Книга: Мисс Джин Броди в расцвете лет



Мюриэл Спарк

Мисс Джин Броди в расцвете лет

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Разговаривая с девочками из школы Марсии Блейн, мальчики ставили велосипеды перед собой и придерживали их за руль — таким образом мужская и женская стороны были отгорожены друг от друга барьером, а кроме того, создавалось впечатление, что мальчики остановились на минутку и сейчас поедут дальше.

Девочки были в панамах, потому что встреча происходила неподалеку от школы, а разгуливать без головного убора считалось нарушением дисциплины. Начальство сквозь пальцы смотрело на некоторые отклонения от канонического положения панамы на голове, когда дело касалось учениц четвертого класса средней школы и выше, разумеется если панама не надевалась набекрень. Но и помимо этой крайности, существовал целый ряд утонченных отступлений от правила, предписывавшего носить панаму, подняв поля сзади и опустив спереди. Все пять девочек, в присутствии мальчиков сбившиеся в плотную кучку, носили панамы с явным проявлением индивидуальности.

Эти девочки составляли «клан Броди». Так их называли и до того, как директриса в сердцах закрепила за ними это прозвище, когда они в двенадцать лет перешли из начальной школы в среднюю. В средней школе в них немедленно признали учениц мисс Броди, потому что они располагали обширной информацией о многих вещах, по словам директрисы не имевших ни малейшего отношения к утвержденной программе и вообще не нужных для школы как учебного заведения. Выяснилось, что эти девочки наслышаны о бухманитах и Муссолини, о художниках итальянского Возрождения, о косметических преимуществах лосьонов и настойки гамомелиса по сравнению с простым мылом и водой; они были знакомы со словом «пубертация», с внутренним убранством лондонского дома автора «Винни-Пуха», а также с историей любви Шарлотты Бронте и самой мисс Броди. Они знали о существовании Эйнштейна и о доводах тех, кто отрицал подлинность Библии. Они знали начатки астрологии, но не могли назвать дату битвы при Флоддене или столицу Финляндии. Все девочки клана, за исключением одной, с относительной точностью, как и сама мисс Броди, считали на пальцах.

Даже когда им исполнилось шестнадцать и, доучившись до четвертого класса, они после уроков слонялись за воротами и уже приспособились к принятому в школе порядку, в них по-прежнему можно было распознать клан Броди, они славились на всю школу — иначе говоря, их недолюбливали и относились к ним с подозрением. Они никогда не болели ни за какую команду, да и сам клан почти ничего не объединяло, кроме неугасающей дружбы с мисс Броди. А она по-прежнему преподавала в начальных классах. К ней вся школа относилась с величайшим подозрением.

Женская школа Марсии Блейн была основана в середине девятнадцатого века, частично на пожертвования состоятельной вдовы одного эдинбургского переплетчика. Марсия Блейн при жизни была поклонницей Гарибальди. Портрет этой мужеподобной дамы висел в актовом зале, и каждый год в день рождения основательницы школы к нему ставили букет «износоустойчивых» цветов вроде хризантем или георгинов. Вазу с цветами устанавливали под портретом на небольшой кафедре рядом с Библией, раскрытой на странице, где красными чернилами было подчеркнуто: «Кто найдет добродетельную жену? Цена ее выше жемчугов».

Девочки, что сейчас переминались с ноги на ногу под деревом и из-за присутствия мальчиков держались тесной стайкой, были — каждая сама по себе — чем-то знамениты. Шестнадцатилетняя Моника Дуглас была старостой класса и славилась главным образом математическими способностями — она умела считать в уме, — а также вспышками гнева: временами она накалялась до того, что раздавала пощечины направо и налево. У нее был очень красный нос (и зимой и летом), длинные темные косы и толстые, похожие на бутылки ноги. С тех пор как ей исполнилось шестнадцать, Моника носила панаму значительно выше, чем положено, на самой макушке, словно она была ей мала и словно сама Моника отлично понимала, что, как она ни надень панаму, все равно будет выглядеть нелепо.

Роз Стэнли славилась своей сексапильностью. Панама сидела на ее светлой, коротко стриженой голове вполне скромно. Роз заминала тулью с обеих сторон.

Юнис Гардинер, маленькая, подтянутая, была знаменита своей воздушностью эльфа на занятиях гимнастикой и блестящими результатами в плавании. Она носила панаму, подняв поля спереди и опустив сзади.

Сэнди Стрэнджер вообще загибала поля наверх и сдвигала панаму как можно дальше на затылок, а чтобы панама не сваливалась, пришивала к ней резинку, которую опускала под подбородок. Сэнди любила жевать эту резинку и, изжевав вконец, пришивала новую. Примечательна Сэнди была лишь маленькими, почти отсутствующими глазками, но подлинную известность ей принесло ее произношение гласных звуков, которое давным-давно, еще в начальной школе, приводило в восторг мисс Броди.

— Выйди вперед и прочитай нам, пожалуйста, стихотворение — у нас был утомительный день.

Отбросив прочь веретено,

Она взглянула за окно

На пруд, где лилия цвела,

На всадника, что как стрела

Под гору мчался в Камелот.

— Это возвышает, — обычно говорила мисс Броди, плавным движением простирая руку к десятилетним ученицам, ждавшим спасительного звонка. — Если у людей отсутствует воображение, они погибли, — убеждала она девочек. — Юнис, выйди вперед и сделай сальто, нам необходима порция смеха.

Ну а пока что мальчики с велосипедами весело издевались над Дженни Грэй, передразнивая ее манеру говорить — она ходила на занятия по сценической речи. Дженни собиралась стать актрисой. Она была лучшей подругой Сэнди. Панаму она носила, круто загибая передние поля вниз. Дженни была самой хорошенькой и изящной из всех девочек клана, чем и славилась.

— Не паясничай, Эндрю, — сказала она со своей обычной надменной интонацией.

Из пяти мальчиков троих звали Эндрю, и все три Эндрю тут же принялись передразнивать Дженни, повторяя: «Не паясничай, Эндрю», а девочки смеялись, и панамы прыгали на головах.

Подошла Мэри Макгрегор, последняя из девочек клана, славившаяся тем, что была безответной дурехой, просто никем, и любой мог свалить на нее что угодно. Вместе с ней была некая Джойс Эмили Хэммонд, девочка из богатой семьи, признанная хулиганка, которую определили в школу Блейн совсем недавно: это была последняя надежда родителей Джойс Эмили, потому что ни одной другой школе, как и ни одной гувернантке, не удавалось справиться с их дочерью. Она все еще носила зеленую форму прежней школы. Остальные девочки были в темно-лиловых. На новом месте Джойс Эмили пока ограничивалась тем, что изредка кидалась бумажными шариками в учителя пения. Она настаивала, чтобы ее имя произносили полностью — Джойс Эмили. Эта самая Джойс Эмили из кожи вон лезла, лишь бы попасть в знаменитый клан, и полагала, что ее полное имя дает ей право на что-то претендовать, но у нее не было никаких шансов стать своей в клане, хотя она и не могла понять почему.

— Учительница идет, — сказала Джойс Эмили и кивнула на ворота.

Два Эндрю выкатили велосипеды на дорогу и умчались. Три других мальчика, презрев опасность, не тронулись с места, они просто отвернулись и стали смотреть в другую сторону, словно на минуту остановились полюбоваться на облака над Пентландскими холмами. Девочки стали в кружок, якобы что-то обсуждая.

— Добрый день, — сказала мисс Броди, подойдя к ним. — Я уже несколько дней с вами не виделась. Думаю, мы не будем задерживать этих молодых людей с велосипедами. Всего хорошего, мальчики.

Знаменитый клан двинулся за ней, и хулиганка Джойс пошла следом.

— Кажется, я не знакома с этой новенькой, — заметила мисс Броди, пристально разглядывая Джойс. А когда их представили друг другу, сказала: — Ну что ж, дорогая, нам пора.

Оглянувшись, Сэнди увидела, как Джойс Эмили зашагала в противоположную сторону, а потом пустилась вскачь, длинноногая и чересчур непосредственная для своего возраста. Клан Броди остался наедине со своими тайнами, как в детстве — шесть лет назад.

«Я начиняю ваши юные головы житейской премудростью, — говаривала мисс Броди в те годы. — Все мои ученицы — это элита, сливки общества».

Сэнди, прищурив маленькие глазки, посмотрела на очень красный нос Моники и, последовав за кланом в фарватере мисс Броди, вспомнила это изречение.

— Девочки, мне бы хотелось, чтобы завтра вы пришли ко мне на ужин, — сказала мисс Броди. — Постарайтесь к вечеру освободиться.

— Драматический кружок... — пробормотала Дженни.

— Предупреди, что ты не сможешь. Мне необходимо с вами посоветоваться. Готовится новый заговор, чтобы выжить меня из школы. Излишне говорить, что я никуда не уйду. — Несмотря на категоричность ее заявления, тон был обычный, спокойный.

Мисс Броди никогда не обсуждала свои дела с другими учителями и советовалась только с бывшими ученицами, с теми, кого она воспитала, посвящая в свою жизнь. И раньше готовились заговоры, чтобы изгнать мисс Броди из школы Блейн, но все они терпели фиаско.

— Мне снова намекнули, что будет лучше, если я подыщу себе работу в одной из этих экспериментальных школ, где мои методы более уместны, чем здесь. Но я не собираюсь искать вакансию в какой-нибудь новомодной школе. Я останусь здесь, на этой фабрике массового просвещения. Им тут нужна свежая струя. Дайте мне девочку в соответствующем нежном возрасте, и она — моя на всю жизнь.

Девочки улыбнулись, понимая ее каждая по-своему.

Мисс Броди сверкнула карими глазами и этим многозначительно дополнила спокойные интонации своего голоса. Подсвеченный солнцем римский профиль придавал мисс Броди могущественный вид. Клан ни минуты не сомневался, что она одержит верх. С тем же успехом можно было ожидать, что вакансию в новомодной школе станет искать Юлий Цезарь. Мисс Броди никогда не уйдет из школы Блейн. А если начальство твердо вознамерилось от нее избавиться, то заговорщикам придется умертвить мисс Броди — другого пути нет.

— Кто входит в шайку на этот раз? — спросила Роз, знаменитая своей сексапильностью.

— Состав оппозиции обсудим завтра вечером, — ответила мисс Броди. — Но будьте уверены, у них ничего не выйдет.

— Конечно, — подхватили все, — конечно не выйдет.

— По крайней мере не сейчас, когда я в расцвете лет. А я по-прежнему в расцвете. Запомните, всегда очень важно правильно угадать пору своего расцвета. А вот и мой трамвай. Место мне, думаю, никто не уступит. Мы с вами живем в тысяча девятьсот тридцать шестом году. Эпоха рыцарей миновала.


За шесть лет до этого мисс Броди повела свой новый класс на урок истории под большой вяз в школьном саду. Шагая по длинным коридорам школы, они дошли до кабинета директрисы. Дверь была распахнута настежь, в комнате — ни души.

— Малышки, — сказала мисс Броди, — подойдите сюда и посмотрите.

Они столпились у двери, и мисс Броди показала им на большой плакат, прикрепленный кнопками к противоположной стене. На плакате крупным планом было изображено мужское лицо. Внизу написано: «Безопасность превыше всего».

— Это Стэнли Болдуин. Он пролез в премьер-министры, но ненадолго, — сказала мисс Броди. — Мисс Маккей оставила его здесь висеть, потому что верит в лозунг «Безопасность превыше всего». Но безопасность не превыше всего. Превыше всего Доброта, Истина и Красота. Следуйте за мной.

Для девочек это было откровением, они впервые почувствовали, что мисс Броди не такая, как остальные учителя. А некоторые из них вообще впервые поняли, что взрослые, представлявшиеся им монолитным отрядом командиров, могут отличаться друг от друга. Взяв это на заметку и испытывая возбуждающее ощущение причастности к назревающему, но не опасному для них самих скандалу, они последовали за опасной мисс Броди под надежную тень вяза.

Часто в ту солнечную осень, когда позволяла погода, девочки учились, рассевшись вокруг вяза на трех скамейках.

— Возьмите учебники, — нередко говорила в ту осень мисс Броди, — и держите их открытыми на случай вторжения. Если нагрянет кто-нибудь посторонний, мы занимаемся историей... литературой... английской грамматикой...

Маленькие девочки держали учебники перед собой, но смотрели не в книги, а на мисс Броди.

— Тем временем я расскажу вам о моем последнем летнем отпуске, когда я ездила в Египет... Я расскажу вам, как ухаживать за лицом и руками... о французе, с которым я познакомилась в поезде по дороге в Биарриц... а еще расскажу вам об итальянских картинах, которые я видела. Кто величайший итальянский живописец?

— Леонардо да Винчи, мисс Броди.

— Неверно. Правильный ответ — Джотто. Он мой любимый художник.

Временами Сэнди казалось, что у мисс Броди грудь совсем плоская, прямая, как ее спина. В другие дни это была настоящая женская грудь, большая и очень заметная — Сэнди было что разглядывать своими крошечными глазками, когда мисс Броди, проводя уроки в классе, стояла с высоко поднятой головой и глядела в окно, всем своим обликом напоминая Жанну д'Арк.

— Я неоднократно говорила вам, а прошедшие каникулы еще раз меня в этом убедили, что сейчас по-настоящему началась пора моего расцвета. Пора расцвета может легко пройти незамеченной. Вы, маленькие девочки, когда станете взрослыми, должны быть всегда начеку, чтобы не пропустить ее, в каком бы возрасте она к вам ни пришла. В эту пору вы должны жить полной жизнью. Мэри, что у тебя под партой? На что ты там уставилась?

Мэри сидела клуша клушей, она была слишком глупа, чтобы что-нибудь придумать. Она была настолько глупа, что даже соврать не могла: она совершенно не умела выкручиваться.

— Это комик, мисс Броди, — сказала она.

— Ты хочешь сказать — комедийный актер, шут?

Класс захихикал.

— Веселые картинки, — сказала Мэри.

— Веселые картинки, вот оно что. Сколько тебе лет?

— Десять, мадам.

— Ты уже слишком большая, комиксы не для десятилетних. Дай сюда.

Мисс Броди взглянула на яркие страницы.

— Ну как же — «Тигренок Тим»! — И она бросила книжку в мусорную корзину. Заметив, что все глаза прикованы к корзине, она вынула оттуда книжку, разорвала ее в клочья и кинула обратно. — Слушайте меня, девочки. Пора расцвета — это то, для чего рождается человек. Сейчас, когда наступила пора моего расцвета... Сэнди, ты отвлекаешься. О чем я говорила?

— О вашем расцвете, мисс Броди.

— Если кто-нибудь сюда придет, — сказала мисс Броди, — не забудьте, что мы занимаемся английской грамматикой. А пока что я расскажу вам немного из своей жизни, о времени, когда я была моложе, чем сейчас, хотя и на шесть лет старше, чем тот человек.

Она прислонилась к вязу. Был один из последних осенних дней, и под порывами ветра листья стайками слетали на землю, падали на детей, и те радовались возможности пошевелиться, безнаказанно поерзать, сбрасывая листья с волос и колен.

— «Пора туманов, зрелости полей»... В начале войны я была помолвлена с одним молодым человеком, но он пал на полях Фландрии, — сказала мисс Броди. — Сэнди, ты что, решила затеять стирку?

— Нет, мисс Броди.

— Почему же у тебя закатаны рукава? Я не собираюсь иметь дело с девочками, которые закатывают рукава, пусть даже в самый погожий день. Опусти их сейчас же, мы цивилизованные люди. Он пал за неделю до объявления перемирия. Пал наземь, как осенний листок, хотя ему было всего двадцать три года. В классе мы найдем на карте Фландрии то место, где похоронили моего возлюбленного, когда вас еще и на свете не было. Он был беден. Родом из Эйршира, из деревни, он был прилежен и способен к ученью. Делая мне предложение, он сказал: «Нам придется воду пить и ходить неспешно». Так говорили у Хью в деревне, когда хотели сказать «жить скромно». «Нам придется воду пить и ходить неспешно». Что означает эта поговорка, Роз?

— Что вам придется жить скромно, мисс Броди, — ответила Роз, шесть лет спустя завоевавшая громкую славу своей сексапильностью.

Рассказ о павшем женихе мисс Броди шел полным ходом, когда вдали показалась директриса мисс Маккей, направлявшаяся к ним через лужайку. Из маленьких поросячьих глазок Сэнди уже капали слезы, и они заразили ее подругу Дженни, впоследствии прославившуюся на всю школу своей красотой. Дженни всхлипнула и полезла за носовым платком, заткнутым за резинку панталон под коленкой.

— Хью был убит за неделю до перемирия. А потом были всеобщие выборы, и люди кричали: «Кайзера на виселицу!» Хью — Лесной Цветок, покоящийся в могиле.

У Роз Стэнли слезы лились ручьем, Сэнди скосила заплаканные глаза, наблюдая за продвижением мисс Маккей, которая, подавшись всем телом вперед, шествовала через лужайку.

— Я к вам на минутку и тотчас уйду, — сказала директриса. — Из-за чего это вы, малышки, плачете?

— Они растроганы моим рассказом. У нас урок истории, — ответила мисс Броди, ловко поймав на лету падающий лист.

— Плакать над историей в десятилетнем возрасте! — воскликнула мисс Маккей, глядя на девочек, которые, пошатываясь, поднялись со скамеек, все еще ошеломленные рассказом о воине Хью. — Я только на минутку и уже ухожу. Что же, девочки, начался новый семестр. Надеюсь, вы отлично провели летние каникулы, и жду от вас отличных сочинений о том, как вы их провели. Не стоит плакать над историей в десять лет. Право же!



— Вы благоразумно поступили, не ответив на заданный вопрос, — сказала мисс Броди, когда директриса ушла. — В сложных ситуациях лучше не говорить ни слова — ни плохого, ни хорошего. Слово — серебро, а молчание — золото. Мэри, ты меня слушаешь? Повтори, что я сказала.

Мэри Макгрегор, неуклюжее существо — два глаза, нос и рот, снежная баба, да и только, впоследствии прославившаяся тем, что была дурехой и всегдашним козлом отпущения, а в двадцать три года погибла в горящем отеле, — рискнула ответить:

— Золото.

— Что золото? Как я сказала?

— Мэри обвела взглядом все вокруг и посмотрела наверх. Сэнди прошептала: «Опавшие листья».

— Опавшие листья, — повторила Мэри.

— Попросту говоря, — сказала мисс Броди, — ты меня не слушала. Если бы только вы меня слушали, малышки, я бы сделала из вас сливки общества.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Мэри Макгрегор, хоть и прожила на свете двадцать три с лишним года, так никогда и не поняла, что Джин Броди не вдавалась в откровенность с другими учителями и история ее любви рассказывалась только ее ученицам. Когда через год после начала второй мировой войны Мэри записалась в женскую вспомогательную службу военно-морского флота и стала неловкой и бестолковой медсестрой, на которую часто валились все шишки, она не очень-то вспоминала Джин Броди, хотя никогда не относилась к ней плохо. Но однажды, в самую горькую пору, когда первый и последний кавалер Мэри, капрал, с которым она была знакома две недели, бросил ее, не явился на свидание и вообще больше не показывался на глаза, она перебрала в уме свое прошлое, стараясь понять, была ли когда-нибудь по-настоящему счастлива, и ей показалось, что те первые годы, проведенные с мисс Броди, когда она сидела за партой, слушая разные истории и суждения, не имевшие ничего общего с ее привычным окружением, и были самым счастливым временем в ее жизни. Она подумала об этом между делом и больше уже никогда не возвращалась мыслями к мисс Броди. Она пережила свое унижение и погрузилась в привычное для нее состояние тупой озадаченности, продолжавшееся до тех пор, пока она не погибла во время пожара в отеле в Камберленде, куда приехала в отпуск. Из конца в конец бегала Мэри Макгрегор по коридорам в удушливом дыму. Она то бежала в одну сторону, то поворачивала и бросалась обратно, но и там и там дорогу ей преграждала стена огня. Она не слышала ничьих криков, потому что гул пожара заглушал крики; она не кричала сама, потому что дым душил ее. Повернув в третий раз, она наткнулась на кого-то, упала и умерла. Ну а в начале тридцатых годов, когда Мэри Макгрегор было десять лет, она безучастно сидела в классе мисс Броди.

— Кто пролил чернила? Ты, Мэри?

— Я не знаю, мисс Броди.

— Полагаю, что ты. Я никогда не видела более неловкой девочки. Если даже тебя не интересует, о чем я говорю, по крайней мере сделай вид, что тебе интересно.

Это и были дни, которые Мэри Макгрегор, перебирая в памяти прошлое, признала счастливейшими в своей жизни.

У Сэнди Стрэнджер в ту пору было предчувствие, что эти годы позже будут считаться самыми счастливыми в ее жизни, и, когда ей исполнилось десять лет, она так и сказала своей лучшей подруге Дженни Грэй, приглашенной к ней на день рождения. Пиршество венчали ломтики ананаса со сливками, а самым замечательным во всем празднике было то, что девочек предоставили самим себе. Для Сэнди вкус и вид экзотического ананаса воплощали представление о счастье, и она сосредоточенно разглядывала маленькими глазками бледно-золотистые кубики, прежде чем подцепить их ложкой; ей казалось, что вкус ананаса, от которого пощипывало язык, — это вкус особого счастья, не имеющего ничего общего с едой и отличающегося от того бессознательного счастья, которое испытываешь во время игры.

Девочки оставили сливки напоследок и теперь уплетали их за обе щеки.

— Малышки, вы станете сливками общества, — сказала Сэнди, и Дженни фыркнула сливками в платок.

— Знаешь, — сказала Сэнди, — считается, что эти дни — самые счастливые в нашей жизни.

— Да, все так говорят, — согласилась Дженни. — Говорят: наслаждайтесь школьными годами, потому что никто не знает, что вас ждет впереди. Мисс Броди говорит, что лучшие годы — это пора расцвета, — сказала Сэнди.

— Да, но зато она не была замужем, как наши родители.

— Зато у них не бывает расцветов.

— Зато у них бывает половая жизнь, — сказала Дженни. Девочки замолкли, поскольку это для них было пока еще поразительным открытием, они сделали его совсем недавно; сама формулировка и ее значение были полны новизны. В это невозможно было поверить. Потом Сэнди сказала:

— У мистера Ллойда на прошлой неделе родился ребеночек. Наверное, мистер Ллойд жил половой жизнью со своей женой.

Это предположение воспринималось легче, и они визгливо захихикали в розовые бумажные салфетки. Мистер Ллойд был учителем рисования в старших классах.

— А ты можешь себе представить, как это у них было? — шепотом спросила Дженни.

Сэнди сощурила глазки еще больше, стараясь мысленно нарисовать соответствующую картину.

— Он, наверное, был в пижаме, — шепнула она в ответ.

Девочки покатились со смеху, представляя себе однорукого мистера Ллойда, торжественно шествующего в школу. Потом Дженни сказала:

— Это делается под влиянием минуты. Так это и получается.

Дженни была надежным источником информации, потому что недавно обнаружилось, что девушка, работавшая в бакалейной лавке ее отца, беременна, и Дженни кое-чего нахваталась, когда разразился скандал. Она поделилась своими сведениями с Сэнди, и они занялись изысканиями, которые так и называли — «изыскания», увязывая воедино подслушанное тайком в разговорах и вычитанное в толстых словарях.

— Это все происходит как гром среди ясного неба, — продолжала Дженни. — С Тини это случилось, когда она в выходной гуляла со своим кавалером в Паддоки. Потом им пришлось пожениться.

— А ведь если подумать, то желание могло бы пройти, пока она снимала одежду, — сказала Сэнди. Под «одеждой» она определенно подразумевала трусики, но слово «трусики» звучало бы слишком грубо в подобном научном контексте.

— Да, я этого тоже не понимаю, — согласилась Дженни.

В дверь заглянула мать Сэнди.

— Веселитесь, милочки?

Из-за ее плеча показалась голова матери Дженни.

— Ой-ой-ой, — сказала мать Дженни, поглядев на стол. — Они тут сладким объедаются.

Сэнди это замечание обидело и унизило: можно подумать, главное в празднике — еда.

— Чем же вы сейчас займетесь? — спросила мать Сэнди.

Сэнди метнула на нее взгляд, полный затаенной ярости, как бы говоря: ты обещала оставить нас в покое и не вмешиваться, а обещание есть обещание, ты же знаешь, что это очень плохо — нарушать обещание, данное ребенку, так же можно человеку всю жизнь испортить, — у меня все-таки день рождения.

Мать Сэнди попятилась, уводя с собой и мать Дженни.

— Не будем им мешать, — сказала она. — Ну, веселитесь, веселитесь, милочки.

Сэнди иногда смущало, что ее мать — англичанка и зовет ее «милочка», потому что эдинбургские мамы так не говорили, а говорили «дорогая». У матери Сэнди было яркое зимнее пальто, отороченное пушистым лисьим мехом, как у герцогини Йоркской, а матери других девочек носили твидовые пальто или в лучшем случае ондатровые шубки, которых им хватало на всю жизнь.

Стояла дождливая погода, и в саду было слишком сыро, поэтому девочки не могли пойти докапывать тоннель в Австралию. Они подняли стол с остатками пиршества и перенесли его в угол комнаты. Сэнди открыла крышку ящичка в табурете у рояля и извлекла оттуда тетрадку, спрятанную между двумя стопками нот. На первой странице было написано:

ХИЖИНА В ГОРАХ

сочинение Сэнди Стрэнджер и Дженни Грэй

Это был их еще не законченный рассказ о Хью Каррутерсе, возлюбленном мисс Броди. Его не убили на войне, в телеграмме была ошибка. Он вернулся с фронта, зашел в школу справиться о мисс Броди, и первой, кого он встретил, была директриса мисс Маккей. Она сообщила ему, что мисс Броди не желает его видеть, что она любит другого. С горьким хриплым смехом Хью ушел прочь и поселился в хижине в горах, где однажды Сэнди и Дженни и нашли его зябко кутающимся в кожаную куртку. На данном этапе повествования Сэнди была в плену у Хью, а Дженни удалось ночью сбежать, и она пыталась отыскать в темноте дорогу вниз. Хью готовился пуститься за ней в погоню.

Сэнди вынула из ящика буфета карандаш и начала писать продолжение:

«— Хью, — взмолилась Сэнди, — клянусь вам всем, что для меня свято, что мисс Броди никогда не любила другого, что она ждет вас внизу, молясь и уповая в расцвете лет. Если вы дадите Дженни уйти, она приведет к вам вашу возлюбленную Джин Броди, и вы увидите ее своими собственными глазами и заключите в объятия после разлуки, длившейся двенадцать долгих лет и один день.

Его черный глаз блеснул в свете висевшей в хижине лампы.

— Отойди, девочка, — крикнул он, — и не преграждай мне дорогу. Что я, не знаю, что ли, что эта девчонка Дженни донесет о моем убежище моей бывшей невесте, насмеявшейся надо мной! Что, я не знаю, что ли, что вы обе — шпионки, которых она подослала, чтобы поглумиться надо мной! Отойди от двери, тебе говорят!

— Никогда! — сказала Сэнди, решительно заслонив своим юным гибким телом дверь и вставив руку в задвижку. Ее большие глаза горели лазурным огнем мольбы».

Сэнди отдала карандаш Дженни:

— Теперь твоя очередь.

