнесся отец. Я спрашивала себя, сможет ли Господь, в которого он всегда непоколебимо верил, объяснить ему, почему его покидают близкие и любимые женщины.

Когда в шесть часов десять минут черный гигант появился в дверном проеме, полностью заполнив его своим могучим телом, я, честное слово, уже знала, каким будет результат. Он был явно встревожен и смотрел на меня, открыв рот. В одной руке он держал рисунок, а вторую протянул мне, помогая подняться на ноги.

— Завтрак начинается через двадцать минут, — сказал он. — Я так понимаю, ты не имеешь ни малейшего представления о том, как надо обслуживать столики?

Лайонел, так звали мужчину, привел меня в кухню и подал мне тарелку с гренками. Пока я ела, он представил меня посудомоечной машине, грилю и своему брату Лерою, шеф-повару заведения. Он не спрашивал меня, откуда я родом, и не говорил о зарплате, как будто мы уже обо всем договорились. Ни с того ни с сего он сообщил мне, что его прабабушку звали Мерси и что до гражданской войны она была рабыней в Джорджии. Именно ею была занята голова Лайонела на моем рисунке. Ресторанчик назвали в ее честь.

— А ты, наверное, ясновидящая, — закончил Лайонел, — потому что я никому и никогда о ней не рассказывал. Все эти умники, которые у нас обедают, уверены, что на вывеске ресторана красуется некое философское изречение. Потому и ходят.

Он ушел, а я задалась вопросом, почему белые люди называют своих детей такими именами, как Хоуп, Фейт и Пейшенс[1], которые они никогда не оправдывают, в то время как черные матери дают дочерям имена Мерси, Деливеранс, Салвейшен[2], и тем всю жизнь приходится смиренно нести свой крест.

Лайонел вернулся и протянул мне чистую и выглаженную розовую форму.

— Я не собираюсь с тобой спорить, если ты утверждаешь, что тебе восемнадцать лет, но выглядишь ты точно как школьница, — заметил он, окинув взглядом мой темно-синий свитер, гольфы и плиссированную юбку.

Он отвернулся, а я переоделась, использовав в качестве ширмы огромную морозилку из нержавеющий стали. Затем он показал мне, как пользоваться кассовым аппаратом и балансировать подносом, уставленным тарелками.

— Не знаю, зачем я это делаю, — пробормотал он, но тут в закусочной появился мой первый клиент.

Оглядываясь назад, я понимаю, что, конечно же, Николас должен был стать моим первым клиентом. Судьба любит такие шутки. Как бы там ни было, но именно он в это утро отворил дверь ресторанчика, явившись даже раньше двух постоянных официанток. Он сразу направился к дальнему от входа столику. Николас был таким высоким, что ему пришлось сложиться несколько раз, чтобы за него уместиться, после чего он немедленно развернул свежий номер «Глоуб». Газета приятно похрустывала и пахла свежей краской. Он не обращал на меня внимания все время, пока я наливала ему бесплатный кофе, и ничего не сказал даже после того, как я расплескала напиток на размещенную на третьей странице рекламу бостонского универмага «Филен». Когда я подошла за заказом, он, все так же не отрываясь от газеты, коротко бросил:

— Лайонел в курсе.

Когда я принесла ему тарелку, он кивнул. Когда ему захотелось еще кофе, он просто поднял чашку и не опускал до тех пор, пока я не подошла, чтобы ее наполнить. Он не оборачивался к двери, когда звон колокольчика возвестил вначале о появлении постоянных официанток Марвелы и Дорис, а затем еще семи человек, по очереди явившихся в закусочную за своим завтраком.

Поев, он аккуратно положил вилку и нож на край тарелки, что немедленно выдало в нем человека с хорошими манерами. Газету он свернул и оставил на столе. И только после этого первый раз посмотрел на меня. У него были самые светлые голубые глаза из всех, которые я когда-либо видела. Возможно, это объяснялось контрастом с его темными волосами, но мне показалось, что я смотрю сквозь него и вижу небо за его спиной.

— Послушай, Лайонел, — произнес он. — Разве ты не знаешь, что закон запрещает нанимать на работу детишек, пока они не выбрались из подгузников?

Он слегка улыбнулся, давая понять, что ничего не имеет против меня лично, и вышел за дверь.

Быть может, сказалось напряжение первого часа моей работы официанткой, быть может, все объяснялось недосыпанием… Одним словом, я почувствовала, что к моим глазам без всякой видимой причины подступают слезы. Я не имела права реветь в присутствии Дорис и Марвелы и ринулась убирать с его столика. В качестве чаевых он оставил десять центов. Десять вшивых центов. Многообещающее начало, ничего не скажешь. Я опустилась на потертое сиденье и потерла виски. «Не смей реветь!» — сказала я себе. Подняв голову, я увидела, что Лайонел повесил нарисованный мною портрет на кассовый аппарат. Собрав все силы, я встала и положила свои первые чаевые в карман. В моих ушах вдруг зазвучал резкий ирландский акцент отца и его любимая фраза: «Нет ничего постоянного, все может измениться в любую секунду».


***


Через неделю после самого ужасного дня в моей жизни я ушла из дома. Наверное, я с самого начала знала, что сделаю это. Я просто ожидала конца семестра. Я и сама не знаю, зачем мне это понадобилось. Успехами я похвастаться не могла. Последние три месяца мне было так плохо, что я ни на чем не могла сосредоточиться, а частые пропуски занятий не могли не сказаться на оценках. Скорее всего, я просто хотела убедиться в том, что могу закончить школу, если захочу. И я это сделала, пусть и с двумя D — по физике и религии. И я встала вместе с остальными одноклассниками, когда отец Дрэхер попросил нас подняться, я вместе с ними передвинула кисточку на шапочке справа налево, а затем поцеловала сестру Мари Маргарету и сестру Алтею и сказала им, что да, я собираюсь поступать в художественный колледж.

Это было почти правдой, учитывая, что на основании моих оценок школа дизайна в Род-Айленде уже приняла меня на первый курс. Но это случилось еще до того, как земля начала уходить у меня из-под ног. Я была уверена, что отец успел внести часть суммы за обучение в осеннем семестре. Я писала ему записку и спрашивала себя, вернут ли ему эти деньги.

Мой отец — изобретатель. За долгие годы он придумал множество интересных штуковин. К сожалению, ему частенько не везло, и он хоть немного, но опаздывал с изобретением. Взять хотя бы прищепку для галстука, снабженную свернутой в рулон пластиковой салфеткой. В обеденный перерыв эта салфетка разворачивалась и защищала костюм. Он назвал прищепку галстуком-аккуратистом и был уверен, что его ждет шумный успех. Однако оказалось, что нечто очень похожее уже ожидает регистрации в бюро патентов. То же самое произошло с незапотевающим зеркалом для ванной, непотопляемой цепочкой для ключей, соской-пустышкой с контейнером для жидких лекарств. Думая об отце, я всегда вспоминаю Белого Кролика и пытающуюся угнаться за ним Алису.

Отец родился в Ирландии и бóльшую часть жизни провел, пытаясь избавиться от соответствующих ярлыков. Ирландское происхождение его абсолютно не смущало. Скорее наоборот — он им гордился. Но он стыдился статуса ирландского иммигранта. Когда ему исполнилось восемнадцать, он переехал из Бриджпорта, ирландского района Чикаго, в небольшое предместье, населенное по большей части итальянцами. Он никогда не пил. Одно время он безуспешно пытался освоить носовой выговор обитателей Среднего Запада. Но что касается религии, то тут он был непреклонен. Он верил так пылко, как будто духовность текла у него в жилах, а не была принята разумом. Мне часто приходило в голову, что если бы не мама, то он стал бы священником.

Отец всегда верил в то, что Америка — это лишь временная остановка на его пути обратно в Ирландию, однако никогда не говорил, надолго ли он сюда прибыл. Родители привезли его в Чикаго, когда ему едва исполнилось пять лет. Но хотя он и вырос в городе, его память навсегда сохранила воспоминания о холмах графства Донегол. Мне очень хотелось знать, что он помнит на самом деле, а где начинается воображение. Тем не менее я всегда увлеченно слушала рассказы отца о родных местах. В тот год, когда от нас ушла мама, он научил меня читать, пользуясь простыми учебниками, основанными на ирландской мифологии. Пока другие дети читали о Берте и Эрни, Дике и Джейн, я знакомилась со знаменитым ирландским героем по имени Кухулин и его приключениями. Я прочитала о святом Патрике, избавившем остров от змей, о Донне, боге мертвых, указывавшем душам умерших путь в подземное царство, о василиске, от чьего зловонного смертоносного дыхания я пряталась под одеялом.

Больше всего отец любил рассказывать мне об Оссиане, сыне Финна Макула, легендарном воине и поэте, влюбившемся в Ниамх, дочь владыки морей. Несколько лет они жили в любви и согласии на прекрасном острове в океане, но Оссиан не мог забыть о своей родине. Как говаривал отец: «Ирландия у ирландцев в крови». Когда Оссиан сказал жене, что хочет вернуться домой, она одолжила ему волшебного коня и предостерегла, чтобы он ни в коем случае не спешивался, потому что в мире смертных прошло уже триста лет. Но Оссиан упал с коня и превратился в древнего старца. И все же его ожидал святой Патрик, распростерший ему свои объятия, точно так, как когда-нибудь ему предстояло распахнуть их для нашей троицы, а потом только для нас двоих — отца и меня.

После бегства мамы отец как мог старался сделать мою жизнь полноценной, а это означало церковно-приходскую школу и исповедь по субботам, а также изображение распятого на кресте Иисуса, подобно талисману висевшее на стене у меня над кроватью. Отец не замечал противоречий католицизма. Отец Дрэхер учил нас любить соседей, но не доверять евреям. Сестра Евангелина учила нас изгонять нечистые мысли, хотя нам было отлично известно, что, прежде чем уйти в монастырь, она в течение пятнадцати лет была любовницей женатого мужчины. Не говоря уже об исповеди, означавшей, что ты можешь делать все, что угодно, потому что, несколько раз прочитав молитву Богородице и «Отче наш», можно было вновь стать девственно чистым и безгрешным. Довольно долго я тоже в это верила, пока из первых рук не узнала, что некоторые события оставляют в душе неизгладимый след, смыть который не в силах ни одна молитва.

Любимым местом во всем Чикаго для меня оставалась папина мастерская. Здесь было пыльно и пахло древесными стружками и авиационным клеем, а также хранились сокровища вроде старых кофемолок, ржавых дверных петель и розовых хулахупов. Все вечера папа пропадал в подвале. Мне часто приходилось силой вытаскивать его оттуда, чтобы заставить хоть что-нибудь съесть. Порой мне казалось, что старшая в доме я, а не он. Он работал над своим самым последним изобретением, а я сидела на пахнущем плесенью зеленом диване и делала уроки.

В мастерской отец полностью преображался. Все его движения обретали кошачью грацию. Он подобно магу выуживал из воздуха какие-то колесики и шестеренки, и на моих глазах из них рождались всевозможные приспособления и безделушки. Если он и говорил о маме, то только в мастерской. Иногда он застывал, глядя вверх, на треснутый четырехугольник ближайшего окошка. На лицо отца падал свет, странным образом превращая его в глубокого старика, и я замирала и начинала считать годы, спрашивая себя, сколько же на самом деле прошло времени.

Отец так ни разу и не сказал мне: «Я знаю, что ты сделала». Он просто перестал со мной разговаривать. Вот тут мне все стало ясно. Он был явно встревожен и словно торопил время, чтобы я поскорее уехала в колледж. Я вспомнила слова одной из своих одноклассниц. Она говорила, что у девушки на лице написано, что у нее уже был секс. Быть может, это касалось и абортов? Что, если отец прочитал это у меня на лице?



После того, как это случилось, я ожидала ровно неделю, надеясь, что приближающийся выпускной вернет нам былое взаимопонимание. Но церемония далась отцу с большим трудом. Он меня так и не поздравил. Весь вечер он как потерянный бродил по нашему дому. В одиннадцать часов мы сели смотреть ежевечерний выпуск новостей. Главным сюжетом была история женщины, ударившей своего трехмесячного малыша по голове банкой консервов. Женщину забрали в психиатрическую клинику. Ее муж твердил, что он должен был это предвидеть.

Когда новости закончились, отец подошел к своему старому столу и извлек из верхнего ящика синюю бархатную коробочку. Я улыбнулась.

— Я думала, ты забыл, — сказала я.

Он покачал головой, настороженно всматриваясь в мое лицо. Я провела пальцами по бархату, надеясь увидеть внутри бриллианты или изумруды. Там оказались четки, искусно вырезанные из розового дерева.

— Я подумал, — тихо произнес он, — что они могут тебе пригодиться.

В ту ночь, собирая вещи, я сказала себе, что делаю это ради него. Я не хотела, чтобы он до конца жизни терзался из-за моих грехов. Я взяла с собой только самое необходимое и оделась в школьную форму, рассчитывая, что это поможет мне смешаться с толпой. С юридической точки зрения я не сбегала из дома. Мне уже исполнилось восемнадцать, и я могла делать все, что пожелаю.

Последние три часа в родительском доме я провела в мастерской, подбирая слова для прощальной записки. Я провела пальцами по его последнему изобретению. Это была поздравительная открытка. Когда ее открывали, она начинала напевать песенку, а стоило нажать на угол, и она надувалась, превращаясь в воздушный шар. Отец считал, что на эту открытку будет хороший спрос. Единственное, что его беспокоило, так это музыка. Он не знал, что случится с микрочипом, когда открытка превратится в шар.

— Я прихожу к выводу, — заметил он накануне вечером, — что то, что ты держишь в руках, уже ни во что не должно превращаться.

В итоге я просто написала: «Я тебя люблю. Прости. У меня все будет хорошо». Перечитав записку, я спросила себя, есть ли в этих словах хоть какой-то смысл. Было похоже, что я прошу прощения за то, что я его люблю. Или за то, что у меня все будет хорошо? В конце концов я бросила ручку. Я знала, что несу за него ответственность и рано или поздно мне придется сказать ему, где я нахожусь. Пока я и сама этого не знала. Наутро я отнесла четки в ломбард и за половину вырученной суммы купила билет на автобус, который должен был увезти меня как можно дальше от Чикаго. Я изо всех сил пыталась поверить в то, что меня здесь уже ничто не держит.

В автобусе я придумала для себя легенду и рассказывала ее всем, кто мной интересовался. Во время очередной остановки в Огайо я решила, что покину автобус в Кембридже, штат Массачусетс. Это было достаточно близко к Род-Айленду и звучало гораздо скромнее, чем Бостон. А кроме всего прочего, мне нравилось само это название, вызывавшее ассоциации с английскими джемперами, черными мантиями выпускников и другими приятными вещами. Я решала, что задержусь здесь, чтобы заработать денег и поступить в школу дизайна. То, что судьба создала на моем пути очередное препятствие, вовсе не означало, что я должна отречься от своей мечты. Я уснула, и мне приснилась Пресвятая Дева. Я спрашивала себя, что заставило ее поверить явившемуся к ней Святому Духу. Проснувшись, я услышала звуки скрипки, показавшиеся мне голосом ангела.


***


Я позвонила отцу из автомата в подземном переходе автобусной станции на Брэттл-сквер. Я позвонила за счет абонента. Слушая гудки в трубке, я смотрела на лысую старуху с вязанием в руках, расположившуюся на приземистой скамье неподалеку, и виолончелистку, которая вплела блестки в свои многочисленные тугие косички. Затем я попыталась прочитать граффити на дальней стене перехода, но тут отец снял трубку.

— Слушай, — сказала я, не дав ему и рта раскрыть, — я никогда не вернусь домой.

Я ожидала, что он начнет возражать или признается, как в отчаянии целых два дня обшаривал улицы Чикаго. Но отец лишь негромко присвистнул.

— Никогда не говори никогда, девочка, — ответил он. — Когда-нибудь эти слова к тебе вернутся.

Я стиснула трубку так, что пальцы побелели. Отец был единственным человеком, кому я была нужна, и, похоже, мое исчезновение его совсем не обеспокоило. Что с того, что я не оправдала его надежд? Неужели это заставило его забыть восемнадцать последних лет? Я ни за что не осмелилась бы уйти из дома, если бы в глубине души не была уверена в том, что он всегда будет меня ждать, а значит, истинное одиночество мне не грозит.

По моей спине пробежала дрожь. Что, если я и в нем ошиблась? Я молчала, не зная, что сказать.

— Может, ты все же скажешь, куда уехала? — спокойно продолжал отец. — Я знаю, что ты добралась до автостанции, но подробности твоих дальнейших странствий скрыты в тумане неизвестности.

— Как ты это узнал? — ахнула я.

Отец засмеялся, и этот звук окутал меня мягким и уютным покрывалом. Мне всегда казалось, что его смех относится к числу моих самых первых воспоминаний.

— Я тебя люблю, — ответил он. — Или ты во мне сомневалась?

— Я в Массачусетсе, — произнесла я, почувствовав себя значительно лучше. — Но больше я тебе ничего не скажу. — Виолончелистка взяла смычок и провела им по животу своего инструмента. — Насчет колледжа я пока ничего не знаю, — добавила я.

Отец вздохнул.

— Незачем было сбегать, — пробормотал он. — Ты могла обратиться ко мне. Всегда можно…

В этот момент мимо прогудел автобус, заглушив остаток фразы. Я не услышала последних слов отца, и это меня вполне устраивало. Это позволяло не признаваться себе в том, что я не хочу слышать, что говорит мне отец.

— Пейдж? — окликнул он.

Видимо, я пропустила какой-то вопрос.

— Папа, — сказала я, — ты обращался в полицию? Кто-нибудь знает?

— Никто ничего не знает, — ответил отец. — Я подумывал об этом, но мне казалось, что ты вот-вот откроешь дверь и войдешь в дом. Я надеялся на это. — Его голос звучал глухо и тускло. — Я не мог поверить в то, что ты действительно ушла.

— Ты тут ни при чем, — взмолилась я. — Ты должен знать, что дело не в тебе.

— Во мне, Пейдж. Иначе тебе незачем было бы уходить.

Я хотела сказать ему: «Нет, это неправда. Это не может быть правдой, потому что все эти годы ты твердил мне, что я не виновата в том, что она ушла. Это не может быть правдой, потому что мне было очень трудно с тобой расстаться». Но слова застряли у меня в горле. Я не смогла произнести ни слова, потому что по моим щекам потекли слезы. Я вытерла нос рукавом.

— Может быть, я когда-нибудь приеду, — выдавила я из себя.

Отец постучал пальцем по трубке. Он часто так делал, когда я была совсем маленькой, а он отправлялся торговать своими изобретениями. Телефонные провода доносили до меня этот тихий стук. «Ты слышала? — шептал он. — Это звук поцелуя, проникающего прямо в твое сердце».

Автобус из неведомых краев приближался ко мне из темного туннеля станции.

— Я чуть с ума не сошел от беспокойства, — признался отец.

Я наблюдала за тем, как колеса автобуса закрывают от меня ребристое кирпичное здание терминала. Я вспоминала хитроумные штучки, которые папа делал для того, чтобы меня позабавить. Вода из крана сбегала по водостоку и приводила в движение вентилятор, струя воздуха от которого воздействовала на лопасти моторчика, соединенные со шкивом, открывавшим коробку хлопьев и отмерявшим мой завтрак. Отец умел обратить себе на пользу любые неприятности или проблемы.

— Не волнуйся обо мне, — уверенно заявила я. — В конце концов, я твоя дочь.

— Ага, — протянул отец, — но, похоже, от матери ты тоже кое-что унаследовала.


***


После того как я проработала в «Мерси» две недели, Лайонел стал доверять мне ключи, и я часто закрывала закусочную на ночь. А когда наплыв посетителей ослабевал или пропадал вовсе, как, например, около трех часов дня, он усаживал меня за стойку и просил написать чей-нибудь портрет. Конечно же, я первым делом нарисовала тех, кто работал в мою смену, — Марвелу, Дорис и Лероя, после чего перешла к президенту, мэру и Мэрилин Монро. На некоторых портретах появились сюжеты, объяснить которые я была не в состоянии. К примеру, в глазах Марвелы отражался мужчина с потемневшим от страсти лицом, которого поглощало бушующее море. В изгибе шеи Дорис я нарисовала сотни кошек, причем каждая следующая все больше походила на человека, а у последней было лицо самой Дорис. Пышные очертания персиковых рук Мэрилин Монро, как ни странно, заключали в себе не ее многочисленных любовников, а холмы, покрытые колосящимися пшеничными полями и грустные глаза бигля. Посетители закусочной далеко не всегда замечали эти странные изображения — они были очень маленькими и ненавязчивыми. Но я продолжала рисовать, и, когда я заканчивала очередной портрет, Лайонел вывешивал его на стену над кассовым аппаратом. К тому времени, как рисунки заняли полстены, я наконец-то почувствовала себя своей.

Все это время я ночевала на диване в гостиной Дорис, которую разжалобила моя история о домогательствах отчима. Поэтому, как только мне исполнилось восемнадцать, я забрала все деньги, которые удалось скопить, присматривая за соседскими детишками, и сбежала. Мне нравилась эта история, потому что она была почти правдой, — во всяком случае, в той ее части, которая касалась восемнадцатилетия и побега. К тому же она внушала окружающим сочувствие, что в моей нынешней ситуации было совсем не лишним.

Именно Дорис пришла в голову идея организовать нечто вроде фирменного блюда. Если клиент платил два доллара сверх заявленной цены на индюшиные рулетики, то в придачу получал бесплатный портрет.

— Она классно рисует, — прокомментировала Дорис, наблюдая, как я покрываю лист бумаги извилистыми линиями прически Барбры Стрейзанд. — Все эти Джо Шмо сразу почувствуют себя знаменитостями.

Мне было немного не по себе. Я чувствовала себя цирковой диковиной, но отклик на объявление, которое мы вложили в меню, оказался на удивление бурным. Чаевых мне теперь доставалось намного больше, чем когда я просто обслуживала столики. Большинство завсегдатаев я нарисовала в первый же день. Сделать эти портреты бесплатными придумал Лайонел. Он же распорядился вывесить их на стену рядом с моими предыдущими работами. Если честно, то я могла бы изобразить большинство этих людей и по памяти. Я уже давно исподтишка за ними наблюдала, пытаясь угадать, чем они живут, а в свободное время дополняя недостающие детали собственным воображением.

Взять, к примеру, Розу, блондинку, каждую пятницу делавшую прическу в парикмахерской неподалеку, а после этого заглядывавшую на ланч в наш ресторан. Она носила дорогие льняные костюмы, классические туфли и обручальное кольцо с бриллиантом. У нее было портмоне от Гуччи, и деньги она складывала в строгом порядке — долларовые бумажки, пятерки, десятки и двадцатки. Однажды она привела с собой лысеющего мужчину, который весь обед крепко держал ее за руку и говорил по-итальянски. Я решила, что это ее любовник, потому что все остальное в ее жизни было уж чересчур безупречным.

Марко был слепым студентом. Он учился в школе управления имени Кеннеди и даже в самые жаркие июльские дни ходил в длинном черном пальто. На его бритой голове всегда красовалась бандана. Он любил с нами играть. «Какого это цвета? — спрашивал он. — Дайте подсказку». И я произносила что-нибудь вроде «Мак-Карти». Он смеялся и отвечал: «Красный». Он приходил поздно вечером и курил сигарету за сигаретой, пока под потолком не повисало серое облако, образуя искусственное небо.

Но больше, чем за другими, я наблюдала за Николасом, имя которого узнала только благодаря Лайонелу. Он был студентом-медиком, что объясняло и то, что он являлся всегда в разное время, и его отрешенный взгляд. Я смотрела на него в упор, потому что он этого просто не замечал, даже если не читал свою извечную газету. Мне все время казалось, что в нем есть что-то странное. Я проработала в «Мерси» ровно две недели, когда до меня вдруг дошло: он выглядит здесь чужим. Он как будто светился на фоне потрескавшихся виниловых сидений клюквенного цвета. Он заставлял официанток быть все время начеку, поднимая стакан, чтобы его наполнили, или помахивая чеком, желая расплатиться. Впрочем, никому из нас его поведение покровительственным не казалось. Я изучала его с увлеченностью настоящего ученого. Я придумывала истории из его жизни, и это неизменно происходило ночью, на диване Дорис. Перед моим внутренним взором всплывали его уверенные руки и светлые глаза, и я спрашивала себя, что за сила влечет меня к нему.

Я уже знала, что такое любовь, как и то, какие последствия она может иметь. После всего, что произошло между мной и Джейком, я больше не собиралась влюбляться, возможно, никогда. Мне не казалось странным, что в восемнадцать лет во мне сломалось что-то мягкое и нежное. Может быть, именно поэтому, когда я наблюдала за Николасом, мне никогда не хотелось его нарисовать. Художник во мне не сразу отметил его мужскую привлекательность: симметрию его упрямого подбородка или шевелюру, сверкающую на солнце многообразием оттенков черного цвета.

Однажды вечером Дорис ушла с работы пораньше. Было уже одиннадцать часов вечера. Прежде чем закрыть закусочную, я решила наполнить солонки. И тут вошел Николас. Он уселся за один из столиков, и я вдруг поняла, что в этом мужчине так долго не давало мне покоя. Я вспомнила, как, когда я училась в школе, сестра Агнес стучала линейкой по пыльной доске, ожидая, пока я придумаю предложение со словом, которого я не знала. Это было слово «величие». Я переминалась с ноги на ногу и молчала, слушая презрительные смешки одноклассниц. Я так и не смогла составить предложение, и сестра Агнес обвинила меня в том, что я снова рисовала на полях тетради, хотя дело было вовсе не в этом. Глядя на посадку головы Николаса и на то, как он держит ложку, я вдруг поняла, что величие заключается вовсе не в благородстве и не в чувстве собственного достоинства, как учили меня сестры. Нет, прежде всего оно являлось умением чувствовать себя уверенно и раскованно в любой обстановке. Величие было именно тем качеством, которым обладал Николас и которым не обладала я, и я знала, что теперь я этого никогда не забуду.

Вдохновленная своим открытием, я подбежала к стойке и начала рисовать Николаса. Я рисовала не только его идеальные в своей симметрии черты, но и его спокойную непринужденность. Поев, Николас полез в карман за чаевыми, и в этот момент я закончила рисунок и сделала шаг назад, чтобы получше его рассмотреть. Передо мной был необычайно красивый человек. Красивее его я никого в жизни не видела. Такие, как он, везде привлекали к себе внимание. На них показывали пальцами и за их спинами перешептывались. Прямые брови, высокий лоб и волевой подбородок недвусмысленно указывали на то, что этот человек рожден для того, чтобы вести за собой других.

Из кухни вышли Лайонел и Лерой. Они несли остатки еды, которые каждый вечер забирали домой, детям.

— Ты знаешь, что делать, — бросил мне через плечо Лайонел, махнув на прощанье рукой и толкая входную дверь. — Пока, Ник, — обернулся он к Николасу.

— Николас, — тихо, едва слышно произнес тот.

Я подошла к нему, держа в руках портрет.

— Вы что-то сказали? — спросила я.

— Николас, — повторил он. — Я не люблю, когда меня называют Ник.

— А-а, — протянула я. — Может, вы еще что-нибудь хотите?

Николас огляделся, как будто только сейчас заметил, что остался единственным посетителем ресторана и что солнце уже давным-давно скрылось за горизонтом.

— Вы, наверное, хотите закрываться, — сказал он. Он вытянул одну ногу вдоль сиденья, а уголки губ приподнял в улыбке. — Слушай, — вдруг перешел он на ты, — признавайся, сколько тебе лет.

— Достаточно, — отрезала я и подошла поближе, чтобы забрать его тарелку.

Я склонилась над столом, все еще держа в руке меню с его портретом, и тут он стиснул мое запястье.

— Да это же я! — удивленно воскликнул он. — А ну-ка, дай посмотреть.

Я попыталась высвободиться. Я не собиралась показывать ему рисунок. Но прикосновение его руки меня полностью парализовало. Я ощущала пульс в его пальцах и впившиеся в мою кожу края ногтей.

По этому прикосновению я поняла, что в портрете есть нечто, приковавшее к себе его внимание, что-то знакомое. Я всмотрелась в рисунок, желая понять, что я сделала на этот раз. На самом краю листа бумаги я изобразила целые королевские династии в высоких, усыпанных драгоценными камнями коронах и бесконечно длинных горностаевых мантиях. На другом краю было сучковатое цветущее дерево. На его верхних ветвях стоял худенький мальчик. В поднятой вверх руке он держал солнце.

— Ты хорошо рисуешь, — прошептал Николас. Он кивнул на сиденье напротив. — Почему бы тебе не присоединиться ко мне? Разумеется, если это не отвлекает тебя от остальных посетителей, — улыбаясь, добавил он.

Я узнала, что он учится на третьем курсе медицинской школы, что он лучший в группе и уже прошел практику по половине обязательных клинических дисциплин. Он собирался стать кардиохирургом. Он спал по четыре часа в сутки. Остальное время он проводил в больнице или на занятиях. Он считал, что на вид мне лет пятнадцать, не больше.

На его рассказ я ответила правдой. Я сказала, что я из Чикаго, что я окончила приходскую школу и поступила бы в школу дизайна, если бы не ушла из дома. Все остальное я оставила при себе, а он и не настаивал. Я рассказала ему, что мне приходилось ночевать на станциях метро и что по утрам меня будил грохот поездов. Я сообщила ему, что научилась балансировать подносом с четырьмя блюдцами и четырьмя чашками кофе и что я могу сказать «Я тебя люблю» на десяти языках.

Mimi notenka kudenko, — произнесла я на суахили в подтверждение своих слов.

Я сказала ему, что почти не помню своей матери, в чем никогда не признавалась даже самым близким друзьям. Но я не рассказала ему об аборте.

Шел уже второй час ночи, когда Николас собрался уходить. Он взял нарисованный мною портрет и небрежно бросил его на барную стойку.

— Ты и его повесишь? — поинтересовался он, кивая на другие рисунки.

— Если ты не против, — пожала я плечами.

Я взяла черный маркер и задумалась. Вдруг у меня промелькнула мысль: «Это то, чего ты ждала».

— Николас, — тихо произнесла я и написала его имя в верхней части листа.

— Николас, — эхом отозвался он и неожиданно рассмеялся.

Он обнял меня одной рукой за плечи, и несколько секунд мы так и стояли, соприкасаясь боками. Затем он, продолжая поглаживать мою шею, отстранился.

— А ты знаешь, — сказал он, нажимая на какую-то точку, — что если вот здесь придавить посильнее, то человек потеряет сознание?

Он наклонился и поцеловал то место, где за секунду до этого был его большой палец. Прикосновение губ было таким невесомым, что можно было подумать, что мне это просто почудилось. Он вышел так тихо, что я этого не заметила, лишь услышала звон колокольчиков над запотевшим стеклом входной двери. Я стояла, покачиваясь, и спрашивала себя, как я могла снова попасться на этот крючок.

Глава 2



Николас


Рождение Николаса Прескотта стало настоящим чудом. Его родители десять лет безуспешно пытались зачать ребенка, когда наконец Небо послало им сына. И если его папа и мама были несколько старше родителей остальных его одноклассников, он этого никогда не замечал. Как будто наверстывая все, что они не смогли дать своим неродившимся детям, Роберт и Астрид Прескотт потакали всем его прихотям и капризам. Вскоре у него даже отпала необходимость озвучивать свои желания. Его родители сами догадывались обо всем, что было необходимо шестилетнему, двенадцатилетнему или двадцатилетнему мальчику, и он немедленно получал желаемое. Вот так он и рос с абонементами на игры «Селтикс», с чистокровным, редкого шоколадного окраса лабрадором по кличке Скаут, с практически гарантированным поступлением в Эксетер и Гарвард. И только когда Николас уже учился на первом курсе Гарварда, он начал замечать, что то, как его воспитывали, отнюдь не является общепринятой нормой. Другой юноша на его месте тут же воспользовался бы возможностью увидеть третий мир или вступить в корпус мира, но только не Николас. Не то чтобы его не интересовали судьбы мира, просто он был совершенно другим человеком. Николас Прескотт привык все и всегда получать на блюдечке с голубой каемочкой, которое ему подносили родители. В ответ он платил им тем, чего от него и ожидали, — он был образцовым сыном.

Сколько он себя помнил, он всегда и во всем был лучшим. С шестнадцатилетнего возраста он встречался с девушками исключительно благородного происхождения, исключительно студентками Уэллесли и давно усвоил, что женщины находят его привлекательным. Он умел быть обаятельным и умел внушать уважение. Ему не было и семи лет, когда он начал сообщать окружающим, что станет, как и папа, врачом. Таким образом, он сам себе напророчил учебу в медицинской школе. Он закончил Гарвард в 1979 году, но отложил поступление в медицинскую школу. Вначале он объехал всю Европу, наслаждаясь связями с изящными парижскими женщинами, курившими ментоловые сигареты. Вернувшись домой, он поддался на уговоры своего бывшего тренера по академической гребле на восьмерках и приступил к тренировкам на принстонском озере Карнеги, готовясь к выступлению в крупном международном турнире среди студенческих команд. Солнечным воскресным утром его родители собрали друзей и, потягивая «Кровавую Мэри», смотрели, как на экране телевизора их сын в составе своего экипажа, представляющего команду США, летит к серебряной медали.

Сочетание множества факторов привело к тому, что сейчас, в возрасте двадцати восьми лет, Николас Прескотт по нескольку раз за ночь просыпался в холодном поту, дрожа всем телом, и долго не мог уснуть. Он высвобождался из объятий своей нынешней подруги Рэчел, также студентки медицинской школы и, вполне возможно, самой интеллектуальной женщины на земле, и голый подходил к окну. Озаряемый голубоватым светом полной луны, он прислушивался к стихающему гулу машин на Гарвард-сквер и держал перед собой вытянутые вперед руки, пока они не переставали дрожать. Он знал, что скрывается за этими кошмарами. Впрочем, в этом он не желал признаваться даже самому себе. Почти три десятилетия своей жизни Николасу Прескотту удавалось избегать поражения. Но вдруг он понял, что все это время жил в долг.

Николас не верил в Бога. Для этого он был слишком близок к науке. И все же он осознавал, что существует некто или нечто, ведущее учет его успехам. Он также понимал, что удача может в любое мгновение от него отвернуться. Он обнаружил, что все чаще вспоминает приятеля, с которым на первом курсе колледжа жил в одной комнате. Худенький парнишка по имени Радж получил С+ за письменную работу по литературе и спрыгнул с крыши общежития, сломав себе шею. Что там любит повторять отец? «Жизнь — это непредсказуемая штука».

Несколько раз в неделю он пересекал мост и направлялся в закусочную «Мерси», расположенную в стороне от улицы Джона Ф. Кеннеди. Николас ценил ресторанчик за полную анонимность. Разумеется, тут бывали и другие студенты, но они специализировались в менее точных дисциплинах, таких как философия, история или английский. До сегодняшнего вечера он даже не подозревал, что здесь кому-то известно его имя. Но оказалось, что его знает чернокожий владелец заведения, а также эта тощенькая официантка, мысли о которой преследуют его последние две недели.

Она была уверена, что он ее не замечает, но он не продержался бы три года в Гарвардской школе медицины, если бы не отточил свою наблюдательность до предела. Она считала, что ведет себя осторожно, но он чувствовал ее взгляд затылком и не мог не заметить, что, наполнив его стакан, она не спешит отойти от столика. Он так привык к женскому вниманию, что эта девчонка не должна была нарушить его покой. Тем более что она совсем еще ребенок. Она утверждала, что ей восемнадцать лет, но ему трудно было в это поверить. Даже если допустить, что она выглядит моложе своих лет, ей никак не могло быть больше пятнадцати.

Да и вообще она не в его вкусе. Она маленькая, и у нее костлявые коленки, а еще — о господи! — рыжие волосы. Зато она не пользовалась косметикой, но даже без нее ее глаза были огромными и прозрачно-голубыми. Женщины всегда называли его глаза бесстыжими. То же самое можно было сказать и об этой официантке.

Николас знал, что у него гора работы и сегодня вечером ему не стоит ехать в «Мерси». Но в больнице он пропустил обед и всю дорогу на метро от Бостона мечтал о своем любимом яблочном пироге. И еще у него из головы не шла официантка. Он также думал о Розите Гонсалес и о том, благополучно ли она добралась домой. В этом месяце он дежурил в отделении неотложной помощи, и сразу после четырех часов в больницу доставили эту девочку, Розиту, с сильным кровотечением. Выкидыш. Его шокировал ее возраст. Тринадцать лет. Он произвел выскабливание матки, а потом еще долго держал ее за руку и слушал, как она шепчет: Mi hija, mi hija[3]

А потом другая девочка, вот эта самая официантка, нарисовала портрет, потрясший его до глубины души. Его удивило не портретное сходство, этого добился бы даже начинающий художник. Нет, она сделала нечто совершенно невероятное. Портрет отразил его осунувшееся от усталости лицо с патрицианскими чертами. Но что было гораздо важнее, с этого лица на него глядели его собственные глаза, исполненные страха. А когда он увидел мальчугана в углу рисунка, по его спине пополз холодок. Она никак не могла знать, что в детстве Николас карабкался на деревья в саду за домом родителей, рассчитывая схватить солнце, в твердой уверенности, что когда-нибудь это ему удастся.

Он изумленно смотрел на рисунок, но тем не менее отметил, как непринужденно она приняла похвалу. Внезапно он осознал, что даже если бы он не был Николасом Прескоттом, даже если бы он посменно торговал пончиками в киоске или зарабатывал на жизнь, ворочая мешки с мусором, эта девушка все равно нарисовала бы его портрет и узнала бы о нем нечто такое, в чем он не желал признаваться даже самому себе. Впервые в жизни Николас встретил человека, заинтересовавшегося не его репутацией, а тем, что он сумел в нем разглядеть. Эта девушка ничего от него не ожидала. Ей было довольно доброго слова и дружеской улыбки.

На мгновение он попытался представить себе, какой была бы его жизнь, если бы он родился кем-то другим. Это было известно его отцу, но эта тема была запретной. Поэтому Николасу оставалось только гадать. Что, если бы он жил на глубоком юге, работал на конвейере одной из фабрик и каждый вечер, покачиваясь в старой качалке на крыльце, наблюдал за тем, как солнце садится куда-то в болота? Он искренне пытался ощутить, как это — идти по улице, не привлекая к себе внимания. Он готов был променять и счет в банке, и все свои привилегии и связи на пять минут вдали от софитов. Ни с родителями, ни даже в обществе Рэчел он не мог позволить себе расслабиться. Нет, такая роскошь была не для него. Даже когда он, сбросив туфли, вытягивался на диване, он все равно был немного настороже. Ему казалось, что вот сейчас ему придется отстаивать свое право на отдых. Он объяснял эти странные мечты тем, что люди всегда стремятся заполучить то, чего у них нет, и все же ему очень хотелось испытать такую жизнь: скромный домишко в ряду таких же неприметных домов, потертое и залатанное кресло, девушка, в глазах которой отражается целый мир, которая покупает ему белые рубашки в самых дешевых магазинах и любит его не за то, что он Николас Прескотт, а за то, что он является самим собой.

Он не знал, что заставило его поцеловать официантку, но он это сделал и вдохнул нежный и какой-то совсем еще детский аромат ее кожи. Несколько часов спустя он вошел в свою комнату и увидел на кровати Рэчел, подобно мумии закутавшуюся в простыню. Он разделся и обвил ее своим телом. Он накрыл ладонью ее грудь, а она, в свою очередь, накрыла пальцами его руку. Он вспоминал свой странный поцелуй и не мог объяснить себе, почему так и не спросил, как ее зовут.


***


— Привет, — произнес Николас.

Она распахнула дверь ресторанчика и подперла ее камнем. Потом ловким непринужденным движением перевернула вывеску «Закрыто».

— Вряд ли тебе захочется входить, — улыбнулась она. — Кондиционер сломался.

Она приподняла волосы с затылка и слегка помахала ими, словно иллюстрируя ситуацию.

— Я и не собирался входить, — ответил Николас. — Я спешу в больницу. Но я не знаю, как тебя зовут. — Он сделал шаг вперед. — Я хотел спросить, как тебя зовут, — повторил он.

— Пейдж, — тихо произнесла она. — Пейдж О’Тул.

— Пейдж, — повторил Николас. — Что ж…

Он улыбнулся и зашагал к метро. В вагоне он пытался читать «Глоуб», но постоянно терял нить, потому что ему казалось, что ветер в туннеле напевает ее имя.


***


В этот же вечер, перед тем как закрыть закусочную на ночь, Пейдж рассказала ему историю своего имени. Его придумал ее отец, считая его чудесным ирландским именем, которое напоминало бы ему о родных краях. Мама была категорически против. Она считала, что девочка с таким именем будет обречена на то, чтобы вечно идти у кого-то на поводу. «Утро вечера мудренее», — вздохнул папа. Мама легла спать и во сне поняла, что у этого имени есть омоним. Она решила, что, назвав дочь Пейдж, она предоставит ей чудесную возможность начать все с чистого листа[4]. В конце концов так ее и окрестили.

Пейдж сообщила Николасу, что беседа об истории ее имени была одной из семи бесед с мамой, которые она запомнила. Николас почти безотчетно привлек ее к себе и усадил на колени. Крепко обняв девушку, он прислушивался к биению ее сердца.

Годом ранее Николас принял решение специализироваться в кардиохирургии. Из расположенной над операционной галереи он, как Бог, наблюдал за операцией по пересадке сердца. Хирурги извлекли плотный комок мышц из портативного холодильника и поместили его в разверстую грудную клетку пациента, представляющую собой одну сплошную рану. Крошечными стежками они сшивали артерии и вены, а тем временем сердце уже готовилось выполнять свою работу. Когда же оно наконец забилось, перекачивая кровь пациента и насыщая ее кислородом, давая ему шанс на жизнь, Николас почувствовал, что на его глаза наворачиваются слезы. Одного этого было бы достаточно, чтобы склонить его к кардиохирургии. Через неделю после операции, узнав, что орган успешно прижился, он навестил пациента. Он сидел на краю кровати мистера Ломацци, шестидесятилетнего вдовца, в груди которого теперь билось сердце шестнадцатилетней девочки, и слушал, как тот рассуждает о бейсболе и благодарит Господа за спасение. Николас уже собирался уходить, когда мистер Ломацци доверительно наклонился к нему и произнес:

— А знаете, доктор, ведь я изменился. Я думаю, как она. Я подолгу смотрю на цветы и вспоминаю стихи, которых никогда не читал. А иногда мне очень хочется влюбиться. — Он схватил Николаса за руку, и тот испытал настоящий шок, ощутив в его пальцах силу и уверенную пульсацию работающего как часы сердца. — Я не жалуюсь, — продолжал Ломацци. — Просто я не знаю, кто теперь за старшего.

Николас попрощался и окончательно решил посвятить себя кардиохирургии. Возможно, он всегда знал, что суть человека заключена в его сердце.

Теперь, прижимая к себе Пейдж, он задался вопросом, что побудило его к столь неожиданным действиям и какая часть тела им сейчас управляет.


***


В свой первый выходной за весь июль Николас пригласил Пейдж на свидание. Себя он убеждал в том, что, в сущности, никакое это не свидание. Просто старший брат хочет показать сестренке город. На прошлой неделе они уже ходили вместе на игру «Ред Сокс», а потом гуляли по парку и катались на знаменитых лебединых лодках[5]. Николас не признался Пейдж, что за все двадцать восемь лет, прожитые в Бостоне, он еще ни разу не катался на них. Он любовался тем, как солнце сверкает в ее волосах и окрашивает розовым румянцем ее щеки, смеялся, глядя, как она ест хот-дог без булки, и пытался убедить себя в том, что и не думает в нее влюбляться.

Возможно, это было несколько самонадеянно с его стороны, но Николаса ничуть не удивляло то, что Пейдж нравится его общество. Он к этому давно привык. Да и вообще он знал, что любой врач притягивает женщин как магнит. Что его удивляло, так это то, что ему хочется проводить время с ней. Это превратилось для него в навязчивую идею. Ему нравилось, что она любит босиком бродить по улицам вечернего Кембриджа, когда тротуары начинают остывать от дневного зноя, ему нравилось, как она вприпрыжку бежит за фургончиками с мороженым, подпевая их незамысловатому мотиву. Ему нравилась ее детская непосредственность — возможно, потому, что сам он уже давно себе ничего подобного не позволял.

Его выходной пришелся на 4 июля[6], и Николас очень тщательно спланировал прогулку. Сначала обед в знаменитом своими бифштексами ресторане к северу от Бостона, а затем фейерверк на берегу реки Чарльз.

Они вышли из ресторана в семь, и времени до фейерверка оставалось более чем достаточно, но из-за дорожного происшествия они целый час провели в пробке на шоссе. Николас терпеть не мог, когда ситуация выходила из-под контроля и его планы срывались. Он с глубоким вздохом откинулся на спинку сиденья, включил и выключил радио. Потом посигналил, хотя колонна машин и не думала двигаться.

— Этого просто не может быть! — заявил он. — Теперь мы точно опоздаем.

Пейдж, поджав ноги, сидела в пассажирском кресле.

— Подумаешь, — спокойно отозвалась она. — Что я, фейерверков никогда не видела?

— Таких не видела, — возразил Николас. — Это особенный фейерверк.

Он принялся рассказывать ей о баржах посреди реки и о том, что фейерверки взлетают под увертюру «1812 год».

— Увертюра «1812 год»? — повторила Пейдж. — Что это?

Николас только посмотрел на нее и снова принялся сигналить замершей впереди машине.

Когда они раз двадцать сыграли в «географию» и три раза в «двадцать вопросов», длинная череда автомобилей наконец тронулась с места. Николас мчался к Бостону как сумасшедший, но город оказался запружен машинами и ему пришлось припарковаться на территории частной школы в нескольких милях от эспланады.

Подойдя к набережной, они оказались в плотной толпе людей. Вдалеке, за волнующимся морем голов, виднелась раковина знаменитой открытой бостонской сцены и оркестр. Какая-то женщина ударила его по ноге.

— Послушайте, мистер, — воскликнула она, — я тут с шести утра сижу! Даже и не думайте сюда влазить.

Пейдж обеими руками ухватилась за Николаса, потому что какой-то мужчина дернул ее за юбку и потребовал, чтобы она немедленно села. Он почувствовал, как она, прижавшись губами к его груди, прошептала:

— Может, уйдем?

Впрочем, выбора у них все равно не было. Толпа теснила их назад, пока они не очутились в автомобильном тоннеле. Тоннель был длинным и темным, и они абсолютно ничего не видели.

— С ума сойти, — пробормотал Николас.

Не успел он подумать, что хуже ничего и вообразить себе нельзя, как в толпу врезалась группа байкеров на ревущих мотоциклах, при этом один из них проехал прямо по его левой ноге.

Пока он прыгал на правой ноге, кривясь от боли, издали донеслись первые хлопки фейерверка.

— О господи! — в отчаянии выдохнул Николас.

Пейдж прислонилась к бетонной стене тоннеля и скрестила руки на груди.

— Твоя проблема, Николас, заключается в том, — сказала она, — что вместо наполовину полного стакана ты видишь наполовину пустой. — Она развернулась к нему, и даже в темноте он увидел, как лихорадочно сверкают ее глаза. Откуда-то донесся свист римской свечи. — Красная, — заявила Пейдж. — Она взлетает все выше и выше, а сейчас, смотри, она мерцает, рассыпаясь по небу дождем раскаленных искр.

— Бог ты мой! — рявкнул Николас. — Не смеши меня, Пейдж. Ты же ничегошеньки не видишь.

В ответ Пейдж только улыбнулась.

— И кто тут кого смешит? — возразила она. Она подошла совсем близко и положила руки ему на плечи. — И кто сказал, что я ничего не вижу?

Прогремели два оглушительных взрыва. Пейдж развернулась и прижалась к нему спиной. Теперь они вместе смотрели на глухую стену тоннеля.

— Два огромных круга расплываются по небу, — продолжала Пейдж. — Один внутри второго. Сначала разлетаются синие молнии, а за ними вдогонку струятся белые… Они начинают меркнуть, но тут вспыхивают маленькие серебристые спиральки. Они похожи на танцующих светлячков. А вот в небо взлетает фонтан золотых брызг. А это зонтик, и с него дождем сыпятся крошечные синие искры, похожие на конфетти.

Шелковистые волосы Пейдж щекотали подбородок Николаса, ее плечи подрагивали в такт словам. Он не мог понять, как человеческая фантазия может быть такой многоцветной.

— Ой, Николас, — продолжала шептать она, — это финал. Ух ты! По всему небу расплескались языки синего, красного и желтого пламени… Они медленно угасают, но очередной взрыв уже затмил их гигантским серебристым веером… Он разгорается, растет и расползается вширь и ввысь, и вот уже небосвод заполнили миллионы сияющих розовых звезд.

Николасу кажется, что он может слушать Пейдж бесконечно. Он прижимает ее к себе, закрывает глаза и вместе с ней смотрит фейерверк.


***


— Я тебя не опозорю, — заверила его Пейдж. — Я знаю, какой вилкой едят салат.

Николас рассмеялся. Они ехали на обед к его родителям, и меньше всего его беспокоила подкованность Пейдж в области столового этикета.

— Знаешь, — сказал он, — ты единственный человек в мире, который может заставить меня забыть о мерцательной аритмии.

— У меня много талантов, — кивнула Пейдж. Она посмотрела на него. — Еще я знаю нож для масла.

Николас улыбнулся.

— И кто же тебя всему этому научил?

— Папа, — гордо ответила Пейдж. — Он меня всему научил.

Они остановились на светофоре, и Пейдж опустила стекло, чтобы получше разглядеть себя в зеркале заднего вида. Она показала Николасу язык, а он одобрительно покосился на изгиб ее белой шеи и виднеющиеся из-под юбки розовые подушечки пальцев ног.

— Чему еще научил тебя папа? — поинтересовался он.

Ее лицо озарила радостная улыбка. Она принялась загибать пальцы.

— Никогда не выходить из дома, не позавтракав; во время бури идти спиной вперед; если машину занесло, поворачивать руль в сторону заноса… — Она опустила ноги на пол и надела туфли. — Ах да, брать с собой в церковь что-нибудь пожевать — главное, чтобы еда не хрустела.

Она принялась рассказывать Николасу о сделанных отцом изобретениях. О тех, которые получили признание, например автоматическая вращающаяся чистка для морковки, и о тех, которые были отвергнуты, — вроде собачьей зубной щетки. Вдруг она наклонила голову и посмотрела на Николаса.

— А ты бы ему понравился, — заявила она. — Да. — Окончательно утвердившись в своем мнении, она кивнула. — Ты бы ему очень понравился.

— Почему ты так считаешь?

— Потому что у вас есть нечто общее, — улыбнулась Пейдж. — Это я.

— А как насчет мамы? — поинтересовался Николас. — Чему она тебя научила?

Он тут же вспомнил разговор в ресторане, когда Пейдж рассказала ему о матери. Но было уже поздно. Нелепые и бессвязные слова повисли между ними почти физически осязаемой преградой. Пейдж не ответила. Она даже не шелохнулась. Можно было подумать, что она его не услышала, но затем она наклонилась вперед и включила радио, да так громко, как будто пыталась заглушить прозвучавший вопрос.

Десять минут спустя Николас припарковал автомобиль в тени раскидистого дуба. Он вышел из машины и обошел ее вокруг, чтобы помочь Пейдж, но она уже стояла на тротуаре и потягивалась.

— Который из них твой? — спросила она, глядя на противоположную сторону улицы, застроенную хорошенькими, окруженными белым штакетником викторианскими домами.

Николас взял ее за локоть и развернул так, чтобы она увидела дом у себя за спиной — огромный кирпичный особняк в колониальном стиле. Вся северная стена здания была увита плющом.

— Ты шутишь, — отшатнувшись, прошептала Пейдж. — Твоя фамилия Кеннеди?

— Ни в коем случае, — пожал плечами Николас. — Они все демократы.

Он взял ее под руку и повел к входной двери, которую, к счастью, открыла не прислуга, а сама Астрид Прескотт. Она была одета в мятую куртку сафари, а на шее у нее болталось сразу три фотоаппарата.

— Ни-иколас! — выдохнула она и бросилась ему на шею. — А я только что вернулась домой. Непал. Какая удивительная страна! Мне не терпится взглянуть, что у меня получилось. — Она похлопала ладонью по фотоаппаратам, а самый верхний даже погладила, как живое существо. Затем с силой, сопоставимой с мощью урагана, она втащила Николаса в дом и обернулась к его спутнице. — А вы, должно быть, Пейдж, — сказала она, завладевая маленькими, ледяными от волнения ладошками девушки и увлекая ее за собой в великолепный холл с обшитыми красным деревом стенами и мраморными плитами пола. — Я вернулась меньше часа назад, — продолжала Астрид, — и Роберт без умолку рассказывает мне об этой загадочной Пейдж.

Пейдж попятилась. Роберт Прескотт был известным врачом, но Астрид Прескотт была легендой. Николас не любил сообщать знакомым, что он сын той самой Астрид Прескотт, имя которой произносилось с таким же благоговением, с каким веком ранее шептали: «Та самая миссис Астор». Всем была известна ее история: богатая девушка из высшего общества отвергла балы и светские вечеринки, занялась фотографией и достигла вершин успеха. Все были знакомы с фотографиями Астрид Прескотт, особенно с ее графическими, черно-белыми снимками исчезающих видов животных. Оглядевшись, Пейдж увидела, что эти фотографии украшают стены холла. Это были удивительные произведения, исполненные света и теней. Пейдж как завороженная смотрела на гигантских морских черепах, птицекрылых бабочек, горных горилл. Размах крыльев пятнистой совы, взмах хвоста синего кита… Пейдж вспомнила статью об Астрид Прескотт в «Ньюсуик», которую она прочитала несколько лет назад. Там приводились слова Астрид, заявившей, что она очень сожалеет, что не застала динозавров. «Вот это была бы сенсация!» — сокрушалась Астрид.

Пейдж переводила взгляд с одной фотографии на другую. В каждом доме был либо большой настенный календарь, либо ежедневник Астрид Прескотт, потому что ее снимки были поистине изумительными. Рядом с этой легендарной женщиной в этом гигантском великолепном доме Пейдж ощутила себя никчемной карлицей.

Но на Николаса гораздо большее влияние оказывал отец. Когда Роберт Прескотт вошел в комнату, атмосфера мгновенно изменилась и стала наэлектризованной. Николас выпрямился еще больше и надел свою самую обезоруживающую улыбку. Впрочем, боковым зрением он продолжал наблюдать за Пейдж, впервые в жизни задавшись вопросом, почему он вынужден играть в присутствии собственных родителей. Они с отцом никогда не прикасались друг к другу, если не считать рукопожатий. Демонстрация привязанности считалась у Прескоттов чем-то совершенно недопустимым. В итоге на похоронах все неизменно думали об одном и том же: почему они так ни разу и не сказали усопшему родственнику, как он был им близок и дорог.

За холодным фруктовым супом и фазаном с молодым картофелем Николас рассказывал родителям о своей клинической практике, и особенно об отделении неотложной помощи. Впрочем, чтобы не портить собеседникам аппетит, он несколько смягчал ужасы, с которыми ему приходилось там сталкиваться. Его мать то и дело переводила разговор на свою поездку.

— Эверест! — восклицала она. — Его не удается снять даже широкоугольным объективом. — Она уже избавилась от мятой куртки и осталась в старой майке и мешковатых штанах цвета хаки. — Но эти шерпы знают гору как свои пять пальцев.

— Мама, — вздыхал Николас, — не всех интересует Непал.

— Как и ортопедическая хирургия, милый. Но мы тебя вежливо выслушали. — Астрид обернулась к Пейдж, не сводящей глаз с головы огромного оленя, закрепленной над дверью, ведущей в кухню. — Это ужасно! Вы не находите?

Пейдж сглотнула.

— Просто я не могу себе представить, чтобы вы…

— Это папин трофей, — подмигнул ей Николас. — Папа охотник. Эту тему лучше не трогать. Мои родители далеко не всегда находят общий язык.

Астрид послала воздушный поцелуй на противоположный конец стола, где восседал Роберт Прескотт.

— Благодаря этой ужасной штуковине у меня дома есть собственная фотолаборатория.

— Мы сумели договориться, — подал голос Роберт Прескотт, салютуя жене наколотой на вилку картофелиной.

Пейдж перевела взгляд с матери Николаса на его отца и обратно. Она чувствовала себя лишней в их непринужденном спарринге. «Интересно, как маленькому Николасу удавалось привлечь к себе их внимание?» — спрашивала она себя.

— Пейдж, милая, — тем временем переключилась на нее Астрид, — где ты познакомилась с Николасом?

Пейдж нервно стиснула вилку для салата. К счастью, никто, кроме Николаса, этого не заметил.

— Мы познакомились на работе, — ответила она.

— Так значит, ты… — Астрид не окончила предложение, ожидая, что Пейдж вставит в него что-то вроде «студентка медицинской школы», или «медсестра», или хотя бы «лаборантка».

— Официантка, — заявила Пейдж.

— Понятно, — кивнул Роберт.

Радушие Астрид Прескотт улетучилось буквально на глазах. От внимания Пейдж не ускользнуло промелькнувшее в ее взгляде разочарование. «Она не то, что мы думали», — было написано на ее лице.

— Не думаю, — покачала головой Пейдж.

Николас, с самого начала обеда чувствовавший себя не в своей тарелке, вдруг допустил еще одну оплошность. Он громко расхохотался, что у Прескоттов считалось совершенно недопустимой вольностью.

Родители удивленно уставились на него, а он обернулся к Пейдж и улыбнулся ей.

— Пейдж сказочно рисует, — пояснил он.

— Да ну? — Астрид наклонилась вперед, готовая предоставить Пейдж возможность реабилитироваться. — Это замечательное хобби для девушки. Я тоже начинала с рисования. — Она щелкнула пальцами, и тут же возле нее выросла служанка, поспешившая убрать пустую тарелку. Астрид оперлась загорелыми локтями о накрытый тончайшей льняной скатертью стол и улыбнулась, хотя улыбка так и не поднялась к ее глазам. — И какой же ты окончила колледж, милая?

— Никакой, — спокойно ответила Пейдж. — Я собиралась поступать в РАШДИ, но обстоятельства изменились.

Она произнесла название школы как акроним, под которым она была известна.

— Раш-ди, — повторил Роберт, глядя на жену. — Что-то я никогда не слышал о таком колледже.

— Николас, — резко произнесла Астрид, — как поживает Рэчел?

Николас увидел, что Пейдж даже в лице переменилась при упоминании другой женщины, имя которой она слышала впервые. Он скомкал салфетку и встал из-за стола.

— А какое тебе до нее дело, мама? — поинтересовался он. — Ты ведь никогда о ней не спрашивала. — Он подошел к стулу Пейдж и сжал ее плечи, вынудив подняться. — Приношу свои извинения, — поклонился он родителям. — Боюсь, что нам пора.

Они еще долго петляли по городу на машине.

— Что все это означает? — спросила Пейдж, когда Николас в конце концов выехал на шоссе. — Я вам что, пешка?

Николас не ответил. Несколько минут она смотрела на него, гневно скрестив руки на груди, а потом устало откинулась на спинку сиденья.

Николас уже подъезжал к Кембриджу, когда она внезапно распахнула дверцу. Он резко затормозил.

— Что ты делаешь? — изумленно обернулся он к Пейдж.

— Выхожу. Дальше я пойду пешком.

Она вышла из машины. Прямо за ее спиной вставала луна, окрашивая в кроваво-красный цвет воду в реке Чарльз.

— Видишь ли, Николас, — сказала Пейдж, — похоже, я не за того тебя принимала.

Она зашагала прочь. Николас, играя желваками, смотрел ей вслед. «Она такая же, как и все остальные», — твердил он себе.


***


На следующий день Николас все еще кипел от злости. Он встретил Рэчел, выходящую с лекции по анатомии, и пригласил ее на кофе. Он сказал, что знает местечко, где рисуют портреты клиентов. До местечка было далековато, потому что оно находилось на другом берегу реки, зато от него было близко до его квартиры. Шагая рядом с девушкой к машине, Николас считал мужчин, косившихся на ее медового цвета волосы и плавные изгибы фигуры. У двери закусочной он привлек Рэчел к себе и впился в ее губы поцелуем.

— С возвращением! — улыбнулась она.

Он провел ее к своему обычному столику, но она почти мгновенно скрылась в туалете. Пейдж нигде не было видно. «Зачем я сюда приехал?» — злился Николас, озираясь по сторонам. Пока он разбирался в собственных мотивах, Пейдж подошла к нему сзади. Она двигалась так бесшумно, что он и не заметил бы ее появления, если бы не сопровождающий ее аромат персиков и молодой зелени. Николас обернулся. Она стояла прямо перед ним, глядя на него широко открытыми усталыми глазами.

— Прости, — сказала она. — Я не хотела тебя расстраивать.

— А с чего ты взяла, что я расстроился? — самодовольно ухмыльнулся Николас, хотя его сердце сжалось, и он задался вопросом, не это ли ощущение всегда пытаются описать пациенты кардиологического отделения.

В это мгновение из туалета показалась Рэчел. Подойдя к столику, она скользнула на сиденье напротив Николаса.

— Прошу прощения, — сказала Пейдж. — Этот столик занят.

— Я знаю, — холодно ответила Рэчел. Она потянулась к Николасу и взяла его за руку, демонстрируя спокойную силу обладания.

Все произошло именно так, как планировал Николас. Однако он никак не ожидал, что это причинит такую боль Пейдж. И дело было вовсе не в том, что она застыла перед ним с растерянным видом и приоткрытым ртом, как будто сомневаясь, что правильно расслышала слова Рэчел. Впрочем, на ее лице не было ни разочарования, ни обиды. Подняв на нее глаза, он обнаружил, что она все еще как зачарованная смотрит на него.

— Зачем ты сюда приехал? — только и спросила она.

Николас откашлялся, а Рэчел пнула его ногой под столом.

— Я рассказал Рэчел о твоих рисунках, и она захотела, чтобы ты и ее нарисовала.

Пейдж кивнула и ушла за альбомом. Она расположилась неподалеку от столика на низком табурете и, по своему обыкновению, наклонила альбом так, чтобы рисунок явился сюрпризом для того, над чьим портретом она работала. Она рисовала уверенными широкими штрихами, а другие клиенты заглядывали в альбом, усмехались и перешептывались. Окончив, она швырнула рисунок на столик перед Николасом и ушла в кухню. Рэчел взяла портрет в руки. Вот ее волосы, ее блестящие глаза, ее точеные черты… Портретное сходство было налицо, и тем не менее с альбомного листа на нее смотрела ящерица.


***


Хотя в этот день Николасу предстояло ночное дежурство, он сделал нечто, совершенно ему несвойственное: позвонил в больницу и сказался больным. Затем он на скорую руку перекусил в «Макдоналдсе». Солнце уже скрылось за горизонтом, когда он не спеша пересек Гарвард-сквер и уселся на низкую кирпичную стену на углу Брэттл, наблюдая за уличным артистом, жонглирующим пылающими факелами. Николас опустил вытертую долларовую бумажку в футляр джаз-гитариста и остановился перед витриной магазина игрушек, где плюшевые аллигаторы в галошах шагали по лужам из алюминиевой фольги. Без пяти одиннадцать он направился к «Мерси», спрашивая себя, что он станет делать, если закусочную сегодня будет закрывать Дорис, Марвела или еще кто-нибудь, но не Пейдж. И решил, что в этом случае он будет бродить по улицам, пока не найдет ее.

Когда он вошел, Пейдж убирала бутылочки для кетчупа. На стене над ее головой висел портрет Рэчел в облике ящерицы.

— Здорово это у тебя получилось, — сказал он, заставив ее вздрогнуть от неожиданности.

Пейдж не удержалась от улыбки.

— Я отпугнула клиента, — вздохнула она.

— Ну и что? — отозвался Николас. — Зато я вернулся.

— И что мне за это полагается? — поинтересовалась Пейдж.

— Все, что хочешь, — улыбнулся Николас.

Много лет спустя, вспоминая этот разговор, Николас понял, что ему не стоило давать невыполнимых обещаний. Но тогда он верил в то, что может предоставить Пейдж все, чего бы она ни пожелала. У него было ощущение, что Пейдж нуждается в нем самом, а вовсе не в его регалиях или его успехе. Это чувство было столь непривычным, что с его плеч будто гора свалилась. Он привлек к себе Пейдж и почувствовал, как она сначала напряглась, а затем расслабилась. Он поцеловал ее ухо, затем висок, уголок губ. От ее волос пахло вафлями и беконом, а помимо этого — солнцем и сентябрем, и он не понимал, как ему могло прийти в голову все, что он совсем недавно о ней думал.

Она нерешительно обвила его шею руками, а он обнял ее за талию.

— Лайонел еще здесь? — шепотом спросил он.

Она отрицательно покачала головой, и он вытащил из ее кармана ключи и запер дверь изнутри. Выключив свет, он уселся на табурет у барной стойки и привлек к себе Пейдж. Он ласково целовал эту женщину-дитя, а его руки легко скользили по ее шее, по ее груди и животу. Когда он коснулся ее бедер, она напряглась, и он улыбнулся, решив, что имеет дело с девственницей. От осознания этого у него даже дух захватило. «Я хочу быть первым мужчиной в ее жизни, — подумал он. — Я хочу быть ее единственным мужчиной».

— Выходи за меня замуж, — вырвалось у него.

Услышав эти слова из собственных уст, он замер от удивления. Что, если это начало конца? Первый шаг к краю пропасти? Возможно, именно на этом и закончится, не начавшись, его карьера. Но он еще крепче прижал к себе Пейдж и решил, что холодок внутри — это любовь, а не предостережение. Николас с трудом верил в то, что ему так повезло. Неужели он действительно нашел человека, которого необходимо защищать и опекать? Ему и в голову не пришло, что ему тоже угрожает опасность, хотя и совершенно иного рода, а значит, и он сам нуждается в защите.

Глава 3



Николас


Когда Николасу было четыре года, мама научила его бояться чужих людей. Она усадила его на стул и двадцать раз кряду объяснила ему, что он ни в коем случае не должен отвечать на вопросы людей, не являющихся друзьями семьи или родственниками, никому не позволять брать себя за руку и переводить через улицу и никогда, ни под каким предлогом не садиться в чужую машину. Николас на всю жизнь запомнил, как он крутился на стуле, потому что ему не терпелось выбежать на крыльцо и заглянуть в банку, которую он там оставил для слизняков. Но мама его все не отпускала. Она даже не позволила ему сходить в туалет, пока Николас слово в слово не повторил ее наставление. К этому моменту его воображение начало рисовать темные и смрадные силуэты в рваных черных плащах. Жуткие призраки прятались в машинах и в темных закоулках, готовясь броситься на маленького Николаса. Когда мама наконец-то позволила ему пойти поиграть в саду, он предпочел остаться в доме. Еще очень долго звонок почтальона в дверь заставлял его прятаться под диван.

Николасу удалось преодолеть страх перед чужаками, но отчужденность стала частью его натуры, не позволяя ему ни с кем сближаться. Он умел быть обаятельным, если ситуация того требовала, но по большей части избегал разговоров с незнакомыми людьми, прячась за деланным интересом к лепнине на потолке. Подобное поведение можно было бы истолковать как застенчивость, но происхождение Николаса, его социальное положение и классические черты лица заставляли заподозрить молодого человека в чванстве и самомнении. Впрочем, подобный ярлык его ничуть не смущал. Никто не ожидал от него спонтанности, что позволяло ему лучше оценить ситуацию. В результате его высказывания бывали гораздо более взвешенными, чем у тех, кто выскакивал со своим мнением.

Все это никак не объясняло импульсивного предложения, сделанного им Пейдж О’Тул, а также того, что он, даже не дождавшись ее ответа, вручил ей ключ от своей квартиры.

В полном молчании они дошли до квартиры уже начинавшего себя ненавидеть Николаса. Пейдж была совершенно на себя не похожа. Что бы ни влекло его к ней, он это уничтожил. Николас так нервничал, что ему не сразу удалось вставить ключ в замок, хотя он и сам не понимал, что его так взволновало. Когда она вошла в его квартиру, он затаил дыхание.

— В моей комнате никогда не было такого порядка, — тихо сказала она, а он вдруг расслабился и, прислонившись к стене, ответил:

— Я научусь жить в беспорядке.

Вот такие разговоры в первые часы после того, как Николас сделал Пейдж предложение, заставили его осознать: он еще очень многого о ней не знает. Он знал основные факты — то, о чем обычно говорят на званых обедах: в какой школе она училась, как она увлеклась рисованием, как называлась улица в Чикаго, на которой она жила… Но он совершенно не знал подробностей, незначительных деталей, которые могут быть известны только любовнику. Как она назвала собачонку, которую отец заставил ее вернуть в приют, какие созвездия она может показать на ночном небе, кто учил ее пускать «блинчики» по воде? Николаса интересовало буквально все. Его обуяла такая жажда познания Пейдж, что ему хотелось стереть прошлое, хотя бы шесть последних лет. Это позволило бы ему прожить эти годы с Пейдж, и тогда его не преследовало бы ощущение, что он вступает в отношения с ней где-то в середине.

— У меня больше ничего нет, — сказал Николас, протягивая Пейдж коробку с черствыми диетическими крекерами.

Он уже успел усадить ее на черный кожаный диван и включить галогеновую лампу под потолком. От внимания Николаса не ускользнуло, что она так и не ответила, согласна ли выйти за него замуж. В сущности, было бы просто идеально, если бы она все это перевела в шутку, поскольку он до сих пор не понимал, что подтолкнуло его к столь необдуманному шагу. Но он знал, что Пейдж восприняла его заявление всерьез. Честно говоря, ему очень хотелось услышать ее ответ. Господи, да от волнения у него все внутренности как будто завязались в тугой клубок! Одно это красноречиво говорило о том, в чем он боялся признаться самому себе.

Внезапно он решил попытаться ее разговорить. Ему казалось, что если она перестанет смотреть на него так, как будто видит его впервые в жизни, а вместо этого начнет рассказывать ему о Чикаго, цитировать эпиграммы Лайонела или затронет любую другую излюбленную тему, то тогда, быть может, как бы мимоходом заметит, что да, она вовсе не против стать его женой.

— Я не голодна, — покачала головой Пейдж.

Ее взгляд безостановочно скользил по стенам квартиры, темным теням, залегшим в прихожей. Николас проклинал себя за то, что, судя по всему, насмерть ее перепугал. Ведь ей всего восемнадцать. Неудивительно, что она пытается уклониться от его предложения. Разумеется, ему хотелось быть рядом с ней… Быть может, он даже начал в нее влюбляться… Но предложить ей замужество? Как такое вообще могло прийти ему в голову? Господи, да это все равно что с кувалдой гоняться за назойливой мухой!

И все же ему не хотелось отказываться от этой идеи.

Пейдж смотрела на носки своих туфель.

— Это так странно, — сказала она. — Ужасно странно. — Она заломила руки. — То есть я хочу сказать, что ни о чем таком не думала и переживать мне было не о чем. Понимаешь, мы с тобой вроде как встречались, и в этом не было ничего… ничего…

Она подняла глаза, силясь подобрать нужное слово.

— Ничего серьезного? — подсказал Николас.

— Да! — Лицо Пейдж озарила улыбка, и она медленно и с облегчением выдохнула. — Ты всегда знаешь, что надо сказать, — застенчиво улыбаясь, отметила она. — И мне это в тебе очень нравится.

Николас сел на диван и обнял ее за плечи.

— Я тебе нравлюсь, — сказал он. — Неплохое начало.

Пейдж взглянула на него, и ему показалось, что она хочет что-то добавить, но она лишь покачала головой.

— Эй! — подбодрил ее Николас и приподнял ее подбородок. — Ничего не изменилось. Забудь, что я что-то тебе говорил. Я все тот же парень, которого ты отчитала всего пару дней назад и которого ты можешь шутя обыграть в покер.

— Ты всего лишь сделал мне предложение.

— Было дело, — усмехнулся Николас, стараясь говорить как можно непринужденнее. — Я всегда так заканчиваю третье свидание.

Пейдж положила голову ему на плечо.

— Но ведь у нас не было трех настоящих свиданий, — прошептала она. — Я все время о тебе думаю…

— Я знаю.

— …а я даже не знаю твоего второго имени.

— Джемисон, — расхохотался Николас. — Это мамина девичья фамилия. Итак, что еще тебя смущает?

Пейдж подняла голову и посмотрела ему в глаза.

— А какое у меня второе имя? — вызывающе поинтересовалась она.

— Мари, — ткнул пальцем в небо Николас, пытаясь выиграть время и подготовиться к ее следующей атаке.

И вдруг понял, что попал в точку.

Пейдж смотрела на него с открытым ртом.

— Папа часто повторял, что я сразу пойму, кого мне посылает судьба, — прошептала она. — Он говорил, что пути Господни неисповедимы, но я обязательно окажусь в нужном месте в нужное время.

Николас ожидал продолжения, но она наморщила лоб и уставилась на ковер под ногами. Потом снова обернулась к нему.

— Почему ты мне это предложил? — спросила она.

В этом вопросе был целый миллион других вопросов, и Николас не знал, как ему на них ответить. Он все еще не мог прийти в себя оттого, что ее второе имя так неожиданно материализовалось у него в голове. Поэтому он произнес первое, что пришло на ум:

— Потому что ты мне этого не предлагала.

Пейдж смотрела на него, задрав голову.

— Ты мне очень нравишься, — наконец сказала она.

Он откинул голову на спинку дивана, вознамерившись во что бы то ни стало завязать самый обычный разговор. Он заговорил о погоде и о местных спортивных командах, а Пейдж начала сплетничать о работающих в «Мерси» официантках. Звук ее голоса действовал на Николаса успокаивающе. Он задавал ей вопросы только для того, чтобы она продолжала говорить. Она подробно описала ему внешность своего отца, рассказала, как однажды попыталась прочитать словарь, потому что одноклассница заявила, что это сделает ее умнее. К сожалению, ей удалось добраться только до буквы Н. Она так живо описала купание в озере Мичиган в конце мая, что у Николаса тело покрылось гусиной кожей.

Они уже лежали рядом на узком диване, когда Николас спросил ее о матери. Она упомянула о ней лишь однажды, но у Николаса сложилось впечатление, что неуловимая миссис О’Тул никогда не покидает мыслей своей дочери. Пейдж не желала делиться подробностями, и все, что ему было известно, так это то, что мать исчезла, когда ей было всего пять лет, и она ее почти не помнила. «Но должна же она что-то чувствовать?» — спрашивал себя Николас. По крайней мере, у нее должны были сохраниться какие-то впечатления.

— Какой была твоя мама? — осторожно поинтересовался Николас, скользя губами по щеке Пейдж.

Она мгновенно напряглась.

— Предположительно такой, как я, — ответила она. — Папа говорит, что она была похожа на меня.

— Ты хочешь сказать, что ты похожа на нее? — уточнил Николас.

— Нет. — Пейдж поднялась и села в ногах дивана. — Я хочу сказать, что она была похожа на меня. Ведь я никуда не исчезала. Значит, это ее надо сравнивать со мной, а не наоборот.

Николас не стал спорить с такой логикой. Он тоже сел и откинулся на подлокотник в противоположном конце дивана.

— Отец когда-нибудь говорил тебе, почему она ушла? — спросил он, проводя пальцами по гладкой черной коже сиденья.

Кровь отхлынула от лица Пейдж. Но почти мгновенно волна краски залила ее шею и поднялась к щекам.

— Ты хочешь жениться на мне или на моих родственниках? — вставая с дивана, поинтересовалась она.

Несколько мгновений Пейдж в упор смотрела на утратившего дар речи Николаса. Затем улыбнулась так искренне, что на ее щеках заиграли ямочки, а глаза заискрились.

— Просто я очень устала, — призналась она. — Я не хотела тебя обидеть. Но мне действительно пора.

Николас помог ей надеть пальто и подвез до квартиры Дорис. Он припарковался у обочины и, стиснув руль, смотрел, как Пейдж роется в сумочке в поисках ключа. Он перебирал в памяти все, что Пейдж сообщила ему о своей матери, и так сосредоточился на своем занятии, что почти не слышал, что она говорит. Сначала он перепугал ее предложением выйти замуж, а потом, когда она начала немного оттаивать, снова все испортил, задав вопрос о матери. Но почему один-единственный дурацкий вопрос так вывел ее из равновесия? Возможно, она что-то скрывает? Историю наподобие дела Лиззи Борден? Или ее мать безумна, и Пейдж не хочет рассказывать об этом Николасу, опасаясь, что тот сочтет заболевание наследственным? Или безумен сам Николас, пытающийся убедить себя в том, что зияющий пробел в прошлом Пейдж, по большому счету, не имеет никакого значения?

— Ну и вечерок! — сказала Пейдж, в упор глядя на Николаса. Он не ответил. Он даже не обернулся к ней, и она перевела взгляд на свои сложенные на коленях руки. — Я не собираюсь ловить тебя на слове, — мягко произнесла она. — Я понимаю, что у тебя это вырвалось случайно.

Тут Николас как будто очнулся и, обернувшись к Пейдж, вложил ей в ладонь запасной ключ от своей квартиры.

— Я хочу, чтобы ты поймала меня на слове, — ответил он и крепко обнял девушку.

— В котором часу ты завтра вернешься домой? — прошептала она, уткнувшись лицом в его шею.

Он почувствовал, как ее доверие раскрывается подобно цветку и через прикосновение ее пальцев входит в его душу. Она откинула голову, ожидая поцелуя, но он лишь ласково прижался губами к ее лбу.

Пейдж удивленно отстранилась и так изучающе посмотрела на Николаса, как будто собиралась написать его портрет. Потом она улыбнулась.

— Я подумаю, — сказала она.


***


Когда на следующий день он вернулся домой из больницы, его ожидала Пейдж. Подойдя к двери, он понял, что отношения между ними наладились. Об этом ему сообщил просочившийся на площадку аромат сливочного печенья. Ему было известно, что, когда утром он уходил из дома, в его холодильнике не было ничего, за исключением заплесневелого бананового кекса и полупустой банки маринованных овощей. Судя по всему, Пейдж явилась сюда с полными сумками всякой всячины. Его потрясло ощущение тепла, от одной этой мысли разлившегося по телу.

Она сидела на полу, прижав ладони к раскрытым страницам «Анатомии» Грея, как будто пытаясь стыдливо прикрыть мускуло-скелетное изображение обнаженного мужчины. Сначала она даже не заметила возникшего на пороге Николаса.

— Фаланги, — шепотом прочитала она.

Она произнесла клиническое определение пальцев рук и ног совершенно неправильно, как будто рифмуя его со словом «клыки», и Николас улыбнулся. Услышав его шаги, она подскочила, как будто ее застали за чем-то недозволенным.

— Прости! — выпалила она.

Щеки ее раскраснелись, плечи подрагивали.

— За что я должен тебя простить? — поинтересовался Николас, швыряя сумку на диван.

Пейдж огляделась, и, проследив за ее взглядом, Николас понял, что она не ограничилась печеньем. Похоже, она сделала полную уборку и даже натерла паркетный пол. Она разыскала в шкафу яркое лоскутное одеяло и набросила его на диван, оживив спартанскую обстановку комнаты. Она освободила журнальный столик от газет и медицинских журналов, и теперь на нем лежал глянцевый журнал «Мадемуазель», открытый на странице, посвященной упражнениям для ягодиц. На кухонном столе красовалась чисто вымытая банка из-под арахисового масла с букетиком рудбекий.

Эти небольшие изменения отвлекали внимание от антикварной мебели и смягчали острые углы, придававшие его жилищу строгий, официальный вид. За один день Пейдж преобразила его квартиру, и теперь было видно, что здесь действительно кто-то живет.

— Когда ты привел меня к себе вчера вечером, — начала оправдываться Пейдж, — мне все время казалось, что здесь чего-то не хватает. Я… Я не знаю… как будто ты живешь на страницах дизайнерского журнала. Я сорвала цветы на обочине… а поскольку я не нашла вазу, пришлось вроде как прикончить арахисовое масло.

— Я даже не знал, что оно у меня есть, — улыбнулся Николас, оглядываясь по сторонам.

За всю свою жизнь он ни разу не видел у себя дома журнала «Мадемуазель». И его мать скорее умерла бы, чем водрузила на стол консервную банку с придорожными цветами. Она признавала только чайные розы из собственной теплицы. Она же втолковала ему, что лоскутные одеяла годятся только для охотничьих домиков, но никак не для шикарных гостиных.

Когда Николас поступил в медицинскую школу, Астрид взялась за оформление его жилья. Николас не возражал, поскольку у него не было на это ни сил, ни времени, ни желания. И его нисколько не удивило то, что квартира получилась очень похожей на родительский дом. Вдобавок сюда переехали огромные часы из золоченой бронзы и старинный обеденный стол. Шторы и обивку мебели Астрид доверила своему декоратору, согласовав с ним только цвета — темно-зеленый, темно-синий и темно-красный, которые, по ее мнению, очень подходили сыну. Николасу не нужен был салон для приема гостей, но он забыл об этом упомянуть, и после того, как все свершилось, не знал, как превратить это официальное помещение в обычную гостиную.

— Что ты об этом думаешь? — прошептала Пейдж так тихо, что он готов был поверить в то, что ее голос ему почудился.

Николас подошел к ней и обнял за плечи, прижав к себе.

— Я думаю, что нам придется купить вазу, — ответил он.

Он почувствовал, как плечи Пейдж облегченно расслабились. Внезапно она начала тараторить. Слова так и посыпались из ее рта.

— Я не знала, что мне с этим делать, — щебетала она. — Я только знала, что это надо сделать. А потом я поняла… Знаешь, я пеку печенье… Ну так вот, я не знала, понравится ли тебе то, что нравится мне. Я попыталась представить, как бы я себя повела, если бы пришла домой и обнаружила, что едва знакомый человек взял и изменил всю мою обстановку. Мы ведь друг друга почти не знаем, Николас, и я думала об этом всю ночь. Но стоило мне убедить себя в том, что было бы очень правильно выйти за тебя замуж, как откуда ни возьмись явился здравый смысл и растоптал все мои выкладки. Ты предпочитаешь шоколадное или ванильное печенье?

— Я не знаю, — ответил Николас.

Он улыбался. Ему нравилась ее манера говорить. Он вспомнил, как когда-то надел поводок на ручного кролика и попытался вывести его на прогулку.

— Не дразнись, — отстранилась от него Пейдж. Потом она отправилась в кухню и вытащила из духовки противень с печеньем. — Ты ни разу не пользовался этими формочками, — заметила она. — На них даже ярлыки были целы.

Николас взял лопатку и снял с противня одну штучку. Печенье было горячим, и он принялся перебрасывать его с ладони на ладонь.

— Я не знал, что у меня есть формочки, — признался он. — Я ведь почти не готовлю.

Пейдж наблюдала за тем, как он пробует печенье.

— Я тоже. Думаю, тебе следует иметь это в виду. Через месяц мы умрем с голоду.

— Мы умрем голодными, зато счастливыми, — кивнул Николас и откусил еще раз. — Вкусно, Пейдж. Ты себя недооцениваешь.

Пейдж покачала головой.

— Когда-то я запихнула в духовку замороженный полуфабрикат прямо в коробке и чуть не устроила пожар. Так что мой репертуар ограничивается печеньем. Зато его я умею готовить буквально из ничего. Мне показалось, тебе должно нравиться сливочное печенье. Я попыталась вспомнить, заказывал ли ты когда-нибудь шоколад. Нет, не заказывал. Во всяком случае, я этого не помню. Значит, ты ванильный человек. — Николас изумленно уставился на нее, а Пейдж улыбнулась. — Мир делится на шоколадных и ванильных людей. Разве ты этого не знал?

— Что, все так просто?

Пейдж кивнула.

— Посуди сам. Никто не любит шоколадное и ванильное мороженое одинаково. Все оставляют на закуску либо шоколадную, либо ванильную половину порции. Если повезет, можно с кем-нибудь поменяться и получить целую вазочку любимого мороженого. Мы с папой всегда это делали.

Николас вспомнил, какой у него сегодня был день. Он все еще работал в отделении неотложной помощи. Сегодня утром на шоссе 93 произошла авария. Столкнулось сразу шесть машин. Раненых привезли в Масс-Дженерал. Один пациент умер. Один провел восемь часов в нейрохирургии. Еще у одного остановилось сердце, и его пришлось реанимировать. Днем привезли шестилетнюю девочку с огнестрельной раной в живот. Она играла на детской площадке и попала под перекрестный огонь двух молодежных группировок. А в это время у него дома хозяйничала Пейдж. Как было бы здорово, возвращаясь домой, знать, что она его ждет, и так каждый день!

— Насколько я понял, ты шоколадный человек, — вслух заметил он.

— Ну конечно!

Николас шагнул к ней.

— Я всегда буду отдавать тебе шоколадную половину мороженого, — пообещал он. — Я вообще никогда и ни в чем не буду тебе отказывать.


***


Когда-то Николас прочитал рассказ о миниатюрной женщине, приподнявшей школьный автобус с тела своей семилетней дочери. В новостях он видел сюжет о солдате, накрывшем своим телом гранату, чтобы спасти товарища. Солдат был холост, а товарища ожидали дома жена и дети. С медицинской точки зрения это можно было объяснить внезапным выбросом адреналина, сопровождающим любую кризисную ситуацию. Но Николас понимал, что дело не только в этом. На подобные действия людей толкала эмоциональная привязанность. И, к своему удивлению, он понял, что готов совершить нечто подобное ради Пейдж. Он мог переплыть канал, заслонить ее от пули, пожертвовать ради нее жизнью. Эта мысль потрясла Николаса, у него даже все похолодело внутри. Быть может, ему просто хотелось ее защитить, но у него в душе крепла уверенность, что это любовь.

Несмотря на свое скоропалительное предложение, Николас скептически относился к романтической любви и к любви с первого взгляда. Он не верил в то, что можно от любви потерять голову, хотя ничем иным его нынешнее состояние объяснить было невозможно. Это было какое-то наваждение. Лежа прошлой ночью в постели, он задавался вопросом, могла ли эта тяга возникнуть из жалости. В конце концов, он вырос, ни в чем не зная отказа. Возможно, теперь ему хотелось осчастливить девочку из менее обеспеченной семьи. Но Николас и прежде встречался с женщинами скромного происхождения, и ни к одной из них он не испытывал столь сильных чувств, лишающих дара речи и даже мешающих дышать. Все эти женщины, которых Николас покорял бутылкой кьянти за ужином в дорогом ресторане и обезоруживающей улыбкой, в течение недели согревали его постель, после чего он шел дальше. Он мог проделать то же самое с Пейдж. В этом он нисколько не сомневался. Но, глядя на нее, он хотел только одного: встать рядом и своим сильным телом защитить ее от окружающего мира. Она хотела казаться сильной, хотя на самом деле была необыкновенно хрупкой и беззащитной.

Сейчас Пейдж растянулась на диване в гостиной, благодаря ее усилиям превратившейся в жилую комнату, с головой уйдя в «Анатомию» Грея, как будто это был не скучный учебник, а увлекательный триллер.

— Николас, я не знаю, как тебе удалось все это запомнить, — вздохнула она. — Я не осилила даже кости. — Она подняла голову. — Честное слово, я пыталась. Я думала, что если мне удастся их выучить… твердо, без подглядывания, я произведу на тебя впечатление.

— Ты и без костей производишь на меня впечатление, — заверил ее Николас. — Ну их, брось.

— Я не умею производить впечатление, — пожала плечами Пейдж.

Улегшийся рядом Николас повернулся на бок и уставился на нее.

— Ты шутишь? — удивленно спросил он. — Ты ушла из дома, нашла работу и сумела выжить и устроиться в совершенно чужом городе. Господи, мне в восемнадцать лет такое было не под силу! — Он помолчал. — Да я и сейчас в себе не уверен.

— Тебе это просто было не нужно, — тихо ответила Пейдж.

Николас открыл рот и хотел что-то сказать, но промолчал. Да, ему это было не нужно. Но он этого хотел.

Как отец, так и мать Николаса, каждый на свой манер, но изменили свою жизнь. Род Астрид вел свое начало от Плимутской скалы, и она изо всех сил стремилась скрывать свою бостонскую голубую кровь от окружающих.

— Я вообще не понимаю, из-за чего столько шума вокруг «Мейфлауэра», — говорила она. — Господи ты боже мой, да пуритане были отщепенцами, пока не попали сюда.

Она выросла в богатстве и роскоши, за которыми стояли такие старые деньги, что ничего иного она и представить себе не могла. Собственно, она возражала не против легкой и комфортной жизни, а лишь против налагаемых этой жизнью ограничений. Она не собиралась становиться одной из тех жен, которые сливались с фоном, являющимся их естественной средой обитания. Поэтому в день окончания Вассара она, никого не предупредив, улетела в Рим. Там она напилась и всю ночь танцевала в фонтане Треви. Она переспала с огромным количеством черноволосых мужчин, но в конце концов деньги на ее карточке закончились и пришлось вернуться. Несколько месяцев спустя на вечеринке ее представили Роберту Прескотту, и поначалу она приняла его за одного из богатеньких, избалованных мальчиков из числа тех, с кем ее то и дело пытались познакомить родители. Но когда их глаза встретились, она поняла, что он другой. В нем бурлило страстное желание добиться поставленной цели, сходное с тем, какое обуревало и саму Астрид. Перед ней было ее зеркальное отражение. Он так же страстно хотел попасть в высшее общество, как она — его покинуть.

У Роберта Прескотта не было не только денег, но, судя по всему, и отца. Чтобы окончить Гарвард, ему пришлось торговать журналами вразнос. Сейчас, тридцать лет спустя, никому уже не было дела до того, какие деньги он представляет — старые или новые. Он обожал свой статус, ему нравилось сочетание собственного утонченного вкуса и антиквариата, за семь поколений скопившегося в семье Астрид. Роберт отлично понимал, что от него требуется. Во время званых обедов он напускал на себя скучающий и неприступный вид, демонстрируя пристрастие к портвейну, стирая из памяти окружающих инкриминирующие его факты. Себя он, разумеется, обмануть не мог, как и забыть о своем низком происхождении. Но Николас знал: отец свято убежден, что находится на своем законном месте, и это в понимании Прескотта-старшего успешно заменяло длинную череду предков.

Однажды Николас крупно поссорился с отцом из-за того, что тот настаивал на том, чтобы сын сделал нечто, чего он делать не желал. Обстоятельства ссоры давно забылись. Скорее всего, речь шла о необходимости сопровождать чью-нибудь сестру на бал дебютанток. Хотя, вполне возможно, отец настаивал на том, чтобы сын ради урока танцев отказался от субботней игры в бейсбол с соседскими парнями. Николас стоял на своем в полной уверенности, что отец потеряет терпение и ударит его. Но в конце концов Роберт лишь устало опустился в кресло и, пощипывая переносицу, сказал:

— Ты не стал бы бунтовать, Николас, если бы боялся что-то потерять.

Только теперь Николас понял, что имел в виду отец. Честно говоря, сколько бы он ни фантазировал о жизни простого рыбака в Мэне, он слишком высоко ценил все преимущества своего положения, чтобы просто взять и отказаться от них. Ему нравилось обращаться к губернатору по имени. Ему нравилось, что дебютантки забывают кружевные лифчики на заднем сиденье его автомобиля. Ему и в голову не приходило волноваться о шансах на поступление в колледж или медицинскую школу. Пейдж выросла в ином окружении, но все же ей было что терять, уходя из родного дома. Она, казалось, была соткана из противоречий. Несмотря на внешнюю хрупкость, ей была присуща уверенность в собственных силах, необходимая для того, чтобы оставить прошлое и начать все с нуля. Николас понимал, что в одном ее мизинце больше отваги, чем во всем его теле.

Пейдж подняла голову от учебника анатомии.

— Если бы я устроила тебе экзамен, ты смог бы ответить на все вопросы?

Николас рассмеялся.

— Нет. Да. Видишь ли, смотря о чем ты начала бы меня спрашивать. — Он наклонился вперед. — Только никому не говори, а то мне не видать диплома.

Пейдж приподнялась и села, скрестив ноги.

— Давай представим, что ты заполняешь мою медицинскую карту. Ведь это хорошая практика.

Николас застонал.

— Я заполняю сто медицинских карт в день. Я и во сне с этим справлюсь. — Он снова откинулся на спину. — Имя? Возраст? Дата рождения? Место рождения? Вы курите? Занимаетесь спортом? Были ли в вашей семье заболевания сердца? Диабет? Рак груди? Были ли в вашей семье случаи заболевания…

Он не окончил фразу и, опустив ноги на пол, сел рядом с Пейдж. Она смотрела на свои руки.

— Думаю, у меня возникла бы проблема с заполнением медицинской карты, — прошептала она. — Но ведь это моя медицинская карта. При чем тут все остальные члены семьи?

Николас взял ее за руку.

— Расскажи мне о своей маме, — попросил он.

Пейдж вскочила с дивана и схватила сумочку.

— Мне пора, — заявила она, но Николас перехватил ее, не позволив и шагу сделать.

— Почему, как только я упоминаю твою мать, ты сразу убегаешь?

— Почему, как только мы встречаемся, ты затрагиваешь эту тему? — Пейдж высвободила руку, скользя пальцами по пальцам Николаса, пока они не соприкоснулись кончиками. — В этом нет никакой тайны, Николас, — произнесла она. — Тебе не приходило в голову, что мне просто нечего рассказывать?

Приглушенный свет зеленой лампы рисовал на стене их огромные черно-белые силуэты. И казалось, что Пейдж протянула Николасу руку, а он тянется к ней за помощью.

Он снова усадил ее рядом с собой. Она не сопротивлялась. Затем он сложил ладони, и по стене поползла тень аллигатора.

— Николас, — прошептала Пейдж, расплываясь в улыбке. — Покажи мне, как ты это делаешь!

Николас накрыл ее руки ладонями, осторожно согнул ее пальцы, и на стене возник кролик.

— Я и раньше такое видела, — выдохнула Пейдж, — но мне никто никогда не показывал, как это делается.

Николас показал ей змею, голубя, индейца, лабрадора. После каждого изображения Пейдж хлопала в ладоши и умоляла показать ей положение рук. Николас не помнил, чтобы кого-нибудь из его знакомых так волновали простые фигуры театра теней. Он вообще не помнил, когда в последний раз кому-нибудь их показывал.

Ей никак не удавался клюв лысого орла. Вот голова, вот просвет глаза, но у Николаса не получалось сложить ее пальцы так, чтобы на стене появились очертания крупного крючковатого клюва.

— У тебя слишком маленькие руки, — вздохнул он.

Пейдж развернула его руки ладонями вверх и кончиками пальцев провела по линиям жизни.

— А у тебя такие, как надо, — очень серьезно сказала она.

Николас наклонился и поцеловал ее руки, а Пейдж как завороженная смотрела на стену, на четкий силуэт головы Николаса, на их слившиеся воедино тени. Николас поднял на нее потемневшие от волнения глаза.

— Мы так и не заполнили твою медицинскую карту, — прошептал он, и его руки скользнули на ее талию.

Пейдж положила голову ему на плечо и закрыла глаза.

— Это потому, что мне нечего сказать о родственниках, — пробормотала она.

— Бог с ними, — прошептал Николас, прижимаясь губами к ее шее. — Тебе когда-нибудь делали серьезные операции? К примеру, тонзилэктомию? — Он поцеловал ее в шею, плечи, живот. — Аппендэктомию?

— Нет, — выдохнула Пейдж, — не делали.

Она приподняла голову, когда Николас провел тыльной стороной ладони по ее груди.

Николас сглотнул, снова чувствуя себя семнадцатилетним. Он не собирался делать ничего, о чем потом пришлось бы пожалеть. В конце концов, для нее все это было ново и незнакомо.

— Нетронутая, — прошептал он, — безупречная…

Дрожа всем телом, он опустил руки на ее бедра и слегка отодвинулся, после чего отвел с ее лица волосы.

Пейдж издала звук, зародившийся где-то глубоко в горле.

— Нет, — простонала она, — ты не понимаешь…

Николас сидел на диване, прижимая к себе свернувшуюся калачиком Пейдж.

— Понимаю, — возразил он, вытягиваясь на диване и увлекая ее за собой.

Теперь их тела соприкасались по всей длине, от плеч до лодыжек. Он ощущал ее теплое дыхание на своей груди.

Через плечо Николаса Пейдж смотрела на освещенную бледным светом лампы пустую стену без единой тени. Она попыталась представить, как на этой стене выглядели бы их сплетенные руки, но как ни старалась, ничего не выходило. Она понимала, что ей не удается правильно передать длину пальцев, изгибы кистей. А еще ей хотелось научиться изображать орла. Она решила, что будет пытаться снова и снова, пока все положения пальцев не отпечатаются в ее памяти.

— Николас, — прошептала она, — я согласна. Я выйду за тебя замуж.

Глава 4



Пейдж


Я знала, что нельзя начинать супружескую жизнь со лжи. Но в тот момент мне казалось, что так будет проще. Я никак не могла поверить в то, что я нужна такому человеку, как Николас. Он обнимал меня так легко и осторожно, как ребенок держит снежинку, как будто опасаясь, что я могу исчезнуть. Я не просто была в него влюблена. Я его боготворила. Таких, как он, я еще никогда не видела, а то, что он выбрал именно меня, казалось мне чудом. Я знала, что стану такой, какой он хочет меня видеть, и пойду за ним хоть на край света.

Он считал меня девственницей и был уверен в том, что я хранила себя для кого-то вроде него. В каком-то смысле он был прав — за свои восемнадцать лет я еще ни разу не встречала человека, похожего на Николаса. Но то, в чем я ему так и не призналась, грызло меня изнутри каждый день, предшествующий нашей свадьбе. Я вспоминала слова отца Дрэхера, объяснявшего нам, что умолчание — это та же ложь. Итак, каждое утро я просыпалась с твердым намерением именно сегодня сообщить Николасу правду. Но всякий раз оказывалось, что больше всего на свете я боюсь даже не того, что он узнает о моей лжи, а того, что я его потеряю.


***


Николас вышел из ванной. Вокруг его бедер было обернуто полотенце. Полотенце было синим, и на нем были нарисованы яркие воздушные шары. Нисколько не стесняясь меня, он подошел к окну и задернул шторы.

— Давай сделаем вид, — улыбнулся он, — что сейчас ночь, а не день.

Он сел на край кровати, в которой, укутавшись в покрывало, уже лежала я. Хотя температура воздуха на улице поднялась, я целый день дрожала. Мне хотелось, чтобы сейчас была ночь, но не из скромности. Мне хотелось, чтобы этот ужасный день поскорее закончился и наступило завтра. Я хотела проснуться и увидеть Николаса. И вернуться в свою привычную жизнь. В нашу жизнь.

Николас склонился надо мной, и на меня повеяло уже знакомыми ароматами мыла, детского шампуня и свежескошенной травы. Мне нравился его запах, потому что он был совершенно неожиданным. Он поцеловал меня в лоб, как целуют захворавшего ребенка.

— Тебе страшно? — прошептал он.

Я хотела сказать ему: «Нет». (Должна признаться, что, когда речь заходит о сексе, я отлично знаю, чего хочу.) Вместо этого я принялась кивать, и мой подбородок задергался вверх-вниз, как поплавок. Я ожидала, что он начнет меня успокаивать, заверять, что он не сделает мне больно, а если и сделает, то совсем чуть-чуть… ведь это первый раз… Но Николас вытянулся рядом со мной и закинул руки за голову.

— Мне тоже, — неожиданно признался он.


***


Я не сразу сказала Николасу, что выйду за него замуж, давая ему возможность передумать и забрать свое предложение обратно. Он сделал его в тот же вечер, когда пришел в закусочную вместе с этой ведьмой, своей подружкой. Сначала я испугалась. Мне казалось, что теперь мне придется раскрыть все свои тайны, от которых я пыталась убежать. Пару дней я пробовала сопротивляться, но где мне было противостоять суженому?

Я с самого начала знала, что он тот самый. Мне было нетрудно идти с ним в ногу, несмотря на то что его ноги были гораздо длиннее моих. Я знала, когда он входил в закусочную, по совершенно особому звону колокольчиков на двери. Мысли о нем и улыбка на губах возникали практически одновременно. Я продолжала бы любить Николаса, даже если бы он ничего мне не предложил. Но после его предложения мне в голову начали закрадываться странные мысли. Я с удивлением обнаружила, что мечтаю о тихих тенистых улочках, детишках и вырезанных из журналов рецептах, хранящихся в резной шкатулочке на нижней полке кухонного шкафчика. Я представляла нормальную семейную жизнь, которой у меня никогда не было. Теперь мне предстояло вступить в нее в качестве жены. Но ведь лучше позже, чем никогда.

Декан факультета на целую неделю освободил Николаса от занятий и дежурств в больнице. За эту неделю нам предстояло переехать в общежитие для женатых студентов и согласовать с мировым судьей дату росписи. Никакого медового месяца не предвиделось. На это уже просто не было денег.


***


Николас осторожно откинул простыню.

— Где ты это взяла? — спросил он, проводя руками по белому атласу и касаясь губами моей шеи.

Его палец скользнул под тонкую бретельку. Мы лежали, тесно прижавшись друг к другу. Он опустил голову и провел языком вокруг соска. Я запустила пальцы в его волосы. Проникший в щель между шторами луч солнца высекал синие искры из его сверкающей черной шевелюры.


***


Марвела и Дорис вместе со мной отправились в Брайтон, в магазинчик распродаж под названием «Цена мечты». Похоже, сюда свозили все, что только могло понадобиться женщине: нижнее белье, аксессуары, костюмы, брюки, блузы, спортивные костюмы. У меня было ровно сто долларов. Двадцать пять долларов поступило в качестве свадебного бонуса от Лайонела, остальные деньги дал Николас. Мы перебрались в квартирку на кампусе еще накануне. Когда Николас обнаружил, что в моем рюкзаке больше всяких художественных принадлежностей, чем одежды, и что у меня всего четыре пары трусиков, которые я вынуждена постоянно стирать, то настоял на том, чтобы я себе хоть что-то купила. И хотя мы совершенно не могли себе этого позволить, он вручил мне деньги.

— Не можешь же ты выходить замуж в розовой форме официантки, — пожал он плечами.

— Ты плохо меня знаешь, — расхохоталась я.

Дорис и Марвела со знанием дела расхаживали по магазину.

— Эй, подруга! — окликнула меня Марвела. — Ты хочешь что-то классическое или предпочитаешь сексуальные штучки?

Дорис сдернула с полки несколько пар колготок.

— Что ты несешь? — пробормотала она. — Кто выходит замуж в сексуальных штучках?

Ни одна из них не была замужем. Правда, у Марвелы когда-то был муж. Он работал на мясокомбинате и погиб в результате какого-то несчастного случая, о котором она предпочитала не рассказывать. Возраст Дорис находился где-то в промежутке между сорока и шестьюдесятью годами, и она охраняла эту тайну как зеницу ока. Она утверждала, что не любит мужчин, но мне казалось, что правда заключается в том, что мужчины не любят ее.

Они заставляли меня мерить платья с кожаной отделкой и костюмы с лацканами в горошек и даже один облегающий и усыпанный блестками комбинезон, сделавший меня похожей на банан. В конце концов я выбрала простую белую атласную сорочку для брачной ночи и бледно-розовый котоновый костюм собственно для свадьбы. У него была прямая юбка, и к нему полагался широкий шарф, которым надлежало красиво задрапировать плечи. Когда я его надела, Дорис ахнула.

— А еще говорят, что розовый цвет не идет к рыжим волосам, — изумленно тряся головой, сказала Марвела.

Я стояла перед трюмо, держа руки перед собой, как если бы в них был букет. Мне было любопытно, как бы я себя чувствовала посреди церкви в тяжелом расшитом платье с длинным шлейфом. Я представила, как под звуки свадебного марша иду к алтарю. Легкая вуаль колышется от моего учащенного дыхания… Впрочем, все это мне не грозило и вообще не имело ровным счетом никакого значения. И пусть наша свадьба будет скромной, зато мы будем счастливы. Чтобы утвердиться в этой мысли, я обернулась к подругам и увидела в их сияющих глазах свое будущее.


***


Губы Николаса заскользили по моему телу, оставляя на нем горячий след, напомнивший мне шрам Лайонела. Я выгнула спину. Он еще никогда меня так не ласкал. Более того, как только мы решили пожениться, Николас ограничился поцелуями и ласками моей груди. Я попыталась сосредоточиться на том, что сейчас думает Николас. Что, если ему покажется, что мое тело, которое вдруг начало жить своей собственной жизнью, ведет себя неподобающим для девственницы образом? Но Николас молчал. Возможно, он просто привык к такой реакции.

Он так долго и так нежно меня касался, что, когда он вдруг отстранился, я не сразу это осознала. А потом меня как будто обдало леденящей струей ужасающе холодного воздуха. Я привлекла его к себе, укрывшись горячим одеялом человеческой плоти. Я была готова на все, что угодно, лишь бы унять охватившую меня дрожь. Я прильнула к нему, как утопающий хватается за спасительный обломок дерева. Впрочем, в каком-то смысле я тоже чувствовала себя утопающей.

Когда его руки скользнули по моим бедрам, я напряглась. Это произошло помимо моей воли, и, конечно же, Николас истолковал это совершенно превратно. В последний раз этого места касались руки врача. И это ассоциировалось у меня с больницей и страшной тяжестью в груди. Только теперь я поняла, что эта тяжесть на самом деле была пустотой. Николас прошептал что-то, чего я не услышала, а только почувствовала кожей. Он начал целовать мои бедра, а потом его губы накрыли меня дурманящим, похожим на шепот покрывалом.


***


— Они нас поздравляют, — произнес Николас, повесив трубку после разговора с родителями, которым он сообщил о нашем решении пожениться. — И приглашают к себе завтра вечером.

Уже во время нашего первого визита мне стало ясно, что Астрид Прескотт хочется видеть меня в своем доме так же сильно, как гессенскую армию в своей фотолаборатории.

— Они этого не говорили, — пробормотала я. — Скажи мне правду.

— Но это правда, — возразил Николас. — Именно это меня и беспокоит.

Мы почти в полном молчании доехали до Бруклайна. Астрид и Роберт Прескотты вместе встретили нас в холле. Они были облачены в одеяния модных серых оттенков, а в доме царил полумрак. Неосведомленный человек мог подумать, что в доме покойник.

Весь обед я готовилась к неприятностям. Я была в таком напряжении, что даже подпрыгнула, когда Николас уронил вилку. Но никто не кричал, не топал ногами и не делал судьбоносных заявлений. Служанка подала жареную утку с молодыми листьями папоротника. Николас обсуждал с отцом рыбалку у мыса Доброй Надежды. Астрид предложила тост за наше будущее, и мы подняли бокалы. Лучи заходящего солнца преломились в витых ножках и окрасили стены радугами. И все это время я давилась страхом неизвестности, смрадным дыханием которой веяло из углов столовой. Мне казалось, что я вижу, как светятся в полумраке ее прищуренные волчьи глаза. За десертом я не сводила глаз с нависшей над столом массивной хрустальной люстры. Она крепилась на тонкой золотой цепочке, невесомой, как локон волшебной принцессы. Мне казалось, она вот-вот порвется.

Вслед за Робертом мы перешли в гостиную, где нас ожидали бренди и кофе. Астрид убедилась, что все взяли бокалы. Я присела на краешек маленького диванчика, и Николас тут же сел рядом, обняв меня за плечи. Склонившись к моему уху, он прошептал, что обед прошел так хорошо, что он ничуть не удивился бы, если бы родители предложили организовать нам пышную экстравагантную свадьбу. Я крепко сжала сплетенные в тугой узел пальцы, украдкой озираясь вокруг и убеждаясь, что все свободное пространство гостиной занято фотографиями в рамочках. Они стояли на книжных полках, на рояле и даже под стульями. И со всех снимков смотрел маленький, постепенно подрастающий Николас. Вот он на трехколесном велосипеде, вот он поднял голову и смотрит в небо, вот он сидит на крыльце, обнимая лохматого черного щенка. Я так старалась разглядеть все эти прошедшие мимо меня эпизоды его жизни, что едва расслышала вопрос Роберта Прескотта:

— Так сколько же вам на самом деле лет?

Это застало меня врасплох. Я разглядывала голубые атласные обои на стенах, мягкие белые кресла, столики эпохи королевы Анны, с большим вкусом украшенные старинными вазами и медными шкатулками. Николас уже успел сообщить мне, что он не знает, кто изображен на привлекшем мое внимание портрете работы Сарджента над камином. Для отца это полотно было лишь выгодным капиталовложением. Я никак не могла понять, как Астрид Прескотт успела достичь мировой славы и одновременно создать дом, способный успешно соперничать с солидными музеями. И еще я не понимала, как Николас умудрился вырасти в доме, где, съехав по перилам или выводя собаку на прогулку, можно было ненароком уничтожить сотни лет истории.

— Восемнадцать, — спокойно ответила я, размышляя над тем, что в моем доме — в нашем доме — мебель будет мягкой и яркой, и все, абсолютно все, можно будет выбросить и заменить.

— Понимаешь, Пейдж, — сказала Астрид, — восемнадцать — это такой возраст… Лично я лет до тридцати двух понятия не имела, чего на самом деле хочу от жизни.

Роберт встал и принялся расхаживать перед камином. Он остановился посредине, заслонив собой лицо на портрете Сарджента. С моего места казалось, что именно его чудовищно увеличенный лик заключен в массивную золоченую раму.

— Моя супруга хотела сказать, что вы, разумеется, имеете право решать, как вам жить…

— Мы это уже сделали, — напомнил ему Николас.

— Позволь мне закончить, — холодно произнес Роберт. — Вы действительно имеете право решать, чего хотите от жизни вы. Но я сомневаюсь, что вы правильно оценили ситуацию. Вы, Пейдж, совершенно не знаете жизни. А ты, Николас, еще не окончил учебу. Ты даже себя обеспечить не можешь, не то что семью. Я уже не говорю о том, сколько времени ты проводишь в больнице. — Он приблизился и возложил свою холодную ладонь мне на плечо. — Я уверен, Пейдж нужен живой муж, а не его призрак.

— Пейдж еще только предстоит понять себя, — вставила Астрид, как будто меня в комнате вовсе не было. — Поверь мне, я знаю, что практически невозможно сохранить брак в условиях, когда…

— Мама, — перебил ее Николас. Его губы были плотно сжаты в тонкую бледную линию. — Попрошу без обиняков.

— Мы с твоей матерью считаем, что вам необходимо обождать, — провозгласил Роберт Прескотт. — Если спустя несколько лет вы останетесь при своем мнении, разумеется, мы дадим вам благословение.

Николас встал. Он был на два дюйма выше отца, и от одного его вида у меня перехватило дыхание.

Астрид откашлялась.

— Так трудно об этом говорить… — сказала она.

Эта женщина, странствовавшая по австралийскому бушу и смотревшая в глаза бенгальским тиграм, спавшая в пустыне среди кактусов в ожидании безумной красоты восхода, отвела глаза в сторону. И тем самым из легендарного фотографа внезапно превратилась в тень состарившейся дебютантки. Она отвела глаза, и я внезапно поняла, что она хочет сказать.

Николас смотрел на стену за спиной матери.

— Пейдж не беременна, — произнес он.

Астрид вздохнула и откинулась на спинку кресла, а Николас вздрогнул, как будто пропустил удар.

Роберт повернулся к сыну спиной и поставил бокал из-под бренди на каминную полку.

— Если ты женишься на Пейдж, — тихо сказал он, — я откажусь от дальнейшего финансирования твоего образования.

Николас отступил на шаг, а я сделала единственное, что мне оставалось, — встала рядом, чтобы он мог опереться на мое плечо. Астрид с застывшим лицом смотрела на сгущающиеся за окном сумерки, как будто видеть разыгрывающуюся на ее глазах сцену было выше ее сил. Роберт Прескотт обернулся к нам. Я увидела, что в уголках его усталых глаз дрожат слезы.

— Я пытаюсь помешать тебе сломать собственную жизнь, — произнес он.

— Не утруждайся, — ответил Николас и потащил меня к выходу.

Он настежь распахнул дверь и вывел меня на улицу. Даже не обернувшись, он бросился бежать. Он обогнул дом, миновал беломраморные поилки для птиц, обвитые виноградом беседки и углубился в темную прохладу рощи. Когда я его нашла, он сидел на куче сухой хвои, подтянув колени к груди и опустив голову, как будто окружающий воздух превратился в неподъемный груз и придавил его к земле.

— Слушай, Николас, — пробормотала я. — Быть может, тебе стоит еще раз все хорошо обдумать?

Я чуть не умерла, произнося эти слова. Мне было страшно представить себе, что Николас Прескотт может исчезнуть за дверью роскошного особняка своих родителей, помахав на прощание рукой и предоставив мне право вернуться в прежнюю жизнь, в которой его еще не было. Я уже успела прийти к выводу, что без Николаса мне не жить. Когда его со мной не было, я все равно представляла себе, что он рядом. Я полагалась на него во всем. Он предупреждал меня о приближающихся праздниках, провожал домой с работы, до отказа заполнял собой все мое свободное время. Я слилась с ним и его жизнью так полно, что уже сама не понимала, кем и чем я была до встречи с ним.

— Мне нечего обдумывать, — ответил Николас. — Мы поженимся.

— Я уверена, тебя не выгонят из Гарварда, потому что ты врач от Бога.

Только произнеся это, я поняла, что следовало сформулировать эту мысль как-то иначе. Николас вскинул голову, как от пощечины.

— Я и сам мог бы его бросить, — сказал он так медленно, как будто выговаривал слова иностранного языка.

Но я не желала провести остаток жизни в браке с мужчиной, который в глубине души меня немного ненавидел бы за то, что так и не достиг того, к чему стремился. Я любила Николаса не за то, что ему предстояло стать врачом, но, несомненно, за то, что он был лучшим из лучших. Николас не был бы Николасом, если бы ему пришлось пойти на такой компромисс.

— Быть может, ты мог бы поговорить с кем-то из деканов, — мягко сказала я. — Не все студенты в Гарварде являются денежными мешками. Должны быть какие-то стипендии или пособия. А на следующий год ты начнешь зарабатывать, и, с учетом моей зарплаты в «Мерси», мы сумеем свести концы с концами. Я могу пойти на вторую работу. Мы могли бы взять ссуду под твои будущие доходы.

Николас усадил меня рядом с собой на хвою и крепко обнял. Издалека донесся крик голубой сойки. Николас многому научил меня, дитя города. Теперь я умела различать голоса соек и скворцов, умела разводить костер при помощи березовой бересты, замирала, заслышав далекий голос гусиной стаи. Я чувствовала, как судорожно вздымается грудь Николаса. Я начала мысленно составлять список всех людей, к которым нам предстояло обратиться для улаживания ситуации с финансами. Я нисколько не сомневалась в том, что мое собственное будущее может подождать. В конце концов, художественный колледж никуда не денется. А кроме того, чтобы стать художником, совершенно необязательно что-либо оканчивать. А еще я была уверена в том, что взамен я получаю нечто уникальное. Николас меня любил. Николас хотел, чтобы я всегда была рядом.

— Я буду на тебя работать, — прошептала я.

Не успела я договорить, как перед моим внутренним взором выросла мрачная фигура Иакова, семь лет служившего за Рахиль, но так и не получившего того, что было ему обещано.


***


Я знала, что еще немного, и я утрачу контроль над собой. Его руки, его тепло и голос были повсюду. Мои пальцы пробежали по его плечам и спине, побуждая его слиться со мной. Он раздвинул мои ноги и лег между ними, а я вдруг вспомнила, что от меня ожидается. Николас поцеловал меня, и вот он уже входит в меня. Я широко раскрыла глаза, но Николас заслонил от меня все окружающее, заполнив собой мой горизонт.


***


— Звонок за счет абонента, пожалуйста, — попросила я оператора.

Я говорила шепотом, хотя Николаса поблизости не было. Через двадцать минут нам предстояло встретиться в кабинете мирового судьи. Я сказала ему, что мне необходимо выполнить поручение Лайонела. Я пыталась не касаться загаженных стенок телефонной будки своим нарядным розовым костюмом. Я постучала по трубке кончиком пальца.

— Скажите, что это Пейдж.

После десяти гудков оператор предложил мне перезвонить позже, но тут отец снял трубку.

— Привет, — произнес он, и его голос напомнил мне о его любимых сигаретах «Тру» и их светло-серой пачке.

— Вам звонит Пейдж. Вы ответите на звонок?

— Да! — воскликнул отец. — Ну конечно отвечу! — Он помолчал, давая оператору время отсоединиться, а затем негромко позвал: — Пейдж.

— Папа, — прошептала я, — я все еще в Массачусетсе.

— Я знал, что ты позвонишь мне, девочка, — ответил отец. — Я сегодня целый день о тебе думаю.

От этих слов у меня екнуло сердце. Возможно, мы с Николасом съездим к нему в гости. Быть может, когда-нибудь он приедет в гости к нам.

— Сегодня утром я нашел твою фотографию. Она лежала за моим фрезерным станком. Ты помнишь, как мы с тобой ходили в детский зоопарк? — Я помнила, но мне хотелось слушать его голос. Я даже не догадывалась, как сильно мне не хватает папиного голоса. — Тебе не терпелось увидеть овечку и маленьких ягнят, потому что я рассказывал тебе о нашей ферме в Донеголе. Тебе было лет шесть, не больше.

— Да, я помню эту фотографию! — воскликнула я, внезапно вспомнив снимок, на котором я стискивала в объятиях мышастого ягненка.

— Я бы очень сильно удивился, если бы ты о ней забыла, — отозвался отец. — В тот день ты пережила самое сильное потрясение в жизни! Ты вошла в вольер храбро, как Кухулин, сжимая в кулачке корм. Все ламы, козы и овцы бросились к тебе и сбили тебя с ног.

Я нахмурилась. Тот день я помнила так хорошо, как будто все произошло только вчера. Они побежали со всех сторон, глядя на меня своими пустыми мертвыми глазницами и скаля кривые желтые зубы. Это было похоже на кошмар. Выхода не было. Мир вокруг меня сомкнулся. Даже сейчас я ощутила, что под тонкой тканью свадебного костюма по моей спине струится пот. То, что я чувствовала тогда, очень напоминало мои сегодняшние ощущения.

Отец улыбался. Я это слышала по его голосу.

— И что ты сделал? — спросила я.

— То, что и всегда, — ответил он. Улыбка в его голосе потухла. — Я поднял тебя с земли. Просто подошел и поднял.

Я думала обо всем, что хотела ему сказать. Мы оба молчали, и в тишине я слышала, как он спрашивает себя, почему не приехал в Массачусетс, почему не поднял с земли осколки наших отношений и не попытался их склеить. Я чувствовала, как он перебирает в уме все, что мы сказали друг другу, и все, чего не сказали, пытаясь найти объяснение тому, что в этот раз он поступил иначе.

Возможно, он действительно этого не понимал. Зато мне все было ясно. Отец так меня и не простил, несмотря на то, что его Бог проповедовал прощение.

Внезапно мне страстно захотелось избавить его от этой боли. Это был мой грех. Я и только я должна была за него расплачиваться. Отец тут вообще ни при чем. И я хотела ему об этом сказать. Он не должен был отвечать ни за меня, ни за мои действия. Но поскольку он ни за что не поверил бы в то, что я способна о себе позаботиться (собственно, он никогда в это не верил, а теперь и подавно), я сообщила ему, что сейчас обо мне есть кому позаботиться.

— Папа, — сказала я, — я выхожу замуж.

До меня донесся странный звук, как будто у него перехватило дыхание.

— Папа, — повторила я.

— Да. — Он с шумом втянул воздух. — Ты его любишь? — спросил он.

— Да, — заверила я. — Люблю.

— От этого только тяжелее, — вздохнул он.

Я на мгновение задумалась и почувствовала, что еще немного и я расплачусь. Я накрыла трубку ладонью и, закрыв глаза, сосчитала до десяти.

— Я не хотела с тобой расставаться, — сказала я. Каждый раз, звоня отцу, я произносила эти слова. — Я не думала, что все так получится.

За много миль от меня отец вздохнул:

— Как всегда.

Я вспомнила о беззаботном времени, когда отец купал меня перед сном, одевал в пижаму и старательно расчесывал мои кудри. Я сидела у него на коленях, любовалась ярко-синими языками пламени в камине и думала о том, что в мире нет и быть не может ничего прекраснее.

— Пейдж? — нарушил молчание отец. — Пейдж?

Я не стала отвечать на все вопросы, которые он пытался мне задать.

— Я выхожу замуж, — повторила я, — и я хотела, чтобы ты об этом знал.

Я нисколько не сомневалась в том, что он слышит страх в моем голосе так же отчетливо, как и я в каждом его слове.


***


Это ощущение в животе и груди нарастало. Мне казалось, что я закручиваюсь в тугую спираль. Николас напрягся, как пума перед прыжком, пытаясь себя сдержать, давая мне время достичь экстаза. Я обвила его руками и ногами, и мы кончили вместе. Я наслаждалась тем, как он изогнул спину и выдохнул, а потом резко открыл глаза, как будто не вполне осознавая, где находится и как сюда попал. И это сделала с ним я!

Николас обхватил ладонями мое лицо и сказал, что любит меня. Он поцеловал меня, но я почувствовала, что от него исходит не страсть, а желание защитить. Он обнял меня, и мы перекатились на бок. Я свернулась клубочком в его объятиях и, прижавшись к его груди губами, ощутила вкус его кожи и его пота. Я попыталась прижаться еще теснее. Я не могла закрыть глаза и просто уснуть, потому что, как и в прошлый раз, когда я была с мужчиной, я ожидала, что Господь поразит меня своим гневом.


***


Николас принес мне фиалки. Два огромных влажных букета.

— Фиалки, — улыбаясь, прошептала я. — Символ верности.

— А ты откуда знаешь? — поинтересовался Николас.

— Во всяком случае, так утверждает Офелия в «Гамлете», — ответила я, беря из его рук букеты и держа их в левой руке.

Перед моими глазами промелькнуло видение знаменитого изображения Офелии. Ее мертвое тело уносит ручей, а в ее длинных распущенных волосах запутались цветы. Маргаритки. И фиалки.

Когда мы вошли в просторную, но скучную комнату, там уже находились мировой судья и женщина, которую он представил как свидетельницу. Кажется, Николас рассказывал мне, что мировой судья до выхода на пенсию был настоящим судьей. Он попросил нас сообщить наши имена, после чего произнес традиционную речь. Вся процедура заняла не более десяти минут.

У меня не было кольца для Николаса, и я запаниковала, но тут он вынул из кармана два золотых ободка и протянул мне тот, который был побольше. Он смотрел на меня, и в его взгляде я читала: «Я не забыл. Я никогда ничего не забываю».


***


Прошло несколько минут, и я начала плакать. И дело было вовсе не в том, что мне было больно, как подумал Николас. Просто последние восемь недель я жила с огромной дырой в сердце. Я даже начала себя ненавидеть. Но, занимаясь любовью с Николасом, я вдруг обнаружила, что эта рана начинает зарастать. Да, на моем сердце всегда будет латка, но это лучше зияющего отверстия. Николасу оказалось под силу исцелить мое сердце.

Николас губами снимал с моих щек слезы и гладил меня по голове. Он был так близко, что мы дышали одним и тем же воздухом. А потом он снова начал оживать рядом со мной, и я стала стирать из памяти свое прошлое. И вот уже я не помню ничего, кроме того, что сказала Николасу, во что он хотел верить.

— Пейдж, — прошептал он, — второй раз еще лучше.

И я придвинулась ближе, соединилась с ним и начала исцеляться.

Глава 5



Пейдж


Из немногих сохранившихся у меня воспоминаний самым ярким было то, как мы с мамой обманули отца. Было воскресенье. Сколько я себя помнила, в этот день мы обязательно посещали мессу. Каждое воскресенье мы все надевали свою самую лучшую одежду и шли в церковь Святого Кристофера. Я слушала ритмичный гул молитв и наблюдала за тем, как причащаются мои родители. После службы мы еще долго стояли на вытертых каменных ступенях церкви. Пригревало солнце, отец беседовал с семействами Морено и Сальвуччи о погоде, а я стояла рядом, ощущая на своей макушке его теплую ладонь. Но в это воскресенье отец собрался лететь в Нью-Йорк и еще до восхода солнца уехал в аэропорт О’Хара. Ему предстояла встреча с эксцентричным миллионером, на чью помощь он очень рассчитывал. Его последним изобретением стал полипропиленовый плавательный пояс, который надлежало подвешивать посреди гаража, рассчитанного на два автомобиля. В последнее время такими гаражами стали оснащаться все типовые дома в пригородах Чикаго. Отец назвал изобретение «Автозащита», поскольку оно не позволяло открытой двери автомобиля царапать краску на корпусе соседа.

Предполагалось, что я уже сплю. Да, собственно, так бы оно и было, если бы меня не разбудил странный сон. Мне было четыре года. Скоро должно было исполниться пять. У меня почти не было друзей. И это объяснялось не только моей застенчивостью, а еще и тем, что соседи не пускали к нам своих детей. Грудастые итальянские мамаши считали мою маму слишком бойкой и развязной, а смуглые потные мужчины опасались, что патологическое невезение отца может оказаться заразным и без приглашения явиться в их собственные дома. В итоге я начала придумывать себе товарищей по играм. Я не принадлежала к числу детей, способных увидеть кого-то рядом с собой. Раскладывая свои игры и игрушки, я точно знала, что рядом никого нет. Но по ночам мне часто снился один и тот же сон. Меня окликала незнакомая девочка, и вместе мы лепили куличи из песка и раскачивались на качелях до тех пор, пока наши ноги не начинали взлетать к самому небу. Сон всегда заканчивался одинаково. Набравшись храбрости, я спрашивала девочку, как ее зовут. И всякий раз просыпалась прежде, чем она успевала мне ответить.

Вот так и вышло, что в это воскресенье я открыла глаза, борясь с очередным разочарованием, и услышала, как отец тащит к двери свой чемодан, а мама шепотом прощается с ним и напоминает ему, чтобы он обязательно позвонил нам после того, как мы вернемся из церкви, и рассказал, как все прошло.

Утро началось как обычно. Мама нажарила моих любимых яблочных оладий в форме моих инициалов, после чего достала из шкафа и разложила на постели розовое кружевное платье, которое мне купили на Пасху еще в прошлом году. Но когда подошло время отправляться в церковь, мы прямо из дома шагнули в изумительный апрельский день. Ласковое солнце целовало наши щеки, в воздухе пахло свежескошенной травой. Мама улыбнулась, взяла меня за руку и зашагала в противоположную от церкви сторону.

— Бог не хочет, чтобы такой день мы провели взаперти, — пояснила она.

Я впервые узнала, что у мамы есть другая жизнь, не имеющая ничего общего с моим отцом. То, что я всегда принимала за духовность, на самом деле было лишь побочным эффектом энергии, окружавшей ее подобно магнитному полю. Я обнаружила, что, когда мама не пыталась под кого-либо подстроиться, она могла быть совершенно другим человеком.

Мы шли и шли, минуя квартал за кварталом. В воздухе запахло сыростью, и я поняла, что мы приближаемся к озеру. Мы подошли к зоопарку «Линкольн-парк», славящемуся созданием естественных условий обитания для животных. Вместо того чтобы запирать животных, сотрудники зоопарка создали непреодолимые препятствия для людей. В зоопарке почти нет ограждений. Жирафы изолированы канавой, накрытой крупной решеткой. Зебр от посетителей отделяет широкий ров.

— Тебе здесь понравится, — улыбнулась мне мама, а я задалась вопросом, как часто она здесь бывает и кого приводит с собой вместо меня.

Мы направились к белым медведям только потому, что их окружала вода. Скалы и уступы площадки были выкрашены в бело-голубые цвета Арктики, а сами медведи растянулись на солнце, слишком жарком для их зимних шуб. Они похлопывали лапами по воде. Мама сказала, что вода холодная. Медведей было трое — две самки и медвежонок, и мне очень хотелось понять, кем они приходятся друг другу.

Мама выждала, пока медвежонок почувствовал, что жара становится невыносимой, и потянула меня к галерее, за толстым стеклом которой находился медвежий водоем. Медвежонок подплыл прямо к нам и уткнулся носом в пластиковую преграду.

— Смотри, Пейдж, — засмеялась мама, — он хочет тебя поцеловать.

Она подняла меня повыше, чтобы я могла рассмотреть грустные карие глаза и мокрые скользкие усы медвежонка.

— Разве тебе не хотелось бы оказаться там вместе с ним? — спросила она, возвращая меня на пол и вытирая мой лоб подолом юбки.

Я не ответила, и она зашагала к выходу, что-то тихо бормоча себе под нос. Я поплелась за ней. А что еще мне оставалось?

— В мире так много мест, где я хотела бы побывать, — услышала я мамин шепот.

И тут ее осенило. Она разыскала ближайший столб со стрелками-указателями и потащила меня к слоновнику. Там были слоны двух видов — индийские и африканские. Впрочем, различия между ними нисколько не мешали им обитать на одном и том же пространстве. У них были огромные лысые лбы и тонкие, как бумага, уши, а их мягкая складчатая кожа была сплошь покрыта морщинами, как обвисшая шея старой негритянки, приходившей убирать в церкви. Слоны трясли головами и размахивали хоботами, отбиваясь от мух и мошкары. Они ходили друг за другом из одного конца отведенной им площадки в другой, время от времени останавливаясь возле деревьев и разглядывая их с таким видом, как будто видели впервые. Я смотрела на них и не понимала, как можно смотреть глазами, расположенными по бокам головы. Я сомневалась, что мне подобная ситуация пришлась бы по душе.

От слонов нас отделял наполненный водой ров. Мама села на горячий бетонный берег и сняла туфли. Чулки она сегодня не надевала. Поддернув платье, она по колено вошла в воду.

— Какая прелесть! — вздохнула она. — Но ты, Пейдж, этого делать не должна. Честно говоря, и я напрасно сюда забралась. На самом деле у нас из-за меня могут возникнуть проблемы.

Она начала брызгать на меня водой. К белому кружевному воротничку моего нарядного платья тут же прилипли засохшие травинки и дохлые мухи. Она танцевала и маршировала, а один раз поскользнулась и чуть не упала. При этом она распевала мотивы из бродвейских шоу, на ходу сочиняя собственные тексты о толстокожих слониках и чудесных ушастиках. К нам медленно подошел сторож. Он не знал, как ему вести себя с взрослой женщиной, забравшейся в слоновий ров. Мама только рассмеялась и отмахнулась от него. Она покинула воду с грацией ангела и снова села на бетон. Она натянула лодочки прямо на мокрые ступни, а когда встала, на том месте, где только что находилась ее задница, осталось темное мокрое пятно овальной формы. Мама с самым серьезным видом сообщила мне, что иногда человек просто обязан рисковать.

В тот день я несколько раз ловила себя на том, что смотрю на маму со странным, смешанным чувством. Я нисколько не сомневалась в том, что, когда позвонит отец, она скажет ему, что мы были в церкви и что все прошло как обычно. Наш маленький заговор приводил меня в восторг. В какой-то момент я даже заподозрила, что девочка, из ночи в ночь являющаяся мне во сне, это и есть моя мама. Я думала о том, как это было бы удобно и замечательно.

Мы сели на низкую скамью рядом с женщиной, торгующей воздушными шарами. Над ее головой парило целое облако похожих на бананы шариков.

— Давай представим, что я вовсе не твоя мама, — как будто прочитав мои мысли, сказала мама. — Сегодня я буду просто твоей подружкой Мэй.

И конечно же, я не стала возражать, потому что именно на это втайне надеялась. Кроме того, она и вела себя совсем не как моя мама, во всяком случае, та мама, которую я знала. Мы сообщили нашу белую ложь мужчине, чистившему клетку с гориллами. Он на нас даже не взглянул, но одна большая рыжая горилла подошла к нам и посмотрела на нас усталым человеческим взглядом. «Я вам верю», — казалось, говорит этот взгляд.

Последним, кого мы навестили в зоопарке, стал домик с пингвинами и другими морскими птицами. Там было темно и пахло селедкой. Чтобы поддерживать низкую температуру, часть домика находилась под землей. Внутрь вел извилистый коридор. Чтобы посмотреть на пингвинов, нужно было заглянуть в застекленные круглые окошки в стене. Меня поразило, как пингвины похожи на маленьких, одетых во фраки человечков. Они отбивали чечетку, как будто находились не на льду, а на паркете модного салона.

— Точно так выглядел на нашей свадьбе твой отец, — сообщила мне Мэй и наклонилась поближе к стеклу. — Честно говоря, я затрудняюсь отличить одного жениха от другого. Они все одинаковые. Понимаешь?

Я сказала, что понимаю, хотя на самом деле не имела ни малейшего представления, о чем она говорит.

Один из пингвинов скользнул в воду и принялся медленно вращаться, как будто занимаясь гимнастикой. Я оставила Мэй любоваться его трюками, а сама пошла дальше по коридору, туда, где содержались паффины. Я не знала, кто такие паффины, но мне понравилось, как звучит это слово. Мне оно казалось мягким, сморщенным и даже как будто немного помятым. Коридор оказался длинным и узким, и мои глаза никак не желали приспосабливаться к окружающей темноте. Я шла очень маленькими шажками, вытянув вперед руки, потому что не видела, куда ступаю, и чувствовала себя полностью ослепшей. Я шла, казалось, целую вечность, а паффинов все не было. Я уже отчаялась их найти и искала какую-нибудь дверь или окно, или хотя бы то место, где я уже побывала. Я инстинктивно чувствовала, что сейчас закричу, или заплачу, или просто упаду на колени и стану невидимкой навеки. Почему-то я нисколько не удивилась, когда в кромешной тьме мои пальцы нащупали такое родное тепло Мэй, которая снова превратилась в мою маму и схватила меня в объятия. Я так и не поняла, как она оказалась передо мной, ведь я оставила ее с пингвинами, и она мимо меня не проходила. Мамины волосы сплошным занавесом опустились мне на лицо и защекотали нос. Ее дыхание эхом отразилось от моей щеки. Черные тени искусственной ночи окутали нас невидимым облаком, но мамин голос звучал твердо, и мне казалось, я могу на него опереться.

— Я уже думала, что никогда тебя не найду, — сказала мама.

Я ухватилась за эти слова, запомнила их и всю свою дальнейшую жизнь повторяла, как молитву.

Глава 6



Николас


Минувшая неделя стала для Николаса настоящим испытанием. Один из его пациентов умер на столе прямо во время операции по удалению желчного пузыря. Ему пришлось сообщить тридцатишестилетней женщине, что опухоль у нее в груди злокачественная. Сегодня его снова перевели в кардиохирургию, что означало полную смену пациентов и историй болезни. Он прибыл в больницу в пять утра и из-за конференции пропустил ланч; он до сих пор не сделал записи по результатам утреннего обхода, и, как будто этого всего было недостаточно, его на целых тридцать шесть часов назначили дежурным врачом.

Его вызвали в травмопункт, и он помчался туда, прихватив одного из своих интернов, бледного как смерть третьекурсника по имени Гари. Гари быстро подготовил пациентку, сорокалетнюю женщину с кровоточащими ранами на лице и голове. Скорее всего, это было делом рук ее мужа. Николас позволил Гари продолжать и лишь наблюдал за его действиями и касаниями. Гари уже зашивал раны, когда женщина вдруг начала кричать.

— Пошел вон! — орала она. — Не смей прикасаться к моему лицу!

У Гари начали дрожать руки. В конце концов Николас выругался и велел ему убираться. Он сам окончил начатую студентом работу, и все это время из-под стерильных марлевых повязок неслись проклятия.

— Чертовы свиньи! — голосила женщина. — Уберите от меня свои грязные руки!

Николас нашел Гари в одном из холлов травмопункта. Парень сидел на покрытой несмываемыми пятнами кушетке, подтянув колени к груди, и напоминал эмбрион. Увидев приближающегося Николаса, он вскочил на ноги. Николас вздохнул. Было ясно, что интерн его ужасно боится. Проблема заключалась в том, что кроме этого Гари боялся совершить ошибку и вообще стать хирургом, хотя именно к этому он стремился.

— Простите, — прошептал юноша. — Я не должен был так на нее реагировать.

— Не должен, — согласился Николас.

Ему хотелось рассказать Гари обо всем, что обрушилось сегодня на него самого. «Вот видишь, — сказал бы он, — несмотря на все это, я продолжаю делать свою работу. Иногда необходимо просто потерпеть». В итоге он так ничего и не сказал. Со временем Гари сам к этому придет. К тому же Николасу не хотелось перечислять подчиненному все свои неудачи. Он отвернулся от интерна, чувствуя, что вполне оправдывает репутацию высокомерного и гонористого типа.

Уже много лет Николас измерял время своей, особой шкалой. Месяцы и дни не имели вообще никакого значения. Часы были необходимы для записей в истории болезни. Жизнь Николаса протекала своего рода блоками — местами, где он проводил время, и медицинскими специальностями, заполнявшими его мозг множеством фактов. Учась в Гарварде, он измерял семестры дисциплинами: гистология, нейрофизиология, анатомия, патология. Последние два года практики в больнице слились воедино. Его практика началась в отделении общей терапии, после чего последовал месяц психиатрии, два месяца общей хирургии, месяц радиологии, три месяца акушерства, гинекологии и педиатрии и так далее. В круговороте специальностей и больниц он на какое-то время напрочь забыл о существовании времен года.

Он остановил свой выбор на кардиохирургии, что означало длинный и сложный путь. Впрочем, ему повезло, и он сразу попал в свою любимую больницу — Масс-Дженерал. Это было огромное, безликое и несколько хаотичное заведение. Тем не менее в кардиологическом отделении трудились блестящие врачи, как мужчины, так и женщины. Они были самоуверенны и импульсивны, носили белоснежные халаты и отлично знали свое дело. Николасу все это очень импонировало. Еще на первом году интернатуры он наблюдал за неспешным ритмом общей хирургии, с нетерпением ожидая возвращения в кардиологическое отделение, чтобы получить возможность благоговейно следить за каждым движением Алистера Фогерти, выполняющего операции на открытом сердце. Он выстаивал по шесть часов кряду, слушая тонкий звон хирургических инструментов и шуршание собственного дыхания под голубой маской. Он не переставал изумляться тому, как врачи переводят жизнь пациента в режим ожидания, а затем вновь ее запускают.

— Николас!

При звуке своего имени он обернулся и увидел Ким Уэстин, хорошенькую женщину, с которой они вместе учились в Гарварде. Теперь она уже третий год специализировалась в общей терапии.

— Как поживаешь, Николас?

Она подошла ближе и, взяв его под локоть, буквально потащила по коридору.

— Слушай, — обрадовался Николас. — У тебя, случайно, нет чего-нибудь съедобного?

Ким покачала головой.

— Нет. И вообще мне пора бежать на пятый этаж. Но я хотела с тобой поговорить. Серена вернулась.

Серена была их общей пациенткой в последний год в Гарварде. Ей было тридцать девять лет, она была чернокожей, и у нее был СПИД. Тогда, четыре года назад, это еще был относительно редкий диагноз. В течение последующих лет она регулярно ложилась в больницу, но Ким, специализируясь в общей терапии, общалась с ней чаще, чем Николас. Николас не стал спрашивать у Ким, в каком состоянии поступила Серена на этот раз.

— Я загляну к ней, — только и сказал он. — В какой она палате?

Попрощавшись с Ким, Николас поднялся в свое отделение, чтобы сделать обход новых кардиологических пациентов. Самым трудным в отделении общей хирургии была постоянная смена отделений. Николас уже побывал в урологии, нейрохирургии, травмпункте, ожоговом центре. Он практиковался в трансплантологии, ортопедии, пластической хирургии и анестезиологии. И все же именно кардиологическое отделение стало ему родным. Здесь он чувствовал себя как дома. Впрочем, он и попадал сюда гораздо чаще, чем средний резидент на третьем году работы в больнице. Видимо, это объяснялось тем, что он напрямик заявил Алистеру Фогерти, что когда-нибудь займет его место.