Дженни написала:

«Одним движением он отшвырнул ее в дальний угол хижины, вышел за порог, в лунный свет, и зашагал широкими шагами, не обращая внимания на метель».

— Вставь про его сапоги, — подсказала Сэнди.

Дженни написала:

«Его высокие сапоги блестели в лунном свете».

— Слишком много лунного света, — сказала Сэнди. — Ничего, когда будем издавать, убавим.

— Ой, но это же тайна, Сэнди!

— Я знаю, — сказала Сэнди. — Не волнуйся, мы это не опубликуем, пока не достигнем расцвета.

— Как ты думаешь, мисс Броди когда-нибудь жила с Хью половой жизнью? — спросила Дженни.

— Тогда у нее был бы ребеночек, правда?

— Не знаю.

— Я не думаю, чтобы они что-нибудь такое делали, — сказала Сэнди. — Их любовь была выше всего этого.

— Мисс Броди говорила, что в его последний отпуск они прижимались друг к другу в страстном самозабвении.

— Ну и что? Они же, наверно, одежду при этом не снимали, — сказала Сэнди. — А ты как думаешь?

— Нет. Я себе этого не представляю.

— Мне бы не хотелось жить половой жизнью.

— Мне тоже. Я выйду замуж за целомудренного человека.

— Бери ириску.

Они сидели на ковре и ели сладости. Сэнди подложила угля в камин, и пламя взметнулось вверх, бросая отблески на кудряшки Дженни.

— Давай, будто мы ведьмы у костра, как перед днем всех святых, помнишь?

Они сидели в полутьме, ели ириски и произносили колдовские заклинания. Дженни сказала:

— А в музее есть греческий бог. Он стоит совсем голый. Я его видела в прошлое воскресенье, но я ходила с тетей Кейт и не могла разглядеть как следует.

— Пойдем в следующее воскресенье вместе, — предложила Сэнди. — Это же изыскание.

— А тебя со мной отпустят?

— Вряд ли, — ответила Сэнди, завоевавшая печальную славу тем, что ей никуда не разрешали ходить без взрослых. — Может, сумеем кого-нибудь уговорить нас повести.

— Можно попросить мисс Броди.

Мисс Броди часто водила девочек в картинные галереи и музеи, так что эта идея казалась вполне осуществимой.

— Ну а вдруг, — сказала Сэнди, — она не даст нам поглядеть на него, раз он голый?

— А она, наверно, и не заметит, что он голый. Она просто не захочет смотреть на его это самое.

— Я знаю, Мисс Броди выше всего такого.

Дженни пора было ехать с мамой домой, на трамвае через мост Динбридж, по заколдованному ноябрьскими сумерками Эдинбургу. Сэнди помахала им из окна и задумалась: интересно, а Дженни тоже иногда кажется, что они обе ведут двойную жизнь, чреватую проблемами, с какими не приходится сталкиваться даже миллионерам? Ведь хорошо известно, что миллионеры ведут двойную жизнь. Вечерняя газета гремучей змеей вползла в почтовый ящик, и неожиданно в доме воцарилось настроение, какое бывает только в шесть часов вечера.

Без четверти четыре мисс Броди читала своему классу стихи, чтобы взбодрить девочек перед уходом домой. Ее глаза были почти закрыты, голова откинута назад.

Ветер бурю нес с востока,

Желтый лес поник убого,

Не принять реке потока,

Что с небес по воле бога

Льется вниз, на Камелот.

Сэнди смотрела на мисс Броди сощуренными белесыми глазками, плотно сжав губы. Роз Стэнли выдергивала нитки из пояска гимнастического костюма. Дженни была очарована стихами и сидела с приоткрытым ртом, ей никогда не бывало скучно. Сэнди тоже никогда не было скучно, но она, чтобы никогда не скучать, вела двойную жизнь.

Сойдя к реке, она нашла

Под ивой лодку без весла

И написала на борту:

«Несчастная Шалотт».

«Интересно, чем же ваша светлость написала эти слова?» — мысленно спросила Сэнди, продолжая сидеть с плотно сжатыми губами.

«На поросшем травой берегу случайно оказалась банка с белилами и кисть, — милостиво ответила леди Шалотт. — Без сомнения, их забыл какой-нибудь беспечный безработный».

«Увы, и это в такой-то дождь», — заметила Сэнди, чтобы что-то сказать, а в это время голос мисс Броди возносился к потолку и обволакивал ноги старшеклассниц этажом выше.

Леди Шалотт положила белую руку на плечо Сэнди и долгим взглядом посмотрела ей в лицо.

«Почему такой юной и прекрасной суждено быть столь несчастливой в любви!» — промолвила она тихо и печально.

«Что означают эти слова?» — в тревоге вскричала Сэнди, уставившись прищуренными глазками на мисс Броди и не разжимая губ.

Мисс Броди спросила:

— Сэнди, у тебя что-нибудь болит?

Сэнди сделала изумленное лицо.

— Вы, девочки, — сказала мисс Броди, — должны учиться придавать лицу выражение безмятежности. В этом одно из важнейших преимуществ женщины: и в беде и в радости — на лице безмятежность. Взгляните на Мону Лизу, вон там!

Все головы повернулись к репродукции, которую мисс Броди привезла из своих путешествий и приколола к стене. Мона Лиза в расцвете лет улыбалась с непоколебимой безмятежностью, хотя только что вернулась от зубного врача и нижняя челюсть у нее распухла.

— Она старее, чем камни, на которых она сидит. Ах, попали бы вы, девочки, в мои руки, когда вам было по семь лет! Я иногда боюсь, что сейчас уже слишком поздно. Если бы вы учились у меня, когда вам было семь лет, вы бы стали сливками общества. Сэнди, выйди вперед и прочти несколько строф, дай нам послушать твои гласные.

Так как Сэнди была наполовину англичанкой, она правильно произносила гласные — только этим она и славилась. Роз Стэнли еще не приобрела известность своей сексапильностью, и вовсе не она, а Юнис Гардинер как-то раз показала Сэнди и Дженни строчку в Библии: «...взыграл младенец во чреве ее». Сэнди и Дженни заявили, что она гадкая, и пригрозили сказать про нее. Дженни уже славилась красотой, и у нее был нежный голос, поэтому мистер Лоутер, учивший их пению, смотрел на нее с восторгом, когда она пела: «Приди сюда, где сердцем щедрая весна...», и ворошил ее кудряшки, что было весьма рискованно, так как мисс Броди всегда оставалась со своими ученицами на урок пения. Он ворошил ее кудряшки и поглядывал на мисс Броди, как шаловливый ребенок, будто хотел узнать, не желает ли она поддержать его такие неэдинбургские манеры.

Мистер Лоутер был небольшого роста, с длинным туловищем и короткими ногами. Волосы и усы у него были рыжевато-золотистого цвета. Он прикладывал ладонь к уху и наклонялся к ученицам, проверяя их голос: «Спой «а-а-а»!»

— «А-а-а», — пела Дженни высоким чистым голоском, как русалка с Гебридских островов, о которой Сэнди читала стихи. Но при этом Дженни скашивала глаза, чтобы поймать взгляд Сэнди.

Мисс Броди вывела девочек из музыкального класса и, собрав их в коридоре, сказала:

— Вы, девочки, — мое призвание. Если бы завтра лорд-герольд Шотландии сделал мне предложение, я бы ему отказала. Я отдала вам себя в расцвете лет. А теперь постройтесь в затылок и постарайтесь, пожалуйста, шагать с высоко поднятой головой, еще выше! — как ходит Сибил Торндайк, женщина благородной наружности.

Сэнди запрокинула голову, задрала веснушчатый носик и, уставившись поросячьими глазками в потолок, двинулась вперед.

— Как ты идешь, Сэнди?

— Как Сибил Торндайк, мадам.

— Когда-нибудь, Сэнди, ты зайдешь слишком далеко.

Лицо Сэнди приняло обиженное и недоумевающее выражение.

— Да, — сказала мисс Броди. — Я слежу за тобой, Сэнди, и вижу, что у тебя легкомысленный характер. Боюсь, тебе никогда не принадлежать к элите, или, как говорится, к сливкам общества.

Когда они вернулись в класс, Роз Стэнли сказала:

— Я запачкала блузку чернилами.

— Пойди в кабинет естествознания и попроси, чтобы тебе вывели пятно, но запомни — это портит шелк.

Девочки иногда специально капали чернилами на рукава шелковых блузок, чтобы мисс Броди позволила сходить в кабинет естествознания, где занимались старшеклассницы. Загадочная и удивительная учительница естествознания мисс Локхарт — неизменно в белом халате, короткие седые волосы волнами зачесаны назад, открывая загорелое и обветренное лицо любительницы гольфа, — смачивала кусок ваты прозрачной жидкостью из большой банки и, молча держа девочку за руку, промокала ваткой чернильное пятно, с головой уходя в это занятие. Роз Стэнли пошла в кабинет естествознания просто от скуки, а вот Сэнди и Дженни ради того, чтобы мисс Локхарт подержала их за руку, сажали чернильные пятна на блузки регулярно. Правда, они соблюдали осторожность и, опасаясь подозрений мисс Броди, позволяли себе это удовольствие не чаще раза в месяц. В полном странных запахов кабинете естествознания учительницу всегда словно окружало облако чистого воздуха. В этой длинной комнате мисс Локхарт была в своей стихии, и когда однажды Сэнди увидела, как она вышла из школы и направилась к своей спортивной машине, одетая, как обычная учительница, в твидовый костюм, в облике мисс Локхарт чего-то недоставало. Среди длинных столов, уставленных банками с разноцветными кристаллами, порошками и жидкостями — коричневыми, золотистыми, серыми, ярко-голубыми, — стеклянными сосудами причудливой формы — луковицеобразными и похожими на трубки, — мисс Локхарт казалась Сэнди какой-то необыкновенной. Всего один раз попала Сэнди в кабинет естествознания, когда там шел урок. Старшеклассницы, большие девочки, некоторые уже с заметной грудью, стояли парами у столов. В руках у них были пробирки с зеленым веществом, и они встряхивали их над пламенем газовых горелок. Над столами плясали язычки пламени и десятки зеленых пробирок. Голые ветви деревьев скреблись в окна длинной комнаты, а за стеклом в холодном зимнем небе висело огромное красное солнце. У Сэнди в эту минуту хватило ума вспомнить, что школьные годы считаются самыми счастливыми в жизни, и она поспешила к Дженни с потрясающей новостью: в старших классах будет изумительно, а мисс Локхарт — просто чудо.



— Девочки в кабинете естествознания что хотят, то и делают, — сказала Сэнди, — им так и положено.

— У мисс Броди мы тоже часто делаем что нам хочется, — заметила Дженни. — Моя мама говорит, что мисс Броди чересчур дает нам волю.

— Ей положено давать нам не волю, а уроки, — сказала Сэнди, — а вот на естествознании положено делать что хочешь, это разрешается.

— А мне нравится у мисс Броди, — сказала Дженни.

— Мне тоже. Моя мама говорит: она старается расширить наш кругозор.

Как бы то ни было, походы в кабинет естествознания были для Сэнди полны тайной радости, и она очень тщательно следила за тем, чтобы сажать на блузку чернильные пятна через достаточные промежутки времени, стараясь не вызывать у мисс Броди подозрения, что они появляются не случайно. Когда мисс Локхарт держала Сэнди за руку и аккуратно выводила с рукава пятно, Сэнди погружалась в транс, зачарованная колдовской атмосферой длинной комнаты, где по праву властвовала учительница естествознания. В тот день, когда после урока пения Роз Стэнли получила разрешение пойти в кабинет к мисс Локхарт, мисс Броди сказала своим ученицам:

— Обращайтесь с чернилами аккуратнее. Я не могу позволять вам без конца ходить в кабинет естествознания. Мы не должны подрывать нашу репутацию.

Потом она добавила:

— Искусство важнее, чем наука. Искусство стоит на первом месте, а уже за ним идет наука.

На доске висела большая карта, потому что у них начался урок географии. Мисс Броди повернулась было с указкой к доске, чтобы показать, где находится Аляска, но вместо этого вновь взглянула на девочек.

— Первыми идут искусство и религия, затем философия и только потом естественные науки. Таков порядок важнейших дисциплин в школе жизни, так они располагаются по значимости.

Шла зима первого года из тех двух лет, которые этот класс проучился у мисс Броди. Начался тысяча девятьсот тридцать первый год. Мисс Броди уже определила своих фавориток, точнее, тех, кому могла доверять, а еще точнее, тех, чьи родители наверняка не будут противиться наиболее современным и еретическим аспектам ее просветительской деятельности, потому что эти родители были либо слишком образованны, чтобы жаловаться, либо слишком необразованны, либо слишком счастливы, что им повезло и они могут дать своим дочерям образование за умеренную плату, либо слишком доверчивы, чтобы подвергать сомнению ценность знаний, которые их дочери приобретают в школе с солидной репутацией. Мисс Броди приглашала избранниц на чай, но им запрещалось рассказывать об этом другим девочкам. Она посвящала их в свои дела, они были осведомлены о личной жизни мисс Броди и ее вражде с директрисой и союзниками директрисы. Они узнали, какие неприятности по службе пришлось перенести из-за них мисс Броди. «Это ради вас, мои девочки, ради того, чтобы сохранить мое влияние на вас сейчас, в годы моего расцвета». Так родился клан Броди. Юнис Гардинер вначале была до того скромной и тихой, что никто не понимал, почему мисс Броди включила ее в число избранниц. Но со временем она стала оживлять чаепития у мисс Броди, кувыркаясь на ковре. «Ты наш Ариэль», — сказала ей мисс Броди. И тут Юнис принялась болтать. Ей не разрешалось кувыркаться по воскресеньям, так как мисс Броди во многом была настоящей эдинбургской старой девой самой суровой закалки. Юнис Гардинер крутила сальто на коврике только по субботам, перед чаем, или в кухне на линолеуме после чаепития, пока остальные девочки мыли посуду и облизывали пальцы, передавая друг другу мед в сотах, который убирался в буфет. Спустя двадцать восемь лет с той поры, как Юнис делала шпагат на сборищах у мисс Броди, она, став к этому времени медсестрой и выйдя замуж за врача, как-то вечером сказала мужу:

— На будущий год, когда мы поедем на фестиваль...

— Да?

Она плела шерстяной коврик и потянула не за ту нитку.

— Да? — повторил он.

— Когда мы будем в Эдинбурге, — сказала она, — напомни мне, чтоб я не забыла сходить на могилу мисс Броди.

— Какая такая мисс Броди?

— Это моя бывшая учительница. Настоящий кладезь культуры. Она одна стоила целого Эдинбургского фестиваля. Она часто приглашала нас в гости и рассказывала о своем расцвете.

— Каком расцвете?

— Расцвете лет. Однажды, когда она была в отпуске, она влюбилась в египетского дипкурьера, а потом все нам про это рассказала. У нее было несколько любимых учениц. Я была в их числе. Я смешила всю нашу компанию разными акробатическими штуками.

— Я всегда чувствовал, что ты получила несколько странное воспитание.

— Но она не была сумасшедшей. Она была вполне в здравом уме и прекрасно понимала, что делает. Она нам и про свои романы все рассказывала.

— Расскажи и мне.

— Ну, это долгая история. Вообще-то она была просто старой девой. Нужно будет отнести цветы к ней на могилу — не знаю, разыщу ли я ее.

— Когда она умерла?

— Сразу после войны. К тому времени она уже не работала. Уход из школы был для нее трагедией — ее заставили уйти раньше срока. Директриса никогда ее не любила. Ее предал кто-то из нашего же клана — нас называли кланом Броди. Я так и не узнала кто.

А теперь пора рассказать о большой прогулке по старому Эдинбургу, на которую мисс Броди повела свой клан в одну из мартовских пятниц, когда в школе испортилось паровое отопление и всех остальных детей хорошенько закутали и отпустили по домам. Девочки были в лиловых пальто и черных велюровых шапочках с бело-зелеными хохолками. Со студеного Форта дул ветер, а тяжелое небо обещало разродиться снегопадом. Мэри Макгрегор шагала в паре с Сэнди, так как Дженни отпросилась домой. За ними шла позже прославившаяся способностью решать в уме сложные математические задачи, а также вспышками гнева Моника Дуглас с багрово-красным лицом, широким носом и темными косичками, выбивавшимися из-под шапочки; ее ноги, уже тогда похожие на бутылки, были обтянуты черными шерстяными чулками. В паре с Моникой шла Роз Стэнли, высокая светловолосая девочка с бледно-желтой кожей, пока еще не завоевавшая известность своей сексапильностью и говорившая только о паровозах, подъемных кранах, автомобилях, «конструкторах» и других вещах, которые обычно интересуют мальчишек. Ей было все равно, как устроены моторы и что можно собрать из «конструктора», но она знала названия, цвета, марки автомобилей, и сколько в них лошадиных сил, и сколько стоят разные «конструкторы». Кроме того, она обожала лазить по заборам и деревьям. И хотя своими интересами одиннадцатилетняя Роз походила на мальчишку-сорванца, ее тогдашние увлечения не отразились на ее женственности — напротив, они были как бы сознательной подготовкой к будущему, потому что именно ее поверхностное знакомство с этой тематикой через несколько лет сослужило ей хорошую службу в отношениях с мальчиками.

Рядом с Роз, высоко, как Сибил Торндайк, подняв голову, шла мисс Броди. Нос с горбинкой придавал ей гордый вид. На ней было застегнутое на все пуговицы просторное твидовое пальто с бобровым воротником и коричневая фетровая шляпа с загнутыми наискосок полями. Замыкала шествие Юнис Гардинер, та самая, что через двадцать восемь лет, вспоминая мисс Броди, сказала: «Я должна сходить к ней на могилу». Через каждый шаг Юнис подпрыгивала, и казалось, она вот-вот начнет выделывать на мостовой пируэты, поэтому мисс Броди время от времени оглядывалась и укоризненно говорила: «Ну, Юнис!..» И время от времени, чтобы поболтать с Юнис, мисс Броди отставала от процессии.

Сэнди, читавшая тогда «Похищенного», вела беседу с героем книги Аланом Бреком и была довольна, что идет в паре с Мэри Макгрегор, потому что с ней беседовать было необязательно.

— Мэри, ты можешь негромко разговаривать с Сэнди.

— Сэнди не хочет со мной разговаривать, — сказала Мэри, та самая, что впоследствии металась по коридору горящего отеля, пока не погибла.

— Если ты и дальше будешь глупо вести себя и дуться, Сэнди, конечно, не захочет с тобой разговаривать. Постарайся хотя бы сделать приятное лицо, Мэри.

«Сэнди, ты должна доставить это письмо через вересковую пустошь Макферсонам, — сказал Алан Брек. — От этого в равной степени зависят и моя жизнь, и наше общее дело».

«Я никогда не подведу тебя, Алан Брек, — ответила Сэнди. — Никогда!»

— Мэри, — сказала мисс Броди, — пожалуйста, постарайся не отставать от Сэнди.

А Сэнди неслась на всех парусах, воодушевленная Аланом Бреком, чей пыл и признательность, пока Сэнди готовилась к переходу через вересковую пустошь, достигли берущих за душу масштабов.

Мэри старалась не отставать от нее. Они проходили через Медоуз, продуваемый ветром городской пустырь, кричащее зеленое пятно под хмурым небом. Целью их экскурсии был Старый город, так как мисс Броди сказала, что они должны увидеть место, где свершалась история. Прогулка привела их к аллее Мидл-Медоу. Замыкавшая шествие Юнис принялась скакать на одной ноге, приговаривая в такт:

Эдинбург, Лит,

Портобелло, Массельбург

И Далкит.

Она сменила ногу:

Эдинбург, Лит...

Мисс Броди обернулась и одернула ее, а затем прикрикнула на шедшую в первой паре Мэри Макгрегор, которая во все глаза уставилась на проходившего мимо студента-индийца:

— Мэри, ты можешь идти как следует?!

— Мэри, — сказала Сэнди, — перестань глазеть на коричневого дядю.

Изведенная придирками девочка тупо посмотрела на Сэнди и попробовала идти быстрее. Но Сэнди шла, то неожиданно прибавляя шаг, то почти останавливаясь, потому что Алан Брек решил спеть ей свою любимую песню перед тем, как она отправится через вересковую пустошь доставлять письмо, которое должно спасти ему жизнь. Он пел:

Это песня о шпаге Алана.

Кузнец ковал ее,

Огонь закалил ее.

Теперь же она сверкает

В руках Алана Брека.

Потом Алан Брек похлопал Сэнди по плечу и сказал: «Сэнди, ты смелая девочка и ничуть не уступаешь в храбрости ни одному из подданных короля».

— Не иди так быстро, — пробормотала Мэри.

— А ты что идешь понурившись? — отозвалась Сэнди. — Ну-ка, подыми голову! Выше!

Ни с того ни с сего Сэнди вдруг захотелось быть доброй к Мэри Макгрегор, и она подумала, как ей может быть хорошо, если она начнет хорошо относиться к Мэри, вместо того чтобы обижать ее. Сзади слышался голос мисс Броди, разговаривавшей с Роз Стэнли:

— Вы все — будущие героини. Британия должна стать страной, достойной того, чтобы в ней жили героини... Лига Наций...

Эти слова, напомнившие Сэнди о присутствии мисс Броди в тот самый момент, когда она совсем было собралась хорошо относиться к Мэри, подавили ее порыв. Сэнди обернулась и, взглянув на подруг, представила себе, что все они — одно тело, с мисс Броди вместо головы. На один страшный миг она почувствовала, что она сама, отсутствующая Дженни, вечно во всем виноватая Мэри, Роз, Юнис и Моника — единое целое, подчиненное судьбе мисс Броди, как будто по воле божьей они появились на свет именно ради этого.

Поэтому мелькнувшая соблазнительная мысль не обижать Мэри напугала Сэнди еще больше, так как подобным поведением она отделила бы себя от других, осталась бы в одиночестве, и к ней относились бы гораздо хуже, чем к Мэри, которая хоть и была признанным козлом отпущения, но по крайней мере, по определению мисс Броди, входила в разряд будущих героинь. Поэтому, поддерживая давнюю добрую традицию, Сэнди сказала Мэри:

— Была бы здесь Дженни, я бы не пошла в паре с тобой.

А Мэри ответила:

— Я знаю.

Сэнди опять себя возненавидела и продолжала снова и снова цепляться к Мэри, словно считая, что, если одно и то же делать много раз подряд, в конце концов получится что-нибудь путное. Мэри заплакала, но плакала она потихоньку, чтобы не увидела мисс Броди. Тут уж Сэнди была бессильна что-то изменить и решила идти как шла, воображая, что она — замужняя дама и у нее размолвка с мужем.

«Но, Колин, какая женщина это вынесет? Опять перегорели пробки, а ведь в доме есть мужчина!»

«Сэнди, радость моя, откуда мне было знать...»

Когда они почти прошли Медоуз, навстречу им попалась группа девочек-скаутов. Выводок мисс Броди проследовал мимо них, глядя прямо перед собой. Одна только Мэри впилась глазами в рослых, одетых в синюю форму девиц, шагавших с предписанным уставом бодрым видом и говоривших с более выраженным шотландским акцентом, чем позволяли себе в присутствии мисс Броди девочки клана. Они прошли мимо, и Сэнди сказала Мэри:

— Так глазеть неприлично.

А Мэри ответила:

— Я и не глазела.

В это время девочки, шедшие сзади, расспрашивали мисс Броди про скаутов и брауни, потому что многие другие ученицы начальной школы были брауни.

— Для тех, кому вообще нравятся подобные организации, — сказала мисс Броди со своей подчеркнуто эдинбургской интонацией, — это именно то, что им нужно.

Таким образом, вопрос о скаутах и брауни был автоматически снят с повестки дня. Сэнди вспомнила восхищенные отзывы мисс Броди об отрядах Муссолини и фотографию триумфального марша чернорубашечников по Риму, которую она привезла из Италии.

— Это — фашисты, — объяснила тогда мисс Броди и произнесла новое слово по буквам. — Кто это, Роз?

— Фашисты, мисс Броди.

Они были все в черном и маршировали, держа безукоризненное равнение, одинаково выбросив вперед правую руку, а Муссолини стоял на возвышении, как учительница физкультуры или вожатая скаутов, и наблюдал за ними. Муссолини, создав фашистские отряды, положил конец безработице и грязи на улицах. Когда они подходили к концу Мидл-Медоу, Сэнди пришло в голову, что их клан — это отряд фашистов мисс Броди, и не просто потому, что они тоже идут строем, как заметил бы даже случайный прохожий, а потому, что сведены в отряд, служащий целям мисс Броди и по-своему равняющийся на нее. В этом не было ничего особенного, но Сэнди все же показалось, что в неодобрительном отношении мисс Броди к скаутам сквозила ревность — тут была какая-то непоследовательность, нелогичность. Может быть, скауты внушали опасение как конкурирующая фашистская организация и мисс Броди не могла вынести этой мысли? Сэнди подумала, что, вероятно, имеет смысл вступить в брауни. Но тотчас же ее снова охватил страх отбиться от стада, и ей пришлось отбросить эту мысль, потому что она любила мисс Броди.

«С тобой хорошо дружить, Сэнди, — сказал Алан Брек, с хрустом давя сапогом осколки стекла на залитом кровью полу корабельной рубки. Взяв со стола нож, он срезал со своей куртки серебряную пуговицу. — Где бы ты ни показала эту пуговицу, — сказал он, — друзья Алана Брека придут к тебе на выручку».

— Повернем направо, — сказала мисс Броди.

Они пришли в Старый город, район Эдинбурга, который девочки знали плохо, потому что никто из их родителей не интересовался историей настолько, чтобы повести своего ребенка в зловонный лабиринт трущоб, составлявших в то время Старый город. Кэнонгейт, Грассмаркет, Лаунмаркет — эти названия ассоциировались с угрюмым районом насилия и отчаяния. «Бандит с Лаунмаркета приговорен к тюремному заключению» — подобные заголовки часто попадались в эдинбургских газетах. Только Юнис Гардинер и Моника Дуглас уже бывали на Королевской Миле, переходя пешком Хай-стрит на обратном пути из Эдинбургского замка или из дворца Холируд. Дядя Сэнди возил ее в Холируд на машине, и она видела очень короткую и слишком широкую кровать, на которой спала Мария Стюарт, и крошечную, меньше, чем буфетная в доме у Сэнди, комнатку, где королева играла в карты с Риччо.

Они вышли на большую площадь Грассмаркет, где находился Замок, вообще-то его было видно отовсюду: он возвышался в широком проеме между домами, где раньше жила знать. Здесь Сэнди впервые испытала чувство, какое охватывает человека, попадающего в чужую страну: непривычные запахи и краски, незнакомые нищие. На холодной как лед мостовой сидел какой-то человек — просто сидел. Толпа мальчишек — некоторые из них босиком — играла в войну, и они прокричали что-то вслед лиловому выводку мисс Броди. Девочки не слыхали раньше подобных выражений, но справедливо догадались, что они неприличны. Дети и женщины в платках выходили из темных закоулков и снова скрывались в них. Сэнди обнаружила, что от изумления взяла Мэри за руку. Все остальные девочки тоже держались за руки, а мисс Броди говорила об истории. Они шли дальше по Хай-стрит.

— Джон Нокс, — говорила тем временем мисс Броди, — был озлобленным человеком. Он никогда не чувствовал себя непринужденно в обществе веселой французской королевы. Мы, эдинбуржцы, многим обязаны французам. Мы — европейцы.

Вокруг стояла неимоверная вонь. Впереди на Хай-стрит посреди дороги собралась толпа.

— Проходите мимо спокойно, — сказала мисс Броди.

Толпа окружила кольцом мужчину и женщину. Они кричали друг на друга, и мужчина дважды ударил женщину по голове. Какая-то другая женщина, очень маленькая, с короткими черными волосами и красным лицом с большим ртом, подошла к мужчине и, взяв его за руку, сказала:

— Я буду твоим мужем.

Всю жизнь потом Сэнди часто вспоминала этот эпизод и терялась в догадках, потому что была совершенно уверена, что маленькая женщина сказала именно «я буду твоим мужем», а не «я буду твоей женой», но объяснения она так и не нашла.

И много раз в своей жизни Сэнди, разговаривая с людьми, чье детство прошло в Эдинбурге, с удивлением сознавала, что существуют другие Эдинбурги, совсем не похожие на ее Эдинбург и связанные с ним только общими названиями районов, улиц и памятников. Точно так же существовали и другие тридцатые годы. Поэтому, когда Сэнди было уже под сорок и ей наконец разрешили принимать многочисленных визитеров — такой поток гостей противоречил монастырскому уставу, но для Сэнди благодаря ее трактату было сделано особое исключение — и когда очередной посетитель сказал: «Я учился в школе в Эдинбурге, вероятно, тогда же, когда и вы, сестра Елена», Сэнди, к тому времени уже несколько лет звавшаяся в монастыре Преображения сестрой Еленой, ухватившись по обыкновению за прутья решетки и вглядываясь в него маленькими тусклыми глазками, попросила рассказать про его школьные годы, про школу, в которой он учился, и про Эдинбург, каким он его знал. И опять выяснилось, что его Эдинбург не похож на Эдинбург Сэнди. Он учился в школе-интернате, холодном и сером здании. Его учили надменные англичане или «почти англичане», как сказал этот посетитель, получившие образование в третьеразрядных колледжах. Сэнди не помнила, чтобы ее когда-нибудь интересовало, где получили образование ее учителя, а школа всегда представлялась ей залитой солнцем, а зимой — мягким перламутровым светом. «Но Эдинбург, — продолжал посетитель, — был красивым городом, красивее, чем сейчас. Конечно, трущобы теперь расчистили. Я больше всего любил Старый город. Нам очень нравилось рыскать по Грассмаркету. А что касается архитектуры, то в Европе нет города красивее».

— Нас однажды водили на прогулку через Кэнонгейт, — сказала ему Сэнди, — но меня напугала нищета.

— Что поделать, тридцатые годы. Скажите, сестра Елена, что, по-вашему, оказало на вас самое сильное влияние в тридцатые годы? Я имею в виду, когда вам было лет четырнадцать-пятнадцать. Вы читали Одена и Элиота?

— Нет, — ответила Сэнди.

— Мы, мальчики, были, конечно, помешаны на Одене и других поэтах его круга. Мы мечтали убежать в Испанию, сражаться на войне. На стороне республиканцев, разумеется. А в вашей школе, во время гражданской войны в Испании все тоже разделились на два лагеря?

— Не совсем так, — сказала Сэнди. — У нас все было иначе.

— Вы тогда, конечно, еще не были католичкой?

— Нет.

— Влияние, которое оказывают на нас в юности, очень важно, — заметил посетитель.

— О да, — сказала Сэнди, — даже если это влияние вызывает протест.

— Что же на вас больше всего повлияло тогда, сестра Елена? Политика, личная жизнь? А может, это был кальвинизм?

— Нет, — ответила Сэнди. — Это была некая мисс Броди в расцвете лет.

Она вцепилась в чугунные прутья, как будто ей хотелось вырваться из зарешеченной темной комнаты. Сэнди не отличалась сдержанностью, присущей другим монахиням, которые принимали своих редких посетителей, сидя в глубине темных келий со сложенными на коленях руками. Сэнди всегда наклонялась вперед и, судорожно вцепившись в прутья решетки, вглядывалась в лица собеседников, а другие монахини, наблюдая это, говорили, что сестре Елене приходится нести тяжкое бремя с тех пор, как вышла ее книга о психологии, имевшая такой неожиданный и шумный успех. Но для Сэнди было сделано особое исключение, и, вцепившись в решетку, она беседовала с избранными посетителями: психологами, людьми, задумавшими принять католичество, дамами из великосветских журналов, учеными. Все они расспрашивали Сэнди про ее необычный трактат о природе нравственного восприятия, названный «Преображение банального».

— Мы не пойдем в Сент-Джайлз, — сказала мисс Броди, — потому что уже поздно. Но я полагаю, вы все бывали в этом соборе.

Почти все они действительно бывали в Сент-Джайлзе и видели древние, ветхие знамена в пятнах крови. Сэнди не была в соборе, но ей и не хотелось туда идти. Старые эдинбургские церкви пугали ее: сложенные из темного камня, почти того же цвета, что и скала, на которой стоял Замок, они важно грозили пальцами шпилей.

Мисс Броди как-то раз показала девочкам открытку с видом Кёльнского собора — похожий на свадебный торт, он, казалось, был построен для развлечений, праздников и пиров, которые Блудный сын закатывал в начале своих странствий. Но внутри в шотландских церквах было не страшно, потому что во время служб там собирались люди, а никакие не духи. Сэнди, Роз Стэнли и Моника Дуглас росли в верующих, хотя и не часто посещающих церковь семьях. Дженни Грэй и Мэри Макгрегор были пресвитерианками и ходили в воскресную школу. Юнис Гардинер принадлежала к епископальной церкви и утверждала, что верит не в Христа, а в Отца, Сына и Святого Духа. Поскольку Сэнди верила в духов, Святой Дух ее вполне устраивал. В ту зиму вопрос о религии был поднят самой мисс Броди, которая, хотя по-прежнему, как и в юности, придерживалась строгих устоев шотландской церкви и соблюдала воскресенье, теперь, в расцвете лет, стала ходить в университет на вечерние занятия по сравнительной религии. В связи с этим ее ученицам рассказывалось обо всем, что узнавала она сама, и они впервые услышали, что некоторые порядочные люди не верят ни в бога, ни даже в аллаха. Но от девочек требовали, чтобы они прилежно учили Библию, потому что в ней заложены Истина и Доброта, и читали ее вслух, чтобы ощутить ее Красоту.

На широкой Чемберс-стрит девочки перестроились и теперь шли по трое. Мисс Броди шагала между Сэнди и Роз.

— Директриса вызывает меня в понедельник на первой перемене, — сказала мисс Броди. — Не сомневаюсь, что мисс Маккей собирается поговорить со мной о моих методах преподавания. Такое случалось и раньше. То же меня ждет и в дальнейшем. А я, между тем, следую своим принципам просвещения и отдаю этому все лучшее, что есть во мне в расцвете лет. «Просвещение» по-латыни — «эдукацио». Слово «эдукацио» происходит от корневого гласного «э» в слове «экс», то есть «наружу», и от глагола «дуко», то есть «я веду». Слово «эдукацио» обозначает «выведение наружу». Для меня просвещение — это выведение наружу того, что уже заложено в душе ученика. Для мисс Маккей просвещение — это вкладывание в ученика того, чего в нем нет, и это совсем не то, что я называю просвещением. Я называю это вторжением, «интрузией», от латинской корневой приставки «ин», означающей «внутрь», и основы «трудо», то есть «я вбиваю». Метод мисс Маккей заключается во вбивании в ученические головы массы информации; мой метод — выведение знания наружу, а это и есть подлинное просвещение, что подтверждается корневым значением слова «эдукацио». И после этого мисс Маккей обвиняет меня в том, что я вбиваю в головы моих девочек разные идеи, тогда как это то, чем занимается она сама, — у меня же совершенно противоположный подход. Что означает просвещение, Сэнди?

— Выводить наружу, — ответила Сэнди, занятая сочинением официального приглашения Алану Бреку спустя один год и один день после их захватывающего дух побега через вересковую пустошь.

«Мисс Сэнди Стрэнджер просит г-на Алана Брека пожаловать на обед во вторник шестого января в 8 часов вечера».

Герой романа «Похищенный» должен был удивиться неожиданному приглашению прибыть к Сэнди по новому адресу в одинокий дом в гавани. Этот дом в графстве Файф, описанный в одном из романов дочери Джона Бэкена, достался Сэнди в результате разных хитрых интриг. Алан Брек явился бы в полной форме солдата шотландского полка. А что, если бы вдруг в тот вечер ими овладела страсть и они в самозабвении предались бы половой жизни? Сэнди мысленно нарисовала себе эту картину и поняла, что здесь что-то не сходится. Ведь наверняка у людей есть время подумать, рассуждала она, должны же они хоть на минуту задуматься, снимая одежду, а если они задумаются, какое же тогда самозабвение?


— Это «ситроен», — сказала Роз Стэнли, глядя вслед проехавшему автомобилю. — Их делают во Франции.

— Сэнди, дорогая, не беги так. Возьми меня за руку, — сказала мисс Броди. — Роз, у тебя голова забита автомобилями. В автомобилях, конечно же, нет ничего дурного, но есть и более высокие предметы для размышления. Я уверена, что Сэнди сейчас думает не об автомобилях, а, как и полагается хорошо воспитанной девочке, внимательно слушает, о чем я рассказываю.

А если люди раздеваются в присутствии друг друга, думала Сэнди, то это так непристойно, что они просто вынуждены хоть на минуту забыть о своей страсти. А если они, пусть даже на минуту, забывают об этом, как же их может захлестнуть желание? Если все это случается как гром среди ясного неба...

Мисс Броди сказала:

— Поэтому я намерена просто указать мисс Маккей на радикальное отличие наших принципов просвещения. Слово «радикальный» употребляется, когда речь идет о корнях. По-латыни «радикс» означает «корень». Директриса и я в корне расходимся в понимании сути нашей работы. Вопрос заключается в том, что правильнее: просвещать детские умы или насиловать их. Мы спорили об этом и раньше, но я должна заметить, что мисс Маккей вряд ли можно назвать выдающимся логиком. Логик — это человек, сильный в логике. Логика — это искусство рассуждать. Что такое логика, Роз?

— Это про рассуждения, мадам, — ответила Роз, та, что позже, но все еще подростком, вызывала у мисс Броди изумление, а затем благоговение, а затем и безграничный восторг, потому что Роз, как казалось тогда, олицетворяла собой совершенно исключительный образ — образ великой любовницы, поднятой на недосягаемую высоту над всеми обычными любовницами и стоящей выше законов морали, этакой ожившей Венеры, явления единственного и неповторимого. На самом деле у Роз тогда не было романа, как полагала мисс Броди, но впечатление создавалось именно такое, тем более что Роз славилась своей сексапильностью. Ну а на одиннадцатом году жизни, во время той зимней прогулки, Роз разглядывала автомобили, а мисс Броди еще не настолько вошла в пору своего расцвета, чтобы позволять себе какие-нибудь разговоры о сексе, кроме завуалированных намеков, которые она допускала, говоря о своем павшем возлюбленном: «Он был целомудрен», или когда, прочитав вслух строку из стихотворения Джеймса Хогга «Прекрасная Килмини»:

В целомудрии Килмини не было равных... -

добавляла: «Это значит, что она не ходила гулять с мужчинами в долину».

— Когда я в понедельник утром буду говорить с мисс Маккей, я подчеркну, что по условиям контракта никто не имеет права осуждать мои методы, пока не доказано, что они хоть в чем-то аморальны или политически вредны, и пока мои ученицы хотя бы минимально подготовлены к сдаче переходных экзаменов. Я уверена, девочки, вы приналяжете на учебу и как-нибудь да выкрутитесь, даже если на следующий день забудете все, что выучили. Что до аморальности, меня никогда не смогут в ней обвинить, разве что найдется предатель и извратит факты. А я не думаю, что меня когда-нибудь предадут. Мисс Маккей моложе меня и больше получает. Это случайность. Просто считается, что подготовка, которую университет давал в мое время, уступает подготовке во времена мисс Маккей. Потому-то она и занимает более высокую должность. Но ее способность рассуждать оставляет желать лучшего, и поэтому, разговор в понедельник не вызывает у меня опасений.

— У мисс Маккей ужасно красное лицо и все жилки видно, — вставила Роз.

— Я не могу позволять подобные замечания в моем присутствии, Роз, — сказала мисс Броди. — Это было бы нелояльно.

Они оставили позади пожарную вышку и дошли до конца Лористон-плейс, где должны были сесть на трамвай и поехать на Чёрч-хилл в гости к мисс Броди. Вдоль улицы тянулась длинная очередь мужчин. Они были без воротничков, в потрепанных костюмах. Разговаривая, они сплевывали под ноги и дымили окурками, зажатыми средним и большим пальцем.

— Мы перейдем здесь, — сказала мисс Броди и повела клан через дорогу.

Моника Дуглас прошептала:

— Это — праздные.

— В Англии их называют безработными. Они стоят в очереди за пособием от бюро трудоустройства, — сказала мисс Броди. — Вы все должны молиться за безработных, я напишу вам специальную молитву. Все знают, что такое пособие?

Юнис Гардинер никогда об этом не слышала.

— Это деньги, еженедельно выдаваемые государством в помощь безработным и их семьям. Иногда, получив пособие, они, не заходя домой, тратят его на выпивку, и их дети голодают. Они — наши братья. Сэнди, сейчас же перестань глазеть. В Италии проблема безработицы уже решена.

Сэнди почувствовала, что это не она глазеет на бесконечную очередь братьев на другой стороне улицы, а сама очередь притягивает ее взгляд. И она снова очень испугалась. Несколько мужчин невидящими глазами посмотрели через дорогу на девочек. Девочки подошли к трамвайной остановке. Мужчины разговаривали между собой и поминутно сплевывали. Некоторые смеялись, но их смех переходил в сухой кашель, и они опять сплевывали.

Девочки ждали трамвая. Мисс Броди сказала:

— Когда я приехала в Эдинбург учиться, я сняла комнату на этой улице. Я вам сейчас расскажу про мою хозяйку, очень экономная была женщина. Обыкновенно каждое утро она заходила ко мне узнать, что я хочу на завтрак, и говорила примерно так: «Копченую селедку будете? Не будете. Яйцо всмятку скушаете? Не скушаете». В результате я на этой квартире завтракала только хлебом с маслом, да и того было совсем немного.

Смех девочек перекликнулся со смехом на другой стороне улицы. К тому времени очередь, то двигаясь, то останавливаясь, начала вливаться в двери бюро трудоустройства. Как только Сэнди перестала смеяться, ее вновь охватил страх. Она смотрела на медленно, рывками ползущую очередь, и та казалась ей единым организмом, телом дракона, который не имел права жить в их городе и все-таки не желал покидать его и был неуязвим. Сэнди подумала о голодающих детях. Эта мысль уменьшила ее страх. Ей захотелось заплакать, ей обычно всегда хотелось плакать, когда она видела уличных певцов или нищих. Ей захотелось, чтобы рядом была Дженни, потому что Дженни, стоило при ней завести разговор о бедных детях, тут же ударялась в слезы. Но змееподобное чудовище на другой стороне улицы начало подрагивать от холода, и Сэнди снова охватил трепет. Она обернулась к задевшей ее за рукав Мэри:

— Перестань толкаться.

— Мэри, дорогая, нельзя толкаться, — сказала мисс Броди.

— А я и не толкаюсь, — ответила Мэри.

В трамвае Сэнди отпросилась домой, сказав, что вроде бы у нее начинается простуда. Ее и вправду знобило. В ту минуту ей хотелось быть дома, в тепле своей комнаты, и даже сплоченный клан Броди казался ей сейчас не такой уж теплой компанией.

Но позднее, представив себе, как Юнис крутит сальто и делает шпагат на линолеуме в кухне у мисс Броди, а остальные девочки в это время моют посуду, Сэнди все-таки пожалела, что не пошла в гости. Она вынула секретную тетрадь, спрятанную между нотами, и добавила новую главу к «Хижине в горах», правдивой истории любви мисс Джин Броди.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Шли дни, с Форта дул ветер. Не стоит думать, что мисс Броди в пору расцвета была исключительным явлением или, поскольку одно связано с другим, не совсем в своем уме. Ее уникальность состояла лишь в том, что она преподавала в учебном заведении типа школы Марсии Блейн. В тридцатые годы таких, как мисс Броди, были легионы: женщины от тридцати и старше, заполнявшие свое обездоленное войной стародевическое существование поисками и открытием для себя новых идей, энергичной деятельностью в сфере искусства и социального обеспечения, просвещения и религии. Передовые старые девы Эдинбурга не преподавали в школах, тем более в таких традиционных, как школа Марсии Блейн. Именно поэтому, как считали незамужние дамы, работавшие в школе Блейн, мисс Броди была слегка не на своем месте. Но она была вполне на месте в ряду ей подобных: энергичных дочерей умерших или немощных коммерсантов, священников, университетских профессоров, врачей, бывших владельцев больших магазинов или рыбных промыслов, наделивших своих дочерей цепким умом, румяными щеками, лошадиным телосложением, способностью логически мыслить, бодростью духа и собственными средствами. В три часа дня таких, как она, можно было застать у демократических эдинбургских прилавков за спорами с владельцами бакалейных магазинов, а спорили они о чем угодно, начиная с подлинности Священного писания и кончая вопросом, что на самом деле значит надпись «гарантировано» на банках с джемом. Они посещали лекции, пробовали питаться только медом и орехами, брали уроки немецкого языка и затем пускались в путешествие по Германии пешком; покупали фургоны и отправлялись в горы, к озерам; они играли на гитаре и поддерживали начинания всех новых мелких театральных трупп; они снимали квартиры в трущобах, раздавали соседям банки с красками и учили, как простыми средствами украсить жилище; они пропагандировали идеи Мари Стоупс; они ходили на собрания Оксфордской группы и бдительным оком следили за спиритическими сеансами. Некоторые участвовали в Шотландском националистическом движении, другие, как, например, мисс Броди, называли себя европейцами, а Эдинбург — европейской столицей, городом Юма и Босуэлла.

Они, однако, не принимали участия в женских комитетах. Они не преподавали в школах. Комитетским старым девам не хватало инициативности, и они были далеки от бунтарства — они прилежно работали и были благонравными прихожанками. Школьные учительницы вели еще более праведный образ жизни: зарабатывали себе на хлеб, жили с престарелыми родителями, ходили на прогулки в горы, а по выходным ездили в Норт-Бервик.

Старые девы типа мисс Броди очень любили поговорить, они были феминистками и, подобно большинству феминисток, разговаривали с мужчинами «как мужчина с мужчиной»:

— Я вот что вам скажу, мистер Геддес, контроль над рождаемостью — единственное средство решения проблем рабочего класса. Бесплатное предоставление каждой семье...

Или — часто в три часа дня у прилавков преуспевающих бакалейщиков:

— Мистер Логан, хоть вы и старше меня, но я — женщина в расцвете лет, и я вам скажу, что в воскресных концертах профессора Тови гораздо больше божественного, чем в службах пресвитерианской церкви.

В свете всего этого мисс Броди во внешних проявлениях ничем не отличалась от ей подобных. Что касается ее внутреннего мира, то это — отдельный вопрос, и было еще неясно, до каких крайностей доведет мисс Броди ее внутреннее «я». От других учителей она внешне отличалась лишь тем, что все еще находилась в зыбкой стадии формирования, в то время как они, после того как им исполнялось двадцать, уже вполне сознательно не отваживались менять свои взгляды, особенно в вопросах этики. Мисс Броди хвасталась, что на свете нет ничего такого, чего она уже не может выучить. Учительница, говорившая девочкам: «Сейчас я в расцвете лет. Вы пожинаете плоды моего расцвета», была не сложившейся мисс Броди, а личностью, развивающейся на их глазах, как и сами девочки, которые в ту пору лишь формировались. Расцвет все еще эволюционирующей личности мисс Броди продолжался и когда девочки приближались к двадцатилетнему возрасту. И принципы, по которым мисс Броди жила в заключительной фазе своего расцвета, привели бы ее самое в изумление, услышь она об этом в его начале.

Летние каникулы тысяча девятьсот тридцать первого года ознаменовали первую годовщину вступления мисс Броди в пору расцвета. Надвигающийся учебный год во многом стал для клана Броди годом прозрений. Девочкам к этому времени было по одиннадцать-двенадцать лет, и этот год был полон будоражащих открытий. Впоследствии секс стал для них лишь одной из составных частей жизни. В тот год он довлел над всем остальным.

Новый семестр начался, как всегда, бодро. Войдя в класс, загорелая мисс Броди сказала:

— Я снова ездила в Италию и провела там бóльшую часть каникул. Кроме того, неделю была в Лондоне. Я привезла с собой массу открыток — мы можем приколоть их на стену. Вот репродукция картины Чимабуэ. А вот большой отряд фашистов Муссолини, на этой фотографии их видно лучше, чем на прошлогодней. Они делают потрясающие вещи, я вам потом расскажу. Я со знакомыми была на приеме у папы. Мои знакомые поцеловали его перстень, но я сочла, что приличнее просто склониться к его руке. На мне было длинное черное платье с кружевной накидкой, и я изумительно выглядела. В Лондоне мои друзья — они весьма состоятельные люди, у их дочери две гувернантки, или, как говорят в Англии, няни, — повели меня к А. А. Милну. У него в холле висит репродукция картины Боттичелли «Примавера», что значит «Весна». Я была в черном шелковом платье с большими красными маками — оно мне очень к лицу. Муссолини — один из величайших людей в мире, Рамсею Макдональду до него далеко, а его фашисты...

— Доброе утро, мисс Броди. Доброе утро, девочки, садитесь, — сказала директриса, влетев в класс и оставив за собой открытую настежь дверь.

Мисс Броди высоко подняла голову, прошла за спиной у директрисы и закрыла дверь, придав этому акту вполне определенное значение.

— Я к вам только на минутку, — сказала мисс Маккей, — и сейчас же ухожу. Что ж, девочки, сегодня первый день нового семестра. Мы не упали духом? Нет. В этом году, девочки, вы должны как следует заниматься по всем предметам и сдать экзамены с честью. Помните, что на будущий год вы переходите в среднюю школу. Я надеюсь, вы все хорошо провели летние каникулы — вы все хорошо выглядите и загорели. Надеюсь в скором времени прочитать ваши сочинения о том, как вы провели лето.

Когда она ушла, мисс Броди долго пристально смотрела на дверь. Джудит, девочка не из клана, хихикнула. «Прекрати», — сказала мисс Броди. Повернулась и стала стирать тряпкой длинный пример на деление, который всегда выписывала на доске на случай вторжения во время уроков арифметики, когда по случайности могла заниматься с девочками вовсе не арифметикой. Стерев с доски, она вновь повернулась к классу:

— Мы не упали духом — нет, мы не упали духом — нет. Как я начала говорить, Муссолини совершил величайшие подвиги, и безработица при нем ликвидирована сейчас даже в большей степени, чем в прошлом году. В этом семестре я смогу вам рассказать об очень многом. Вам известно, что я не верю в необходимость разговаривать с детьми как с несмышленышами, вы способны понять гораздо больше, чем обычно предполагают взрослые. Просвещение, или «эдукацио», означает «выведение наружу» от «э», то есть «наружу», и от «дуко», то есть «я веду». Экзамены экзаменами, а рассказ о том, что я видела в Италии, пойдет вам на пользу. В Риме я видела Форум и Колизей, где умирали гладиаторы и рабов кидали на съедение львам. Один вульгарный американец сказал мне: «Похоже на шикарную каменоломню». Американцы произносят слова с назализацией. Мэри, что означает «произносить с назализацией»?

Мэри не знала.

— Глупа по-прежнему, — сказала мисс Броди. — Юнис?

— В нос, — ответила Юнис.

— Отвечай, пожалуйста, полным предложением, — сказала мисс Броди. — Я считаю, в этом году вам следует научиться отвечать полными предложениями. Постараюсь следить за этим. Правильно надо было ответить так: «Произносить с назализацией — значит произносить в нос». Этот американец сказал: «Похоже на шикарную каменоломню». Ах, и это про место, где сражались гладиаторы! «Хайль, Цезарь! — восклицали они. — Идущие на смерть приветствуют тебя!»

Мисс Броди в коричневом платье стояла с поднятой рукой, словно гладиатор. Глаза ее сверкали, как клинок.

— Хайль, Цезарь! — снова воскликнула она и, сияя, повернулась к окну, как будто там сидел Цезарь. — Кто открыл окно? — Мисс Броди резко опустила руку.

Все молчали.

— Кто бы это ни сделал, окно открыто слишком широко. Шести дюймов вполне достаточно. Больше — уже вульгарно. В таких вещах нужно иметь внутреннее чутье. По расписанию мы сейчас должны заниматься историей. Достаньте учебники истории и держите их в руках. Я вам еще немного расскажу про Италию. У фонтана я познакомилась с одним молодым поэтом. На этой картине Данте впервые встречается на Понте Веккьо с Беатриче — так по-итальянски произносят имя Беатриса, и оно звучит очень красиво. В тот миг он и влюбляется в нее. Мэри, сядь прямо и не сутулься. То был великий момент в великой любви. Кто написал эту картину?

Никто не знал.

— Она написана Россетти. Кто такой Россетти, Дженни?

— Художник, — ответила Дженни.

Во взгляде мисс Броди сквозило недоверие.

— И гений, — добавила Сэнди, приходя на выручку Дженни.

— Он был другом... — подсказала мисс Броди.

— Суинберна, — сказал кто-то из девочек.

Мисс Броди улыбнулась.

— Не забыли, — сказала она, обводя взглядом класс. — Каникулы каникулами, а не забыли. Держите учебники истории перед собой на случай, если к нам опять кто-нибудь заглянет.

Она неодобрительно посмотрела на дверь и с достоинством подняла свою прекрасную голову темноволосой римской матроны. Она часто говорила девочкам, что покойный Хью восхищался ее римской внешностью.

— На будущий год, — сказала она, — вас будут учить специалисты: специальный учитель истории, математики, языков. По каждому предмету будет свой учитель, и каждый урок будет по сорок пять минут. Но в этот последний год, пока вы еще у меня, я подарю вам плоды своего расцвета. Они будут служить вам всю жизнь. Тем не менее сперва я отмечу в журнале, кто сегодня присутствует. У нас две новенькие. Новые девочки, встаньте.

Они поднялись с мест и, широко раскрыв глаза, уставились на мисс Броди, которая села за стол.

— Вы привыкнете к нашим порядкам. Какого вы вероисповедания? — спросила мисс Броди, держа ручку наготове. А в небе над школой кружились чайки, прилетевшие с залива Ферт-оф-Форт; зеленые и золотистые верхушки деревьев клонились к школьным окнам.

Приди, желто-серая осень, скорей,

Красой увяданья мне душу согрей.

— Роберт Бернс, — сказала мисс Броди, закрывая журнал. — Мы с вами живем в середине тридцатых годов. У меня в столе четыре фунта румяных яблок из сада мистера Лоутера, его подарок. Давайте-ка съедим их, пока все спокойно — не потому, конечно, что яблоки не входят в мою компетенцию, но осторожность — это... осторожность — это... Сэнди?

— Залог отваги, мисс Броди. — Маленькие глазки Сэнди смотрели на мисс Броди, слегка сощурившись.