Фогерти был воплощением представлений Николаса о том, каким должен быть кардиохирург. Ему было уже под шестьдесят, но этот высокий, крепкий мужчина обладал пронизывающим взглядом и рукопожатием, способным покалечить кого угодно. Его репутация достигла немыслимых высот «золотого стандарта кардиохирургии». Николас что-то слышал о скандале вокруг Алистера и одной из представительниц племени волонтеров, но эти слухи быстро утихли, тем более что развода так и не последовало.

Николас проходил интернатуру под руководством Фогерти. Однажды он просто явился к наставнику в кабинет и сообщил ему о своих планах. Он сделал это, несмотря на то, что во рту пересохло от волнения, а руки дрожали.

— Послушайте, Алистер, — заявил он. — Давайте обойдемся без обиняков и перейдем сразу к делу. Вы, так же как и я, знаете, что я лучший среди резидентов. Я хочу специализироваться в кардиоторакальной хирургии. Я знаю, что могу сделать для вас и для больницы. А теперь я хотел бы услышать, что вы можете сделать для меня.

Алистер Фогерти долго листал какую-то историю болезни. Когда он наконец поднял голову, на его лице не было и тени удивления, только синие глаза потемнели от гнева.

— А вы наглец, доктор Прескотт, — медленно сказал он. — Должен признать, вы даже меня перещеголяли.

Чтобы стать заведующим кардиологическим отделением, Алистер Фогерти старался постоянно быть на виду, за все хватался и дружил с удачей, которая всякий раз оказывалась на его стороне. Когда Фогерти приступил к операциям по пересадке сердца, газеты тут же окрестили его Кудесником. Он был расчетлив, упрям и чаще всего оказывался прав. И ему необычайно нравился Николас Прескотт.

Делая обходы своих пациентов в отделении общей хирургии и совершенствуясь в других дисциплинах, Николас находил время, чтобы встретиться с Фогерти. Когда ему представлялась такая возможность, он обходил и пациентов Фогерти, проводил пред-и послеоперационные обследования, принимал решения о переводе пациентов в реанимацию, а затем обратно, в общее отделение. Одним словом, вел себя как полноправный сотрудник кардиоторакального отделения, что соответствовало седьмому году резидентуры. В обмен Фогерти стремился сделать из него лучшего хирурга на свете — не считая, разумеется, его самого, Алистера Фогерти.

Николас неслышно вошел в послеоперационную палату, где отдыхал самый последний из пациентов Фогерти. Он уже прочитал карту с его основными жизненными показателями. Перед ним лежал шестидесятидвухлетний мужчина. До операции он страдал стенозом аорты: клапан, ведущий из желудочка в аорту, был весь в рубцах. Николас мог поставить подобный диагноз уже по внешним признакам: сердечная недостаточность с застойными явлениями, обмороки, стенокардия. Он осмотрел белоснежную повязку на груди пациента. Она ярко выделялась на фоне его оранжевой, покрытой антисептиком кожи. Он знал, что Фогерти проделал филигранную работу. Родной клапан пациента был удален, а вместо него вшили клапан свиньи. Николас проверил пульс пациента, поправил простыню, которой тот был укрыт, и на мгновение присел на краешек его постели.

В послеоперационной было холодно. Николас скрестил на груди руки и потер озябшие плечи, спрашивая себя, что же должен чувствовать обнаженный, прикрытый лишь тонкой простыней пациент. Тем не менее розовые кончики пальцев рук и ног указывали на то, что эта удивительная мышца под названием сердце продолжает работать.

То, что он отметил сбои в работе сердца лежащего на кровати человека, стало чистой воды удачей. Он наблюдал за монитором, на экране которого был вычерчен классический график сердцебиения пациента, как вдруг все изменилось. Спокойное попискивание машины «бип-бип-бип» стало чаще, и на экране появился синусоидальный рисунок безумно участившегося и достигшего уже ста ударов в минуту сердцебиения. На мгновение Николас прижал ладони к груди пациента, уподобившись христианскому целителю. Это была аритмия, а точнее — фибрилляция желудочков. Николас уже сталкивался с подобными случаями. Он видел бьющееся в открытой груди сердце, напоминающее раздувшийся мешок с червями. Оно корчилось и извивалось, но совершенно не перекачивало кровь.

— Все сюда! — рявкнул он и увидел, как сестры взметнулись из-за ближайшего к нему столика.

Пациент только что перенес операцию на сердце, но выбора у Николаса не было. Всего несколько минут отделяло этого человека от смерти. Где Фогерти?

Внезапно послеоперационная наполнилась людьми — анестезиологами, хирургами, интернами и медсестрами. Николас приложил к израненной груди пациента влажные гелиевые подушечки и поднес к ним электроды дефибриллятора. От мощного разряда тело подпрыгнуло на кровати, но сердечный ритм так и не восстановился. Николас кивнул сестре, и та нажала кнопку «заряд». Он провел рукой по лбу, отбрасывая волосы. У него в мозгу эхом отдавался жуткий визжащий звук монитора, шорох накрахмаленных халатов суетящихся вокруг медсестер. Ему показалось, что в воздухе пахнет смертью.

Николас снова приложил электроды к груди пациента. На этот раз разряд был таким сильным, что Николас покачнулся и сделал шаг назад. «Ты будешь жить!» — послал он мысленный приказ. Подняв глаза к монитору, он увидел, как падает и вновь взлетает вверх тонкая зеленая линия, рисуя крутые пики нормального сердечного ритма. Алистер Фогерти появился в послеоперационной в тот самый момент, когда внезапно ставший героем дня Николас ее покидал, оглушенный еле слышным шепотом поздравляющих его коллег.


***


Во время ночных дежурств Николас учился слушать. Гулко разносящиеся по коридорам шаги сообщали ему, что медсестры совершают свой обычный полуночный обход. В три часа ночи в кухне для пациентов крадучись, в поисках чего-нибудь вкусненького, появлялись выздоравливающие после операций старики. Полуслепые старушки-уборщицы, хлюпая водой и шурша тряпками, мыли пол, с поста медсестер, куда поступали сигналы вызова от пациентов, то и дело доносились жужжащие звуки сигнализации. Вот раздался хруст разрываемого пакета со стерильной марлей, свистящий вдох шприца. Когда все было тихо и спокойно, Николас часто гулял по больничным коридорам, глубоко засунув руки в карманы белого халата. Он не заглядывал в палаты, даже когда работал в отделении общей хирургии, и пациенты представляли для него нечто большее, чем имена на двери палаты. Вместо этого он блуждал, как неприкаянный полуночник, нарушая тишину собственными тихими шагами.

Шел третий час ночи. Бесшумно войдя в палату Серены Ле-Беф в отделении СПИДа, Николас сел на черный пластиковый стул у кровати. Серена спала, и Николаса поразило, как сильно она сдала. На карточке было указано, что она весит меньше семидесяти фунтов и страдает панкреатитом и нарушениями дыхания. Ее лицо скрывала кислородная маска, а в кровь медленно, но беспрестанно капал морфий.

Когда Николас познакомился с Сереной, он совершил очень серьезную ошибку, позволив себе привязаться к ней. Он знал, что это недопустимо, потому что на каждом шагу видел смерть. Но у Серены была ослепительная белозубая улыбка и светлые, как у тигра, глаза. Она пришла в больницу в окружении своих троих детей. У нее было три мальчика, и все от разных отцов. Самому младшему, Джошуа, тогда было шесть лет. Это был худенький, как тростинка, мальчуган. Под тонкой зеленой футболкой у него на спине отчетливо проступали бугорки позвонков. Серена не сказала им, что у нее СПИД. Она не хотела, чтобы они жили с этим грузом. Николас хорошо запомнил момент, когда ей сообщили, что она ВИЧ-инфицирована. Она выпрямилась на стуле и стиснула подлокотники кресла так сильно, что даже пальцы побелели.

— Такого я не ожидала, — мягким, каким-то детским голосом произнесла она.

Она не расплакалась, а начала подробно расспрашивать врача о своей болезни, после чего как-то застенчиво попросила его ничего не говорить детям. Мальчишкам, а также соседям и дальним родственникам она сказала, что страдает лейкемией.

Серена едва заметно шелохнулась, и Николас придвинул стул ближе к кровати. Он потянулся к ее руке, оправдывая себя необходимостью нащупать ее пульс и зная, что просто хочет подержать ее за руку. Он ожидал, что она откроет глаза и что-нибудь скажет, но в конце концов просто прижал ладонь к ее щеке, отчаянно сожалея, что не может избавить ее от серого тумана страданий.


***


Николас начал верить в чудеса еще на четвертом курсе медицинской школы. Всего через несколько месяцев после женитьбы он решил поработать в больнице Уинслоу, штат Аризона, относящейся к службе здравоохранения индейской резервации. Он сказал Пейдж, что это всего на четыре недели. Он устал от нудной работы, которую сваливали на интернов в бостонских больницах. Все, что ему доверяли, — это заполнять истории болезни, осматривать поступающих в больницу пациентов и исполнять обязанности клерков при всех вышестоящих докторах. И тут он узнал о возможности практики в резервации, где так не хватает врачей, что даже интернам приходится делать все. Буквально все.

Дорога от Феникса заняла три часа. Оказалось, что города Уинслоу как такового не существует. Черные дома, брошенные магазины и квартиры с бесстрастным видом окружали Николаса. Их пустые окна подмигивали ему, как глаза слепцов. Пока он ожидал машину, через дорогу переполз шар перекати-поле и, как в кино, прокатился прямо по его туфлям.

Все покрывал тонкий слой пыли. Клиника представляла собой вросшее в землю бетонное здание. Николас прилетел ночным рейсом, и врач, встретивший его в Уинслоу, уже к шести утра привез его на место. Клиника еще не открылась. Во всяком случае, официально. Тем не менее на парковочной площадке уже ожидали несколько грузовичков. Дым из их выхлопных труб висел в холодном воздухе подобно дыханию сказочного дракона.

Индейцы навахо были миролюбивыми, мужественными и очень сдержанными людьми. Даже в декабре их дети играли на улице. Николас хорошо запомнил этих смуглокожих малышей. В футболках с короткими рукавами они кувыркались в заиндевелом песке, и никто не стремился одеть их потеплее. Он также помнил тяжелые серебряные украшения женщин: обручи для волос, пряжки поясов и броши, тускло поблескивающие на фоне фиолетовых и бирюзовых ситцевых платьев. Николас помнил и такие шокирующие подробности, как бесконечный алкоголизм индейцев, крохотную, но уже храбрую девчушку, кусавшую губы, чтобы не расплакаться от боли, пока Николас брал на анализ частички пораженной инфекцией кожи, тринадцатилетних девчонок с уродливо раздутыми животами в предродовом отделении клиники.

Уже в первое утро Николаса вызвали в отделение неотложной помощи. Старик, страдающий тяжелой формой диабета, обратился за помощью к шаману, исполняющему в племени роль целителя, и тот в качестве лечения вылил ему на ноги расплавленную смолу. Двое врачей держали несчастного, ноги которого были покрыты огромными волдырями и ранами, а третий пытался оценить масштабы бедствия. Николас замер у двери, не понимая, зачем он им понадобился, и тут доставили другого пациента. У шестидесятилетней, тоже страдающей диабетом женщины остановилось сердце. Один из штатных врачей пытался ввести ей в горло пластиковую трубку, чтобы подключить ее к аппарату искусственного дыхания. Не поднимая головы, он крикнул Николасу:

— Какого черта вы ждете?

Николас подскочил к женщине и начал делать ей искусственное дыхание. Целых сорок минут они вместе пытались запустить ее сердце, используя искусственное дыхание, дефибриллятор и лекарства, но женщина все равно умерла.

В тот месяц, который Николас провел в Уинслоу, он располагал большей свободой, чем за все время в Гарварде. Ему давали его собственных пациентов. Он сам писал их истории болезни и назначал лечение, которое затем сверял с одним из восьми штатных врачей. Вместе с медсестрами он забирался во внедорожник и разыскивал этих навахо, у которых никогда не было настоящих адресов, которые жили в расположенных вдали от проезжих дорог хижинах с дверями, обращенными на восток. «Я живу в восьми милях к западу от Черной Скалы, — писали они в анкетах. — Вниз по холму от красного дерева с расколотым стволом».

По ночам Николас писал Пейдж. Он рассказывал ей о малышах с грязными руками и ногами, о тесных хижинах, о лучистых глазах старца, знающего, что умирает. Чаще всего письма превращались в своеобразное перечисление его героических достижений. В таких случаях Николас их просто сжигал. А перед его глазами стояла фраза, которую он так ни разу и не написал: «Слава Богу, что я здесь временно». И пусть эти слова так и не попали на бумагу, Николас знал, что ничто и никогда не сотрет их из его сознания.

В его последний день в индейской резервации в больницу привезли молодую женщину, корчащуюся в родовых муках. У нее было ягодичное предлежание плода. Николас попытался пропальпировать матку, но было ясно, что придется делать кесарево сечение. Он сообщил об этом медсестре, тоже навахо, которая исполняла роль переводчика. Услышав это, роженица затрясла головой. Ее волосы черными волнами рассыпались по столу. Позвали знахарку, и Николас почтительно уступил ей место у стола. Женщина положила руки на раздутый живот роженицы и начала напевать заклинания, одновременно массируя тугой узел матки и пальцами рисуя на ней круги. Вернувшись на следующий день в Бостон, Николас рассказал эту историю коллегам. У него не шли из головы распростертые над пациенткой темные скрюченные руки знахарки и густые клубы красной пыли за окном.

— Можете надо мной посмеяться, — закончил он свой рассказ, — но этот ребенок родился головкой вперед.


***


— Николас, — сонным голосом произнесла Пейдж. — Привет.

Николас намотал на руку металлический шнур телефона-автомата. Зря он разбудил Пейдж. Но ведь он целый день с ней не разговаривал. Иногда он звонил ей в три или четыре часа ночи. Он знал, что она спит, и представлял себе, как забавно торчат ее волосы с той стороны, на которой она лежала, как обвилась вокруг ее талии ночная рубашка. Он любил представлять мягкое пуховое одеяло, примятое в тех местах, где она лежала перед тем, как потянуться к телефону. И еще он представлял себе, что спит рядом с ней, скрестив руки под ее грудью и уткнувшись лицом ей в шею, хотя это было совершенно нереалистично. Оба спали очень чутко, и это вынуждало их отодвигаться к противоположным краям кровати, оберегая свой сон от движений партнера или касаний его разгоряченной кожи.

— Прости, я просто не смог позвонить днем. Был занят в реанимации.

Он не стал рассказывать о спасенном сегодня пациенте. Она всегда требовала от него подробностей, заставляя его выглядеть суперзвездой. Кроме того, ему не хотелось возвращаться к этому эпизоду.

— Ничего страшного, — ответила Пейдж, а затем пробормотала еще что-то, чего Николас не расслышал.

Он не стал просить ее повторить.

— М-м-м… — отозвался он. — Ну, у меня все.

— А-а, — ответила она, — хорошо.

Николас огляделся. В дальнем конце коридора стояла медсестра. Она раскладывала красные таблетки в выстроенные на столе пластиковые стаканчики.

— Тогда до завтра, — сказал он.

Пейдж откинулась на спину. Николас понял это по шороху подушек и едва слышному шелесту ее волос.

— Я тебя люблю, — ответила Пейдж.

Николас продолжал наблюдать за отсчитывающей пилюли медсестрой. Восемнадцать, девятнадцать, двадцать… Медсестра перестала считать таблетки и выпрямилась, прижав руки к пояснице, как будто ее внезапно оставили силы.

— Да, — сказал Николас.


***


На следующее утро Николас сделал предварительный обход сам, после чего еще раз обошел пациентов, на этот раз вместе с Фогерти и интерном. Пациент, которого накануне днем пришлось оживлять, находился в хирургической реанимации и чувствовал себя удовлетворительно. К половине восьмого они уже были готовы к первой операции — аортокоронарному шунтированию. Когда они мыли руки, Фогерти обернулся к Николасу.

— Насчет Мак-Лина… неплохо, неплохо… Особенно учитывая, что вы только что заступили на дежурство.

— Я сделал то, что на моем месте сделал бы любой врач, — пожал плечами Николас.

Он принялся еще усерднее вычищать невидимые микробы из-под ногтей и с кистей рук.

Фогерти кивнул операционной сестре, и она помогла ему надеть стерильный халат.

— Вы умеете принимать решения, доктор Прескотт. Я хотел бы, чтобы сегодня вы заняли место старшего хирурга.

Николас поднял глаза, но в остальном ничем не выдал своего удивления. Фогерти знал, что он всю ночь провел на дежурстве и что для того, чтобы не сплоховать, ему придется призвать на помощь второе дыхание. Фогерти также знал, что на третьем году резидентуры никому и никогда не позволяли проводить шунтирование.

— Хорошо, — кивнул Николас.

Пока пациентом занимался анестезиолог, Николас с ним тихо разговаривал. Он стоял рядом с Фогерти, а второй помощник хирурга, работавший в отделении значительно дольше Николаса, с трудом сдерживая раздражение, брил ноги, пах и живот пациента. Затем он покрыл все его тело раствором бетадина. Теперь пациент лежал перед ними неподвижный и полностью обнаженный, напоминая жертву, приносимую древним языческим богам.

Николас проследил за тем, как из ноги пациента изъяли отрезок вены. Кровоточащие кровеносные сосуды зажали, зашили или прижгли, в результате чего операционную наполнил запах горящей человеческой плоти. Отрезок вены поместили в специальный раствор для последующего использования. Николас шагнул вперед и сделал глубокий вдох.

— Скальпель, — произнес он, и медсестра поспешила подать ему инструмент.

Он сделал аккуратный разрез грудной клетки пациента, после чего взялся за пилу, чтобы вскрыть грудину. Разведя ребра в стороны, он закрепил их специальным зажимом и медленно вздохнул, глядя на сердце, бьющееся в груди лежащего перед ним человека.

Николаса не переставала изумлять мощь, заключенная в человеческом сердце. Он не мог отвести глаз от темно-красной мышцы, ритмично перекачивающей кровь. Николас разрезал околосердечную сумку и отделил аорту, а затем полую вену, после чего присоединил их к аппарату искусственного кровообращения, которому предстояло взять на себя обогащение кислородом крови пациента, как только Николас остановит его сердце.

Первый ассистент оросил сердце кардиоплегическим раствором, и оно перестало биться. Николас вместе с остальными присутствующими перевел взгляд на аппарат искусственного кровообращения, чтобы убедиться, что он выполняет свою задачу. Склонившись над сердцем, он иссек обе заблокированные коронарные артерии. Затем осторожно извлек заготовленный участок вены и развернул его таким образом, чтобы клапаны обеспечивали свободный кровоток. Он аккуратно вшил вену в первую артерию, сразу после места закупорки, а второй ее конец присоединил к аорте. Ему казалось, что его руки живут своей собственной жизнью и сами знают, что им делать. Движения сильных, затянутых в прозрачные перчатки пальцев были четкими и уверенными. Он так хорошо знал все шаги операции, что они казались ему столь же естественными, как дыхание. Осознание этого заставило Николаса улыбнуться.

«Я это могу, — сказал он себе. — Я и в самом деле это умею».

Николас завершил операцию через пять часов и десять минут. Он предоставил первому ассистенту закрывать грудную клетку и, уже покинув операционную, сообразил, что не спал двадцать четыре часа.

— Что скажете? — обернулся он к идущему сзади Фогерти.

Фогерти снял перчатки и сунул руки под струю горячей воды.

— Скажу, что вам необходимо поехать домой и поспать, — ответил он.

Николас, который в это время развязывал маску, от удивления даже уронил ее на пол. Да ведь он только что выполнил свое первое аортокоронарное шунтирование! Даже такой мерзавец, как Фогерти, мог бы похвалить его или сделать какое-нибудь конструктивное замечание. Вся операция прошла без сучка без задоринки. Что с того, что она заняла у него на час больше, чем у Фогерти? В конце концов, он делал ее впервые в жизни.

— Ну что ж, Николас, — обернулся к нему Фогерти, — увидимся на вечернем обходе.


***


Женившись на Пейдж, Николас еще очень многого о ней не знал. Он не знал, когда у нее день рождения, и поэтому поздравил ее с двухнедельным опозданием. Он даже не подозревал, какой у нее любимый цвет до первой годовщины свадьбы, когда серьгам-гвоздикам с сапфирами она предпочла серьги с изумрудами. Он никак не мог предвидеть, что ее кулинарные эксперименты ожидает полное фиаско. Он не знал, что во время уборки она любит распевать песенки из рекламных роликов. Он понятия не имел о ее редкостном таланте растянуть зарплату так, чтобы ее хватило на выплату процентов по кредиту, продукты, презервативы и два билета в кино.

Справедливости ради следует отметить, что у него совершенно не было времени изучать вкусы и пристрастия своей юной жены. В больнице он проводил гораздо больше времени, чем дома, и ситуация нисколько не изменилась даже после окончания Гарварда. Когда он, валясь с ног от усталости, переступал порог квартиры, Пейдж его мгновенно кормила, раздевала и укладывала спать. Николас настолько привык к подобному обращению, что начал воспринимать его как нечто само собой разумеющееся и порой даже забывал, что его обеспечивает Пейдж.

Вернувшись домой после своей первой операции по аортокоронарному шунтированию, он не стал включать свет. Пейдж была на работе. Она по-прежнему работала в «Мерси», правда, только с утра. Затем она отправлялась в офис врача-гинеколога, где исполняла обязанности регистратора. Она пошла на вторую работу после того, как с треском провалилась ее идея с вечерними курсами по архитектуре и литературе. Она не успевала выполнять домашние задания и заявила Николасу, что вторая работа позволит ей зарабатывать больше денег, что, в свою очередь, позволит им быстрее рассчитаться с долгами, и тогда наступит ее черед учиться в колледже. Николас заподозрил, что это лишь повод бросить курсы. В конце концов, он видел ее письменные работы. Они соответствовали уровню средней школы, и он уже хотел сообщить свое мнение, но вовремя вспомнил, что иначе и быть не может.

Он не стал ничего говорить Пейдж. Во-первых, он опасался, что она неправильно это воспримет, а во-вторых, он хотел, чтобы она посвящала свое свободное время только ему. Его совершенно не радовало лицезрение жены, сосредоточенно изучающей пожелтевшие страницы взятых в библиотеке учебников.

Пейдж не было дома. В это время она всегда была на работе. Правда, она приготовила обед, и ему оставалось только разогреть его в микроволновке. Но есть он не стал. Ему очень хотелось, чтобы Пейдж была дома, хотя он понимал, что это абсолютно невозможно. Ему хотелось закрыть глаза и, хоть ненадолго превратившись в пациента, ощутить на своем лбу прикосновение ее маленьких прохладных ладошек.

Николас упал на аккуратно застеленную постель, успев с удивлением отметить, что за окном уже сумерки. Холодный зимний день подходил к концу. Он заснул, прислушиваясь к биению собственного сердца и вспоминая адреса своих пациентов из индейской резервации. «Мой дом расположен под тусклым зимним солнцем в нескольких десятках световых лет к западу от Масс-Дженерал», — думал он.


***


Серена Ле-Беф умирала. Сыновья облепили ее постель, напоминая огромных грустных щенков. Они держались за ее пальцы, ее руки и ноги. Одним словом, за все, до чего смогли дотянуться. Они принесли с собой все, что, по их мнению, могло ее утешить. На ее хрупкой груди лежала вырезанная из рекламного буклета фотография Сан-Франциско, где она жила, когда была моложе. Одной рукой она прижимала к себе старую плюшевую обезьяну. На впалом животе лежал диплом колледжа, в который она вложила столько труда и который получила всего за неделю до того, как ей поставили роковой диагноз. Николас замер в дверях, чувствуя себя лишним. Он смотрел на широко распахнутые глаза мальчишек. «Что же с ними теперь будет? — спрашивал он себя. — Особенно с младшим?»

Сигнал пейджера заставил его ринуться в реанимацию, где находился пациент, которому он утром делал операцию шунтирования. В палате уже суетились врачи и медсестры. Николасу показалось, что повторяется предыдущий день. Он сорвал с пациента рубашку и поднес к его груди электроды. Разряд. Еще один.

— Черт побери! — пробормотал Николас, вытирая стекающий в глаза пот.

Фогерти уже стоял рядом с ним. В считаные минуты пациент оказался в операционной. Вскрыв грудную клетку, врач опустил руки в окровавленную полость и принялся массировать сердце.

— Ну давай же, — шептал он, затянутыми в перчатки пальцами скользя по свежим швам, растирая и разминая сердце, пытаясь вдохнуть в него жизнь.

Сердце отказывалось биться.

— Смените меня! — распорядился Фогерти, обращаясь к Николасу и вынимая окровавленные руки из груди пациента.

Николас обхватил сердце пальцами, на мгновение забыв, что оно принадлежит человеку, что оно любило, страдало и обретало жизненный опыт. Все это не имело ни малейшего значения. Единственное, что его сейчас волновало, — это как заставить эту штуковину заработать. Он ласкал сердце. Он его убеждал и уговаривал. Он сорок пять минут вручную прокачивал через кровеносную систему пациента кислород. Наконец Фогерти сделал ему знак остановиться и подписал свидетельство о смерти.


***


Николас уже собирался домой, когда Фогерти вызвал его к себе в кабинет. Он сидел за массивным письменным столом красного дерева. Задернутые вертикальные жалюзи отбрасывали тень на его лицо. Он не пригласил Николаса войти. Он даже не поднял головы от листа бумаги, на котором что-то писал.

— От вас все равно ничего не зависело, — сказал он.

Николас надел пиджак и направился в гараж за машиной. «Вряд ли мне еще доверят шунтирование», — думал он, пытаясь припомнить какую-либо ошибку или погрешность в своих действиях: разорванный капилляр, пропущенную закупорку. Что, если Фогерти сразу заметил оплошность, но не стал ему ничего говорить? А ведь это могло спасти человеку жизнь. Он вспомнил застывшие янтарные глаза младшего сына Серены Ле-Беф. Точно такими когда-то были глаза его матери. Он вспомнил знахарку из племени навахо. В этот момент ему очень хотелось понять, какие снадобья, заговоры и заклинания способны были бы заполнить пробелы в приобретенных научным путем знаниях.


***


Когда он повернул ключ в замке, Пейдж сидела на полу и нанизывала ягоды клюквы на черную нитку. Огромная голубая ель занимала половину гостиной. Чтобы освободить для нее место, телевизор пришлось задвинуть в угол.

— У нас нет елочных украшений, — сказала Пейдж.

Но тут она подняла голову и увидела Николаса.

Выйдя из больницы, Николас поехал не домой. Очутившись в Кембридже, он зашел в какой-то убогий бар, где выпил шесть рюмок неразбавленного «Джека Дэниелса» и две бутылки «Хайнекена». Затем он купил у бармена бутылку «J&B» и поехал домой, жадно прихлебывая из нее на каждом светофоре.

— Ох, Николас! — воскликнула Пейдж.

Она подбежала к нему и обхватила его липкими от смолы руками. Николас не мог понять, как ей удалось без посторонней помощи не только втащить это огромное дерево в квартиру, но еще и установить его в шаткую крестовину. Он смотрел сверху вниз в ее запрокинутое белое лицо, на тонкие медные кольца в ушах. Он даже не помнил, что приближается Рождество.

Впрочем, это длилось одно мгновение. Не успела Пейдж его обнять, как он пошатнулся. Она едва удержалась на ногах, но все же ей удалось усадить его на пол, правда, перевернув при этом миску с клюквой. Николас плюхнулся прямо на ягоды, расплющив их и превратив в ярко-красные пятна, подозрительно похожие на пятна крови. Пейдж опустилась на колени рядом с ним.

— Все хорошо, — шептала она, гладя его по голове. — Ты не должен так убиваться. Ты не Господь Бог и не можешь их всех спасти.

Николас смотрел на нее как зачарованный. Перед ним, как будто в дымке, парило лицо ангела. Но у этого ангела было сердце льва. Ему хотелось, чтобы весь остальной мир исчез, чтобы осталась одна Пейдж, чтобы он смог прильнуть к ней и забыть обо всем на свете. Он уронил бутылку, и она с грохотом покатилась по полу, прямо под душистые раскидистые ветви голубой ели. Он привлек жену к себе и вдохнул ее аромат, как глоток кислорода.

— Ты права, не могу, — прошептал он.

Глава 7



Пейдж


Когда Николас надевал смокинг, я готова была сделать для него все, что угодно. И дело было не только в безупречной линии плеч или удивительном контрасте его черных волос с белоснежной рубашкой. Просто от него исходило такое благородство, что мне начинало казаться, что он и родился в смокинге. Где бы он ни был, он немедленно привлекал к себе внимание, не прилагая для этого ни малейших усилий. Всем сразу становилось ясно — перед ними птица высокого полета. Если бы вместо белого халата или операционного костюма он носил на работе смокинг, то его уже давно назначили бы главврачом больницы.

Николас наклонился и поцеловал меня в плечо.

— Привет, — сказал он, — если не ошибаюсь, мы с вами где-то встречались.

— Не ошибаетесь, — улыбнулась я его отражению в зеркале, защелкивая застежку серьги. — Только тогда вы еще не были врачом.

Я уже очень давно не видела Николаса. То есть когда он бывал дома, то или я была на работе, или он спал. Операции, обходы, собрания и политически необходимые обеды поглощали все его время. Вчера у него было ночное дежурство, которому предшествовало тройное аортокоронарное шунтирование и еще какая-то срочная внеплановая операция. За минувшие сутки он ни разу мне не позвонил, и я совершенно не была уверена в том, что он не забыл об этом благотворительном обеде. Я оделась, спустилась вниз и стала дожидаться Николаса.

Я ненавидела наш дом, хотя он был весьма мил и находился в одном из самых престижных районов Кембриджа. Нашими соседями были сплошь юристы и врачи. Когда мы впервые сюда приехали, я рассмеялась и заметила, что тут и тротуары следовало бы вымостить деньгами. Впрочем, Николасу это забавным не показалось. Я знала, что, несмотря ни на что, он по-прежнему чувствует себя богатым. Ему поздно было меняться — слишком долго его окружала роскошь. Кроме того, он придерживался такой точки зрения, что богатые люди (или те, которые желают таковыми стать) обязаны вести определенный образ жизни.

И хотя мы еще не расплатились с гигантскими долгами за медицинскую школу, нам пришлось взять огромную закладную на дом. Родители Николаса так и не явились с покаянной головой, хотя он очень на это надеялся. Лишь однажды они прислали рождественскую открытку. Впрочем, в детали Николас меня не посвящал, хотя оставалось непонятно, чьи чувства он защищает — свои или мои. Несмотря ни на что, мы постепенно выбирались из долгов. Зарплата Николаса уже составляла тридцать восемь тысяч долларов, что позволяло чувствовать себя намного увереннее. Мне хотелось отложить небольшую сумму, так, на всякий случай, но Николас заявил, что скоро у нас будет столько денег, что мы не сможем их все потратить. Все, в чем я нуждалась, — это в маленькой квартирке, но Николас твердил о необходимости соответствовать статусу, и мы купили дом, который никак не могли себе позволить, но который, по мнению Николаса, должен был стать пропуском к должности заведующего кардиохирургическим отделением.

Николаса никогда не было дома. Думаю, он заранее знал, что именно так все и будет. Тем не менее ремонт мы сделали в соответствии с его представлениями. У нас почти не было мебели. Мы просто не могли ее себе позволить. Но Николас заявил, что это вполне соответствует скандинавскому стилю. Все в доме было телесного цвета. Не розового и не бежевого, а какого-то странного бледного промежуточного оттенка. Ковровое покрытие на полу сочеталось с цветом обоев и шкафчиков. Единственным исключением была кухня, выкрашенная в цвет, который, по словам дизайнера, назывался «почти белый». Не знаю, кого она хотела обмануть. Кухня была просто белой. Белая кафельная плитка стен, белые рабочие поверхности, белый мрамор на полу, белая деревянная мебель.

— Белый сейчас в моде, — сообщил мне Николас.

Он видел белые пушистые ковры и белые кожаные диваны в особняках врачей, с которыми работал. Я сдалась. В конце концов, Николас знал толк в такой жизни. Я в ней ничего не смыслила. Я никогда ему не говорила, что, сидя в собственной гостиной, чувствую себя невероятно грязной и совершенно неуместной. Я не говорила ему, что кухня просто умоляет, чтобы ее раскрасили в яркие тона, и что всякий раз, готовя обед посреди этого совершенства, я мечтаю о несчастном случае, о том, чтобы, забрызгав пол кровью, я оставила здесь хоть какой-то след.

Для сегодняшнего мероприятия я выбрала красное платье, и мы с Николасом отчетливо выделялись на вылинявшем бежевом фоне спальни.

— Тебе очень идет красный цвет, — сказал Николас, проводя пальцами по моему обнаженному плечу.

— Монахини запрещали нам носить красное, — рассеянно ответила я. — Красный цвет привлекает парней.

— Нам пора, — рассмеявшись, заметил Николас и, взяв меня за руку, потащил к двери. — Фогерти отчитает меня за каждую минуту опоздания.

Мне не было никакого дела до Алистера Фогерти, хотя Николас считал его чуть ли не сыном Божьим. Если бы я имела право выбора, я вообще никуда бы не пошла. Мне не нравилось общество хирургов и их жен. Мне нечего было им сказать, поэтому я не видела смысла в своем присутствии.

— Пейдж, — настаивал Николас, — пойдем. Ты прекрасно выглядишь.

Выходя замуж за Николаса, я наивно полагала, что теперь он будет моим, а я буду принадлежать ему, и что этого более чем достаточно. Возможно, так бы и было, если бы Николас не вращался в тех кругах, в которых он вращался. Чем лучше Николас делал свою работу, тем чаще мне приходилось сталкиваться с людьми и ситуациями, которых я не понимала. Я посещала званые обеды, обнаруживала в карманах смокинга Николаса ключи, которые там оставляли пьяные разведенные дамы, и уклончиво отвечала на бесцеремонные вопросы о моем происхождении. Все эти люди были намного элегантнее и умнее меня. Я совершенно не понимала их шуток. Ради Николаса я была вынуждена с ними общаться, но мы оба отлично понимали, что я никогда не стану для них своей.

Через пару лет после нашей свадьбы я попыталась изменить эту ситуацию. Я поступила на вечернее отделение Гарварда. Ради себя я решила изучать архитектуру, а ради Николаса — литературу. Мне казалось, что если я узнаю отличия между стилями Хемингуэя, Чосера и Байрона, то научусь понимать тонкие вычурные фразы, которыми друзья Николаса с таким изяществом перебрасываются за обеденным столом. У меня ничего не вышло.

После рабочего дня в «Мерси» я спешила приготовить ужин Николасу, после чего у меня не оставалось ни сил ни времени на изучение потолков рококо и Дж. Альфреда Пруфрока. И еще я до смерти боялась своих преподавателей. Они говорили так быстро, что с таким же успехом могли читать лекции на шведском языке.

Мои одногруппники относились к учебе несерьезно. Почти все они уже что-то закончили. Их будущее никак не зависело от академических успехов. Что касается меня, то я осознала, что такими темпами смогу окончить колледж не раньше, чем через девять лет. Я не стала рассказывать об этом Николасу, но я получила F за единственную письменную работу, которую осилила за все время учебы. Сейчас я уже не помню, чему была посвящена работа — архитектуре или литературе, зато я запомнила комментарий преподавателя. «Где-то в этой мусорной куче есть интересные идеи, — написал он. — Вам необходимо научиться их выражать, госпожа Прескотт. Найдите свой собственный голос». Найдите свой собственный голос…

Я придумала какой-то предлог и бросила колледж. Чтобы наказать себя за провал, я нашла вторую работу. Как будто, работая вдвое больше, я могла забыть о том, что совсем не о такой жизни мечтала в детстве!

Зато у меня был Николас, и это было важнее всех ученых степеней и художественных колледжей вместе взятых. За семь лет я почти не изменилась, и, кроме себя, мне некого было в этом винить. А вот Николас стал совершенно другим. Я взглянула на мужа и попыталась представить его таким, каким он был тогда, семь лет назад. Его волосы были гуще, и в них еще не пробивалась седина, и складки у рта не были такими глубокими. Но самые большие изменения произошли с глазами. В них залегли тени. Однажды Николас признался мне, что, когда у него умирает пациент, с ним уходит и маленькая частичка его самого. Еще он сказал, что с этим необходимо что-то делать, иначе к пенсии от него совсем ничего не останется.


***


Масс-Дженерал всегда организовывала Хэллоуин на Копли-Плаза, но в последние годы карнавальные костюмы сменила обычная одежда. А я готова была отдать все, что угодно, за возможность спрятаться за маской. Когда-то, когда Николас еще учился в медицинской школе, нас пригласили на костюмированную вечеринку. Мне хотелось быть Антонием и Клеопатрой или Золушкой и Прекрасным принцем.

— Никаких колготок, — отрезал Николас. — Они меня задушат.

В результате мы отправились на вечеринку в костюме бельевой веревки. Каждый из нас был одет в коричневую рубашку и брюки, а наши шеи соединял шнур, на котором болтались трусы, чулки и лифчики. Я была в восторге от нашего костюма. Мы были в самом прямом смысле слова связаны. Куда бы ни шел Николас, я шла за ним.

По дороге в Бостон Николас устроил мне экзамен.

— Жена Дэвида Голдмана, — говорил он, а я отвечала:

— Арлен.

— А Фрица ван дер Хоффа?

— Бриджет.

— Алана Мастерса? — не унимался Николас.

— Алан Мастерс развелся еще в прошлом году.

Мы миновали Масс Пайк и остановились на углу Дартмута. Вокруг нас танцевала и сияла огнями Хэллоуина Копли-Сквер. Рядом с нашей машиной стояли Чарли Чаплин и цыганка. Как только мы притормозили, они протянули к нам руки, но Николас покачал головой. Тут же раздался громкий стук в окно, заставивший меня вздрогнуть от неожиданности. В нескольких дюймах от себя я увидела высокого мужчину в бриджах и жилете. Его шея оканчивалась окровавленным обрубком, а румяный овал лица выглядывал у него из-под правой подмышки.

— Прошу прощения, — раздался его голос, и мне показалось, что лицо улыбается. — Я, похоже, потерял голову.

Я, застыв, смотрела на него, а Николас вдавил педаль газа, и машина рванула с места.

В бальной зале отеля Копли-Плаза собралось более трехсот человек, но Николас отчетливо выделялся даже на этом сногсшибательном фоне. Он был значительно моложе большинства гостей и привлекал к себе внимание уже тем, что продвинулся так далеко и так быстро. Все знали, что Фогерти лично занимается его карьерой и что он считает его единственным хирургом отделения, достойным заниматься трансплантологией. Как только перед нами распахнулись большие двойные двери, к нам тут же подошли человек семь, не меньше. Все они хотели поговорить с Николасом. Я стиснула его руку так сильно, что побелели пальцы.

— Не оставляй меня, — прошептала я, отлично зная, что Николас не станет обещать мне того, чего не сможет выполнить.

Вокруг меня звучали слова на знакомом мне иностранном языке: инфекционный эндокардит, инфаркт миокарда, ангиопластика. Я наблюдала за Николасом, который был полностью в своей стихии. Мне страстно хотелось нарисовать этого высокого, купающегося во всеобщем признании мужчину, моего мужа. Но во время переезда я куда-то упаковала свои рисовальные принадлежности и до сих пор не нашла. Я не рисовала уже больше года. У меня просто не было на это времени. По утрам я работала в «Мерси», а после обеда в офисе доктора Тэйер. Я попыталась найти работу в торговле или менеджменте, но не выдержала конкуренции с претендентами, имеющими высшее образование, которых в Кембридже было хоть пруд пруди. Мне же было нечем похвастать. Разве что Николасом. Благодаря ему передо мной распахивались все двери, хотя, если бы не я, ему не в чем было бы в эти двери входить.

— Пейдж!

Я обернулась на очень высокий голос Арлен Голдман, жены одного из работающих с Николасом кардиологов. Последняя встреча с Арлен закончилась тем, что я заявила Николасу, что физически не в состоянии высидеть обед в ее доме, поэтому мы начали отклонять приглашения Голдманов. Но внезапно я поняла, что просто счастлива ее видеть. Наконец-то знакомое лицо, человек, который меня знает и может оправдать мое присутствие.

— Как я рада тебя видеть, — солгала Арлен, целуя воздух у обеих моих щек поочередно. — И Николаса тоже, — добавила она, кивая куда-то в сторону.

Арлен Голдман была такой худой, что казалась прозрачной. У нее были большие серые глаза и золотистые крашеные волосы. Она была хозяйкой частной компании, оказывающей услуги по приобретению и доставке товаров на дом. Она ужасно гордилась тем, что когда-то сам сенатор Эдвард Кеннеди поручил ей выбрать обручальное кольцо для своей невесты. На ней было длинное облегающее платье бледно-персикового цвета, в котором она выглядела полностью обнаженной.

— Как дела, Арлен? — пролепетала я, переминаясь с ноги на ногу.

— Прекрасно, — ответила она и окликнула еще несколько жен, с которыми я тоже была знакома.

Я вежливо им улыбнулась и, немного попятившись, стала прислушиваться к разговору, вращавшемуся вокруг встреч выпускниц Уэллесли и особенностях остекления особняков на берегу океана.

Жены хирургов были способны на все без исключения. Они воспитывали детей и работали риэлторами в агентствах по торговле недвижимостью, держали службы по обслуживанию банкетов и писали книги. Причем все это они делали одновременно. Разумеется, на них работали няни и повара и прочая прислуга, но в своих разговорах они всех этих людей даже не упоминали. Зато они беспрестанно сыпали именами знаменитостей, с которыми были знакомы, названиями городов, где побывали, и представлений, которые посмотрели. Они были унизаны бриллиантами, а румяна на их щеках искрились в приглушенном свете люстр. У меня не было с ними ничего общего.

Рядом возникло лицо Николаса, желающего знать, все ли у меня хорошо. Ему было необходимо побеседовать с Фогерти о каком-то пациенте. Женщины немедленно столпились вокруг меня.

— Ах, Ник, — защебетали они, — как давно мы тебя не видели!

Они обвили меня своими холодными руками и пообещали обо мне позаботиться. Я же задалась вопросом, с каких это пор мой супруг позволяет называть себя не Николасом, а как-то иначе.

Мы потанцевали под звуки настоящего оркестра, после чего вновь распахнулись двойные стеклянные двери, приглашая нас на банкет. Обед, как всегда, оказался весьма познавательным мероприятием. Я еще очень многого не знала. Я не знала о существовании ножа для рыбы. Я не знала, что улиток можно есть. Я дула на суп из латука, пока не поняла, что его подают холодным. Николас держался с уверенностью профессионала, а я не могла понять, как меня угораздило вляпаться в такую жизнь.

Ко мне обернулся один из врачей.

— Прошу прощения, — заговорил он, — но я совсем забыл, кто вы по профессии.

Я уставилась в тарелку, ожидая, что Николас сейчас придет мне на помощь. Но он с кем-то беседовал и не слышал вопроса. Мы с ним уже обсуждали эту тему и договорились никого не посвящать в то, чем я занимаюсь. Он заверил меня, что вовсе не стесняется моей работы, просто ему необходимо поддерживать определенный имидж. Жены хирургов обычно не работали официантками. Я приклеила к лицу свою самую ослепительную улыбку и попыталась сымитировать легкомысленный тон других жен.

— Видите ли, — прощебетала я, — по большей части я занимаюсь тем, что разбиваю мужские сердца и обеспечиваю супруга работой.

Воцарилось молчание. Мои стиснутые под столом руки дрожали, а по спине струился пот. Затем раздался дребезжащий смех и голос:

— Где вы нашли такое сокровище, Прескотт?

Николас обернулся к нам. По его лицу медленно расползалась ленивая ухмылка.

— В ресторане, — отозвался он. — Она принесла мне бифштекс.

Я не шелохнулась. Все засмеялись, решив, что Николас пошутил. Но он сделал именно то, чего делать был не должен. Я пристально смотрела на него, но он смеялся вместе со всеми. Я представила себе, как жены врачей садятся в машину и говорят своим супругам: «Что ж, это многое объясняет».

— Прошу прощения, — произнесла я, вставая из-за стола.

У меня дрожали колени, но я медленно направилась в туалетную комнату.

Там было несколько человек, хотя ни с одной из дам я не была знакома. Я скользнула в кабинку и присела на краешек унитаза. Комкая салфетку, я готовилась бороться со слезами, но мои глаза остались сухими. Я пыталась понять, что заставило меня жить чужой, а не своей жизнью, но поняла лишь то, что меня сейчас стошнит.

Когда меня перестало рвать, я ощутила ужасную пустоту внутри, а в ушах гулко стучала кровь. Когда я вышла из кабинки, все обернулись и уставились на меня. Впрочем, помощь мне предлагать никто не стал. Я прополоскала рот водой и вышла в коридор. Там меня уже ожидал Николас. Справедливости ради следует отметить, что он выглядел встревоженным.

— Отвези меня домой, — сказала я. — Сейчас.

Всю дорогу мы молчали, а когда подъехали к дому, я оттолкнула его и ринулась в ванную, где меня снова стошнило. Подняв голову, я увидела стоящего в дверях Николаса.

— Что ты ела? — спросил он.

Я вытерла лицо полотенцем. Мое горло горело огнем.

— За сегодняшний вечер это уже второй раз, — вместо ответа сказала я.

Больше я не проронила ни слова. Николас оставил меня в покое. Он снял свой галстук-бабочку и камербанд и бросил их на спинку кровати. В лунном свете они как будто дрожали и извивались, словно змеи. Он сел на край постели.

— Ты ведь не сердишься на меня, Пейдж?

Я скользнула под одеяло и повернулась к нему спиной.

— Я просто пошутил, — продолжал он. — Я не хотел тебя обидеть. — Он придвинулся и обнял меня за плечи. — Ты ведь это знаешь, правда?

Я выпрямила спину и скрестила руки на груди. Я сказала себе, что не желаю с ним разговаривать. Только услышав мерное дыхание спящего Николаса, я дала волю слезам. Они, как горячая ртуть, струились по моему лицу и стекали на подушку.


***


Я, как обычно, встала в половине пятого и приготовила Николасу кофе. Затем упаковала ему легкий ланч. Я знала, что между операциями ему необходимо поесть. Я сказала себе, что пациенты не виноваты в том, что мой муж ведет себя как свинья, следовательно, это не должно на них отразиться. Он спустился вниз, держа в руках два галстука.

— Который? — спросил он, поднося их к шее.

Я молча прошла мимо и стала подниматься по лестнице.

— О господи, Пейдж! — пробормотал Николас, и я услышала, как за ним с грохотом захлопнулась входная дверь.

Я бросилась в ванную и вырвала. На этот раз у меня так сильно кружилась голова, что пришлось прилечь прямо на пушистый коврик на полу. Я уснула, а когда проснулась, то позвонила в ресторан и сказала, что заболела и не смогу прийти на работу. В офис доктора Тэйер я бы тоже не пошла, но у меня была одна догадка. Я дождалась, пока наступит затишье в приеме пациентов, а потом оставила свое рабочее место в холле и явилась к ней в кабинет. Она стояла у стеллажей, на которых мы хранили результаты анализов и анкеты. Доктор Тэйер посмотрела на меня так, как будто уже все знала.

— Я хотела попросить вас об одолжении, — сказала я.


***.


Этого не должно было случиться. Мы с Николасом миллион раз это обсуждали. Я собиралась работать до тех пор, пока зарплаты Николаса не будет хватать для того, чтобы расплачиваться с долгами. После этого должна была наступить моя очередь. Я собиралась поступить в художественный колледж. Рождение детей мы решили отложить до тех пор, пока я его не окончу.

Этого не должно было случиться, потому что мы предохранялись, но доктор Тэйер пожала плечами и сказала, что не существует стопроцентно надежных методов.

— Радуйся, — улыбнулась она. — По крайней мере, ты замужем.

Это всколыхнуло все то, что я пыталась забыть. Я медленно ехала по запруженным улицам Кембриджа и не могла понять, почему я раньше не обращала внимания на налившуюся грудь, болезненность сосков и постоянную усталость. Ведь я через все это уже проходила. Тогда я оказалась к этому не готова. И что бы там ни говорила доктор Тэйер, я знала, что сейчас тоже не готова.

Осознание случившегося заставило меня похолодеть. Не видать мне художественного колледжа. Моя очередь не наступит еще много лет, а может, и вовсе никогда.

Я приняла решение поступать в художественный колледж, немного поучившись в чикагском институте искусств. Я тогда перешла в девятый класс и, приняв участие в городском конкурсе, выиграла бесплатное обучение на одном из курсов. Я могла посещать занятия только после школы, поэтому единственным доступным мне курсом оказался курс обучения рисованию человеческих фигур. На него я и записалась. В первый же вечер поджарый человечек в фиолетовых очках заставил нас расхаживать по классу, объясняя всем и каждому, кто мы такие и зачем туда явились. Все остальные сказали, что записались на курс, чтобы получить зачет или обновить портфолио. Когда настал мой черед, я просто сказала:

— Меня зовут Пейдж. Я не знаю, что я здесь делаю.

В этот вечер натурщиком был мужчина. Он явился, одетый в яркий атласный халат, и принес с собой в качестве реквизита стальной прут. По сигналу преподавателя он шагнул на возвышение и небрежным движением сбросил халат с плеч, как будто нагота его нисколько не смущала. Он наклонялся, изгибался и поднимал над головой руки, сжимая прут, как распятие. Это был первый мужчина, которого я увидела полностью обнаженным.

Когда все принялись рисовать, я сидела не шевелясь и думала о том, что совершила ошибку, записавшись на этот курс. Я почувствовала на себе взгляд натурщика и коснулась альбомного листа кончиком карандаша. Не глядя на него, я начала рисовать по памяти: бугры мышц на плечах и груди, вялый пенис. Незадолго до окончания занятия ко мне подошел преподаватель.

— А в тебе что-то есть, — сказал он, глядя на рисунок, и мне отчаянно захотелось ему поверить.

На последнее занятие я принесла лист дорогой мраморной бумаги, который специально приобрела в магазине художественных принадлежностей, рассчитывая нарисовать что-нибудь, заслуживающее того, чтобы оставить себе на память. Натурщицей была совсем юная девушка с измученными безрадостными глазами. Она была беременна, и, когда легла на бок, ее живот свесился в форме столь же безрадостной ухмылки. Я рисовала ее с каким-то остервенением, не сделав даже десятиминутного перерыва на кофе, хотя натурщица встала, чтобы размяться, и мне пришлось рисовать по памяти. Когда рисунок был готов, преподаватель взял его, чтобы показать остальным студентам. Он обратил их внимание на плавные очертания ее бедер, налившуюся грудь и тень, в которой укрылось лоно. Преподаватель вернул мне рисунок и сказал, что мне следует подумать о художественном колледже. Я скатала рисунок в трубку, застенчиво улыбнулась и ушла.

Я не стала вешать рисунок на стену. Отец убил бы меня, если бы узнал, что я сознательно грешила, посещая занятия, на которых мужчины и женщины обнажали свои тела. Я спрятала рисунок в глубине шкафа, но время от времени извлекала его оттуда и подолгу разглядывала. Прошло несколько недель, прежде чем я заметила очевидное, на этот раз даже не скрытое в линиях заднего плана. Да, на рисунке была изображена натурщица. Но ее искаженное страхом лицо принадлежало мне.


***


— Привет! — сказала Марвела, когда я вошла в ресторан. В одной руке она держала кофейник, а в другой отрубную булочку. — А я думала, ты заболела. — Она покачала головой. — Неужели ты не понимаешь, в какое положение меня поставила? Решила прогулять, так прогуливай. Незачем являться на работу посреди смены.

Я прислонилась к стойке.

— Я заболела, — сказала я. — Еще никогда в жизни мне не было так плохо.

Марвела нахмурилась.

— Если бы я была замужем за доктором, меня наверняка отправили бы в постель.

— Это другая болезнь, — возразила я, и глаза Марвелы распахнулись. Я поняла, о чем она думает. Марвела обожала сплетни и громкие скандальные истории. — Нет, — перебила я, не дав ей заговорить, — Николас не завел себе любовницу. И мою душу не похитили пришельцы.

Она налила мне чашку кофе и оперлась локтями о стойку.

— Похоже, мне придется сыграть с тобой в «Двадцать вопросов», — вздохнула она.

Я ее услышала, но промолчала. В это мгновение дверь отворилась, и в ресторан ввалилась женщина, таща в охапке младенца, хозяйственную сумку и огромный пестрый рюкзак. Едва переступив порог, она уронила рюкзак и попыталась поудобнее перехватить ребенка. Марвела шепотом выругалась и встала, чтобы ей помочь, но я жестом остановила ее.

— Сколько этому малышу? — напустив на себя равнодушный вид, поинтересовалась я. — Месяцев шесть, я так думаю.

— Да ему не меньше года, — фыркнула Марвела. — Ты что, никогда не нянчила соседских детей?

Неожиданно для самой себя я вскочила, завязывая поспешно извлеченный из-за стойки фартук.

— Можно я ее обслужу? — спросила я у Марвелы. — Чаевые твои, — добавила я, видя ее нерешительность.

Женщина так и оставила рюкзак посредине прохода. Я подтащила его к кабинке, которую она заняла. К той самой, которую любил Николас. Женщина усадила ребенка на стол и содрала с него подгузник. И не подумав поблагодарить меня, она расстегнула молнию на рюкзаке и извлекла из него чистый подгузник и цепочку из пластмассовых колец, которую вручила младенцу.

— Да, — сказал малыш, показывая на лампочку.

— Вот именно, — откликнулась женщина, скатывая грязный подгузник. — Ты прав. Это свет. — Она застегнула на младенце чистый подгузник и подхватила пластмассовую цепочку, уже летевшую на пол. Я наблюдала за ней как зачарованная. Мне казалось, что у нее сто рук. — Вы не могли бы принести хлеба? — обратилась она ко мне, похоже, намекая на то, что я игнорирую свои обязанности, и я сорвалась с места.

Влетев в кухню, я схватила корзинку с булочками и выскочила, прежде чем Лайонел успел поинтересоваться, какого черта я приперлась на работу. Женщина тем временем начала покачивать малыша на коленке, одновременно пытаясь помешать ему схватить со стола бумажную салфетку.

— У вас не найдется высокого стула? — обратилась она ко мне.

Я кивнула и подтащила к кабинке небольшой стульчик.

Женщина глубоко вздохнула, как будто подобная тупость персонала была ей не в новинку.

— Нет, — устало произнесла она, — мне нужен другой.

Я оторопело уставилась на нее.

— А этот почему не годится?

Женщина рассмеялась.

— Если бы президент Соединенных Штатов был женщиной, — сказала она, — в каждом чертовом ресторане были бы высокие стульчики, а матерям с маленькими детьми разрешали парковаться в зоне для инвалидов. — Все это время она скатывала кусочки булки в небольшие шарики, которые малыш запихивал себе в рот. Она вздохнула и встала с диванчика. — Раз у вас нет высокого стульчика для ребенка, мне тут поесть не удастся. Прошу прощения за то, что отняла у вас время.

— Я могла бы его подержать, — вдруг выпалила я.

— Простите?

— Я говорю, что могу подержать вашего ребенка, — повторила я. — Пока вы будете есть.

Женщина молча смотрела на меня, а я вдруг отметила, какой у нее измученный вид. Она дрожала, как будто очень долго не спала. Она не сводила с меня взгляда карих глаз.

— Вы в самом деле готовы это сделать? — прошептала она.

Я принесла ей пирог со шпинатом и осторожно взяла ребенка. Я чувствовала на себе взгляд наблюдавшей за мной из-за приоткрытой двери кухни Марвелы. Малыш напрягся и не желал усаживаться мне на колени. Потом он попытался схватить меня за волосы.

— Эй, — окликнула его я, — так нельзя!

Он только засмеялся.

Он был тяжелый и весь какой-то влажный. Он извивался, пока я не посадила его на стойку. Там он немедленно перевернул баночку с горчицей, а выпавшую из нее ложечку вытер о свои волосы. Я не могла отвернуться от него ни на минуту. И не могла понять, как я… как кто угодно может посвящать себя этому двадцать четыре часа в сутки. Но от него пахло присыпкой, и ему нравилось, как я скрещиваю глаза на переносице. Когда мать хотела его забрать, он вцепился в мою шею. Я смотрела им вслед, изумляясь, как ей удается все это на себе тащить. И еще я не могла не отметить странное чувство облегчения, охватившее меня, когда я вернула младенца матери. Я смотрела, как она идет по улице, перекосившись на левый бок, тот самый, на котором она несла ребенка, как будто из-за него ей не удавалось сохранять равновесие.

Марвела подошла и остановилась рядом со мной.

— Может, ты объяснишь, что все это означает? — попросила она. — Или мне придется клещами выдирать из тебя признание?

Я обернулась к ней.

— Я беременна.

Глаза Марвелы распахнулись так широко, что я отчетливо увидела белую полоску вокруг ее угольного цвета радужки.

— Ни фига себе, — пробормотала она, а потом взвизгнула и бросилась меня обнимать.

Сообразив, что я не обняла ее в ответ, она выпустила меня из объятий и сделала шаг назад.

— Дай угадаю, — сказала она. — Тебя это совершенно не радует.

Я покачала головой.

— Мы это видели совершенно иначе.

И я все ей объяснила. Я рассказала о своем плане, о наших долгах, об интернатуре Николаса и о художественном колледже. Я говорила, пока мне не почудилось, что я говорю на иностранном языке и сама не понимаю произносимых фраз, а слова подобно камням не начали падать на землю.

Марвела ласково улыбнулась.

— Послушай, подруга, — заговорила она. — Где ты видела, чтобы все происходило по плану? Жизнь невозможно запланировать, ее можно только прожить. — Одной рукой она обхватила меня за плечи. — Если бы последние десять лет моей жизни прошли по моему плану, я бы сейчас лопала конфеты, выращивала розы и жила в огромном, как грех, особняке вместе с красавцем мужем. — Она замолчала, глядя в окно и, судя по всему, в свое прошлое. — Пейдж, девочка моя, — сказала она наконец, — если бы мне удалось осуществить мой грандиозный план, то я жила бы твоей жизнью.


***


Я долго сидела на крыльце, не обращая внимания на соседей, искоса посматривающих на меня с тротуаров или из окон автомобилей. Я знала, что из меня не выйдет хорошей матери. У меня был только отец, а матерей я видела в основном по телевизору.

Машина Николаса подъехала к дому несколько часов спустя. К этому времени я погрузилась в размышления о том, что не знаю многого из того, что необходимо знать, чтобы родить ребенка. Я ничего не смогу сообщить доктору Тэйер о здоровье своей мамы. Я не знала подробностей ее родов. И я не смогу рассказать Николасу о том, что я уже ожидала ребенка, и о том, что, прежде чем достаться ему, я принадлежала другому мужчине.

Николас вынырнул из машины и выпрямился, приготовившись к отражению атаки. Но подойдя поближе, он увидел, что я уже не способна ни на кого нападать. Я прислонилась к колонне и смотрела на остановившегося передо мной мужа. Он показался мне невообразимо высоким.

— Я беременна, — сказала я и залилась слезами.

Он улыбнулся, а затем наклонился и, подняв меня на руки, вошел в дом. Он закружил меня по гостиной.

— Пейдж, — воскликнул он, — это же прекрасно! Это так прекрасно! — Он опустил меня на телесного цвета диван и отвел волосы с моего лица. — Эй! Не волнуйся о деньгах.

Я не знала, как сказать ему, что я ни о чем не волнуюсь, что мне просто страшно. Я боялась того, что не знаю, как держать ребенка. Боялась, что не смогу полюбить свое собственное дитя. Больше всего я боялась того, что обречена на поражение задолго до начала сражения. Что, если поведение моей мамы окажется наследственным и однажды я соберу вещи и просто исчезну с лица земли?

Николас обнял меня.

— Пейдж, — прошептал он, как будто читал мои мысли, — ты будешь чудесной матерью.

— Откуда ты знаешь? — воскликнула я, а потом повторила уже тише: — Откуда ты знаешь?

Я молча смотрела на Николаса, который всегда добивался поставленных целей, и не понимала, когда и как я утратила контроль над собственной жизнью.

Николас сел рядом. Его рука скользнула мне под свитер. Он расстегнул пояс моих джинсов и распластал пальцы по моему животу, как будто то, что росло внутри меня, нуждалось в защите.

— Мой сын, — хрипло произнес он.

Передо мной как будто распахнулось окно. Я вдруг в мельчайших подробностях увидела свою будущую жизнь. Я почувствовала, как требования и ожидания двух мужчин загоняют меня в узкие, невозможно тесные границы. Я представила, как живу с ними в одном доме, всегда чувствуя себя лишней и невостребованной.

— Я ничего не могу тебе обещать, — ответила я.

Глава 8



Пейдж


Первым человеком, в которого я влюбилась, была Присцилла Дивайн.

Она приехала из Техаса и поступила в нашу школу, когда я была уже в шестом классе. Она была на год старше нас всех, хотя ее ни разу не оставляли на второй год. У нее были длинные белокурые медового оттенка волосы, и она не ходила, а плыла по воздуху. Девчонки утверждали, что именно она была причиной того, что ее семье пришлось переехать.

Присциллу Дивайн окружал такой ореол таинственности, что она, наверное, могла выбрать себе в подруги кого угодно, но она остановила свой выбор на мне. Однажды утром на уроке религии она подняла руку и сообщила сестре Терезе, что ее, кажется, сейчас стошнит и что она хотела бы, чтобы Пейдж отвела ее в медпункт. Но как только мы оказались в коридоре, она тут же почувствовала себя значительно лучше. Схватив меня за руку, она потащила меня в туалет, где из-за пояса ее юбки появились сигареты, а из левого носка — спички. Она прикурила и затянулась, после чего предложила сигарету мне, как трубку мира. На кону оказалась моя репутация, и я сделала глубокую затяжку, зная, что не имею права закашляться. На Присциллу это произвело глубокое впечатление, и это стало началом самого скверного периода моей жизни.

Мы с Присциллой делали все, что нам категорически запрещалось. Домой мы ходили через Саутсайд, район с дурной репутацией, населенный преимущественно чернокожими. Мы набивали лифчики ватой и списывали тесты по алгебре. На исповеди мы об этом помалкивали. Присцилла объяснила мне, что священникам можно говорить далеко не все. Дошло до того, что каждую из нас целых три раза отстраняли от занятий, и сестры предложили нам прервать нашу дружбу хотя бы на время Поста.

Дождливым субботним днем, уже учась в седьмом классе, мы открыли для себя секс. Я была у Присциллы и валялась на ее кровати, наблюдая за вспышками молний за окном, на доли мгновения вырывающим из тьмы улицу и дома напротив. Присцилла листала «Плейбой», который мы похитили в комнате ее брата. Этот журнал уже несколько месяцев находился в нашем распоряжении, и мы успели тщательно изучить все фотографии и много раз перечитать все письма. В них было полно непонятных слов, и мы все их посмотрели в словаре. Журнал успел надоесть даже Присцилле. Она встала и подошла к окну. Молния озарила ее лицо, на мгновение сделав его совершенно обескровленным и каким-то даже изнуренным, как будто она смотрела в окно не несколько секунд, а целую вечность. Она обернулась ко мне, под ее потемневшими глазами залегли тени, и я ее едва узнала.

— Пейдж, — прошептала она, — ты когда-нибудь целовалась по-настоящему? Я имею в виду с мальчиком?

Я ни с кем не целовалась, но не собиралась ей в этом признаваться.

— Само собой, — хмыкнула я. — А ты?

Присцилла встряхнула волосами и сделала шаг ко мне.

— Докажи, — потребовала она.

Я не могла ничего ей доказать. Более того, именно этот предмет вызывал мое наибольшее беспокойство. Ночи напролет я тренировалась на своей подушке, но многое мне понять до сих пор не удалось. Например, что делать с носом и как дышать.

— И как я буду тебе это доказывать? — поинтересовалась я. — Разве что тут есть парень, которого я не заметила.

Присцилла подошла ко мне. Она была такой тоненькой, что в сгустившихся сумерках казалась почти прозрачной. Она склонилась надо мной. Ее волосы образовали шатер, заслонивший от меня окружающее.

— Представь себе, что я и есть парень.

Я знала, что Присцилла знает, что я лгу. Я также знала, что ни за что в этом не сознаюсь. Поэтому я наклонилась вперед, положила руки ей на плечи и прижалась губами к ее рту.

— Вот так, — сказала я, отрываясь и отмахиваясь от нее рукой.

— Нет, не так, — возразила она.

Она повернула голову и поцеловала меня. В отличие от моих застывших губ ее губы были мягкими и подвижными. Они понуждали меня подражать ей, повторяя все их движения. Широко открытыми глазами я продолжала смотреть на молнии. В это мгновение я поняла, что все связанные с Присциллой Дивайн слухи, как и предостережения монахинь, а также косые взгляды алтарных служек полностью обоснованны. Ее язык скользнул по моим губам, и я отшатнулась. Пространство между нами было так наэлектризовано, что волосы Присциллы подобно паутине опутали мои плечи и лицо.

После этого мы стали часто проводить время, осваивая науку поцелуев. Мы стащили у матери Присциллы красную помаду и учились любить себя с помощью зеркала в ванной комнате, наблюдая за своими затуманенными обликами в запотевшем стекле. Мы ходили в городскую библиотеку и прятались за стеллажами с взрослыми романами, лихорадочно листая страницы в поисках любовных сцен. Найдя желаемое, мы вслух проигрывали диалоги. Порой мы целовались, по очереди исполняя роль мальчика. Та из нас, кому доставалась роль девушки, должна была млеть и, опуская ресницы, лепетать фразы героинь запретных книг. Та, кто была мальчиком, стояла прямо и несокрушимо, принимая капитуляцию как должное.

Однажды после уроков запыхавшаяся Присцилла появилась у меня на пороге.

— Пейдж, идем со мной! — распорядилась она. — Скорее!

Она знала, что я дома одна и должна дождаться возвращения отца из офиса, где он подрабатывал программистом. Она также знала, что я никогда не нарушаю данных отцу обещаний.

— Пейдж, — настаивала она, — это очень важно.

И я пошла с Присциллой. Мы пришли к ней домой и, спрятавшись в душной кладовке в комнате ее брата, где пахло нестираным бельем и копченой колбасой, прильнули к щели в двери.

— Не шевелись, — прошипела Присцилла. — И не дыши.

Брат Присциллы, Стивен, учился в десятом классе и служил для нас источником, из которого мы черпали информацию о сексе. Мы знали, что он им занимается, потому что он хранил в тумбочке презервативы. Иногда там лежало по двенадцать штук одновременно. Однажды мы украли один презерватив и вскрыли его серебристую упаковку. Я раскатала его на руку Присциллы, с изумлением наблюдая за тем, как растет и растягивается бледная резина, напоминающая вторую кожу. Мои пальцы снова и снова скользили по бархатистой поверхности кондома.

Через несколько минут после того, как мы расположились в кладовке, в комнату вошел Стивен с девушкой. Мы ее не знали. Наверное, это была старшеклассница из какой-нибудь государственной школы в центре города. У нее были короткие русые волосы и покрытые розовым лаком ногти. Белые джинсы с низкой посадкой тесно обтягивали ее узкие бедра. Стивен издал стон, рухнул на постель, увлекая девушку за собой, и принялся расстегивать ее блузку. Она сбросила туфли и, извиваясь, освободилась от джинсов. Не успела я понять, что, собственно, происходит, как они остались совершенно голыми. К счастью, я почти не видела Стивена, иначе я уже никогда не смогла бы посмотреть ему в глаза. Зато мне были отлично видны гладкие полушария его задницы и розовые пятки заброшенных ему на спину девичьих ног. Одной рукой Стивен стискивал клубнично-розовый сосок девушки, а второй шарил в ящике тумбочки в поисках кондома. А потом он начал двигаться на ней взад-вперед, напоминая игрушечное животное на детской площадке. Ну такое, на толстой пружине. Ее ноги взбирались все выше, и вот уже они скрестились на шее Стивена, а потом они оба начали стонать. Этот окутавший их тягучий звук был похож на желтый пар, разрываемый ритмичным поскрипыванием ножек кровати на паркетном полу. Я не очень хорошо понимала, чему стала свидетелем, потому что видела лишь разрозненные фрагменты происходящего, но мне казалось, что я вижу какой-то чудовищный механизм или мифическое существо с визгом пожирающее само себя.


***


На пятнадцатый день рождения Присциллы ее чокнутая тетушка из Буаза прислала спиритическую доску. Первым вопросом, который мы ей задали, было: кто станет королевой мая? Май был месяцем Девы Марии. Во всяком случае, нас так учили в школе. Каждый год в первый понедельник мая в ее честь проводилось торжественное шествие. Процессия учеников под нестройные звуки школьного оркестра проходила от школы до церкви Святого Кристофера. В конце процессии следовала избранная отцом Дрэхером королева мая в окружении своих придворных. Королевой всегда становилась самая красивая восьмиклассница, и в этом году все были уверены, что ею станет Присцилла Дивайн. Поэтому, когда мы спросили у доски, кого выберут королевой, я незаметно подтолкнула стрелку к букве П, зная, что она в любом случае покажет именно на нее.

— Первая буква П! — воскликнула Присцилла. — А дальше?

Она начала нетерпеливо барабанить по краю доски.

— Не стучи, — остановила я ее. — Доска реагирует на тепло, а не на стук.

Присцилла потерлась носом о плечо и заявила, что доска не хочет отвечать на этот вопрос. Мне показалось, что она просто опасается, что следующей буквой может оказаться не Р.

— Давай лучше спросим, с кем ты будешь встречаться, — предложила она.

После нашего приключения в кладовке Присцилла успела сменить целую череду поклонников. Она позволяла им целовать себя и трогать за грудь. Она призналась мне, что, возможно, скоро пойдет еще дальше.