Коллеги по начальной школе невзлюбили мисс Броди еще до ее официального вступления в пору расцвета. Учительницы старших классов относились к ней безразлично или с легкой усмешкой, потому что они пока не почувствовали на себе влияние клана Броди — это ожидало их на следующий год, но и тогда они не раздражались понапрасну, сталкиваясь с результатами, как они говорили, «экспериментальных методов мисс Броди». Эти методы вызывали бурное негодование именно в начальной школе среди меньше зарабатывающих и менее образованных учительниц, с которыми мисс Броди имела дело каждый день. Однако из общего правила существовало два исключения — два человека не только относились к мисс Броди без возмущения и небезразлично, но даже всячески ее поддерживали. Одним из них был Гордон Лоутер, учитель пения в младших и старших классах, другим — Тедди Ллойд, преподававший рисование старшеклассницам. Кроме них, мужчин среди учителей не было. Оба были уже слегка влюблены в мисс Броди, так как она одна в их повседневном окружении волновала их как женщина, и, не сознавая этого, они уже начинали соперничать, добиваясь ее благосклонности. Но пока что они не заслужили ее внимания как мужчины, она признавала в них лишь своих сторонников и испытывала благодарность, смешанную с гордостью. Именно члены клана догадались раньше мисс Броди и, уж конечно, раньше самих мужчин, что Мистер Лоутер и мистер Ллойд, каждый претендуя на исключительное право, готовы вывернуться наизнанку, чтобы показать себя в выгодном свете перед мисс Броди.

Гордон Лоутер и Тедди Ллойд казались клану Броди внешне довольно похожими, пока более близкое знакомство с ними не доказало, что они весьма отличаются друг от друга. Оба были золотисто-рыжей масти. Тедди Ллойд, учитель рисования, был гораздо лучше сложен, более красив и намного интереснее как личность. Говорили, что он наполовину валлиец, наполовину англичанин. У него был такой хриплый голос, как будто его постоянно мучил бронхит. Золотистая прядь падала со лба, закрывая глаза. Но самое удивительное заключалось в том, что у него была всего одна рука, правая, которой он рисовал. Вместо левой был пустой рукав, заткнутый в карман. Содержимое рукава он потерял в мировую войну.

Классу мисс Броди только один раз выпала возможность рассмотреть его вблизи, да и то в полумраке, потому что в кабинете рисования были опущены шторы: мистер Ллойд показывал диапозитивы. Мисс Броди привела своих учениц в кабинет и собралась было сесть вместе с ними на край скамейки, но тут учитель рисования подошел к ней, держа в единственной руке стул, и церемонно предложил его, чуть согнув при этом колени, как лакей. Мисс Броди с достоинством — истинное воплощение Британии — уселась, широко расставив ноги, прикрытые значительно ниже колен свободной коричневой юбкой. Мистер Ллойд показывал диапозитивы картин с выставки итальянской живописи в Лондоне. В руке у него была указка, с помощью которой он прослеживал композицию полотен, давая пояснения хриплым голосом. Он ничего не говорил о сюжетах картин, а только обводил указкой каждый изгиб и каждую линию, проведенную художником единым движением кисти и оборванную, например, где-нибудь у локтя, а затем вновь подхваченную, например, у кромки облака или на спинке стула. Застывшие в позах волейболисток дамы «Примаверы» заставили мистера Ллойда поработать как следует. Он без устали обводил указкой контуры их задов, просвечивавших сквозь складки ткани. Когда он сделал это в третий раз, по передней скамье пробежала волна веселья, распространившаяся затем и на другие ряды. Крепко сжимая губы, девочки пытались сдержать душившие их конвульсии, но чем крепче сжимались губы, тем чаще хрюкали носы под напором подавляемого смеха. Мистер Ллойд с обидой и раздражением окинул класс взглядом.

— Очевидно, — сказала мисс Броди, — эти девочки выросли в семьях, не знакомых с культурой и традициями. Нас окружают филистеры, мистер Ллойд.

Это замечание тотчас привело в чувство девочек, стремившихся показать, что они происходят от культурных и бесполых предков. Мистер Ллойд немедленно возобновил демонстрацию художественных форм и опять начал обводить указкой задрапированные прелести одной из боттичеллиевских девиц. Сэнди притворилась, что на нее напал сильный кашель, то же самое сделали еще несколько девочек, сидевших за ней. Другие полезли под скамейки, делая вид, будто что-то уронили. Кое-кто, привалившись к плечу соседки, откровенно хохотал, беспомощно прикрыв рукой рот.

— А уж ты, Сэнди, меня просто удивляешь, — сказала мисс Броди. — Я думала, ты из другого теста.

Сэнди, продолжая кашлять, подняла голову и лицемерно заморгала. Мисс Броди тем временем переключилась на сидевшую к ней ближе всех Мэри Макгрегор. Мэри хихикала, потому что ее заразил общий смех — она была слишком глупа, чтобы у нее возникли собственные забавные эротические ассоциации, и урок мистера Ллойда никогда бы не подействовал на нее так, если бы не развеселились остальные. Но сейчас она бесстыже хихикала, как испорченный ребенок из некультурной семьи. Мисс Броди схватила Мэри за руку, рывком подняла девочку на ноги, потащила к двери и вытолкнула из класса. Захлопнув дверь, мисс Броди вернулась на место с видом человека, окончательно решившего проблему. Проблема и на самом деле была решена, так как энергичная акция мисс Броди отрезвляюще подействовала на девочек, а также дала понять, что формально неугодный заводила удален и они больше не виноваты.

Мистер Ллойд между тем перезарядил проектор и перешел к описанию мадонны с младенцем, в связи с чем девочки были еще более признательны мисс Броди за ее акцию, так как всем было бы неловко, если бы приступ смеха начался в момент, когда указка мистера Ллойда шарила по контурам святыни. Они были даже слегка шокированы, что по такому поводу мистер Ллойд нисколько не изменил интонаций своего хриплого голоса и продолжал бесстрастно объяснять, как художник действовал кистью; он вел себя почти вызывающе, методически обводя очертания богоматери и святого младенца. Сэнди перехватила взгляд, брошенный мистером Ллойдом в сторону мисс Броди. Казалось, он ждал от нее одобрения своего очень профессионального подхода к искусству, и Сэнди видела, как мисс Броди улыбнулась в ответ — такой горделивой и понимающей улыбкой могла улыбнуться богиня какому-нибудь богу, витавшему над горными вершинами.

Вскоре после описанных событий Моника Дуглас, позднее прославившаяся математическими способностями и вспышками гнева, заявила, что видела, как мистер Ллойд целовал мисс Броди. Сообщая об этом, остальным пяти членам клана, Моника была абсолютна уверена в достоверности своих наблюдений. Девочки пришли в волнение — в это трудно было поверить.

— Когда?

— Где?

— Вчера после уроков, в кабинете рисования.

— А ты что там делала? — спросила Сэнди, взяв на себя ведение перекрестного допроса.

— Я ходила туда за новым альбомом.

— Зачем? У тебя ведь еще не кончился старый.

— Кончился, — сказала Моника.

— Когда же это он кончился?

— В прошлую субботу, когда вы с мисс Броди играли в гольф.

Дженни и Сэнди действительно в прошлую субботу играли с мисс Броди в гольф на поле в Брейд-Хиллз, пока остальные девочки ходили на этюды.

— У нее правда кончился альбом. Она нарисовала Тивудский лес с пяти точек, — подтвердила Роз Стэнли.

— В кабинете рисования? А где они стояли? — спросила Сэнди.

— В другом конце, — сказала Моника. — Я догадалась, что он ее обнимал и целовал. Когда я открыла дверь, они отскочили друг от друга.

— Какой рукой он ее обнимал? — схитрила Сэнди.

— Правой, конечно. У него нет левой.

— Ты зашла прямо в комнату или из дверей увидела?

— Я вошла и вышла. Я правда видела, говорю тебе!

— А они что сказали? — поинтересовалась Дженни.

— Они меня не видели, — ответила Моника. — Я сразу повернулась и убежала.

— Это был долгий-предолгий поцелуй? — требовательно спросила Сэнди, а Дженни подошла ближе, чтобы услышать, что ответит Моника.

Моника подняла глаза к потолку, как будто подсчитывая в уме. Закончив вычисления, она сказала:

— Да, долгий.

— Откуда ты знаешь? Ты ведь даже не осталась посмотреть.

— Знаю, и все, — ответила Моника, постепенно накаляясь. — Я все успела заметить. Это был маленький кусочек настоящего долгого поцелуя, потому что я видела, как он ее обнимал, и...

— А я не верю, — пискнула Сэнди, так как была взволнована и отчаянно старалась доказать правдивость донесения Моники, отсеивая сомнительные детали. — Наверное, тебе это приснилось.

Моника вцепилась пальцами в руку Сэнди и ущипнула ее, подло, с вывертом. Сэнди завизжала от боли. Моника с пылающим ярко-красным лицом рванула свой портфель вверх, задев девочек рядом, и те попятились.

— Она начинает злиться, — сказала, прыгая на одной ножке, Юнис Гардинер.

— Я не верю ей, — повторила Сэнди, тщетно стараясь представить себе сцену в кабинете рисования и спровоцировать располагавшую фактами Монику описать ее с должным чувством.

— А я верю, — сказала Роз. — Мистер Ллойд — художник, и мисс Броди — тоже артистическая натура.

Дженни спросила:

— А разве они не видели, как открылась дверь?

— Видели, — ответила Моника. — Когда я открыла дверь, они отскочили друг от друга.

— Откуда ты знаешь, что они тебя не разглядели? — спросила Сэнди.

— Я уже убежала, когда они обернулись. Они стояли в другом конце кабинета, рядом со шторой для натюрмортов.

Она подошла к двери класса и продемонстрировала свое стремительное исчезновение. Эта инсценировка не удовлетворила Сэнди, и она сама вышла из класса, потом открыла дверь, заглянула в комнату, изумленно раскрыла глаза, ахнула и молниеносно ретировалась. Эксперимент с перевоплощением как будто убедил Сэнди и так понравился ее подругам, что пришлось повторить его. Когда Сэнди исполняла этот этюд в четвертый раз и он был уже вовсю расцвечен разнообразными деталями, за ее спиной появилась мисс Броди.

— Что ты делаешь, Сэнди? — спросила она.

— Просто играю, — ответила Сэнди, фотографируя своими маленькими глазками новую ипостась мисс Броди.


Вопрос о том, могла ли на самом деле мисс Броди позволить поцеловать себя и ответить на поцелуй, занимал клан до самого рождества. Дело в том, что история любви мисс Броди в годы войны не позволяла им представить свою учительницу во плоти, поскольку та, более молодая Джин Броди, принадлежала к доисторическим временам — до их появления на свет. Прошлой осенью, слушая под вязом рассказы мисс Броди из цикла «Когда я была молодой», они воспринимали их как нечто весьма далекое от реальности, но поверить в них было легче, чем в донесение Моники Дуглас. Клан Броди решил не разглашать это сообщение, потому что, если бы оно разнеслось по классу, оно пошло бы и дальше, и в конце концов у Моники могли возникнуть неприятности.

А мисс Броди и в самом деле изменилась. И дело было не только в том, что Сэнди и Дженни, мысленно воссоздавая ее новый образ, пытались представить ее себе как женщину, которую можно называть просто Джин. Перемена была в ней — самой. Она стала носить платья поновее и светящееся янтарное ожерелье; оно было из такого настоящего янтаря, что, если его потереть, а потом поднести к кусочку бумаги, у него проявлялись магнетические свойства, как мисс Броди однажды продемонстрировала девочкам,

Перемена, происшедшая с мисс Броди, была особенно ощутима в сравнении с другими учительницами начальной школы. Стоило взглянуть на них, а потом на мисс Броди, и было уже легче представить себе, как она поддается поцелуям.

Дженни и Сэнди гадали, не позволили ли себе мистер Ллойд и мисс Броди большего, чем поцелуй в кабинете рисования, и не захлестнула ли их страсть. Они бдительно следили за животом мисс Броди, стараясь определить, не начал ли он расти. Порой, когда им бывало скучно, они решали, что он уже растет. Но в те дни, когда на уроках мисс Броди было весело, они видели, что живот у нее такой же плоский, как раньше, и тогда даже приходили к единому мнению, что Моника Дуглас наврала.

Учительницы начальной школы, здороваясь по утрам с мисс Броди, делали это более чем по-эдинбургски, иначе говоря, весьма любезно, и каждая считала свои долгом непременно сказать: «Доброе утро, дорогая», но Сэнди, которой к тому времени исполнилось одиннадцать лет, чувствовала, что тон, каким они произносят слово «дорогая», казалось, намеренно заставляет это слово рифмоваться со словом «презираю», так что эти дамы могли с тем же успехом вместо «Доброе утро, дорогая» говорить «Доброе утро. Презираю!». Мисс Броди отвечала им с еще более выраженным гордым английским акцентом, чем обычно. «Доброе, у-у-тро», — отвечала она, проходя по коридору и поворачивая голову не более чем на оскорбительные полдюйма, и их презрение, попав под колеса кареты, везущей превосходство мисс Броди, превращалось в лепешку. Мисс Броди шагала по коридору с высоко-высоко поднятой головой и часто, войдя наконец в свой класс, позволяла себе на минуту с облегчением привалиться к двери. Она редко заходила в учительскую в свободные часы, когда у ее учениц был урок пения или рукоделия, предпочитая оставаться со своим классом.

Что касается учительниц рукоделия, то эти две женщины стояли несколько особняком от остальных, и их не воспринимали всерьез. Они были младшими сестрами третьей, ныне покойной сестры, после смерти которой никто так и не сумел взять на себя руководство их жизнью. Звали их мисс Эллен и мисс Алисон Керр. Научить чему-либо они не могли — слишком уж были суетливы. Вечно растрепанные, с голубовато-серыми лицами и птичьими глазками, они вместо того, чтобы учить, как надо шить, брали у девочек по очереди их шитье и делали за них бóльшую часть работы. Когда у кого-нибудь дело совсем не клеилось, они распарывали уже сшитый кусок и перешивали заново, приговаривая: «Так не пойдет» или «Какой же это запошивочный шов!» Сестры-рукодельницы пока еще не поддались общей тенденции и не осуждали мисс Броди, так как в душе твердо верили, что их ученые коллеги выше любой критики. Поэтому уроки рукоделия были для всех прекрасным развлечением, и мисс Броди до самого рождества каждую неделю на этих уроках читала девочкам вслух «Джен Эйр», а они, слушая ее, кололи иголками пальцы, насколько хватало терпения, чтобы на шитье оставались интригующие пятнышки крови — из таких пятнышек можно было составлять целые узоры.

Уроки пения были совсем другое дело. Через несколько недель после сообщения о поцелуе в кабинете рисования постепенно стало ясно, что мисс Броди необычно ведет себя до, во время и после уроков пения. В те дни, когда у девочек было пение, она надевала самые новые платья.

Сэнди спросила Монику Дуглас:

— А ты твердо знаешь, что ее поцеловал именно мистер Ллойд? Ты уверена, что это был не мистер Лоутер?

— Это был мистер Ллойд, — ответила Моника. — И потом, это было в кабинете рисования, а не в музыкальной комнате. Чего ради мистер Лоутер пойдет в кабинет рисования?

— Мистер Ллойд и мистер Лоутер похожи, — сказала Сэнди.

— Это был мистер Ллойд, — повторила Моника, постепенно вскипая. — Он обнимал ее одной рукой. Я их видела. Лучше бы я вообще тебе не рассказывала. Мне только Роз верит.

Роз Стэнли действительно верила, но верила лишь потому, что ей было все равно. Ее меньше других членов клана волновали любовные похождения мисс Броди, как и вообще чужая интимная жизнь. Эта черта сохранилась за ней навсегда. Позднее, когда она прославилась сексапильностью, ее потрясающие притягательные свойства объяснялись тем, что секс совсем не интересовал ее, она никогда о нем не думала. Как впоследствии говорила мисс Броди, у Роз был инстинкт.

— Мне только Роз верит, — сказала Моника Дуглас.

Когда в конце пятидесятых годов Моника навестила Сэнди в монастыре, она сказала:

— Я правда видела, как Тедди Ллойд целовался с мисс Броди в кабинете рисования.

— Я знаю, — ответила Сэнди.

Она знала и до того, как мисс Броди сама рассказала ей об этом однажды вскоре после войны, когда они в отеле «Брейд-Хиллз» пили чай с бутербродами, потому что бюджет мисс Броди не позволял устроить чаепитие у нее дома. Мисс Броди сидела в уцелевшей с прежних лет темной ондатровой шубке, никому больше не нужная и познавшая предательство. Она ушла из школы до срока.

— Пора моего расцвета миновала, — вздохнула она.

— Но это был замечательный расцвет, — сказала Сэнди.

Они смотрели в широкие окна на тонкую полоску Брейдберна, вьющуюся по полям, и на Дальние холмы, искони такие суровые и голые, что даже во время войны им нечего было терять.

— Как тебе известно, Тедди Ллойд очень любил меня, — сказала мисс Броди, — а я — его. Это была большая любовь. Как-то раз он поцеловал меня в кабинете рисования. Мы так и не стали любовниками, даже когда ты уехала из Эдинбурга и искушение было особенно велико.

Сэнди продолжала смотреть маленькими глазками на холмы.

— Но я отвергла его. Он был женат. Я отвергла большую любовь, пришедшую ко мне в пору расцвета. Нас с ним роднило абсолютно все... артистическая натура...

В свое время она рассчитывала, что ее расцвет продлится до шестидесяти. Но тот послевоенный год оказался последним и всего лишь пятьдесят шестым в жизни мисс Броди. Выглядела она даже старше своих лет, у нее была опухоль. Этот год завершал ее жизнь в нашем мире, что, в несколько другом смысле, можно было сказать и про Сэнди.

Мисс Броди сидела, переживая свое поражение.

— Поздней осенью тысяча девятьсот тридцать первого года... Ты меня слушаешь, Сэнди?

Сэнди отвела взгляд от холмов.

Поздней осенью тысяча девятьсот тридцать первого года мисс Броди не появлялась в школе две недели. Предполагалось, что она нездорова. После уроков клан отправился с цветами навестить ее, но в квартире никого не было. Когда на следующий день девочки начали наводить справки, им сказали, что она уехала за город к подруге и пробудет там, пока не поправится.

На это время класс мисс Броди разделили на несколько групп и втиснули ее учениц в классы других преподавателей. Девочки клана Броди были неразлучны, и всех их отдали худой как скелет учительнице с соответствующей ее телосложению фамилией — звали ее мисс Скелетт, — уроженке Гебридских островов, которая носила юбку до колен, сшитую из чего-то похожего на серое одеяло; юбка эта не выглядела элегантно, даже когда длина до колена была в моде — Роз Стэнли утверждала, что учительница скроила юбку такой куцей из экономии. У мисс Скелетт была очень большая, похожая на череп голова. Маленький холмик груди сдавлен корсажем, шерстяная кофточка — отталкивающего темно-зеленого цвета. На клан Броди ей было совершенно наплевать, а девочки были ошеломлены неожиданным переходом к напряженной учебе и обескуражены ужасной крутостью мисс Скелетт с ее неумолимыми требованиями постоянно соблюдать тишину.

— О боже мой, — как-то раз громко сказала Роз, когда они сели писать сочинение. — Я забыла, как пишется «собственность». Там два «н» или...

— Выучишь наизусть сто строчек из «Мармион», — налетела на нее мисс Скелетт.

К концу первой недели журнал с плохими отметками, соответственно сказывавшимися при составлений характеристик в конце семестра, вовсю пестрел фамилиями девочек клана Броди.

За исключением тех случаев, когда мисс Скелетт надо было внести очередную жертву в черный список, она не удосуживалась запоминать имена учениц мисс Броди. «Ты, девочка», — обычно говорила она, глядя на одну из них. А сами они в ту неделю были настолько ошарашены происходящим, что даже не заметили отмену урока пения, который должен был состояться в среду.

В четверг их согнали в класс рукоделия сразу после обеда. Двух учительниц рукоделия, мисс Алисон и мисс Эллен Керр, казалось, подавляло присутствие мисс Скелетт, и они тотчас же склонились над швейными машинками, показывая девочкам, как с ними обращаться. Челноки машинок сновали вверх и вниз, что обычно заставляло Сэнди и Дженни хихикать, потому что в то время все, что хоть отдаленно могло навести на эротические мысли, немедленно наводило девочек именно на них. Но отсутствие мисс Броди и присутствие мисс Скелетт ощутимо отвлекало их от сексуальной символики окружающих предметов, а нервозность сестер-рукодельниц лишь способствовала возврату к суровому реализму.

Мисс Скелетт, по всей видимости, ходила в ту же церковь, что и сестры Керр, с которыми она время от времени заговаривала, продолжая вышивать салфетку для подноса.

— Мой братец... — то и дело повторяла она, — мой братец говорит...

Брат мисс Скелетт был приходским священником, чем и объяснялись дополнительные предосторожности, к которым в тот день прибегали мисс Алисон и мисс Эллен и в результате чего большая часть шитья пошла прахом.

— Мой братец каждое утро встает в половине шестого... Мой братец организовал...

Сэнди размышляла о следующей главе «Джен Эйр», чтением которой мисс Броди оживляла уроки рукоделия. К этому времени Сэнди уже разделалась с Аланом Бреком и завела дружбу с мистером Рочестером. В данный момент она сидела с ним в саду.

«Вы боитесь меня, мисс Сэнди».

«Вы говорите загадками, как сфинкс, сэр, но я не боюсь».

«Вы так печальны и спокойны, мисс Сэнди... Как! Вы уже уходите?»

«Пробило девять, сэр».

Фраза, сказанная мисс Скелетт, прервала сцену в саду:

— Мистер Лоутер не приходил в школу на этой неделе.

— Да, я тоже слышала, — откликнулась мисс Алисон.

— Его, кажется, не будет по меньшей мере еще неделю.

— Он заболел?

— Боюсь, что да, — сказала мисс Скелетт.

— Мисс Броди тоже нездорова, — заметила мисс Эллен.

— Да, — кивнула мисс Скелетт. — Она тоже не придет на работу еще неделю.

— А что с ней такое?

— Не могу вам сказать, — ответила мисс Скелетт и сделала еще стежок. Затем она подняла глаза на сестер: — Возможно, мисс Броди страдает тем же недугом, что и мистер Лоутер.

Сэнди представила себе мисс Скелетт в роли экономки из «Джен Эйр», которая, догадываясь обо всем, наблюдает, как она поздно вечером возвращается в дом из сада, где сидела на скамейке с мистером Рочестером.

— А что, если у мисс Броди роман с мистером Лоутером? — сказала Сэнди, обращаясь к Дженни, чтобы хоть как-то развеять окружавшую их бесполую тоску.

— Но целовал-то ее мистер Ллойд. Она должна быть влюблена в мистера Ллойда, иначе она не позволила бы ему поцеловать себя.

— Может, она теперь отыгрывается на мистере Лоутере. Он не женат.

Они фантазировали, бросая вызов мисс Скелетт и ее мерзкому братцу, и сами понимали, что фантазируют... Но, вспомнив, каким тоном мисс Скелетт сказала: «Возможно, мисс Броди страдает тем же недугом, что и мистер Лоутер», Сэнди неожиданно заколебалась, чувствуя, что это предположение не лишено оснований. По этой причине она была более сдержанна, чем Дженни, придумывая детали воображаемого романа. Дженни прошептала:

— Они ложатся в постель. Потом он выключает свет. Потом они касаются друг друга пальцами ног. И тут мисс Броди... мисс Броди...

Ее разобрал смех.

— И тут мисс Броди зевает, — сказала Сэнди, чтобы соблюсти приличия, поскольку теперь она подозревала, что это не просто фантазия.

— Нет, мисс Броди говорит: «Дорогой...» Она говорит...

— Тихо ты, — прошептала Сэнди. — Юнис идет.

Юнис приблизилась к столу Дженни и Сэнди, схватила ножницы и пошла обратно. С некоторых пор Юнис ударилась в религию, и в ее присутствии нельзя было говорить о сексе. Она перестала ходить вприпрыжку и скакать на одной ноге. Увлечение религией длилось у нее недолго, но в это время она вела себя очень противно, и ей не доверяли. Когда Юнис отошла на достаточное расстояние от их стола, Дженни продолжила:

— У мистера Лоутера ноги короче, чем у мисс Броди, поэтому она, наверное, обхватывает его ноги своими и...

— Ты не знаешь, где живет мистер Лоутер? — перебила Сэнди.

— В Крэмонде. У него там большой дом и есть экономка.

Через год после воины, когда Сэнди, сидя с мисс Броди у окна отеля «Брейд-Хиллз», отвела взгляд от холмов, чтобы показать, что она слушает, мисс Броди сказала:

— Я отвергла Тедди Ллойда. Но я решила завести какой-нибудь роман, это было единственным спасением. Моя любовь к Тедди была наваждением, эта любовь венчала мой расцвет. Но осенью тридцать первого года у меня начался роман с Гордоном Лоутером. Он был холост, и это было приличнее. Все это — чистая правда, и больше тут ничего не скажешь. Ты меня слушаешь, Сэнди?

— Да, я слушаю.

— У тебя такое выражение, будто ты думаешь о чем-то другом, дорогая. Да, как я уже сказала, это все.

Сэнди действительно думала о другом. Она думала, что это далеко не все.

— Конечно, вокруг подозревали, что у нас связь. Наверное, вы, девочки, знали об этом. По крайней мере ты, Сэнди, догадывалась... Но никто не мог доказать, что между мной и Гордоном что-то было. Это так и осталось недоказанным. Меня предали не поэтому. Я бы хотела узнать, кто же меня предал. Невероятно, что это мог сделать кто-то из моих же девочек. Я часто думаю, а не бедняжка ли Мэри... Наверное, мне нужно было быть с ней помягче. То, что случилось с Мэри, — трагедия. Я представляю себе этот пожар... бедная, бедная девочка. И все равно не понимаю, как она могла меня предать.

— Она не встречалась ни с кем из учителей после того, как ушла из школы, — сказала Сэнди.

— Может быть, меня предала Роз?

Ее хныканье — «предала меня, предала меня» — надоело Сэнди и действовало ей на нервы. Вот уже семь лет, подумала она, как я предала эту зануду. Что она подразумевает, говоря «предала»? Сэнди глядела на холмы, как будто ей хотелось увидеть там прежнюю и неуязвимую мисс Броди, безразличную к критике, как утес.


Вернувшись в школу после двухнедельного отсутствия, мисс Броди сообщила своим ученицам, что получила огромное удовольствие от прекрасного и заслуженного отдыха. Уроки пения у мистера Лоутера снова пошли своим чередом, и он сияющей улыбкой встречал мисс Броди, когда она гордо приводила своих шагающих с высоко поднятой головой воспитанниц в музыкальную комнату. Мисс Броди теперь аккомпанировала мистеру Лоутеру. Она сидела за роялем очень прямо и временами с некоторой печалью во взоре уверенно вступала вторым сопрано, когда девочки пели «Как сладостен чудный удел пастушка» и другие мелодичные опусы, разучиваемые для ежегодного концерта. Коротконогий, застенчивый и златовласый мистер Лоутер больше не играл кудряшками Дженни. Голые ветви скреблись в окна, и Сэнди была почти уверена, что у мисс Броди любовь с учителем пения. Роз Стэнли тогда еще не проявляла заложенных в ней способностей, благодаря которым позднее обнаружилась страсть мисс Броди к однорукому Тедди Ллойду, и мисс Броди продолжала пышно цвести, никем пока не преданная.


Невозможно было вообразить, что мисс Броди спит с мистером Лоутером, невозможно было вообще вообразить ее в каком бы то ни было эротическом контексте, и тем не менее невозможно было не подозревать, что так оно и есть.

В течение весеннего семестра директриса несколько раз приглашала девочек на чай к себе в кабинет, сначала небольшими группами, а потом поодиночке. Таков был заведенный порядок, потому что за чаем мисс Маккей выясняла, собираются ли девочки, перейдя в среднюю школу, учиться по современной программе или намерены поступать на классическое отделение.

Мисс Броди успела дать своим ученицам соответствующее разъяснение:

— Я не имею ничего против современной программы. Современное и классическое отделения равноправны, и каждое из них дает знания, которые пригодятся в жизни. Вы должны сделать выбор самостоятельно. Не каждому по силам классическое образование. Вы должны сделать выбор совершенно самостоятельно.

Естественно, у девочек не оставалось сомнения в пренебрежительном отношении мисс Броди к современному отделению.

Из всего клана его выбрала одна Юнис Гардинер, потому что ее родители желали, чтобы она прошла курс домоводства, а сама она хотела, чтобы у нее оставалось больше времени для занятий спортом, что предусматривалось программой современного отделения. Юнис в то время энергично готовилась к конфирмации и по-прежнему была благочестива чуть больше, чем нравилось мисс Броди. Она теперь отказывалась крутить сальто вне гимнастического зала, душила носовые платки лавандовой водой, отклонила предложение попробовать губную помаду тетки Роз Стэнли, проявляла подозрительно здоровый интерес к международному спорту, и, когда мисс Броди повела клан в театр «Эмпайр», где девочкам предоставлялась первая и последняя возможность увидеть на сцене Павлову, Юнис не пошла; она отпросилась, потому что, как она сказала, у нее было «важное».

— Важное что? — спросила мисс Броди, всегда придиравшаяся к словам, когда чуяла ересь.

— Это в церкви, мисс Броди.

— Да, да, но важное — что? Слово «важное» — прилагательное, а ты употребляешь его как существительное. Если ты хочешь сказать «важное собрание», конечно, иди туда, а у нас будет свое важное собрание в присутствии великой Анны Павловой, женщины, фанатически преданной искусству, балерины, которой достаточно только появиться на сцене, чтобы все другие танцовщицы сразу же стали похожи на слонов. Мы увидим, как Павлова танцует «Умирающего лебедя», — это приобщит нас к вечности.

Весь семестр она пыталась вдохновить Юнис, предлагая ей по крайней мере стать первым миссионером в каком-нибудь смертельно опасном районе земного шара, так как мисс Броди не могла смириться с мыслью, что хоть одна из ее девочек вырастет, не посвятив себя целиком какому-либо высокому призванию. «Кончится тем, что ты станешь вожатой отряда скаутов в пригороде вроде Корстофайна», — мрачно предостерегала она Юнис, которой, кстати, эта идея втайне казалась заманчивой и которая сама жила в Корстофайне. Весь семестр прошел в атмосфере легенд о Павловой, о ее фанатической преданности искусству, о ее диких истериках и презрении ко всему заурядному. «Она закатывает скандалы кордебалету, — говорила мисс Броди, — но это простительно великой актрисе. Она говорит по-английски свободно, и у нее очаровательный акцент. Потом она возвращается домой и погружается в созерцание лебедей на своем озере».

«Сэнди, — сказала Анна Павлова, — ты после меня единственная фанатично преданная искусству балерина. Твой «Умирающий лебедь» — совершенство: такая выразительная прощальная дробь коготков по сцене...»

«Я знаю», — сказала Сэнди, переводя дух за кулисами. (Подумав, она предпочла именно такой ответ, а не «Ну что вы, я просто делаю все, что могу».)

Павлова понимающе кивнула. Она смотрела в пространство перед собой глазами трагической изгнанницы и жрицы искусства.

«Каждый артист знает про себя, — сказала Павлова. — Не так ли? — И голосом, полным отчаяния, угрожающего перейти в истерику, воскликнула: — Меня никогда не понимали. Никогда! Никогда!»

Сэнди сняла с ноги балетную туфельку и небрежно бросила в другой конец кулис, где ее почтительно подняла какая-то рядовая танцовщица из кордебалета. Перед тем как снять вторую туфельку, Сэнди сказала Павловой:

«Я уверена, что я-то вас понимаю».

«Это правда, — воскликнула Павлова, пожимая Сэнди руку, — потому что ты — актриса и понесешь факел искусства дальше».

Мисс Броди говорила:

— Павлова созерцает лебедей, чтобы довести до совершенства свой лебединый танец. Вы все, взрослея, должны найти свое призвание, как я нашла свое в вас.

За несколько недель до смерти, когда мисс Броди, сидя в постели, принимала навестившую ее в больнице Монику Дуглас и узнала от нее, что Сэнди ушла в монастырь, она сказала:

— Какая жалость! Я имела в виду совсем не такое призвание. Ты не думаешь, что она сделала это мне назло? Мне начинает казаться, что это Сэнди предала меня.

Директриса пригласила Сэнди, Дженни и Мэри на чай накануне пасхальных каникул и занялась обычными расспросами: что они собираются делать в средней школе и на каком отделении намерены заниматься — современном или классическом. Для Мэри Макгрегор классическое отделение исключалось, так как ее отметки были ниже, чем требовалось. Это сообщение, казалось, повергло Мэри в уныние.

— Почему тебе так хочется учиться на классическом отделении, Мэри? Оно тебе совершенно не подходит. Неужели твои родители этого не понимают?

— Мисс Броди предпочитает классическое.

— Мисс Броди здесь абсолютно ни при чем, — сказала мисс Маккей, решительно надавливая могучим задом на сиденье стула. — Все зависит от твоих отметок и от того, что по этому поводу думаешь ты и твои родители. А у тебя отметки ниже, чем нужно.

Когда Дженни и Сэнди сообщили о своем решении идти на классическое отделение, она сказала:

— Вероятно, потому, что так предпочитает мисс Броди. Что вам дадут латынь и греческий, когда вы выйдете замуж или устроитесь на работу? Немецкий пригодился бы больше.

Но они стояли на своем, и, смирившись с их выбором, мисс Маккей откровенно попыталась завоевать расположение девочек, расхваливая мисс Броди.

— Прямо не знаю, что бы мы делали без мисс Броди. Ее ученицы всегда отличаются от других, а последние два года, я бы сказала, существенно отличаются.

Потом она попробовала выкачать из них какую-нибудь информацию. Правда ли, что мисс Броди водит их в театр, картинные галереи, приглашает к себе в гости? Как это мило с ее стороны!

— Мисс Броди сама платит за ваши билеты в театр?

— Иногда, — сказала Мэри.

— Но не всегда за всех, — добавила Дженни.

— Мы ходим на галерку, — сказала Сэнди.

— Что ж, это очень любезно с ее стороны. Надеюсь, вы это цените.

— О да, — ответили они хором, сплоченно и бдительно следя, чтобы беседа не приняла оборот, хоть в чем-то неблагоприятный для объединяющего клан Броди начала. Это обстоятельство не ускользнуло от внимания директрисы.

— Прекрасно, — сказала она. — А на концерты вы с мисс Броди ходите? Мисс Броди ведь очень музыкальна, да?

— Да, — сказала Мэри, вопросительно глядя на подруг.

— В прошлом семестре мы ходили на «Травиату», — сказала Дженни.

— Мисс Броди музыкальна? — снова спросила мисс Маккей, обращаясь к Сэнди и Дженни.

— Мы видели Павлову, — сказала Сэнди.

— Мисс Броди музыкальна? — повторила вопрос мисс Маккей.

— По-моему, мисс Броди больше интересуется искусством, мадам, — ответила Сэнди.

— Но ведь музыка тоже форма искусства.

— Я имею в виду картины и рисунки, — сказала Сэнди.

— Прекрасное объяснение, — кивнула мисс Маккей. — Вы, девочки, берете уроки музыки?

Они все ответили «да».

— У кого? У мистера Лоутера?

Они ответили каждая по-разному, потому что уроки музыки у мистера Лоутера не входили в учебную программу и все три девочки занимались с ним дома частным образом. Но упоминание о мистере Лоутере заставило даже тугодумку Мэри догадаться, к чему клонит мисс Маккей.

— Я слышала, мисс Броди аккомпанирует вам на уроках пения. Что же заставляет тебя думать, Сэнди, что мисс Броди предпочитает музыке живопись?

— Мисс Броди сама нам так сказала. Она говорит, что музыка ее просто интересует, а живопись — ее страстное увлечение.

— А какие у вас культурные интересы? Я полагаю, вы еще слишком юны для страстных увлечений.

— Рассказы, мадам, — сказала Мэри.

— Мисс Броди вам что-нибудь рассказывает?

— Да, — сказала Мэри.

— О чем же?

— Об истории, — хором сказали Дженни и Сэнди, потому что они давно предвидели, что когда-нибудь им зададут этот вопрос, и загодя, как следует поломав голову, придумали ответ, буквально соответствующий истине.

Мисс Маккей молча глядела на них, перекладывая пирог со стола на поднос; было очевидно, что она поражена их явно подготовленным ответом.

Больше она не задавала никаких вопросов, но произнесла следующую весьма примечательную речь:

— Вам очень повезло с мисс Броди. Хотелось бы, чтобы ваши работы по арифметике были получше. Ученицы мисс Броди всегда так или иначе производят на меня большое впечатление. Вам придется как следует подзаняться самыми обычными учебными предметами, чтобы сдать переходные экзамены. Мисс Броди дает вам отличную подготовку для учебы в средней школе. Общая культура не может заменить твердые знания. Я счастлива, что вы верны мисс Броди. Вы должны быть преданы школе, а не какому-то одному человеку.

Содержание этой беседы было передано мисс Броди не полностью.

— Мы рассказали мисс Маккей, как вам нравится искусство, — тем не менее сообщила Сэнди в разговоре с мисс Броди.

— Это действительно так, — сказала мисс Броди, — но «нравится» — не то слово, искусство живописи — моя страсть.

— Я так и сказала, — заметила Сэнди.

Мисс Броди поглядела на нее, как будто хотела сказать то, что, кстати, уже говорила ей дважды, а именно: «Когда-нибудь, Сэнди, ты зайдешь слишком далеко».

— В сравнении с музыкой, — добавила Сэнди, моргая маленькими, поросячьими глазками.


В конце пасхальных каникул произошло событие, увенчавшее насыщенный эротикой год: к гулявшей в одиночестве Дженни пристал какой-то мужчина, весело демонстрировавший свои достоинства на берегу Уотер-оф-Лит. Он сказал ей:

— Иди сюда, посмотри, что у меня есть.

— Что? — спросила Дженни, подходя ближе и думая, что он подобрал выпавшего из гнезда птенца или нашел необычное растение. Поняв, что имелось в виду, она, целая и невредимая, но запыхавшись, прибежала домой, где ее окружили пришедшие в ужас заботливые родственники и настояли, чтобы она для успокоения обязательно выпила сладкого чаю. Поскольку о происшествии было сообщено в полицию, к ним домой в тот же день явилась необыкновенная женщина в полицейской форме, чтобы расспросить обо всем Дженни.

Все это настолько захватило девочек, что остаток каникул пролетел в одно мгновение, а разговоры о невероятных событиях продолжались целый летний семестр. Происшествие тотчас неблагоприятно отразилось на Сэнди, так как ей уже вот-вот должны были разрешить прогулки без сопровождения в уединенные уголки вроде того, где пристали к Дженни, а теперь о самостоятельных вылазках снова не могло быть и речи. Но это было лишь побочным результатом инцидента. Зато все остальное, связанное с ним, дало девочкам массу интересного. Обсуждение шло в двух направлениях: первое — сам мужчина и природа демонстрировавшегося им предмета, и второе — женщина из полиции.

Первый вопрос был исчерпан очень быстро.

— Отвратительный тип, — сказала Дженни.

— Мерзкое животное, — сказала Сэнди.

Вопрос о сотруднице полиции был неисчерпаем, и, хотя Сэнди никогда не видела ни ее, ни вообще женщин-полицейских (в те дни женщины только начинали работать в полиции), на летний семестр она совершенно забросила Алана Брека, мистера Рочестера и всех других литературных героев и влюбилась в допрашивавшую Дженни незнакомку из полиции. Своим интересом Сэнди поддерживала и угасавший энтузиазм Дженни.

— Как она выглядела? На ней был шлем?

— Нет, кепи. У нее были короткие светлые волосы, и из-под кепи выбивались локоны. И темно-синяя форма. Она мне сказала: «Ну а теперь расскажи все как было».

— А ты что сказала? — спросила Сэнди уже в четвертый раз. И уже в четвертый раз Дженни ответила:

— Ну, я ей сказала: «На берегу под деревьями гулял мужчина, и он держал что-то в руке. А потом, когда он меня увидел, он засмеялся и говорит: «Иди сюда, посмотри, что у меня есть». А когда я подошла поближе и увидела...» Но я же не могла ей сказать, что я увидела, правда? Тогда она мне сказала: «Ты увидела какую-нибудь гадость?» Я сказала: «Да». Потом она спросила меня, как этот мужчина выглядел и...

Ее история каждый раз звучала одинаково, а Сэнди хотелось услышать новые подробности про сотрудницу полиции, и она искала какие-нибудь зацепки. Дженни, рассказывая, произнесла слово «гадость» как «гадось», что было для нее нехарактерно.

— Она сказала «гадость» или «гадось»? — спросила Сэнди, когда история была ей рассказана в четвертый раз.

— Гадось.

Это вызвало у Сэнди крайне гадкое ощущение и на несколько месяцев отбило охоту размышлять о сексе. Тем не менее, поскольку подобное произношение не нравилось Сэнди и у нее от этого даже бежали по спине мурашки, она приставала к Дженни с просьбами пересмотреть эту деталь и согласиться, что женщина из полиции все-таки произнесла слово «гадость» правильно.

— Очень многие говорят «гадось», — сказала Дженни.

— Знаю, но мне такие люди не нравятся. Они — ни то ни се.

Это обстоятельство очень тревожило Сэнди, и ей пришлось выдумать новый речевой образ для своей героини. Кроме того, ее беспокоило, что Дженни не знала ни как звали сотрудницу полиции, ни даже как к ней обращаться: «констебль», «сержант» или просто «мисс». Сэнди решила называть ее сержант Анна Грэй. Сэнди была правой рукой Анны Грэй в женской полиции, и они были призваны ликвидировать секс в Эдинбурге и его окрестностях. В воскресных газетах, к которым у Сэнди был свободный доступ, можно было найти правильную профессиональную терминологию, фразы типа «имела место интимная близость» и «истица была в положении». О женщинах в подобных случаях не говорилось «мисс» или «миссис», их называли просто по фамилии: «Уиллис была снова взята под стражу...», «адвокат сообщил, что, как выяснилось, Роубек в положении».

Итак, Сэнди, сдвинув на затылок темно-синее форменное кепи, сидела на ступеньках лестницы рядом с сержантом Анной Грэй и держала под наблюдением участок между деревьями на берегу Уотер-оф-Лит, куда приходило «мерзкое животное», сказавшее Дженни: «Посмотри, что у меня есть», и где на самом деле Сэнди никогда не была.

«И вот еще что, — сказала Сэнди. — Нам надо побольше узнать о деле Броди и выяснить, не в положении ли она в результате своей связи с Гордоном Лоутером, про которого известно, что он учитель пения в женской школе Марсии Блейн».

«Интимная близость, несомненно, имела место, — ответила сержант Анна Грэй, очень мило выглядевшая в темной форме и кепи, обрамленном коротко стриженными вьющимися волосами. — Единственное, чего нам не хватает, — это нескольких компрометирующих документов».

«Предоставьте все мне, сержант Анна», — сказала Сэнди, потому что в те дни они с Дженни занимались сочинением любовной переписки между мисс Броди и учителем пения. Сержант Анна благодарно сжала руку Сэнди, и они посмотрели друг другу в глаза: между ними существовало столь глубокое взаимопонимание, что слова были излишни.

Когда кончились каникулы и девочки вернулись в школу, уотер-оф-литское дело хранилось Дженни и Сэнди в секрете, так как мать Дженни сказала, что об этом нельзя рассказывать. Тем не менее казалось вполне естественным, что такой сенсационной новостью следует поделиться с мисс Броди.

Однако в первый учебный день Сэнди, сама не зная почему, сказала Дженни:

— Не говори мисс Броди.

— Почему? — удивилась Дженни.

Сэнди попыталась определить, что мешает ей поделиться новостями с мисс Броди. Мешала неопределенность отношений мисс Броди с жизнерадостным мистером Лоутером и то обстоятельство, что мисс Броди, войдя в класс, первым делом сказала:

— Я провела пасху в маленькой деревушке Крэмонд, основанной еще римлянами.

Именно там в одиночестве жил в большом доме с экономкой мистер Лоутер.

— Не говори мисс Броди, — сказала Сэнди.

— Почему? — удивилась Дженни.

Сэнди попыталась найти причины, мешающие ей поделиться с мисс Броди. К ним непонятным образом относились и события этого же утра, когда мисс Броди послала Монику Дуглас в кабинет рисования за блокнотами и угольными карандашами на новый семестр, а потом вернула ее и послала Роз Стэнли. Нагруженная блокнотами и коробками с мелками, Роз пришла обратно в сопровождении столь же нагруженного Тедди Ллойда.

Он свалил блокноты на стол и спросил мисс Броди, хорошо ли она провела каникулы. Она подала ему руку и сказала, что осматривала Крэмонд и что не следует свысока относиться к соседним прибрежным деревушкам.

— Никогда бы не подумал, что в Крэмонде есть что смотреть, — улыбаясь ей, заметил мистер Ллойд, и золотистая прядь упала ему на глаза.

— Там столько очарования, — сказала она. — А вы куда-нибудь ездили?

— Я работал, — хрипло ответил он. — Писал семейные портреты.

Роз в это время кончила запихивать блокноты в шкаф. Она обернулась, и мисс Броди, обняв ее за плечи, поблагодарила мистера Ллойда за помощь, как будто она и Роз были одним целым.

— Несшт, — сказал мистер Ллойд, что означало «не за что», и вышел из класса. Именно тогда Дженни и прошептала: «Роз изменилась за каникулы, правда?»

Роз действительно изменилась. Ее светлые волосы были подстрижены еще короче и блестели. Лицо похудело и стало бледнее, глаза не казались, как прежде, широко раскрытыми; веки были полуприкрыты, как будто она позировала фотографу по особому случаю.

— Наверное, она стала взрослой, — сказала Сэнди.

Мисс Броди называла это «пубертация», но когда девочки пытались пользоваться этим словом между собой, они хихикали и смущались.

После уроков Дженни сказала:

— Я лучше расскажу мисс Броди про того мужчину.

Сэнди ответила:

— Не говори мисс Броди.

— Да почему не говорить-то? — спросила Дженни.

Сэнди старалась, но не могла понять, почему не надо об этом рассказывать, и в то же время чувствовала какую-то неуловимую связь между каникулами мисс Броди в Крэмонде и тем, что она послала к мистеру Ллойду именно Роз. Поэтому она сказала:

— Женщина из полиции говорила, чтобы ты постаралась забыть все, что случилось. А из-за мисс Броди ты, может быть, будешь об этом вспоминать.

— Да, пожалуй, ты права, — согласилась Дженни.

И они позабыли о мужчине с Уотер-оф-Лит, но все чаще и чаще вспоминали про женщину из полиции.


Последние несколько месяцев, когда они учились у мисс Броди, она была просто прелесть. Она не пилила их, не читала нотаций и даже в самые напряженные моменты срывала раздражение только на Мэри Макгрегор. В ту весну мисс Броди со своим классом захватила скамейки под вязом, откуда была видна бесконечная аллея деревьев в густо-розовом майском цветении и слышалось, как постукивали копыта, а в такт им скрипели колеса пустых тележек — фермеры, рано утром продав свой товар, возвращались домой по невидимой за деревьями дороге. Неподалеку от вяза, как бы напоминая девочкам о ждущих их на следующий год чудесах, группа старшеклассниц овладевала началами латыни. Однажды их вдохновленная весной учительница под аккомпанемент цокающих копыт пони и скрипа тележек запела песенку на латыни, и мисс Броди восторженно подняла указательный палец, чтобы ее девочки тоже послушали.

Наступает день ярмарки,

Нас отвезет туда мул…

В ту весну мать Дженни ждала ребенка; не выпало ни одного настоящего дождя; трава, солнце и птицы избавились наконец от зимнего эгоцентризма и начали думать о других. Старая история любви мисс Броди заново ожила под вязом, расшитая неожиданными узорами; оказалось, что, когда ее покойный жених приезжал с войны в отпуск, он часто брал ее кататься на рыбацкой лодке, и они провели немало самых радостных в их короткой любви часов среди скал и камней прибрежной деревушки. «Иногда Хью пел, у него был сильный тенор. А иногда он замолкал, ставил мольберт и рисовал. У него был большой талант и к музыке, и к живописи, но я думаю, что по-настоящему Хью был прежде всего художником».

Так девочки впервые услыхали о склонностях Хью к искусству.

Сэнди была озадачена и призвала на совет Дженни. Им обеим стало ясно, что мисс Броди старается увязать свой новый роман с прежним. Поэтому теперь они слушали мисс Броди в оба уха, а остальные — вполуха.

Сэнди была покорена методом мисс Броди выкладывать мозаику из фактов и разрывалась между восхищением перед такой техникой и настоятельной необходимостью доказать состав преступления мисс Броди против морали.

«Что слышно насчет компрометирующих документов?» — спрашивала сержант Анна Грэй в присущей ей бодрой дружеской манере. Она действительно была потрясающий человек.

На каникулах в середине семестра Сэнди и Дженни закончили сочинение любовной переписки мисс Броди с учителем пения. Они жили у тетки Дженни в маленьком городке Крейл на берегу реки Файф. Тетка с подозрением относилась к их сочинительству, поэтому они, захватив тетрадку, поехали на автобусе в соседнюю деревню выше по реке и уселись заканчивать свое произведение у входа в пещеру. Перед ними стояла сложная задача показать мисс Броди одновременно в выгодном и невыгодном свете, так как сейчас, когда подходил к концу последний семестр занятий у мисс Броди, ничто меньшее их бы не устроило.

Требовалось установить, что интимная близость имела место. Но не на обычной кровати. Подобное предположение сгодилось бы лишь для оживления уроков рукоделия, а мисс Броди заслуживала более возвышенного отношения. Они поместили ее на величественном, формой напоминающем льва, Троне Артура, где крышей ей служило небо, а ложем — папоротник. Внизу перед ее взором расстилался обширный парк, а наверху сверкали грозовые молнии и гремел гром. Там-то и нашел ее застенчивый и улыбчивый Гордон Лоутер, маленький мужчина с длинным туловищем, короткими ногами, золотистой шевелюрой и такими же усами.

— Он взял ее, — сказала Дженни, когда они впервые обсуждали эту сцену.

— Взял ее... Нет, нехорошо. Она отдалась ему.

— Она отдалась ему, — сказала Дженни, — хотя охотно отдалась бы другому.

Последнее письмо из этой серии, сочиненное в середине семестра, выглядело так:

«Мой, и только мой, восхитительный Гордон! Твое письмо, как ты можешь себе представить, глубоко меня растрогало. Но, увы, я должна раз и навсегда отказаться от предложения стать миссис Лоутер. Причина этого двойственна. Я предана моим девочкам, как мадам Павлова — искусству, и в моей жизни есть другой, чья взаимная любовь ко мне не знает границ Времени и Пространства. Это Тедди Ллойд! Интимная близость с ним никогда не имела места. Он женат на другой. Однажды в кабинете рисования мы растаяли в объятиях друг друга и познали истину. Но я горжусь, что отдалась тебе, когда ты пришел и взял меня на папоротнике Трона Артура, в то время как вокруг ревела буря. Если я окажусь в положении, я отдам дитя на попечение доброго пастуха и его жены, и мы сможем обсудить это спокойно, как платонические знакомые. Я могу время от времени снова позволять себе легкомысленные поступки, как отдушину, потому что я в расцвете лет. Мы также сможем провести еще немало веселых дней, катаясь по морю на рыбацкой лодке.

Мне бы хотелось сообщить тебе, что твоя экономка смущает мою душу, как Джон Нокс. Боюсь, что она довольно ограниченная особа, судя по ее невежеству в вопросах культуры и итальянской живописи. Прошу тебя, скажи ей, чтобы она не говорила мне «вы знаете, как пройти наверх», когда я прихожу в твой дом в Крэмонде. Ей следует провожать меня по лестнице до твоей комнаты. Ноги у нее прекрасно гнутся. Она только делает вид.

Я люблю слушать, как ты поешь «Эй, Джонни Коуп». Но, получи я завтра предложение от лорда-герольда Шотландии, я бы отклонила его.

Разреши мне в заключение горячо поздравить тебя с твоей половой жизнью, а также с успехами в пении.

С безмерной радостью Джин Броди».

Дописав это письмо, они прочли всю сочиненную ими переписку от начала до конца. Они не могли решить, что лучше: бросить компрометирующие документы в море или закопать их. Как им было известно, закинуть что-то с берега в море на деле труднее, чем на словах. Сэнди нашла в глубине пещеры прикрытую камнем сырую ямку, и они запихнули туда тетрадку с любовной перепиской мисс Джин Броди и никогда больше ее не видели. По пружинящему торфу они пешком отправились обратно в Крейл, полные новых планов и безмерной радости.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

— Пороха в этой банке мне хватит, чтобы взорвать всю нашу школу, — ровным голосом сказала мисс Локхарт.

Она стояла в белом халате за лабораторным столом, поглаживая стеклянную банку, на три четверти заполненную темно-серым порошком. В классе, как она и ожидала, воцарилась мертвая тишина. Мисс Локхарт всегда начинала первый урок именно этими словами и показом банки с порохом. Первый урок, по существу, был не уроком, а демонстрацией наиболее эффектных атрибутов кабинета естествознания. Все глаза были прикованы к банке с порохом. Мисс Локхарт подняла ее со стола и осторожно поставила в застекленный шкаф рядом с такими же банками, полными разноцветных кристаллов и порошков.

— Это бунзеновские горелки, это пробирка, это пипетка, вон там — реторта... тигель...

Так она создавала вокруг себя ореол служительницы таинственного культа. Она была ну просто самой интересной учительницей в средней школе. Правда, все учителя в старших классах были самыми интересными. Началась совсем новая жизнь, можно было подумать, что они учатся вообще в другой школе. Здесь не было тощих учительниц вроде мисс Скелетт, многочисленных дам, которые, гордо проплывая по коридору мимо мисс Броди, с роковой улыбкой говорили: «Доброе утро, дорогая». Учителя здесь на первый взгляд не интересовались чужой жизнью и думали только о своем предмете, будь то математика, латынь или естествознание. К новым ученицам они относились не как к живым людям, а как к удобным алгебраическим символам, и воспитанниц мисс Броди это вначале приободрило. Первую неделю они были в восторге от учебной программы, от пленяющих удивительной новизной предметов и от бегания из класса в класс по новому расписанию. Их жизнь теперь была полна впечатлений от незнакомых очертаний и звуков, отделенных волшебной палочкой от обыденной жизни: величественных геометрических фигур — окружностей и треугольников, страниц с греческими непонятностями и диковинных шипящих и брызжущих звуков, которые произносила учительница греческого: «Пест... псуцх...»