— С-Е-Т, — по буквам произнесла Присцилла. — Ты будешь встречаться с Сетом. — Она убрала пальцы со стрелки и нахмурилась. — Что еще за Сет?

Сета не было ни в нашей школе, ни среди наших с Присциллой знакомых. Да мы вообще никогда ничего не слышали ни о каком Сете.

— Да какая разница? — пожала я плечами, и мое безразличие было совершенно искренним.

На следующий день отец Дрэхер объявил, что в этом году королевой мая станет Пейдж О’Тул, и я чуть не умерла. Я покраснела как рак. Что заставило их выбрать меня? Ведь Присцилла намного красивее. Присцилла сидела позади меня, и я чувствовала, как ее взгляд прожигает мой затылок. Впрочем, не ограничившись взглядом, она безжалостно ткнула меня в лопатку карандашом. Я также не могла понять, почему для осуществления ритуала в честь Богоматери они избрали человека, у которого вообще нет матери.

Присцилле досталось место в свите королевы, что означало, что она очень легко отделалась. Мне пришлось каждый день задерживаться в школе после уроков для примерок белого кружевного платья. Я часами слушала наставления сестры Фелисити и сестры Анаты Фаллы, подкалывавших подол и лиф платья, доставшегося мне после королевы прошлого года. Я смотрела, как лучи заходящего солнца освещают мокрые от дождя улицы, и думала о том, что Присцилла, наверное, уже нашла себе другую подругу.

Но Присцилла не обиделась на меня за то, что я лишила ее роли королевы. Прошло два дня и, сбежав с урока тригонометрии, она явилась к дверям кабинета, где у меня был урок английского языка. Она махала рукой и улыбалась, пока я не заметила ее и не попросилась выйти в туалет.

— Пейдж, как насчет того, чтобы серьезно заболеть? — предложила она, как только я вышла в коридор.

Вместе мы придумали, как мне увильнуть от подготовки к роли королевы мая. В обед меня должен был начать бить озноб, который предстояло сменить сильным спазмам в животе. Едва высидев занятия, я должна была сказать сестре Фелисити, что у меня те самые дни, к которым сестры всегда относились с повышенным сочувствием. Мы договорились, что, после того как меня отпустят домой, мы встретимся за прачечной и поедем в город. Присцилла сказала, что хочет что-то мне показать и что это сюрприз.

Было уже почти четыре часа, когда мы подошли к огороженному высокой металлической сеткой асфальтовому прямоугольнику старой парковки. По обоим концам стоянки кто-то повесил баскетбольные кольца без сеток. По этой импровизированной спортивной площадке, перебрасываясь грязным баскетбольным мячом, носилась взад-вперед толпа потных цветных парней. Под их блестящей кожей играли рельефные мышцы. Парни пыхтели, стонали и свистели. Конечно, я уже раньше видела баскетбол, но это было нечто особенное. Это была какая-то животная, злая и отчаянная борьба. Казалось, что игроки сражаются не на жизнь, а на смерть, как будто на кону стоят их души.

— Ты только посмотри на него, Пейдж, — прошептала Присцилла. Она с такой силой сжала отделяющую нас от парней проволоку, что костяшки ее пальцев побелели. — Он прекрасен.

Она указала на одного из мужчин. Тот был высок, поджар, а его прыжки отличались грацией горного льва. Его длинные пальцы полностью накрывали мяч. Он был негром.

— Присцилла, — обернулась я к ней, — мама тебя убьет.

Присцилла и глазом не моргнула. Она по-прежнему не сводила глаз со своего кумира.

— Только если на меня настучит святоша и паинька королева мая, — небрежно бросила она.

Игра окончилась, и Присцилла окликнула парня. Его звали Кэлвин. Он приложил ладони к ее ладоням и прижался губами к ромбовидному отверстию в сетке, чтобы поцеловать мою подругу. Он оказался моложе, чем мне показалось вначале. Лет восемнадцать, не больше. Он улыбнулся мне.

— Так что, идем гулять или как? — поинтересовался он, выпалив эту фразу с такой скоростью, что я даже заморгала от удивления.

Присцилла обернулась ко мне.

— Кэлвин предлагает нам отправиться на двойное свидание, — пояснила она.

Я решила, что она окончательно свихнулась. Мы учились в восьмом классе. Мы не имели права садиться с парнями в машину. По выходным мы были обязаны возвращаться домой еще засветло.

— Мы просто пообедаем, — добавила Присцилла, прочитав мои мысли. — В понедельник вечером.

— В понедельник вечером? — не веря своим ушам, повторила я. — В понедельник вечером…

Присцилла пнула меня носком туфли в голень, прежде чем я успела произнести слова «майская процессия».

— Пейдж занята часов до восьми, — пояснила она, — но после этого мы свободны.

Она еще раз поцеловала Кэлвина, с такой силой прижавшись лицом к сетке, что, когда она отстранилась, на ее щеках отпечатались красные кресты, похожие на шрамы.


***


В понедельник вечером я стала королевой мая. На меня пришли полюбоваться отец и все наши соседи. Я была одета в белое кружевное подвенечное платье и белую вуаль, а в руках несла букетик белых шелковых цветов. Впереди меня шла толпа детей, за которыми следовала моя свита, наряженная в свои лучшие платья. Я шла последней, являя собой живую икону, образ Пресвятой Девы Марии.

Отец был так горд, что отщелкал две пленки по тридцать шесть кадров каждая. Он не стал задавать никаких вопросов, когда я сказала, что после службы пойду праздновать к Присцилле и останусь у нее на ночь. В свою очередь Присцилла сказала маме, что будет у меня. Я подобно ангелу плыла над медленно остывающим тротуаром, читая про себя «Богородице, Дево, радуйся…» Я снова и снова повторяла молитву, как будто пытаясь заставить себя опомниться.

Когда мы подошли к церкви, отец Дрэхер уже ожидал нас, стоя возле высокой мраморной статуи Пречистой Матери. Я взяла из рук Присциллы венок и шагнула вперед, чтобы возложить его на голову Марии. Я ждала чуда и не сводила глаз с лица статуи, ожидая, что ее черты преобразятся и я увижу свою собственную маму. Но вот уже венок возложен. Мои пальцы скользнули по мрамору, но голубовато-белые щеки Марии остались такими же ледяными и неприступными, как ненависть.

Кэлвин подобрал нас с Присциллой на углу Клинтон и Мэдисон. Он приехал за нами в красном кабриолете. На переднем сиденье рядом с ним сидел другой паренек. У него были густые прямые каштановые волосы и улыбчивые зеленые глаза. Он выпрыгнул из машины и поклонился, распахнув перед нами дверцу заднего сиденья.

— Ваша колесница, — произнес он.

Думаю, именно в этот момент я в него и влюбилась.

Мы приехали ужинать в «Бургер-кинг», где больше всего меня потрясло не то, что парни предложили расплатиться за нас с Присциллой, а количество заказанной ими еды. Я и представить себе не могла, что люди могут есть так много. Джейк, а именно так звали моего нового знакомого, выпил два шоколадных коктейля, проглотил два гамбургера, бутерброд с курицей и огромную порцию жареной картошки. Кэлвин слопал и того больше. Мы ели прямо в машине, в кинотеатре для автомобилистов, под луной, расположившейся, казалось, прямо над громадным экраном.

Мы с Присциллой вместе отправились в туалет.

— Что скажешь? — поинтересовалась она.

— Я не знаю, что тебе сказать, — совершенно искренне ответила я.

На первый взгляд Джейк показался мне неплохим парнем, но мы до сих пор не обменялись и парой слов, не считая приветствия.

— Во всяком случае ясно, что спиритическая доска кое-что знает.

— Но она сказала, что я буду встречаться с Сетом, — напомнила я ей.

— Подумаешь, Джейк, Сет… — пожала плечами Присцилла. — Главное, это то, что она знала, что ты будешь с кем-то встречаться.

К тому времени, как мы вернулись к машине, окончательно стемнело. Кэлвин дождался, пока мы с Присциллой усядемся, и ткнул пальцем в какую-то кнопку на приборной доске «шевроле». Над нами медленно поднялась крыша. Она захлопнулась с легким чмоканьем, напоминающим поцелуй, и Кэлвин обернулся к нам с Джейком. В темноте сверкнули его белоснежные зубы.

— Не вздумайте делать ничего такого, чего ни за что не сделал бы я, — ухмыльнулся он и как клещами сжал плечи Присциллы.

Я не смогу рассказать вам, что за фильм мы смотрели в тот вечер. Я стиснула ладони коленками и смотрела на свои трясущиеся ноги. Я слушала, как с переднего сиденья доносится шорох. Это кожа Кэлвина скользила по коже Присциллы. Один раз я не выдержала и покосилась в ее сторону. Она млела и хлопала ресницами, в точности так, как на наших репетициях.

Нас с Джейком по-прежнему разделяло не меньше трех дюймов сиденья.

— Расскажи мне, Пейдж, — прошептал он, — чем ты обычно занимаешься на таких свиданиях.

— Только не этим, — выпалила я, чем ужасно его насмешила. Я отодвинулась еще дальше и прижалась щекой к запотевшему стеклу. — Мне здесь не место, — прошептала я.

Рука Джейка медленно ползла по сиденью, а я как завороженная следила за ее путешествием. Я сжала ее и в этот момент поняла, как отчаянно мне нужна была его поддержка.

Мы начали беседовать, и звук наших голосов заглушал стоны и шепот, доносящиеся с переднего сиденья. Я рассказала Джейку, что мне всего четырнадцать лет, и что мы с Присциллой учимся в приходской школе, и что всего несколько часов назад я была королевой мая.

— Ну же, малышка, — произнес Кэлвин, и я услышала звук расстегивающейся молнии.

— Как же тебя угораздило связаться с такой девушкой, как Присцилла? — удивился Джейк.

— Не знаю, — ответила я.

Из-за Кэлвина и Присциллы я уже ничего не видела на экране.

— Двигайся ко мне, — предложил Джейк, поднимая руку, как крыло, и приглашая меня под его защиту. Он пристально смотрел мне в глаза, а я вжалась в угол сиденья, чувствуя себя жертвой на краю коварной ловушки. — Да не бойся ты, — успокоил он меня.

Я положила голову на мягкую подушку его плеча и вдохнула резкий запах бензина, машинного масла и шампуня. Присцилла и Кэлвин не обращали на нас никакого внимания. Их потные руки и ноги прилипали к виниловому сиденью, издавая неприличные звуки.

— О господи! — наконец не выдержал Джейк, перегибаясь через меня и пытаясь дотянуться до ручки двери.

В тот момент, когда дверца распахнулась, я увидела их в луче яркого лунного света. Белую плоть, изрезанную черными полосами. Присцилла и Кэлвин как будто завязались в один узел. Кэлвин приподнялся над ней на руках, мышцы на его плечах вздулись. Грудь Присциллы торчала вверх. В тех местах, где по ней прошелся жесткой щетиной Кэлвин, она покрылась красными пятнами. Присцилла в упор смотрела на меня, хотя, похоже, ничего не видела.

Джейк выдернул меня из машины, обнял одной рукой за талию и повел к выходу из кинотеатра. Ряды автомобилей остались позади. Мы сели на влажную от росы траву, и я расплакалась.

— Прости, — шептал Джейк, хотя в том, что произошло, не было его вины. — Лучше бы ты этого не видела.

— Да ладно, все нормально, — шмыгнула я носом, хотя это было совершенно не так.

— Тебе не стоит водиться с Присциллой, — повторил Джейк, большими пальцами вытирая слезы с моих щек.

— Ты ничего обо мне не знаешь, — прошептала я, отстраняясь.

Джейк взял меня за руки.

— Это поправимо, — возразил он.

Сперва он поцеловал мои щеки, потом веки, потом виски. Когда он добрался до губ, я уже дрожала всем телом. У него были мягкие, как цветок, губы, и он целовал меня медленно и осторожно. Несмотря на мою обширную практику с Присциллой, ничего подобного я себе и представить не могла. Это даже не было поцелуями. Он просто водил губами по моему лицу, но моя грудь и бедра горели огнем. Я поняла, что мне еще очень многому предстоит научиться. Губы Джейка коснулись моих губ, и я произнесла то, что уже давно вертелось у меня на языке:

— Никакого принуждения?

Это был вопрос, и он даже не был обращен к нему, но Джейк воспринял это довольно неожиданным для меня образом. Он поднял голову и привлек меня к себе, больше не целуя меня, но продолжая согревать теплом своего тела. Над нашими головами двигались огромные и молчаливые, как динозавры, актеры.

— Никакого принуждения, — улыбнувшись, сказал Джейк.

Он меня так больше и не поцеловал, а ведь мне этого отчаянно хотелось.

Глава 9



Николас


Николаса послали за донорским сердцем. Прежде оно принадлежало тридцатидвухлетней женщине из Коннектикута, несколько часов назад погибшей в крупной автомобильной аварии на шоссе 95. Еще до ночи оно должно было оказаться в груди Пола Круза Аламонто, восемнадцатилетнего паренька, которому «посчастливилось» родиться с пороком сердца. Николас смотрел в окно вертолета, но перед его глазами стояло лицо Пола Круза: серые глаза с тяжелыми веками и иссиня-черные волосы, нервно пульсирующая жилка на виске. Этот парень никогда в жизни не бегал, не играл в бейсбол и даже не катался на американских горках. Этому парню предстояло обрести новую жизнь, которой он будет обязан Николасу и Фогерти, а также трейлеру, сегодня утром сложившемуся вдвое на шоссе 95.

Для Николаса это была вторая операция по пересадке сердца, хотя он по-прежнему всего лишь ассистировал Фогерти. Это была очень сложная операция, и Фогерти позволял ему делать в ее ходе гораздо больше, чем любому другому хирургу. Впрочем, он продолжал считать его слишком зеленым, чтобы доверить ему ведущую роль. Но на протяжении нескольких последних лет Николас и его стремительный взлет приковывали к себе внимание всего персонала Масс-Дженерал. Ему единственному из резидентов доверялась роль старшего хирурга во время более простых операций, таких как аортокоронарное шунтирование. Фогерти уже даже не считал нужным на них присутствовать.

Другие резиденты старательно обходили Николаса, издалека завидев его в стерильных белоснежных коридорах больницы. Они избегали напоминаний о том, что кому-то удалось то, до чего им самим было еще далеко. У Николаса почти не было друзей среди ровесников. В основном он общался с заведующими отделениями. Все они были лет на двадцать старше, хотя их жены представляли юниорскую лигу. В свои тридцать шесть он фактически являлся заместителем заведующего кардиоторакальной хирургией одной из самых престижных больниц страны. Николас утешал себя тем, что отсутствие друзей — это не такая уж серьезная жертва.

Вертолет завис над тармаком крыши больницы Святой Сесилии, и Николас потянулся за кулером.

— Поехали, — произнес он, оборачиваясь к сопровождающим его резидентам.

Он сунул руки в рукава кожаной куртки и шагнул на крышу, нервно поглядывая на часы и защищая лицо от ветра и дождя.

В больнице их уже ожидала медсестра.

— Привет, — улыбнулся ей Николас. — Говорят, вы готовы отдать мне сердце.

Николасу и его помощникам потребовалось меньше часа, чтобы извлечь орган. Николас поставил кулер на пол, придерживая его ногами, и вертолет взмыл в грязно-серое небо. Он откинул голову на сырую спинку сиденья, прислушиваясь к беседе сидящих рядом резидентов. Оба были хорошими хирургами, но ни у одного из них не лежала душа к работе в кардиологии. Если Николас не ошибался, один склонялся к ортопедии, а второй — к общей хирургии.

Николас попытался выглянуть в окно, но обнаружил, что вертолет окутало плотное серое облако.

— Черт возьми! — почему-то выругался он и закрыл глаза в надежде, что ему приснится Пейдж.


***


Ему было семь лет, и его родители начали подумывать о разводе. Во всяком случае, они так это изложили Николасу, усадив его на диван в библиотеке. «Тебе не о чем беспокоиться», — твердили они. Но Николас был знаком с мальчиком, родители которого были в разводе. Его звали Эрик, и он жил с мамой. На Рождество, когда весь класс делал игрушечного жирафа из папье-маше, Эрику пришлось делать два, для двух разных елок. Николасу очень хорошо это запомнилось, особенно учитывая то, что Эрик оставался в классе труда в то время, когда все шли в спортзал играть в кикбол. Николас выходил из класса последним, но, увидев обращенные на дверь глаза Эрика, попросил разрешения остаться с ним. Они раскрашивали жирафов в одинаковый синий цвет и говорили о чем угодно, только не о Рождестве.

— А где будет папа на Рождество? — спросил Николас у родителей.

Прескотты переглянулись. На улице стоял июль. Наконец голос подал отец.

— Это всего лишь один из вариантов, — сказал он. — И никто не сказал, что уйду именно я. Вообще-то, — добавил Роберт Прескотт, — вполне возможно, что вообще никто никуда не уйдет.

Сквозь плотно сжатые губы мама Николаса издала странный звук и выбежала из комнаты. Отец присел на корточки перед сыном.

— Если мы не хотим опоздать к началу игры, — сказал он, — нам лучше поспешить.

Отец Николаса всегда покупал абонементы на все игры «Ред Сокс». Он располагал тремя местами, но редко брал с собой мальчика. Обычно он приглашал коллег или даже старинных пациентов. Годами Николас смотрел бейсбол по тридцать восьмому каналу, надеясь, что камера выхватит из толпы болельщиков лицо отца. Но до сих пор этого не произошло ни разу.

Николасу позволялось посетить стадион всего раз или два за сезон, и он с нетерпением ждал каждой такой возможности. Эти даты всегда были отмечены в календаре на стене его спальни, и он вычеркивал каждый день, отделяющий его от матча. Накануне вечером он извлекал из шкафа шерстяную кепку «Ред Сокс», которую ему подарили два дня рождения назад, и аккуратно запихивал ее в свою бейсбольную перчатку. На рассвете он был уже на ногах, готовый покинуть дом в любую секунду, хотя это никогда не происходило раньше полудня.

Николас с отцом припарковали машину на одной из боковых улочек и пересели на Зеленую линию. Когда вагон бросало влево, плечо Николаса касалось руки отца. От Роберта Прескотта пахло стиральным порошком и нашатырем. Эти запахи у Николаса ассоциировались с больницей, точно так же, как резкий запах фотохимикалий и тусклый красный свет в темноте фотолаборатории ассоциировались с матерью. Он разглядывал благородный лоб отца, седеющие волосы у него на виске, решительную линию подбородка и комок адамова яблока. Его взгляд скользнул на желтую тенниску, голубоватый узел вен на сгибе локтя. Эти руки вылечили столько людей, подумалось ему. На его пальце не было обручального кольца.

— Папа, — окликнул Николас, — где твое кольцо?

Роберт Прескотт отвернулся от сына.

— Я его забыл, — пробормотал он.

Услышав это, Николас почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Отец знал, что у него нет кольца. «Но это не нарочно», — говорил он себе. Конечно, папа его просто забыл.

Они плюхнулись на широкие деревянные сиденья за несколько минут до начала матча.

— Можно я сяду с другой стороны? — попросил Николас, когда все пространство перед ним заслонила широкая спина мужчины с прической «афро». — Ведь это тоже наше место?

— Оно уже занято, — ответил Роберт Прескотт.

И как будто его слова обладали магической силой, рядом с ними возникла женщина.

Она была высокая, и у нее были длинные желтые волосы, подвязанные красной лентой. На ней был свободный сарафан, а когда она села, Николасу стала видна ее пышная грудь. Она наклонилась и поцеловала его отца в щеку, а он протянул руку вдоль спинки ее сиденья.

Николас попытался сосредоточиться на игре. Он даже открывал рот, чтобы вместе с остальными болельщиками подбодрить своих любимцев, но ему не удавалось издать ни звука. Неожиданно один из игроков соперника послал мяч на трибуны, как раз в сектор, где сидел Николас. Он почувствовал, как его пальцы дернулись в перчатке, и вскочил на деревянное сиденье, отчаянно балансируя, чтобы не упасть, и вытянув руку, чтобы поймать мяч. И тут он увидел, как отец склонился к женщине, щекоча губами мочку ее уха.

Николас застыл и остался стоять на сиденье, даже когда все остальные болельщики уже уселись. Он смотрел, как его отец ласкает женщину, не являющуюся его матерью. Наконец Роберт Прескотт поднял глаза и встретился глазами с Николасом.

— О господи! — выдохнул он, резко выпрямляясь.

Он не протянул Николасу руку, чтобы помочь ему сойти с сиденья. Он даже не стал представлять его женщине. Он обернулся к ней и, не произнеся ни слова, сообщил очень многое, и это показалось Николасу еще хуже любых слов.

До этого момента Николас был уверен, что его отец самый удивительный человек в мире. Он был знаменит. Его даже несколько раз цитировали в «Глоуб». Он внушал окружающим уважение. Разве его пациенты не присылали ему после операций конфеты и открытки, а однажды подарили трех гусят? Отец мог ответить на все рождающиеся у Николаса вопросы: почему небо синее, почему кока-кола шипит, почему ворóн, усевшихся на электрические провода, не бьет током, почему люди, живущие на Южном полюсе, не сваливаются с земного шара? Сколько Николас себя помнил, он всегда хотел быть похожим на отца, но в этот момент он обнаружил, что мечтает о чуде. Вот бы неудачно посланный мяч угодил в голову кому-нибудь из зрителей, тот потерял бы сознание, и менеджер Фенвея прокричал бы в громкоговоритель: «Есть ли на трибунах врач?» И тут на помощь пострадавшему пришел бы его отец. Он хотел видеть отца склонившимся над неподвижным телом. Вот он расстегивает воротник несчастного, нащупывает его пульс… Одним словом, он хотел видеть своего отца героем.

Они ушли, не дожидаясь окончания матча. В трамвае Николас сел позади отца. Когда они подъехали к большому кирпичному дому, Николас выскочил из машины, бросился в лес, начинавшийся сразу за их садом, и с небывалой скоростью вскарабкался на первый же дуб. Ветер отчетливо донес до него голос мамы: «Где Николас?» А затем: «Какой же ты подонок!»

В этот день отец с ними не ужинал, и, несмотря на теплые руки и веселые фарфоровые мамины улыбки, Николасу есть не хотелось.

— Николас, — спросила мама, — ты ведь не хочешь отсюда уезжать? Ты ведь останешься со мной.

Это прозвучало как утверждение, а не как вопрос, и это ужасно разозлило Николаса. Но потом он поднял голову и увидел ее лицо. Мама, которая всегда внушала ему, что Прескотты не плачут, очень высоко вздернула подбородок и отчаянно боролась со слезами, застилавшими ее глаза и делавшими их похожими на глаза фарфоровой куклы.

— Я не знаю, — ответил Николас и лег спать голодным.

Он съежился под холодными простынями. Много позже издалека донеслись приглушенные звуки, означающие приближение скандала. На этот раз причиной был он сам. Он отчетливо понимал, что уже не хочет стать таким, как отец, но все равно боялся остаться без него. Ему казалось, что его заставляют сделать совершенно невозможный выбор, что его сердце разрывается на две части, и поклялся, что больше никогда и никому не позволит так с собой поступить. В окно светила луна, и ее белый диск напоминал ему лицо женщины с бейсбольного матча: гладкие бледные щеки, след губ его собственного отца на мочке ее уха.


***


— Проснитесь, Спящая красавица, — прошептал в ухо Николаса один из резидентов. — Вас и ваше сердце уже заждались.

Николас подпрыгнул, ударившись головой о низкую крышу вертолета, и потянулся к кулеру. Он тряхнул головой, прогоняя облик отца и ожидая, что его руки и ноги наполнит энергия, в нужный момент извлекаемая хирургами из глубоких запасников тела.

Фогерти уже ожидал в операционной и, едва завидев Николаса, начал вскрывать грудную клетку Аламонто. Николас слушал визг пилы, сражающейся с грудиной, и готовил сердце для его нового хозяина. Он обернулся к пациенту и замер.

За семь лет в качестве резидента Николас сделал множество операций и назубок знал весь процесс. Разрез, вскрытие грудной клетки, иссекание и зашивание артерий — все это стало его второй натурой. Но Николас привык к тому, что кожа его пациентов испещрена морщинами и отмечена старческими пятнами. Покрытая оранжевым антисептиком грудь Пола Аламонто была гладкой, твердой и упругой.

— Это противоестественно, — прошептал Николас.

Глаза Фогерти над голубой маской обратились в его сторону.

— Вы что-то сказали, доктор Прескотт?

Николас сглотнул и покачал головой.

— Нет, ничего, — ответил он.

Он наложил зажим на артерию и продолжил исполнять указания Фогерти.

Когда сердце Пола было иссечено, Фогерти вынул его из грудной клетки и кивнул Николасу, который заменил сердце юноши сердцем тридцатидвухлетней женщины. Согласно анализам ткани и компьютерному анализу, оно подходило ему почти идеально. Оставалось надеяться на то, что тело Пола Аламонто положительно воспримет этот новый орган. Николас почувствовал, как все еще холодная мышца выскользнула из его пальцев. Фогерти начал вшивать новое сердце на место прежнего.

Когда Фогерти закончил, он обхватил сердце пальцами и начал массировать, разогревая его и пытаясь вдохнуть в него жизнь. Николас затаил дыхание, а когда сердце забилось, ровно и уверенно, поймал себя на том, что моргает в такт его сокращениям. Он поднял глаза на Фогерти и увидел, что тот улыбается, хотя его улыбку скрывала голубая хирургическая маска.

— Прошу вас, доктор, заканчивайте, — сказал Фогерти и вышел из операционной.

Николас соединил проволокой ребра и аккуратными стежками зашил кожу на груди юноши. Промелькнула мысль о Пейдж, которая заставляла его самостоятельно пришивать пуговицы к рубашкам, ссылаясь на то, что он в этом настоящий профессионал. Он медленно выдохнул и поблагодарил всех участвовавших в операции резидентов и операционных сестер.

Когда он, снимая перчатки, вошел в предоперационную, Фогерти стоял к нему спиной в самом дальнем ее конце. Он не обернулся и тогда, когда Николас сдернул с головы шапочку и открыл кран.

— А ведь вы правы, Николас, — вдруг тихо сказал Фогерти. — Когда мы делаем такие операции, мы действительно берем на себя роль Бога. — По-прежнему не глядя на Николаса, он бросил бумажное полотенце в корзину. — Во всяком случае, мы пытаемся исправить его ошибки.

Николасу хотелось о многом спросить Алистера Фогерти. Откуда шеф знает, о чем он думает? Зачем он зашил одну из артерий, ведь намного проще было бы ее прижечь? Почему он до сих пор верит в Бога? Но в это мгновение Фогерти обернулся и пронзил его колючим взглядом синих глаз.

— В семь часов я буду у вас.

На мгновение Николас онемел от удивления, а потом вспомнил, что сегодня дает первый званый обед для своих коллег — Алистера Фогерти, а также заведующих отделениями педиатрии, кардиологии и урологии.

— В семь, — повторил он. Он не знал, который час и хватит ли ему времени, чтобы переключиться. — Да, конечно.


***


Николаса снова начали преследовать кошмары. Они отличались от тех, которые не давали ему покоя, когда он учился в медицинской школе, но они были столь же мучительны. Николас знал, что и те и другие произрастают из одного источника — страха перед неудачей.

Он бежал по густому и мокрому тропическому лесу, где все деревья были обвиты лианами, с которых капала кровь. Он знал, что за ним кто-то гонится; ему казалось, что его легкие сейчас не выдержат и просто взорвутся; он с трудом выдергивал ноги из вязкой, как губка, почвы. У него не было времени оглядываться, по лбу и щекам хлестали ветки, и он уже не успевал защитить от них свое израненное лицо. Откуда-то издалека доносился зловещий вой шакала.

Сон всегда начинался с момента погони, хотя он никогда не знал, от кого убегает. Но в какой-то момент, изнуренный невероятными физическими усилиями, вынужденный перепрыгивать через поваленные стволы деревьев и уворачиваться от вырастающих на пути преград, Николас вдруг осознавал, что его уже никто не преследует. Внезапно он понимал, что не убегает, а гонится. Впрочем, его цель оставалась такой же безликой и зловещей, как его недавний преследователь. Николас задыхался, хватался за пронзенный резкой болью бок, но все его усилия были напрасны — он бежал слишком медленно. Горячие бабочки хлопали крыльями по шее, мокрые листья прилипали к плечам, а он пытался бежать быстрее, еще быстрее. Наконец он натыкался на вырубленный из песчаника алтарь, с которого ему зловеще ухмылялись обнаженные языческие боги. Николас опускался перед алтарем на колени, и под его пальцами он превращался в человека, искореженные кости которого были обтянуты теплой кожей. Подняв на него глаза, Николас видел свое собственное лицо, постаревшее, сломленное и слепое.

Он всегда просыпался с криком. Он всегда просыпался в объятиях Пейдж. Прошлой ночью, когда он наконец окончательно пришел в себя, Пейдж, склонившись над ним, влажным полотенцем промокала его взмокшую шею и грудь.

— Тс-с, — прошептала она, — это я.

Николас издал сдавленный стон и прижал Пейдж к себе.

— Опять то же самое? — спросила она, уткнувшись лицом ему в плечо.

— Я никого не видел, — кивнул Николас. — Я не знаю, от кого или от чего я убегал.

Пейдж провела прохладными пальцами по его разгоряченной руке. В такие моменты полной беззащитности Николас льнул к Пейдж как к единственной постоянной величине в своей жизни, полностью в ней растворяясь. Иногда, просыпаясь после очередного кошмара, он с такой силой хватал ее за руки, что оставлял на них кровоподтеки. Но он ни разу не рассказал ей, чем заканчиваются его сны. Ему это не удавалось. Всякий раз, когда Николас предпринимал очередную попытку, его начинала бить сильная дрожь, не позволявшая ему закончить свой рассказ.

Пейдж обвила его руками, и он прижался к ней, такой мягкой и теплой со сна.

— Не оставляй меня, — прошептал Николас, твердо зная, что она этого никогда не сделает.

Так же непоколебимо, как дети верят в рождественскую сказку, он верил в то, что Пейдж всегда будет рядом.


***


Пейдж никому не хотела рассказывать о своей беременности. Николасу даже начинало казаться, что она пытается уклониться от неизбежного. Она не ринулась покупать одежду для будущих мам, объясняя это нехваткой денег. Несмотря на настоятельные просьбы Николаса, позвонив отцу, она не сообщила ему свою великую новость.

— Николас, одна из трех беременностей заканчивается выкидышем, — объяснила она свое нежелание делиться этой информацией. — Давай еще немного подождем.

— Эта статистика касается только первого триместра беременности, — возразил Николас, — а у тебя уже подходит к концу пятый месяц.

— Я знаю, — взвилась Пейдж. — Я не тупая.

— Я и не говорил, что ты тупая, — мягко произнес Николас. — Я только сказал, что ты беременна.

Он спешил домой, надеясь, что Пейдж, в отличие от него, не забыла о званом обеде. Нет, она не могла забыть о том, из-за чего они чуть не поссорились. Пейдж доказывала ему, что у них слишком тесно, что она не сможет приготовить ничего пристойного, что у них нет приличной посуды.

— Подумаешь! — возражал Николас. — Может, им станет стыдно, и мне повысят зарплату.

Войдя в дом через заднюю дверь, он увидел, что Пейдж, одетая в его старую рубашку и закатанные до колен брюки, сидит в кухне прямо на полу. В одной руке она держала бутылку драно, а в другой стеклянный стакан с коричневой жидкостью.

— Не делай этого, — улыбнулся Николас. — Но если ты настаиваешь, то пачку снотворного выпить приятнее и легче.

Пейдж поставила стакан на пол.

— Очень смешно, — вздохнула она. — Ты хоть понимаешь, что это означает?

Николас ослабил узел галстука.

— Что ты не хочешь этого званого обеда?

Пейдж протянула ему руку, и Николас помог ей встать.

— Что у нас будет мальчик.

Николас пожал плечами. То же самое показало ультразвуковое исследование. Официантки в «Мерси» тоже считали, что, судя по форме живота, Пейдж ждет мальчика. Об этом же говорило и поверье, согласно которому подвешенное на ниточке обручальное кольцо должно было раскачиваться взад-вперед, что оно и делало.

— Вряд ли тест на драно дает точные результаты, — пробормотал он.

Пейдж подошла к холодильнику и принялась извлекать из него накрытые фольгой подносы с едой.

— Надо помочиться в чашку, а потом добавить в мочу две столовые ложки драно, — начала объяснять она. — Гарантия теста — девяносто процентов. Производители драно даже обратились к ассоциации гинекологов-акушеров с просьбой объяснить своим пациенткам, что их продукт предназначен для совершенно иных целей. — Она захлопнула дверцу холодильника и прислонилась к ней спиной, прижав руки ко лбу. — У меня будет мальчик, — повторила она.

Это прозвучало так, как будто такая женщина, как она, просто неспособна вынашивать ребенка, не являющегося ее собственной крошечной копией. Николас знал, что Пейдж не хочет мальчика, хотя она в этом и не признавалась, во всяком случае вслух.

— Ну что ты в самом деле, — произнес Николас, кладя руки ей на плечи. — Неужели мальчик — это так ужасно?

— Можно я все равно назову его в честь мамы?

— Мне кажется, что первокласснику по имени Мэй придется нелегко, — ответил Николас.

Пейдж вздернула голову и схватила два блюда. Одно из них она сунула в духовку, а второе отнесла в гостиную, на сегодняшний вечер превращенную в столовую. Для этого крошечный кухонный стол нарастили по бокам карточными столами. В ход пошли все без исключения имеющиеся в доме стулья. Вместо обычного комплекта обеденной посуды на столе стояло десять разных приборов, состоящих из тарелки и бокала, ярких и оформленных в одном стиле. На поверхности посуды простыми плавными линиями были нарисованы ныряющие дельфины, заснеженные горные вершины, слоны с тюрбанами на голове, эскимосские женщины. В стаканах стояли раскрашенные во все цвета радуги бумажные салфетки. Стол играл красками: ярко-красный цвет сменялся оранжевым, ярко-желтый — фиолетовым. Пейдж неуверенно смотрела на Николаса.

— Это, конечно, не лиможский фарфор, — извиняющимся тоном произнесла она. — У нас есть сервиз только на восемь человек, и я подумала, что так будет лучше, чем поставить два полностью отличающихся от остальных прибора. Я прошлась по секонд-хэнду и выбрала тарелки и бокалы, а потом сама их расписала. — Пейдж потянулась к салфеткам и расправила их края. — Может, они примут нас не за бедных, а за очень экстравагантных.

Николас вспомнил обеденные столы, за которыми ему приходилось сидеть все детство и юность. На них всегда стоял белый фамильный фарфор с голубой и золотой отделкой и хрустальные бокалы Баккара на витых ножках. Он представил себе лица коллег…

— Может быть, — кивнул он.

Первыми прибыли Фогерти.

— Джоан, — произнес Николас, беря за руки жену Алистера, — вы чудесно выглядите!

Честно говоря, Джоан выглядела так, как будто только что совершила налет на рынок Квинси. Ее костюм, сшитый из тончайшего шелка, пестрел невероятного размера вишнями, бананами и киви, а туфли и серьги украшали керамические фиолетовые гроздья винограда.

— Алистер, — кивнул Николас шефу.

Он покосился через плечо, рассчитывая, что Пейдж все же возьмет на себя роль хозяйки.

И его жена действительно вошла в комнату. Несмотря на бледность и несколько неуверенную походку, она все равно была прекрасна. Во время беременности ее волосы стали еще гуще и сейчас сияющей тяжелой волной струились по плечам. Синяя шелковая блуза облегала ее плечи и грудь, а ниже падала свободными складками, и только Николас знал, что под ней ее черные брюки застегнуты английской булавкой. Джоан Фогерти тут же оказалась рядом с Пейдж и прижала руку к ее животу.

— Ну надо же, совсем ничего не заметно! — воскликнула она, а Пейдж возмущенно покосилась на Николаса.

Николас улыбнулся и пожал плечами. «А что я могу сделать?» Он обождал, пока Пейдж отвела взгляд, а затем повел Алистера в гостиную, попутно извиняясь за тесноту.

Пейдж подала обед супругам Фогерти и Руссо, а также ван Линденам и Уокерам. Она приготовила блюда по секретным рецептам Лайонела: суп из лущеного гороха, ростбиф, молодой картофель и глазированную морковь. Николас наблюдал за тем, как она переходит от одного гостя к другому, наполняя их тарелки салатом из шпината. Он хорошо знал свою жену и понимал, что она рассчитывает на то, что пока в тарелках есть еда, никто не вспомнит о том, что они разные.

Пейдж была в кухне, готовясь подавать основное блюдо, когда Рене Руссо и Глория Уокер начали перешептываться. Николас увлеченно обсуждал с Алистером Фогерти проблему иммунодепрессантов и их воздействия на пересаженный орган, но вполуха продолжал прислушиваться и к беседе дам. Он хотел знать, что происходит в его доме. От первого званого обеда могло зависеть его повышение или понижение в больничной иерархии.

— Готова побиться об заклад, — говорила Рене, — она выложила за эту посуду кругленькую сумму.

— Почти такую же я видела в «Золотых руках», — кивнула Глория.

Николас замер, прислушиваясь к тому, как они перемывают косточки его жене, и не заметил, как предмет их сплетен вошел в комнату.

— Это последний писк моды, — добавила Глория. — Карандашные рисунки, напоминающие обезьяньи каракули. Подумать только, у людей еще хватает наглости выдавать это за настоящее искусство. — Тут Глория заметила застывшую в дверях Пейдж и натянуто улыбнулась: — А-а, Пейдж… А мы тут восхищаемся твоей посудой.

Пейдж выпустила из рук блюдо с ростбифом, и тот покатился по бледно-бежевому ковру, пачкая его кровью.


***


В тот год, когда Николасу исполнилось семь лет, его родители так и не развелись. Более того, всего через неделю после злополучного матча жизнь Николаса, а также жизнь его родителей, чудесным образом вернулась в прежнее русло. Три дня Николас в полном одиночестве завтракал и обедал за кухонным столом, пока его отец в одиночестве пил виски в библиотеке, а мама пряталась в лаборатории. Проходя по комнатам и коридорам, мальчик слышал только эхо собственных шагов. На четвертый день из подвала донесся визг пилы и стук молотка, и он догадался, что мама делает рамку. Она делала это и раньше, когда готовила фотографии к выставке вроде той, на которой она представила снимки вымирающих видов животных. Она заявила, что ни за что не доверит свои работы какой-то непонятной мастерской, и купила дерево, гвозди и защитную пленку. Николас часами сидел у подножия главной лестницы, катая ногами баскетбольный мяч, который ему категорически запрещалось заносить в дом, вот только рядом не было никого, кто мог бы ему об этом напомнить.

Мама вышла из подвала, прижимая к себе рамку с фотографией. Пройдя мимо Николаса, как мимо пустого места, она поднялась по лестнице и повесила фотографию на стену на уровне глаз, там, где ее невозможно было не заметить. Потом повернулась и ушла в спальню, плотно затворив за собой дверь.

Это была фотография рук его отца, больших и загрубевших от работы, с коротко подстриженными ногтями хирурга и острыми костяшками. А сверху их накрывали руки мамы: гладкие, прохладные, мягкие. Как руки отца, так и руки мамы были очень темными. Их силуэты очерчивал пучок ярко-белого света, а на черном фоне сверкали и переливались обручальные кольца. Они казались невесомыми и как будто парили в окружающем их темном пространстве. Самым странным в этой фотографии было положение рук матери. Сначала казалось, что они ласкают руки отца. Стоило моргнуть, и становилось ясно, что они сложены в молитве.

Вернувшись домой, отец сразу поднялся наверх, тяжело опираясь на поручень и полностью игнорируя затаившегося в темном углу сына. У фотографии он остановился и опустился на колени.

В самом углу, рядом со своим именем, Астрид Прескотт написала название фотографии: «Остановись».

Николас видел, как отец вошел в спальню. Он знал, что мама этого ждет. В тот вечер он перестал надеяться на то, что станет таким же знаменитым, как отец. Вместо этого он стал просить Бога, чтобы он наградил его силой матери.


***


Все засмеялись. Пейдж бросилась наверх и захлопнула за собой дверь спальни. Роуз ван Линден промыла говядину под краном и сделала новый соус. Алистер Фогерти резал мясо, приправляя его шуточками на тему скальпеля. Николас как сумел вытер подливу с ковра и накрыл белым посудным полотенцем оставшееся пятно. Когда он выпрямился, то увидел, что гости уже забыли о нем.

— Пожалуйста, не обращайте внимания на мою жену, — сказал Николас. — Мало того что она очень юная и впечатлительная, она еще и беременна.

Услышав это, женщины повеселели и принялись рассказывать истории о собственных беременностях и родах. Мужчины ободряюще хлопали Николаса по спине.

Николасу казалось, что он наблюдает за всем происходящим со стороны. Какие-то люди сидели на его стульях и ели за его столом. Он не понимал, когда и как утратил контроль над ситуацией. Алистер уже сидел на его месте во главе стола. Глория разливала вино. Бордо струилось в бокал, предназначавшийся для Пейдж. Алая волна плескалась за витой морской ракушкой.

Николас поднялся в спальню. В его висках бился вопрос: что же теперь делать, как лучше поступить? Он не собирался кричать на Пейдж, во всяком случае пока гости не ушли. Но он должен был дать ей понять, что считает подобные выходки недопустимыми. Боже мой! Ведь на карту поставлена его репутация. Будучи его женой, Пейдж обязана участвовать в таких мероприятиях. Что с того, что она воспитана совершенно иначе? Это не причина терять самообладание всякий раз, когда ей приходится иметь дело с его коллегами и их женами. Да, она чувствует себя в их среде чужой, но, Господи Иисусе, ведь и он тоже. Разве не может она поступать так, как он, то есть притворяться?

На мгновение он вспомнил, как Пейдж придала жилой вид его квартире. Да что там квартире! Она придала жилой вид всей его жизни. И это спустя несколько часов после того, как он сделал ей предложение! Он вспомнил день своей свадьбы, как он стоял рядом с ней и у него кружилась голова от осознания того, что она уведет его с собой. Ему уже никогда не придется высиживать бесконечные обеды из шести перемен блюд, слушая, как гости сплетничают о тех, кто не был удостоен приглашения на это унылое мероприятие. Он пообещал любить и беречь ее, в горе и в радости. И в тот момент он искренне верил в то, что, пока у него есть Пейдж, его устроит как первое, так и второе. Что же произошло за последние семь лет? Что заставило его изменить свою точку зрения? Он влюбился в Пейдж именно за то, что она такой человек, каким он всегда мечтал быть: простой и честный, совершенно неискушенный в идиотских правилах, по которым живет высшее общество, понятия не имеющий, как, зачем и кому необходимо лизать задницы. И вот он уже стоит на пороге спальни. Он готов силой притащить ее в гостиную, к своим коллегам и их политкорректным шуткам и фальшивому интересу к шторам на окнах.

Николас вздохнул. Он понимал, что Пейдж тут вовсе ни при чем. Он сам во всем виноват. Он и не заметил, как и когда его смогли убедить в том, что единственная жизнь, к которой стоит стремиться, — это та, которая в данный момент ожидает его внизу. Интересно, что сказал бы Алистер Фогерти, если бы они с Пейдж выбрались через окно, спустились по водосточной трубе и, взявшись за руки, побежали в греческую пиццерию в Брайтоне? Николас искренне не понимал, как он вернулся туда, откуда пытался сбежать.

Войдя в спальню, он не сразу увидел жену. Она лежала на боку, свернувшись калачиком, и почти сливаясь с синим покрывалом.

— Они смеялись надо мной, — прошептала она.

— Они не знали, что посуду расписала ты, — напомнил ей Николас. — И вообще, Пейдж, — продолжал он, — не все, что происходит вокруг, имеет к тебе непосредственное отношение. — Он взял ее за плечо и развернул к себе. На ее щеках отчетливо виднелись серебристые дорожки, оставленные слезами. — Эти званые обеды… — начал он.

— Что «званые обеды»? — прошептала Пейдж.

Николас проглотил подступивший к горлу ком. Он представил, как старательно Пейдж расписывала эти бокалы и эти тарелки. Он вдруг увидел себя. Ему восемь лет, и каждую субботу он отправляется к мисс Лилиан, чтобы научиться вести себя за столом и танцевать вальс. Как бы то ни было, но таковы правила игры, решил он. И нельзя рассчитывать на победу, не принимая в этой игре участия.

— Тебе придется еще очень долго их посещать, хочешь ты этого или нет. А сейчас ты спустишься вниз и извинишься перед гостями, сославшись на гормоны. И когда ты будешь прощаться с этими двумя суками, то улыбнешься и заверишь их, что тебе не терпится поскорее снова с ними увидеться. — На глаза Пейдж навернулись слезы, но он продолжал: — Наша с тобой жизнь зависит не только от того, что я делаю в операционной. Если я хочу добиться успеха, я вынужден целовать задницы, от чего не будет никакого толку, если я только и буду заниматься тем, что извиняться за твое поведение.

— Я не могу, — пробормотала Пейдж. — Я не могу ходить на твои дурацкие вечеринки и благотворительные обеды, где все указывают на меня пальцем, как на какого-то ярмарочного уродца.

— Можешь и будешь, — твердо сказал Николас.

Пейдж подняла глаза, и несколько секунд они молча смотрели друг на друга. Слезы покатились по ее щекам, и она заморгала мокрыми ресницами, пытаясь их остановить. Николас привлек ее к себе и спрятал лицо в ее волосах.

— Неужели ты не понимаешь, что все это я делаю ради тебя? — прошептал он.

— Правда? — всхлипнула Пейдж.

Они, обнявшись, сидели на краю кровати и прислушивались к смеху гостей и звону бокалов. Николас смахнул слезу с ее щеки.

— Послушай, Пейдж, — наконец заговорил он, — неужели ты считаешь, что мне нравится тебя огорчать? Просто это действительно очень важно. — Он вздохнул. — Отец часто повторял, что если ты хочешь выиграть, то должен играть по правилам.

Пейдж поморщилась.

— Мне кажется, твой отец как раз и был тем человеком, который придумал эти правила.

Николас почувствовал, как помимо своей воли напрягся.

— Если хочешь знать, — заявил он, — у отца вообще не было денег. Он родился в бедной семье и сумел добиться того, что имеет сейчас, исключительно своим трудом.

Пейдж резко отстранилась. Она открыла рот, как будто хотела что-то сказать, но промолчала и лишь покачала головой.

Николас осторожно взял ее за подбородок. Неужели он ошибся в Пейдж? Что, если она ценит деньги, происхождение так же, как и его бывшие подруги? Он содрогнулся, представив такую возможность.

— Что ты хотела сказать? — спросил он.

— Я не могу в это поверить.

— Чему ты не можешь поверить? Тому, что у отца не было денег?

— Нет, — медленно произнесла Пейдж. — Что он по собственному желанию стал жить так, как живет сейчас.

Николас облегченно вздохнул и улыбнулся.

— У этого образа жизни есть свои преимущества, — напомнил он. — Ты всегда знаешь, что сможешь заплатить очередной взнос по залоговой. Ты знаешь, кто твои друзья. Тебе практически незачем беспокоиться, кто и что о тебе подумает.

— И все это для тебя важно? — Пейдж чуть отстранилась. — Почему ты раньше мне об этом не сказал?

— Ты не спрашивала, — пожал плечами Николас.

Издалека донесся взрыв хохота.

— Прости, — пробормотала Пейдж, стискивая кулаки, — я не знала, чем ты пожертвовал, женившись на мне.

Николас снова прижал ее к себе и начал поглаживать по спине. Наконец он почувствовал, что Пейдж расслабилась.

— Я хотел жениться на тебе, — уточнил он. — А кроме того, — он не удержался от улыбки, — я ни от чего не отказывался. Я просто временно отложил все это на потом. Плюс несколько званых обедов, минус несколько ростбифов на полу, и мы окончательно выберемся из долгов. — Он помог ей подняться. — Неужели это будет так ужасно? Пейдж, я хочу, чтобы у нашего малыша было все, что было у меня в детстве. И я хочу, чтобы ты жила как королева.

Николас взял ее за руку и повел к лестнице.

— Неужели никого не интересует, чего хочу я?

Эти слова Пейдж прошептала так тихо, что и сама их не расслышала.


***


Они вернулись в гостиную. Пейдж так крепко вцепилась в руку Николаса, что, когда она ее выпустила, на его ладони остались следы от ее ногтей.

— Простите, — высоко вздернув подбородок, сказала она. — В последнее время я неважно себя чувствую.

С достоинством мадонны она терпела, пока женщины по очереди ощупывали ее живот, строя предположения относительно пола будущего ребенка. Она лично проводила всех гостей. Николас задержался на крыльце, обсуждая с Алистером планы на завтра, а она уже начала убирать со стола. Вернувшись в дом, Николас стал свидетелем того, как расписанные ею тарелки и бокалы летят в камин. Когда осколки посуды с фрагментами облаков или крыльев фламинго отскакивали ей под ноги, она улыбалась. Он впервые видел, как Пейдж уничтожает собственную работу. Его жена заботливо складывала в специальную папку даже завитушки, нарисованные на случайно оказавшемся под рукой клочке бумаги, рассчитывая когда-нибудь воспользоваться этими идеями. На этот раз Пейдж методично уничтожала тарелку за тарелкой, бокал за бокалом, а покончив с этим, развела в камине огонь. Она стояла перед ним, и языки пламени освещали ее лицо, а яркие черепки чернели и превращались в уголья. Потом она обернулась к Николасу, как будто с самого начала знала, что он за ней наблюдает.

Если его напугали ее действия, то выражение ее глаз повергло его в глубокий шок. Лишь однажды он видел такой взгляд. Ему было пятнадцать лет, и он в первый и единственный раз отправился с отцом на охоту. Они погрузились в туман вермонтского леса, выслеживая оленя. Николас первым заметил зверя. Он коснулся плеча отца, как его и учили. Роберт не спеша поднял ствол везербая… Олень был довольно далеко, но Николас отчетливо видел, как он задрожал всем телом, а потом замер, как медленно потухли его глаза.

Николас сделал шаг назад. Он не мог отвести взгляд от жены, окруженной языками пляшущего пламени, и от ее глаз, глаз загнанного в ловушку животного.

Глава 10



Пейдж


По всей кухне были разбросаны рекламные проспекты туристических агентств. Казалось бы, я должна была готовиться к рождению ребенка, расписывать стены в детской и вязать пинетки нежного персикового цвета. Вместо этого я была одержима местами, в которых никогда не бывала. Брошюры яркой радугой были рассыпаны по кухонному столу и дивану. Вспышки алого, бирюзового и золотого манили, а броские заголовки завораживали. Прогрессивные путешественники. На заметку контрабандисту. Цивилизованные приключения.

Николасу это начинало действовать на нервы.

— Господи, что же это такое! — восклицал он, одним взмахом руки сметая ворох глянцевой бумаги со стеклянной поверхности плиты.

— А-а, это… реклама. Набросали в почтовый ящик, — выкручивалась я.

На самом деле я все это заказывала — где за доллар, где за пятьдесят центов. И я знала, что каждый день мне будут приносить рассказ о каких-нибудь новых и неизведанных местах. Я прочитывала брошюры от корки до корки, вслух произнося названия городов, как будто пробуя их на вкус: Дордонь и Пуийи-сюр-Луар, Верона и Хелмсли, Седона и Банф, а также Бхутан, Манаслу, Гхорапани… Беременной женщине нечего было и мечтать об этих путешествиях, включающих длительные переходы или переезды на велосипедах, а также обязательные прививки. Наверное, я и читала эти буклеты именно потому, что в них шла речь о том, что мне было недоступно. Я ложилась на пол посреди своей идеально чистой кухни и представляла долины, напоенные ароматом рододендронов, буйную растительность парков, в которых обитали гуанако, серау и панды. Я представляла, что устроилась на ночевку в пустыне Калахари, что я прислушиваюсь к отдаленному топоту антилоп, буффало, слонов и даже гепардов. Я думала о ребенке, который с каждым днем становился все больше и тяжелее, и мечтала оказаться где угодно, только не дома.

Я знала, что мой ребенок уже достиг восемнадцати футов в длину. Что он умеет улыбаться. Что у него выросли брови и ресницы. Что он сосет большой палец. Что у него есть собственный набор отпечатков пальцев. Что его глаза все еще закрыты тяжелыми веками, и поэтому пока он ничего не видит.

Я узнала об этом ребенке все, что только могла. Я прочла столько книг о беременности и родах, что многое помнила наизусть. Я знала признаки ложных родов. Я познакомилась с такими терминами, как «утоньшение шейки матки» и «расширение шейки матки». Временами я начинала всерьез верить в то, что знание всех до единого фактов о беременности может компенсировать мою несостоятельность как матери.

Третий месяц оказался самым тяжелым. Тошнота прошла и больше не вернулась, но от всего, что я узнала, мне стало трудно дышать. В возрасте двенадцати недель рост моего малыша составлял полтора дюйма. Он весил одну двадцать восьмую долю унции. У него были пальчики на руках и волосяные фолликулы. Он мог дергать ножками и двигаться. У него уже развился крошечный мозг, который мог принимать и передавать сигналы. Бóльшую часть этого месяца я провела с прижатыми к животу руками, словно пытаясь защитить и удержать то, что росло внутри меня. Ведь когда-то, очень давно, у меня уже был малыш, которому тоже было двенадцать недель. Я пыталась избегать сравнений, но мне это плохо удавалось. Я твердила себе, что должна радоваться тому, что тогда я не знала всего того, что знала сейчас.

Причиной того, что я сделала аборт, было то, что я не готова была стать матерью. Я не могла дать ребенку ту жизнь, которой он заслуживал. Но я не могла и отдать его на усыновление. Это означало бы, что мне придется вынашивать всю беременность и тем самым опозорить отца. Сейчас, семь лет спустя, я почти убедила себя в том, что все эти причины были очень и очень уважительными. Но иногда, сидя посреди своей «почти белой» кухни, я проводила пальцами по рекламным буклетам и спрашивала себя, так ли уж все изменилось. Да, теперь у меня есть деньги, чтобы растить этого ребенка. Я могу купить изумительную мебель для детской и яркие игрушки. Но два факта все еще были против меня: у меня по-прежнему не было матери, и я убила своего первого ребенка.

Я изо всех сил прижималась животом к краю кухонного стола и морщилась от боли. Мой живот был круглым, но твердым, как камень. И он, похоже, обладал тысячами нервных окончаний. Мое собственное тело изменило очертания и представляло для меня постоянный источник опасности. Я то и дело застревала между столиками и стульями в ресторане или в узких проходах автобусов. Я уже не понимала, где и сколько мне нужно места, и только усилием воли заставляла себя верить в то, что это скоро изменится.

Я не находила себе места. Натянув ботинки, я вышла на крыльцо. Шел дождь, но мне было все равно. Это мой единственный выходной за всю неделю. Николас был в больнице, но я должна была куда-нибудь пойти. Все равно куда, даже если это место не будет называться Ява или Борнео. Меня все время одолевало желание двигаться. Ночами я крутилась в постели и ни разу не проспала восемь положенных мне часов подряд. Приходя в офис, я мерила шагами приемную. Даже если я садилась, чтобы почитать, мои пальцы продолжали подрагивать.

Я накинула, не застегивая, пальто и зашагала по улице, а остановилась, только дойдя до центра Кембриджа. Я стояла под плексигласовым навесом станции метро рядом с чернокожей женщиной с тремя детишками. Она положила руки мне на живот, как теперь делали почти все, с кем мне приходилось общаться. Я обнаружила, что беременная женщина является достоянием общественности.

— Тебя часто тошнит? — спросила она, и я покачала головой. — Значит, у тебя будет мальчик, — заключила она и вытащила своих детей под дождь. Прыгая по лужам, они направились к Массачусетс-авеню.

Я накинула на голову шарф и снова шагнула в дождь. Пройдя по Брэттл, я остановилась у крошечной игровой площадки возле церкви. Там было мокро и пусто. На горке еще не растаял выпавший на прошлой неделе снег. Я отвернулась и пошла дальше, пока витрины магазинов и кирпичные фасады зданий не сменились обшитыми вагонкой жилыми домами в окружении мокрых и голых деревьев. Я шла и шла, пока не поняла, что направляюсь на кладбище.

Это было знаменитое кладбище с захоронениями революционных солдат и удивительными надгробными памятниками. Больше других мне нравилась тонкая каменная плита, покрытая трещинами и зазубринами и гласившая, что под ней покоится тело Сэйры Эдвардс, погибшей от пули, которую в нее выпустил мужчина, не являвшийся ее мужем. Могилы располагались без всякого видимого порядка, очень скученно и походили на кривые зубы старца. Некоторые памятники упали да так и остались лежать. Их быстро оплели лианы и кустарники. Местами виднелись отпечатавшиеся на мерзлой земле следы ног, заставлявшие задаться вопросом, кто, кроме меня, посещает это безрадостное место.

В детстве я часто бывала на кладбищах с мамой. Мы подолгу сидели на гладких горячих плитах и даже устраивали на них пикник.

— Это единственное место, где я могу думать, — говорила она мне.

Иногда она просто молча сидела среди могил, иногда навещала места погребения почти незнакомых людей.

Мама писала некрологи для «Чикаго трибьюн». Бóльшую часть времени она проводила на телефоне, записывая информацию для самых дешевых некрологов, которые набирались мелким черным шрифтом и выглядели примерно так: «Палермо из Арлингтона. 13 июля 1970 года. Антониетта (Риццо), любимая жена покойного Себастьяна Палермо, любящая мать Риты Фритски и Энтони Палермо. Процессия из погребального бюро Делла Россо, 356, Саут-Мейн-стрит, Чикаго, понедельник, 9.00, погребальная служба в церкви Непорочного зачатия Девы Марии, Чикаго. Приглашаются друзья и родственники. Погребение на кладбище Хайленд Мемориал, Ривердейл».

Каждый день мама принимала десятки подобных звонков. Она все время твердила, что ее не перестает удивлять количество смертей в Чикаго. Придя домой, она оттарабанивала имена покойников, запоминание которых давалось ей так же легко, как некоторым людям удается запомнить телефонные номера. Она никогда не ходила на могилы этих маленьких, незаметных людей. Во всяком случае, преднамеренно. Время от времени редактор позволял ей написать настоящий некролог. Таких некрологов обычно удостаивались местные знаменитости. Они печатались в тонких рамочках, как и новости. ГЕРБЕРТ Р. КУОШНЕР, обычно гласил заголовок, БЫЛ ТЕХНИКОМ ВОЕННОЙ ЛАБОРАТОРИИ. Такая работа нравилась маме больше всего.

— У меня есть возможность рассказать об этом человеке, — радовалась она. — Он был членом Ассоциации моряков, служивших на сторожевых кораблях. Он участвовал во Второй мировой войне, воевал на противолодочном корабле.

Мама писала такие истории дома, сидя за кухонным столом. Она часто жаловалась на сроки сдачи материала, считая, что, учитывая характер статей, устанавливать сроки просто смешно. Когда некрологи появлялись в газете, она аккуратно вырезала их и хранила в фотоальбоме. Меня очень интересовал вопрос, что случится с этим альбомом, если наш дом загорится, а мы все погибнем. Я была уверена, что полиция решит, что мама была серийным убийцей. Впрочем, исчезнув, она оставила свою коллекцию нам с отцом.

Каждую неделю мама составляла список известных людей, которым она посвящала некрологи. А потом, в субботу, то есть в ее выходной, мы шли на ближайшее кладбище и искали свежие могилы. Мама становилась на колени перед могилами людей, о которых она почти ничего не знала и которым еще даже не успели поставить памятники. Она набирала полную пригоршню рыхлой коричневой земли и медленно просеивала ее через пальцы.

— Пейдж, — отведя плечи назад, окликала она меня, — сделай глубокий вдох. Что это за запах?

Я озиралась вокруг и видела кусты сирени или форзиции, но не решалась сделать глубокий вдох. В кладбищах было что-то такое, что заставляло меня дышать очень осторожно, как будто в случае малейшей оплошности воздух мог внезапно закончиться.

Однажды мы с мамой сидели в тени японского клена. Мы только что навестили могилу некой Мэри Т. Френч, библиотекаря городской библиотеки. Мы съели приготовленного на барбекю цыпленка с картофельным салатом и беззаботно вытерли пальцы о юбки. Потом мама растянулась на старой, поросшей травой могиле, положив голову на плоское надгробие. Она похлопала себя по бедрам, приглашая меня тоже прилечь.

— Ты его раздавишь, — озабоченно сказала я, и мама послушно отодвинулась.

Я села рядом с ней и положила голову ей на колени, чувствуя, как лучи солнца скользят по моим закрытым векам и по моей улыбке. Ветер трепал мамину юбку и щекотал мне шею.

— Мама, а куда попадают люди, когда умирают? — неожиданно поинтересовалась я.

Мама сделала глубокий вдох, из-за чего ее тело надулось, как подушка.

— Я не знаю, Пейдж, — призналась она. — А ты что об этом думаешь?

Я провела рукой по прохладной траве.

— Может, они под землей? Может, они сейчас смотрят на нас снизу вверх?

— Может, они на небе и смотрят на нас сверху вниз? — возразила мама.

Я открыла глаза и смотрела на солнце, пока перед моими глазами не вспыхнули яркие оранжевые, желтые и красные огни, похожие на фейерверк.

— А какое оно, небо? — спросила я.

Мама повернулась на бок, и я соскользнула с ее коленей.

— Жизнь такая трудная штука, — ответила она, — что мне очень хочется верить в то, что небо такое, каким мы хотим его видеть.

И вот я иду по другому кладбищу и мне приходит в голову, что моя собственная мама, может быть, уже на небе. Если оно, конечно, вообще есть и если она умерла. Возможно, она похоронена в каком-нибудь штате, где не бывает снега. А может, и вовсе в другой стране. Мне захотелось узнать, кто приносит на ее могилу лилии и кто заказал надпись на памятнике. И говорилось ли в ее некрологе, что она была любящей матерью Пейдж О’Тул.

Я часто спрашивала отца, почему она уехала, и всякий раз он отвечал мне одно и то же:

— Потому что она так захотела.

Годы шли, и постепенно из его слов уходила горечь, но от этого его ответ не становился правдоподобнее. У моей мамы была застенчивая улыбка и широкие юбки. Она умела лечить царапины и ушибы одним поцелуем и рассказывала сказки не хуже Шахерезады. Мама не могла просто так меня бросить. Я предпочитала думать, что какие-то неведомые силы просто вынудили ее нас покинуть. Быть может, она оказалась вовлечена в какой-то международный заговор, и ради защиты близких ей пришлось изменить свою личность и скрыться. Одно время я была уверена, что она оставила моего отца ради большой любви, и почти готова была простить ее за это. Возможно, ей просто не сиделось на месте. Возможно, она отправилась на розыски какого-то очень близкого ей человека.

Я проводила пальцами по гладким надгробиям и пыталась представить себе мамино лицо. Наконец я увидела совершенно ровную могильную плиту и легла на нее, прижав руки к жизни в моем животе и глядя в ледяное небо. Я лежала на земле, под дождем, пока холод не пробрал меня до костей.


***


Больше всего на свете мама ненавидела открывать холодильник и видеть пустой кувшин для сока. В этом всегда был повинен отец. Я была слишком маленькая и не могла сама себе налить сока. Не то чтобы он делал это преднамеренно. Обычно его голова была забита другими вещами, и поскольку это не относилось к числу его приоритетов, то он никогда не проверял, сколько лимонада осталось в кувшине. Он просто совал его обратно в холодильник и захлопывал дверцу. Как минимум три раза в неделю я заставала маму возле открытого холодильника. Она размахивала голубым кувшином и кричала:

— Неужели так трудно развести банку концентрированного сока и засунуть ее в холодильник? Что мне теперь делать с этими остатками?

Пустяковую оплошность она раздувала до масштабов крупного скандала. Если бы я была постарше, то за этими симптомами я бы заподозрила гораздо более серьезную болезнь. Но мне было всего пять лет, и я все принимала за чистую монету. Она решительно направлялась в мастерскую, чтобы предстать перед отцом и, тряся у него перед носом кувшином и не обращаясь ни к кому из присутствующих, поинтересоваться, что она такое сделала, чтобы заслужить такую жизнь.

В тот год, когда мне исполнилось пять лет, я впервые узнала о существовании такого праздника, как День матери. Разумеется, я и до этого клеила какие-то открытки, и, вне всякого сомнения, подарок маме преподносился и от моего имени тоже. Но в этот год мне захотелось подарить ей что-то, что шло бы от самого сердца. Отец предложил нарисовать картинку или приготовить сливочную помадку, но все это было не то. Все это вызвало бы у мамы улыбку, но даже в пять лет я понимала, что ей необходимо что-то такое, что могло бы хоть немного смягчить ее боль.

Я также знала, что у меня в рукаве имеется козырный туз — папа, который способен сделать все, что бы я ни придумала. Однажды я уселась на старой кушетке у него в мастерской, подтянув колени к самому подбородку, и заявила:

— Папа, мне нужна твоя помощь.

Отец был занят приклеиванием резиновых лопастей к шестеренке для хитроумного изобретения, которое должно было отмерять корм для цыплят. Он сразу же оставил свое занятие и с самым серьезным видом обернулся ко мне. Я объясняла ему свой замысел, а он медленно кивал. Ему предстояло изобрести устройство, которое подавало бы сигнал о том, что в кувшине осталось совсем мало лимонада.

Отец наклонился вперед и взял меня за руки.

— Ты уверена, что это именно то, что нужно маме? — переспросил он. — Быть может, лучше купить какой-нибудь красивый свитер или духи?

Я покачала головой.

— Я думаю, ей нужно что-то такое… — Я замолчала, пытаясь подобрать правильные слова. — Ей нужно что-то такое, от чего ей станет легче.

Отец смотрел на меня так пристально, что мне показалось, будто он ждет, чтобы я что-то добавила. Но потом он крепко сжал мои руки и наклонился еще ближе. Наши лбы соприкоснулись. От него приятно пахло жвачкой «Ригли».

— Значит, ты тоже это заметила, — сказал он.

Он сел на кушетку и усадил меня к себе на колени. Он улыбнулся так заразительно, что я почувствовала, что невольно начинаю подпрыгивать.

— Это должен быть сенсор с каким-нибудь громким сигналом, — предложил он.

— Да, папа, да, — с энтузиазмом согласилась я. — Этот сигнал должен звенеть и звенеть. И он не позволит тебе просто сунуть кувшин в холодильник и уйти.

Отец рассмеялся.

— Впервые в жизни мне предстоит изобрести нечто, что только добавит мне работы. — Он обхватил мое лицо ладонями. — Но оно того стоит. Да, еще и как стоит!

Целых две недели каждый вечер мы с папой работали над этим изобретением. Сразу после ужина мы мчались в мастерскую и испытывали всевозможные гудки, свистки и электронные сенсоры и микрочипы, реагирующие на различную степень погружения в жидкость. Время от времени мама стучала в дверь подвала.

— Что вы там делаете? — вопрошала она. — Мне тут скучно одной.

— Мы делаем чудовище Франкенштейна! — кричала я в ответ, старательно выговаривая длинное странное слово, которому меня научил папа.

Отец тут же начинал грохотать молотками и греметь гаечными ключами. Одним словом, поднимал ужасный шум.

— Тут невообразимый беспорядок, Мэй! — вопил он, с трудом сдерживая смех. — Мозги и кишки, и кровь. Лучше тебе этого не видеть.

Наверное, мама догадалась. В конце концов, несмотря на многочисленные угрозы, она так ни разу и не вошла в подвал. В этом отношении мама была как ребенок. Она никогда не подсматривала и не подслушивала, чтобы узнать, какой подарок ей приготовили на Рождество. Она любила сюрпризы и не хотела их испортить.

Мы закончили соко-сенсор в ночь накануне Дня матери. Отец опустил тонкий серебристый прутик в стакан с водой и начал пить. Когда на дне стакана осталось меньше дюйма воды, прутик начал пищать. Это был высокий, резкий и невероятно противный звук. Мы решили, что только такой сигнал способен вынудить человека немедленно наполнить кувшин соком или лимонадом. Сенсор не успокоился, пока мы снова не наполнили стакан. Вдобавок все это время верхний конец прутика светился красным, освещая наши с папой пальцы, восторженно стискивающие стакан.

— Это то, что нужно, — прошептала я. — Теперь все будет хорошо.

Я и в самом деле верила, что теперь мама не будет каждый день закрываться в спальне уже в четыре часа дня и перестанет смотреть на закрытую входную дверь, как будто ожидая появления святого Петра.

Отец подал голос так неожиданно, что я подпрыгнула от испуга.

— Во всяком случае, это будет начало, — сказал он.

В это воскресенье сразу после церкви мама куда-то ушла, но мы этого почти не заметили. Как только дверь за ней затворилась, мы извлекли из шкафов тонкую скатерть и красивую посуду и накрыли искрящийся праздничный стол. К шести часам ужин был готов: на столе красовался ростбиф в ароматной подливе, над зелеными бобами поднимался аппетитный пар.

В половине седьмого я начала ерзать на стуле.

— Папа, я хочу есть, — пожаловалась я.

В семь часов отец позволил мне пойти в гостиную и включить телевизор. Выходя, я оглянулась и увидела, что он оперся локтями о стол и закрыл лицо руками. К восьми часам на столе не осталось ни следа от праздничного ужина. Даже перевязанный ленточкой пакет, который мы положили на мамин стул, исчез.

Отец принес мне тарелку мяса, но аппетит у меня пропал. Телевизор был включен, но я лежала на диване, зарывшись головой в подушки.

— Мы приготовили подарок и ужин… — прошептала я, когда папа коснулся моего плеча.

— Она пошла к подруге, — отозвался он, и тут я обернулась, чтобы взглянуть ему в лицо.

Насколько я знала, у мамы не было друзей.