Спустя несколько недель, когда сквозь эти вздохи и звуки начало проступать значение, было уже трудно восстановить в памяти впечатления первых дней, казавшихся увлекательной игрой, было трудно представить себе, что греческие звуки могли шипеть и брызгаться и что слово «тепкагит» вначале напоминало обрывок бессмысленной считалки. Программы современного и классического отделений до третьего класса средней школы различались только подбором современных или классических языков. Ученицы современного отделения учили немецкий и испанский, и, когда они зубрили на переменах, коридор, как приемник при настройке, исторгал какофонию иностранных звуков. Мадемуазель, курчавая брюнетка, носившая полосатую мужскую рубашку с настоящими запонками, говорила по-французски с необыкновенным произношением, которое никто так никогда и не смог перенять. В кабинете естествознания иногда пахло, как на Кэнонгейт в тот зимний день, когда они ходили на прогулку с мисс Броди; запах бунзеновских горелок смешивался с проникающим в окна сладковатым дымом осенних костров. В кабинете естествознания, который ни в коем случае нельзя было называть лабораторией, уроки именовались экспериментами, и возникало ощущение, что даже мисс Локхарт не знает, чем кончится тот или иной эксперимент, и, пока они сидят на уроке, школа может взлететь на воздух.

В ту первую неделю в кабинете естествознания был поставлен эксперимент с насыпанным в пробирку магнием, от которого пламя газового рожка тряслось, как от щекотки. В разных концах комнаты из пробирок выстрелили ослепительно белые магниевые вспышки, но их тотчас поймали установленные для этого над пробирками колбы. Охваченная ужасом Мэри Макгрегор помчалась по единственному проходу между столами. В другом конце комнаты навстречу ей вспыхнуло белое пламя, и она бросилась обратно, но и там ее ждала новая слепящая вспышка. В панике бегала она по проходу из конца в конец, пока ее не изловили и не успокоили; мисс Локхарт, уже познавшая на собственном опыте раздражение, испытываемое при одном взгляде на лицо Мэри — два глаза, рот, нос, а больше и говорить не о чем, — сказала ей, что нельзя быть такой глупой.

Однажды, много лет спустя, когда к Сэнди в монастырь приехала Роз Стэнли, и они завели разговор о погибшей Мэри Макгрегор, Сэнди сказала:

— Каждый раз, как со мной случается беда, я себя ругаю, что не относилась к Мэри лучше.

— Откуда нам было знать, — ответила Роз.

И мисс Броди в тот день, когда они с Сэнди сидели у окна в отеле «Брейд-Хиллз», тоже сказала: «Я иногда думаю, не предала ли меня Мэри Макгрегор? Наверное, мне нужно было быть с ней помягче».

В средней школе клан Броди мог легко утратить свою индивидуальность не только потому, что мисс Броди перестала руководить их жизнью, заполненной теперь энергичным штурмом наук, которые преподавали бездушные специалисты, но и потому, что директриса намеревалась разогнать клан.

Она попыталась привести задуманный план в действие, но попытка провалилась. План был слишком дерзок — одним ударом избавить школу от мисс Броди и расколоть ее клан.

Она принялась опекать Мэри Макгрегор, рассчитывая, что ту легко переубедить и подкупить, но она недооценивала ее тупость. Она вспомнила, что Мэри, как и остальные девочки Броди, хотела заниматься на классическом отделении, но ей отказали. Теперь мисс Маккей пересмотрела это решение и разрешила Мэри учить по крайней мере латынь. Она ожидала, что за это Мэри снабдит ее информацией о мисс Броди. Но Мэри хотелось учить латынь, только чтобы ублажить мисс Броди, и директриса ничего этим не добилась. Мисс Маккей могла сколько угодно приглашать Мэри на чай, та просто не понимала, чего от нее хотят, и считала, что все учителя заодно — и мисс Броди, и все остальные.

— Теперь, когда ты учишься в средней школе, ты не часто будешь видеться с мисс Броди, — заметила мисс Маккей.

— Понимаю, — сказала Мэри, воспринимая ее слова скорее как приказ, чем как провокационный вопрос.

Мисс Маккей задумала новый план, но он же ее и подвел. В средней школе существовала система активного соперничества. Старшеклассницы делились на четыре отряда, называвшиеся: Холируд, Мелроуз, Аргайл и Биггар. Мисс Маккей проследила за тем, чтобы девочки Броди были по возможности распределены в разные отряды. Дженни попала в Холируд, Сэнди и Мэри Макгрегор — в Мелроуз, Моника и Юнис — в Аргайл, а Роз Стэнли — в Биггар. Тем самым они были обязаны соперничать во всех областях школьной жизни как в стенах школы, так и на продуваемых ветром пригородных хоккейных площадках, открытых любой непогоде, как могилы мучеников. Девочкам сказали, что теперь самое главное — чувство локтя; каждый отряд должен изо всех сил бороться за вымпел и собираться по утрам в воскресенье, чтобы болеть за свою команду, подбадривая ее выкриками. Дружба между девочками из разных отрядов, конечно, не должна от этого страдать, но чувство локтя...

Этого заявления для клана было достаточно, так как за два года у мисс Броди девочки получили полное представление о том, что значит «чувство локтя» и «болеть за свою команду».

— Выражения вроде «чувство локтя» всегда применяются для подавления индивидуальности, любви и личных отношений, — некогда сказала мисс Броди. — Понятия типа «болеть за команду», — говорила она, — не следует распространять на женщин, особенно если они посвятили себя призванию, достоинства которого с незапамятных времен диаметрально противоположны этой концепции. Флоренс Найтингейл знать не знала, что нужно болеть за чью-то команду: она выполняла свою миссию, спасая жизнь людей, независимо от того, к какой команде они принадлежали. Если вы внимательно читали Шекспира, то знаете, что Клеопатра понятия не имела о чувстве локтя. Или возьмем, к примеру, Елену Троянскую. А английская королева? Действительно, она присутствует на международных соревнованиях, но ей приходится это делать просто для вида, а на самом деле ее интересуют только здоровье короля и предметы старины. Куда бы завело чувство локтя Сибил Торндайк? На сцене она одна — великая актриса, а чувство локтя — у остальной труппы. Павлова...

Возможно, мисс Броди предвидела, что наступит время, когда ее команда — ее шесть девочек — столкнется с четырьмя влекущими в разные стороны командами: Аргайл, Мелроуз, Биггар и Холируд. Неизвестно, в какой степени она действовала по обдуманному плану, а в какой руководствовалась только инстинктом. Как бы то ни было, в этом первом испытании ее могущества мисс Броди одержала победу. Ни одна из руководительниц четырех отрядов не представляла собой примера, способного затмить Сибил Торндайк или Клеопатру. Клан Броди для проявления чувства локтя скорее записался бы в скауты. Не только члены клана, но по меньшей мере еще десять девочек, прошедших через руки мисс Броди, стороной обходили спортивные площадки и участвовали в общих играх только по принуждению. Никто, кроме Юнис Гардинер, палец о палец не ударил, чтобы хотя бы записаться в какую-нибудь команду и проверить в ней свое чувство локтя. Юнис, по общему мнению, была просто создана для спорта, и тут уж ее винить было не в чем.

Почти каждое воскресенье мисс Броди собирала свой верный клан и за чаем слушала рассказы девочек об их новой жизни. Что до нее самой, то, как мисс Броди говорила клану, она была невысокого мнения о потенциальных возможностях ее новых воспитанниц. Она смешила своих прежних учениц рассказами о новых малышках, и это сближало клан еще больше, девочки чувствовали себя избранницами. За чаем она рано или поздно обязательно спрашивала, чем они занимаются в кабинете рисования, так как теперь девочек учил златокудрый однорукий Тедди Ллойд.

Об уроках рисования всегда было что рассказать. В самый первый день мистеру Ллойду оказалось не под силу поддерживать в классе дисциплину. После целой серии непривычных, насыщенных занятий точными науками девочки немедленно ощутили расслабляющую атмосферу кабинета рисования и расслабились без меры. Мистер Ллойд хрипло прикрикнул на них, чтобы они замолчали. Это вызвало еще большее оживление.

Своей единственной рукой он держал над головой блюдце и, постепенно опуская его, пытался объяснить природу и очертания овала. Но его романтическая внешность и хрипло выкрикнутое «Замолчите!» вызвали всплеск разноголосого хихиканья.

— Если вы сейчас же не замолчите, я трахну это блюдце об пол, — сказал он.

Они попытались замолчать, но не сумели.

Он трахнул блюдце об пол.

В наступившей затем мертвой тишине он обвел взглядом класс и, остановившись на Роз Стэнли, показал пальцем на осколки блюдца:

— А ну, ты, с профилем, убери это!

Потом он отвернулся, пошел в другой конец длинного класса и до конца урока занимался там каким-то своим делом, а девочки новыми глазами посмотрели на профиль Роз Стэнли и, восхищаясь манерами мистера Ллойда, принялись рисовать бутылку на фоне занавески. Дженни, повернувшись к Сэнди, сказала, что у мисс Броди действительно хороший вкус.

— Ничего удивительного, у него темперамент творческой личности, — заметила мисс Броди, когда ей рассказали историю с блюдцем. Когда же она услышала, что он сказал Роз: «А ну, ты, с профилем», она по-особому посмотрела на Роз, а Сэнди в это время смотрела на мисс Броди.

С тех пор как Сэнди и Дженни похоронили свое последнее сочинение и перешли в среднюю школу, их интерес к возлюбленным мисс Броди приобрел новый оттенок. Они перестали видеть во всем только эротическую сторону и теперь старались понять самую суть любовного чувства. Казалось, что с того времени, когда их интересовал только секс как таковой, прошли годы и годы. Дженни уже исполнилось двенадцать. Ее мать недавно родила мальчика, но у Сэнди и Дженни даже не возникло желания проанализировать первопричину этого события.

— В средней школе мало времени для нашего «изыскания», — сказала Сэнди.

— Мне кажется, секс меня больше не интересует, — ответила Дженни.

Как ни странно, это действительно было так, и она потом всего один раз в жизни неожиданно снова испытала то трепетное изумление, которое секс вызывал у нее в детстве. Это случилось в Риме, когда Дженни, актрисе средней руки, жене театрального импресарио, было уже под сорок. Пережидая дождь, она стояла с одним мало знакомым ей мужчиной под выступающим карнизом описанного во всех путеводителях здания. Вновь вспыхнувшее в ней радостное и кружащее голову чувство эротического пробуждения поразило ее. Невозможно было определить, что в целом представляло собой это ощущение: было ли оно физическим или мысленным, но в нем был тот утраченный простодушный восторг, который она переживала в одиннадцать лет. Она решила, что влюбилась в этого человека, и подумала, что, может быть, он тоже тянется к ней, но по-своему, из мира своих собственных ассоциаций, по большей части ей неизвестных. Тут ничего нельзя было поделать, потому что Дженни уже шестнадцать лет вела благополучную семейную жизнь, но тем не менее этот короткий эпизод всякий раз, как она потом его вспоминала, вызывал у нее удивление и наводил на мысль о скрытых возможностях, таящихся в чем угодно.

— От мистера Лоутера ушла экономка, — сообщила мисс Броди на одном из традиционных сборищ. — Это верх неблагодарности — вести хозяйство в его крэмондском доме очень просто. Как вам известно, я никогда ей не симпатизировала. По-моему, она не могла смириться с тем, что мистер Лоутер относится ко мне как к другу и доверяет, и ее раздражало, что я хожу к нему в гости. Мистер Лоутер пишет сейчас музыку для одной песни, и о нем необходимо позаботиться.

В следующее воскресенье она сказала девочкам, что сестры-рукодельницы, мисс Эллен и мисс Алисон Керр, временно взялись вести хозяйство мистера Лоутера, так как они живут по соседству с Крэмондом.

— Мне кажется, эти сестры слишком любопытны, — заметила мисс Броди. — У них чересчур тесные отношения с мисс Скелетт и шотландской церковью.

Каждое воскресенье у мисс Броди час уходил на урок греческого языка: она настояла, чтобы Дженни и Сэнди учили ее греческому, объясняя то, что в это время проходили сами. «Такая практика, — говорила мисс Броди, — имеет давние традиции. В старое время многие семьи могли позволить себе учить в школе только одного из детей, и поэтому каждый вечер этот единственный в семье школьник делился с братьями и сестрами знаниями, полученными утром. Я давно хотела выучить греческий, а кроме того, такая система занятий поможет вам самим как следует закрепить пройденное. Джон Стюарт Милль, когда ему было пять лет, каждое утро вставал на заре, чтобы учить греческий, и то, что мог делать Джон Стюарт Милль ребенком на заре, я могу делать не хуже в расцвете лет воскресными вечерами».

Она успешно овладевала греческим, хотя и несколько путалась в произношении, так как Дженни и Сэнди объясняли его неодинаково, по очереди делясь с ней накопленными за неделю знаниями. Но она была твердо намерена присутствовать и участвовать в новой жизни своих любимиц и просто игнорировала то, что в их новых делах казалось ей неразумным или выходило за сферу ее влияния.

Она заявляла: «Говорить, что прямая линия — это кратчайшее расстояние между двумя точками или что круг — это фигура на плоскости, ограниченная одной линией, все точки которой равноудалены от фиксированного центра, остроумно. Но не более того. Все и так знают, что такое прямая линия или круг».

В конце первого семестра после экзаменов мисс Броди ознакомилась с условиями предложенных девочкам задач и с величайшим презрением зачитала вслух наиболее уязвимые места: «Мойщик окон несет стандартную лестницу весом в 60 фунтов и длиной в 15 футов, к одному концу которой подвешено ведро с водой, весящее 40 фунтов. На каком расстоянии от конца лестницы он должен держать ее, чтобы нести свой груз горизонтально? Где центр тяжести груза?» Прочитав эти вопросы, мисс Броди еще раз взглянула на текст задачи, как будто хотела показать, что не верит собственным глазам. Она не раз давала девочкам понять, что умение решать подобные задачи никак бы не пригодилось Сибил Торндайк, Анне Павловой и покойной Елене Троянской.

Но члены клана Броди в целом пока что по-прежнему пребывали во власти ослепляющего восторга от новых предметов. В последующие годы все было уже не так; язык физики, химии, алгебры и геометрии утратил первоначальную новизну, и эти науки превратились в отдельные области обыденной жизни со своей собственной привычной скукой, стали тяжелой работой. Даже Моника Дуглас, впоследствии проявившая прекрасные способности к математике, никогда не была так восхищена собой, как в тот день, когда впервые вычла «x» из «y», а результат ещё раз вычла из «a»; никогда потом у нее не было такого счастливого лица.

Роз Стэнли на уроках биологии в первом семестре увлеченно резала червей пополам, а спустя два семестра ее трясло от одной мысли об этом, и она бросила биологию. Юнис Гардинер открыла для себя промышленную революцию и настолько увлеченно анализировала все ее «за» и «против», что преподававшая историю вегетарианка с левыми взглядами начала возлагать на нее большие надежды, которые рухнули через несколько месяцев, когда Юнис переключилась на чтение романов из жизни Марии Стюарт. Сэнди с ее плохим почерком часами выписывала аккуратные строчки греческих букв, а Дженни с не меньшей гордостью зарисовывала лабораторное оборудование в тетрадь по химии. Даже глупая Мэри Макгрегор и та была поражена, что понимает «Галльскую войну» Цезаря, не ставившую пока в тупик ее ущербное воображение, — орфография и произношение языка Цезаря были для нее легче, чем в английском; но в один прекрасный день из обязательного сочинения Мэри неожиданно выяснилось, что, по ее представлениям, этот документ датируется эпохой Самюэла Пипса, а потом Мэри еще раз утвердила за собой славу бестолковой дурехи, под пытками наводящих вопросов поведав чуть не лопнувшему от смеха миру, что латынь и стенография — одно и то же.

В течение тех нескольких месяцев, когда средняя школа держала клан в плену очарования, мисс Броди вела бой не на жизнь, а на смерть, проявляя не меньший энтузиазм, чем и сам клан, в котором она же взрастила эту способность. Выиграв битву за «чувство локтя», она не успокоилась. Было ясно, что даже теперь ее больше всего тревожит, как бы девочки не привязались к кому-нибудь из преподавательниц средней школы, но она предусмотрительно воздерживалась от открытых выпадов, так как сами учительницы, казалось, были совершенно равнодушны к ее выводку.

В летнем семестре любимыми уроками девочек стали не требующие умственного напряжения занятия в гимнастическом зале, где они раскачивались на параллельных брусьях, висели вниз головой на шведской стенке или карабкались по канатам к потолку, соревнуясь в ловкости с Юнис и подтягиваясь руками и ногами, как обезьяны на тропической лиане, а учительница физкультуры, маленькая седая и тонкая как тростинка женщина, объясняла им, что надо делать, и громко, с явно выраженным шотландским акцентом, выкрикивала команды, перемежая их отрывистым покашливанием, из-за которого ее позднее отправили лечиться в Швейцарию.

В летнем семестре, чтобы подавить приступы скуки и примирить насущные задачи будней с любовью к мисс Броди, Сэнди и Дженни стали придумывать про мисс Броди всякую смешную чепуху, используя приобретенные познания в науках. «Что было бы, если бы мисс Броди взвесить в воздухе, а потом под водой?..» А когда на уроках пения им казалось, что мистер Лоутер не совсем в себе, они напоминали друг другу, что погруженная Джин Броди вытесняет собственный вес из Гордона Лоутера.

В конце весны тысяча девятьсот тридцать третьего года воскресные уроки греческого языка прекратились, так как этого требовали интересы мистера Лоутера. В его крэмондском доме, где девочкам клана побывать еще не довелось, хозяйство вполне охотно вели все те же учительницы рукоделия — мисс Эллен и мисс Алисон Керр. Они жили по соседству, и им не составляло труда по очереди заходить после школы к мистеру Лоутеру, готовить ему ужин и с вечера ставить на стол все необходимое для завтрака. Им это было не только не трудно, но и приятно, так как они делали доброе дело, а кроме того, это приносило им скромный, но достойных доход. По субботам либо мисс Эллен, либо мисс Алисон устраивали у мистера Лоутера уборку и пересчитывали белье, отдаваемое в стирку. Иногда в воскресенье утром хозяйством мистера Лоутера занимались обе сестры: мисс Эллен руководила женщиной, которая приходила мыть полы, а мисс Алисон закупала продукты на неделю. До этого им никогда в жизни не доводилось чувствовать себя в такой степени деловыми и полезными, особенно после того, как умерла их старшая сестра, всегда дававшая им указания, как заполнить неожиданно возникшее свободное время, и поэтому мисс Алисон так и не смогла привыкнуть, что ее называют мисс Керр, а мисс Эллен так ни разу и не отважилась сходить в библиотеку и выбрать себе книгу — ей не хватало соответствующего распоряжения покойной мисс Керр.

Но сестра священника, худая как скелет мисс Скелетт, потихоньку начинала забирать в свои руки бразды правления вместо покойной сестры двух мисс Керр. Как обнаружилось впоследствии, мисс Скелетт пришлась по душе договоренность сестер с мистером Лоутером, и она подстрекала их перевести ее на постоянную основу. К этому ее побуждали как забота о благе сестер, так и собственные интересы, имевшие отношение к мисс Броди.

Мисс Броди навещала мистера Лоутера пока только по воскресеньям. Она всегда в воскресенье утром ходила в церковь, у нее было целое расписание, устанавливающее очередность посещения церквей самых различных толков и направлений, включая свободные церкви Шотландии, государственную шотландскую церковь, методистскую и епископальную церкви и все другие секты и ответвления, которые она могла раскопать и которые находились вне римской католической церкви. Неодобрительное отношение мисс Броди к католической церкви объяснялось ее убеждением, что это церковь религиозных предрассудков и что католиками становятся лишь те, кто не желает думать собственной головой. Ее позиция в этом вопросе была несколько странной, потому что по своему характеру мисс Броди должна была бы принадлежать именно к римской католической церкви: эта церковь могла бы принять в свое лоно и в то же время усмирить мятущуюся душу со всеми ее взлетами и падениями, могла бы даже довести ее почти до стандарта. Но, может быть, именно поэтому мисс Броди и остерегалась католичества. Страстная поклонница Италии, мисс Броди во всем, что касалось католичества, призывала на помощь свою в Эдинбурге рожденную непреклонность, хотя в других случаях эта черта ее характера проявлялась не столь очевидно. Потому-то она и совершала обход всевозможных некатолических церквей и редко пропускала хотя бы одно воскресенье. Она ни минуты не сомневалась и давала понять это остальным, что бог во всех случаях на ее стороне, и посему не испытывала никаких угрызений совести и не считала себя ханжой, исправно посещая церковь, а затем укладываясь в постель с учителем пения. Чрезмерное сознание вины может довести человека до безрассудных поступков, что касается мисс Броди, то ее до безрассудных поступков доводило чрезмерное сознание собственной непогрешимости.

Побочные результаты этого мировоззрения вдохновляли избранниц мисс Броди, потому что полное отпущение грехов, которое она сама себе дала, каким-то образом распространялось и на них, и лишь потом, перебирая в памяти прошлое, они смогли понять, что на самом деле представлял собой роман мисс Броди с мистером Лоутером, так сказать, в свете фактов. Все то время, пока девочки находились под ее влиянием, они не могли подходить к мисс Броди и ее поступкам с привычными мерками «можно» и «нельзя». Только через двадцать пять лет, когда Сэнди наконец избавилась от преследовавших ее неясных мыслей о дисгармонии мира, она смогла оглянуться назад и признать, что отсутствие у мисс Броди критического отношения к себе тем не менее дало кое в чем положительные и далеко идущие результаты. Но к этому времени Сэнди давно уже предала мисс Броди, а мисс Броди покоилась в могиле.

После воскресного утреннего похода в церковь мисс Броди обычно отправлялась в Крэмонд, где обедала и проводила весь день с мистером Лоутером. Воскресные вечера, а чаще всего и ночи, она тоже проводила с ним, выполняя свой долг, чтобы не сказать мученическую миссию, ибо сердце ее было отдано отвергнутому учителю рисования.

Мистер Лоутер, мужчина с длинным туловищем и короткими ногами, был застенчивый малый; он улыбался из-под золотисто-рыжих усов почти всем, своей мягкостью располагал к себе почти всех, мало говорил и много пел.

Когда выяснилось, что сестры Керр решились постоянно вести хозяйство у этого робкого и улыбчивого холостяка, мисс Броди вбила себе в голову, что он худеет. Она обнародовала свое открытие как раз в те дни, когда Дженни и Сэнди заметили, что мисс Броди стала стройнее, а поскольку им было уже почти по тринадцать лет и подобные детали воспринимались ими теперь более остро, их начал занимать вопрос, может ли мисс Броди привлекать и волновать мужчин своей внешностью. Они увидели ее в новом свете и решили, что она красива своеобразной затаенной романтической красотой, и что она похудела от печальной страсти к мистеру Ллойду и благородного отказа от него в пользу мистера Лоутера, и что вся эта ситуация ее вполне устраивает.

Мисс Броди говорила им: «Мистер Лоутер в последнее время похудел. Я не доверяю сестрам Керр. Эти прижимистые особы на нем экономят. Того, что они закупают в субботу, едва хватает ему на воскресенье, а не то что на всю неделю. Если бы только можно было уговорить мистера Лоутера уехать из его огромного дома и снять квартиру в Эдинбурге, о нем было бы намного легче заботиться. Ему необходима забота. Но его не уговорить. Невозможно уговорить человека, который никогда не возражает, а только улыбается.

Она решила руководить деятельностью сестер Керр в Крэмонде по воскресеньям, когда они обеспечивали домашнюю жизнь мистера Лоутера на неделю вперед. «Им за это хорошо платят, — сказала мисс Броди. — Я буду приезжать и следить, чтобы они закупали то, что нужно, и в достаточном количестве». Подобная идея могла показаться дерзкой, но девочки смотрели на это иначе. С жаром уговаривая мисс Броди напуститься на мисс Эллен и мисс Алисон и вмешаться в их дела, они отчасти предчувствовали интересное развитие событий, а отчасти были уверены, что мистер Лоутер своими улыбками как-нибудь уладит любые неурядицы; кроме, того, сестры Керр были порядочные трусихи, и, что самое главное, одна мисс Броди стоила обеих сестер, вместе взятых, она была квадратом гипотенузы прямоугольного треугольника, а они — всего лишь квадратами его катетов.

Сестры Керр отнеслись к вторжению мисс Броди с полным смирением, и именно тот факт, что они всегда безропотно подчинялись любой подавляющей их силе, объясняет, почему позже они без утайки отвечали на вопросы мисс Скелетт. Тем временем мисс Броди занялась откармливанием мистера Лоутера, а так как это означало, что теперь она будет проводить субботние вечера в Крэмонде, члены клана были приглашены навещать ее по очереди — по двое каждую неделю — в резиденции мистера Лоутера, где он улыбался им, гладил их по головке или играл кудряшками хорошенькой Дженни, поглядывая при этом на кареглазую Джин Броди в ожидании то ли упрека, то ли одобрения, то ли еще чего-нибудь в том же роде. Пока она поила их чаем, он улыбался, а порой отставлял чашку, выходил из-за стола, садился за рояль и самозабвенно пел.

Он пел:

Вперед шагай, Этрик, вперед, Тевитдейл,

Что же вы, черти, не держите строй!

Вперед шагай, Эскдейл, вперед, Лиддёсдейл,

Нам до границы подать рукой!

Закончив песню, он улыбался застенчивой, смущенной улыбкой и снова садился за стол, глядя из-под бровей на мисс Броди, чтобы проверить, как она к нему относится в данный момент. Для него она была просто Джин — этот факт, по мнению всех членов клана, не подлежал разглашению.

Мисс Броди сообщила Сэнди и Дженни:

— Я не церемонилась с этими сестрами. Они морили его голодом. Теперь продуктами занимаюсь я. Не забывайте, что я происхожу от Уилли Броди, солидного человека, столяра-краснодеревщика и изобретателя виселиц оригинальной конструкции, члена городского совета Эдинбурга, мужчины, содержавшего двух любовниц, которые сообща подарили ему пятерых детей. Во мне говорит его кровь. Он очень увлекался игрой в кости и петушиными боями. Впоследствии полиция объявила его розыск, так как он ограбил акцизное управление — не потому, что ему были нужны деньги, а просто кражи со взломом привлекали его своей опасностью. За границей его, конечно, арестовали и привезли обратно в Эдинбург в Толбутскую тюрьму, но это чистая случайность. Он окончил жизнь в прекрасном расположении духа на виселице собственного изобретения в тысяча семьсот восемьдесят восьмом году. Кому-то это может нравиться, кому-то нет, но во мне именно его закваска, и в дальнейшем я также не потерплю никаких глупостей от мисс Эллен и мисс Алисон Керр.

Мистер Лоутер запел:

На что мне, матушка, постель,

Широкая и мягкая?

Мой милый умер за меня,

Засну в могиле завтра я.

Затем он поглядел на мисс Броди. Она в это время рассматривала чашку с отбитым краешком.

— Наверное, Мэри Макгрегор отбила, — сказала она. — В прошлое воскресенье Мэри приезжала с Юнис, и они вместе мыли посуду. Наверняка это Мэри отбила.