— Она только что позвонила и попросила прощения за то, что так задержалась. И еще она попросила меня поцеловать за нее самую красивую девчушку в Чикаго.

Я молча смотрела на отца, который никогда мне не врал. Мы оба знали, что за целый день в нашем доме не раздалось ни одного телефонного звонка.

Отец искупал меня, и расчесал мои спутанные волосы, и натянул на меня ночнушку. Он подоткнул одеяло и сидел возле моей кровати, пока не решил, что я уснула.

Но я не спала. Я слышала, когда отворилась входная дверь и мама вошла в дом. Я слышала голос отца, который поинтересовался, где ее носило.

— Я что, не имею права побыть немного одна? — возмутилась мама. — Я никуда не исчезла. Я вернулась домой.

Я думала, что сейчас раздастся крик, но вместо этого услышала шуршание бумаги. Это папа вручил маме подарок. Она разорвала упаковку и ахнула. Я догадалась, что она прочла поздравительную открытку, текст которой продиктовала папе я: «Это чтобы мы никогда не забывали. С любовью Патрик. С любовью Пейдж».

Я знала, что мама зайдет ко мне, еще прежде, чем с лестницы донеслись ее шаги. Она распахнула дверь, и в проникшем с площадки луче света я увидела, что она дрожит.

— Все нормально, — произнесла я, хотя это было совсем не то, что я хотела или собиралась сказать.

Она съежилась в ногах моей кровати, как будто ожидая приговора. Я тоже не знала, как мне себя вести, и несколько мгновений молча смотрела на нее. Мама склонила голову, и мне показалось, что она молится. Я замерла. А потом я просто этого не выдержала. Я сделала то, что мне хотелось, чтобы сделала она. Я обняла ее и прижалась к ней так крепко, как будто от этого объятия зависела моя жизнь.

Отец тоже поднялся по лестнице и остановился у двери. Поверх склоненной маминой головы я встретилась с ним глазами. Он попытался улыбнуться, но губы его не слушались. Вместо этого он подошел к нам и положил мне на затылок свои прохладные пальцы, совсем как Иисус на тех картинках, где он исцелял немощных и слепых. Он очень долго не убирал руки, как будто и в самом деле верил, что это способно унять мою боль.


***


Когда я была маленькая, отец хотел, чтобы я обращалась к нему «па», как это принято у девочек в Ирландии. Но я выросла американкой и привыкла называть его «папа», а потом, став постарше, сократила это до «пап». Интересно, как станет называть нас с Николасом наш ребенок? Вот о чем я думала, набирая номер отца. По иронии судьбы это был тот же самый телефон-автомат, с которого я позвонила ему, впервые оказавшись в Кембридже. На автовокзале было холодно и пусто.

— Па, — обратилась к нему я, преднамеренно используя это обращение, — я по тебе скучаю.

Голос отца тут же изменился, как менялся всегда, когда папа понимал, что говорит со мной.

— Пейдж, девочка моя, — сказал он. — Второй звонок за одну неделю! Это не просто так! Должна быть какая-то причина.

Я не понимала, почему мне так трудно это произнести. Я не понимала, почему не сказала ему раньше.

— У меня будет ребенок, — сказала я.

— Ребенок! — Улыбка отца заполнила все паузы между словами и звуками. — Внук! Вот это причина так причина!

— Роды в мае, — продолжала я. — Где-то на День матери.

— Так и должно быть, — тут же откликнулся отец и рассмеялся. — Насколько я понял, ты не только что об этом узнала. В противном случае я так и не сумел объяснить тебе насчет птичек и пчелок.

— Конечно, я давно об этом знаю, — виновато сказала я. — Я просто… Я не знаю… Мне нужно было время.

Вдруг меня охватило безумное желание рассказать ему все, что я держала в себе все эти годы, все, что, насколько я могла судить, он и так знал. С моего языка уже готовы были сорваться нарочито небрежные слова: «Ты помнишь тот вечер, когда я ушла из дома?» Я с усилием сглотнула и заставила себя вернуться в настоящее.

— Видимо, я сама все еще пытаюсь свыкнуться с этой мыслью, — ответила я. — Мы с Николасом этого никак не ожидали. Он, конечно, в восторге, а я… Мне просто нужно немного больше времени.

Отец глубоко вздохнул, как будто вспомнил все то, что я так и не набралась смелости произнести вслух.

— Как и всем нам, — пробормотал он.


***


К тому времени, как я вернулась, уже окончательно стемнело. Я медленно шла по улице, заглядывая в освещенные окна домов и пытаясь ощутить царящие за ними тепло и аромат накрытого к ужину стола. В очередной раз не рассчитав размеры своего живота, я оступилась, поскользнулась и была вынуждена опереться на почтовый ящик, дверца которого тут же распахнулась, напомнив мне высунутый почерневший язык. Внутри ящика поверх кипы писем лежал розовый конверт без обратного адреса. На нем значилось имя Александра Ла-Рю, живущего в Кембридже, в доме номер двадцать на Эпплтон-лейн. Все это было написано плавным, кренящимся вправо почерком, почему-то показавшимся мне европейским. Ни мгновения не колеблясь, я огляделась и сунула конверт себе в карман.

Я совершила федеральное преступление. Я не знала Александра Ла-Рю, и я не собиралась отдавать ему письмо. Я зашагала прочь, стараясь идти как можно быстрее. Мое лицо пылало. Что я творю?

Я буквально взлетела по ступенькам, захлопнула за собой дверь и заперла оба замка. Я сбросила на пол пальто и стянула ботинки. Мое сердце колотилось так, что было трудно дышать. Дрожащими пальцами я вскрыла конверт. Те же наклонные длинные буквы. «Дорогой Александр, — было написано на обрывке бумажного пакета, — ты мне снишься. Триш». Вот и все. Я несколько раз перечитала записку, после чего внимательно осмотрела края и обратную сторону обрывка коричневой бумаги, чтобы убедиться, что я ничего не упустила. Кто такой Александр? Кто такая Триш? Я кинулась в спальню и сунула письмо в нижний ящик комода. Я попыталась представить себе, какие сны видит Триш. Быть может, она закрывает глаза и видит, как руки Александра скользят по ее бедрам, ее ногам. Быть может, она вспоминает, как они вместе сидели на берегу речки, сбросив туфли и носки, держа занемевшие от холода ноги в бурлящей ледяной воде. Быть может, Триш тоже снится Александру.

— Вот ты где.

Я вздрогнула, когда в комнату вошел Николас. Я подняла руку, и он обвил мое запястье галстуком.

— Обожаю босых беременных женщин, — сказал он, становясь коленями на край кровати, чтобы поцеловать меня.

Я приподнялась и с усилием села.

— Как прошел твой день? — спросила я у мужа.

Голос Николаса донесся из ванной, заглушаемый шумом воды из крана.

— Иди сюда, тут и поговорим! — прокричал он и включил душ.

Я вошла и присела на крышку унитаза. От горячего пара волосы, выбившиеся из-под заколки у меня на затылке, тут же начали завиваться в кольца. Слишком тесная блуза отсырела и облепила живот. Мне хотелось рассказать Николасу о том, чем я сегодня занималась. О посещении кладбища, о Триш и Александре. Но не успела я собраться с мыслями, как вода выключилась и Николас сдернул с вешалки полотенце. Обернув его вокруг бедер, он в облаке свежего пара покинул душевую кабинку и ванную.

Я поплелась за Николасом в спальню, где он уже вглядывался в зеркало над моим туалетным столиком, для чего ему пришлось нагнуться, и старательно расчесывал волосы моей щеткой.

— Иди сюда, — позвал он, потянувшись назад рукой и глядя мне в глаза из зеркала.

Он усадил меня на угол кровати и вытащил заколку из волос, после чего принялся расчесывать меня, медленными, ленивыми движениями проводя щеткой по моей голове и шее до самых плеч, теперь, как шелковым покрывалом, накрытых волной волос. Я склонила голову набок и закрыла глаза, чувствуя, как щетка распутывает влажные пряди.

— Как хорошо, — пробормотала я и не узнала собственный голос.

Вот уже ласковые руки снимают с меня одежду, укладывают на прохладное покрывало и продолжают перебирать мои волосы. Собственное тело казалось мне гибким и легким, почти невесомым. Если бы Николас меня не обнимал, я бы наверняка поднялась в воздух и улетела.

Николас приподнялся надо мной на руках и одним быстрым движением вошел в меня. Мои глаза распахнулись от пронизавшей меня боли.

— Нет! — вскрикнула я.

Николас замер и мгновенно отстранился.

— Что случилось? — спросил он, испуганно глядя на меня все еще затуманенными глазами. — Ребенок?

— Я не знаю, — прошептала я.

Я действительно ничего не понимала. Я только знала, что там, где всего несколько дней назад ничего не было, теперь возникла какая-то преграда. Когда Николас вошел в меня, я ощутила сопротивление, как будто что-то выталкивало его наружу с силой, равной силе его желания.

Я подняла на него глаза.

— Мне кажется, нам больше не надо этим заниматься, — нерешительно сказала я.

Николас стиснул зубы и кивнул. В ямочке у него на горле пульсировала вена, и я смотрела на нее, пока он пытался взять себя в руки. Я виновато натянула одеяло на живот. Этот крик вырвался у меня совершенно непроизвольно.

— Конечно, — рассеянно ответил Николас, поднялся и вышел из комнаты.

Я сидела в темноте, спрашивая себя, что я сделала не так. Рядом с собой я нащупала рубашку Николаса. В полумраке спальни мне показалось, что она сияет странным серебристым светом. Я натянула ее через голову и закатала рукава. Щелкнув кнопкой светильника, я извлекла из тумбочки туристический рекламный проспект.

Внизу открылся и снова захлопнулся холодильник, раздались тяжелые шаги, досадливый возглас. Я начала читать вслух, стремясь заполнить своим голосом холодное пространство бесцветной комнаты.

— Земля масаев, — прочла я. — Масаи Танзании хранят одну из последних культур на земле, не тронутых современной цивилизацией. Представьте себе быт женщины из племени масаев, живущей по тем же законам, которым следовали ее предки тысячи лет назад. Она точно так же обитает в хижине, обмазанной глиной и навозом, и пьет молоко, смешанное с коровьей кровью. До наших дней дошли древние ритуалы инициации, такие как обрезание достигших половой зрелости юношей и девушек.

Я закрыла глаза. Все остальное я уже знала наизусть. «Масаи существуют в гармонии со своим мирным окружением и поклоняются силам природы, циклам которой они следуют всю свою жизнь». Желтый свет луны проник в окно спальни, и я отчетливо ее увидела — масайскую женщину, стоящую на коленях у подножия моей кровати. Ее темная кожа светилась, глаза блестели, как полированные ониксы, а уши и шею украшали золотые обручи. Лишь мельком взглянув мне в глаза, она похитила все мои тайны. Она открыла рот и запела ритмичную песню об окружающем ее мире.

У нее был низкий приятный голос, а мотив песни был мне совершенно незнаком. Мой живот как будто подрагивал в такт музыке. Снова и снова она повторяла на своем нежном щелкающем наречии один и тот же зов: «Пойдем со мной. Пойдем со мной». Я прижала ладони к животу, в котором, как светлячок в стеклянной банке, трепетала тоска. И тут я поняла, что это первые толчки моего ребенка, напоминающего мне о том, почему я никуда не могу пойти.

Глава 11



Пейдж


К моему разочарованию, Джейк Флэннаган стал мне братом, которого у меня никогда не было. После тех мгновений в кинотеатре он меня больше не целовал. Вместо этого он взял меня под свое крыло. Целых три года он позволял мне бродить за ним по пятам, что я и делала с упорством преданной собачонки, но даже этого мне было мало. Я хотела, чтобы он подпустил меня к своему сердцу.

Я пыталась заставить Джейка влюбиться в меня. Я молилась об этом по нескольку раз в день и время от времени бывала вознаграждена. Иногда после звонка, возвещающего об окончании уроков, я выходила на крыльцо школы и видела Джейка, подпирающего каменную стену ограды и покусывающего зубочистку. Я знала, что, чтобы встретить меня, он должен был сбежать с последнего урока и пересечь город на автобусе.

— Привет, Блоха! — окликал меня Джейк. Такое уж он придумал для меня прозвище. — И чему же научили тебя сегодня добрые сестры?

Как ни в чем не бывало он подходил ко мне и забирал у меня сумку с книгами, а потом мы вместе шли в гараж его отца, владельца заправки на Норт-Франклин. Джейк обычно помогал ему после уроков и по выходным. Расправив плиссированную юбку, как цветок, я сидела на корточках на цементном полу гаража, а Джейк показывал мне, как снимать колесо или менять масло. Все свои действия он комментировал мягким спокойным голосом, напоминающим мне шум океана, которого я никогда не видела.

— Сначала надо снять колпаки, — говорил он, проводя рукой по дискам, — потом выкрутить болты…

Я кивала и внимательно наблюдала за всеми его действиями, спрашивая себя, что же я должна сделать такое, чтобы он меня заметил.

Месяцами напролет я балансировала на тонкой грани, стараясь несколько раз в неделю пересекаться с Джейком, но делать это как можно более ненавязчиво. Однажды я переступила эту грань, и Джейк взорвался.

— Я не могу от тебя отделаться! — вопил он. — Ты меня просто достала!

Я ушла домой, проплакала весь вечер и дала Джейку целую неделю на то, чтобы он осознал, как пуста его жизнь без меня. Он этого не осознал, но я не могла его ни в чем винить. Я как ни в чем не бывало явилась в гараж и принялась ходить за ним от машины к машине, слушая рассказ о свечах зажигания, генераторах и развале схождения.

К этому времени я поняла, что в этом заключается первое испытание моей веры. Я выросла среди рассказов о жертвах и испытаниях, которым подверглись другие люди, не отступившие от избранного пути и доказавшие свою верность ему. В числе этих легендарных личностей были Авраам, Иов, да и сам Иисус. Я поняла, что меня проверяют на верность, хотя сама в исходе испытания нисколько не сомневалась. Я буду стоять на своем, и в один прекрасный день Джейк поймет, что не может без меня жить. Моя вера в это была безгранична, и я просто не оставила Господу выбора.

Я мечтала быть любовью всей его жизни, а пока мне приходилось довольствоваться ролью его приятеля. Сам Джейк менял подружек каждый месяц. Я помогала ему собираться на свидания. Я лежала на животе на его узкой койке, а Джейк извлекал из шкафа три рубашки, два галстука, потертые джинсы.

— Надевай красную, — уверенно советовала я. — Только не с этим галстуком.

Когда он сбрасывал обернутое вокруг бедер полотенце и натягивал семейные трусы, я накрывала лицо подушкой и, прислушиваясь к шороху ткани, пыталась представить себе то, от лицезрения чего уклонялась. Он позволял мне расчесать ему волосы и смочить лосьоном его горящие щеки, а потом уходил, а я оставалась в окружении резкого запаха мяты и мужчины.

Джейк всегда опаздывал на свидания. Он с грохотом уносился вниз по лестнице, хватал с крючка в прихожей ключи от отцовского «форда» и с криком «Пока, Блоха!» выскакивал на улицу. Из кухни выходила его мама, за ноги которой, как обезьянки, цеплялись трое или четверо младших ребятишек, но успевала заметить лишь промелькнувшую на крыльце тень. Молли Флэннаган оборачивалась ко мне, и в ее глазах светилось сочувствие, потому что она знала правду.

— Ах, Пейдж, — вздыхала она, — почему бы тебе не остаться к обеду?

Я всегда знала, когда Джейк возвращался домой после свидания, хотя это происходило в два-три часа ночи. Я находилась очень далеко, тем не менее просыпалась и как в страшном сне наблюдала за тем, как Джейк выдергивает полы рубашки из джинсов и устало потирает затылок. Да, вот такая между нами существовала связь. Если я хотела с ним поговорить, мне достаточно было представить его лицо, и через полчаса он уже звонил в мою дверь.

— Что случилось? — спрашивал он. — Я тебе нужен?

Иногда я чувствовала, что он меня зовет, и звонила ему среди ночи. Я съежившись сидела в кухне, пытаясь натянуть подол ночнушки на босые ноги и разглядеть циферблат телефона в проникающей в окно узкой полосе света от уличного фонаря.

Джейк поднимал трубку уже на первом гудке.

— Ты представляешь, — бессвязно бормотал он, — сидим мы в «Бургер-кинг», и вдруг она протягивает под столом руку и расстегивает мне ширинку. Ты можешь себе это представить?

— Нет, не могу, — проглотив ком в горле, отвечала я.

Я не сомневалась в том, что Джейк меня любит. Иногда я его об этом спрашивала, и он неизменно отвечал, что я его лучший друг, а когда я заболела мононуклеозом, он все лето просидел у моей постели, развлекая меня вопросами из книжек-забав. Однажды вечером, когда мы сидели у костра на берегу озера, он даже позволил мне разрезать ему большой палец и прижать порез к аналогичной ранке на моей руке. Мы смешали нашу кровь, и это означало, что мы всегда будем вместе.

Но Джейк шарахался от моих прикосновений. Если я случайно дотрагивалась до его руки, он морщился, как от зубной боли. Он никогда не обнимал меня за плечи, он даже никогда не брал меня за руку. В свои шестнадцать я была маленькой и тощей. Ни дать ни взять заморыш. Я понимала, что просто не в состоянии заинтересовать такого парня, как Джейк.

Но когда мне исполнилось семнадцать, все изменилось. Теперь я стала старшеклассницей, а Джейк уже два года как окончил школу и работал в гараже у отца, где я пропадала все свое свободное время. Но всякий раз, когда я его видела, у меня все так горело внутри, словно я проглотила солнце. Иногда Джейк оборачивался ко мне и начинал что-то говорить.

— Слышь, Блоха… — произносил он, но тут его глаза затуманивались и он отворачивался, так и не окончив фразу.

Приближался бал для учениц предпоследнего класса. Сестры украшали зал звездами из фольги и красными лентами. Я не собиралась на него идти. Если бы я попросила Джейка пойти со мной, он бы не отказался, но мне была ненавистна мысль о том, что он из жалости проведет со мной вечер, о котором я мечтала столько лет. Вместо того чтобы собираться на бал, я наблюдала за тем, как соседские девчонки в облаках белого и розового шелка, делающих их похожими на привидения, фотографируются на лужайках перед своими домами. Когда они ушли, я отправилась к Джейку и пешком прошла три мили, разделяющие наши дома.

Молли Флэннаган увидела меня в окно.

— Привет, Пейдж, — завопила она, — входи! Джейк предупредил, что ты придешь.

Я прошла в гостиную, откуда доносился ее голос, и увидела, что она играет в твистер с двумя младшими Флэннаганами, Мойрой и Пити. Ее задница торчала вверх, а упертые в пол руки были скрещены под массивной грудью, которая касалась цветных кругов на игровом коврике. Просунув голову между ее ног, Мойра тянулась к зеленому кругу в дальнем углу коврика. Я была знакома с Молли уже три года и все это время жалела, что она не моя мама. Я сказала Джейку и его родителям, что моя мама умерла и что отец до сих пор не смирился с ее смертью и избегает любого упоминания ее имени. Молли Флэннаган похлопала меня по руке, а Теренс по ирландскому обычаю выпил за маму бокал пива. И только Джейк понял, что я говорю неправду. Я в этом так и не созналась, но он видел меня насквозь, и порой я ловила на себе его взгляд и понимала: он знает, что я что-то от него скрываю.

— Блоха! — заорал Джейк, перекрикивая рев телевизора.

Этот вопль перепугал Мойру, которая упала и зацепила ногу матери, также рухнувшей на коврик.

— Джейк считает себя королем Англии, — проворчала Молли, вставая и поднимая младшую дочь.

Я улыбнулась и бросилась к лестнице. Джейк стоял, согнувшись, перед шкафом и что-то искал в куче носков, кроссовок и грязного белья.

— Привет! — воскликнула я.

Он не обернулся.

— Где мой новый ремень?

Простой вопрос, но обычно такие вопросы адресуют супругам или возлюбленным.

Я нырнула ему под руку и сдернула ремень с крючка, на который он его сам и повесил. Джейк поспешно начал продевать его в шлевки на поясе брюк.

— Что же я буду делать, когда ты поступишь в колледж и уедешь? — вздохнул он.

И тут я поняла, что стоит Джейку попросить, и я не только не поступлю в колледж, а вообще больше никогда ничего не нарисую. Когда он обернулся, у меня перехватило дыхание, а перед глазами все поплыло. По его одежде я поняла, что он собирается на свидание. Его покрытые масляными пятнами джинсы и синяя рабочая рубашка неопрятной кучей валялись в углу. Я поспешно отвернулась, пряча глаза.

— Я не знала, что ты куда-то собрался, — пробормотала я.

— Когда это в пятницу вечером я отказывал себе в свидании? — ухмыльнулся Джейк.

Он прошел мимо меня, и я вдохнула знакомый запах мыла и его кожи. Кровь ударила мне в голову и застучала в висках. В это мгновение я поняла, что если сию секунду не покину эту комнату, то просто умру.

Я выскочила из комнаты и вихрем слетела вниз. Хлопнув дверью, я бросилась бежать по улице. Я услышала тревогу в голосе пытавшейся окликнуть меня Молли, и всю дорогу до дома передо мной стояли удивленные глаза Джейка.

Дома я натянула ночнушку и прыгнула в постель, с головой укрывшись одеялом, чтобы изменить тот факт, что солнце еще не село. Мой сон был тревожным и прерывистым, но около половины третьего ночи я вдруг окончательно проснулась. Пробравшись на цыпочках мимо двери папиной комнаты, я спустилась вниз, в кухню. Я не стала включать свет и на ощупь добралась до входной двери. Отперев ее, я увидела Джейка. В руке у него был одуванчик.

— Это тебе, — прошептал он, протягивая мне цветок.

Я не видела его глаз, и это приводило меня в отчаяние.

— Это сорняк, — ответила я и сделала шаг назад.

Он подошел ближе и сунул обмякший стебель мне в руку. Как только наши ладони соприкоснулись, огонь у меня в животе взметнулся вверх, обжигая горло и высушивая глаза изнутри. Мне показалось, что я лечу головой вниз с гребня волны или с высокого утеса. Это было очень странное чувство, и я не сразу поняла, что за ним стоит страх, такой же страх, который охватывает водителя, чудом избежавшего страшной аварии. Джейк взял меня за руку, а когда я попыталась отстраниться, крепче сжал мои пальцы.

— Сегодня у тебя был бал, — сказал он.

— Неужели?

Джейк несколько секунд молча смотрел на меня.

— Я видел, как они возвращались домой. Я бы пошел с тобой. Ты же знаешь, что я пошел бы с тобой.

Я вздернула подбородок.

— Мне не надо твоей жалости.

Наконец Джейк выпустил мою руку. Этого оказалось достаточно, чтобы мое тело охватил ужасный холод.

— Я пришел потанцевать с тобой, — сказал он.

Я оглянулась на крошечную кухню, заваленную грязной посудой раковину, тусклый блеск бытовых приборов. Джейк привлек меня к себе. Теперь мы стояли совсем близко, касаясь друг друга ладонями, плечами, бедрами, грудью. Я ощущала его дыхание на своей щеке и спрашивала себя, почему я его еще не оттолкнула.

— Музыки нет, — ответила я.

— А ты прислушайся, — предложил Джейк и начал двигаться вместе со мной, слегка покачиваясь.

Я закрыла глаза. Мое тело горело невидимым огнем, а пол приятно холодил босые ноги. Я тряхнула головой, пытаясь собраться с мыслями. Разве не об этом я мечтала столько лет?

Джейк выпустил мои руки и обхватил ладонями лицо. Он пристально посмотрел мне в глаза, а потом коснулся губами моего рта, точно так, как сделал это тогда, в кинотеатре. Все три года я как бесценную святыню хранила воспоминание об этом поцелуе. Я прижалась к нему, и он запустил пальцы мне в волосы. Я почувствовала его язык у себя на губах, а затем и во рту. Я ощутила неукротимый голод. У меня в груди бушевал вулкан, а в животе вращалось что-то горячее, твердое и белое. Я обвила руками шею Джейка. Я не знала, правильно я делаю или нет, но знала, что никогда не прощу себя, если упущу эту возможность.

Неожиданно Джейк меня выпустил. Тяжело дыша, мы стояли напротив друг друга. Потом он поднял упавший на пол пиджак и выбежал из дома. Я осталась стоять посреди кухни, крепко обхватив себя руками и дрожа всем телом. Во мне бушевала такая сила, что стало страшно.


***


— О господи! — вздохнул Джейк, когда мы встретились на следующий день. — Я должен был это предвидеть.

Мы сидели на перевернутых ящиках из-под молочных бутылок в дворике за гаражом его отца, прислушиваясь к шипению, с которым мухи падали в лужи, оставшиеся после недавнего дождя. Мы даже не целовались. Мы просто держались за руки. Но даже это было испытанием веры. Моя ладонь полностью пряталась в ладони Джейка, и наши сердца бились в унисон. Я боялась шелохнуться. Мне казалось, что даже если я просто сделаю слишком глубокий вдох, то полностью утрачу контроль над собой. Со мной это уже случилось, когда я подбежала к нему, чтобы поздороваться. Я хотела всего лишь его поцеловать, но оказалась в его объятиях, и мои губы оставили обжигающий след на его шее, а странное тянущее чувство, зародившееся у меня в паху, больно выстрелило в живот. Впервые за все время нашего знакомства я не доверяла Джейку. Но еще хуже было то, что я не доверяла себе.

Я была воспитана в большей строгости, чем Джейк, но мы оба были католиками и отлично понимали последствия греха. Я не сомневалась в греховности земных радостей. Секс оправдывался только деторождением, а вне уз брака и вовсе представлял собой святотатство. Я ощущала, как мои бедра и грудь наливаются кровью и пульсируют. Я понимала, что нахожусь во власти тех самых нечистых мыслей, о которых меня предостерегали сестры. Но не понимала, как нечто столь приятное может быть таким уж скверным. И я не знала, к кому обратиться за разъяснениями. И ничего не могла с собой поделать. Мне хотелось быть с Джейком, прижаться к нему, проникнуть в него и выйти с обратной стороны.

Джейк сжал мою руку и кивнул на зарождающуюся на востоке радугу. Мне показалось, что эти кровоточащие фиолетовые, оранжевые и синие пряди пытаются защитить нас с Джейком и наши чувства. У меня даже руки зачесались, так захотелось все это нарисовать. Я вспомнила свое первое причастие. Священник положил мне на язык маленькую сухую облатку и сказал:

— Тело Христово.

И я послушно ответила:

— Аминь.

Позже я спросила у сестры Елисии, действительно ли облатка является телом Христа, и она ответила, что так и есть, только в это надо очень сильно верить. Она сказала, что мне очень повезло принять его тело в себя, и весь этот радостный и солнечный день я ходила, раскинув руки, в полном убеждении, что Господь во мне и со мной.

Джейк обнял меня за плечи, породив целый поток новых, неизведанных ощущений, и запустил пальцы мне в волосы.

— Я не могу работать, — сказал он. — Я не могу спать. Я не могу есть. — Он потер пальцем верхнюю губу. — Ты сводишь меня с ума.

Я кивнула. Я не могла произнести ни слова. Поэтому я склонилась к его шее и поцеловала ямку у него за ухом. Джейк застонал и оттолкнул меня. Свалившись с ящика, я упала на сырую траву. Он упал сверху и грубо прижался ртом к моим губам. Его рука коснулась моей шеи, скользнула вниз и замерла под грудью. Я чувствовала, как его пальцы касаются изгибов моей плоти. Они сжимались и разжимались, как будто их хозяин пытался взять себя в руки.

— Давай поженимся, — прошептал он.

Меня шокировали не столько его слова, сколько осознание того, что я влюблена в него по самые уши. Я всегда знала, что кроме Джейка мне в этой жизни больше ничего не надо, но теперь поняла, что этот жар внутри будет нарастать и сжигать меня. Чтобы избавиться от него, мне необходимо было полностью отдаться и открыться. Это означало, что Джейк узнает все мои тайны и мою боль, а к этому я была не готова. Но если я буду продолжать встречаться с Джейком, то настанет момент, когда я уже не смогу повернуть обратно.

— Мы не можем пожениться, — ответила я, отталкивая Джейка. — Мне всего семнадцать лет. — Я подняла к нему лицо, но в его глазах увидела лишь собственное искаженное отражение. — Я думаю, нам надо расстаться, — дрожащим голосом закончила я.

Я встала, но Джейк продолжал держать меня за руку. Я ощутила, как в груди зарождается паника. Еще мгновение, и она захлестнет меня с головой.

— Пейдж, — заговорил Джейк, — мы никуда не будем спешить. Я знаю тебя лучше, чем ты сама себя знаешь. Я знаю, что ты хочешь того же, что и я.

— Неужели? — прошептала я, злясь из-за того, что не удается взять себя в руки, и осознавая, что он, по всей видимости, прав. — Так чего же ты хочешь, Джейк?

Джейк встал.

— Я хочу знать, что ты видишь, когда смотришь на меня. — Его пальцы впились в мои плечи. — Я хочу знать твоих любимых музыкантов, а еще — в котором часу ты родилась и чего ты боишься больше всего на свете. Я хочу знать, как ты выглядишь, когда засыпаешь. — Он провел пальцем по линии моего подбородка. — Я хочу быть рядом, когда ты просыпаешься.

На мгновение я представила жизнь, которую он мне предлагал и которая могла стать моей жизнью. Меня окружат смех и тепло большой семьи. Я впишу свое имя в большую семейную библию рядом с его именем. Каждое утро я буду провожать его на работу. Я, как на экране, увидела все то, о чем мечтала. Я задрожала. Я знала, что не имею на это права, потому что понятия не имею, как войти в эту нормальную, надежную семью.

— Ты в опасности, — прошептала я.

Джейк посмотрел на меня так, как будто видел впервые в жизни.

— Ты тоже, — ответил он.


***


В этот вечер я узнала правду о браке своих родителей. Когда я вернулась домой, отец работал в подвале. У меня было тревожно на душе, и я все еще ощущала на своем теле руки Джейка. Я спустилась вниз. Отец склонился над верстаком и сосредоточенно прикручивал какую-то деталь к «медицинской соске» для выдачи детского тайленола и триаминика.

У меня так давно не было мамы, что вдруг оказалось, что мне совсем нетрудно задавать вопросы о любви отцу. Неловкости я не испытывала, зато испытывала опасения, что он расценит мои расспросы как свидетельство вины и отошлет на исповедь. Несколько секунд я разглядывала его светло-русые волосы и янтарные глаза, его ловкие, умелые руки. Мне всегда казалось, что я влюблюсь в кого-нибудь, кто будет похож на папу, но между ним и Джейком не было почти ничего общего. Впрочем, и тот и другой позволяли мне жульничать и благодаря этому выигрывать в кункен. Оба так серьезно относились к любому моему высказыванию, как если бы оно принадлежало госсекретарю Соединенных Штатов. Если мне было плохо, только эти двое могли помочь мне забыть о бедах и горестях. И только в присутствии кого-то из них я готова была поверить в то, что я самая замечательная девушка на земле.

— Как ты узнал, что хочешь жениться на маме? — без всякого вступления поинтересовалась я.

Отец на меня даже не посмотрел. Вместо этого он глубоко вздохнул.

— В то время я был обручен с другой девушкой. Ее звали Пэтти. Пэтти Коннелли. Она была дочерью самых близких друзей моих родителей. Мы все приехали в Штаты из графства Донегол, когда мне было всего пять лет. Мы с Пэтти выросли вместе. Мы вместе голышом плавали в бассейне, мы одновременно подхватили ветрянку. Я сопровождал ее на все школьные балы. Все ожидали, что мы поженимся.

Я подошла и остановилась рядом.

— А как же мама? — напомнила я.

— Примерно за месяц до свадьбы я проснулся и спросил себя, какого черта я делаю. Я не любил Пэтти и не собирался портить из-за нее жизнь. Я позвонил ей и сказал, что свадьба отменяется. Три часа спустя она перезвонила мне и сообщила, что проглотила тридцать таблеток снотворного.

Отец уселся на пыльный зеленый диван.

— Вот ведь история так история! — улыбнулся он, съезжая на свой любимый ирландский диалект. — Мне пришлось отвезти ее в больницу. Я подождал, пока Пэтти промоют желудок, после чего вернул ее родителям. — Отец опустил голову на руки. — Главным же было то, что, ожидая Пэтти, я заглянул в ресторанчик через дорогу от больницы и встретил там твою мать. Она сидела у стойки, и ее руки были перепачканы вишневым пирожным. На ней был топ в красную клетку и белые шорты. Я не знаю, как это объяснить, Пейдж, но наши глаза встретились, и в ту же секунду мир вокруг просто исчез.

Я закрыла глаза и попыталась себе это представить. Я не поверила в то, что все именно так и было. В конце концов, я не слышала маминой версии.

— А потом? — поинтересовалась я.

— А потом мы поженились. Всего через три месяца после знакомства. Твоей маме пришлось нелегко. Некоторые из моих глуховатых тетушек на свадьбе называли ее Пэтти. Ей достались фарфор, хрусталь и столовое серебро, которое выбирала Пэтти, потому что, когда первую свадьбу отменили, многие уже успели купить подарки.

Отец встал и вернулся к соске. Я проводила его взглядом и вспомнила, что когда по праздникам мама ставила на стол посуду в розочках и украшенные золотыми листочками бокалы, то неизменно приходила в дурное расположение духа. Я даже представить себе не могла, как можно жить в гнезде, которое свил для тебя кто-то другой. Быть может, если бы наша посуда была украшена голубыми ободками или геометрическими фигурами, мама нас никогда не оставила бы?

— Так что же случилось с Пэтти? — вслух спросила я.


***


Поздно вечером я почувствовала папино дыхание у себя на виске. Он склонился над постелью, думая, что я сплю.

— Это только начало, — прошептал он. — Я знаю, что это не то, что ты хочешь услышать, но он не тот человек, которому ты посвятишь свою жизнь.

Неслышно ступая, отец вышел за дверь. Но его слова еще долго висели в воздухе. В открытое окно струился душный воздух. Запахло дождем. Я быстро встала и натянула вчерашнюю одежду. Бесшумно сбежав по лестнице, я вышла из дома. Мне незачем было оглядываться, чтобы знать, что отец смотрит мне вслед, прижав ладони к стеклу и наклонив голову.

Я поворачивала за угол, когда на лицо упали первые капли, холодные и тяжелые. Когда я была уже на полпути к заправке Флэннаганов, ветер яростно трепал мои волосы и пытался сорвать куртку с моих плеч. Дождь хлестал меня по щекам и голым ногам с такой силой, что я, наверное, сбилась бы с пути, если бы не проделывала его годами.

Джейк втащил меня внутрь, спасая от бури, и начал целовать мой лоб, мои веки, мои ладони. Он стащил с меня насквозь промокшую куртку и обернул мои волосы лоскутом старой замши. Он не спросил меня, зачем я пришла. Я не спросила его, почему он оказался в гараже. Мы прислонились к поцарапанной дверце старого «шевроле», жадно ощупывая лица друг друга, как будто впервые знакомясь с их линиями и очертаниями.

Джейк повел меня к пригнанной на ремонт машине — внедорожнику «Джип Чероки». За его аквариумными стеклами неистовствовала буря. Джейк через голову стащил с меня рубашку, расстегнул мой бюстгальтер и провел языком по груди, от одного соска до другого. Скользнув руками по моей талии и животу, он расстегнул молнию на юбке и стянул ее через ноги. Я почувствовала руку Джейка на своей груди, а его губы уже прижимались к тонкой ткани моих трусиков и обжигали бедра.

И вот уже на мне ничего нет, и он стоит возле меня на коленях, гладя и ощупывая мое тело, как будто оценивая размеры своей новой собственности.

— Ты прекрасна! — говорит он.

Это звучит тихо, как молитва, а он склоняется надо мной и целует меня. Продолжая целовать меня, он начинает раздеваться. Одновременно он гладит мои волосы, а мне кажется, что меня пронизывают тысячи разноцветных стеклянных нитей. Они натянуты так туго, что я знаю точно — сейчас они не выдержат, они порвутся. Когда Джейк входит в меня, мир вокруг вспыхивает ослепительно белым светом. Затем я вспоминаю о необходимости дышать и двигаться. В момент, когда мир обрушился, я широко открыла глаза. Я не думала ни о Джейке, ни о мгновенной вспышке боли. Я не думала о дурманящем аромате «Мальборо» и помады, пропитавших интерьер джипа. Вместо этого я прищурилась, глядя в обезумевшее ночное небо и ожидая кары Господней.

Глава 12



Николас


Женщины лежали на синем ковровом покрытии, как цепь островков в океане. Их животы вздымались вверх и подрагивали в такт вдохам и выдохам. Николас опоздал на класс Ламазе. Более того, хотя это было уже седьмое занятие из десяти, Николас пришел сюда впервые. Все предыдущие он пропустил из-за занятости на работе. Пейдж настаивала на том, что это необходимо.

— Может, ты и умеешь принимать роды, — убеждала она, — но у врача и помощника роженицы абсолютно разные задачи.

«А какие задачи у отца?» — подумал Николас, но промолчал. Пейдж не признавалась в том, что очень нервничает, но он и сам это видел. И ей было совершенно необязательно знать, что последние несколько месяцев Николас каждую ночь просыпался в холодном поту, охваченный беспокойством за ребенка. Его волновали не роды, он мог их принять с закрытыми глазами. Но что потом? Он никогда не держал на руках младенца. Обходы педиатрических отделений во время практики в счет не шли. Он понятия не имел, как сделать так, чтобы ребенок не плакал. А как помочь ему срыгнуть? А каким он будет отцом, если его почти никогда нет дома? Конечно, с ребенком днем и ночью будет Пейдж, и это его устраивало намного больше, чем необходимость отдавать малыша в ясли. Во всяком случае, так ему казалось. Иногда Николаса охватывали сомнения относительно того, чему Пейдж сможет научить их ребенка. Ведь она сама почти ничего не знает об этом мире. Он подумывал о том, чтобы накупить красочных самоучителей типа «Как заставить ребенка говорить», «101 прием для стимуляции интеллектуального развития вашего малыша», «Путеводитель по развивающим играм и игрушкам», но знал, что Пейдж обидится. Да и вообще идея материнства ввергла Пейдж в такую депрессию, что он пообещал себе не затрагивать острых тем до появления малыша на свет. Николас вцепился в край двери, обводя глазами класс. Ему впервые пришло в голову, что он, возможно, стесняется своей жены.

Она лежала в самом дальнем конце комнаты. Ее волосы рассыпались по ковру, а руки покоились на огромном бугре живота. У всех остальных женщин были партнеры, но Пейдж была одна. Терзаясь угрызениями совести, Николас быстрыми шагами пересек комнату. Он осторожно сел на пол позади нее, а ведущая занятие медсестра подошла к нему, чтобы пожать руку и предложить табличку с именем. НИКОЛАС — значилось на табличке, снабженной изображением улыбающегося пухлощекого младенца.

Медсестра дважды хлопнула в ладоши, и глаза Пейдж распахнулись. Она улыбнулась ему, глядя на него снизу вверх, и он понял, что на самом деле она даже не пыталась расслабиться. Она притворялась. На самом деле она почувствовала его появление чуть ли не раньше, чем он отворил дверь класса.

— Добро пожаловать на занятие для провинившихся мужей, — прошептала она.

Николас откинулся на подушки, которые опознал как атрибуты собственной спальни, прислушиваясь к рассказу медсестры о трех этапах родов и о том, чего следует ожидать в ходе каждого из них. Он подавил зевок. Медсестра показывала будущим роженицам и их мужьям фотографии плода, со скрещенными ручками и ножками продвигающегося по родовым путям. Бойкая белокурая женщина в другом конце комнаты подняла руку.

— Правда ли, что наши роды будут очень похожи на роды наших матерей? — поинтересовалась она.

Медсестра нахмурилась.

— Каждые роды очень индивидуальны, — задумчиво сказала она, — но определенная связь действительно существует.

Николас почувствовал, что сидящая рядом Пейдж напряглась.

— Интересно, — прошептала она.

Внезапно он вспомнил, что накануне вечером вернулся домой из больницы и застал Пейдж в слезах. Она сидела на диване в ночной сорочке без рукавов, несмотря на то что на улице было очень холодно. Слезы катились по ее щекам, а она даже не пыталась их вытирать. Ее нос покраснел, глаза распухли. Николас бросился к ней и обнял, стараясь понять, что происходит.

Продолжая всхлипывать, Пейдж кивнула в сторону телевизора, по которому показывали какую-то пресную рекламу «кодака».

— Я ничего не могу с собой поделать, — пробормотала она. — Это от меня не зависит…

— Николас? — повторила медсестра.

Остальные будущие отцы косились на него и ухмылялись. Пейдж похлопала его по руке.

— Ну давай же, — подбодрила она его. — Это нестрашно.

Медсестра уже протягивала ему нечто, похожее на огромную белую миску, снабженную ремнями и застежками.

— В честь вашего первого занятия, — сказала она, подавая Николасу руку и помогая ему встать. — Это Живот сочувствия.

— О господи! — выдохнул Николас.

— Пейдж носит живот уже семь месяцев, — упрекнула его сестра. — Неужели вы не вытерпите каких-то полчаса?

Николас сунул руки в отверстия, не сводя с медсестры возмущенного взгляда. Вся штука весила тридцать четыре фунта, а в мягком накладном животе что-то непредсказуемо болталось из стороны в сторону. Николас шевельнулся, и что-то твердое вонзилось ему прямо в мочевой пузырь. Медсестра застегнула ремни вокруг его талии и на плечах.

— Попробуйте пройтись, — предложила она.

Николас знал, что она хочет, чтобы он упал. Он осторожно поднимал и опускал ноги, бесстрашно неся перед собой этот странный болтающийся груз и стараясь не обращать внимания на боль в пояснице. Он пересек комнату и с торжествующим видом обернулся к аудитории и Пейдж. Но тут сзади раздался голос медсестры.

— Бегите! — распорядилась она.

Николас расставил ноги пошире и попытался двигаться быстрее. Это скорее походило на какие-то нелепые прыжки, чем на бег. Кое-кто из женщин засмеялся, но лицо Пейдж осталось неподвижным. Медсестра бросила на пол ручку.

— Николас, — опять заговорила она, — вы не могли бы мне ее подать?

Николас попытался потянуться вниз, согнув колени, но жидкость в Животе сочувствия сместилась влево, заставив его потерять равновесие. Он упал на четвереньки и опустил голову.

Все пространство вокруг заполнил хохот. Он звенел у него в ушах, от него вибрировал пол. Николас поднял голову и окинул взглядом всех этих мужей и жен. Одобрительными аплодисментами они благодарили его за представление. И тут он увидел свою жену.

Пейдж сидела очень тихо. Она не улыбалась и не хлопала. На ее щеке блестела серебристая полоска, и он увидел, как она подняла руку, чтобы смахнуть слезу. Она наклонилась вперед и встала на колени, после чего с трудом выпрямилась и подошла к нему.

— У Николаса был очень трудный день, — сказала она. — Мы лучше пойдем.

Она расстегнула пряжки Живота сочувствия и стянула его с плеч мужа. Медсестра подоспела вовремя и подхватила Живот прежде, чем он оказался в руках Пейдж. Николас улыбнулся всем и пошел к выходу вслед за женой. Подойдя к машине, она втиснулась за руль и закрыла глаза, как будто у нее что-то болело.

— Я не могу видеть тебя в таком состоянии, — прошептала она.

Когда она открыла свои ясные небесно-голубые глаза, то смотрела куда-то вдаль, сквозь стоящего перед ней мужа.

Глава 13



Пейдж


Я родила в разгар урагана четвертой категории опасности. Подходил к концу восьмой месяц беременности. Весь день я просидела на диване, чувствуя себя вялой и неповоротливой от жары. По радио то и дело передавали предупреждение о надвигающейся буре. Сезон дождей, идущих с северо-востока, начался на три месяца раньше обычного, что, по мнению синоптиков, представляло собой совершенно аномальное явление. Они советовали населению заклеить окна и набрать в ванну воды. В другое время я бы так и поступила, но сейчас у меня не было на это сил.

Николас вернулся домой только в полночь. К этому времени поднялся сильный ветер, порывы которого напоминали жалобный плач ребенка. Николас разделся в ванной и осторожно, стараясь не разбудить меня, скользнул под одеяло. Но я спала очень чутко, потому что меня беспокоили ноющие боли в спине, и я уже три раза вставала в туалет.

— Прости, — прошептал Николас, когда я пошевелилась.

— Ничего, — успокоила его я, перекатываясь в сидячее положение, — мне не помешает еще раз навестить туалет.

Я встала и почувствовала, что на мои ноги капает вода. Спросонья я решила, что это дождь, каким-то образом проникший внутрь дома.

Прошло еще два часа, и я поняла, что со мной что-то не так. Хотя воды не отошли и вообще все происходило не так, как рассказывали на занятиях по методу Ламазе, стоило мне сесть на постели, как тонкая струйка жидкости начинала стекать по моим ногам.

— Николас, — дрожащим голосом позвала я, — я протекаю.

Николас перевернулся на другой бок и натянул подушку на голову.

— Скорее всего, нарушилась целостность амниотического мешка, — пробормотал он. — У тебя в запасе еще целый месяц. Ложись спать, Пейдж.

Я схватила подушку и швырнула ее через всю комнату. От страха мои внутренности как будто завязались в тугой узел.

— Я не пациентка, черт побери, — крикнула я, — я твоя жена!

Наклонившись вперед, я разрыдалась, а потом встала с постели и зашлепала в ванную. Жжение переползло с поясницы на живот, опоясало его и засело где-то глубоко под кожей. Больно мне не было, во всяком случае пока. Но я узнала это ощущение, которое медсестра на занятиях Ламазе силилась и никак не могла описать. У меня начались схватки. Вцепившись в край умывальника, я уставилась на свое отражение в зеркале. Мои внутренности опять начали завязываться в узел. Невидимые руки сжимали меня изнутри, как будто пытаясь втянуть меня внутрь живота. Это напомнило мне научный фокус, который сестра Беатриса показала нам в одиннадцатом классе. Она закачивала дым в банку из-под пепси-колы, пока в ней совсем не осталось кислорода. Заткнув банку резиновой пробкой, сестра осторожно коснулась ее стенки, тут же втянувшейся внутрь. На наших глазах банка сморщилась, как будто ее раздавила невидимая сила.

— Николас, помоги, — прошептала я.

Пока Николас звонил моему врачу, я начала собирать сумку. До предполагаемого срока родов действительно оставался еще целый месяц. Но я знала, что если бы даже уже наступил май, моя сумка все равно не была бы собрана. Это означало бы, что я смирилась с неизбежным, в то время как я до самой последней минуты до конца не осознавала того, что мне предстоит стать матерью.

На занятиях Ламазе мне рассказывали, что ранние роды длятся от шести до двенадцати часов, что они характеризуются редкими и нерегулярными схватками. Мне также говорили, что если я буду правильно дышать (вдох-два-три-четыре, выдох-два-три-четыре) и представлять себе чистый белый пляж, то смогу контролировать боль во время схваток. Но роды свалились на меня как снег на голову. Схватки все учащались. Интервал между ними уже составлял меньше пяти минут. Они были невероятно болезненными, причем каждая последующая затмевала предыдущую.

Николас сунул в коричневый бумажный пакет из-под покупок мой халат, две футболки, мой шампунь и свою зубную щетку. Потом опустился возле меня на колени.

— Господи боже мой! — прошептал он. — Они повторяются через каждые три минуты.

В машине мне было неудобно, к тому же у меня открылось кровотечение, и каждый раз, когда огромный кулак стискивал мои внутренности, я сжимала руку Николаса. Вокруг бушевал ураган, и его вопли были ничуть не тише моих. Николас включил радио и пел мне песни, на ходу придумывая слова, если не знал их. На пустынных перекрестках он высовывался в окно и с криком «У меня жена рожает!» проносился на мигающий красный свет.

Припарковавшись у женской больницы, он помог мне выбраться из машины, одновременно кляня все на свете: погоду, состояние дорог и тот факт, что в Масс-Дженерал нет родильного отделения. Дождь шел сплошной стеной. Он мгновенно промочил всю мою одежду насквозь, так что она облепила мой живот и я четко видела каждое его сокращение. Николас втащил меня в приемное отделение, где за столом, ковыряясь в зубах зубочисткой, сидела толстая чернокожая женщина.

— Она стоит у вас на учете! — рявкнул Николас. — Прескотт. Пейдж.

Я не смотрела на женщину. Я сидела на пластиковом стуле, скорчившись и обеими руками обхватив живот. Вдруг передо мной возникло круглое темное лицо с янтарными тигриными глазами.

— Милая, ты можешь идти? — спросило лицо.

Я не могла говорить и просто помотала головой. Обладательница лица резко выпрямилась и позвала санитарку с креслом-каталкой. Николас, похоже, несколько успокоился. Меня привезли в один из старых родильных залов.

— Как насчет современного родильного отделения? — поинтересовался Николас. — Я слышал, там красивые шторы, покрывала и прочее.

Мне было уже все равно. Я готова была рожать в пещере на подстилке из сосновой хвои.

— Простите, доктор, — развела руками санитарка. — Мы забиты под завязку. Из-за этого урагана атмосферное давление скачет вверх-вниз, а у женщин почему-то начинают отходить воды.

Всего через несколько минут я оказалась на столе. Справа от меня стоял Николас, а слева акушерка. Ее звали Норин, и я доверяла ей больше, чем собственному мужу, спасшему сотни жизней. Она зашуршала простыней у меня между ног.

— Раскрытие десять сантиметров, — сообщила она. — Вы успели как раз вовремя.

Она вышла из комнаты, оставив меня наедине с Николасом. Я проводила ее взглядом до двери.

— Не волнуйся, Пейдж, — успокоил меня Николас. — Она приведет доктора Тэйер.

Николас положил руку мне на колено и начал осторожно массировать мышцы. Я слышала собственное хриплое дыхание, биение своего сердца. Я посмотрела на Николаса и вдруг совершенно отчетливо поняла, что абсолютно не знаю этого мужчину и что самое худшее еще впереди.

— Не прикасайся ко мне, — прошептала я.

Николас отскочил, и я взглянула в его глаза. В них светились удивление и обида. Впервые в жизни меня обрадовала боль другого человека.

В комнату ворвалась доктор Тэйер. Полы незавязанного халата летели за ней, словно вздымаемые ураганом.

— Так значит, Пейдж, ты решила, что с тебя хватит?

Она присела передо мной, и я ощутила внутри себя ее пальцы. Они что-то ощупывали, расправляли, растягивали. Я хотела сказать ей, что с удовольствием подождала бы еще. Я не хотела иметь дел с этим ребенком. Я предпочла бы остаться беременной до конца своих дней. И вдруг поняла, что это уже не так. Внезапно мне страстно захотелось избавиться от этой тяжести и разрывающей меня боли.

Николас обхватил одну мою ногу, а Норин другую, и я начала тужиться. Я была уверена, что сейчас разорвусь пополам. Свободной рукой Норин держала у меня между ног зеркало.

— А вот и головка, Пейдж, — ворковала она. — Хочешь ее потрогать?

Она взяла мою руку и потянула ее вниз, но я вырвалась.

— Вытащите это из меня! — заорала я.

Я тужилась, и тужилась, и тужилась. Я знала, что вся кровь, какая только есть в теле, прилила к моему лицу. Она горела у меня в щеках и глазах. Наконец я откинулась на приподнятую часть стола.

— Я не могу, — простонала я. — У меня ничего не получится.

Николас склонился ко мне и что-то прошептал, но я слышала только приглушенные голоса Норин и доктора Тэйер. Что-то насчет реанимационной бригады, о том, что ребенок застрял в родовых путях. И вдруг я вспомнила книгу, которую читала во время своей первой беременности. Легкие… В конце восьмого месяца заканчивается формирование легких плода.

Даже если моему малышу удастся выбраться наружу, он не сможет дышать!

— Еще разок, Пейдж, — попросила доктор Тэйер, и я подулась изо всех сил, вложив в это всю оставшуюся у меня энергию.

Я вдруг отчетливо ощутила нос. Нет, не нос, а крошечный острый носик, прижатый к моей запечатанной плоти. «Вылезай!» — подумала я, а доктор Тэйер улыбнулась.

— Голова уже снаружи, — сообщила она.

Все остальное вышло очень легко: плечи и толстая фиолетовая пуповина. И вот уже у меня между ног заходится в крике длинное тощее существо. Мальчик. Как ни странно, но для меня это стало шоком. Несмотря на все, что мне говорили, я продолжала надеяться, что у меня родится девочка. Я смотрела на ребенка и пыталась понять, как он умещался внутри. Врачи унесли новорожденного, и Николас ушел вместе с ними.

Прошло как минимум полчаса, прежде чем мне позволили дотронуться до сына. Мне сообщили, что у него просто великолепные легкие. Ребенок был худым, но здоровым. У него были характерные для всех новорожденных черты: плоское лицо индейца, черный пушок на голове, темные глаза. Он поджимал похожие на горошины пальцы на ногах и стискивал кулаки. На животе у него было красное родимое пятно, напоминающее стилизованное число двадцать два.

— Наверное, это личная печать его неонатолога, — улыбнулся Николас.

Николас поцеловал меня в лоб, вглядываясь в меня широко открытыми небесно-голубыми глазами. Я уже успела пожалеть обо всем, что тут наговорила.

— Четыре часа, — улыбнулся он. — Ты очень любезна, все сделала вовремя. Я даже успеваю на утренний обход.

— Рада стараться, — прошептала я.

Николас коснулся открытой ладошки младенца, и его пальчики тут же закрылись, как лепестки маргаритки на заходе солнца.

— Четыре часа — это чертовски быстро для первого ребенка, — добавил Николас.

«Это не первый ребенок», — чуть было не вырвалось у меня. Глядя на требовательное личико своего сына, я подумала, что сейчас это, наверное, не имеет значения.

Рядом со мной доктор Тэйер делала записи в медицинской карте.

— Фамилия Прескотт, — уточнила она. — Вы уже выбрали имя?

Я подумала о своей маме, которую звали Мэй О’Тул. Где она сейчас? Знает ли она, что у нее родился внук? Что, если у этого малыша будут ее глаза, ее улыбка, ее горести?

Я посмотрела на Николаса.

— Макс, — ответила я. — Его зовут Макс.


***


Николас уехал в Масс-Дженерал, к своим пациентам, и мы с Максом остались вдвоем. Я неловко держала его на руках, а он кричал и размахивал руками и ногами. Мне казалось, что у меня отбиты все внутренности. Я едва могла пошевелиться. Мне казалось, что в настоящий момент я не самая лучшая нянька для Макса.

Когда я включила телевизор над кроватью, Макс ненадолго затих. Мы вместе слушали, как под рев ветра за стенами больницы репортеры описывают самый настоящий конец света.

В какое-то мгновение я заметила, что Макс смотрит на меня так внимательно, как будто он меня уже где-то видел, но никак не может припомнить, где именно. Я тоже начала его разглядывать: сморщенная шея, щеки в красных пятнах, неопределенного цвета глаза, припухшие веки. Я не понимала, как этот ребенок мог появиться на свет из меня. Я ожидала прилива материнской любви. Считалось, что связь с ребенком появляется сразу после родов, после чего уже ничто не может разлучить мать и дитя. Но я смотрела на чужого и незнакомого человечка. Спазм в горле показался мне более мучительным, чем то, что мне только что пришлось пережить, и я сразу все поняла. Я просто оказалась не готова. Я могла бы полюбить этого младенца, но мне был необходим этот последний месяц беременности. Мне было в этом отказано, и ничто не могло повернуть время вспять.

— Ты должен это знать, — прошептала я. — Вряд ли из меня получится хорошая мама.

Он прижал кулачок к моему сердцу.

— У тебя есть одно преимущество, — продолжала я. — Я боюсь тебя больше, чем ты меня.


***


В этой больнице роженицам предоставлялась возможность частичного совместного пребывания с новорожденным. Ребенок мог находиться с матерью целый день, а вечером, перед сном, медсестра забирала пластиковую кроватку с новорожденным в детское отделение. Если роженица хотела кормить грудью, малыша приносили ей, когда он просыпался. Норин сказала мне, что это оптимальное решение.

— Ты получаешь возможность отдохнуть, — разъяснила она, — и в то же время не упускаешь эти совершенно особые первые дни.

Мне хотелось сказать ей, что я не буду возражать, даже если Макс будет в детском отделении целый день. Я понятия не имела, как вести себя с новорожденным. Я положила его на край кровати и развернула одеяльце. Меня изумила длина его ног и бледных голубоватых ступней. Когда я попыталась снова его запеленать, у меня ничего не вышло, и Макс мигом распеленался. Я нажала кнопку вызова, вошла Норин, и спустя несколько мгновений я держала в руках тугой сверток. Я решила положить его в кроватку. Я знала, что младенцев не кладут на живот — это травмирует пуповину. На спину их тоже нельзя класть — это грозит синдромом внезапной детской смерти. Поэтому я хотела положить его на бок. Но края кроватки оказались слишком высокими и положить его аккуратно у меня не получилось. В последнее мгновение сверток выскользнул у меня из рук и плюхнулся на мягкий матрасик. Макс тут же поднял крик.

— Прекрати! — потребовала я, но его глаза превратились в щелки, а губы сложились в гневную красную букву «О».

Я беспомощно смотрела, как он извивается у меня на руках. Его туго спеленатые ноги напоминали хвост русалки, которым он размахивал изо всех сил. Боковым зрением я видела, что мимо палаты проходят медсестры, но ни одна из них не пришла мне на помощь.

— Ну пожалуйста, не надо! — взмолилась я.

На мои глаза навернулись слезы. Я вскинула Макса на плечо, где он мгновенно вцепился мне в волосы и затих.

В палату опять вошла Норин.

— Он хочет есть, — сказала она. — Попробуй его покормить.

Я тупо посмотрела на нее, и она помогла мне устроиться на кровати. Затем она положила мне на колени подушку, а на подушку Макса. Она развязала тесемки на плече больничной рубашки и показала, как держать грудь, чтобы Макс смог взять в рот сосок, который показался мне коричневым и совершенно незнакомым.

— Он еще не умеет сосать грудь, — пояснила она, — поэтому тебе придется его научить.

— Ага, — кивнула я, — слепой ведет слепого.

Но десны Макса захлопнулись на моем соске с такой силой, что от боли у меня брызнули слезы из глаз.

— Это, наверное, неправильно, — пробормотала я, вспомнив дам из рекламы молочных смесей. Они смотрели на своих младенцев так умильно, как будто держали в объятиях младенца Иисуса. — Это слишком больно.

— Больно? — переспросила она.

Я кивнула.

— Значит, он все делает правильно. — Она погладила его по щеке, как будто он ей уже нравился. — Пусть потрудится еще немного. Пока он получает молозиво. Молоко появится только через несколько дней. — Она объяснила, что соски постепенно загрубеют и уже не будут так болеть. — Сейчас я принесу тебе мокрые чайные пакетики, — пообещала она, выходя из палаты. — Они снимают боль. После кормления положишь их на соски.

Норин вышла, а я перевела взгляд на туманный мир за исхлестанным дождем окном. Едва сдерживая слезы, я ждала, пока мой сын насытится.


***


Посреди ночи незнакомая медсестра вкатила в комнату кроватку с Максом.

— А кто тут у нас проголодался? — жизнерадостно проворковала она.

Я с трудом стряхнула с себя густое облако сна и потянулась к Максу. Во сне я видела маму, но, когда губы Макса впились в мою грудь, ее облик растаял.

Мне казалось, что мое тело налито свинцом. Каждая клеточка молила об отдыхе, глаза закрывались. Я была уверена, что вот-вот засну и уроню Макса на пол, в результате чего он ударится головой о кафель и умрет. Я часто моргала, пытаясь проснуться, хотя по-прежнему ничего перед собой не видела. Наконец губы Макса обмякли и я смогла позвать медсестру.

Скрип колес кроватки еще не стих за дверью, а передо мной уже снова возникло мамино лицо. Мне было два или три года, когда отец подарил ей на день рождения комнатный цветок или, скорее, деревце. Это был высокий темно-зеленый куст в большом пластиковом горшке. Среди пучков листьев виднелись яркие оранжевые шарики. Когда отец вручил ей подарок, она прочитала открытку вслух, хотя кроме меня в кухне больше никого не было. «С днем рождения, Мэй, — гласил текст на открытке. — Я тебя люблю». Подписи не было, или мама ее просто не прочитала. Она поцеловала отца, он улыбнулся и ушел в мастерскую.

Мы остались вдвоем. Мама постучала открыткой по столу, а потом разрешила мне поиграть с ней.

— Что же мне делать с этим растением? — вслух спросила она, по своему обыкновению обращаясь ко мне, как к взрослой собеседнице. — Он ведь знает, что я способна его только уничтожить.

Она потянулась к шкафчику над холодильником, где в никогда не используемом ведерке для льда у нее были спрятаны сигареты. Отец не знал, что она курит. Я это понимала, несмотря на свой нежный возраст. Мама всегда старательно прятала сигареты, а когда курила, вид у нее был невероятно виноватый. Окурок и пепел неизменно отправлялись в унитаз, после чего она опрыскивала кухню освежителем воздуха с ароматом корицы. Я не знаю, почему она так скрывала от него свое курение. Возможно, это, как и многое другое, было для нее своеобразной игрой.

Вытащив из помятой пачки сигарету, она сунула ее в рот, прикурила и глубоко затянулась. Выпустив дым изо рта, она перевела взгляд на меня. Я сидела на полу и играла с кубиками и своей любимой куклой. Это была тряпичная кукла с обучающими застежками на пуговицах и молнией. Одета кукла была в десять слоев ярких хлопчатобумажных одежек. Мне удавалось все, кроме шнурков на туфлях куклы. Пепел с сигареты упал кукле на лицо. Я подняла голову и увидела красное кольцо маминых губ позади сжимающих сигарету пальцев.

— Две недели, — сказала она, кивая на апельсиновое дерево. — Эта штука умрет ровно через две недели. — Она потушила сигарету в кухонной раковине и вздохнула. — Видишь ли, малышка, — доверительно прошептала она, — я вообще ни о ком и ни о чем не умею заботиться.

Подхватив меня на руки, она понеслась по кухне, распевая веселую польку и одновременно уничтожая следы своего преступления, то есть курения. Я заливалась смехом в полном восторге оттого, что у нас с ней есть общие секреты…

Из коридора донесся скрип колес кроватки, и я поняла, что в палате сейчас появится Макс. Он заливался плачем.

— С трудом верится в то, что они опасались за его легкие, — заметила медсестра, вручая мне ребенка.

Я не сразу протянула к нему руки. Несколько мгновений я раздраженно смотрела на это ненасытное существо, дважды за одну ночь отнявшее у меня маму.

Глава 14



Пейдж


Когда Бог решил меня наказать, он услышал мои молитвы. Целый год я провела в объятиях Джейка. Этого оказалось достаточно, чтобы я поверила в то, что имею на это полное право. Теперь я часто проводила вечера с семейством Флэннаган, вместе со всеми аплодируя отцу Джейка, распевающему старинные гэльские песни, и младшим детям, увлеченно танцующим джигу. Меня приняли в Род-Айлендскую школу дизайна, и Джейк пригласил меня в ресторан, чтобы отпраздновать это событие. В этот же вечер, когда мы снова сплели воедино наши разгоряченные тела, Джейк сказал, что будет ждать меня до окончания колледжа или аспирантуры либо вообще до скончания века — сколько потребуется.

В мае я слегла с гриппом. Это было очень странно, потому что вся школа переболела им еще в начале января. Тем не менее все симптомы совпадали: слабость, озноб и рвота. Джейк приносил мне букеты вереска, сорванного на обочине дороги, и фигурки, которые делал на работе из проводов и банок из-под колы.

— Ты выглядишь просто кошмарно, — сообщал он, прежде чем наклониться и поцеловать меня.

— Не делай этого, — протестовала я. — Ты можешь заразиться.

Джейк только улыбался.

— Я? — переспрашивал он. — Я неуязвим.

На пятое утро я ввалилась в ванную и бросилась к унитазу. Меня в очередной раз вырвало. И тут я услышала шаги отца за дверью. Он немного постоял, а затем начал спускаться по лестнице. Впервые за много дней я взглянула в зеркало и увидела бледное изможденное лицо призрака с красными глазами и потрескавшимися губами. В это мгновение я поняла, что это не болезнь, а беременность.

Я заставила себя одеться в школьную форму и спуститься в кухню. Отец ел кукурузные хлопья с молоком, глядя на стену перед собой, как будто там было что-то такое, чего я не видела.

— Папа, мне уже лучше, — объявила я.

Отец поднял глаза, в которых промелькнула какая-то неуловимая эмоция. Облегчение, что ли? Он кивнул на соседний стул.

— Садись и поешь, — предложил он. — Или тебя сдует ветром.

Я улыбнулась и села за стол, стараясь отрешиться от запаха хлопьев. Я сосредоточилась на голосе отца, на его речи, пересыпаемой звуками и словечками далекой Ирландии. «Ах, Пейдж, — любил говорить он, — мы обязательно поедем в Ирландию. Это единственное место на земле, где воздух чист и прозрачен, как хрусталь, а холмы накрыты волшебным ковром изумрудной зелени, пронизанной синими ручьями». Я потянулась к коробке с хлопьями и съела несколько штук прямо из коробки. В отличие от папы я знала: пути назад не бывает.

Хлопья показались мне не кукурузными, а картонными. Я смотрела на отца и пыталась понять, что именно ему известно. На мои глаза навернулись слезы. Отец возлагал на меня столько надежд, а я его опозорила.

В школе я безмолвно переходила из класса в класс и даже вела конспекты, не слыша ничего из того, что рассказывали учителя. После уроков я побрела к Джейку в гараж. Склонившись над мотором «тойоты», он менял свечи зажигания. При виде меня он улыбнулся и вытер руки о джинсы. В его глазах я увидела ожидающую меня жизнь.

— Я вижу, ты в порядке, — продолжая улыбаться, произнес он.

— Это не совсем так, — отозвалась я.


***


Чтобы сделать аборт, мне не требовалось разрешение родителей. Я не хотела, чтобы отец знал о том, что я натворила, поэтому совершила самый большой в своей жизни грех в сотне миль от родного города. Об этой клинике в городе Расин, штат Висконсин, узнал Джейк. Это было достаточно далеко от Чикаго, чтобы нас никто не узнал и не распустил по городу ядовитые сплетни. Ближайший свободный день оказался четвергом 3 июня. Когда Джейк сообщил мне о существующей в клинике очереди, я не поверила своим ушам.

— Неужели столько женщин мечтают об аборте? — прошептала я.

Самым трудным оказалось дождаться назначенного дня, до которого оставалось несколько недель. Мы с Джейком не занимались любовью, как будто пытаясь себя наказать. Но мы встречались каждый вечер. Я сидела у него на коленях, а он прижимал ладони к моему животу, как будто там было нечто, что он мог ощутить.

В наш первый вечер мы несколько часов бродили по городу.

— Давай поженимся, — снова предложил Джейк.

Но я не хотела вступать в брак из-за ребенка. В любой семье неизбежны ссоры или размолвки. Вольно или невольно мы стали бы обвинять малыша во всех своих бедах. Кроме того, я собиралась поступать в колледж. Я хотела стать художницей. Я так и сказала Джейку.

— Мне всего восемнадцать лет, — напомнила я ему. — Я не могу сейчас стать матерью.

«Я не знаю, смогу ли вообще когда-нибудь ею стать», — хотелось добавить мне.

Джейк с усилием сглотнул и отвернулся.

— У нас будут другие дети, — пробормотал он, смиряясь с неизбежным.

Он поднял лицо к небу, и я знала, что там, среди звезд, он, как и я, видит лицо нашего нерожденного ребенка.

Утром 3 июня я встала очень рано. Когда я выскользнула из дома, не было еще и шести часов. Я пешком дошла до церкви Святого Кристофера, молясь о том, чтобы не встретить отца Дрэхера или служку, тоже учившегося в школе Папы Пия. Я встала на колени в последнем ряду скамей и начала разговаривать со своим двенадцатинедельным ребенком.

— Милый мой, — шептала я, — любимый, хороший мой…

Я говорила ему ласковые слова, зная, что он их никогда не услышит.

Я не пошла на исповедь, вспомнив свою бывшую подругу Присциллу Дивайн. «Не все можно говорить священникам», — наставляла она меня. Вместо исповеди я начала мысленно молиться Деве Марии. Наконец слова молитвы в моем мозгу слились в одно целое с моей болью, и я уже не могла понять, где заканчивается одно и начинается другое.

По дороге в Расин мы с Джейком даже не прикасались друг к другу. За окнами автомобиля мелькали зеленые луга, фермы и толстые пятнистые Хольштайны. Джейк следовал указаниям, которые ему дали по телефону, время от времени вслух произнося название того или иного шоссе. Я опустила стекло и закрыла глаза. Перед моим внутренним взором продолжали чередоваться зеленый, черный и белый цвета — равнина, затейливо украшенная кисточками молодых початков кукурузы.

Мы подъехали к непримечательному серому зданию, вход в которое располагался с обратной стороны. Джейк помог мне выйти из машины и повел к двери, но оказалось, что пробраться к ней непросто — ее окружала толпа разгневанных пикетчиков. Они были одеты в черные плащи, забрызганные красной краской, а в руках держали плакаты с надписью «УБИЙСТВО». Увидев нас с Джейком, они бросились к нам, тараторя какую-то галиматью, из которой я не могла понять ни слова. Джейк обнял меня за плечи и втолкнул внутрь.

— Господи Иисусе! — выдохнул он.

В приемной нас встретила невысокая белокурая женщина с усталыми глазами. Она дала мне белую карточку и попросила занести в нее личные данные.

— Оплата вперед, — сообщила она, и Джейк послушно извлек из кармана бумажник, а из него триста долларов, которые накануне вечером взял в кассе отцовского гаража.

Он назвал это авансом и попросил меня не беспокоиться.

Женщина на мгновение куда-то исчезла. Я огляделась. Мы находились в просторной комнате с белыми стенами без единого постера. На стульях вдоль стен сидели люди, в основном женщины. Их было не меньше двадцати человек, и все они держались так, как будто забрели сюда по ошибке. На низких столиках лежали старые потрепанные журналы. В углу стояла картонная коробка с пластмассовыми кубиками и куклами из «Улицы Сезам». Так, на всякий случай. Но играть с ними было некому.

— Сегодня мы немного зашиваемся. — Передо мной уже снова стояла белокурая женщина. Она протянула мне розовый информационный листок. — Если хотите, можете немного погулять. Раньше чем через два часа вас не пригласят.

Джейк кивнул, и мы послушно поплелись к выходу. На этот раз пикетчики расступились и, решив, что мы передумали, начали нас громогласно поздравлять. Мы поспешно вышли с парковки и прошли три квартала.

— Я совершенно не знаю Расин, — вдруг заговорил Джейк. — А ты?

Я покачала головой.

— Мы можем ходить кругами, — предложила я, — а можем просто пойти прямо, следя за временем.

Но клиника располагалась в очень странном месте, и хотя Расин был совсем небольшим городком, мы прошли несколько миль, не увидев ничего, кроме нескольких ферм, заводика по очистке сточных вод и полей, на которых не было ни единой коровы. Наконец мы подошли к небольшой игровой площадке, которая выглядела очень странно в этом городе, где мы до сих пор не увидели ни одного жилого дома. Тут были качели с матерчатыми сиденьями, муравейник, рукоход и крашеный деревянный шестигранник, который можно было вращать, как карусель. Джейк взглянул на меня и впервые за целый день улыбнулся.

— Догоняй! — крикнул он и бросился бежать к качелям.

Но у меня не было сил. Я так устала. Мне сказали, чтобы я сегодня утром ничего не ела. Да и вообще, приехав сюда, я почувствовала, что все мое тело потяжелело, как будто налилось свинцом. Я шла за Джейком медленно и осторожно, словно боялась что-то уронить или расплескать. Я села на качели, соседние с теми, на которых уже раскачивался Джейк. Хрупкая металлическая конструкция тряслась и грозила вырваться из земли, а ноги Джейка, казалось, задевали низкие темные тучи. Наконец, взлетев под небеса, он оттолкнулся от сиденья, изогнув спину, пролетел по воздуху и приземлился в песок.

— Твоя очередь, — вставая и отряхиваясь, предложил он.

Я покачала головой. «Мне бы его энергию!» Как же мне хотелось, чтобы все это уже осталось в прошлом и я могла сделать то, что только что сделал Джейк.

— Подтолкни, — попросила я, и Джейк стал позади и принялся меня раскачивать.

Он толкал меня так сильно, что я зависала в горизонтальном положении, вцепившись в цепи и глядя в затянутое тучами небо. Но в следующее мгновение я уже летела снова к земле.

Джейк взобрался на рукоход и зацепился за него коленями, кривляясь и почесывая подмышки. Потом он усадил меня на карусель.

— Держись! — скомандовал он.

Я прижалась лицом к гладкой зеленой поверхности, а Джейк начал раскручивать карусель. Я подняла голову и почувствовала, что она болтается на шее от сумасшедшей центробежной силы. Я засмеялась, пытаясь разглядеть в слившемся в одну сплошную полосу окружающем мире лицо Джейка. Мои внутренности тоже вращались, и я уже не знала, где верх, где низ. Я слышала хриплое дыхание Джейка и продолжала смеяться. Я смеялась так сильно, что не заметила, как перешла какую-то грань и начала плакать.


***


Я не почувствовала ничего, кроме горячего света, заливающего чистую белую комнату, и прохладных рук медсестры. Откуда-то издалека доносился звон инструментов. Потом меня отвезли в палату и дали какие-то пилюли. Я то засыпала, то просыпалась. Когда я окончательно пришла в себя, рядом со мной стояла хорошенькая и совсем молоденькая медсестра.

— Вы здесь одна? — спросила она.

«Да, теперь одна», — подумала я.

Много позже ко мне зашел Джейк. Он не произнес ни слова. Он просто наклонился и поцеловал меня в лоб, как иногда делал до того, как мы стали любовниками.

— Ты как, в порядке? — спросил он.

И в тот момент, когда он заговорил, я увидела над его плечом образ ребенка. Я увидела его так же отчетливо, как лицо самого Джейка. И по его затуманенным глазам я поняла, что он видит рядом со мной то же самое.

— В порядке, — ответила я и поняла, что мне придется уехать.

Когда Джейк привез меня домой, отец еще не вернулся с работы. Джейк помог мне лечь в постель, присел на край кровати и взял меня за руку.

— До завтра, — прошептал он, но остался сидеть.

Мы с Джейком всегда умели разговаривать, не произнося ни слова. Я думаю, что в окружающей тишине он услышал то же, что и я. Мы не увидимся завтра. Мы вообще больше никогда не увидимся. Мы не поженимся, и у нас не будет других детей, потому что каждый раз, когда мы будем смотреть друг на друга, мы будем видеть воспоминание о совершенном сегодня преступлении.

— Завтра, — эхом откликнулась я.

В горле у меня стоял тугой ком.

Я знала, что где-то в небесах над нами смеется Господь. Он отнял у меня половину моего сердца, единственного человека во всем мире, который знал меня лучше, чем знала себя я сама, и сделал то, что не смог бы сделать больше никто. Вручив нас друг другу, он привел в действие силы, которые только и могли нас разлучить. В этот день я утратила свою религию. Я знала, что после содеянного мне уже никогда не попасть на небеса. И если даже когда-либо состоится Второе пришествие, я уже не смогу сказать, что Иисус умер за мои грехи. Но внезапно, на фоне всего, что со мной случилось, это обстоятельство показалось мне совершенно незначительным.

Джейк гладил меня по руке, утешая обещаниями, которые ему никогда не суждено было исполнить, а в моей голове уже зрел план. Я понимала, что не смогу жить в Чикаго, где Джейк будет совсем рядом. И еще мне не удастся долго скрывать свой позор от отца. Я решила, что должна исчезнуть сразу после окончания школы.

— И все-таки я не поступлю в колледж. — Я произнесла эти слова вслух. Предложение повисло в воздухе, и я молча смотрела на черные печатные буквы. — Не поступлю…

— Что ты сказала? — переспросил Джейк.

Он смотрел на меня, и в его глазах я видела боль сотен поцелуев и ощущала целительную силу его объятий.

— Ничего, — покачала я головой. — Ничего.

Через неделю, сразу после выпуска, я собрала рюкзак и написала папе записку. «Я тебя люблю», — говорилось в записке. Я села в автобус, из которого вышла в Кембридже, штат Массачусетс. Я выбрала этот город за то, что где-то очень далеко, за океаном, у него был тезка. Детство осталось позади.

Проезжая через Огайо, я сунула руку в рюкзак в поисках апельсина. Но моя рука нащупала и извлекла на свет незнакомый потрепанный желтый конверт. На нем печатными буквами было написано мое имя. Я вскрыла конверт и прочитала старинное ирландское благословение, которое я миллион раз видела на стене в комнате Джейка. Только там оно было вышито крестиком на выцветшем клочке голубой ткани.

Пусть дорога ляжет тебе под ноги,

Пусть попутный ветер всегда дует тебе в спину,

Пусть солнце теплыми лучами согреет твое лицо,

Пусть дожди оросят твои поля,

И пока мы будем в разлуке,

Пусть Господь хранит тебя от всех бед.

Глядя на эти строки, написанные аккуратным и округлым почерком Джейка, я начала плакать. Я и представить себе не могла, как и когда он положил мне в рюкзак этот желтый конверт. В тот последний вечер в моей комнате, который мы провели вместе, я так и не заснула, пока он не ушел. Больше мы не встречались. Значит, уже тогда он знал, что я уеду из Чикаго, что я его брошу.

Я смотрела в запотевшее окно автобуса и пыталась представить себе лицо Джейка. Все, что я видела, это гранитный бордюр незнакомого шоссе. Образ Джейка таял вдали. Я провела пальцами по строчкам, разгладила листок бумаги на колене. Этими словами Джейк отпускал меня от себя, и это доказывало, что он понимал причины моего поступка лучше, чем понимала их я. Я была уверена, что бегу от того, что со мной случилось. И только через несколько дней, когда я встретила Николаса, я поняла, что бежала к тому, что ожидало меня впереди.

Глава 15



Николас


Николас наблюдал за тем, как его жена превращается в привидение. Она почти не спала, потому что Макс требовал грудь каждые два часа. Она боялась оставить его даже на минуту и поэтому принимала душ только через день. Ее волосы были похожи на спутанную пряжу, а под глазами залегли темные круги. Ее кожа стала тонкой и какой-то прозрачной. Иногда Николас протягивал к ней руку только для того, чтобы коснуться ее и убедиться, что она не растает, как облачко.

Макс беспрестанно плакал. Николас не понимал, как Пейдж удается безропотно выносить этот громкий визг над своим ухом. А она уже как будто его и не замечала. Впрочем, в последнее время она вообще почти ничего не замечала. Прошлой ночью Николас обнаружил ее в детской. Она стояла в полной темноте и смотрела на барахтающегося в кроватке Макса. Николас замер у двери. При виде жены и сына у него к горлу почему-то подступил комок, который ему никак не удавалось сглотнуть. Он неслышно подошел к Пейдж и коснулся ее плеча. Она обернулась, и Николас едва не отшатнулся, пораженный выражением ее глаз. В них не было нежности, любви или заботы. В ее взгляде застыл вопрос, как будто ей не удавалось понять, что Макс вообще тут делает.

Николас провел в стенах больницы двадцать часов подряд и теперь едва держался на ногах. По дороге домой он снова и снова представлял себе три вещи: массажный душ, тарелку горячих феттуччине и кровать. Но, выйдя из машины, даже сквозь плотно закрытые окна и двери он услышал истошные вопли своего сына. Этого хватило, чтобы остатки сил покинули его. Он нехотя поднялся на крыльцо.

Пейдж стояла посередине кухни. Одной рукой она удерживала на плече Макса, в другой держала соску, а ухом прижимала к плечу телефонную трубку.

— Нет, вы меня не поняли, — говорила она. — Я не хочу, чтобы вы ежедневно приносили нам «Глоуб». Для нас это слишком дорого.

Николас неслышно подошел сзади и снял младенца с ее плеча. Она не видела мужа, но отдала свое дитя без малейшего сопротивления. Макс икнул и срыгнул Николасу на рубашку.

Пейдж повесила трубку. Она обернулась к Николасу, глядя на него с таким восхищением, как будто он был сделан из цельного слитка золота. Сама она все еще была одета в ночную рубашку.

— Спасибо, — прошептала она.

Николас отлично знал клиническую картину и причины послеродовой депрессии. Он попытался вспомнить, какой курс лечения считается самым эффективным. Он знал, что состояние его жены объясняется гормональными сдвигами, но решил, что моральная поддержка ей не повредит, а только поможет скорее прийти в себя.

— Понятия не имею, как тебе это удается, — улыбнувшись, сказал он.

Она опустила глаза.

— Ничего мне не удается, — пробормотала она. — Он все время кричит. Он никогда не наедается, а я так устала. Я просто не знаю, что делать.

Ее слова как будто послужили для Макса сигналом, и он снова заорал. Пейдж выпрямилась. По промелькнувшему в ее глазах отчаянию Николас понял, что она держится из последних сил. Она натянуто улыбнулась и, перекрикивая вопли Макса, спросила:

— А как прошел твой день?

Николас огляделся. На обеденном столе громоздились подарки Максу от его коллег. Некоторые из них еще даже не были распакованы. На полу валялись ленты и бумага. Возле раковины стояли грязный молокоотсос и открытый стаканчик с йогуртом. Грязные стаканы подпирали три книги по уходу за ребенком, открытые на главах: «Плач» и «Первые недели». В детском манеже лежала кипа рубашек, которые Николас просил Пейдж отвезти в прачечную. Он покосился на жену. О феттуччине можно забыть.

— Послушай, почему бы тебе не прилечь на часок-другой? — предложил он. — А я пока присмотрю за ребенком.

Пейдж обессиленно прислонилась к стене.

— Ты это серьезно? — прошептала она.

Николас кивнул, свободной рукой подталкивая ее в направлении спальни.

— Что с ним надо делать? — поинтересовался он.

Пейдж замерла на пороге кухни. Она медленно обернулась, подняла брови и вдруг откинула голову назад и расхохоталась.


***


Через два дня после рождения Макса Фогерти вызвал Николаса к себе в кабинет. Он протянул ему подарок, который выбрала для Макса Джоан, — детский монитор. Николас, несмотря на всю смехотворность этой штуковины, поблагодарил шефа. Но откуда было Фогерти знать, что в крохотном доме Николаса и Пейдж просто нет места, куда бы не донеслись оглушительные крики Макса.

— Присаживайся, — пригласил Фогерти, демонстрируя непривычную любезность. — Насколько я могу судить, отдых тебе не помешает.

Николас с облегчением плюхнулся в огромное кожаное кресло и провел руками по гладким потертым подлокотникам. Фогерти прошелся по кабинету и наконец присел на угол стола.

— Я был ненамного старше тебя, Николас, когда у нас родился Александр, — заговорил он. — Но я тогда повел себя несколько безответственно. Я уже ничего не могу изменить, но тебе предоставляется возможность все сделать правильно и сразу.

— Что сделать? — уточнил Николас.

Его раздражал Фогерти и его дурацкие туманные намеки.

— Ты должен отстраниться, — сообщил ему Фогерти. — Не упускай из поля зрения тот факт, что люди за стенами твоего дома также зависят от тебя и твоей работоспособности, от твоего запаса энергии. Не позволяй себе идти на компромиссы.

Николас вышел от шефа и тут же отправился в женскую больницу навестить Пейдж и Макса. Он держал на руках сына, ощущая его нежное дыхание и пытаясь осознать тот факт, что они вместе с Пейдж создали живое и мыслящее существо. Он мысленно обозвал Фогерти ханжой и старым дураком… А потом Пейдж с Максом приехали домой, и отныне Николас спал, накрыв голову подушкой в тщетной попытке заглушить крики Макса и его громкое чмоканье. Пейдж столько раз ложилась и снова вставала к Максу, что в конце концов Николас не выдержал.

— Пейдж, я так больше не могу! — взмолился он. — У меня на семь утра назначено тройное шунтирование.

Несмотря на все предостережения Фогерти, Николас видел, что его жена находится на грани отчаяния. Он привык воспринимать ее как образчик силы и самообладания. Чтобы помочь ему окончить Гарвард, она работала на двух работах, умудряясь наскрести достаточно денег для бесконечных выплат процентов по бесконечным кредитам. Еще раньше она оставила свою прежнюю жизнь, чтобы начать все с чистого листа в Кембридже. Трудно было представить, что крохотный младенец оказался способен вывести Пейдж из равновесия.


***


— Отлично, приятель, — бормотал Николас, неся орущего Макса к дивану. — Ты хочешь поиграть?

Он заметил торчащую между подушками погремушку и потряс ее перед личиком сына. Макс ее как будто и не увидел. Он продолжал дрыгать ногами и размахивать крошечными красными кулачками. Николас попытался покачать его на колене. Это тоже не помогло.

— Давай попробуем что-нибудь другое, — предложил он Максу.

Дотянувшись до пульта дистанционного управления, он включил телевизор и начал листать каналы. Быстрая смена цветов, похоже, подействовала на Макса успокаивающе, и он, как сонный щенок, задремал прямо на груди Николаса.

Николас улыбнулся. Это оказалось не так уж и трудно.

Осторожно просунув одну руку под ножки Макса, а вторую под его спину, Николас встал и направился в детскую. Он бесшумно миновал закрытую дверь спальни. Если ему удастся уложить Макса, он, возможно, успеет принять душ до того, как малыш снова проснется.

Не успела голова Макса коснуться мягкого матрасика, как он издал истошный вопль.

— А, черт! — воскликнул Николас, выхватывая младенца из кроватки.

Он начал покачивать его, прижав к груди.

— Тихо, тихо, — шептал он. — Все хорошо.

Продолжая баюкать Макса, Николас подошел к пеленальному столику и принялся изучать расположение памперсов, пеленок и бутылочек с кукурузным крахмалом. Он положил Макса на стол и с громким треском отклеил края липучек от подгузника. Макс снова поднял крик, его лицо стало похоже на помидор, и Николас заспешил. Он поднял переднюю часть подгузника, но, увидев струю мочи из покрасневшего, совсем недавно обрезанного пениса, поспешно вернул ее на место. Николас сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, одной рукой заткнув ухо, а второй придерживая извивающееся тельце сына. Затем он выкинул старый подгузник, заменив его свежим. Застегнуть подгузник правильно у него не получилось, но ему было уже все равно.

Он трижды застегивал и расстегивал махровый спальник, прежде чем ему удалось защелкнуть все кнопки. Его руки были слишком большими, и всякий раз оказывалось, что он пропустил один или два еле заметных серебристых кружочка. Наконец он поднял Макса со стола и перекинул его через плечо, держа за ноги. «Если бы Пейдж это увидела, она бы меня убила», — промелькнула мысль. Однако, повиснув вниз головой, Макс неожиданно затих. Николас начал кругами расхаживать по детской. Ему было от души жаль этого маленького человечка, который без всякого предупреждения вдруг очутился в совершенно незнакомом мире. Впрочем, то же самое можно было сказать и о его родителях.

Он отнес Макса вниз и устроил его в гнезде из диванных подушек. У младенца были глаза Николаса. Первоначальный темно-синий цвет уступил место небесно-голубому, отчетливо выделяющемуся на фоне сердитого красного личика. Николас ничего не мог сказать обо всех остальных чертах. Было слишком рано судить о том, в кого пошел его сын.

Затуманенные глазенки Макса обежали лицо Николаса. На мгновение ему показалось, что он его видит. И тут он снова начал плакать.

— Господи Иисусе! — пробормотал Николас, хватая малыша и начиная быстрыми шагами расхаживать по комнате.

Он подбрасывал Макса, пел ему популярные песенки, кружился с ним по комнате и наконец снова перевернул его вниз головой. Но Макс не унимался.

Николасу некуда было деваться от этого крика. Он бился у него в ушах и в глазах. Ему хотелось оставить ребенка на диване и убежать куда глаза глядят. Он уже всерьез рассматривал этот вариант, когда на лестнице, пошатываясь, появилась Пейдж. С покорным видом, напоминая идущего на смертную казнь узника, она протянула руки к сыну.

— Наверное, он хочет есть, — начал оправдываться Николас, — я не смог его успокоить.

— Я знаю, — кивнула Пейдж, — я все слышала.

Забрав младенца у Николаса, она прижала его к себе и начала осторожно покачивать. У Николаса как будто гора с плеч свалилась. Макс немного притих. Громкий плач сменился жалобным хныканьем.

— Он недавно ел, — тихо сказала Пейдж и добавила, как будто разговаривая сама с собой: — Никелодеон. Максу нравится Никелодеон.

Она села на диван и снова включила телевизор.

Николас скользнул в спальню и нажал кнопку сигнала на бипере. У него на бедре тут же раздалось тихое стрекотание. Он открыл дверь. Пейдж стояла на лестнице и вопросительно смотрела на него.

— Я еду в больницу, — сообщил он ей. — Осложнения после пересадки сердца и легкого.

Пейдж кивнула. Он протиснулся мимо нее, борясь с желанием схватить ее в объятия и сказать: «Давай уедем. Только ты и я. Мы уедем, и все сразу изменится». Вместо этого он нырнул в ванную, быстро принял душ и сменил рубашку, брюки, носки.

Когда он уходил, Пейдж сидела в кресле-качалке посреди детской. Она до пояса расстегнула ночную рубашку. Макс уже приклеился к ее правой груди. С каждым новым глотком он как будто все больше втягивал ее в себя. Николас перевел взгляд на лицо Пейдж. Она смотрела в окно, но в ее глазах застыло страдание.

— Больно? — спросил Николас.

— Да, — не глядя на него, ответила Пейдж. — Только об этом все молчат.

Петляя между машинами, Николас стремительно вел автомобиль к Масс-Дженерал. Он открыл все окна и включил радио на полную мощность. Но даже громкому рэпу не удавалось заглушить крики Макса, продолжавшие звенеть у него в ушах. А перед его глазами стояла фигурка Пейдж, безропотно склонившейся над Максом. Николас, по крайней мере, мог все бросить и сбежать.

Когда он проходил мимо поста медсестер в отделении неотложной помощи, Фиби, с которой он был знаком уже много лет, удивленно подняла брови.

— Вы сегодня не дежурите, доктор Прескотт. Или вы по мне соскучились?

Николас улыбнулся.

— Ты же знаешь, Фиби, что я не могу без тебя жить. Давай сбежим в Мексику.

Фиби расхохоталась и открыла регистрационный журнал.

— Не ожидала услышать такие слова от молодого отца.

Николас шел по коридорам, излучая уверенность в своих силах и направляясь в маленькую комнатушку, предназначенную для дежурных врачей. Он на ходу провел пальцами по гладкому бирюзовому кафелю стен. Ожидавшее его помещение размерами скорее походило на чулан, но Николас обрадовался знакомому запаху формальдегида, антисептика и ваты, как будто его окружили стены дворца. Скользнув взглядом по аккуратно заправленной койке, он сдернул с нее покрывало. Затем выключил бипер и положил его на пол у изголовья. В его памяти всплыли слова медсестры с единственного занятия Ламазе, на которое он смог явиться. Низкий голос сестры обволакивал и ласкал. «Представьте себе длинный, прохладный белый пляж», — внушала она беременным женщинам. Николас увидел себя на таком белом пляже под палящими лучами солнца. Он уснул под напоминающий биение сердца шум волн воображаемого океана.

Глава 16



Пейдж


Я проснулась в луже собственного молока. Прошло полчаса с тех пор, как я уложила Макса, но из соседней комнаты уже доносился его голос: громкое попискивание, которое он издавал, просыпаясь в хорошем настроении. Я услышала стук погремушек, натянутых над его кроваткой. Он с ними еще не играл, но время от времени задевал их ногами. Гуканье становилось все громче и настойчивее.

— Иду! — крикнула я ему через стену. — Одну секунду.

Я стянула с себя тенниску Николаса (собственные рубашки были мне тесны в груди) и сменила лифчик. Я подложила в чашечки мягкие фланелевые лоскуты. Одноразовые подкладки для кормящих мам постоянно сбивались в комки или приклеивались к груди. Рубашку я надевать не стала. Макс требовал грудь так часто, что иногда я часами ходила по дому с обнаженным торсом, чувствуя, как моя грудь становится все тяжелее, по мере того как прибывает молоко, совсем недавно без остатка высосанное Максом.

Когда я наконец подошла к колыбели сына, его похожий на бутон ротик уже жадно хватал воздух. Я взяла его на руки и расстегнула лифчик, пытаясь понять, которой грудью кормила его в прошлый раз. Это было непросто, кормления за целый день слились в моем сознании в одно непрерывное кормление без начала и конца. Как только я уселась в качалку, Макс припал к груди и начал сосать, мощными глотками заставляя вибрировать все мои внутренности — от груди до паха. Я засекла десять минут, после чего переложила его к другой груди.

Сегодня утром у меня было настоящее приключение. Я впервые отправилась куда-то с Максом одна. Только он и я. Если честно, один раз мы с ним уже выбирались из дома, но тогда у меня ушел целый час только на то, чтобы собрать сумку с подгузниками и прочими мелочами, а потом установить в машине детское сиденье. К тому времени, как мы доехали до конца квартала, он зашелся таким криком, требуя грудь, что я решила вернуться, а в банк отправить Николаса, когда он приедет домой. Вот так и вышло, что целых шесть недель я провела в заточении в собственном доме, находясь в рабстве у крошечного тирана, который просто не мог без меня жить.

Целых шесть недель я спала только тогда, когда позволял Макс. Все остальное время я меняла ему подгузники, купала и вытирала его и позволяла ему пить из меня молоко. Я посвящала Максу столько времени, что уже начала молиться о том, чтобы он хоть ненадолго заснул и хотя бы на десять-пятнадцать минут оставил меня в покое. Когда это случалось, я просто сидела на диване, глубоко дышала и пыталась припомнить, чем я заполняла свои дни до рождения Макса. Я никак не могла понять, как столь глобальные перемены могли произойти так быстро. Только что Макс был внутри меня, существовал только благодаря мне, питался из моего кровотока и моего тела, и вот уже наши роли поменялись, и я стала простым приложением к нему.

Я положила Макса на спину в манеж, где он тут же схватил черно-белую открытку и сунул ее угол себе в рот. Вчера ко мне приходила женщина из «Ла Лече»[7]. Ее прислали из больницы, где я рожала, чтобы убедиться в том, что я достойно справляюсь со своей задачей. Я неохотно впустила ее в дом и провела в гостиную, по пути ногой запихивая под мебель игрушки, слюнявчики и старые журналы. Я ожидала, что она начнет указывать мне на толстый слой пыли на каминной полке, переполненные мусорные пакеты или отсутствие предохранителей на электрических розетках.

Но она не обратила на беспорядок никакого внимания, а прямиком направилась к манежу Макса.

— Какой милый! — заворковала она, склоняясь над манежем, и я подумала, что она, наверное, говорит это обо всех младенцах без исключения.

Я и сама когда-то верила в то, что все маленькие дети хорошенькие, но теперь знала, что это не так. Еще в больнице я обратила внимание на то, что Макс самый красивый ребенок во всем детском отделении. У него были черные как смоль взлохмаченные волосы и голубые глаза, которые смотрели на мир холодно и требовательно. Глядя на него, никто не сомневался в том, что перед ними мальчик. И еще он был так похож на Николаса, что даже я порой застывала перед ним в изумлении.

— Я просто хотела узнать, как у вас дела, — заявила женщина. — Я уверена, что вы продолжаете кормить грудью.

«Как будто у меня есть выбор», — подумала я.

— Да, — ответила я. — И у нас все хорошо.

Я поколебалась, но потом все же сообщила ей, что подумываю о том, чтобы заменить одно кормление смесью. Всего лишь одно и только для того, чтобы, если мне придется поехать куда-либо с Максом, я не думала о необходимости кормить его грудью на людях.

Это привело женщину в ужас.

— Ни в коем случае! — воскликнула она. — По крайней мере, пока. Ведь ему, если не ошибаюсь, всего полтора месяца, верно? Он только привыкает к груди, и если вы дадите ему бутылочку… может произойти все, что угодно.

«Интересно, и что же может произойти?» — подумала я, но промолчала. В самом худшем случае Макс мог отказаться от груди. У меня пропало бы молоко, и я наконец сбросила бы двенадцать фунтов, прочно обосновавшиеся на талии и бедрах, что позволило бы мне влезть в свою старую одежду. Я не понимала, из-за чего столько шума. В конце концов, меня с момента рождения кормили только смесями. В шестидесятые годы все так поступали. И ничего, мы выросли нормальными людьми.

Я предложила женщине выпить чаю, надеясь, что она откажется, потому что чая у меня не было.

— Я спешу. — Она улыбнулась и похлопала меня по руке. — У вас еще есть вопросы?

— Да, — неожиданно для самой себя выпалила я. — Когда закончится этот сумасшедший дом?

Она рассмеялась и открыла входную дверь.

— А с чего вы взяли, что он когда-то закончится?

Шурша чесучовым костюмом, она спорхнула вниз по ступеням.

Сегодня я убедила себя в обратном. Сегодня я начала жить, как нормальный человек. «Макс всего лишь младенец», — сказала я себе. Я буду контролировать его жизнь, а не наоборот. Он вовсе не должен так часто есть. Надо растянуть перерыв между кормлениями с двух до четырех часов. А спать он может не только в колыбели или манеже. Он может подремать в машине, пока я буду покупать продукты. А если я буду чаще выходить из дома и дышать свежим воздухом, то буду чувствовать себя намного лучше. Я сказала себе, что сегодня начну новую жизнь.

Начитавшись о «смерти в колыбели», я боялась оставлять Макса даже на минуту. Мне мерещились жуткие картины того, как Макс задыхается, случайно накрывшись стеганым одеяльцем или запутавшись в пеленке. Поэтому я схватила его под мышку и потащила наверх, в детскую. Положив его на ковер, я начала собирать сумку: семь подгузников, слюнявчик, погремушка и так, на всякий случай, пробники шампуня Джонсон и стирального порошка «Айвори Сноу».

— Итак, что бы ты хотел надеть? — обратилась я к Максу.

Макс посмотрел на меня и поджал губы, как будто задумался над моим вопросом. Температура снаружи достигла шестидесяти градусов[8], и мне казалось, что теплый комбинезон ему не нужен. С другой стороны, что я в этом понимала? На нем уже была распашонка и костюмчик с вышитыми слониками, который подарили Лерой и Лайонел. Макс начал извиваться на полу. Я поняла, что сейчас поднимется крик, и подхватила его на руки. Из полупустого ящика комода я извлекла тонкий свитерок с капюшоном и синюю вязаную кофточку. Доктор Спок рекомендовал одевать детей в несколько слоев одежды. Если я надену на него и то и другое, Максу наверняка не будет угрожать простуда. Я уложила сына на пеленальный столик и принялась натягивать на него свитерок. Я уже почти справилась с этой задачей, как вдруг поняла, что забыла поменять подгузник. Я вытряхнула сына из свитерка, заставив снова расплакаться, и, чтобы успокоить его, начала напевать песенку. Иногда это помогало и он замолкал, что бы я ему ни пела. Я убедила себя в том, что он просто хочет слышать мой голос.

У кофты были очень длинные рукава, и это страшно раздражало Макса, потому что всякий раз, когда он пытался запихнуть в рот кулак, ворсинки шерсти прилипали к губам. Я попыталась закатать рукава повыше, но в результате Макс вообще не мог пошевелить руками.

— Не обращай внимания, — вздохнула я. — Ты быстро к ним привыкнешь.

Через шесть недель после родов я должна была явиться к доктору Тэйер для профилактического осмотра. Я с нетерпением ожидала этого дня. Я соскучилась по коллегам, с которыми работала много лет (настоящим, взрослым людям!). Кроме того, мне казалось, что после сегодняшнего визита, который я считала последним, имеющим отношение к беременности и родам, я стану совершенно новой женщиной.

По дороге к доктору Тэйер Макс заснул, и я затаила дыхание, расстегивая пояс безопасности и выбираясь из машины. «Хоть бы он не проснулся!» — молилась я. Я даже оставила дверцу приоткрытой, опасаясь, что, хлопнув ею, спровоцирую взрыв его возмущения. Но, похоже, Макс уснул крепко и надолго. Я повесила автолюльку на руку, как это делают с корзинами сборщики винограда, и начала взбираться по знакомой каменной лестнице, ведущей в офис акушера-гинеколога.

Стоило мне появиться в приемной, как Мэри, сменившая меня на посту администратора, вскочила из-за черного полированного стола.

— Пейдж! Позволь я тебе помогу.

Она подбежала ко мне и забрала у меня люльку с Максом, одновременно потрогав кончиком пальца его пухлую розовую щечку.

— Он просто прелесть! — воскликнула она, а я улыбнулась в ответ.

Услышав мое имя, в приемную сбежались медсестры. Они бросились меня обнимать, окутав ароматом своих духов и ослепив белоснежными халатиками.

— Ты выглядишь просто замечательно! — воскликнула одна из них, а я удивилась: неужели она не замечает моих спутанных волос, разных носков и бледной, тусклой кожи?

Мэри вступилась за меня, отогнав всю троицу за вращающиеся деревянные двери.

— Дамы! Дамы! — воскликнула она. — Не забывайте, у нас тут все-таки офис.

Она поставила люльку с Максом на единственный свободный стул. Все остальные были заняты женщинами на последних месяцах беременности.

— У доктора Тэйер сегодня очень много народу, — пояснила она. — А что у тебя новенького?

Тут зазвонил телефон, и Мэри пришлось оставить меня, чтобы ответить на звонок. Я проводила ее взглядом. Мне хотелось оттолкнуть ее в сторону, выдвинуть верхний ящик стола, пошарить среди скрепок и корешков квитанций об оплате, а затем снять трубку телефона и уверенным голосом произнести: «Кембридж. Акушер-гинеколог». Еще до рождения Макса мы с Николасом решили, что я брошу работу и посвящу себя ребенку. О художественной школе не могло быть и речи. Мы не потянули бы оплату моей учебы и услуг няни. Что касается моей работы… Услуги квалифицированной няни почти равнялись сумме моих обеих зарплат, так что в моей работе не было никакого смысла. «Ты же не захочешь доверить сына совершенно незнакомой женщине! — восклицал Николас. Мне не оставалось ничего другого, кроме как согласиться с ним. — Один год, — улыбаясь, утешал меня Николас. — Всего один год, а там видно будет». И я улыбалась в ответ, проводя руками по своему все еще раздутому животу. Один год. Подумаешь, один-единственный год.

Я наклонилась к люльке и расстегнула молнию на кофточке Макса и первые несколько пуговиц на рубашечке под ней. Макс вспотел. Я бы сняла и кофточку, и рубашечку, но тогда он наверняка проснулся бы, к чему я была абсолютно не готова. Одна из беременных женщин встретилась со мной взглядом и улыбнулась. У нее были блестящие и густые каштановые волосы, красивыми волнами ниспадающие на плечи. Она была одета в свободное льняное платье без рукавов и сандалии на веревочной подошве. Глядя на Макса, она бессознательно водила руками по своему животу.

Я огляделась. Все беременные любовались моим спящим ребенком. На всех лицах застыло одно и то же растроганно-мечтательное выражение, которого я никогда не наблюдала на своей собственной физиономии.

— Сколько ему? — спросила первая женщина.

— Полтора месяца, — ответила я, проглотив комок в горле.

Все остальные при звуке моего голоса тут же перевели взгляды на меня. Они ожидали, что я им что-нибудь расскажу. И прежде всего они хотели услышать, что роды — это не так уж страшно и что я счастливейшая из женщин.

— Вы ошибаетесь, — тихо и медленно произнесла я и не узнала собственный голос. — Я не спала с момента его рождения. Я никогда не отдыхаю. Я не знаю, что мне с ним делать.

— Но он такой милый, — вмешалась другая женщина.

Я посмотрела на ее живот и пожала плечами.

— Ваш ребенок еще внутри, — ответила я, — и я вам завидую.

Несколько минут спустя Мэри позвала меня в кабинет. На стене маленькой белой комнатки висел плакат с изображением матки. Я разделась, накинула на себя халат и выдвинула ящик маленького дубового столика. Внутри лежала измерительная лента и стетоскоп Допплера. Я потрогала их и покосилась на продолжающего мирно посапывать Макса. Я вспомнила, как лежала на смотровом столе, слушая усиленное динамиками биение сердца моего малыша и пытаясь представить себе его личико.

Шурша бумагами, в комнату ворвалась доктор Тэйер.

— Пейдж! — воскликнула она, как будто не ожидала меня там увидеть. — Как ты себя чувствуешь?

Она пригласила меня присесть, чтобы подробно расспросить и лишь после этого предложить забраться на стол и занять унизительную позу внутреннего осмотра.

— Хорошо, — ответила я.

Доктор Тэйер открыла папку с моим именем на обложке и что-то нацарапала внутри.

— Ничего не болит? Нет проблем с грудным вскармливанием? — продолжала она расспросы.

— Нет, — покачала я головой. — Никаких проблем.

Она обернулась к Максу, который спал в корзинке на полу с таким видом, как будто всегда был таким ангелом, как сейчас.

— Он прелесть! — с улыбкой произнесла она.

Я уставилась на сына.

— Да, — согласилась я и почувствовала, что к горлу опять подступает предательский ком, — прелесть.

А потом я уронила голову на руки и начала плакать.

Я рыдала, пока не начала задыхаться. Я была уверена, что разбудила Макса. Но когда подняла голову, то увидела, что он по-прежнему крепко спит.

— Вы, наверное, считаете меня чокнутой, — прошептала я.

Доктор Тэйер положила ладонь мне на плечо.

— Ты такая же, как и все остальные молодые мамочки, — успокоила она меня. — То, что ты чувствуешь, совершенно естественно. Твое тело прошло через очень серьезные испытания, и, чтобы восстановиться, ему необходимо время. А пока что твой мозг тоже привыкает к мысли, что в твоей жизни произошли необратимые изменения.

Я потянулась к коробке с салфетками.

— Я ужасная мать. Я совершенно не умею обращаться со своим сыном.

Доктор Тэйер снова перевела взгляд на Макса.

— А мне кажется, ты неплохо справляешься, — ответила она, — хотя одного свитерка ему вполне хватило бы. Кофточка — это уже лишнее.

Я поморщилась, понимая, что опять сплоховала. Как же я себя за это ненавидела!

— Когда я стану все делать правильно? — начала я бомбардировать ее вопросами. — Когда я стану прежней? Когда я начну любить его, а не бояться?

Доктор Тэйер подвела меня к смотровому столу.

— У тебя для этого есть вся жизнь, — ответила она.

Когда доктор Тэйер вышла, мои щеки все еще были мокрыми от слез. Мне было ужасно стыдно. Я повела себя как последняя дура. Я вышла из офиса, не попрощавшись не только с беременными женщинами в приемной, а и с Мэри, продолжавшей окликать меня, несмотря на то, что за мной уже захлопнулась входная дверь. Я дотащила Макса до парковки. С каждым шагом люлька становилась все тяжелее, а ручки сумки с подгузниками больно резали второе плечо. Оттого, что я так сильно перекосилась на один бок, у меня нестерпимо болела спина. Макс все еще спал, и это было настоящим чудом. Я мысленно обратилась к Пресвятой Деве, умоляя ее о помощи. Мне казалось, что уж она-то должна меня понять. Всего полчаса, твердила я, и мы будем дома. Всего полчаса, и тогда пусть он просыпается, и я его покормлю, и мы вернемся к своей привычной жизни.

На парковке дежурил парнишка с черной, как уголь, кожей и белозубой улыбкой. На плече у него висел кассетный магнитофон. Я отдала ему талон, а он вернул мне ключи от машины. Я очень осторожно открыла пассажирскую дверцу и поставила люльку с Максом на сиденье, закрепив ее ремнем безопасности. Я и не подозревала, что умею так тихо закрывать дверцу. Потом я обошла машину и открыла свою дверцу.

В это мгновение парковщик включил радио. Из него вырвался горячий ураган рэпа, пошатнув машину, встряхнув облака в небе и асфальт у меня под ногами. Парень покачивал головой и шаркал ногами, танцуя хип-хоп между оранжевыми парковочными линиями. Глаза Макса распахнулись, и он истошно заорал. Я впервые слышала, чтобы он так громко плакал.

— Ш-ш-ш… — пыталась успокоить его я, гладя по вспотевшей головке с красной полосой на лбу, оставленной капюшоном свитера. — Ты же у меня такой хороший мальчик.

Я завела машину и начала пробираться к выезду с парковки, но это расстроило Макса еще сильнее. Он спал так долго, что наверняка ужасно проголодался, но я не хотела кормить его прямо здесь. Надо поскорее добраться до дома, твердила я себе, и тогда все будет хорошо. Обогнув ряд припаркованных машин, я выехала на прямую, ведущую непосредственно на улицу. Макс посинел и, зайдясь в крике, начал задыхаться.

— Бог ты мой! — воскликнула я и, остановив машину, расстегнула ремень безопасности на люльке.

Я выдернула рубашку из джинсов и, задрав ее как можно выше, нащупала застежку на лифчике. Обнажив грудь, я схватила выгнувшееся тельце Макса и прижала его разгоряченное личико к своей плоти. Шерстяная кофта царапала мою кожу, а пальцы младенца впились мне в ребра. Я опять начала плакать. Мои слезы капали на лицо сына, где смешивались с его собственными слезами и стекали куда-то между свитерком и кофтой. Парковщик выругался и направился к моей машине. Я быстро опустила свою рубашку на лицо Макса, молясь, чтобы он под ней не задохнулся. Я не стала опускать окно.

— Вы загораживаете выезд с парковки! — заорал парень, злобно глядя на меня сквозь запотевшее стекло.

Рэп стучал у меня в висках. Я отвернулась и еще крепче прижала к себе Макса.

— Пожалуйста, оставьте меня в покое, — прошептала я, закрывая глаза. — Я вас очень прошу.


***


Доктор Тэйер посоветовала мне сделать что-нибудь для себя лично. Поэтому, когда в восемь часов вечера Макс уснул, я решила принять горячую ванну и насладиться ею сполна. Разыскав детский монитор, который подарили нам Фогерти, я установила его в ванной. Я знала, что Николас не придет раньше десяти, и рассчитывала, что Макс поспит хотя бы до двенадцати. Я решила, что, когда мой муж придет домой, я должна быть готова.

Мы с Николасом не занимались любовью уже очень давно, с тех самых пор, как на пятом месяце беременности мне стало больно и я крикнула, чтобы он остановился. Мы ни разу не обсуждали это событие. Николас не любил говорить о таких вещах, а я становилась все больше, и на все остальное мне было уже просто наплевать. Но сейчас он был мне нужен. Я хотела убедиться в том, что мое тело — это не просто механизм по воспроизводству потомства и источник питания для этого самого потомства. Я хотела услышать, что я красивая. Я хотела ощутить руки Николаса на своем теле.

Я напустила полную ванну воды, трижды закрывая кран из-за того, что мне чудились звуки из детской. В шкафчике я нашла ароматический кубик с запахом сирени и опустила его в ванну. Затем стянула с себя свитер и шорты и подошла к зеркалу.

Я не узнала свое тело. Как ни странно, но я ожидала увидеть в зеркале большой живот и тяжелые бедра. Но это похудевшее тело не было и таким, как прежде, до беременности. Оно было плотно обтянуто кожей цвета старого пергамента, исполосованной фиолетовыми растяжками. Моя грудь потяжелела и обвисла, а живот стал мягким и округлым. Одним словом, это было чужое тело.

Я сказала себе, что Николасу это новое тело все равно понравится. В конце концов, эти изменения произошли со мной из-за того, что я родила ему ребенка. Наверняка в этом есть нечто красивое.

Скользнув в воду, над которой поднимались густые клубы пара, я провела руками по плечам, животу и ногам до самых пальцев. Я ненадолго задремала, встрепенувшись от того, что мой подбородок ушел под воду. Выбравшись из ванны, я насухо вытерлась и, не одеваясь, пошлепала в кухню. На безупречно чистом ковре остались сырые отпечатки моих босых ног.

Я заранее положила в холодильник бутылку вина. Сейчас я ее оттуда извлекла и вместе с двумя бокалами из толстого синего стекла отнесла в спальню. Затем я принялась шарить по ящикам в поисках белой шелковой рубашки, которую в последний раз надевала в свою брачную ночь. Другого сексуального белья у меня просто не было. Я начала ее на себя натягивать, но она застряла на груди. Мне и в голову не приходило, что она на меня не налезет. Путем неимоверных усилий мне удалось в нее втиснуться, но она туго обтянула бюст и бедра, а живот стал похож на белую чашу.

С улицы донесся хруст гравия. Это подъехал Николас. Задыхаясь от волнения, я заметалась по спальне, выключая свет. Я улыбалась. «Сегодня все будет как в первый раз», — сказала я себе. Николас осторожно отпер входную дверь и бесшумно поднялся по лестнице. У двери спальни он на мгновение замер, а затем толкнул ее и вошел. Тут он снова замер, глядя на меня, восседающую посредине кровати. Я хотела ему что-то сказать, но у меня перехватило дыхание. Николаса не портили ни легкая щетина, ни устало ссутуленные плечи. Он все равно оставался самым потрясающим мужчиной на свете.

— Пейдж, у меня был очень тяжелый день, — вздохнул он.

Мои пальцы непроизвольно стиснули одеяло.

— А-а, — только и смогла ответить я.

Николас сел на край кровати и просунул палец под тонкую бретельку моего неглиже.

— Где ты это взяла? — спросил он.

Я подняла голову.

— То же самое ты спросил, когда я надела это в первый раз.

Николас сглотнул и отвернулся.

— Прости, — пробормотал он. — Но уже действительно поздно, и я должен быть в больнице к…

— Сейчас только десять часов, — перебила его я.

Я сняла с него галстук.

— Мы так давно не были вместе, — прошептала я.

На мгновение в глазах Николаса как будто вспыхнула какая-то искра, озарив их изнутри. Он погладил меня по щеке и коснулся губами моих губ.

— Мне надо принять душ, — вставая с кровати, сказал он.

Оставив меня сидеть на кровати, он направился в ванную. Я сосчитала до десяти, подняла голову и тоже встала. Я вошла в ванную, где уже шумела вода. Николас стоял у кабинки, подбирая нужную температуру воды.

— Пожалуйста, — прошептала я. Николас вздрогнул и, обернувшись, уставился на меня с таким видом, как будто увидел привидение. Пар медленно заполнял небольшую комнатку. — Для меня это очень важно, — пробормотала я.

Зеркала запотели. Теперь уже все помещение было заполнено густым туманом.

— Пейдж… — произнес Николас, и мое имя как будто повисло в воздухе.

Я шагнула к нему и запрокинула голову, ожидая поцелуя. Из монитора доносилось ровное дыхание Макса.

Николас через голову снял с меня сорочку. Он обнял меня руками за талию и провел пальцами по ребрам. Его прикосновение заставило меня застонать и прижаться к нему всем телом. Тонкая струйка молока брызнула из моего соска на темные волосы на его груди.

Я рассердилась на свое тело за это предательство и гневно уставилась на белые капли. Я ожидала, что Николас не обратит на них внимания или обратит все в шутку. Я оказалась совершенно не готова к тому, что произошло. Он попятился, в ужасе обшаривая глазами мое тело.

— Я просто не могу, — едва не поперхнувшись, выдавил он из себя. — Пока не могу…

Он опять коснулся моей щеки, а потом поцеловал меня в лоб, как будто желая покончить с этим, пока он не передумал. Он шагнул в душевую кабинку, откуда послышалась тихая симфония струй воды, сливающихся со звуком мыла, скользящего по плечам и бедрам Николаса. Я подняла атласную тряпку с пола и прижала ее к себе, как будто пытаясь прикрыться.

Вернувшись в спальню, я надела самую старую и самую мягкую из своих ночнушек, белую, в маленьких пандах. Я вышла за дверь и услышала, что Николас выключил воду в душе. Я осторожно повернула ручку детской и вошла. Внутри было темно хоть глаз выколи. Я знала, что Николас не станет меня искать. Во всяком случае, сегодня. Ощупывая воздух впереди себя, как будто он был чем-то осязаемым, я пробиралась по детской. Я осторожно обошла большого красного плюшевого страуса, которого прислала Марвела, и нащупала махровую поверхность пеленального столика. Споткнувшись, я ударилась ногой об острый угол кресла-качалки. Я потрогала стопу и ощутила под пальцами что-то липкое. Это была моя собственная кровь. Сидя в качалке и прислушиваясь к посапыванию Макса, я ожидала, когда мой сын проснется и позовет меня.

Глава 17



Николас


— Ты опять вернешься поздно? Я не понимаю, почему ты не можешь бывать дома ну хоть немного чаще.

— Пейдж, не смеши меня. Я что, сам устанавливаю себе расписание?

— Ты себе и представить не можешь, каково мне. Я провожу с ним круглые сутки напролет. Ты, по крайней мере, не сидишь безвылазно в четырех стенах.

— Ты себе и представить не можешь, как я мечтаю хоть когда-нибудь прийти домой и не услышать твоих жалоб.

— Ты, конечно, прости меня, Николас, но мне больше некому пожаловаться.

— Никто не заставляет тебя сидеть все время дома.

— Никто не помогает мне, когда я выхожу из дома.

— Пейдж, я ложусь спать. Мне рано вставать.

— Тебе всегда рано вставать. И конечно, я обязана с тобой считаться, а ты со мной — нет. Ведь работаешь ты, а не я.

— То, что делаешь ты, не менее важно. Считай это своей работой.

— Я так и делаю, Николас. Но это не входило в наши планы.


***


Первым, что поразило Николаса, были цветущие вокруг деревья. Он прожил в этом районе восемнадцать лет своей жизни, но так давно здесь не бывал, что был уверен — дланевидные клены и дикие яблони накрывали двор розовым шатром только в конце июня. Он несколько минут сидел в машине, размышляя о том, как и что скажет матери. Он пробежал пальцами по ручке переключения скоростей, ощущая не полированную деревянную поверхность, а прохладную кожу бейсбольного мяча и мягкую подкладку перчатки. «Ягуар» матери был припаркован на дорожке перед домом.

В последний раз Николас был здесь восемь лет назад, в тот самый вечер, когда Прескотты ясно дали понять, что они думают о его выборе жены. Обида заставила его на целых полтора года прервать любое общение с родителями. А затем пришла рождественская открытка от Астрид. Пейдж оставила ее на столе поверх счетов. Когда Николас увидел открытку, он долго вертел ее в пальцах, как какую-то уникальную древнюю реликвию. Он провел пальцами по аккуратным строчкам, написанным рукой его матери, и, подняв голову, заметил, что Пейдж за ним наблюдает, старательно делая вид, что ей нет до этого никакого дела. Щадя чувства Пейдж, он выбросил открытку Астрид, но на следующий день позвонил матери.

Николас убеждал себя, что делает это не потому, что простил родителей, или потому, что он согласился с их правотой относительно Пейдж. Более того, общаясь с матерью, — а делал он это дважды в год, на Рождество и в ее день рождения, — он вообще не упоминал о Пейдж. Точно так же они не вспоминали и Роберта Прескотта. Николас поклялся себе, что, несмотря на сыновьи чувства к матери, никогда не забудет, как восемь лет назад его отец набросился на беспомощную и растерянную Пейдж.

Он не говорил Пейдж об этих звонках. У Николаса были все основания полагать, что, поскольку за эти годы мать так ни разу и не спросила его о жене, родители не изменили своего первоначального мнения о Пейдж. Ему казалось, Прескотты только и ждут, пока Николас расстанется с женой, чтобы назидательно ткнуть в него пальцем и сказать: «А мы тебе говорили». Как ни странно, но Николас не воспринимал их неприязнь как что-то личное. Он нуждался в общении с матерью, но делил свою жизнь на две эпохи — до Пейдж и после Пейдж. Все беседы с матерью вращались вокруг событий, предшествовавших роковой ссоре, как будто с тех пор прошло несколько дней, а не лет. Они говорили о погоде, о путешествиях Астрид и о программе утилизации и переработки мусора в Бруклайне. Они не касались его специализации в качестве кардиохирурга, приобретения дома или беременности Пейдж. Николас не предоставлял матери информации, способной заполнить и сократить разделяющую их пропасть.

Но что толку сидеть сейчас перед родительским домом, размышляя о том, что восемь лет назад его родители, возможно, были правы? Николас с самого начала защищал Пейдж, но уже начал забывать, почему он это делал. Он умирал с голоду, потому что Пейдж перестала готовить ему ланч. В половине пятого утра она чаще всего не спала, но в это время на ней обычно висел Макс. Иногда Николас во всем обвинял сына. Макс был самой очевидной целью. Этот крохотный, но требовательный человечек похитил его жену, а на ее месте появилась угрюмая и раздражительная женщина, с которой он был вынужден делить кров и постель. Труднее было обвинить Пейдж. Николас впивался в ее лицо гневным взглядом, сгорая от желания затеять ссору, но в ее небесно-голубых глазах светилась такая опустошенность, что он проглатывал гнев, который вдруг обретал острый привкус жалости.

Он не мог понять, в чем ее проблема. Ведь это он целыми днями был на ногах, именно ему приходилось каждый раз заново подтверждать свою репутацию, именно его ошибка могла стоить человеку жизни. Если кто-то и имел право быть уставшим и раздраженным, так это Николас. Пейдж всего лишь сидела дома с ребенком.

А когда ему изредка приходилось присмотреть за сынишкой, в этом не было ничего сложного. Николас сидел на полу и дергал Макса за пальчики ног. Когда Макс широко открывал глаза и начинал вертеть головой, пытаясь понять, кто это делает, Николас заливался веселым смехом. Около месяца назад он крутил Макса у себя над головой, крепко держа его за ноги. Макс обожал эту игру. Что касается Пейдж, то она сидела в углу и мрачно за ними наблюдала.

— Он на тебя срыгнет, — только и сказала она. — Он только что поел.

Но Макс не срыгнул. Широко открытыми глазами он смотрел на вращающийся вокруг него мир. Когда Николас наконец взял его на руки, он поднял глаза и в упор посмотрел на отца. Медленная улыбка расползлась по его личику, заставив разрумяниться щечки и расправиться плечики.

— Смотри, Пейдж, — обрадовался Николас. — Кажется, это его первая настоящая улыбка.

Благоговейно глядя на Николаса, Пейдж кивнула. Она встала и вышла из комнаты, чтобы найти специальную тетрадь, в которую записывала все достижения Макса.

Николас похлопал себя по нагрудному карману. В нем лежали фотографии Макса. Он только что забрал их из ателье. Одну из них он, возможно, оставит матери, в зависимости от того, в каком он будет настроении. Ему вообще не хотелось сюда приезжать. Это была идея Пейдж. Она считала, что родители Николаса должны узнать, что у них есть внук.

— Вздор, — ответил Николас.

Разумеется, Пейдж пребывала в полной уверенности, что за все восемь лет Николас так ни разу и не поговорил ни с одним из родителей. Хотя, возможно, она не ошибалась. Произносить какие-то слова не обязательно означало разговаривать. Николас отнюдь не был уверен в том, что ему хочется первым пойти на попятную.

— Мне кажется, — убеждала его Пейдж, — что вам всем пора забыть старые обиды.

Николасу почудилось в этом определенное лицемерие, но Пейдж улыбнулась и взъерошила ему волосы.

— Ты только представь себе, сколько денег мы сэкономим на детских фотографиях, — шепнула она, — если твоя мама начнет общаться с Максом.

Николас откинулся на спинку сиденья. В горячем весеннем небе лениво ползли облака. Когда-то, еще до того, как их жизнь перевернулась с ног на голову, они с Пейдж лежали на берегу Чарльза и смотрели на облака, пытаясь разглядеть в их меняющихся формах какие-то образы. Николас видел только геометрические фигуры — треугольники, дуги и многогранники. Пейдж брала его за руку и его пальцем обводила пушистые края облаков. Смотри, вот индейский вождь. А вон там, слева, велосипед. А это кенгуру. Сначала Николас только смеялся, снова и снова влюбляясь в нее за ее богатое воображение. Но мало-помалу он начинал понимать, о чем она говорит. Ну разумеется, никакая это не дождевая туча. Это густое оперение головного убора вождя племени сиу. А в углу небосвода притаился детеныш кенгуру. Стоило взглянуть на мир ее глазами, и ему открылось очень многое.


***


— Что с ним?

— Я не знаю. Врач сказал, скорее всего, колики.

— Колики? Но ему уже почти три месяца. Считается, что в этом возрасте колик уже не бывает.

— Вот именно, считается. Врач говорит, что по результатам исследований дети, страдающие от колик, обладают более высоким уровнем интеллекта.

— И это поможет нам избавиться от его воплей?

— Не срывай злость на мне, Николас. Я всего лишь отвечаю на твои вопросы.

— Ты не хочешь его успокоить?

— Дай подумать.

— О господи, Пейдж, если тебе это так трудно, давай я его успокою!

— Не надо. Лежи. Кормить его все равно мне. Тебе вставать нет никакого смысла.

— Вот и хорошо.

— Вот и хорошо.


***


Николас начал считать, сколько шагов ему потребуется, чтобы перейти через улицу и подойти к дорожке, ведущей к дому. По обе стороны от аккуратных сланцевых плит росли ряды тюльпанов: красные, желтые, белые полосы чередовались в строгом порядке. Его сердце стучало в такт шагам, во рту все пересохло. Он понял, что восемь лет — это очень долго.

Он хотел позвонить, но это означало бы, что он столкнется с кем-то из прислуги. Он вытащил из кармана связку ключей. На медном кольце среди множества больничных ключей прятался старый, потемневший ключ, которым он в последний раз пользовался еще в аспирантуре. Он и сам не понимал, почему до сих пор его не выбросил. Родители тоже не потребовали, чтобы он вернул ключ. Впрочем, иного он от них и не ожидал. Несмотря на разногласия между Николасом Прескоттом и его родителями, обе стороны были обязаны следовать определенному своду правил поведения.

Николас никак не ожидал, что, едва он вставит ключ в замок, его бросит в жар. Внезапно он вспомнил день, когда вывалился из шалаша на дереве и сломал ногу. Кость разорвала кожу и торчала наружу. Он вспомнил, как однажды ночью пришел домой пьяным и, осторожно пробираясь через кухню, случайно забрел в комнату экономки. Он вспомнил утро, когда весь мир лежал у его ног — утро, когда он получил диплом об окончании колледжа. Николас тряхнул головой, прогоняя эмоции, и шагнул в массивный холл.

Опустив голову, он увидел собственное сосредоточенное лицо в черных мраморных плитах пола. Он огляделся. В сверкающих рамках фотографий редких животных на стенах отражались его испуганные глаза. Николас сделал два шага, громом прогремевшие в его ушах, и замер в полной уверенности, что все уже знают о его присутствии. Но никто не вышел ему навстречу. Он бросил пиджак на позолоченный стул и зашагал через холл, направляясь в фотолабораторию.

Астрид Прескотт проявляла снимки обитателей пустынь, кочевого племени Моаб. Ей никак не удавалось получить нужный оттенок красного цвета. Перед ней как наяву стояло облако красноватой пыли, но сколько бы отпечатков она ни сделала, все это было не то. Клубы пыли были недостаточно гневными и не производили на зрителя нужного впечатления. Она положила на стол последнюю серию отпечатков и ущипнула себя за переносицу. Наверное, сейчас ей лучше отдохнуть. Завтра она еще раз попробует добиться желаемого эффекта. Она сдернула несколько обзорных листов с веревки и, обернувшись к двери, увидела сына.

— Николас… — прошептала мать.

Николас бесстрастно смотрел на Астрид. Она постарела и стала еще более хрупкой. Ее волосы были завязаны в тугой узел на затылке, а на стиснутых кулаках проступили вены, из-за чего руки стали похожи на карту.

— У тебя есть внук, — отрывисто произнес Николас. — Я подумал, что тебе следует об этом знать.

Ему показалось, что он говорит на иностранном языке, которого и сам не знает. Он обернулся и сделал шаг к выходу, но Астрид бросилась вперед, рассыпая ускользающую красоту пустыни по полу. Она коснулась его локтя, и Николас замер. Ее потемневшие от закрепителя пальцы обожгли его руку даже сквозь рукав пиджака.

— Пожалуйста, не уходи, — попросила она. — Я хочу знать, как ты живешь. Я хочу на тебя посмотреть. И ребенку нужно так много всего. Я хотела бы увидеть его… ее?.. и Пейдж.

Николас смотрел на мать с холодной сдержанностью, которую она сама же в нем и воспитала. Он вытащил из кармана фотографию Макса и бросил ее на стол поверх фотографии мужчины в тюрбане со старым, как мир, лицом.

— Мне, конечно, до тебя далеко, — произнес Николас, вглядываясь в удивленные голубые глазенки сына.

Когда они фотографировали Макса, Пейдж стояла позади Николаса, надев на руку белый носок, на котором она нарисовала глаза и длинный раздвоенный язык. Импровизированная змея шипела, гремела хвостом и пыталась укусить Николаса за ухо. Макс долго за ней наблюдал, но все же улыбнулся.

Николас отстранился от матери, понимая, что не устоит перед ней, если немедленно не уйдет. Еще немного, и он протянет к ней руки, стирая разделяющее их пространство и уже начинающие уходить в прошлое обиды. Он сделал глубокий вдох и выпрямился.

— Помнится, ты оказалась не готова стать частью моей семьи.

Он сделал шаг назад, вонзив каблук в реликтовый закат пустыни.

— А сейчас я к этому не готов.

Он развернулся и исчез за покачивающимся черным занавесом. В тусклом красном свете лаборатории остался висеть его дрожащий, похожий на призрак силуэт.


***


— Я сегодня там был.

— Я знаю.

— Откуда?

— С момента возвращения домой ты мне и трех слов не сказал. Твои мысли где-то очень далеко.

— Всего в десяти милях отсюда. До Бруклайна не так уж и далеко. Но ты ведь простая чикагская девчонка, откуда тебе это знать?

— Очень смешно, Николас. Так что они сказали?

Она, а не они. Я не пошел бы туда, если бы знал, что отец дома. Я съездил к ним в перерыв.

— Я не знала, что у тебя есть перерыв.

— Пейдж, ты опять начинаешь…

— Ладно. Так что же она сказала?

— Я не помню. Она начала меня расспрашивать. Но я ушел. Я оставил ей фотографию.

— Ты не стал с ней разговаривать? Вы не посидели, не выпили чаю с лепешками?

— Мы не англичане.

— Ты знаешь, что я имею в виду.

— Нет, мы не посидели и не выпили чаю. Мы вообще не сидели. Я провел там минут десять, не больше.

— Неужели это было так трудно? Почему ты так на меня смотришь? Что случилось?

— Как у тебя это получается? Вот так взять — и попасть прямо в точку.

— Значит, действительно тяжело?

— Это было труднее, чем провести одновременную пересадку сердца и легких. Это было труднее, чем сказать родителям трехлетней крохи, что их ребенок только что умер на операционном столе. Пейдж, это были самые трудные десять минут моей жизни.

— Ох, Николас…

— Ты не могла бы выключить свет?

— Ну конечно!

— Пейдж! У нас есть еще одна фотография, как та, которую я отдал родителям?

— Фотография Макса, на которой мы развеселили его змеей из носка?

— Да-да. Классная получилась фотография.

— Я сделаю еще одну. У меня остались негативы.

— Я поставлю ее у себя в офисе.

— У тебя нет офиса.

— Тогда я поставлю ее у себя в шкафчике… Пейдж!

— М-м-м?

— Макс симпотный, правда? То есть я хочу сказать, что маленькие дети редко бывают красивыми. Я слишком самонадеян?

— Ты его отец.

— Но ведь он красивый, как ты считаешь?

— Николас, любимый, он твоя точная копия.

Глава 18



Пейдж


Я читала статью о женщине, страдавшей тяжелой формой послеродовой депрессии. Она то впадала в уныние, то приходила в невероятное возбуждение, у нее были проблемы со сном. Она перестала следить за собой и с безумным взглядом бродила по дому. У нее появилось желание сделать больно своей маленькой дочке. Она назвала эти мысли Планом и поделилась ими со своими коллегами. Через две недели после того, как у нее впервые зародилась эта идея, она пришла домой и задушила свою восьмимесячную дочь диванной подушкой.

И это был не единственный пример. Еще раньше другая женщина убила двух первых детей в считаные дни после их рождения. Она убила бы и третьего новорожденного, но вмешались власти. Еще одна женщина утопила двухмесячного сынишку и рассказала всем, что его похитили. Еще одна застрелила новорожденного сына. Еще одна переехала ребенка «тойотой».

Судя по всему, в Соединенных Штатах шло настоящее юридическое сражение. В Англии женщин, убивших своего ребенка до того, как ему исполнится один год, могли обвинить только в непредумышленном убийстве. Послеродовая депрессия, от которой страдает восемьдесят процентов молодых матерей, считалась психическим заболеванием и смягчающим обстоятельством при расследовании такого рода преступлений. Статистика утверждала, что одна из тысячи недавно родивших женщин подвержена послеродовому психозу. Три процента страдающих психозом способны на убийство собственных детей.

Я стиснула журнал так сильно, что разорвала обложку. Что, если я одна из них?

Я перевернула страницу, покосившись на лежащего в манеже Макса. Он мусолил деснами пластмассовый кубик, являвшийся частью игрушки, предназначенной для детей более старшего возраста. Никто никогда не присылал нам подарки, соответствующие возрасту Макса. Следующая статья была из серии «Помоги себе сам». Автор предлагал составить список того, что я умею делать. Предполагалось, что, составив такой список, я почувствую себя значительно лучше. Я перевернула список покупок, взялась за тупой карандаш и покосилась на Макса. Я умею менять подгузники. Я записала это. За этим последовала другая совершенно очевидная запись. Я умею готовить смесь. Я умею переодевать Макса. Я умею петь ему колыбельные, и при этом он даже засыпает. Я задумалась. А есть ли у меня таланты, никак не связанные с моим ребенком? Я умею рисовать, а порой с помощью простого наброска у меня получается даже заглянуть в жизнь совершенно незнакомых мне людей. Я умею печь булочки с корицей почти из ничего. Я могу свободно проплыть полмили. Во всяком случае, раньше я это могла. Я могу перечислить почти все кладбища Чикаго. Я умею сращивать электрические провода. Я понимаю различия между выплатами основной суммы и уплатой процентов по ипотечному кредиту. Я могу поджарить яйцо и перевернуть его на сковородке, не используя лопатку. Я могу рассмешить своего супруга.

Кто-то позвонил в дверь. Я сунула список в карман и сгребла Макса под мышку. После статьи о матерях-убийцах мне не хотелось оставлять его даже на минуту. Сквозь тонкое витражное стекло двери виднелся знакомый коричневый костюм и шляпа посыльного.

— Здравствуйте, — поздоровалась я. — Мне очень приятно снова вас видеть.

С тех пор как Николас сообщил матери, что у нее есть внук, к нам через день приходил посыльный. Он привозил большие коробки с книгами доктора Сойса и детской одеждой от Диор, а однажды принес большую деревянную лошадку-качалку. Таким образом Астрид пыталась завоевать любовь Макса… и Николаса тоже, разумеется. Мне нравился наш посыльный. Он был молод и называл меня «мэм», у него были добрые карие глаза и мечтательная улыбка. Иногда, когда Николас дежурил в больнице, я по нескольку дней не видела взрослых людей, кроме этого посыльного.

— Быть может, выпьете кофе? — предложила я. — Ведь еще очень рано.

Посыльный улыбнулся.

— Благодарю, мэм, — поклонился он, — но я на работе.

— А-а, понимаю, — пробормотала я, делая шаг назад.

— Вам, наверное, нелегко, — сочувственно сказал он.

— Нелегко? — удивленно моргнула я.

— С малышом. Моя сестра тоже недавно родила. А до этого она работала учителем. Так вот, она говорит, что ей легче справиться с сотней семиклассников накануне летних каникул, чем с одним-единственным маленьким монстром.

— Ну да, — кивнула я. — Так и есть.

Посыльный втащил очередную коробку в гостиную.

— Вам помочь ее открыть?

Я улыбнулась и пожала плечами.

— Спасибо, я справлюсь.

Он приподнял свою потертую коричневую шляпу и исчез за дверью. Я услышала, как завелся двигатель его приземистого грузовичка. Когда он стих вдали, я положила Макса на пол возле коробки.

— Побудь здесь, — пятясь, приказала я ему.

Потом развернулась и бросилась бежать в кухню за ножом. В мое отсутствие Макс приподнялся на руках и теперь походил на сфинкса.

— Эй, — окликнула я его, — да ты молодец!

Меня даже в жар бросило. Я наконец-то подметила в поведении Макса что-то новенькое, прежде чем это успел сделать Николас.

Макс внимательно наблюдал за тем, как я разрезаю на коробке шпагат и выдергиваю из нее скобки. Он схватил конец веревки и попытался сунуть его себе в рот. Я положила нож на пол возле дивана и извлекла из коробки маленький стульчик с надписью «Макс» на спинке. «С любовью, бабушка и дедушка», — гласила вложенная в посылку записка. Мне пришло в голову, что у Макса есть еще один дедушка, а возможно, и еще одна бабушка. Вот только встретится ли он когда-нибудь с ними?

Я встала, чтобы выбросить упаковку. И тут мое внимание привлекла маленькая плоская розовая коробочка. Она лежала на самом дне большой коричневой коробки. Я разорвала опоясывающую коробочку золотую фольгу, открыла крышку и увидела изумительный шелковый шарф с рисунком из элементов конской упряжи и серебристых подков. «Это для Пейдж, — прочла я на вложенной в коробочку открытке. — Она тоже заслуживает подарков. Мама». Астрид Прескотт никогда не была моей матерью, и мне было ясно, что она ею никогда не станет. На мгновение мне в голову пришла безумная мысль. А что, если этот прекрасный шарф передала мне через Прескоттов моя настоящая мама, где бы она сейчас ни находилась? Я скомкала тончайший шелк и поднесла его к носу, вдохнув аромат дорогого бутика. Шарф был подарком Астрид. Я это знала, и все во мне трепетало при мысли, что она обо мне вспомнила. Но я решила, что сегодня буду считать, что его прислала мне далекая и незнакомая мама.

Макс, который еще не умел ползать, каким-то образом подкатился к ножу.

— Это ты зря, — сообщила ему я, поднимая его за подмышки.

Он молотил ногами в воздухе, в уголках его рта пузырилась слюна. Я выпрямилась и прижала его к груди, вытянув вперед одну руку, как будто собираясь танцевать с ним вальс. Мы закружились по комнате и впорхнули в кухню. Его голова неуверенно покачивалась на тонкой шейке.

Мы вместе подогрели в кастрюльке бутылочку со смесью. Я давала Максу всего одну бутылочку смеси в день, потому что в глубине души боялась, что женщина из Ла Лече может в любой момент вернуться. Она узнает о моем прегрешении и гневно укажет на меня пальцем. Я капнула немного смеси на руку, чтобы проверить ее температуру. Мы снова закружились по кухне, держа путь обратно в гостиную. Плюхнувшись на диван, я включила Опру и осторожно положила Макса на подушку.

Я всегда так кормила Макса, потому что если я брала его на руки, то он слышал запах грудного молока и иногда отказывался брать соску. Мой сынишка был на редкость сообразителен! Я надевала на него слюнявчик и поудобнее укладывала его на подушке. Таким образом, у меня даже была свободная рука, что давало мне возможность переключать каналы или листать журнал.

Сегодня Опра пригласила на передачу женщин, которые всю беременность даже не догадывались о своем состоянии и узнали о нем только после совершенно неожиданных родов. Я покачала головой.

— Ты только посмотри на них, Макс, — глубоко вздохнув, сказала я. — И где только она разыскала шесть таких дур?