За окнами на летней лужайке искорками вспыхивали маргаритки. Широкая лужайка уходила далеко-далеко, и за ней едва виднелся небольшой лесок, но даже этот лесок и поля за ним принадлежали мистеру Лоутеру. Застенчивый, музыкальный и милый мистер Лоутер был, что ни говори, человек со средствами.


Теперь Сэнди вглядывалась в мисс Броди не только для того, чтобы разобраться, привлекательна ли она, но и пытаясь отыскать в ней хоть какой-нибудь намек на женскую покорность, поскольку представить себе этот элемент в ее любовном романе было труднее всего. Она была скорее доминирующим началом, нежели женщиной во плоти, подобно Норме Шерер или Элизабет Бергнер. Мисс Броди было сейчас сорок три, и в этом году она казалась гораздо стройнее, чем в те давние дни, когда стояла перед их классом во весь рост или сидела под вязом. Теперь она стала изящнее, но в сравнении с мистером Лоутером выглядела по-прежнему довольно крупной женщиной. Он был хрупкий мужчина и ниже, чем мисс Броди. Он смотрел на нее с любовью, а она на него — властно и по-хозяйски.

К концу летнего семестра, когда почти всем членам клана уже исполнилось тринадцать, мисс Броди начала каждую неделю расспрашивать приходивших к ней парами девочек про уроки рисования. Девочки всегда с пристальным интересом следили за уроками мистера Ллойда и за всем, что он делал, запоминая множество разных деталей, чтобы было что рассказать мисс Броди, когда подойдет их очередь навещать ее в доме Гордона Лоутера в Крэмонде.

Это был большой дом с остроконечной крышей, украшенной игривой башенкой. Лесная тропинка, ведущая к дому от проселочной дороги, так вилась и петляла, а газон перед крыльцом был таким узким, что дом никак нельзя было разглядеть полностью с близкого расстояния и, чтобы увидеть башенку, приходилось задирать голову. С торца дом был ничем не примечателен. В больших и мрачных комнатах на окнах висели жалюзи. Лестничные перила, начинавшиеся парой резных львиных голов, виток за витком уходили ввысь и где-то высоко терялись из виду. Вся мебель была массивной, украшенной резьбой и инкрустациями из серебра и розового стекла. В библиотеке на первом этаже, где мисс Броди обычно принимала девочек, стояло несколько застекленных книжных шкафов, и внутри них было так темно, что прочитать названия книг можно было, только подойдя к шкафу вплотную. В углу стоял большой рояль, летом на него ставили вазу с цветами.

Исследовать закоулки этого дома было ужасно интересно, и в дни, когда мисс Броди колдовала на кухне, готовя огромные запасы еды на следующий день — в ту пору ею как раз овладела навязчивая идея откормить мистера Лоутера, — девочкам разрешалось бродить по дому, и они с замирающим сердцем подымались по широким ступеням лестницы, заглядывали в пыльные пустые спальни и, что было особенно интересно, заходили в две комнаты, которые хозяева забыли обставить как следует: в одной, кроме большого письменного стола, не было ничего, даже ковра на полу, а в другой было вовсе пусто, только с потолка свисала лампочка и в углу стоял большой голубой кувшин. Когда девочки, возвращаясь из этих экспедиций, спускались по лестнице, внизу их часто поджидал мистер Лоутер. Он стоял, застенчиво улыбаясь и прижимая к груди руки, с таким видом, будто волновался, все ли им понравилось. Перед тем как девочки уходили домой, он вынимал из вазы розы и вручал каждой по цветку.

Казалось, что в своем доме мистер Лоутер никогда не чувствовал себя как дома, хотя он здесь и родился. Прежде чем что-нибудь взять или открыть буфет, он каждый раз поглядывал на мисс Броди, ища ее одобрения, как будто ему нельзя было ничего брать без спросу. Девочки решили, что, наверное, его умершая четыре года назад мать всю жизнь держала его под каблуком, и в результате он не ощущает себя в доме хозяином.

Он сидел молча и благодарными глазами смотрел на мисс Броди, развлекавшую очередную пару гостей; члены клана начали посещать крэмондский дом с тех пор, как Джин Броди развернула кампанию по откармливанию мистера Лоутера, которая затем приняла такой гигантский размах, что маниакальная страсть мисс Броди заготовлять провизию впрок стала предметом разговоров мисс Эллен и мисс Алисон Керр и соответственно всех учительниц начальной школы. Однажды, когда по графику визитов настала очередь Сэнди и Дженни, мисс Броди в их присутствии подала мистеру Лоутеру к пятичасовому чаю великолепный салат из омаров, несколько бутербродов с печеночным паштетом, пирог и в завершение большую тарелку овсяной каши со сливками. Все это было сервировано на отдельном подносе для него одного, чтобы остальные видели, что он на особой диете. Сэнди волновало, сможет ли мистер Лоутер справиться с кашей так же успешно, как и со всем прочим. Но он с молчаливой покорностью уминал все, что было на подносе, а мисс Броди в это время принялась расспрашивать девочек:

— Чем вы сейчас занимаетесь на уроках рисования?

— Готовимся к конкурсу на лучший плакат.

— А мистер Ллойд... хорошо себя чувствует?

— Да, хорошо. С ним очень интересно. Две недели назад он показал нам свою мастерскую.

— Какую мастерскую, где? У него дома? — спрашивала мисс Броди, хотя прекрасно все знала.

— Да, это большая длинная мансарда, там...

— Вы видели его жену, как она выглядит? Что она говорила? Она вас угощала чаем? Какие у него дети? Что вы делали, когда пришли к нему?..

Она не пыталась скрыть от жующего хозяина дома свой острый интерес к учителю рисования. По мере того как мистер Лоутер разделывался с едой на подносе, глаза его принимали скорбное выражение. Сэнди и Дженни знали, что такие же вопросы задавались неделю назад Мэри Макгрегор и Юнис Гардинер, а еще неделей раньше на них отвечали Роз Стэнли и Моника Дуглас. Но мисс Броди не уставала слушать разные версии одной и той же истории, если она касалась Тедди Ллойда, а теперь, когда девочки побывали у него, в его большом запущенном, богемном доме в северной части Эдинбурга, мисс Броди приходила в состояние крайнего возбуждения просто от общения с теми, кто недавно дышал одним воздухом с Ллойдом.

— Сколько у него детей? — спросила мисс Броди, держа фарфоровый чайник на весу.

— По-моему, пять, — ответила Сэнди.

— А по-моему, шесть, — возразила Дженни, — считая малыша.

— Там полно малышей, — заметила Сэнди.

— Конечно, они же католики, — сказала мисс Броди, повернувшись к мистеру Лоутеру.

— Я про самого маленького, — сказала Дженни. — Ты забыла посчитать того крошечного. А с ним получается шесть.

Мисс Броди налила чай в чашки и бросила взгляд на тарелку Гордона Лоутера.

— Гордон, — сказала она, — а пирог?

Он покачал головой и мягко, будто утешая ее, сказал:

— Нет, нет.

— Обязательно, Гордон. Он очень питательный.

Она заставила его съесть честерский пирог и при этом разговаривала с ним в несколько более подчеркнутой эдинбургской манере, чем обычно, словно хотела пирогом и обхождением заменить подлинную любовь, ту, которую отдавала не ему, а Тедди Ллойду.

— Вам нужно окрепнуть, Гордон, — сказала она. — Вы должны прибавить тридцать фунтов до моего отъезда на каникулы.

Он улыбнулся всем по очереди, насколько ему это позволяли склоненная над тарелкой голова и медленно двигающиеся челюсти.

Мисс Броди продолжала:

— А миссис Ллойд? Она... про нее можно сказать, что она в расцвете лет?

— Наверное, еще нет, — ответила Сэнди.

— Я, конечно, точно не знаю, но, может быть, расцвет у миссис Ллойд уже кончился, — сказала Дженни. — Она носит волосы до плеч, и поэтому трудно судить. Прическа ее молодит, хотя, может, она уже и не молода.

— У нее, похоже, наверно, вообще не будет никакого расцвета, — сказала Сэнди.

— Слово «похоже» у тебя было лишнее. Как зовут миссис Ллойд?

— Диэдри, — ответила Дженни, и мисс Броди приняла это имя как новость, хотя слышала его неделю назад от Мэри и Юнис, а еще неделей раньше от Роз и Моники, как слышал это и мистер Лоутер. За окном легкие капли дождя начали падать на деревья мистера Лоутера.

— Имя-то кельтское, — заметила мисс Броди.

Сэнди переминалась с ноги на ногу у двери в кухню, поджидая мисс Броди, чтобы пойти с ней на прогулку к морю. Мисс Броди совершала какие-то операции с гигантским окороком, прежде чем положить его в большущую кастрюлю. Кулинарные эскапады мисс Броди ни в коей мере не умаляли ее прежнего величия, так как все, что она готовила для Гордона Лоутера, выглядело огромным — будь то пудинги, которыми большая семья могла бы питаться неделю, куски говядины или баранины или целые здоровенные лососи с сердитыми глазами.

— Я должна приготовить это мистеру Лоутеру на ужин, — сказала мисс Броди, — и проследить, чтобы он поужинал до того, как я поеду домой.

Она пока что старалась поддерживать в девочках убеждение, что в субботние вечера возвращается к себе и оставляет мистера Лоутера в одиночестве в его большом доме. И пока что девочки не обнаружили никаких улик, опровергающих это утверждение, да и в дальнейшем это им тоже не удалось. Несколько позже мисс Скелетт привела к директрисе мисс Эллен Керр, признавшуюся, что под подушкой двуспальной кровати, на которой почивал мистер Лоутер, она нашла ночную рубашку мисс Броди. Она нашла ее, когда меняла белье. Аккуратно сложенная рубашка лежала под ближней к стенке подушкой.

— Откуда вы знаете, что она принадлежит мисс Броди? — осведомилась мисс Маккей, женщина острого ума, учуявшая добычу, но в то же время видевшая, что та еще далеко. Она стояла положив руку на спинку стула и наклонившись вперед — вся внимание.

— Каждый должен делать собственные выводы, — изрекла мисс Скелетт.

— Я обращаюсь к мисс Эллен.

— Да, каждый должен делать собственные выводы, — подтвердила мисс Эллен. Ее туго обтянутые кожей и испещренные красными жилками скулы блестели, и она выглядела взволнованной. — Она из крепдешина.

— Это не доказательство, — сказала мисс Маккей, садясь за стол. — Приходите ко мне опять, если у вас будут веские улики. Что вы сделали с рубашкой? Вы предъявили ее мисс Броди?

— Нет, мисс Маккей, что вы! — ответила мисс Эллен.

— Вам следовало уличить ее. Вы должны были сказать: «Мисс Броди, подойдите-ка сюда на минутку, как вы можете это объяснить?» Вот что вы должны были сказать. Рубашка по-прежнему там?

— Нет, ее уже убрали.

— Ну и бесстыжая она, — сказала мисс Скелетт.

Все это директриса со временем пересказала Сэнди, когда та сидела у нее в кабинете и, с отвращением глядя маленькими глазками на мисс Маккей и избегая прямого ответа на весьма грубый вопрос, без обиняков заданный этой женщиной с вульгарным лицом, решилась в силу разных других соображений предать мисс Броди.

— Но я же должна позаботиться о питании нашего милого друга прежде, чем поеду домой, — говорила мисс Броди летом тысяча девятьсот тридцать третьего года, когда Сэнди стояла, прислонившись к двери кухни, а ее ногам не терпелось побегать у моря. Дженни пришла в кухню, встала рядом с Сэнди, и они вдвоем ждали мисс Броди, разглядывая высившуюся на широком старом кухонном столе гору продуктов, закупленных утром. А в столовой на обеденном столе стояли большие вазы, полные фруктов и заваленные сверху коробками с финиками, и можно было подумать, что сейчас рождество, а кухня мистера Лоутера — это кухня отеля, где готовятся к празднику.

— А у мистера Лоутера не будет от всего этого запора? — повернулась Сэнди к Дженни.

— Если он ест овощи, то не будет, — ответила Дженни.

Пока они ждали, когда мисс Броди с присущим ей героизмом закончит обработку окорока, из библиотеки раздались звуки рояля, и мистер Лоутер протяжно и печально запел:

Служите Господу с веселием,

Идите пред лице Его с восклицанием.

Мистер Лоутер был регентом хора и старостой крэмондской церкви, и мистер Скелетт, приходский священник и брат мисс Скелетт, еще не посоветовал ему добровольно отказаться от этих обязанностей в связи с обнаружением ночной рубашки под подушкой рядом с его собственной.

Поставив окорок на медленный огонь и прикрыв кастрюлю крышкой, мисс Броди подхватила псалом сочным, приближающимся и контральто голосом, придавая мелодии бóльшую весомость:

Входите во врата Его со славословием;

Во дворы Его — с хвалою.

Дождь уже кончился, и теперь сырость ощущалась лишь в соленом воздухе. Пока они гуляли у моря, мисс Броди под ритмичный гул волн продолжала расспрашивать девочек об обстановке в доме мистера Ллойда, о том, что подавалось к чаю, просторная и светлая ли у него мастерская и о чем они там разговаривали.

— Он у себя в мастерской выглядел очень романтично, — сказала Сэнди.

— Это почему же?

— Наверно, потому, что у него одна рука, — сказала Дженни.

— Но у него и раньше была одна рука.

— Раньше это было не так заметно, — пояснила Сэнди.

— Он все время ею размахивал, — добавила Дженни. — Из окна его мастерской красивый вид. Он им гордится.

— Мастерская в мансарде, не так ли?

— Да, во всю длину крыши. У него там есть новый портрет всей его семьи, немного смешной. Он начинается с него самого — себя он нарисовал очень высоким, — потом идет его жена, а потом все их дети по росту, кончая самым маленьким на полу. Они выстроены по диагонали через все полотно.

— Что же в этом портрете смешного? — спросила мисс Броди.

— Они все глядят прямо вперед, и у них очень серьезный вид, — объяснила Сэнди. — Считается, что это должно смешить.

Мисс Броди немного посмеялась. На горизонте садилось солнце, и кровавые полосы великолепного заката отражались в море, вспыхивая зловещими багрово-золотистыми отблесками — как будто, не вмешиваясь в обыденную жизнь, наступил конец света.

— У него там есть еще один портрет, — сказала Дженни, — правда пока не законченный. Портрет Роз.

— Он пишет портрет Роз?

— Да.

— Роз ему позирует?

— Да, уже около месяца.

Мисс Броди пришла в волнение.

— Роз не говорила мне об этом.

— Ой, я забыла, — спохватилась Сэнди. — Это задумано как сюрприз. Мы не должны были вам говорить.

— Что сюрприз? Портрет? Я его увижу?

В глазах Сэнди мелькнула растерянность — она не совсем понимала, в чем именно заключается сюрприз, задуманный Роз для мисс Броди.

Дженни сказала:

— Нет, мисс Броди. Сюрприз то, что Роз позирует мистеру Ллойду, поэтому она вам это и не говорит.

И до Сэнди тут только дошло, что это действительно так.

— А-а-а, — сказала мисс Броди с очень довольным видом. — Роз — просто умница.

Сэнди почувствовала, что ревнует, потому что Роз не считалась умницей.

— А в чем же она ему позирует?

— В гимнастическом костюме, — ответила Сэнди.

— Она сидит боком, — добавила Дженни.

— В профиль, — поправила мисс Броди.

Она остановила проходившего мимо рыбака и купила омара для мистера Лоутера. Расплатившись, мисс Броди сказала:

— Роз непременно будут рисовать еще много-много раз. Она может с успехом позировать мистеру Ллойду и в будущем. Она ведь принадлежит к сливкам общества.

Это было сказано с вопросительной интонацией. Девочки поняли, что она усиленно старается составить для себя полную картину из их отрывочных сообщений.

Дженни поспешила заметить:

— Да-да. Мистер Ллойд хочет написать портрет Роз в красном бархате.

А Сэнди добавила:

— У мистера Ллойда есть кусок красного бархата. Они его уже примеряли на Роз.

— Вас звали туда еще? — спросила мисс Броди.

— Да, он пригласил нас всех, — сказала Сэнди. — Мистер Ллойд говорит, что мы очень симпатичный клан.

— А вы не удивились, что мистер Ллойд пригласил к себе в мастерскую именно вас шестерых? — спросила мисс Броди.

— Но ведь мы же — клан, — сказала Дженни.

— Кроме вас он пригласил еще кого-нибудь из школы? — спросила мисс Броди, зная ответ наперед.

— Нет. Только нас.

— Это потому, что вы — мои, — сказала мисс Броди. — Можно сказать, моя плоть и кровь, а я сейчас в расцвете лет.

Сэнди и Дженни не особенно задумывались, почему учитель рисования пригласил их к себе всем кланом. Но действительно в его отношении к клану Броди было что-то особенное. Здесь крылась тайна, над которой стоило поразмыслить, но одно было ясно: когда мистер Ллойд думает о них, он думает о мисс Броди.

— Он всегда спрашивает про вас, когда нас видит, — сказала Сэнди.

— Да. Роз мне об этом говорила, — ответила мисс Броди.

Неожиданно, как повинующиеся инстинкту перелетные птицы, Сэнди и Дженни не сговариваясь и без предупреждения бросились бежать по прибрежной гальке, подставляя себя пронизанному закатом ветру. Вернувшись к мисс Броди, они выслушали ее планы на летние каникулы, когда она намеревалась покинуть набравшего вес мистера Лоутера и, оставив его, увы, на попечение двух мисс Керр, поехать за границу — на этот раз не в Италию, а в Германию, где канцлером стал Гитлер, человек с пророческим даром, вроде Томаса Карлейля, и более надежная фигура, чем Муссолини; немецкие коричневые рубашки, как сказала мисс Броди, — то же самое, что итальянские черные, только надежнее. Дженни и Сэнди собирались летом на ферму, где, по правде говоря, уже через две недели имя мисс Броди не часто мелькало в их разговорах и беспокоило их умы, зато девочки косили сено и пасли овец. Всегда бывало очень трудно себе представить, что во время каникул можно наполовину забыть про мир мисс Броди, равно как и про мир школьных отрядов — Холируда, Мелроуза, Аргайла и Биггара.

— Не знаю, будет ли мистер Лоутер есть сладкое мясо, если я приготовлю его с рисом, — сказала мисс Броди.

ГЛАВА ПЯТАЯ

— Ой, но это же мисс Броди! — воскликнула Сэнди. — Она ужасно похожа на мисс Броди!

Затем, сообразив, что пока сорвавшиеся с ее губ слова долетели до ушей мистера и миссис Ллойд, они успели приобрести вполне определенное значение, добавила:

— Хотя, конечно, это Роз. Она гораздо больше похожа на Роз. Да, ужасно похожа на Роз.

Тедди Ллойд передвинул портрет так, чтобы свет падал на него с другой стороны. И все равно лицо на портрете напоминало лицо мисс Броди.

Диэдри Ллойд сказала:

— Мисс Броди? По-моему, я с ней не знакома. Она блондинка?

— Нет, — хрипло ответил Тедди Ллойд. — У нее темные волосы.

Сэнди увидела, что на портрете изображена светловолосая голова. Это действительно был портрет Роз. Роз, в гимнастическом костюме, сидела в профиль у окна, положив руки на колени ладонями вниз. Что же у портрета было общего с мисс Броди? Может быть, профиль, может быть, лоб, а может быть, выражение, приданное голубым глазам Роз, смотревшим так же властно, как карие глаза мисс Броди. Портрет имел очень большое сходство с мисс Броди.

— Да, это действительно Роз, — сказала Сэнди, и Диэдри Ллойд взглянула на нее с недоумением.

— Портрет тебе нравится? — спросил Тедди Ллойд.

— Да. Прелесть.

— Ну что ж, это самое главное.

Сэнди продолжала смотреть своими очень маленькими глазками на портрет, и Тедди Ллойд небрежным взмахом единственной руки набросил на картину кусок белой ткани.

До встречи с Диэдри Ллойд у Сэнди не было среди знакомых женщин ни одной, одевавшейся под крестьянку, а мода на крестьянский стиль должна была продержаться еще лет тридцать, а то и больше. Диэдри носила довольно длинную присборенную темную юбку, ярко-зеленую блузку с закатанными рукавами, крупные раскрашенные деревянные бусы и серьги, как у цыганки. Талия была стянута ярко-красным широким поясом, на ногах — сандалии из темно-зеленой замши. В этом и разных других подобных нарядах Диэдри была запечатлена на полотнах, расставленных по всей мастерской. У нее был приятный голос, звучавший так, будто она вот-вот рассмеется. Она сказала:

— У нас есть еще один портрет Роз. Тедди, покажи Сэнди тот, новый.

— Его пока рано показывать.

— Тогда, может быть, «Красный бархат»? Покажи его Сэнди. Прошлым летом Тедди написал роскошный портрет Роз. Мы закутали ее в красный бархат и сам портрет назвали тоже «Красный бархат».

Тедди Ллойд достал картину из-за стоявших у стены подрамников и поставил на мольберт ближе к свету. Сэнди посмотрела на картину своими крохотными глазками — было бы по меньшей мере странно, если бы такие глазки внушили кому-нибудь доверие.

Портрет был похож на мисс Броди. Сэнди сказала:

— Мне нравятся краски.

— Она здесь похожа на мисс Броди? — спросила Диэдри Ллойд голосом, в котором звенел смех.

— Мисс Броди — женщина в расцвете лет, — ответила Сэнди, — но вы вот сказали, и я теперь вижу, что некоторое сходство действительно есть.

— Роз тогда было всего четырнадцать, — заметила Диэдри Ллойд. — Портрет ее взрослит, но она и на самом деле вполне созрела.

Темно-красный бархат был прилажен на Роз так, что достигался сразу двойной эффект: Роз казалась однорукой, как и автор портрета, а ее грудь на вид была более развитой, чем даже сейчас, когда Роз уже исполнилось пятнадцать. Кроме того, портрет напоминал мисс Броди, и это было самым главным; в этом крылся самый большой секрет. У Роз было скуластое бледное лицо. У мисс Броди были маленькие скулы, но большие глаза, нос и рот. Невозможно было понять, как Тедди Ллойд умудрился придать бледному лицу Роз сходство со смуглым римским лицом мисс Броди, но ему это удалось.

Сэнди еще раз окинула взглядом другие недавно написанные портреты, стоявшие в мастерской: жена Тедди Ллойда, его дети, какие-то незнакомые ей люди. Никто из них не был похож на мисс Броди.

Затем на рабочем столе Ллойда она увидела рисунок, лежавший сверху на куче бумаг. С рисунка, прислонясь к фонарному столбу на Лаунмаркет, смотрела мисс Броди в накинутой на плечи шали, какие носят фабричные работницы. При ближайшем рассмотрении это оказалась скуластая и длинноносая Моника Дуглас. Сэнди сказала:

— Я не знала, что Моника вам позировала.

— Я сделал всего пару набросков. По-моему, такой антураж весьма подходит Монике, тебе не кажется? А вот Юнис в костюме Арлекина: мне понравилось, как она в нем смотрелась.

Сэнди обозлилась. Ни Моника, ни Юнис не рассказывали остальным членам клана, что они позировали учителю рисования. Но теперь, когда им всем было по пятнадцать, они о многом не сообщали друг другу. Она внимательнее пригляделась к портрету Юнис.

Юнис была одета в костюм Арлекина, сшитый для школьного спектакля. Несмотря на подтянутость, маленький рост и остренькое личико, на портрете она была похожа на мисс Броди. Запутавшаяся в противоречиях Сэнди была прежде всего восхищена экономностью метода Тедди Ллойда — четыре года назад ее точно так же привели в восторг вариации мисс Броди на тему ее любовной трагедии, когда она наделяла своего первого, времен войны, возлюбленного качествами учителя рисования и учителя пения, вышедших на ее орбиту совсем недавно. Метод подачи, применявшийся Тедди Ллойдом, был аналогичным, тоже экономным, и Сэнди в последующие годы всегда казалось, что в тех случаях, когда возникает необходимость выбрать тактику, самый экономный метод и есть самый лучший, потому что в данный, конкретный момент он будет наиболее полно и точно отвечать всем поставленным целям. Она руководствовалась именно этим принципом, когда ей пришло время предать мисс Броди.

Дженни неважно сдала последние экзамены и сейчас вот уже несколько дней в основном сидела дома, занимаясь зубрежкой. Сэнди чувствовала, что клан, не говоря уже о самой мисс Броди, сбивается с прежнего курса. Ей пришло в голову, что, вероятно, было бы не так уж плохо, если бы клан вовсе распался.

Где-то внизу завопил один из детей Ллойдов, затем еще один, затем все сразу. Диэдри, колыхнув крестьянской юбкой, выскочила из мастерской и побежала к своим отпрыскам. Ллойды были католики, и религия вынуждала их иметь много детей.

— Когда-нибудь, — сказал Тедди Ллойд, складывая наброски в кучу перед тем, как повести Сэнди вниз пить чай, — я хотел бы написать всех девочек Броди, сначала по отдельности, а потом вместе.

Он тряхнул головой, откидывая со лба золотистую прядь.

— Было бы здорово написать всех вас вместе и посмотреть, какой у меня получится групповой портрет.

Сэнди показалось, что эта идея маскирует попытку сохранить клан Броди в целости, пожертвовав только что проявившимися индивидуальностями. Она повернулась к Ллойду и с неожиданным раздражением, часто закипавшим в ней с недавних пор, сказала:

— Полагаю, мы вместе были бы похожи на одну большую мисс Броди.

Он радостно засмеялся и посмотрел на нее пристальнее, будто видел в первый раз. Она ответила ему таким же пристальным взглядом маленьких глазок, почти шантажируя его своей дерзкой осведомленностью. Тогда он поцеловал ее долгим влажным поцелуем и хрипло сказал:

— Это тебе будет урок, чтоб больше так не глядела на художников.

Она рванулась к двери, на ходу вытирая рот, но он поймал ее своей единственной рукой.

— Можешь не убегать. Такой уродины, как ты, я, наверное, за всю свою жизнь не видел.

Он вышел, оставив ее в мастерской одну, и ей волей-неволей пришлось вслед за ним спуститься по лестнице, Диэдри крикнула из гостиной: «Иди сюда, Сэнди!»

За чаем она пыталась проанализировать ощущения, вызванные недавним эпизодом, но это было трудно, потому что дети за столом все время приставали к гостье. Старший сын Ллойдов — ему было восемь лет — включил радио и под аккомпанемент оркестра Генри Холла в жеманной английской манере затянул: «Пой, цыган!» Остальные дети галдели каждый свое. Сквозь весь этот шум Диэдри Ллойд попросила Сэнди называть ее не миссис Ллойд, а просто Диэдри. Так что у Сэнди не было возможности толком разобраться, какой отклик вызвали в ее душе поцелуй Тедди Ллойда и его слова, и решить, оскорбилась она или нет. А тут еще он нагло заявил: «Вне школы ты можешь звать меня Тедди». Между собой девочки и так уже звали его Тедди Мазила. Сэнди поочередно взглянула на супругов Ллойд.

— Я столько слышала от ваших девочек про мисс Броди, — говорила в это время Диэдри. — Я просто обязана пригласить ее на чай. Как ты думаешь, она придет?

— Нет, — ответил Тедди.

— Почему же? — спросила Диэдри безразличным тоном, будто ее это совершенно не интересовало. Она была такая томная, и у нее были такие длинные руки! Не вставая с низкой табуретки, Диэдри взяла тарелку с печеньем и протянула ее всем по кругу.