Одна из женщин рассказала, что у нее уже был один ребенок, и однажды вечером у нее начало пучить живот. Она прилегла на кровать и через десять минут обнаружила у себя между ног отчаянно вопящего младенца. Другая женщина сочувственно качала головой. Она ехала в машине вместе со своей подругой. Подруга вела автомобиль, а она сидела на заднем сиденье. И вдруг ни с того ни с сего она родила ребеночка. Он вывалился на коврик у нее под ногами прямо сквозь белье и шорты.

— Они не чувствовали, как ребенок толкается изнутри? — удивилась я. — Они и схваток не почувствовали?

Макс поднял голову, и слюнявчик выпал у него из-под подбородка и сполз на пол. Я вздохнула и на секунду отвернулась от Макса, чтобы поднять слюнявчик. И в этот момент я услышала удар. Это Макс скатился с дивана на пол, по дороге сильно ударившись головой об угол журнального столика.

Он лежал лицом вниз на бледно-бежевом ковре, в нескольких дюймах от ножа, которым я разрезала шпагат на коробке, и дергал руками и ногами. От ужаса у меня перехватило дыхание. Я подхватила его с пола и заглушила крики, прижав его личико к груди.

— О боже, — шептала я, раскачиваясь взад-вперед. — Боже мой!

Но Макс продолжал кричать от боли.

Я отстранилась, чтобы убедиться в том, что ничего страшного с ним не произошло. И тут увидела пятна крови. В крови была и моя рубашка, и красивый новый шарф. Это была кровь моего ребенка.

Я положила Макса на светлый диван, нисколько не заботясь о сохранности обивки, и быстро ощупала его лицо, шею и руки. Кровь шла из носа. Никогда в жизни я не видела так много крови. Других повреждений на его теле не было. Должно быть, он ударился лицом об угол дубового столика. Его пухлые щечки стали красными, как помидор, и он яростно молотил воздух кулачками. А кровь все не останавливалась. Я не знала, что делать.

Бросившись к телефону, я начала поспешно набирать номер педиатра, который знала наизусть.

— Здравствуйте, — задыхаясь, произнесла я. — Нет, я не могу ждать…

Но мой звонок уже перевели в режим ожидания.

Я притащила телефон в кухню и, открыв книгу доктора Спока, начала искать в алфавитном указателе словосочетание «носовое кровотечение». «Снимайте же трубку! — молила про себя я. — Скорее! Я покалечила собственного ребенка!» Вот оно… Я пробежала глазами параграф. В самом конце давался совет наклонить ребенка вперед, чтобы он не захлебнулся кровью. Я так и сделала. Макс раскраснелся еще сильнее, а его крики стали громче. Я снова прислонила его к плечу. Я никак не могла понять, как же я так сплоховала.

— Алло? — прозвучало в трубке.

Это отозвался кабинет педиатра.

— О господи! Помогите! Мой ребенок только что упал с дивана. У него из носа идет кровь, и мне не удается ее остановить…

— Одну минуту. Я соединю вас с медсестрой, — перебил меня голос в трубке.

Скорее! — завопила я в трубку и в ухо Максу.

Медсестра велела мне наклонить Макса вперед, повторив совет доктора Спока, а также прижать к его носу салфетку.

— Прошу вас, не вешайте трубку, — пролепетала я и начала применять ее рекомендации на практике. На этот раз у меня, кажется, что-то получилось. — Помогло! — закричала я, наклонившись к лежащей на столе трубке. Схватив трубку, я повторила: — Помогло!

— Вот и хорошо, — похоже, обрадовалась медсестра. — А теперь просто понаблюдайте за ним. Если он будет хорошо кушать и не станет капризничать, значит, все в порядке и вам незачем везти его к нам.

Меня охватило облегчение. Я ни за что не смогла бы самостоятельно привезти его к врачу. Пока я осмеливалась только на самые короткие вылазки.

— Обратите внимание на его зрачки, — продолжала медсестра. — Расширенные или скошенные зрачки указывают на сотрясение мозга.

— Сотрясение мозга, — прошептала я. — Я не понимаю, как это получилось, — сообщила я медсестре.

— Ну конечно, — успокоила она меня.

Я положила трубку. Макс уже задыхался от рыданий. Дрожа всем телом, я начала гладить его спинку. Затем я схватила губку и попыталась оттереть запекшуюся кровь с его носика и губ, чтобы облегчить ему дыхание. Даже после того, как я его умыла, на его личике остались следы крови.

— Прости, Макс, — шептала я. — Я ведь только на секунду отвернулась. Я не знала, что ты такой быстрый. — Макс на мгновение притих, но тут же снова расплакался. — Прости, мой хороший, — повторяла я, как будто напевая колыбельную. — Прости, пожалуйста.

Я отнесла его в ванную, открыла кран, поднесла Макса к зеркалу… Обычно все это его успокаивало. Сегодня он не обратил на это ни малейшего внимания. Я села на крышку унитаза и снова прижала малыша к себе. Все это время я продолжала плакать. Рыдания рвались у меня из груди, сотрясая и мое тело, и тельце Макса. Я не сразу осознала, что он затих и неподвижно лежит у меня на плече.

Замирая от страха, я подошла к зеркалу. Его глаза были закрыты, а волосы слиплись от пота. Его носик был забит запекшейся кровью, под глазами чернели кровоподтеки. Я содрогнулась от страшной мысли: я ничем не лучше тех женщин, я убила своего ребенка!

Продолжая судорожно всхлипывать, я отнесла Макса в спальню и положила на прохладное голубое покрывало. Присмотревшись, я увидела, что его грудь поднимается и опускается в такт дыханию, и с облегчением вздохнула. Несмотря на кровь и синяки, личико спящего младенца хранило ангельское спокойствие.

Я закрыла лицо руками. Я всегда знала, что буду плохой матерью, но считала, что главными моими грехами станут забывчивость и некомпетентность. Я не знала, что смогу причинить увечье собственному ребенку. Любая другая мать на моем месте взяла бы ребенка на руки и лишь потом наклонилась бы за слюнявчиком. Но такой дуре, как я, это и в голову не пришло. А то, что случилось однажды, может повториться.

Внезапно передо мной возник образ мамы. Я увидела ее такой, какой она была в вечер накануне своего исчезновения. На ней был махровый халат бледно-персикового цвета и пушистые шлепанцы.

— Ты же знаешь, малышка, что я тебя люблю, — прошептала она, присаживаясь на край моей кровати и думая, что я сплю. — Не верь никому, кто скажет тебе, что это не так.

Я положила руку на спинку сына, успокаивая его неровное дыхание.

— Я люблю тебя, — прошептала я, кончиком пальца вычерчивая буквы его имени на хлопчатобумажном костюмчике. — Не верь никому, кто скажет тебе, что это не так.


***


Макс проснулся в хорошем настроении, улыбаясь и агукая. Он проспал целый час, и весь этот час я простояла над его колыбелью. Впервые с момента его рождения я молилась о том, чтобы он поскорее проснулся.

— Хороший мой! — воскликнула я, потянувшись к его пухлым пальчикам.

Я сменила ему подгузник и вытащила из шкафа ванночку. Я усадила его в нее полностью одетым и только потом наполнила ванночку теплой водой с детским шампунем. Я отмыла от остатков засохшей крови его личико и ручки, а потом переодела своего малыша. Грязный костюмчик я как могла отстирала и повесила сушиться на душ.

Решив, что обязана его побаловать, я дала ему грудь, вылив смесь, которую он так и не выпил. Я нежно прижимала его к себе, а он улыбался и терся щекой о мою кожу.

— Ты ничего не помнишь, малыш? — шепотом спросила я у него и с облегчением откинула голову на спинку дивана. — Слава богу!

Остаток дня Макс вел себя просто идеально, и я поняла, что Бог решил меня наказать. Упиваясь чувством вины, я щекотала Максу животик и целовала его пухлые ножки. Когда Николас вернулся домой, я внутренне подобралась, но осталась сидеть на полу, играя с малышом.

— Пейдж! Пейдж! Пейдж! — входя в прихожую, пропел Николас.

С полуприкрытыми глазами он продефилировал в гостиную. Он провел в больнице тридцать шесть часов подряд.

— Не вздумай произнести в моем присутствии слова «Масс-Дженерал». Я также не желаю слышать слово «сердце». Следующие двадцать четыре часа я проведу здесь, в своем собственном доме. Я буду спать, есть вредную еду и предаваться праздности. — Он направился в спальню. — Ты ездила в прачечную? — донесся с лестницы его голос.

— Нет, — прошептала я.

На этот раз у меня была уважительная причина, но я была уверена, что она ему не понравится.

Николас снова возник на пороге гостиной с рубашкой, которую он двумя пальцами держал за воротник. От его хорошего настроения не осталось и следа. Еще два дня назад он просил меня съездить в химчистку, но ехать вместе с Максом у меня не было сил, а Николаса, который мог бы за ним присмотреть, не было дома. Что касается бебиситтеров, то я понятия не имела, где и как их искать.

— Мне чертовски повезло, что у меня завтра выходной, потому что чистые рубашки закончились, — с потемневшим лицом сказал он. — Неужели ты так сильно занята?

— Я надеялась, — не поднимая головы, ответила я, — что ты сможешь посидеть с ребенком, пока я съезжу в прачечную и за покупками. — Я сглотнула. — Я… ну вроде как ожидала, когда ты вернешься домой.

— Я провел на работе тридцать шесть часов, а ты хочешь, чтобы я сидел с Максом? — взвился Николас. Я не ответила, и он продолжал: — Господи, Пейдж, это мой первый выходной за две недели. А ты сидишь дома днями напролет!

— Я могу подождать, пока ты отдохнешь, — предложила я, но Николас уже развернулся и направился по коридору обратно к лестнице.

Я стиснула кулачки сына, готовясь к неизбежному. И в самом деле, спустя несколько секунд Николас с грохотом сбежал по лестнице с мокрым окровавленным детским костюмчиком в руках.

— А это, черт возьми, что такое? — угрожающе понизив голос, поинтересовался он.

— Макс упал с дивана, — стараясь говорить как можно спокойнее, ответила я. — Это произошло совершенно случайно. Слюнявчик соскользнул на пол… — Я подняла глаза на Николаса, увидела его горящие гневом глаза и снова начала плакать. — Я отвернулась на одну секунду… нет, на полсекунды… чтобы поднять его, и в это время Макс скатился с подушки и ударился носом об стол…

— А ты вообще собиралась мне об этом рассказывать?

Николас одним прыжком оказался возле меня и схватил Макса на руки.

— Осторожно, — встрепенулась я, а Николас издал странный сдавленный звук.

Увидев кровоподтеки под глазками Макса и следы крови на крыльях его носа, он перевел взгляд на меня. В его глазах светилось такое презрение, что у меня внутри все оборвалось. Я поняла, что обречена гореть в адском пламени. Он крепче прижал к себе сына.

— Можешь ехать, — тихо произнес он. — Я сам позабочусь о Максе.

Эти слова и прозвучавшее в его голосе обвинение хлестнули меня по лицу, как пощечина. Я встала и направилась в спальню собирать рубашки Николаса. Я сгребла их в охапку, и мне почудилось, что они опутали и связали мне руки своими рукавами. Взяв кошелек и солнцезащитные очки с кухонного стола, я остановилась на пороге гостиной. Николас и Макс одновременно подняли головы и посмотрели на меня. На фоне светлого дивана они выглядели так, будто были вырезаны из цельной глыбы мрамора.

— Я не хотела… — прошептала я и вышла из дома.

Стоя у банкомата, я рыдала так безудержно, что не видела кнопок. Я поняла, что нажала что-то не то, только когда вместо сотни, которая была мне нужна для покупок и предоплаты за рубашки Николаса, из автомата выползла тысяча. Я не стала ничего возвращать. Вместо этого я вылетела с парковки, опустила все окна в машине и, вдавив педаль газа в пол, помчалась к ближайшему шоссе. Ветер свистел у меня в ушах и трепал волосы. Это было так приятно, что камень на сердце начал исчезать и головная боль тоже понемногу прошла. Мне пришло в голову, что, возможно, больше всего на свете я сейчас нуждаюсь в одиночестве. Быть может, мне просто необходимо развеяться.

На горизонте замигала вывеска супермаркета. Я вдруг поняла, что Николас прав и меня действительно нельзя и близко подпускать к Максу. Всего несколько часов назад я стала свидетелем того, как из-за моей собственной беспечности мой малыш истекает кровью. И вот я уже улыбаюсь, радуясь свободе и встречному ветру.

Наверное, во мне есть что-то скверное, что-то такое, что привело к падению Макса, думала я. Как иначе объяснить мою некомпетентность и беспомощность? Возможно, этим же объяснялось и то, что меня бросила моя собственная мама. Возможно, она боялась причинить мне какой-то вред. Возможно, Максу действительно лучше в надежных объятиях отца. Что, если ему лучше вообще без матери, чем с такой матерью, как я?

Одно я знала наверняка: в своем нынешнем состоянии я не нужна ни Максу, ни Николасу.

Я проехала мимо супермаркета. У меня в голове уже начал зарождаться план. Я уеду. Ненадолго. Я скоро вернусь. Вот только высплюсь хорошенько и вернусь. При этой мысли меня охватила радость. Радость за себя, за то, что я являюсь матерью Макса. Я вдруг поняла, что могу составить очень длинный, практически бесконечный список всего, что я умею. Я вернусь домой, найдя ответы на все свои вопросы. Я вернусь совершенно другим человеком. Через несколько часов я позвоню Николасу и поделюсь с ним своей идеей, а он согласится со мной и произнесет своим звучным голосом: «Пейдж, я думаю, это как раз то, что тебе нужно».

Я рассмеялась. Радость жизни, так долго спавшая глубоко внутри, вырвалась наружу и расцвела. Все оказалось так просто. И как я раньше этого не понимала? Я буду мчаться вперед без оглядки и сожалений. Я буду мчаться вперед и на какое-то время забуду о том, что у меня есть муж и ребенок. Я, конечно же, к ним вернусь. После того как приведу в порядок собственную жизнь. А пока я заслужила вот это. Я имею право на это время для себя. Я слишком долго была его лишена.

Еще никогда я не ездила так быстро. Я провела рукой по волосам и улыбнулась. Я так и ехала улыбаясь, пока не почувствовала, что от встречного ветра у меня начинают трескаться губы, гореть щеки и болеть глаза. Я начала выбрасывать рубашки Николаса в окно. Я выбрасывала их по очереди, оставляя позади себя на шоссе длинный след, похожий на рассыпанное ожерелье из белых, желтых, розовых и голубоватых жемчужин.

Часть II

Созревание



Лето 1993 года


Глава 19



Пейдж


Плотные атласные портьеры в Доме Судеб прорицательницы Руби не пропускали в дом жаркие лучи полуденного солнца. Напротив сидела сама Руби, являя собой гору медной плоти. Ее щеки раскраснелись, а многочисленные подбородки тряслись. Внезапно ее толстые веки взлетели вверх, обнажив сверкающие поразительной зеленью глаза. Тем более поразительной, что всего несколько минут назад они были карими.

— Девушка, — сказала Руби. — Твое будущее — это твое прошлое.

Я попала в Дом Судеб из-за того, что проголодалась. Я целый день вела машину и к восьми вечера оказалась в Пенсильвании, вотчине меннонитов. Я припарковалась и какое-то время наблюдала за аккуратными черными экипажами и девушками в накрахмаленных чепцах. Несмотря на то что я последний раз ела рано утром и под ложечкой нестерпимо сосало, что-то внутри побуждало меня ехать дальше. Я продолжила свой путь на запад и на окраине Ланкастера обнаружила Руби. Ее маленький домик был отмечен огромным рекламным щитом в виде ладони, испещренной сияющими полумесяцами и золотыми звездами. «ДОМ СУДЕБ РУБИ, — гласила надпись на щите. — ЗДЕСЬ ВЫ НАЙДЕТЕ ОТВЕТЫ НА ВСЕ ВОПРОСЫ».

Я не могла отчетливо сформулировать свои вопросы, но мне показалось, что это не так уж важно. Я также не верила в астрологию, но и это не имело отношения к делу. Руби открыла дверь с таким видом, как будто ожидала моего появления. Я растерялась. Что делает чернокожая прорицательница в стране меннонитов?

— Ты не поверишь, — произнесла она, как будто прочитав мои мысли. — Так много народу проезжает мимо моего дома.

Зеленые глаза Руби продолжали пристально смотреть мне в лицо. Я целый день бесцельно вела машину на запад, но слова Руби внезапно заставили меня осознать, куда я на самом деле направляюсь.

— Я еду в Чикаго? — тихо спросила я, и Руби улыбнулась.

Я попыталась отнять у нее руку, но она крепко вцепилась в мои пальцы. Подушечкой большого пальца она терла мою ладонь и что-то тихо говорила на незнакомом языке.

— Ты ее найдешь, — сказала она, — но она не то, что ты думаешь.

— Кто? — спросила я, хотя знала, что она говорит о моей матери.

— Дети не всегда наследуют пороки родителей.

Я ожидала, что она что-то добавит, но она выпустила мою руку и откашлялась.

— Двадцать пять долларов, — сказала она, и я начала шарить в сумочке.

Руби проводила меня на улицу. Подойдя к машине, я распахнула ее тяжелую горячую дверцу.

— Не забудь ему позвонить, — сказала Руби.

Я подняла голову, но она уже исчезла.


***


— Николас?

Я запустила пальцы за воротник блузки и провела ладонью по гладкому шелковому шарфу, подаренному Астрид. В телефонной будке было нестерпимо жарко.

— О господи, Пейдж! Ты ранена? Я звонил в супермаркет. Я обзвонил шесть супермаркетов, потому что не знал, в который из них ты поехала. Я звонил на ближайшую заправку. Ты попала в аварию?

— Не совсем, — пробормотала я и услышала, как Николас шумно выдохнул в трубку. — Как малыш? — прошептала я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы.

Как все же странно… Почти три месяца я мечтала сбежать от Макса и вот, сбежав, только о нем и думаю. Он тянет ко мне липкие кулачки и улыбается. Я поняла, что мне его очень сильно не хватает.

— С ним все хорошо. Где ты? Когда ты вернешься домой?

Я сделала глубокий вдох.

— Я в Ланкастере, Пенсильвания.

Где?

Я услышала, как где-то вдалеке расплакался Макс. Потом плач стал громче, и я поняла, что Николас взял сына на руки.

— Понимаешь, я хотела заехать в «Стоп-энд-Шоп», но проехала мимо. Мне просто нужно немного времени…

— Послушай, Пейдж, это как раз то, чего не хватает всем без исключения людям. Но никто не вскакивает и никуда не убегает! — Николас перешел на крик, и я слегка отстранила трубку от уха. — Я только одного не понял, — продолжал он, — ты что, бросила нас?

— Я не убегала, — запротестовала я. — Я вернусь.

— Когда? — хотел знать Николас. — Видишь ли, у меня есть и своя собственная жизнь. Мне надо идти на работу.

Я закрыла глаза и прижалась лбом к стеклу телефонной будки.

— У меня тоже есть жизнь, — устало прошептала я.

Николас не ответил, и на мгновение мне показалось, что он повесил трубку. Но затем я расслышала агуканье Макса.

— Твоя жизнь здесь, — произнес Николас, — а не в Ланкастере, Пенсильвания.

Мне так хотелось сказать ему: «Я не готова быть матерью. Я не готова быть даже твоей женой. Вначале я должна собрать осколки своей жизни и заполнить все пустоты. Я вернусь домой, и мы все начнем сначала. Я тебя не забуду. Я тебя люблю». Вместо этого я сказала:

— Я скоро вернусь.

— Можешь не спешить, — раздался в трубке хриплый голос Николаса, и связь оборвалась.


***


Я ехала всю ночь и весь день и к четырем часам дня уже въезжала в Чикаго. Зная, что отец вернется домой не раньше чем через два часа, я направилась в магазин, где когда-то часто покупала художественные принадлежности. Проезжая по улицам, я испытывала очень странное чувство. Когда я здесь жила, у меня еще не было машины. Я ездила только на пассажирском сиденье. Остановившись на светофоре, я подумала о Джейке. Я вспомнила его лицо и его ровное дыхание. Когда-то этого было достаточно, чтобы он тут же появился. Когда зажегся зеленый свет, я медленно тронулась с места, ожидая увидеть его на следующем перекрестке. Но я ошиблась. Джейк оборвал существовавшую между нами телепатическую связь много лет назад. Он знал, что мы уже никогда не будем вместе.

Владельцем художественного магазина был индиец с гладким, как луковица, лицом. Он мгновенно меня узнал.

— Мисси О’Тул! — воскликнул он. — Что вам угодно?

Он сжал перед собой ладони и смотрел на меня так, как будто я только вчера заглядывала к нему в магазин. Я ответила не сразу. Я подошла к резным статуям Вишну и Ганеши и провела кончиками пальцев по прохладной каменной голове слона.

— Мне нужны пастельные мелки, — прошептала я, — альбом и угольные карандаши.

Это вырвалось так непринужденно, как будто мне все еще было семнадцать лет.

Он принес все, что я попросила, и протянул мне мелки на выбор. Я взяла их из его рук благоговейно, как облатку на причастии. Что, если мои способности меня оставили? Я уже много лет не рисовала ничего серьезного.

— Можно я вас нарисую? — спросила я у индийца.

Он с довольным видом расположился между индийскими скульптурами Хранителя мироздания и Бога удачи.

— Лучше места и придумать нельзя, — сказал он. — Если не возражаете, мисси, я сяду здесь. Это очень хорошее место, просто замечательное место.

Я нервно сглотнула и взялась за альбом. Я начала нерешительно рисовать овал его лица, яркий блеск глаз. Белым карандашом я обозначила тонкую сеть морщинок у висков и на подбородке. Я нарисовала его улыбку и его горделивую осанку. Закончив, я сделала шаг назад и критически осмотрела рисунок. Сходство немного подгуляло, но для первой попытки вышло довольно неплохо. Я всмотрелась в фон и в тени на его лице, ожидая рассмотреть скрытое изображение, но кроме штрихов светотени ничего там не увидела. Быть может, я вообще утратила свой странный талант? Эта мысль меня нисколько не огорчила.

— Мисси, вы закончили? Вы ведь не оставите такую замечательную работу себе? — Хозяин подбежал ко мне и просиял, увидев результат. — Вы подарите мне этот чудесный портрет, правда?

Я кивнула.

— Оставьте его у себя. Спасибо.

Я вручила ему набросок и двадцать долларов в уплату за бумагу и карандаши, но он замахал на меня руками.

— Вы сделали мне подарок, и я тоже хочу сделать вам подарок.

Я подъехала к озеру и припарковалась в неположенном месте. Зажав под мышкой блокнот и коробку с карандашами, я расположилась на берегу. День был прохладный, и в воде было мало народу. Купались только детишки в надувных поясах, а мамаши не спускали с них глаз, опасаясь, что их унесет течением. Я села на песок у самой воды и попыталась представить себе Макса. Чтобы нарисовать его, я должна была совершенно отчетливо представить себе его личико. Меня до глубины души потрясло то, что это мне не удалось. Как ни пыталась, я не могла поймать выражение, с которым он смотрит на мир, в котором все для него внове и впервые. А без всего этого портрет Макса был вовсе не портретом Макса. Я попробовала представить себе Николаса и получила тот же результат. Вот его тонкий орлиный нос, густая копна волос… Все это появлялось передо мной и тут же исчезало, как будто он лежал на дне озера, а я смотрела на него сверху, сквозь покрытую рябью водную гладь. Я коснулась угольным карандашом бумаги. Ничего не произошло. Я вспомнила, с какой силой он бросил трубку. Что, если Николас оборвал связь между нами так же, как много лет назад это сделал Джейк?

Стиснув зубы и запретив себе плакать, я уставилась на взлохмаченную легким ветром поверхность озера и начала бесцельно водить углем по альбомной странице. На ней начали появляться завихрения течений и солнечные блики. Несмотря на то что рисунок был черно-белым, мне удалось передать яркую синеву воды. Я продолжала водить карандашом по бумаге и вскоре поняла, что передо мной вовсе не озеро Мичиган. Я рисовала океан, остров Гранд Кайман.

Когда мне было двенадцать лет, я побывала там с отцом, которого пригласили туда на слет изобретателей. Он истратил почти все наши сбережения на билеты на самолет и аренду кондо. У входной двери он складывал из камней пирамидку, в которую в случае необходимости можно было спрятать ключ. Слет длился два дня, и все это время я была предоставлена самой себе. Я бродила по пляжу, валялась на белом песке и с маской плавала вокруг рифов, время от времени ныряя за осколком огненно-алого коралла или сияющей, как неоновая вывеска, скалярией. Третий, и последний, день нашего пребывания на острове отец провел в шезлонге на пляже. Он даже в воду со мной не полез, заявив, что хочет насладиться солнцем. Так что я отправилась купаться одна и, к своему удивлению, увидела плывущую рядом морскую черепаху. Черепаха была два фута в длину, а под мышкой у нее болталась какая-то бирка. Она глядела на меня черными глазами-бусинами и улыбалась, приоткрыв обтянутые бугристой кожей челюсти. Покачав панцирем, она уплыла прочь.

Я поплыла за ней. Мне казалось, что еще немного и я ее догоню. Наконец, когда черепаха окончательно скрылась за стеной кораллов, я прекратила погоню. Перевернувшись на спину, я начала тереть бок, пытаясь избавиться от внезапно пронзившей меня острой боли. Потом я открыла глаза и обнаружила, что нахожусь по меньшей мере в миле от берега.

Я брассом поплыла обратно. К тому времени, как я вышла на берег, отец обезумел от беспокойства. Он спросил меня, где я была, и, когда я рассказала ему о погоне за черепахой, сказал, что я поступила очень глупо. Но я снова нырнула в волны, надеясь еще раз увидеть черепаху. Конечно, я знала, что океан очень большой и черепаха давно уплыла. Но в двенадцать лет я уже понимала, что должна использовать свой шанс, каким бы призрачным он ни был.

Я опустила карандаш и ощутила знакомую одышку, часто сопровождающую окончание работы над рисунком. Как будто через меня действовал какой-то дух, а я только сейчас вернулась в собственное тело. Посредине озера Мичиган я нарисовала ту самую исчезающую черепаху. Ее панцирь состоял из сотни шестигранников. И в каждом многограннике едва заметными штрихами я нарисовала свою маму.


***


Еще прежде, чем я свернула на улицу своего детства, я поняла, что не задержусь здесь надолго и воспоминания не успеют всплыть из потаенных уголков памяти, где они были заточены все эти годы. Я не вспомню автобусный маршрут в художественный институт. У меня не хватит времени на то, чтобы вспомнить название старой еврейской булочной, где я так любила покупать свежие луковые бублики. Я проведу здесь ровно столько времени, сколько потребуется, чтобы собрать информацию о маме.

Я поняла, что в определенном смысле всегда буду пытаться ее разыскать. Разве что с той поправкой, что это не я преследовала ее, а она преследовала меня. Куда бы я ни взглянула, я везде видела ее. Она постоянно напоминала мне, кто я такая и что меня сюда привело. До сегодняшнего дня я верила в то, что именно из-за нее я потеряла Джейка, именно из-за нее сбежала от Николаса и бросила Макса. Я видела ее у истоков всех без исключения своих ошибок. Но сейчас я усомнилась в том, что она действительно мой враг. В конце концов, я иду по ее стопам. Она тоже убежала от семьи. Если бы я поняла ее мотивы, я сумела бы разобраться в себе. Нельзя было исключать того, что я очень похожа на свою мать.

Я поднялась по ступеням, ведущим в дом моего детства. У меня за спиной раскинулся Чикаго. Он был велик, как судьба, и загадочно подмигивал мне вечерними огнями. Впервые за последние восемь лет я постучала в свою дверь.

Мне открыл отец. Он оказался ниже ростом, чем я помнила, седеющие волосы упали на лоб. Увидев меня, он замер как громом пораженный.

— Мэй, — прошептал он. — A mhuirnan.

Любовь моя. Он произнес это по-гэльски, что делал крайне редко. Но я хорошо запомнила эти ласковые слова, с которыми он обращался к маме. Кроме того, он назвал меня ее именем.

Я не двигалась. Мне это показалось каким-то знаком. Отец несколько раз моргнул и сделал шаг назад. Он всмотрелся в мое лицо.

Пейдж, — произнес он, качая головой, как будто не веря, что это действительно я.

Отец протянул ко мне руки, этим жестом отдавая все, что у него было.

— Девочка моя, — прошептал он, — ты просто копия своей мамы.

Глава 20



Николас


Что она себе позволяет? Она исчезла, и несколько часов он ничего не знал о ее судьбе. А потом она взяла и позвонила из этого чертова Ланкастера, что в чертовой Пенсильвании. Он мерил комнату шагами, он обзванивал больницы, а все это время она просто ехала куда глаза глядят, бросив и мужа, и сына. Одним коварным ударом Пейдж перевернула всю его жизнь. Николас терпеть не мог неожиданностей. Он любил аккуратные стежки, отсутствие кровотечения и не выносил изменений в расписании операций. Он любил организованность и точность. Он не любил сюрпризы и ненавидел, когда его что-то шокировало.

Он и сам не мог понять, на кого больше зол: на сбежавшую из дома Пейдж или на себя, что не смог этого предугадать и предотвратить. Что же она за женщина такая, если смогла покинуть трехмесячного ребенка? Николас содрогнулся. Ведь не в эту женщину он влюбился восемь лет назад. Что же произошло за эти восемь лет? Что так сильно изменило Пейдж?

Такое поведение прощать нельзя.

Николас покосился на Макса, все еще жующего свесившийся в манеж конец телефонного провода. Он снова снял трубку и набрал номер круглосуточной экстренной службы банка. Заморозить все свои активы и счета и аннулировать платежные карточки Пейдж оказалось делом нескольких минут. Сделав все это, Николас остался чрезвычайно доволен собой. Теперь она далеко не уйдет!

Затем он позвонил в больницу, в офис Фогерти, рассчитывая оставить ему сообщение. Но, к удивлению Николаса, в трубке раздался отрывистый голос самого Алистера.

— А-а, это ты, привет, — сказал он. — А почему ты не спишь?

— Возникли кое-какие проблемы, — ответил Николас, борясь с подступившей к горлу горечью и обидой. — Похоже, Пейдж с нами больше нет.

Алистер молчал, и Николас сообразил, что это прозвучало так, будто Пейдж умерла.

— То есть я хочу сказать, она уехала. Просто исчезла. Временное помешательство, я полагаю.

— Зачем ты мне все это говоришь, Николас? — раздалось в трубке после продолжительной паузы.

Это заставило Николаса задуматься. В самом деле, зачем он звонит Фогерти? Он обернулся и посмотрел на Макса, уже перевернувшегося на спину и теперь кусающего свои собственные ноги.

— Я не знаю, что мне делать с Максом, — сказал Николас. — Если у меня завтра операция, кто-то должен за ним присмотреть.

— Похоже, тебе не хватило семи лет, чтобы понять, какую должность я занимаю в больнице, — холодно ответил Фогерти. — Я заведую кардиоторакальным отделением, а не яслями.

— Алистер…

— Николас, — перебил его Фогерти, — это твоя проблема. Спокойной ночи.

Николас изумленно уставился на трубку, из которой уже раздавались короткие гудки. В его распоряжении оставалось меньше двенадцати часов, чтобы найти Максу няньку.

— Черт! — воскликнул он, шаря по ящикам кухонного стола в отчаянной попытке найти записную книжку Пейдж.

Оглядевшись вокруг, он наконец заметил возле микроволновки тонкий черный блокнот. Он открыл его и принялся листать страницы. Он искал незнакомые женские имена, надеясь на помощь подруг Пейдж. Но в блокноте было всего три номера: акушера-гинеколога доктора Тэйер, педиатра доктора Рурке и номер бипера Николаса. Неужели Пейдж больше никого не знает?

Макс начал плакать, и Николас сообразил, что с момента исчезновения Пейдж он еще ни разу не поменял ему подгузник. Он отнес сына в детскую, держа его перед собой на вытянутых руках, как будто опасаясь испачкаться. Положив малыша на стол, Николас дернул застежку в промежности костюмчика. Кнопки расстегнулись, открыв доступ к подгузнику. Бросив его в корзину, он извлек из пачки новый и застыл с ним в руках, пытаясь определить, спереди или сзади должна быть картинка с Микки и Дональдом. И тут тонкая струйка мочи ударила ему в шею, намочила воротник и потекла по груди.

— Черт тебя подери! — выругался Николас, глядя на сына, но обращаясь к Пейдж.

Он кое-как надел чистый подгузник, оставив промежность костюмчика болтаться между дрыгающихся ног малыша.

— Сейчас мы тебя покормим, — сообщил Николас Максу, — а потом ты будешь спать.

Только оказавшись в кухне, Николас сообразил, что основной источник питания Макса находится в нескольких сотнях миль к западу от Кембриджа. Правда, Пейдж что-то говорила о смесях. Он усадил Макса на высокий стульчик в углу кухни и начал открывать шкафчики, методично освобождая их от коробок с хлопьями, пакетов с макаронами и консервных банок с фруктами, пока не добрался до «Энфамила».

Смесь оказалась белым порошком. Он слышал, что сперва надо что-то простерилизовать, но времени на это уже не было. Макс раскапризничался, и, даже не оглянувшись на него, Николас поспешно поставил чайник с водой на плиту. В одном из шкафчиков он обнаружил три пустые и, судя по всему, чистые пластиковые бутылочки. Прочитав инструкцию на пачке со смесью, он выяснил, что на одну мерную ложку порошка идет две унции воды. Наверняка в этой кухне должна быть мерная чашка.

Он заглянул под раковину, посмотрел на холодильнике и наконец под кулинарными лопатками и шумовками нашел то, что искал. Нетерпеливо притопывая ногой, он ожидал, пока засвистит чайник. Когда он закипел, Николас налил по восемь унций воды в каждую бутылочку, добавив в воду по четыре ложки порошка. Он не знал, что Макс слишком мал, чтобы прикончить целую бутылочку в один присест. Он просто хотел поскорее накормить сына и уложить его спать, что позволило бы ему заползти под одеяло самому.

Завтра он возьмет Макса с собой на работу. Если он появится в операционном блоке с ребенком на руках, кто-нибудь ему обязательно поможет. А пока он был просто не в состоянии об этом думать. У него кружилась и раскалывалась от боли голова, и он едва стоял на ногах.

Две бутылочки он сунул в холодильник, а третью понес Максу. Только вот Макса нигде не было. Он оставил его сидеть на стульчике, но теперь его там не было.

— Где ты, Макс? — позвал Николас. — Куда ты подевался?

Он вышел из кухни и взбежал по лестнице. У него шла кругом голова, и он, наверное, не удивился бы, если бы застал Макса бреющимся перед зеркалом в ванной или собирающимся на свидание в детской. И тут он услышал плач.

Ему и в голову не пришло, что Макс еще не умеет сидеть, поэтому его нельзя сажать на стульчик. Но в таком случае какого черта эта штуковина делает на кухне? Макс сполз по сиденью, и его голова застряла под пластиковым столиком. Николас потянул за край стула, пытаясь определить, где находится защелка. Охваченный внезапным гневом, он что было силы дернул за столик, оторвал переднюю часть сооружения и швырнул ее через всю кухню. Как только он взял младенца на руки, тот мгновенно затих, но на его щеке остались темно-красные следы от шурупов, к которым была прижата его голова.

— Я ведь оставил его на полсекунды, — пробормотал Николас.

И вдруг он как наяву услышал тихие, но совершенно отчетливые слова. «Этого вполне достаточно», — произнесла Пейдж. Николас взял Макса поудобнее, и тот с благодарностью вздохнул. Он вспомнил историю с разбитым носом и дрожащий голос Пейдж. «Полсекунды», — шептала она.

Он принес малыша в спальню и в полной темноте скормил ему смесь. Поев, Макс почти мгновенно уснул. Когда Николас заметил, что губы сынишки замерли, он осторожно забрал бутылочку и устроил его у себя на плече. Он знал, что стоит ему попытаться перенести его в колыбель, как он тут же проснется. Он вспомнил, как Пейдж ложилась на кровать покормить Макса и засыпала рядом с ним. «Ты хочешь приучить его спать здесь? — спрашивал он ее. — Ты хочешь выработать у него дурную привычку?» И она, затаив дыхание и пытаясь не нарушить сон Макса, брела в детскую.

Свободной рукой Николас расстегнул пуговицу на воротнике рубашки и подложил подушку под руку, на которой у него спал Макс. Он устал как собака. Он так не уставал даже после операций на открытом сердце. Хотя между этими ситуациями прослеживались совершенно очевидные параллели. И тут и там от него требовались быстрые решения и полная концентрация. Но если в операционной он чувствовал себя как рыба в воде, то здесь… здесь он был абсолютно некомпетентен.

Он во всем винил Пейдж. Если она сдуру решила его проучить, ей это с рук не сойдет. После подобных проделок он ни слышать ее, ни видеть не желает.

Ни с того ни с сего он вдруг вспомнил, как какой-то хулиган разбил ему губу в школьном дворе. Николасу тогда было лет одиннадцать, не больше. Он лежал на земле, пока все не ушли. Никто не должен был видеть его слез. Когда он рассказал об этом случае родителям, мама прижала ладонь к его щеке и улыбнулась.

Он не допустит, чтобы Пейдж увидела его слезы или услышала жалобы. Он не станет сообщать ей о своих проблемах. Он поступит с ней так же, как и с тем хулиганом. А он его полностью игнорировал все последующие дни. И в конце концов другие дети последовали примеру Николаса, а его обидчик, оставшись в одиночестве, пришел перед ним извиняться.

Разумеется, тогда это было детским соперничеством. Сейчас речь шла о его жизни. И то, что сделала Пейдж, не поддавалось объяснению и не заслуживало прощения.

Николас думал, что мысли о жене не позволят ему заснуть, но уснул, не успев коснуться головой подушки. Наутро он не мог даже вспомнить, как пришел к нему сон. Он не помнил того, что ему приснилась Пейдж, на их первое Рождество подарившая ему детскую игру «Операция!», в которую они играли часами, забыв обо всем на свете. Он не помнил и того, как среди ночи покрепче прижал к себе сына, чтобы согреть его своим теплом.

Глава 21



Пейдж


Платья мамы мне не подошли. Они были со слишком низкой талией и слишком тесными в груди. Они были сшиты для другой, более высокой и стройной женщины. Отец притащил из подвала сундук с ее вещами. Я перебирала затхлые шелковые блузы и котоновые брюки, и мне казалось, что я держу ее за руки. Натянув на себя желтую майку и шорты из жатого ситца, я подошла к зеркалу. На меня взглянуло хорошо знакомое лицо, что меня немало удивило. Я успела до такой степени мысленно сродниться с мамой, что мне казалось, будто я уже стала ею.

Когда я вернулась в кухню, отец сидел за столом.

— Взгляни, Пейдж, — обратился он ко мне, протягивая свадебную фотографию. — Больше у меня ничего нет.

Я отлично знала этот снимок. Он всю жизнь стоял на тумбочке у постели отца. На фотографии отец глядел на мать, крепко сжимая ее руку. Мама улыбалась, но ее выдавали глаза. Я годами всматривалась в ее лицо, пытаясь понять, что напоминает мне ее взгляд. Когда мне исполнилось пятнадцать лет, меня вдруг осенило: енота в свете фар на ночном шоссе за секунду до того, как его собьет машина.

— Папа, — заговорила я, скользя пальцами по его юному двойнику на фотографии, — как насчет остальных вещей? Где ее свидетельство о рождении и обручальное кольцо, старые фотографии и прочее?

— Она все это забрала. Она ведь не умерла, а ушла из дому. И свой побег она тщательно спланировала, не упустив ничего.

Я налила себе чашку кофе. Отец от кофе отказался. Ему явно было не по себе. Он никогда не любил говорить о маме. Мне было ясно, что он не хочет, чтобы я ее искала. Но убедившись в том, что я настроена решительно, он сдался и пообещал мне помочь. Тем не менее, сидя сейчас передо мной и силясь ответить на мои вопросы, он отводил глаза в сторону, как будто даже годы спустя во всем винил только себя.

— Ты был счастлив? — тихо спросила я.

Двадцать лет — это очень долгий срок. Мне тогда было всего пять лет. Возможно, я просто не слышала скандалов, заглушенных плотно затворенными дверями. Точно так же я могла не услышать и звука удара, о котором наносящий его пожалел еще прежде, чем нашел свою цель.

— Я был очень счастлив, — ответил отец. — Я и подумать не мог, что Мэй меня бросит.

Внезапно кофе показался мне таким горьким, что я встала и вылила его в раковину.

— Папа, — обернулась я к отцу, — почему ты не попытался ее разыскать?

Отец встал и подошел к окну.

— Когда я был маленьким и мы еще жили в Ирландии, отец каждое лето заготавливал сено, — начал рассказывать он. — У него был старенький трактор, и он начинал косить на краю поля, описывая круги и с каждым кругом приближаясь к самому центру, где сбивались спасающиеся от трактора кролики. Как только папа заканчивал работу, мы с сестрами начинали гоняться за зверьками. Но они были намного проворнее нас. Однажды… кажется, это было как раз перед нашим отъездом в Америку… я поймал одного кролика за хвост. Я сказал папе, что оставлю его себе и стану о нем заботиться. Он посерьезнел и объяснил мне, что это было бы нечестно по отношению к кролику, потому что Господь создал его вовсе не для этого. Но я все равно сделал клетку и дал кролику травы, морковки и воды. Утром я увидел, что кролик мертв. Отец сказал, что он не вынес неволи. — Папа обернулся ко мне. Его глаза сверкали. — Вот поэтому я и не стал разыскивать твою маму.

Я сглотнула и попыталась представить, как должен чувствовать себя человек, поймавший прекрасную бабочку и знающий, что, несмотря на всю заботу и преданность, эта бабочка обречена на медленную смерть.

— Двадцать лет, — прошептала я. — Ты, наверное, ее ненавидишь.

— Увы… — Отец стиснул мои руки. — Так же сильно, как я ее люблю.


***


Отец сообщил мне, что в девичестве маму звали Мэйзи Мари Рено. Она родилась в Билокси, штат Миссисипи. Ее отец хотел заниматься фермерством, но бóльшую часть его земель занимали болота, так что разбогатеть ему не удалось. Он погиб под колесами собственного комбайна, причем страховой компании обстоятельства его смерти показались крайне подозрительными. Овдовев, мать Мэйзи продала ферму и положила деньги в банк. После этого она переехала в город Шебойган, штат Висконсин, и пошла работать на маслобойню. Когда Мэйзи исполнилось пятнадцать лет, она начала называть себя Мэй. Окончив школу, она устроилась в универмаг Херси, расположенный на Мэйн-стрит. Для этого она украла деньги, которые ее мать откладывала на черный день, и купила себе льняное платье и туфли-лодочки из крокодиловой кожи. Явившись к начальнику отдела кадров, она заявила, что ей двадцать один год и она только что окончила университет Висконсина. Ее невозмутимый вид и элегантный наряд произвели такое впечатление, что ей тут же доверили руководство отделом косметики. Она научилась накладывать румяна и тональный крем, создавать брови буквально на пустом месте, маскировать бородавки. Одним словом, она стала экспертом по введению окружающих в заблуждение.

Мэй убеждала мать перебраться в Калифорнию. Она приносила домой фотографии Лос-Анджелеса, где в саду можно было выращивать лимоны и где никогда не шел снег. Мать и слышать об этом не хотела. Вот так и вышло, что по меньшей мере три раза в год Мэй затевала побег.

Она снимала все деньги со своего банковского счета, складывала в сумку самые необходимые вещи и надевала то, что она называла своим дорожным костюмом и что состояло из майки и облегающих белых шортов. Она покупала билеты на автобус и на поезд, которые доставляли ее в Мэдисон, Спрингфилд и даже Чикаго. В конце первого дня путешествия она неизменно разворачивалась и возвращалась домой. Она снова клала деньги в банк, распаковывала сумку и ожидала возвращения матери с работы. Она рассказывала ей о предпринятом путешествии как о забавной шутке. «Чикаго, — качала головой мать. — Это дальше, чем в прошлый раз».

Во время одной из таких поездок она и познакомилась с моим отцом. Возможно, она так и не завершила свое путешествие, потому что нуждалась в дополнительной поддержке. Что ж, именно это и предоставил ей мой отец. Она часто рассказывала соседям, что когда впервые увидела Патрика О’Тула, то сразу поняла, что на нее смотрит судьба. Разумеется, она ни разу не упомянула, хорошо это было или плохо.

Она вышла замуж за моего отца через три месяца после знакомства в ресторане, и они переехали в маленький домик, в котором я провела свое детство. Это произошло в 1966 году. Мэй начала курить и попала в зависимость от цветного телевизора, который они купили на деньги, подаренные на свадьбу. Она смотрела «Деревенщину из Беверли-Хиллз» и «Ту девушку» и говорила отцу, что поняла, в чем ее истинное призвание. Она хотела стать сценаристом. Она писала подписи к комиксам на коричневых бумажных пакетах из-под продуктов и уверяла отца, что ее ждет большой успех.

Чтобы с чего-то начать, она начала писать некрологи для «Трибьюн». Она не бросила работу, даже когда забеременела, заявив, что им нужны деньги и что она сделает перерыв только на время отпуска по беременности и родам.

Три раза в неделю она брала меня с собой в редакцию. Еще два дня за мной присматривала жившая по соседству старушка, от которой всегда пахло камфорой. Отец утверждал, что Мэй была хорошей матерью, но никогда не разговаривала со мной, как с маленьким ребенком, и не играла в детские игры. Когда мне было всего девять месяцев, отец вернулся домой и застал следующую картину: я сидела у входа в дом в подгузнике, на шее у меня красовалась нитка жемчуга, мои веки были накрашены фиолетовыми тенями, а губы — красной помадой. Мама, заливаясь хохотом, выбежала из гостиной. «Она просто прелесть, правда, Патрик?» — воскликнула она, увидев отца. Отец сокрушенно покачал головой, и ее глаза потухли. За период моего младенчества такие эпизоды случались достаточно часто. Отец пояснял это тем, что она пыталась заставить меня расти быстрее, чтобы обрести в моем лице близкую подругу.

Мэй покинула нас, даже не попрощавшись, 24 мая 1972 года. Что потрясло отца больше всего, так это то, что это случилось совершенно неожиданно. Они прожили шесть лет, и он знал о ней очень много. Он знал, в каком порядке она снимает перед сном макияж. Он знал, какие заправки для салатов она любит, а какие терпеть не может. Он знал, что, когда в ее глазах мелькают тени, ее необходимо крепко обнять. И все же она застала его врасплох. Какое-то время он ходил к киоску, где продавались лос-анджелесские газеты. Он был убежден, что она обязательно объявится в Голливуде в качестве сценариста комедийных шоу. Но годы шли, и постепенно отец пришел к следующему выводу: если человек сумел исчезнуть бесследно и безвозвратно, он мог лгать и находясь рядом. Отец убедил себя в том, что все время, которое они прожили вместе, у мамы зрел план. Он также решил, что, если она когда-либо вернется, он ее не впустит. Слишком серьезны были нанесенные ею раны. К несчастью, время от времени он продолжал задаваться вопросом, жива ли она, все ли у нее хорошо. Это не означало, что он всерьез рассчитывал что-либо о ней узнать. Он утратил веру в любовь. В конце концов, прошло двадцать лет. Она превратилась в совершенно чужого человека.


***


Отец вошел в мою спальню, когда звезды начали растворяться в свете утренней зари.

— Ты ведь не спишь? — спросил он.

От недостатка сна его акцент звучал особенно резко.

— Ты же знаешь, что нет, — ответила я.

Отец сел на мою кровать. Я взяла его за руку и взглянула на него снизу вверх. Иногда мне трудно было поверить в то, как много он для меня сделал. Он столько сил положил на то, чтобы меня вырастить.

— Что ты сделаешь, когда найдешь ее? — спросил он.

Я села, кутаясь в простыню.

— Кто знает, может, у меня ничего и не получится, — ответила я. — Прошло двадцать лет.

— О, ты ее найдешь, — улыбнулся он. — В этом я не сомневаюсь.

Отец всегда верил в судьбу, которую называл Божественной Мудростью. Он считал, что я обязательно найду Мэй Рено, если это угодно Господу.

— И я полагаю, что, когда ты ее разыщешь, ты не станешь рассказывать то, что ей знать необязательно.

Я уставилась на него, пытаясь понять, что он имеет в виду.

— Слишком поздно, Пейдж, — пояснил он.

И тут я поняла, что два последних дня культивировала в своем воображении идиллическую картинку, на которой я с мамой и папой снова живу в Чикаго, под этой самой крышей. Отец давал мне понять, что этого не будет, что ему это не нужно. И я поняла, что это не нужно и мне. Даже если мама соберет вещи и последует за мной, мой путь будет лежать не в Чикаго. Я теперь жила за много миль отсюда с совершенно другим мужчиной.

— Папа, — сказала я, отгоняя эту мысль, — расскажи мне историю.

Отец не рассказывал мне историй уже много лет, с тех пор как примерно в четырнадцатилетнем возрасте я решила, что уже слишком взрослая, чтобы восхищаться подвигами мускулистых и хитроумных героев ирландских саг.

Отец улыбнулся моей просьбе.

— Ты, наверное, ждешь от меня любовную историю?

— Таких историй в ирландском фольклоре не существует, — рассмеявшись, возразила я. — Если не брать в расчет истории о поруганной любви.

Ни один из ирландских героев не был способен на верность и постоянство. Кухулин, ирландский эквивалент Геракла, был женат, но соблазнил всех девушек Ирландии. Ангус, красивый бог любви, являлся сыном короля богов Дагды и его любовницы Боанны, зачавшей его в отсутствие мужа. Дейрдре, которую в попытке избежать исполнения пророчества о смерти и разрухе решили выдать замуж за старого короля Конхобара, сбежала в Шотландию с красивым молодым воином по имени Наойс. Гонцы короля выследили влюбленных. Конхобар убил Наойса, а Дейрдре вынудил стать своей женой. Она больше никогда не улыбалась и вскорости погибла, ударившись головой о камень.

Все эти истории, а также их многочисленные вариации я знала наизусть, но внезапно мне захотелось ощутить себя маленькой девочкой и услышать голос отца, посвящающего меня в легенды своей родины. Я укуталась в одеяло и закрыла глаза.

— Расскажи мне историю о Дехтире, — попросила я.

Отец положил мне на лоб свою прохладную ладонь.

— Ты всегда любила эту историю, — сказал он.

Он поднял голову и устремил взгляд на солнце, встающее над крышами домов напротив.

— Как ты знаешь, Кухулин не был простым ирландским юношей. Его родила прекрасная женщина по имени Дехтире. У нее были сверкающие, как королевское золото, волосы и зеленые, как молодая ирландская рожь, глаза. Она была замужем за одним из вождей Ольстера. Но она была так хороша собой, что ее заприметили боги. И вот однажды она превратилась в птицу и стала еще более прекрасным созданием, чем прежде. Теперь у нее было белое, как снег, оперение, а на шее венок, сплетенный из розовых облаков утренней зари. И только ее глаза не изменились и остались такими же зелеными. С пятьюдесятью своими служанками она прилетела в заколдованный дворец на сказочном острове, парящем в небе. Устроившись там, она начала ерошить и чистить свои перышки. Поначалу она так волновалась, что не сразу заметила, что снова стала прекрасной женщиной. Не заметила она и приблизившегося к ней бога солнца Луга. Он вырос перед ней и заслонил собой весь мир. Когда же она подняла голову и увидела излучаемый им свет, то тут же в него влюбилась. Она много лет прожила с Лугом на этом острове. Там она и родила ему сына, Кухулина. Однако в конце концов она забрала ребенка и убежала с ним домой.

Я открыла глаза, потому что это место мне нравилось больше всего. И вдруг, еще прежде, чем отец продолжил рассказ, я впервые поняла, почему эта история так завладела моим воображением.

— Супруг Дехтире много лет провел, глядя в небо. Все это время он просто ждал. И когда его супруга вернулась, он с радостью принял ее назад, потому что на самом деле любовь никогда не умирает. А Кухулина он воспитал как родного сына.

Всякий раз, слушая эту историю, я представляла себе маму в роли Дехтире, а себя в роли Кухулина. Мы обе были жертвами жестокой судьбы и вместе жили на сверкающем волшебном острове. Я также восхищалась мудростью ожидающего ее супруга-вождя. И я никогда не переставала надеяться на то, что, быть может, мама к нам вернется.

Окончив рассказ, отец похлопал меня по руке.

— Я скучал по тебе, Пейдж, — сказал он.

С этими словами он встал и вышел из комнаты. Я моргнула, глядя на белый потолок. Я спрашивала себя, возможно ли что-то приобрести, ничего не потеряв. Я пыталась представить, как я убегаю из дворца, ощущая босыми ногами прохладные мраморные плиты пола, а потом всю жизнь живу воспоминаниями.


***


Вооружившись свадебной фотографией и маминой историей жизни, я помахала отцу рукой и села в машину. Я подождала, пока он скроется за персиковой занавеской на входной двери, и уронила голову на руки, сжимающие руль. Что же мне теперь делать?

Мне был нужен детектив, причем такой, который не станет смеяться над тем, что мне вздумалось разыскивать человека через двадцать лет после его исчезновения и не запросит с меня слишком много денег. Но я понятия не имела, где его искать.

Я медленно ехала по улице. Слева от меня замаячила громада Святого Кристофера. Я уже восемь лет не была в церкви. Макса не крестили. Даже Николас удивился. «А я-то считал тебя впавшей в грех католичкой», — прокомментировал он. Когда я сообщила ему, что больше не верю в Бога, он удивленно приподнял брови. «В этом наши взгляды совпадают», — кивнул он.

Я припарковала машину и начала взбираться по гладким каменным ступеням церкви. Несколько женщин постарше стояли в левом приделе, ожидая своей очереди на исповедь. Время от времени шторки исповедальни раздвигались, выпуская в мир очередного грешника, вознамерившегося очистить душу.

Я прошла по центральному проходу и села на первую скамью. Я всегда была уверена, что именно по этому проходу буду идти в качестве невесты. Солнечные лучи, пробившись сквозь яркие витражи с изображением Иоанна Крестителя, уронили к моим ногам расплывчатое цветное покрывало. Я нахмурилась. В детстве я всегда любовалась великолепием сочных красок, но только сейчас заметила, что на самом деле окно не впускает в церковь солнце.

Сообщив Николасу, что я отреклась от своей религии, я сказала правду. Вот только она от меня не отреклась. Это была улица с двусторонним движением. Я перестала молиться Иисусу и Деве Марии, но это не означало, что они отпустят меня без борьбы. Таким образом, несмотря на то что я перестала ходить на службу и за восемь лет ни разу не исповедалась, Бог меня не оставил. Я чувствовала Его у себя за спиной. Я слышала Его едва слышный шепот. Он говорил мне, что отречься от веры намного сложнее, чем я думала. Он улыбался, когда, впадая в отчаяние, я звала Его на помощь. Меня охватывала ярость при мысли о том, что, как бы настойчиво я ни отталкивала Его от себя, на самом деле от меня мало что зависело. Он продолжал управлять моей жизнью.

Я встала на колени, как того требовала обстановка, но не позволила молитвам сорваться с моих губ. Прямо передо мной была статуя Девы Марии, которую я украсила венком, будучи королевой мая.

Мать Иисуса. В детстве я слепо ей поклонялась. И как все маленькие девочки из католических семей, я была уверена, что если буду хорошо себя вести, то, став взрослой, буду точным ее подобием. Однажды я даже на Хэллоуин оделась в ее одежды. На мне была синяя накидка и тяжелый крест, но никто так и не понял, кого я изображаю. Я представляла себе Марию прекрасной и безмятежной женщиной, ведь не зря Господь доверил ей выносить своего сына. Но что мне импонировало больше всего, так это то, что ей было гарантировано место на Небесах только за то, что она стала матерью исключительного создания. Иногда я одалживала ее у Иисуса. Я представляла себе, что она присаживается на краешек моей постели и спрашивает, чем я сегодня занималась в школе.

Я так много знала о матерях в целом. Я вспомнила, как в пятом классе услышала на уроке о том, что детеныши обезьян предпочитают кукол из махровой ткани куклам, скрученным из проволоки. В другой раз, ожидая своей очереди в приемной какого-то врача, я прочитала статью о том, что койоты, потерявшие щенков, начинают громко выть, зная, что детеныши обязательно придут на их зов. Мне хотелось знать, способен ли мой собственный голос утешить и успокоить Макса. Услышу ли я зов своей мамы?

Боковым зрением я заметила у алтаря знакомого священника. Я не хотела, чтобы меня узнали и заставили каяться. Наклонив голову, я заспешила к выходу из церкви. Проходя мимо священника, я случайно задела его плечом и вздрогнула, ощутив непоколебимую силу его веры.

Я знала свой следующий пункт назначения. Я должна была там побывать, прежде чем отправиться на розыски мамы. Подъезжая к заправке, я сразу увидела Джейка. Он отдавал кредитную карточку похожему на юриста типу в строгом костюме, стараясь не коснуться замасленной рукой холеных пальцев клиента. Тип сел в свой «фиат» и отъехал, освободив место для меня.

Я подъехала к колонке с неэтилированным бензином и вышла из машины. Джейк не двинулся с места.

— Привет, — сказала я.

Он молча сжал и разжал кулаки. На левой руке у него блестело обручальное кольцо. У меня внутри все сжалось. Я почему-то считала, что моя жизнь должна продолжаться, но Джейка ожидала увидеть таким, каким я его оставила.

Я взяла себя в руки и надела на лицо самую веселую из своих улыбок.

— Вижу, мне удалось тебя удивить, — сказала я.

Джейк заговорил, и я отметила, что его голос не изменился. Он был все таким же низким и как будто журчащим.

— Я не знал, что ты вернулась, — отозвался он.

— Я не знала, что вернусь, — в тон ему ответила я.

Я сделала шаг назад, ладонью защищая глаза от солнца. Фасад гаража был выкрашен свежей краской и украшен новой вывеской. «Владелец Джейк Флэннаган», — гласила вывеска. Я обернулась к Джейку.

— Он умер три года назад, — тихо сказал он.

Пространство между нами было наэлектризовано, но я соблюдала дистанцию.

— Прости, — прошептала я, — я не знала.

Джейк перевел взгляд на мою пыльную после долгой дороги машину.

— Сколько тебе? — спросил он, беря в руки шланг.

Я молча уставилась на него. Он открутил крышку бака.

— А-а, ты о машине, — спохватилась я. — Полный бак.

Джейк кивнул и включил насос. Он прислонился к горячей железной двери, а я смотрела на скупые движения его сильных рук с въевшимся в ладони маслом.

— Чем ты занимаешься? — спросил он. — Все так же рисуешь? Ты, наверное, уже стала настоящим мастером.

Я улыбнулась, глядя себе под ноги.

— Мастером исчезновений, — кивнула я.

— Как Гудини?

— Вроде того. Только в моем случае узлы и наручники гораздо крепче.

Насос отключился, и Джейк не глядя протянул руку, в которую я вложила кредитную карточку.

Наши пальцы соприкоснулись. Я ожидала, что меня встряхнет, как это всегда случалось в прошлом. Но этого не произошло. Вообще ничего не произошло. Я не ожидала, что между нами сразу вспыхнет былая страсть. Я знала, что не влюблена в Джейка. Я была замужем за Николасом, и это было правильно. Но я не ожидала и того, что прежняя привязанность минует так бесследно. Я взглянула в лицо Джейку. Его бирюзовые глаза смотрели на меня холодно и сдержанно. «Между нами все кончено», — говорили они.

Через минуту Джейк вернулся и попросил меня пройти в его офис. Мое сердце учащенно забилось. Я решила, что он хочет мне что-то сказать, что его решимость дрогнула. Но он подвел меня к аппарату, удостоверяющему действительность кредитных карт. Моя карточка «Американ экспресс» была отвергнута.

— Это невозможно, — пробормотала я и протянула Джейку «Визу». — Попробуй эту.

Однако результат оказался тем же. Не спрашивая у Джейка разрешения, я сняла трубку телефона и набрала указанный на кредитке номер. Оператор сообщил мне, что Николас Прескотт аннулировал свою старую карточку «Виза» и что на его адрес уже выслали новую карту с новым номером. Я положила трубку на стойку и покачала головой.

— Мой муж взял и лишил меня доступа к деньгам, — сообщила я Джейку.

Я прикинула, сколько у меня осталось наличных денег и каковы шансы на то, что мои чеки примут в другом штате. Что, если у меня не хватит денег на то, чтобы разыскать маму? Что, даже если мне удастся ее найти, окажется, что у меня недостаточно средств, чтобы к ней приехать? Внезапно я ощутила руку Джейка у себя на плече. Он подвел меня к старой оранжевой пластиковой скамье у окна.

— Я переставлю твою машину и вернусь, — сказал он.

Я закрыла глаза и отдалась давно забытому чувству. На этот раз Джейк меня выручит, сказала я себе.

Он скоро вернулся и сел рядом со мной. На его висках поблескивала седина, но непослушные вихры по-прежнему лезли ему в глаза и закручивались в колечки над ушами. Он приподнял пальцем мой подбородок, и в этом прикосновении я ощутила легкость и непринужденность, существовавшую между нами, когда я была его любимой сестричкой.

— Итак, Пейдж О’Тул, — заговорил он, — рассказывай, что привело тебя в Чикаго.

Он предоставил мне мольберт, на котором я нарисовала последние восемь лет своей жизни. Я только закончила рассказ о том, как Макс упал с дивана и в кровь разбил нос, как стеклянная дверь отворилась и в офис вошла молодая женщина с экзотической внешностью. У нее была темная кожа и раскосые глаза. Она была одета в яркий хлопчатобумажный джемпер, а в руке держала большой пакет с фритос.

— Обед! — пропела она и только тут заметила, что Джейк не один. — Извините, — улыбнулась она. — Я могу подождать снаружи.

Джейк встал и вытер руки о джинсы. Подойдя к женщине, он обнял ее за плечи.

— Пейдж, — произнес он, — это моя жена Эллен.

При звуке моего имени глаза Эллен открылись шире. Я ожидала, что сейчас ее улыбку омрачит ревность. Но она шагнула вперед и протянула мне руку.

— Я столько лет слушаю рассказы о вас, что рада наконец-то познакомиться, — сказала она.

И по ее кристально честному взгляду я поняла — она не лукавит. Она обняла Джейка за талию, продев большой палец в шлевку джинсов.

— Как ты смотришь на то, что я просто оставлю фритос? Увидимся дома, — предложила она.

Она исчезла так же непринужденно, как и появилась, прихватив с собой не только окружавшее ее мощное энергетическое поле, но и весь воздух. Во всяком случае, мне так показалось.

— Мы с Эллен поженились пять лет назад, — сказал Джейк, глядя ей вслед. — Она знает все. У нас не получается… — Его голос сорвался, и он начал фразу заново. — У нас до сих пор нет детей, — наконец выговорил он. Я отвернулась, не решаясь взглянуть ему в глаза. — Я ее люблю, — тихо сказал Джейк, глядя, как его жена выруливает на Франклин-авеню.

— Я знаю.

Джейк присел на корточки передо мной. Он взял меня за левую руку и большим пальцем потер мое обручальное кольцо. На моей ладони осталась черная полоса, которую он даже не попытался вытереть.

— Расскажи мне, почему он аннулировал твои карточки, — попросил он.

Я откинула голову назад и вспомнила, как Джейк собирался на свидания с другими девушками, как я обедала с его семьей, убеждая себя в том, что являюсь одной из Флэннаганов, и сочиняя сказки о смерти своей мамы. Иногда я записывала свои небылицы, чтобы не забыть, что я там наплела. Я вспомнила, как Теренс Флэннаган с лукавой усмешкой щипал за задницу свою жену, ставившую на стол блюдо с картофелем. Я вспомнила, как Джейк явился ко мне за полночь, чтобы потанцевать в залитой лунным светом кухне. Я вспомнила, как Джейк нес меня наверх, в спальню, а я истекала кровью от утраты созданной нами обоими жизни. Я вспомнила его лицо за пеленой боли. Нашей общей боли от неизбежности разлуки и необходимости разорвать все, что нас связывает.

— Я убежала, — прошептала я, отвечая на вопрос Джейка. — Опять.

Глава 22



Николас


— Вот что я предлагаю, — начал Николас, держа в одной руке Макса, а в другой сумку с подгузниками. — Я заплачу тебе столько, сколько ты скажешь. Я сделаю все, что будет в моих силах, чтобы избавить тебя от двух ночных дежурств. А взамен ты присмотришь за моим пацаном.

ЛаМирна Рэтчет, дежурная медсестра ортопедического отделения, намотала на палец крашеный белокурый локон.

— Я не знаю, что вам сказать, доктор Прескотт, — промямлила она. — Я могу влипнуть в крупные неприятности.

Николас одарил ее неотразимой улыбкой, не сводя глаз с массивных часов у нее над головой, указывавших на то, что даже если он бросится бежать прямо сейчас, то все равно на пятнадцать минут опоздает на операцию.

— Я доверяю тебе своего сына, ЛаМирна, — снова заговорил он. — И я должен идти. Меня ждет пациент. Я уверен, что ты что-нибудь придумаешь.

ЛаМирна пожевала кончик пальца, но все же протянула руки к Максу, который немедленно вцепился в ее очки и жесткие волосы.

— Он не будет плакать? — крикнула она вслед убегающему Николасу.

— О нет, что ты! — исчезая за поворотом, заверил он. — Он вообще не плачет.

Николас приехал в больницу в пять утра, на полчаса раньше, чем обычно. Ему пришлось разбудить сына, которого он трижды за эту ночь кормил и переодевал. Полусонный Макс размахивал руками и ногами, пока Николас пытался запихнуть его в пушистый желтый комбинезон.

— Тебе тоже не нравится, когда тебя будят? — бормотал Николас.

Он рассчитывал сдать Макса в ясли. «Должны же при больнице существовать ясли для детей сотрудников», — рассуждал он. И ясли действительно существовали. Вот только находились они в чертовом Чарльзтауне! И как будто этого было недостаточно, они открывались только в шесть тридцать утра, когда Николас уже должен был готовиться к операции. Он попросил присмотреть за Максом медсестер операционного блока, но они глянули на него так, как будто у него было две головы. Это невозможно, сказали сестры. У них и своей работы по горло, потому что людей не хватает. Они предложили попытать счастья в отделении общей хирургии, но все медсестры, которых он там нашел, клевали носом после ночного дежурства, и он не решился доверить им Макса. Ринувшись в ортопедическое отделение, он увидел ЛаМирну, дружелюбную и добрую девушку, которую запомнил еще по интернатуре.

— Доктор Прескотт! — прозвучало у него за спиной.

Он вздрогнул, обернулся и обнаружил, что прошел мимо двери в операционный блок. Медсестра предупредительно придержала эту дверь, и он с глубоким вздохом вошел, поблагодарив ее кивком головы. Открыв кран с горячей водой, он долго скреб под ногтями, пока кончики пальцев не приобрели болезненно-розовый цвет. Войдя в операционную, он увидел, что все в сборе. Ждали только его.

Фогерти склонился над пациентом.

— Мистер Бреннан, — обратился он к лежащему без сознания мужчине, — похоже, что доктор Прескотт все же решил почтить нас своим присутствием. — Он обернулся к Николасу, а затем оглянулся на дверь. — Как? — удивился он. — А где же коляска?

— Брось, Алистер, — огибая его, буркнул Николас. — С каких это пор у тебя обнаружилось чувство юмора? Готовьте пациента, — добавил он, обращаясь к старшей операционной сестре.


***


Когда взмокший и измученный Николас вышел из операционной, ему невероятно хотелось в душ. Он также знал, что должен обойти своих пациентов. И он не имел ни малейшего представления о своем расписании на завтра. Но сейчас все его мысли были заняты Максом. Он вошел в прохладный зеленый лифт и преодолел пять этажей вверх. А вдруг, когда он сегодня вернется домой, его встретит Пейдж, и все это забудется, как кошмарный сон?

ЛаМирны Рэтчет нигде не было видно. Николас заглянул в комнатку возле поста медсестер, но никто не знал, дежурит она или ушла домой. Николас принялся заглядывать во все палаты подряд. Один раз ему даже почудилась вдалеке короткая белая юбка, но это оказалась не ЛаМирна. В одной из палат в него вцепилась пациентка, женщина лет пятидесяти.

— Не надо брать у меня кровь! — плакала она. — Скажите им, чтобы они перестали брать у меня кровь!

Ни в одной из палат ЛаМирны не оказалось. Николас даже заглянул в женский туалет для персонала. Две медсестры и врач приводили себя в порядок у зеркала и удивленно обернулись к нему. ЛаМирны среди них не было. Николас пригнулся, вглядываясь в туфли в кабинках. Он позвал ее по имени.

Наконец он вернулся в ортопедическое отделение и подошел к посту медсестер.

— Послушайте, — обратился он к незнакомой сестре. — Я ищу исчезнувшую медсестру. Она забрала моего ребенка.

— Почему же вы сразу не объяснили, в чем дело? — удивилась девушка и вручила ему листок розовой бумаги, свернутый наподобие китайского мячика.

«Доктор Прескотт, — прочитал Николас, — мне пришлось уйти. Моя смена закончилась, а вы все еще были на операции. Я оставила Майка волонтерам. ЛаМирна».

Майка?

Николас попытался сообразить, где находится комната волонтеров. Она появилась в больнице еще в бытность его резидентом, но он ни разу там не бывал. Он спустился в приемное отделение больницы и спросил, как ему пройти к волонтерам.

— Я как раз туда иду, — улыбнулась ему незнакомая девушка. — Пойдемте, я вас провожу.

Ей было лет шестнадцать, не больше, и на спине ее джинсовки пульверизатором было написано «Нирвана». Она несла в руке простую белую сумку, из которой виднелась школьная форма. Она перехватила устремленный на сумку взгляд Николаса и улыбнулась.

— Я скорее застрелюсь, чем выйду в этом на улицу, — пояснила она, громко хлопнув жвачкой.

В комнате, куда они пришли, никого не было. Николас бросился к журналу, но там не было записи, указывающей на то, что кто-то из них присматривает за младенцем. И вдруг он заметил в углу сумку с подгузниками. От радости Николаса на мгновение оставили силы, и он прислонился к стене.

— Как узнать, где вы все работаете? — обернулся он к девушке.

— Откройте первую страницу, — пожав плечами, посоветовала она.

Николас последовал ее совету и увидел список волонтеров, их расписание и отделения, в которых они были заняты. Изучив список, он понял, что в настоящий момент в больнице находится около тридцати волонтеров. Николас ущипнул себя за переносицу. У него не было на это ни сил, ни времени.

Закинув на плечо сумку с подгузниками, он вышел в коридор и вдруг заметил секретаршу, сидящую у двери за неким подобием стола.

— Доктор Прескотт, — улыбнулась секретарша.

Его не удивило то, что она знает, как его зовут. В больнице многие слышали об обретающемся в кардиохирургии вундеркинде.

— Вы не видели маленького ребенка? — с надеждой в голосе спросил он.

Девушка махнула рукой в конец коридора.

— В последний раз я видела его у Дон, — пояснила она. — В амбулаторном пункте сегодня мало работы, и она занялась малышом. Кажется, они сейчас в кафетерии.

Николас услышал смех Макса еще прежде, чем увидел черный ежик его волос. Оглядев толпу резидентов, медсестер и угрюмых посетителей, он заметил его за одним из столиков, а точнее, на коленях у одетой в розовую униформу волонтеров девушки. Николас выронил сумку с подгузниками. Девушка покачивала Макса на колене и кормила трехмесячного младенца мороженым!

— Что вы делаете? — завопил он, выхватывая у нее ребенка.

Макс потянулся к мороженому, но потом узнал отца и спрятал липкое личико в воротнике его операционной рубашки.

— А вы, должно быть, доктор Прескотт, — нимало не смутившись, сказала девушка. — Меня зовут Дон, и я нянчу Макса с обеда. — Она открыла сумку и извлекла из нее пустую бутылочку из-под смеси, которую Николас отдал ЛаМирне вместе с Максом. — Он разделался с этим еще в десять утра, — укоризненно заметила девушка. — Мне пришлось идти с ним в молочный банк.

Николас представил себе коров в очках и жемчужных бусах. Они сидели за кассовыми аппаратами и отсчитывали банкноты.

— Молочный банк… — тупо повторил он и вдруг сообразил.

В отделении для недоношенных детей молодые мамы сцеживали молоко и отдавали его чужим детям, родившимся значительно раньше срока.

Он повнимательнее присмотрелся к девушке. Она нашла еду для Макса! Да что там еду! Она понимает, что ему нужно, чего нельзя сказать о его родном отце. Он сел за столик напротив девушки, и она завернула остатки мороженого в салфетку.

— Ему понравилось, — заявила она и вызывающе посмотрела на Николаса. — И вообще, Максу уже три месяца, а значит, мороженое ему не повредит.

Николас уставился на девушку.

— Откуда вы все это знаете? — изумленно поинтересовался он.

Девушка посмотрела на него как на умалишенного. Николас заговорщически наклонился к ней.

— Сколько вы зарабатываете волонтером?

— Мы ничего не зарабатываем. Поэтому нас и называют волонтерами.

Николас схватил ее за руку.

— Если вы придете завтра, я вам заплачу. Если вы согласитесь присмотреть за Максом, вы будете получать четыре доллара в час.

— Я не работаю в четверг. Я прихожу в больницу только в понедельник и среду. По четвергам у меня репетиция.

— У вас наверняка есть подруги, — не сдавался Николас.

Дон встала и попятилась. Николас поднял руку, как будто это могло ее остановить. Он попытался представить себе, какое он производит впечатление: замученный, потный и растрепанный хирург с безумными глазами. Он, наверное, даже ребенка держит неправильно. А собственно, как его надо держать?

Николасу показалось, что еще немного и он сорвется. Он уже видел, как теряет самоконтроль и рыдает, закрыв лицо руками. А в это время Макс скатывается на пол, по пути ударившись головой о край сиденья. И вот уже его карьера разрушена, коллеги при встречах смущенно отводят глаза в сторону. Он понял: его единственное спасение заключено в этой девушке, в этом ангеле вдвое моложе его.

— Я прошу вас, — пробормотал он. — Вы и представить себе не можете, что это для меня значит.

Дон протянула руки к Максу и перекинула через худенькое плечико ремень сумки с подгузниками. Она сочувственно положила восхитительно прохладную ладонь Николасу на затылок. Ее прикосновение было нежным, как дыхание, и освежающим, как водопад.

— Пять баксов, и я что-нибудь придумаю, — вздохнула она.

Глава 23



Пейдж


Если бы со мной не было Джейка, я бы сбежала из конторы Эдди Савоя, даже не заглядывая внутрь. Здание офиса находилось в тридцати милях от Чикаго и представляло собой дощатую лачугу на краю птицефермы. Вонь куриного помета валила с ног, а выбравшись из машины, я обнаружила, что ее колеса облеплены перьями.

— Ты ничего не перепутал? — обернулась я к Джейку. — Ты вообще знаешь этого парня?

В это мгновение от мощного удара изнутри дверь лачуги распахнулась и слетела с петель. На пороге возник ее хозяин.

— Флэн-мэн! — завопил Эдди, бросаясь к Джейку и заключая его в медвежьи объятия.

Потом мужчины обменялись странным рукопожатием, скорее напоминающим спаривание птиц.

Джейк представил меня Эдди Савою.

— Мы с Эдди вместе воевали, — добавил он.

— Воевали… — растерянно повторила я. — Ты был на войне?

— Да. Помнишь войну в заливе? — приосанился Эдди.

У него был такой хриплый голос, как будто он перемалывал связками камни.

Я обернулась к Джейку. Война в заливе? Он был в армии? В лучах заходящего солнца его глаза показались мне почти прозрачными. Я подумала, что многого теперь не знаю о Джейке Флэннагане.

Когда я рассказала Джейку о том, как я бросила Николаса и Макса, а потом решила разыскать маму, я ожидала, что он удивится, а может, и обидится. Ведь я всегда говорила ему, что моя мама умерла. Но он только улыбнулся.

— Что ж, самое время, — произнес он, и я поняла, что он знал правду с самого начала.

Он сказал мне, что у него есть друг, который, возможно, сможет мне помочь, а потом поручил одному из механиков присмотреть за заправкой и гаражом.

Эдди Савой был частным детективом. Он начинал с того, что работал на другого детектива. Но потом разразилась война в Персидском заливе, и он ушел в армию. Вернувшись домой, он понял, что ему надоело исполнять чужие приказы, и открыл собственное сыскное агентство.

Он провел нас в комнатку, которая выглядела так, как будто в другой жизни была холодильником для мяса. Мы с Джейком расположились на полу на украшенных бахромой индийских подушках, а Эдди сел напротив. Столом ему служила низкая скамеечка.

— Ненавижу стулья, — пояснил он. — Они что-то делают с моей спиной.

Он был лишь немногим старше Джейка, но его коротко подстриженные волосы были абсолютно седыми и торчали в разные стороны так, как будто каждый отдельный волосок был ужасно напуган. У него не было усов, но на подбородке виднелись признаки отращиваемой бороды, также торчащей под прямым углом к коже. Он показался мне похожим на теннисный мяч.

— Так ты, значит, не видела свою мамочку двадцать лет? — спросил он, выдергивая из моих пальцев свадебную фотографию.

— Да, — кивнула я. — И я ни разу не пыталась ее найти. — Я наклонилась поближе. — У нас есть хоть какие-то шансы?

Эдди вытащил из рукава сигарету, чиркнул спичкой о свой удивительный письменный стол и глубоко затянулся. Когда он заговорил, слова вылетели из его рта, окутанные дымом.

— Твоя мама не могла исчезнуть с лица земли, — заявил он.

Эдди пояснил, что весь секрет заключается в номерах. У всех есть номера. Люди получают страховые полисы, регистрируют автомобили, оканчивают учебные заведения, поступают на работу. Даже если они стремятся полностью изменить свою личность, им рано или поздно приходится обратиться за пенсией или социальной помощью либо заполнить налоговую декларацию. Тем самым они себя обнаруживают. Эдди рассказал мне, как на прошлой неделе он за полтора дня нашел ребенка, которого мать отдала на усыновление.

— Что будет, если она изменила номер страхового полиса? — поинтересовалась я. — Что, если теперь ее зовут не Мэй, а как-то иначе?

Эдди ухмыльнулся.

— Если человек меняет номер страхового полиса, этот факт регистрируется. Одновременно регистрируется адрес и возраст этого человека. Чужим номером также невозможно воспользоваться незаметно. То есть если твоя мамочка использует чужой номер, например номер своей собственной мамы, то мы все равно ее найдем.

Эдди записал мою семейную историю в том виде, в котором я ее знала. Особенно его интересовали наследственные болезни, потому что он только что нашел человека благодаря тому, что тот страдал диабетом.

— У этой женщины вся семья испытывает проблемы с сахаром в крови, — рассказывал он. — Я гоняюсь за ней битых три года. Я знаю, что она живет в Мэне, но мне не удается раздобыть ее точный адрес. И тут мне приходит в голову, что она достигла того возраста, когда все ее родственники начинают умирать. Я обзваниваю все больницы Мэна, наводя справки о пациентах с диабетом. И точно! Она лежит в больнице и готовится отойти в мир иной.

Я нервно сглотнула, а Эдди наклонился через стол и взял меня за руку. Его рука была холодной, как кожа змеи.

— Поверь, исчезнуть — это очень трудное дело, — снова заверил он меня. — Человек повсюду оставляет за собой какие-то записи. Труднее всего найти тех, кто живет в съемном жилье, потому что они часто переезжают. Но их можно достать через соцобеспечение.

Я представила свою маму живущей на улице и получающей пособие и поморщилась.

— Прошло двадцать лет, — не унималась я. — За это время мама могла полностью сменить все свои данные и стать совершенно другим человеком.

Эдди слушал меня, пуская кольца дыма, расползавшиеся в огромные круги и опускавшиеся мне на плечи.

— Видишь ли, Пейдж, — заговорил он, когда я замолкла (мое имя он выговаривал как Пеж), — как правило, людям элементарно не хватает воображения. Они хотят взять новое имя, но допускают глупейшую ошибку, просто меняя местами имя и фамилию. Они используют девичью фамилию или фамилию своего любимого дядюшки. Или они оставляют прежнее имя, только начинают писать его иначе. Как правило, они не готовы вполне расстаться с тем, от чего бегут. — Он наклонился вперед и перешел на шепот. — Конечно, самым сообразительным удается полностью сменить личность. Я когда-то искал парня, который затеял в баре разговор с похожим на него парнем. Он предложил ему сравнить документы, так, для смеха, и запомнил номер на водительских правах. Потом он заказал себе новые права, заявив, что старые у него украли. Так что стать кем-то другим не так уж трудно. Можно купить местную газету и узнать, кто в этом городе умер за последнюю неделю. После этого ты выбираешь подходящего по возрасту человека, что обеспечивает тебя именем и адресом. Посетив могилу этого человека, ты узнаешь дату его рождения. Имея эти данные, можно обратиться в соцобеспечение с придуманной историей об украденном бумажнике. Данные о смерти поступают во все эти конторы с большим опозданием. Никто ничего даже не заподозрит. Тебе выдают новый номер на твое новое имя. Таким же образом получаешь новые права… — Он пожал плечами и затушил окурок о пол. — Но дело в том, Пейдж, что я знаю все эти хитрости. И у меня есть связи. Я найду твою мамочку. От меня ей не укрыться.

Я подумала о некрологах, которые писала мама. Ей было бы очень легко найти умершую женщину своих лет. Я вспомнила, как она привязывалась к этим умершим. Она навещала их могилы, как могилы лучших друзей.

— С чего ты начнешь? — спросила я.

— С имеющихся у меня обрывков правды. Я возьму ее фотографию и обойду ваш квартал, чтобы узнать, помнит ли ее кто-нибудь. Затем я проверю номера ее прав и страхового полиса. Если это не поможет, я просмотрю все некрологи, опубликованные в «Трибьюн» двадцать один год назад. А если и это не принесет результатов, я почешу затылок и задамся вопросом: что дальше? Но я все равно выслежу ее и добуду тебе адрес. А после этого, если надо, я приеду к ее дому прежде муниципального грузовика и заберу пакеты с мусором. И тогда я расскажу тебе все, что ты только захочешь знать: что она ест на завтрак, от кого она получает письма, одинока ли она, есть ли у нее муж или партнер, есть ли у нее дети…

Я представила себе маму с другим ребенком на руках. С другой дочерью.

— Я думаю, мне это не понадобится, — прошептала я.

Эдди встал, давая нам понять, что встреча окончена.

— Мой гонорар пятьдесят долларов в час, — сказал он, и я побледнела.

Я поняла, что смогу платить ему дня три, не больше.

— Отлично! — произнес за моей спиной Джейк. Он обнял меня за плечи и прошептал на ухо: — Не волнуйся. Все будет хорошо.


***


По пути в Чикаго я остановила машину и позвонила Николасу из телефона-автомата. После четырех гудков я начала размышлять о том, какое бы оставить сообщение, как вдруг в трубке раздался голос Николаса.

— Алло? — часто дыша, как будто откуда-то прибежал, произнес он.

— Это я, Николас. Как дела?

Он ответил не сразу.

— Ты хочешь передо мной извиниться? — после долгого молчания поинтересовался он.

Я стиснула кулаки.

— Я в Чикаго, — сообщила ему я, стараясь сдержать дрожь в голосе. — Я должна найти свою маму. — Я немного поколебалась, но все же задала вопрос, не дававший мне покоя все это время: — Как Макс?

— А тебе разве есть до него дело? — отозвался Николас.

— Конечно, есть. Николас, я тебя не понимаю. Почему ты не можешь расценить эту поездку как мой отпуск? Я приехала в гости к отцу. Я восемь лет его не видела. Я же сказала тебе, что вернусь. — Я начала нервно притопывать ногой. — Просто это продлится немного дольше, чем я предполагала.

— Послушай, дорогая, если не возражаешь, я расскажу тебе о том, как провел сегодняшний день, — снова зазвучал в трубке ледяной и сдержанно-враждебный голос Николаса. — Ночью мне пришлось трижды вставать к Максу. Потом я взял его с собой в больницу. На сегодняшнее утро было назначено четверное шунтирование. Я чудом закончил операцию, потому что к ее концу уже едва стоял на ногах. Твоя потребность в… как ты там это назвала… ах да, в отпуске могла стоить человеку жизни. И я доверил Макса совершенно незнакомому человеку, потому что других желающих присмотреть за ним просто не нашлось, а я не знал, к кому обратиться за помощью. Хочешь, я тебе еще кое-что сообщу? Завтра все повторится. Ты мне разве не завидуешь? Признайся, ты хотела бы оказаться на моем месте.

Николас замолчал, и помехи на линии стали как будто громче. Я об этом не подумала. Я просто уехала. В голосе Николаса было столько горечи, что мне пришлось слегка отстраниться от трубки.

— Пейдж, — снова заговорил он. — Я не желаю тебя больше видеть. Никогда.

С этим он повесил трубку.

Я прижалась лбом к стене телефонной будки и несколько раз глубоко вздохнула. Вдруг передо мной возник список достижений, составленный мною перед самым отъездом или, скорее, бегством из дома. Я умею менять подгузники. Я умею готовить смесь. Я умею петь колыбельные и могу убаюкать Макса. Я закрыла глаза. Я могу найти свою маму.

Я вышла из будки, защищаясь рукой от обрушившихся на меня, как приговор, солнечных лучей. С пассажирского сиденья машины мне улыбался Джейк.

— Как Николас? — поинтересовался он.

— Он скучает по мне, — ответила я, деланно улыбаясь. — Он хочет, чтобы я вернулась домой.


***


В честь моего возвращения в Чикаго Джейк взял то, что он назвал заслуженным отпуском, и настоял на том, чтобы я провела все время, которое Эдди Савой будет искать мою мать, в его обществе. Поэтому на следующее утро я приехала к Джейку и Эллен. Их квартира находилась через дорогу от дома, в котором по-прежнему жила мама Джейка. Я остановилась у непритязательного кирпичного строения, окруженного литой чугунной решеткой, и позвонила. Калитка открылась, я пересекла крошечный дворик и вошла в подъезд.

Я поняла, в какой из квартир первого этажа живет Джейк, еще прежде, чем мне отворили. Его запах — зеленых весенних листьев и честного свежего пота, казалось, струился в трещины в старой деревянной двери. Эллен распахнула эту дверь, и я от неожиданности вздрогнула. На ней был передник, а в руке она держала лопатку.

— Джейк говорит, что Эдди ищет твою маму, — даже не поздоровавшись, воскликнула она и взволнованно втащила меня в квартиру. — Ты, наверное, сгораешь от нетерпения. Я и представить себе не могу, как это — двадцать лет не видеть маму. Интересно, сколько времени ему…

— О боже, Эл! — воскликнул Джейк, выходя из кухни. — Восемь часов утра!

Он только что принял душ, и с его волос капала вода, оставляя на ковре темные отметины. Эллен потянулась к нему и лопаткой сделала ему пробор.

В квартире было на удивление мало мебели. Диваны и кресла явно происходили из разных гарнитуров, а пластиковый стол выбивался даже из этой разношерстной компании. Обращало на себя внимание и почти полное отсутствие безделушек и финтифлюшек, не считая статуэтки распятого Иисуса и нескольких керамических конфетниц, явно вылепленных братьями и сестрами Джейка на уроках прикладного искусства. Но зато здесь было тепло и уютно. И пахло попкорном и спелой клубникой. Квартира излучала любовь и покой. Я вспомнила свою почти белую кухню, свой кожаный телесного цвета диван и съежилась от стыда.

На завтрак Эллен поджарила гренки и приготовила свежевыжатый апельсиновый сок и хэш из солонины. Я сидела за пластиковым столом, смотрела на это изобилие и пыталась вспомнить, когда я в последний раз готовила завтрак. Николас уходил из дома в половине пятого, и времени для подобных изысков у нас не было.

— Во сколько ты встаешь, чтобы все это приготовить? — спросила я.

Джейк обвил рукой талию жены.

— Скажи ей правду, — улыбнулся он и перевел взгляд на меня. — Кроме завтрака, Эллен не умеет готовить ничего. Когда мы поженились, моей маме пришлось учить ее включать духовку.

— Джейк!

Эллен нахмурилась и шлепнула Джейка по руке, но я видела, что она украдкой улыбается. Она положила мне на тарелку гренок.

— Я много раз ему говорила, что его никто не держит, — сообщила мне она. — Вот только в этом случае ему самому придется стирать свои вещи.

Я наблюдала за ними как завороженная. Они держались так легко и непринужденно. Я уже забыла, когда мы с Николасом так ласково смотрели друг на друга. А было ли это вообще? Между нами все произошло так быстро, как будто кто-то включил наши отношения на ускоренную перемотку. На мгновение я попыталась представить себе, что было бы, если бы я вышла замуж за Джейка. Я отогнала эту мысль. Я посвятила свою жизнь Николасу, и между нами все может быть точно так. Я в этом не сомневалась. Вот только если бы он хоть немного больше бывал дома. Или если бы я давала ему то, ради чего он стремился бы домой.

Джейк усадил Эллен к себе на колени и принялся целовать, не обращая на меня никакого внимания.

— Блоха, — ухмыльнулся он, перехватив мой взгляд, — разве ты не знаешь, что подсматривать нехорошо?

Я улыбнулась в ответ.

— Господи ты боже мой, через что приходится пройти бедной девушке, чтобы заслужить завтрак в этом доме! — парировала я.

Я встала и открыла холодильник в поисках баночки с кленовым сиропом. Одновременно я продолжала коситься на Джейка и Эллен. Я увидела, как их языки встретились… «Я обещаю тебе, Николас, — думала я, — мы все начнем сначала. Дай мне только разобраться со своими проблемами, и я влюблюсь в тебя с новой силой. И ты тоже в меня влюбишься».

Через несколько минут Эллен засобиралась на работу, так и не прикоснувшись ни к чему из того, что приготовила. Она работала в рекламном агентстве в центре города.

— Когда люди переезжают из одной части страны в другую, у них возникает множество проблем, — поясняла она мне суть своей работы. — А я помогаю эти проблемы решить и обосноваться на новом месте.

Накинув на плечи длинный разноцветный шарф, она поцеловала Джейка в шею и, помахав мне рукой, исчезла за дверью.

На протяжении двух последующих дней мы с Джейком вместе покупали продукты, вместе ели ланч, вместе смотрели телевизор. В ожидании новостей от Эдди Савоя мы не расставались с утра до вечера. В семь часов вечера Эллен приходила домой, а я вставала с ее дивана, возвращала ей супруга и ехала к отцу.

На третий день моего пребывания в Чикаго температура воздуха взлетела до отметки в сто градусов[9].

— Все на озеро! — воскликнул диджей радиостанции, которую я включила, сев в автомобиль.

Войдя в квартиру Джейка, я увидела, что он в одних семейных трусах стоит посреди гостиной и что-то складывает в плетеную корзину.

— В такой день, как сегодня, сам Бог велел отправляться на пикник, — сообщил он мне. — Эллен приготовила бобовый салат и оставила тебе свой купальник.

Я надела купальник, спеша поскорее выйти из спальни, в которой Джейк спал со своей женой. На ее белых стенах не было ничего, кроме старой вышивки с текстом ирландской молитвы, которую Джейк когда-то подбросил мне в рюкзак. Бóльшую часть комнаты занимала огромная кровать из золотистого дуба. Кровать была снабжена пологом, на опорах которого были вырезаны сценки из жизни Адама и Евы в райском саду. Вот Адам и Ева нежно обнимают друг друга. Вот Ева откусывает от запретного плода. Вот их изгоняют из рая… Четвертую опору обвил змей. Взглянув в зеркало, я пригладила руками ткань на чашечках, не вполне заполненных бюстом, и на талии, которая из-за Макса у меня была шире, чем у Эллен. Да и вообще мы с ней были совершенно разными, и в ее одежде мне было очень не по себе.

Я увидела, что Джейк стоит в проеме двери у меня за спиной. Наши взгляды встретились. Он смотрел на меня так, как будто хотел что-то сказать, но не мог подобрать нужные слова. Я отвернулась, нарушив очарование момента, и положила руку на резную опору полога.

— Ничего себе кровать, — пробормотала я.

— Это свадебный подарок матери Эллен, — рассмеявшись, ответил Джейк. — Она меня ненавидит. Мне кажется, она попыталась мне намекнуть, что мое место в аду.

Он подошел к выщербленному шкафу в углу спальни, извлек из него футболку и бросил ее мне.

— Ты готова? — поинтересовался он, направляясь к двери.

Мы с Джейком оставили машину на стоянке частного гольф-клуба и, пройдя под эстакадой шоссе, подошли к берегу озера Мичиган. Он нес корзинку с едой и кулер с пивом, у меня в руках был альбом и коробка карандашей, которые я в последний момент выхватила из багажника.

В начале июля озеро еще не прогрелось, но благодаря влажности и жаре войти в воду было легко. Мои щиколотки сначала вспыхнули огнем, а затем онемели. Джейк промчался мимо и нырнул в озеро. Он вынырнул футах в шести от меня и встряхнул головой, обдав меня облаком крошечных ледяных капель. У меня перехватило дыхание, а он засмеялся.

— Ты зануда, Блоха! — заявил он. — Стоило тебе переехать на Восток, и посмотри, во что ты превратилась.

Я вспомнила прошлогодний День поминовения[10]. Стояла небывалая жара, и я упросила Николаса поехать на пляж в Ньюберипорте. Николас смеялся и говорил, что вода у берега прогревается только к концу августа. Я все равно нырнула и поняла, что температура воды не превышает пятидесяти градусов[11]. Николас практически вынес меня из воды. Он еще долго обнимал меня, согревая руками мои окоченевшие ноги, пока я не перестала стучать зубами.

В девять утра кроме нас с Джейком на пляже больше никого не было. Все огромное озеро было в нашем полном распоряжении. Джейк немного проплыл баттерфляем, а затем перевернулся на спину и проплыл мимо меня, пытаясь как можно сильнее обрызгать.

— Мне кажется, тебе стоит приезжать сюда почаще, — заявил он. — Какого черта, в самом деле! Что я вообще забыл на этой работе?

Я присела, наконец погрузившись в воду.

— Ты хозяин, — заметила я. — Это позволяет тебе свалить всю ответственность на других людей, которые будут зарабатывать тебе деньги.

Джейк снова нырнул. Его не было так долго, что я испугалась.

— Джейк, — шептала я, беспомощно озираясь вокруг. — Джейк!

Он схватил меня за ногу и дернул с такой силой, что я оказалась под водой, даже не успев набрать в легкие воздуха.

Я вынырнула, дрожа и кашляя, и Джейк, успевший отплыть на несколько метров в сторону, улыбнулся мне ослепительной невинной улыбкой.

— Я тебя убью! — воскликнула я.

Джейк опустил губы в воду, а потом поднял голову и выпустил фонтанчик.

— Ты могла бы это сделать, — очень серьезно сообщил он мне, — но сперва тебе придется опять намокнуть.

Он развернулся и поплыл прочь от берега. Я сделала глубокий вдох и ринулась за ним вдогонку. Он всегда плавал лучше меня. К тому времени, как я его догнала, я совсем выбилась из сил. Задыхаясь, я схватила его за плавки, а потом за скользкую спину. Загребая воду одной рукой, Джейк подхватил меня другой. Он тоже устал.

— Ты как, в порядке? — встревоженно спросил он, окидывая взглядом мое лицо и вздувшиеся мышцы шеи.

Я кивнула, не в состоянии выдавить из себя ни слова. Джейк поддерживал меня, пока я не отдышалась. Я посмотрела на его руку. Большой палец с силой впился в мою кожу, и мне было ясно, что на этом месте останется синяк. Бретельки купальника Эллен с самого начала были слишком длинными, а теперь и вовсе растянулись, открыв свободный обзор моей грудной клетки. Джейк прижал меня к себе еще крепче и, отчаянно работая ногами, чтобы удержаться на плаву, поцеловал.

Это было лишь легкое касание губ, но я оттолкнула его и что было сил поплыла к берегу. Мне стало страшно. И дело было вовсе не в том, что он сделал, а в том, чего не хватало этому поцелую. В нем не было ни огня, ни страсти, одним словом — ничего из того, что в прошлом связывало нас с Джейком. Было только спокойное биение наших сердец и тихий плеск воды в озере.

Меня не огорчало то, что Джейк меня разлюбил. Садясь в автобус и начиная новую жизнь, я знала, что это все равно произойдет. Но даже выйдя замуж за Николаса, я продолжала задаваться вопросом: а что, если?.. Не то чтобы я не любила Николаса. Просто я считала, что какая-то часть меня всегда будет любить Джейка. Возможно, именно это и потрясло меня до такой степени: теперь я знала, что за прошлое держаться бессмысленно. Я была навечно привязана к Николасу.

Я легла на полотенце, которое привез с собой Джейк, и притворилась спящей. Когда Джейк вышел из воды и в очередной раз меня обрызгал, я даже не шелохнулась, хотя мне хотелось бежать, задыхаясь и вспарывая ногами горячий песок. У меня не шли из головы слова Эдди Савоя: «Я начну с обрывков правды». Я начинала понимать, что прошлое может окрашивать будущее, но оно его не определяет. Если я в это поверю, то смогу забыть обо всех своих прошлых ошибках.

Когда ровное дыхание Джейка сообщило мне о том, что он уснул, я села и потянулась к альбому. Открыв его на чистой странице, я нарисовала высокие скулы Джейка и золотистую щетину над его верхней губой. Между Джейком и Николасом было больше различий, чем сходства. В чертах Джейка ощущалась сдержанная энергия. Лицо Николаса излучало власть. Джейка я ждала всю жизнь. Николаса я завоевала за несколько дней. Представляя себе Джейка, я всегда видела его вровень с собой, хотя на самом деле он был на полголовы выше. Что касается Николаса… Мне всегда казалось, что в нем двадцать футов роста.

Николас въехал в мою жизнь на белом коне. Он отдал мне свое сердце, предложив также дворец, бальное платье и золотое кольцо. Он дал мне то, о чем мечтают все без исключения девчонки и на что я уже перестала надеяться. Не его вина, что сказочники забыли в своих книжках упомянуть о том, что после пышной свадьбы Золушке все равно пришлось стирать белье, чистить туалет и растить маленького принца.

Вдруг все пространство передо мной занял облик Макса. С широко открытыми глазами он перекатился с животика на спинку, и его личико озарила счастливая улыбка. Он осознал, что видит мир под совершенно другим углом. Я тоже понемногу начинала понимать, как это здорово. Что ж, лучше поздно, чем никогда, сказала я себе. Я взглянула на Джейка и вдруг поняла, в чем самая большая разница между этими двумя мужчинами. С Джейком мы уничтожили юную жизнь, а с Николасом создали.

Я уже заканчивала портрет, когда Джейк открыл глаза. Он сделал это по очереди: сначала один, потом второй.

— Пейдж, — сказал он, переворачиваясь на бок и глядя на песок. — Прости, я не должен был этого делать.

— Нет, должен, — ответила я, глядя на него в упор. — Все нормально, Джейк.

Теперь, когда его глаза были открыты, я смогла их нарисовать: блестящие зрачки, окруженные бирюзовой радужкой.

— Я должен был убедиться, — продолжал оправдываться он. — Я просто должен был убедиться.

Джейк пальцем опустил край альбома, чтобы взглянуть на рисунок.

— Ты стала рисовать еще лучше, — отметил он, осторожно, чтобы ничего не размазать, проводя пальцами по контуру портрета.

— Я просто повзрослела, — отозвалась я, — и приобрела кое-какой жизненный опыт.

Мы молча смотрели на его двойника, на отчетливо угадывающееся в его глазах удивление. Яркое солнце отражалось от белой страницы и заставляло нас щуриться. Он взял меня за руку и коснулся ею того места на портрете, где влажные кудри касались его шеи. Тут я нарисовала двух людей. Мужчина и женщина стояли, заключив друг друга в объятия. Издалека к женщине протянул руку мужчина, похожий на Николаса. К мужчине тянулась девушка с лицом Эллен.

— Все произошло так, как и должно было произойти, — сказал Джейк.

Он положил руку мне на плечо, и я не почувствовала ничего, кроме дружеского участия.

— Да, именно так, — прошептала я.


***


Мы сидели на брошенных на пол подушках в хижине Эдди Савоя и листали досье на последние двадцать лет жизни моей мамы.

— Сущие пустяки, — говорил Эдди, ковыряясь в зубах ножом для вскрывания конвертов. — Как только я понял, кто она такая, дальше все пошло как по маслу.

Мама покинула Чикаго под именем Лили Рубенс. Лили умерла тремя днями ранее, и мама написала для нее некролог. Ей было двадцать пять лет, и, если верить маме, она умерла после долгой и мучительной болезни. Мама присвоила номер ее страхового полиса, водительские права и даже свидетельство о рождении из Гленвуд Таун-холла. Мама так и не доехала до Голливуда. Каким-то образом она очутилась в Вайоминге, где работала в шоу «Дикий Запад» Билли Делайта. До этого она танцевала в кабаре, где Билли и обратил внимание на ее канкан. После недолгих уговоров она согласилась на роль Каламити Джейн в его шоу. Из факса, присланного Билли, следовало, что она скакала на лошади и стреляла из пистолета так, как будто делала это с рождения. Ровно через пять лет, в 1977 году, она сбежала, прихватив с собой самого талантливого ковбоя и бóльшую часть выручки за последний день.

На некоторое время Эдди потерял ее из виду, но вскоре нашел в Вашингтоне, где мама некоторое время работала в сфере телемаркетинга. Она подкопила денег, переехала в Чеви Чейз и купила лошадь. Сама она жила в кондо, поэтому лошадь продолжала держать в конюшне ее бывшего владельца, Чарльза Крэкерса, и трижды в неделю приезжала кататься верхом.

Из Чеви Чейза мама перебралась в Роквиль, штат Мэриленд, где приняла участие в избирательной кампании какого-то сенатора-демократа. Когда сенатор проиграл очередные выборы, она продала лошадь и купила билет на самолет в Чикаго, который тогда так и не использовала.

Фактически за все двадцать лет она лишь однажды совершила поездку, не связанную с переездом или сменой работы. 10 июня 1985 года она все-таки приехала в Чикаго. Она прибыла под именем Лили Рубенс и поселилась в Шератоне. Когда я читала эту часть досье, Эдди не сводил с меня глаз.

— Что случилось десятого июня? — поинтересовался он.

— Я окончила школу, — пробормотала я, оборачиваясь к Джейку.

Я попробовала в подробностях вспомнить этот день: белые платья и чепцы девушек, испепеляющие лучи солнца, раскалившего металлические каркасы раскладных стульев, речь отца Дрэхера, посвященную необходимости служить Господу в готовом принять нас грешном мире. Я попыталась разглядеть расплывчатые лица гостей, но прошло слишком много времени. На следующий день я уехала из Чикаго. Мама вернулась, чтобы увидеть свою дочь взрослой девушкой, и чуть с ней не разминулась.

Эдди Савой подождал, пока я дочитаю последнюю страницу досье.

— Последние восемь лет она живет вот здесь, — сказал он, ткнув пальцем в кружок на карте Северной Каролины. — Фарливиль. Я не смог раздобыть ее адрес. В телефонной книге ее тоже нет. Но здесь она в последний раз устраивалась на работу. Это было пять лет назад, но что-то подсказывает мне, что в городе размером с туалетную кабинку ты разыщешь ее без всякого труда.

Эдди снова сел за стол и вскоре протянул мне листок, на котором было нацарапано: «Женские штучки». Рядом значился номер телефона.

— Насколько я понял, это какой-то бутик, — пояснил он. — Ее там все отлично знают.

Судя по всему, все это время мама была одинока, не считая краткого эпизода с ковбоем. Я пыталась понять, что заставило ее поселиться среди холмов Северной Каролины и поступить на работу в свадебный салон. Я представила ее в окружении тюков аленсонских кружев, тончайших голубых подвязок и атласных туфель-лодочек. Когда я подняла голову, Джейк энергично тряс руку Эдди Савоя. Я открыла бумажник и извлекла его четырехсотдолларовый гонорар, но Эдди только покачал головой.

— Все уже оплачено, — сказал он.

Мы с Джейком молча вышли во двор и сели в машину. Я медленно вела автомобиль по разбитой дороге. Из-под колес летели осколки мелкого щебня и с кудахтаньем разбегались куры. Не проехав и ста ярдов, я затормозила и расплакалась.

Джейк обнял меня и привлек к себе, неловко обогнув моим телом рычаг переключения скоростей.

— И что же мне теперь делать? — прошептала я.

Он погладил меня по голове и осторожно дернул за затянутые в хвостик волосы.

— Ехать в Фарливиль, что в Северной Каролине, — отозвался он.

Оказалось, что найти ее — это только полдела. Теперь мне стало очень страшно. Я не знала, как мне встретиться с мамой, с женщиной, образ которой я создала в соответствии со своими собственными потребностями. Я боялась всколыхнуть воспоминания, которые могли заставить меня возненавидеть ее с первого взгляда. Будет еще хуже, если выяснится, что я являюсь ее точной копией, а значит, обречена всю жизнь скитаться, поскольку просто не способна быть чьей-либо матерью. Я понимала, что иду на серьезный риск. Несмотря на то, что я пообещала себе и Николасу, мое возвращение домой очень сильно зависело от того, насколько я похожа на Мэй О’Тул.

Я подняла голову и посмотрела на Джейка. Прочитав решение у меня в глазах, он улыбнулся.

— Дальше сама, — сказал он.

Я упрямо вздернула подбородок.

— Это ненадолго, — отрезала я.

Глава 24



Николас


Когда в трубке раздался ее голос, Николас почувствовал, что у него земля уходит из-под ног.

— Привет, Николас, — сказала Пейдж. — Как дела?

Николас как раз переодевал Макса и притащил его в кухню, где стоял телефон, не застегнув ни одной застежки или липучки. Он положил малыша на кухонный стол, подмостив ему под голову стопку салфеток. При звуках голоса жены он замер. Ему показалось, что даже мир вокруг него остановился и затих. И только Макс неутомимо молотил ногами, нарушая покой этого нового неподвижного мира. Прижав трубку щекой к плечу, Николас положил малыша на пол и перевернул его на живот.

— Ты хочешь передо мной извиниться?

Она ответила не сразу, и у него от страха пересохло во рту. Что, если она в беде? Он лишил ее денег. Что, если у нее поломалась машина, ей пришлось добираться куда-то автостопом, а потом спасаться бегством от маньяка с ножом?

— Я в Чикаго, — наконец ответила Пейдж. — Я должна найти свою маму.

Николас провел рукой по волосам и чуть не расхохотался. Бред какой-то. Такие сюжеты бывают в кино. О них можно прочитать в бульварной прессе. Но в реальной жизни так не бывает. Он всегда знал, что мысли о матери не дают Пейдж покоя. Она выдавала себя с головой, избегая любых разговоров о ней. Но почему именно сейчас?

Пейдж молчала, а Николас смотрел в маленькое кухонное оконце и пытался угадать, во что она одета. Он представил пышные распущенные волосы, обрамляющие ее лицо яркими красками осени. Он увидел розовые кончики ее обкусанных ногтей и крохотную ямочку у основания шеи. Он открыл холодильник, чтобы охладить разгоряченное лицо и порывом холодного воздуха изгнать ее образ из своих мыслей. Пусть делает, что хочет. Ему все равно. Он не позволит ей вывести себя из равновесия.

Когда она спросила о Максе, он снова ощутил вскипающий в груди гнев.

— А разве тебе есть до него дело? — поинтересовался он, уже собираясь бросить трубку.

Она что-то бормотала о том, что давно не была в Чикаго. Внезапно Николас ощутил такую усталость, что у него подкосились колени. Он упал на ближайший стул и понял, что вполне мог бы назвать сегодняшний день самым ужасным днем своей жизни.

— Послушай, дорогая, если не возражаешь, я расскажу тебе о том, как я провел сегодняшний день, — чеканя каждое слово, произнес Николас. — Ночью мне пришлось трижды вставать к Максу. Потом я взял его с собой в больницу. На сегодняшнее утро было назначено четверное шунтирование. Я чудом закончил операцию, потому что к ее концу едва стоял на ногах. — Николас уже едва осознавал, что он говорит. — Твоя потребность в… как там ты это назвала… ах да, в отпуске могла стоить человеку жизни. — Он опустил руку с трубкой и глубоко вздохнул. — Пейдж, — обессиленно произнес он. — Я не желаю тебя больше видеть. Никогда. — Закрыв глаза, он уронил трубку на рычаг.

Когда несколько минут спустя телефон зазвонил снова, Николас сорвал трубку и заорал в нее:

— Черт побери, я уже все сказал и не собираюсь ничего повторять!

Он перевел дыхание, сделав секундную паузу, но Алистеру Фогерти на другом конце линии этого времени хватило, чтобы отрывисто бросить в трубку:

— Жду тебя у себя в кабинете, Николас. В шесть часов.

Металл в его голосе заставил Николаса отшатнуться от телефона, но в трубке уже раздавались гудки.

Когда Николас снова подъехал к больнице, его голова раскалывалась от боли. Он забыл дома соску, и Макс всю дорогу истошно вопил. В расположенное на пятом этаже административное крыло ему пришлось подниматься пешком, потому что в гараже сломался лифт. Фогерти стоял у окна, поплевывая в обрамлявшие подоконник горшки с клеомами.

— Николас! — воскликнул он. — И конечно же, Макс. Где бы ни появился доктор Прескотт, Прескотт-младший не отстает.

Николас продолжал смотреть на растение, над которым склонился Алистер.

— Не обращай внимания, — отмахнулся Фогерти. — Это нормально. По непонятным причинам флора моего кабинета весьма положительно реагирует на садизм. — Он уставился на Николаса своими хищными ястребиными глазами. — Но мы встретились не для того, чтобы обсуждать мои действия, Николас. Речь пойдет о тебе.

До этой секунды Николас понятия не имел, что он станет говорить шефу. Но не успел Алистер разразиться речью о том, что Николас перепутал больницу с яслями, и о том, что Николас не имеет права вытворять все, что ему взбредет в голову, как предмет критики плюхнулся на стул и поудобнее устроил Макса у себя на коленях. Ему было наплевать на все, что скажет бездушный мерзавец по имени Алистер Фогерти.

— Я рад, Алистер, что ты захотел со мной встретиться, — опередил он гневную тираду шефа. — Я как раз собирался взять отпуск.

Что ты собирался взять?

Фогерти сделал шаг к Николасу. Макс хихикнул и потянулся к ручке, торчащей из кармана его белого халата.

— Думаю, недели мне хватит, — продолжал Николас. — Я попрошу Джойса перенести все мои операции. Если будет что-то срочное, меня смогут подменить резиденты. Этот маленький черноглазый парнишка… как там его?.. Воллачек… Ему можно доверять. И, конечно же, это будет отпуск за свой счет, после которого, — улыбнулся Николас, — я со свежими силами приступлю к работе.

— Без ребенка, — уточнил Фогерти.

— Без ребенка, — эхом откликнулся Николас, покачивая Макса на колене.

Сказав все это, он почувствовал, что у него как будто гора с плеч свалилась. Он еще не знал, что ему удастся сделать за неделю, но не может быть, чтобы не удалось найти какую-нибудь няню для сына. И уж во всяком случае он научится понимать Макса и сможет по его плачу определять, голоден он или устал. Он научится надевать распашонки так, чтобы они тут же не сбивались под мышки. И он обязательно научится раскладывать легкую коляску. Николас поймал себя на том, что улыбается как последний идиот, но на это ему тоже было наплевать. Впервые за последние три дня он ощутил себя хозяином ситуации.

Фогерти сжал губы в тонкую черную линию.

— Это изрядно подпортило твою репутацию, — сквозь зубы процедил он. — Ты меня разочаровал.

Ты меня разочаровал… Эти слова вызвали в памяти Николаса образ отца, нависшего над ним подобно василиску. В руках у него экзаменационная работа по курсу физики средней школы. Всю свою жизнь Николас приносил домой только отличные оценки. За эту работу он получил всего на один балл меньше.

Николас сжал ногу Макса так сильно, что малыш расплакался.

— Если ты думаешь, Алистер, что я робот, — заорал он, — то ошибаешься! Я человек, и я не могу сделать так, чтобы абсолютно все были мною довольны.

Перебросив через плечо ремень сумки с подгузниками, он зашагал к выходу из кабинета. «Алистер Фогерти, заведующий отделением кардиоторакальной хирургии» — гласила табличка на его двери. Возможно, имя Николаса уже никогда не появится на этой двери, но Николас принял решение и не собирался его менять. Он твердо решил, что все будет делать по порядку.


***


Николас сидел в парке в окружении молодых мамаш. Он приходил сюда уже третий день подряд и был чрезвычайно доволен собой. Он не только научился раскладывать коляску, он еще и понял, как на нее вешать сумку с подгузниками. Суть проблемы заключалась в том, что, когда он вынимал из коляски Макса, она тут же переворачивалась под весом сумки. Теперь эта проблема была устранена. Макс был слишком мал, чтобы играть с другими детьми в песочнице, зато ему нравилось качаться на качелях. Хорошенькая длинноногая блондинка Никки подняла голову и улыбнулась.

— Как сегодня дела у нашего Макса? — поинтересовалась она.

Николас не мог понять, почему Пейдж не может быть такой, как эти три женщины. Они каждый день встречались в этом парке и шушукались о растяжках на животе, распродажах подгузников и эпидемии желудочно-кишечных заболеваний в детских садиках города. Две женщины были в отпуске по уходу за ребенком, а еще одна вообще не работала, а сидела дома с детьми дошкольного возраста. Николас искренне восхищался этими мамочками. Ему казалось, что у них и на затылке есть глаза. Они безошибочно отличали плач своего ребенка от десятков других и всегда знали, когда их чадо лупит другое чадо по физиономии. Они без видимых усилий управлялись с бутылочками, слюнявчиками и кофточками, и их детишки никогда не роняли пустышки на землю. Николас точно знал, что ему и за миллион лет всему этому не научиться.

В первый день он долго в одиночестве сидел на щербатой зеленой скамейке, наблюдая за играющими в песочнице малышами и их мамами. Джуди была первой, кто с ним заговорил.

— Папы приходят сюда очень редко, — заметила она. — А по будним дням их тут и вовсе не бывает.

— Я в отпуске, — внутренне подобравшись, ответил Николас.

Тут Макс громко отрыгнул, все засмеялись, и обстановка разрядилась. В этот же день Джуди, Никки и Фэй просветили его относительно ситуации с яслями и нянями.

— Сейчас почти невозможно найти хорошую няню, — сообщила ему Фэй. — На то, чтобы найти няню из Великобритании (а другая вам не нужна), у вас уйдет от шести месяцев до года. И даже это не снимает проблему полностью. Вы смотрели Донахью? Никакие рекомендации не гарантируют вам того, что няня не упустит вашего ребенка на пол, не ударит его или вообще бог знает что с ним не сделает.

Джуди, которой через месяц предстояло выйти на работу, нашла ясли еще на седьмом месяце беременности.

— И меня поставили в длинную очередь, — закончила она.

Итак, неделя подходила к концу, а Николас по-прежнему не знал, как быть в понедельник. С другой стороны, он провел это время с пользой. Если бы не эти мамочки, он не узнал бы о своем сыне множество интересных вещей. Когда Николас возвращался домой из парка, ему казалось, что он наконец-то контролирует ситуацию.

Николас старательно раскачивал Макса на качелях, но малыш продолжал хныкать. Последние три дня он был особенно капризен.

— Я позвонил по номеру, который вы мне дали, — сообщил он Никки, — но эта девушка уже нашла работу на все лето. Она сказала, что вернется в Кембридж только в конце августа, когда закроется лагерь.

— Что ж, я еще поспрашиваю, — утешила его Никки. — Не может быть, чтобы вы никого не нашли. — Тут ее дочка, годовалый ангелок с пушистыми белокурыми кудрями, шлепнулась лицом в песок и разревелась. — Ох, Джессика, — вздохнула Никки, — когда же ты уже научишься держаться на ногах?

Никки нравилась Николасу больше остальных. Она была веселой, умной и справлялась со своими материнскими обязанностями легко и непринужденно. Николас снял Макса с качелей и посадил на край песочницы. Макс начал месить песок пальцами ног, но потом поднял голову, увидел Джуди и разревелся. Она протянула к нему руки.

— Можно? — спросила она.

Николас кивнул, затаив дыхание. Он искренне удивлялся всякий раз, когда кто-нибудь хотел подержать его сына. Эти последние дни так его вымотали, что он уже был готов вручить его кому угодно. Он с облегчением протянул ребенка Джуди, а сам принялся чертить на мягком прохладном песке его инициалы.

— Сегодня я в первый раз покормил его кашей, — произнес Николас, искоса поглядывая на Джуди, водрузившую Макса себе на плечо. — Я сделал это так, как вы говорили. В основном это была смесь, но он выталкивал ложку языком, как будто не мог понять, что это такое и зачем ее засунули ему в рот. И он все равно просыпался ночью.

Фэй улыбнулась.

— Еще рано об этом судить, — утешила она Николаса. — Чайная ложка каши в день — это очень мало. Расскажете нам, как он спит, через неделю. А я вам скажу: «Что я вам говорила?»

— Поверьте, Николас, — продолжая покачивать Макса на плече, заговорила Джуди, — вы уже очень многого добились. Если бы вы были моим мужем, я целовала бы вам ноги. Я и представить не могла, что существуют мужчины, способные заниматься ребенком и не спрашивать через каждые три минуты, почему он плачет. — Она наклонилась к Николасу и захлопала ресницами. — Вы мне только моргните, и я не раздумывая подам на развод.

Николас улыбнулся, а женщины притихли, наблюдая за тем, как их дети возятся в песочнице.

— Если это вас беспокоит, вы просто нам скажите, — нерешительно начала Никки. — То есть я хочу сказать, что мы почти ничего о вас не знаем, но у меня есть подруга… Она разведена, и у нее есть ребенок, и я подумала, что, возможно, когда-нибудь вы могли бы… ну, вы меня понимаете…

— Я женат.

Это вырвалось у Николаса так поспешно, что он удивился не меньше своих собеседниц.

Фэй, Джуди и Никки переглянулись.

— Моей жены… Ее нет.

Фэй провела ладонью по краю песочницы.

— Примите наши соболезнования, — сказала она, решив, что жена Николаса умерла.

— Вы меня не поняли, — заспешил Николас. — Она… вроде как уехала.

— Уехала? — переспросила Джуди, останавливаясь за спиной Фэй.

Николас кивнул.

— Сбежала где-то неделю назад. Она… Видите ли, она справлялась со всем этим намного хуже, чем вы все… Мне кажется, она просто не выдержала и сломалась. — Он обвел взглядом их растерянные лица, недоумевая, зачем все это говорит и почему ищет оправдания для Пейдж, которую и сам простить не может. — У нее никогда не было матери, — добавил он.

— У всех есть мать, — отозвалась Фэй. — Другого способа появляться на свет еще не придумали.

— Мать бросила их с отцом, когда ей было пять лет. Насколько я понял, она пытается ее разыскать. Она уверена, что это поможет найти ответы на все вопросы.

Фэй подтянула к себе сына и застегнула бретели на его комбинезоне.

— О господи, ответы! Нет никаких ответов. Видели бы вы меня, когда ему было три месяца, — беззаботно сказала она. — От меня разбежались все подруги, а семейный врач чуть было не объявил меня умершей.

Никки с шумом втянула воздух и уставилась на Николаса блестящими от жалости глазами.

— И все-таки, как можно оставить своего ребенка? — прошептала она.

Николас физически ощутил сгустившуюся тишину. Он не хотел, чтобы они так на него смотрели. Он не хотел, чтобы они его жалели. Он взглянул на играющих в песочнице детей. Ну почему никто не плачет? Это бы их отвлекло. Но даже Макс хранил молчание.

Джуди села на скамейку рядом с Николасом. Она взяла его за руку и поднесла его пальцы к губам малыша.

— Кажется, я поняла, что превратило его в маленького монстра, — улыбнулась она. — Пощупайте сами. — Она прижала палец Николаса к нижней десне Макса, и в его кожу впился острый белый треугольник.

Фэй и Никки тоже обрадовались возможности сменить тему.

— Зуб! — воскликнула Фэй так радостно, как будто Макса только что приняли в Гарвард, а Никки добавила: — Если не ошибаюсь, ему совсем недавно исполнилось три месяца? Это очень рано для зубов. Он спешит вырасти. Готова поспорить, что он и ползать начнет рано.

Николас перевел взгляд на пушистую корону черных волос на макушке сына. Он прижал десну сильнее, побуждая Макса укусить его своим новехоньким зубом. Он поднял лицо к безоблачному синему небу и позволил женщинам потрогать десны Макса. «Пейдж хотела бы быть сейчас с нами», — вдруг подумалось ему. Но вслед за этой мыслью его охватил безудержный, как лесной пожар, гнев. Пейдж должна хотеть быть с нами.

Глава 25



Пейдж


Хотя я никогда не была в Ирландии, слушая рассказы отца, я представляла себе ее именно такой. Мягкие очертания изумрудно-зеленых холмов, огороженные массивными каменными стенами фермы на их склонах, густая и мягкая, как плюшевый ковер, трава. Я несколько раз останавливала машину, чтобы напиться из ручьев с неправдоподобно чистой и холодной водой. В журчании водоворотов и каскадов мне слышался своеобразный говор отца. И мне никак не удавалось до конца осознать иронию того, что произошло: мама скрылась в глубинке Северной Каролины, в местах, которые отец полюбил бы всей душой.

Окружающие меня холмы казались совершенно девственными. Единственным признаком цивилизации была дорога, по которой я ехала, но за три часа моего путешествия по этому штату я еще не встретила ни единой машины. Я опустила все окна и полной грудью вдыхала врывающийся в салон автомобиля воздух. Он был гораздо более свежим, чем воздух Чикаго, и дышалось мне легче, чем в Кембридже. Мне казалось, я пью эти бескрайние просторы. Здесь и впрямь совсем нетрудно было затеряться.

С тех пор как я выехала из Чикаго, я думала только о маме. Я перебрала все свои воспоминания и каждое из них попыталась остановить и рассмотреть со всех сторон в попытке найти нечто, чего не заметила раньше. Что мне вспомнить не удавалось, так это ее лицо. Оно как будто пряталось в густой тени.

Отец сказал, что я очень на нее похожа, но ее он последний раз видел двадцать лет назад, а со времени нашего с ним расставания прошло восемь, поэтому он мог и ошибаться. По ее одежде я поняла, что она была выше и тоньше меня. От Эдди Савоя я узнала о том, как она провела последние двадцать лет жизни. И все же я сомневалась, что мне удалось бы узнать ее в толпе.

По мере того как я приближалась к цели, воспоминаний становилось все больше. Я вспомнила, как она пыталась опередить саму себя и в воскресенье вечером готовила для меня ланчи на всю неделю. Потом она заворачивала их и складывала в морозилку. В результате мне всегда приходилось есть не до конца размороженную колбасу, индейку или тунца. Я вспомнила, что, когда мне было четыре года, я заболела свинкой, которая почему-то проявилась только справа. Так вот, мама скармливала мне только полбаночки «Джелло» и заставляла только полдня лежать в постели, мотивируя это тем, что я наполовину здорова. Я вспомнила серый мартовский день, когда мы обе приуныли от слякоти и холода. Мама испекла шоколадный торт и сделала блестящие колпаки из фольги, и мы вдвоем отпраздновали «Неизвестно чей день рождения». Я вспомнила, как она попала в автомобильную аварию. Проснувшись в полночь, я спустилась вниз и увидела, что в доме полно полиции, а мама лежит на диване с заплывшим глазом и рассеченной губой. Увидев меня, она протянула ко мне руки. Потом я вспомнила Пепельную среду незадолго до ее исчезновения. В этот день детский сад работал только до обеда, и у мамы был выбор — найти для меня бебиситтера или отправить к соседям. Вместо этого она решила, что мы с ней встретимся, вместе пообедаем, а потом пойдем на вечернюю службу. За ужином она объявила отцу, что считает меня достаточно взрослой и умной для того, чтобы самостоятельно ездить на автобусе. Отец молча смотрел на нее, не веря своим ушам. В конце концов он схватил ее за руку и изо всех сил прижал ее ладонь к столу, как будто боль могла заставить ее одуматься.

— Нет, Мэй, — сказал он, — она еще слишком маленькая.

Но среди ночи дверь в мою комнату отворилась. В проникшем в комнату луче света я увидела мамин силуэт. Она села на постель и вложила в мою ладонь двадцатицентовую монету. Она развернула карту, посветила на нее фонариком и заставила меня несколько раз повторить за ней: «Мичиган и Ван-Бурен-стрит, местный маршрут. Одна, две, три, четыре остановки. Там тебя будет ждать мамочка». Я повторяла это до тех пор, пока не заучила, как молитву. Только после этого мама вышла из комнаты, а я уснула. В четыре часа утра я снова проснулась. Ее лицо было так близко, что ее дыхание обожгло мои губы. «Повтори», — потребовала она. И я послушно повторила слова, хотя мой непроснувшийся мозг их все равно не услышал. «Мичиган и Ван-Бурен-стрит, — забормотала я. — Местный маршрут». Я широко открыла глаза, удивившись тому, как хорошо я это запомнила.

— Вот умница! — обрадовалась мама, обхватив мое лицо ладонями. Она прижала палец к моим губам. — Ничего не говори папе, — прошептала она.

Даже я осознавала ценность тайны. За завтраком я избегала смотреть папе в глаза. Когда мама высадила меня из машины у ворот детского сада, ее глаза сверкали лихорадочным блеском. Она была настолько не похожа на себя, что я вспомнила лекции сестры Альберты о дьяволе.

— Что за жизнь без риска? — воскликнула мама, а я прижалась лицом к ее щеке, чтобы, как обычно, поцеловать на прощанье. Только на этот раз я прошептала: — Одна, две, три, четыре остановки. Ты будешь меня там ждать.

В это утро я болтала ногами под стулом и очень небрежно раскрашивала картинки с Иисусом. Я была слишком взволнована. По звонку сестра выпустила нас на улицу, спешно бормоча нам вслед молитву. Выйдя за ворота, я повернула налево и пошла в совершенно незнакомом мне направлении. Я шла, пока не дошла до угла Мичиган и Ван-Бурен и увидела аптеку, о которой говорила мне мама. Когда к остановке подъехал и с глубоким вздохом остановился большой автобус, я подошла к нему и смело поинтересовалась у водителя:

— Это местный маршрут?

Он кивнул, а я вручила ему свои двадцать центов и села на переднее сиденье, как велела мне мама. Я не глядела по сторонам, потому что рядом могли быть бродяги, плохие дядьки и даже дьявол. Я чувствовала на своей шее его жаркое дыхание. Я зажмурила глаза и, прислушиваясь к шуму колес и рывкам тормозов, считала остановки. Когда двери открылись в четвертый раз, я сорвалась с места и, не удержавшись, покосилась на соседнее сиденье. Там ничего не было, кроме синего винила и кружевной решетки кондиционера. Сойдя на тротуар, я огляделась, ладонью прикрывая глаза от солнца. Мама упала возле меня на колени и схватила меня в объятия, ослепив красной, смеющейся улыбкой до ушей.

— Малышка моя! — пропела она, заворачивая меня в свой фиолетовый плащ. — Я знала, что ты приедешь.


***


У обочины дороги на молочном бидоне сидел мужчина. На его практически лысой голове беспорядочно росли клочки седых волос. Остановившись возле него, я спросила, не слышал ли он о таком городе, как Фарливиль.

— Угу, — кивнул он, тыча пальцем куда-то вперед. — Это здесь, рядом.

— А может, вы слышали и о салоне под названием «Женские штучки»? — поинтересовалась я.

Мужчина почесал грудь под поношенной хлопчатобумажной рубашкой. Он засмеялся, и я увидела, что у него нет зубов.

— Са-лон, — передразнил он меня. — Я бы его так не назвал.

— Вы могли бы подсказать, как мне туда проехать? — несколько приуныв, попросила я.

— Если мы с вами говорим об одном и том же заведении, — ухмыльнулся мужчина, — а я готов побиться об заклад, что это так, то возле табачного поля вам надо сразу повернуть направо и ехать, пока не увидите магазин рыболовных снастей. Еще три мили, и слева будет то, что вам надо.

Я вернулась за руль, а он покачал головой.

— Вы ведь сказали «Фарливиль», верно? — уточнил он.

Я в точности выполнила его указания, сбившись с дороги лишь один раз и то только потому, что не сумела отличить табачное поле от кукурузного. Магазин снастей оказался лачугой под деревянной вывеской, на которой синей краской была грубо намалевана рыба. Чего я не могла понять, так это кто поедет в такую глушь за свадебными платьями. Возможно, это магазин подержанных вещей? Или оптовая база? Да как они вообще тут торгуют?!

Я проехала еще три мили. Единственным домом слева от дороги был аккуратный розовый бетонный куб без всяких опознавательных знаков. Я вышла из машины и дернула за ручку двери, которая оказалась заперта. Большую витрину освещали лучи заходящего солнца, как будто залившего верхушки табачных растений раскаленной красной лавой. Я прижалась лбом к стеклу, ожидая увидеть жемчужный обруч или платье сказочной принцессы. Я смогла разглядеть только то, что было выставлено непосредственно в витрине. Мне потребовалась целая минута, чтобы осознать, что я смотрю на изящно расшитое седло со сверкающими стременами и отороченный мехом недоуздок. На полу было расстелено шерстяное одеяло, на котором был выткан гордый силуэт жеребца. Я вернулась к двери и на этот раз заметила на ней написанную от руки вывеску. «КОНСКИЕ ШТУЧКИ, — гласила вывеска. — ЗАКРЫТО».

Я села на землю и, подтянув колени к груди, опустила на них голову. Я потратила столько времени. Я приехала в такую даль. И все зря. В моей голове вихрем кружились мысли: моей мамы здесь нет, она должна работать в совершенно другом магазине, я оторву Эдди Савою голову. Розовые облака распростерли через все небо свои пальцы. Прощальный луч солнца проник в витрину и вырвал из темноты фреску на потолке. Я увидела, что потолок магазина конской сбруи как две капли воды похож на потолок кухни, который мы расписали вместе с мамой. Я на всю жизнь запомнила, как мы лежали на столе, глядя в потолок и мечтая, как эти быстрые кони унесут нас вдаль.

Глава 26



Николас


Астрид Прескотт спешила к двери, мысленно кляня Имельду, куда-то испарившуюся в поисках серебряной мастики и вынудившую Астрид прервать свое изыскание. Дернув за медную ручку, она распахнула тяжелую дверь и застыла в полной уверенности, что перед ней привидение. Вследствие безответственности Имельды она лицом к лицу столкнулась с привидением, преследовавшим ее уже несколько недель и ясно дававшим ей понять, что прошлое нельзя ни забыть, ни простить. Астрид покачала головой. Если это не привидение, то, значит, Николас. На руках он держит черноволосого младенца. Оба нахмурились, и у обоих такое выражение лица, как будто они того и гляди расплачутся.

— Входи, — непринужденно пригласила сына Астрид, как будто и не было разрыва в восемь лет, в течение которого она видела его лишь однажды.

Она потянулась к младенцу, но Николас вместо ребенка вручил ей сумку с подгузниками.

Он сделал три гулких шага в мраморный холл.

— Имей в виду, — сказал он, — меня бы здесь не было, если бы я не оказался в безвыходном положении.

Всю минувшую ночь Николас не спал, пытаясь придумать альтернативный план. Он провел в неоплачиваемом отпуске целую неделю, но, несмотря на титанические усилия, так и не смог найти приличную няньку для сына. В агентстве по подбору нянь из Великобритании рассмеялись, когда он заявил, что ему нужна хорошая надежная женщина не позже, чем через шесть дней. Он чуть было не нанял студентку из Швейцарии. Он даже оставил ее с Максом, а сам отправился за покупками. Но когда он вернулся домой, Макс вопил в манеже, а девушка развлекала в гостиной какого-то байкера. В заслуживающие уважения детские сады и ясли существовала очередь до 1995 года. У соседей были дочери-подростки, мечтающие подработать, но он им не доверял. Николас понял, что, если он хочет вернуться в Масс-Дженерал в назначенный срок, ему не остается ничего другого, кроме как проглотить обиду и обратиться за помощью к родителям.

Он знал, что мама ему не откажет. Он видел ее лицо, когда впервые сообщил ей о Максе. Он готов был поспорить на что угодно, что она повсюду носит с собой фотографию внука. Николас вошел в гостиную. Это была та самая комната, из которой восемью годами ранее он возмущенно выволок Пейдж. Он обежал глазами шелковую обивку диванов, темную полировку столов. Он ожидал от матери вопросов, а затем обвинений. Что тогда разглядели его родители, к чему он сам был так слеп?

Он положил Макса на ковер, и малыш начал перекатываться на спинку, а потом снова на живот, пока не докатился до дивана и не потянулся к изящной резной ножке. Астрид нерешительно потопталась в дверях, а затем надела свою самую жизнерадостную улыбку. С помощью этой улыбки она очаровала Иди Амина настолько, что он пустил ее в свою страну. Неужели помириться с сыном окажется труднее? Она расположилась на диванчике эпохи Людовика XIV, откуда ей лучше всего было видно Макса.

— Я так рада видеть тебя, Николас, — обернулась она к сыну. — Останешься на ланч?

Николас не сводил глаз с сына. Астрид в упор смотрела на Николаса, казавшегося слишком большим для выбранного им стула. Она вдруг поняла, что в этой комнате он выглядит совершенно чужеродным элементом. Вот только как и когда это произошло?

Николас вызывающе взглянул на мать.

— Ты занята? — спросил он.

Астрид вспомнила фотографии, разбросанные по ее кабинету: ладакхские старухи в тяжелых ожерельях, голые смуглые дети, играющие в пятнашки перед древним буддистским монастырем. Когда раздался стук в дверь, она писала вступление к своему новому альбому фотографий, сделанных в Гималаях и на Тибетском плато. Она уже на три дня запаздывала со сдачей книги, что означало, что в понедельник утром ее снова будет теребить ее издатель.

— Честно говоря, я абсолютно свободна, — ответила Астрид.

Николас вздохнул так тихо, что даже его мать этого не заметила. Он с облегчением откинулся на жесткую спинку стула и вспомнил бело-голубые полосатые диванчики, которые Пейдж нашла на какой-то дешевой распродаже и поставила в гостиной их старой квартиры. Она уболтала коммивояжера, остановившего свой фургон перед ее ресторанчиком, перевезти мебель из магазина к ним домой. Последующие три недели она не давала Николасу покоя, сомневаясь в правильности своего выбора. «Это не диванчики, а диваны. Что они делают в нашей крошечной гостиной? Ты только посмотри на эти толстенные ножки!»

— Мне нужна твоя помощь, — тихо сказал Николас.

Если до этого момента Астрид одолевали сомнения, то сейчас она отбросила всю осторожность. Стоило ему произнести эти слова, как от решимости строить отношения с Николасом медленно и осмотрительно не осталось ровным счетом ничего. Она встала и подошла к сыну, молча обняла его и начала укачивать, как маленького. В последний раз она обнимала Николаса, когда ему исполнилось тринадцать лет. Это случилось после футбольного матча, и Николас отвел ее в сторону, чтобы сообщить, что он уже слишком большой для подобных нежностей.

Николас даже не попытался отстраниться. Он обнял ее за талию и, закрыв глаза, попробовал найти ответ на вопрос: откуда у матери, воспитанной в атмосфере салонных чаепитий и балов, столько отваги?

Астрид принесла кофе-гляссе и булочки с корицей. Пока Николас ел, она занималась Максом, не позволяя ему облизывать каминные щипцы и жевать электрические провода.

— Я этого не понимаю, — вздохнула она, не сводя глаз с Макса. — Как она могла уехать?

Николас попытался вспомнить то время, когда он был готов защищать Пейдж с пеной у рта и скорее пожертвовал бы правой рукой, чем позволил родителям критиковать свою жену. Он и сейчас открыл рот, чтобы как-то оправдать ее, вот только ему ничего не пришло на ум.

— Я не знаю, — только и смог сказать он. — Я действительно не знаю. — Он провел пальцем по ободку бокала. — Если честно, я даже не могу сказать, о чем она думала. Похоже на то, что у нее были серьезные проблемы, о которых она не удосужилась даже упомянуть. Могла же она со мной поделиться? Я бы…

Николас замолчал. А в самом деле, что бы он сделал? Помог ей? Выслушал ее?

— Ты не сделал бы ровным счетом ничего, Николас, — ответила Астрид, как будто прочитав его мысли. — Ты такой же, как твой отец. Я улетаю на съемки, а он пребывает в счастливом неведении и только на третий день замечает мое отсутствие.

— Я тут ни при чем! — воскликнул Николас. — Не пытайся все свалить на меня.

— Я ничего такого и не говорила, — пожала плечами Астрид. — Я всего лишь спрашивала, как объясняет свои действия сама Пейдж, собирается ли она возвращаться и все такое.

— Мне на это наплевать, — буркнул Николас.

— Конечно, — кивнула Астрид. Она подняла Макса и, положив его себе на колени, начала покачивать. — Ты такой же, как твой отец.

Николас поставил бокал на стол, испытав мгновенное удовлетворение оттого, что на столе нет салфетки и на безупречной полировке останется мокрый след.

— Зато ты не такая, как Пейдж, — возразил он. — Ты ни за что не оставила бы своего ребенка.

Астрид прижала Макса к груди, и он принялся сосать ее жемчужное ожерелье.

— Это не значит, что у меня не было такого желания, — ответила она.

Николас вскочил и выхватил ребенка из ее рук. Все пошло не так, как он задумал. Он ожидал, что мать будет так благодарна ему за возвращение, что не станет задавать никаких вопросов, зато будет умолять его позволить ей присматривать за внуком день, неделю… сколько потребуется. Мать не имела права заставлять его думать о Пейдж, не имела права ее защищать, черт подери!

— Забудь, — отрывисто бросил он. — Мы поехали. Я думал, ты сможешь меня понять.

Астрид загородила ему выход.

— Не будь идиотом, Николас, — заявила она. — Я отлично понимаю, к чему ты клонишь. И я не сказала, что Пейдж поступила правильно и хорошо. Я всего лишь сказала, что мне тоже приходили в голову подобные мысли. А теперь отдай мне этого бесподобного малыша и отправляйся ремонтировать сердца.

Николас моргнул. Мать забрала Макса у него из рук. А он ведь ничего ей не сказал о своих планах. Он даже не упоминал о том, что ему не с кем оставить ребенка. Астрид, которая уже несла Макса обратно в гостиную, обернулась и пристально посмотрела ему в глаза.

— Я твоя мать. Я слишком хорошо тебя знаю, — сказала она.

Николас опустил крышку кабинетного рояля и расстелил на нем поролоновый коврик для пеленания.

— Чтобы не было опрелостей, я пользуюсь мазью «Эй-энд-Ди», — сообщил он Астрид. — А присыпка подсушивает кожу.

Потом он рассказал ей, когда Макс ест, сколько съедает за один раз, как помешать ему заплевать все вокруг протертыми зелеными бобами, и принес из машины люльку, чтобы сыну было где спать.

На всякий случай он оставил Астрид номер своего бипера. С Максом на руках она проводила его до двери.

— Не переживай, — сказала она, коснувшись руки Николаса. — Я это все уже делала. И у меня очень неплохо получилось.

Привстав на цыпочки, она поцеловала его в щеку.

Николас с легким сердцем зашагал по мощеной дорожке. Он не только не обернулся, чтобы помахать Максу, но даже не удосужился поцеловать его на прощанье. Он пытался расслабить мышцы плеч и поверить в то, что их не пе