— Если вы сейчас же не прекратите базар, я вас выгоню из комнаты, — пригрозил Тедди детям.

— Приведи к нам в гости мисс Броди, — обратилась Диэдри к Сэнди.

— Она не придет, — сказал Тедди, — верно, Сэнди?

— Она ужасно занята, — ответила Сэнди.

— Дай мне сигарету, — попросила Диэдри.

— Она все еще присматривает за Лоутером? — спросил Тэдди.

— Ну, как сказать, в общем — да... слегка...

— Лоутер, должно быть, пользуется успехом у женщин, — сказал Тедди, размахивая единственной рукой. — За ним ухаживает половина наших школьных дам. Почему бы ему не нанять экономку? У него куча денег, он не женат, детей у него нет, и за дом он не платит — он у него собственный. Почему он не наймет настоящую экономку?

— Мне кажется, ему нравится мисс Броди, — сказала Сэнди.

— Но она-то в нем что нашла?

— Он ей поет, — неожиданно резко ответила Сэнди.

Диэдри засмеялась.

— По-моему, ваша мисс Броди с причудами. Сколько ей лет?

— Джин Броди, — сказал Тедди, — великолепная женщина в самом расцвете.

Он встал из-за стола, тряхнул головой, откидывая со лба прядь, и вышел из комнаты.

Диэдри задумчиво выпустила облачко дыма и потушила сигарету, а Сэнди сказала, что ей пора.


За последние два года мистер Лоутер доставил мисс Броди массу волнений. Временами казалось, он помышляет жениться на мисс Алисон Керр, а иногда создавалось впечатление, что он дарит свою благосклонность мисс Эллен, при этом продолжая быть влюбленным в мисс Броди, которая отказывала ему во всем, разделяя с ним только постель и заботы о питании.

Ему наскучила еда, потому что он от нее толстел, делался вялым и терял голос. Ему хотелось иметь жену, с которой можно играть в гольф и для которой можно петь. Он хотел провести медовый месяц на Эйге, одном из Гебридских островов, рядом с Рамом, а потом вернуться с женой в Крэмонд.

В разгар этого периода смутного недовольства Эллен Керр и обнаружила дорогую ночную рубашку, аккуратно сложенную под подушкой по соседству с подушкой мистера Лоутера на двуспальной кровати, ко всему тому на той самой, на которой мистер Лоутер родился.

И тем не менее мисс Броди по-прежнему отказывалась стать его женой. Он впал в меланхолию из-за отставки с поста регента хора и церковного старосты, а девочки думали, он грустит, потому что догадывается, что мисс Броди никак не может привыкнуть к его коротким ногам и все тоскует по длинным ногам Тедди Ллойда.

Почти всем этим мисс Броди в завуалированной форме делилась с девочками, которым между тем исполнилось четырнадцать, а потом и пятнадцать лет. Но она не говорила им даже в завуалированной форме, что спит с учителем пения, так как все еще проверяла их, чтобы выбрать ту, на кого, как она говорила, можно положиться. Она не хотела, чтобы у их родителей возникли тревожные подозрения. Мисс Броди всегда очень следила за тем, чтобы произвести нужное впечатление на родителей своих избранниц, старалась завоевать их расположение и благодарность. Поэтому она делилась с девочками только тем, что казалось целесообразным в данный момент, в то же время зорко присматриваясь к своему клану, чтобы выбрать из девочек ту, с которой можно будет делиться абсолютно всем и чье любопытство будет сильнее желания произвести сенсацию своей осведомленностью; она пыталась найти среди них ту, которая, стремясь услышать от мисс Броди все новые и новые признания, никогда не разгласит того, что уже знает. В силу необходимости таким доверенным лицом могла стать только одна девочка — довериться двум было бы опасно. С почти иезуитской проницательностью мисс Броди остановила выбор на Сэнди, но даже и тогда не говорила с ней о своих интимных делах.

Летом тысяча девятьсот тридцать пятого года всех учениц школы по случаю Серебряного юбилея заставили носить в петлице жакета трехцветные розетки из красных, синих и белых ленточек. Роз Стэнли потеряла свою розетку и сказала, что, вероятно, обронила ее в студии Тедди Ллойда. Это случилось вскоре после того, как Сэнди побывала дома у учителя рисования.

— Что ты собираешься делать на каникулах, Роз? — спросила мисс Броди.

— Отец повезет меня на две недели в горы. А что потом, я еще не знаю. Наверное, буду иногда позировать мистеру Ллойду.

— Прекрасно, — сказала мисс Броди.


Когда прошли каникулы, мисс Броди начала делиться с Сэнди своими сокровенными мыслями. Ранней солнечной осенью они после школы часто играли вдвоем в гольф.

— Все мои помыслы, — сказала мисс Броди, — сосредоточены на тебе и Роз. Только не говори об этом остальным девочкам, они будут завидовать. Я возлагала определенные надежды и на Дженни — она такая хорошенькая; но Дженни стала теперь совсем скучной, тебе не кажется?

Это был умно сформулированный вопрос, так как он четко выражал то, что уже зрело в мозгу Сэнди. За прошлый год Дженни ей надоела, и теперь она чувствовала себя одинокой.

— Тебе не кажется? — повторила мисс Броди, глядя сверху на Сэнди, которая готовилась к удару по мячу из впадины.

Сэнди крутанула клюшкой.

— Да, пожалуй, — ответила она.

Мяч вяло прокатился по краю лунки, описав полукруг.

— Я возлагала надежды и на Юнис, — сказала мисс Броди, — но, кажется, она увлечена каким-то мальчиком, с которым они занимаются плаванием.

Сэнди все еще стояла во впадине. Порой, когда мисс Броди начинала витийствовать, было трудно понять, куда она клонит. В таких случаях надо было терпеливо ждать, пока все не станет ясно само. Сэнди подняла голову и посмотрела на мисс Броди, стоявшую на бугре, возвышавшемся над полем. Мисс Броди в твидовом костюме цвета голубоватого вереска, с лицом, еще хранившим теплый загар недавних каникул в Египте, была восхитительна. Разговаривая с Сэнди, она глядела на раскинувшийся внизу Эдинбург.

Сэнди вылезла из впадины.

— Юнис остепенится и выйдет замуж за какого-нибудь бизнесмена, — продолжала мисс Броди. — Может быть, мое воспитание в чем-то принесло ей пользу. Мэри... ах... что до Мэри, то я никогда не обольщалась надеждами. Когда вы были детьми, я думала, что из Мэри все-таки может что-нибудь выйти. Она была довольно трогательной. Но она так действует мне на нервы! Я скорее предпочту иметь дело с мошенниками, чем с дураками. Моника, без сомнения, получит свою степень бакалавра с отличием, но у нее нет того, что я называю прозорливостью высшего порядка, и поэтому...

В этот момент подошла очередь мисс Броди играть, и она решила повременить с разговорами. Отмерив расстояние и ударив клюшкой по мячу, она продолжала:

— ...и поэтому у нее плохой характер, она разбирается только в своих значках, символах и расчетах. Ничто так не выводит человека из себя, как отсутствие у него прозорливости высшего порядка, Сэнди, и вот почему мусульмане такие уравновешенные люди — они прозорливы в высочайшей степени. Мой драгоман в Египте никак не соглашался с тем, что для мусульман пятница — день божий. «Каждый день — это день божий», — сказал он мне. Мне это показалось очень глубокой мыслью, и я почувствовала себя ничтожной мошкой. Мы распрощались с ним за день до моего отъезда, Сэнди, и вдруг, когда я уже сидела в поезде, смотрю: по платформе идет мой драгоман и несет мне изумительные цветы! Этот человек держался поистине с достоинством. Сэнди, у тебя ничего не получится, если ты будешь горбиться над клюшкой. Расправь плечи и нагибайся ровно. Он был совершенно великолепен и прекрасно знал себе цену.

Они подобрали мячи и перешли к следующей метке.

— Вы когда-нибудь играли с мисс Локхарт? — спросила Сэнди.

— А она играет в гольф?

— Да, довольно прилично.

Однажды воскресным утром Сэнди, к собственному удивлению, застала на поле учительницу естествознания за игрой в гольф с Гордоном Лоутером.

— Хороший удар, Сэнди. Я очень мало знаю о мисс Локхарт, — сказала мисс Броди. — По мне, занималась бы она лучше своими колбами и газами. Преподавательницы в средней школе, все до одной, — грубые материалистки: все они — члены Фабианского общества и пацифистки. Именно против подобных убеждений восстают мистер Лоутер, мистер Ллойд и я сама, когда у нас остается время от борьбы с толпой ограниченных недоучек в начальной школе. Сэнди, я готова голову отдать на отсечение, что ты близорука — ты всегда щуришься, когда на кого-то смотришь. Тебе нужны очки.

— Ничего подобного, — раздраженно ответила Сэнди. — Так только кажется.

— Это нервирует собеседника, — сказала мисс Броди. — Да, Сэнди, дорогая, все мои помыслы сосредоточены на тебе и Роз. Ты наделена прозорливостью, может быть, правда, не высшего порядка, но ты — глубокая девочка, а у Роз есть инстинкт. Да, у Роз есть инстинкт.

— Может быть, правда, не высшего порядка, — вставила Сэнди.

— Да, ты права. Благодаря этому инстинкту Роз ждет большое будущее.

— Благодаря этому инстинкту она знает, как позировать для портретов, — заметила Сэнди.

— Вот именно, я же говорю, что ты прозорлива, — ответила мисс Броди. — А кому это знать, как не мне, — ведь пора моего расцвета одарила меня и инстинктом, и прозорливостью.


Стремясь полностью осознать свое место в мире, Сэнди часто ходила к Толбутской церкви и собору Сент-Джайлз и подолгу рассматривала два этих здания, символизирующих мрачное и жуткое спасение души, в сравнении с которым языки огня, поджаривающего грешников, казались куда веселее и предпочтительнее. Ни дома у Сэнди, ни в школе никто никогда не говорил о кальвинизме, а если о нем и упоминали, то не иначе как о шутке, которую когда-то приняли всерьез. В то время Сэнди еще не понимала, что районы, где живут люди ее социального уровня, лишены какого бы то ни было внешнего своеобразия, столь явственного в кварталах, населенных эдинбуржцами, стоящими на общественной лестнице чуть выше или — и тогда это своеобразие обнаруживается особенно ярко — чуть ниже ее класса. У нее не было вообще никакого ощущения классовых различий. Первые пятнадцать лет своей жизни Сэнди могла прожить, не чувствуя никакой внешне выраженной разницы, в любом пригороде любого другого города на Британских островах; ее школа с системой разобщающих детей отрядов могла бы находиться, например, в Илинге. Пока что Сэнди сознавала одно: в Эдинбурге существует и другая, особая жизнь, присущая исключительно Эдинбургу и идущая своим чередом мимо нее. И какой бы неподходящей ни была эта жизнь, Сэнди страдала оттого, что у нее отняли ее; какой бы неподходящей ни была эта жизнь, Сэнди страстно желала узнать, что она собой представляет, и не хотела, чтобы сведущие люди защищали ее от этой жизни.

Но на самом деле чувство обделенности возникло у Сэнди потому, что у нее отняли религию Кальвина, вернее, возможность признать — пусть даже с оговорками — существование этой религии. Сэнди требовалось, чтобы кальвинизм признали хотя бы по праву рождения, и тогда его можно было бы отмести как нечто определенное. Кальвинизм распространялся вокруг постольку, поскольку это допускалось его неприятием. Мисс Скелетт и сестры Керр, во многих отношениях самые земные и трезвые люди из всех, кого знала Сэнди, ничуть не скрывали своей убежденности, что бог почти всем людям на свете еще до их рождения уготовил гнусный сюрприз, поджидающий их после смерти. Позднее, когда Сэнди прочитала Жана Кальвина, она обнаружила, что, хотя принятая трактовка кальвинизма кое в чем ошибочна, именно в этой концепции никакой ошибки не было, — такой подход действительно отражал пусть не полное, но все-таки достаточное понимание основного положения Кальвина о том, что богу доставляет удовольствие вводить некоторых людей в заблуждение, даря им иллюзию спасения и радости, чтобы сюрприз, ждущий их в конце пути, был еще омерзительней.

Сэнди была не в состоянии сформулировать эти волнующие ее гипотезы, тем не менее она чувствовала, что они носятся в воздухе, которым она дышит; она видела их подтверждение в той необычной, отчаянной дерзости, с которой некоторые не соблюдали воскресенье; она чуяла их правомочность, следя за похождениями мисс Броди в пору ее расцвета. Теперь Сэнди разрешали гулять одной, и она бродила по явно запретным районам Эдинбурга, разглядывала почерневшие памятники и слушала невообразимую ругань пьяных мужчин и женщин. Сравнивая их лица со знакомыми ей лицами обитателей Морнингсайда и Мекистона и испытывая новые, тревожащие душу уколы кальвинистской вины, она видела, что разница невелика.

И точно так же, почти бессознательно, она уже догадывалась, что кроется за поступками мисс Броди, собственной властью отпустившей себе все грехи и избравшей особую жизнь, которая доставляла ей гораздо больше экзотического наслаждения самоубийцы, чем она испытала бы, просто начав пить, подобно многим другим отчаявшимся старым девам.

Было ясно: мисс Броди хочет, чтобы наделенная инстинктом Роз подготовилась к роли любовницы Тедди Ллойда, а наделенная прозорливостью Сэнди выполняла бы обязанности осведомителя и держала мисс Броди в курсе романа. Ради этой-то конечной цели Сэнди и Дженни в свое время и попали в число избранниц, в сливки общества. От такого замысла попахивало дымком адской серы, но именно этот аромат и притягивал Сэнди с ее теперешним взглядом на вещи. Кроме того, пока все это оставалось лишь абстрактной идеей. А время еще было, так как мисс Броди предпочитала разрабатывать свои планы не спеша — основное удовольствие она получала как раз от приготовлений. Более того, даже если эти планы были ясны самой мисс Броди не хуже, чем Сэнди, девочки были еще слишком юны. И тем не менее, когда им исполнилось по шестнадцать, мисс Броди стала часто говорить своему клану: «Из Сэнди может выйти первоклассный тайный агент, великая шпионка», а в разговорах с Сэнди с глазу на глаз неоднократно повторяла: «Роз станет великой любовницей. Она возвышается над принятыми нормами морали, они неприменимы к ней. Но не надо, чтобы об этом слышали те, кто не наделен прозорливостью».

На протяжении более чем года Сэнди постепенно проникалась духом этого плана, так как часто бывала в гостях у Ллойдов и потом сообщала мисс Броди, как продвигается работа Тедди над портретами Роз, столь очевидно напоминавшими мисс Броди.

— Роз, — говорила мисс Броди, — похожа на героиню из романа Дэвида Лоуренса. У нее есть инстинкт.

Но на самом деле интерес учителя рисования к Роз был чисто профессиональным: она была хорошей натурщицей. У Роз хватало инстинкта довольствоваться этой ролью, и в конечном итоге с Тедди Ллойдом переспала Сэнди, а Роз сообщила об этом мисс Броди.

Но все это произошло позже, а пока что мисс Броди, забросив мистера Лоутера в его Крэмонде, старалась проводить как можно больше времени с Роз и Сэнди, обсуждая с ними проблемы живописи, а затем и вопрос о том, как надо позировать художнику, и какое будущее ждет Роз на поприще натурщицы, и насколько важно для Роз понять, какая в ней таится сила; это ведь особый дар, а она — исключение из всех правил, то самое исключение, которое только подтверждает правило. Мисс Броди была слишком осторожна и не вдавалась в уточняющие детали, а Роз лишь смутно догадывалась, к чему клонит мисс Броди, потому что в это время, по сведениям Сэнди, Роз поступала, как ей подсказывал инстинкт, и начинала завоевывать славу своей сексапильностью среди мальчиков-старшеклассников, часто неуклюже стоявших с велосипедами на безопасном расстоянии от школьных ворот. Роз пользовалась огромной популярностью у этих мальчиков и только поэтому приобрела репутацию секс-бомбы, хотя, в общем, никогда не говорила о сексе и уж тем более не имела в этом вопросе практического опыта. Она следовала инстинкту во всем, и потому, слушая мисс Броди, считала необходимым делать вид, будто соглашается с каждым ее словом.

— Когда тебе будет семнадцать или восемнадцать, Роз, в твоей жизни произойдет величайшее событие.

— Да, мисс Броди, я и сама так думаю.

Страсть Тедди Ллойда к Джин Броди ярко проявлялась во всех написанных им портретах девочек клана. Как-то зимой он написал их групповой портрет. На нем все девочки были в панамах, и на каждой панама сидела по-своему, но из-под каждой панамы с холста смотрела магически преображенная Джин Броди, принявшая облик Роз, Сэнди, Дженни, Мэри, Моники и Юнис. Однако больше всех на нее походила Роз — она от природы была хорошей натурщицей, и Тедди Ллойд платил Роз по пять шиллингов за каждый сеанс, что было ей весьма кстати, так как она была помешана на кино.

Сэнди иногда проникалась к мисс Броди душевной теплотой, видя, как та заблуждается в своем представлении о Роз. В подобные минуты мисс Броди выглядела прекрасной и хрупкой, с ней происходило то же самое, что порой случалось с тяжелым, мрачным Эдинбургом, когда необычный жемчужно-белый свет падал на одну из изящно вычерченных улиц и весь город неожиданно становился воздушно-легким. Точно таким же образом властные черты мисс Броди казались Сэнди мягкими и нежными, когда она видела в своей учительнице лишь женщину, увлеченную пустым капризом; и много лет спустя Сэнди вспоминала мисс Броди с наибольшей теплотой, когда думала о ней как просто о глупенькой бедняжке.


Но мисс Броди как вождь клана, мисс Броди как римская матрона, мисс Броди как просветитель-реформатор была по-прежнему сильна. Далеко не всегда было желательно, чтобы в школе о тебе говорили в связи с мисс Броди. Уже одного того, что клану не хватало чувства локтя и хоккею или волейболу девочки предпочитали гольф — да и гольф интересовал их лишь постольку поскольку, — было достаточно, чтобы они выделялись из общей массы, и при этом им даже не надо было заминать тульи панам и опускать или подымать поля с разных сторон. Выйти из клана Броди они не могли, потому что в глазах всей школы все равно оставались кланом. Формально они входили в отряды Холируд, Мелроуз, Аргайл и Биггар, но было хорошо известно, что девочки клана Броди не болеют ни за чью команду и им наплевать, какой отряд получит вымпел. Им не разрешалось относиться к этому иначе. Их безразличие стало своего рода общественным институтом, который следовало уважать так же, как и систему отрядов. Что касается их самих, то, не закрепись за ними подобная репутация, к тому времени, как им исполнилось по шестнадцать и они учились в четвертом классе средней школы, все шесть девочек давно бы пошли каждая своей дорогой.

Но пути назад не было, и, понимая это, они извлекали максимальную выгоду из создавшегося положения, вдобавок они видели, что им очень завидуют. Все считали, что девочкам клана с их визитами в Крэмонд, посещениями студии Тедди Ллойда, походами в театр и сборами дома у мисс Броди живется гораздо веселее, чем другим. И это действительно было так. А сама мисс Броди даже в глазах школьниц, не входивших в ее клан, всегда оставалась фигурой, окруженной романтическим ореолом.

С годами война мисс Броди с начальством из-за ее просветительских принципов принимала все более ожесточенный характер, и мисс Броди сумела внушить девочкам, что каждый раз, когда в этой борьбе назревает кризис, их моральный долг — выступать единым фронтом. В подобных случаях она после уроков находила своих любимиц, чаще всего болтавших с мальчиками-велосипедистами, и велосипеды мгновенно уносили мальчиков прочь, а девочки приглашались к ней на ужин на следующий день.

Они пошли с ней на трамвайную остановку.

— Мне снова намекнули, что будет лучше, если я перейду в одну из экспериментальных школ, где мои методы более уместны, чем здесь. Но я не собираюсь искать вакансию в какой-нибудь новомодной школе. Я останусь здесь, на этой фабрике массового просвещения, как того требует мой долг. Им тут нужна свежая струя. Дайте мне девочку в соответствующем нежном возрасте, и она — моя на всю жизнь. У этой шайки ничего не выйдет.

— Конечно, — сказали все, — конечно, не выйдет.

Директриса пока еще не совсем отказалась от попыток выудить у девочек то, что они знали о мисс Броди. От огорчения, что ее планы не дают результатов, она подвергала девочек репрессиям, когда это удавалось делать под благовидными предлогами, которые, кстати, возникали не часто.

— Если они не попытаются подсидеть меня, опорочив мою просветительскую деятельность, они постараются бросить тень на мою личную жизнь, — однажды сказала мисс Броди. — Как ни печально, но действительно из-за моих отношений с бедным мистером Лоутером имеются обстоятельства не в пользу моей репутации. Как вам хорошо известно, девочки, я положила немало сил, заботясь о здоровье мистера Лоутера. Я к нему прекрасно отношусь. А почему бы и нет? Разве мы не должны любить ближнего? Я ближайший друг мистера Лоутера, его доверенное лицо. В последнее время я, к сожалению, его забросила, но я по-прежнему для него дороже всего на свете, и мне достаточно пошевелить мизинцем, чтобы он был тут как тут. Злые языки извращают природу наших отношений...

Мисс Броди вот уже несколько месяцев как забросила учителя пения, и девочки больше не проводили субботние дни в Крэмонде. Сэнди решила, что мисс Броди перестала спать с Гордоном Лоутером потому, что передоверила удовлетворение своих плотских желаний Роз, предназначенной в любовницы Тедди Ллойду.

— Мне пришлось вынести массу инсинуаций, перечеркивающих все то полезное, что я делала в Крэмонде, — сказала мисс Броди. — Но ничего, я это как-нибудь переживу. Если бы я захотела, он бы на мне женился хоть завтра.

Наутро после этого заявления газета «Скотсмен» сообщила о помолвке Гордона Лоутера с учительницей естествознания мисс Локхарт. Этого никто не ожидал. Мисс Броди была совершенно ошеломлена и сперва, опережая события, страдала, думая, что ее предали. Но, кажется, ей удалось заставить себя вспомнить, что настоящая любовь ее жизни — отвергнутый Тедди Ллойд, а Гордон Лоутер был просто временно удобен. Вместе со всей школой она внесла деньги на фарфоровый чайный сервиз, который вручили жениху и невесте на последнем в семестре общем собрании. Мистер Лоутер произнес речь, называя присутствующих «девоньками» и время от времени робко поглядывая на мисс Броди, которая любовалась облаками за окном. Иногда он бросал взгляды на свою будущую жену, а та спокойно стояла рядом с директрисой в центре зала и ждала, когда он закончит речь, чтобы они с мисс Маккей могли подойти к нему. Как и всем остальным, мисс Локхарт внушала ему доверие: она не только хорошо играла в гольф и водила машину, но и могла взорвать школу своей банкой с порохом, хотя никогда об этом не помышляла.

Карие глаза мисс Броди были устремлены на облака, она выглядела очень красивой и хрупкой, и Сэнди неожиданно пришло в голову, что, может быть, она отвергла Тедди Ллойда, сознавая, что не в силах сохранить свою красоту навсегда: ее красота была непостоянна и то вспыхивала, то вновь угасала.

В следующем семестре, когда мистер Лоутер вернулся после медового месяца с острова Эйг, мисс Броди вложила высвободившуюся энергию в разработку плана действий Сэнди и Роз с их прозорливостью и инстинктом, а энергию, которая у них оставалась сверх этого, она теперь направила в русло политических идей.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Директриса мисс Маккей по-прежнему не переставала прощупывать клан Броди. Она знала, что спрашивать девочек в лоб бесполезно, и поэтому применяла тактику наводящих вопросов, надеясь, что девочки попадутся в ловушку и случайно проговорятся о каком-нибудь факте, который можно будет пустить в ход, чтобы вынудить мисс Броди подать в отставку. Раз в семестр девочек приглашали в кабинет мисс Маккей на чай.

Но теперь ситуация была такова, что они почти ничего не могли рассказать про мисс Броди, не компрометируя при этом себя. Дружба с мисс Броди продолжалась уже семь лет, она стала неотъемлемой частью жизни девочек, пропитывала их до мозга костей, и они не могли поломать сложившиеся отношения, не переломав собственные кости.

— Вы по-прежнему встречаетесь с мисс Броди? — спрашивала мисс Маккей с ослепительной улыбкой. У нее были новые зубы.

— В общем, да...

— Да, конечно... иногда.

Когда на чай к директрисе была приглашена Сэнди, мисс Маккей повела беседу в доверительном тоне, потому что она обращалась со старшеклассницами как с равными, точнее, как с равными, но все-таки одетыми в школьную форму.

— Ах уж эта наша милая мисс Броди! Все так же сидит под вязом и рассказывает малышам свою удивительную биографию. Я помню ее, когда она еще только начинала работать в школе: в то время она была энергичной молодой учительницей, но сейчас...

Она вздохнула и покачала головой. У нее, была привычка вставлять в разговор мудрые крылатые выражения, произнося их на шотландском диалекте, чтобы они казались еще мудрее:

— Чего не исцелить, то нужно терпеть. Но, боюсь, мисс Броди уже давно не та. Сомневаюсь, что ее ученицы в этом году сдадут переходной экзамен в среднюю школу. Но не думай, пожалуйста, что я осуждаю мисс Броди. Она, конечно, любит пропустить стаканчик-другой, я в этом уверена, но, в конце концов, кому какое дело, пока это не отражается на ее работе и на вас, ее воспитанницах.

— Она не пьет, — сказала Сэнди. — Разве что рюмку хереса в день своего рождения. Мы в этот день всемером выпиваем всего полбутылки.

По лицу мисс Маккей можно было догадаться, что она мысленно вычеркнула алкоголизм из списка пороков мисс Броди.

— Да-да. Я про это и говорю, — сказала мисс Маккей.

Теперь, когда девочкам было уже по семнадцать лет, они могли судить о мисс Броди не только как об учительнице. Когда они разбирали ее между собой, им пришлось в конце концов признать, что она, без сомнения, интересная женщина. Глаза ее сверкали, нос был с гордой горбинкой, все еще темные каштановые волосы тугими колечками вились на затылке, придавая ей вид почтенной матроны. Учитель пения, как бы его ни устраивала мисс Локхарт, ставшая ныне мисс Лоутер и навсегда потерянная для школы, всякий раз, встречаясь с мисс Броди, бросал на нее из-под рыжих бровей взгляды, полные робкого восхищения и воспоминаний.

Одной из самых ярых поклонниц мисс Броди была новая девочка Джойс Эмили Хэммонд, которую определили в школу Блейн недавно. Эта школа была последней надеждой родителей Джойс, уже перепробовавших несколько дорогих школ по обе стороны границы Шотландии, но Джойс неизменно отовсюду приходилось забирать, так как за ней закрепилась репутация хулиганки, пока ничем не подтвержденная в школе Блейн, если не считать того, что она иногда кидалась бумажными шариками в мистера Лоутера, не причиняя ему никаких травм, кроме душевных. Она настаивала, чтобы ее звали полностью: Джойс Эмили. Каждое утро ее привозил в школу собственный шофер в большом черном автомобиле; домой она, правда, должна была добираться сама. Она жила в большом доме с усадьбой и конюшнями в одном из ближних пригородов Эдинбурга. Родители Джойс Эмили, хоть и были богаты, попросили у школьного начальства разрешения до конца испытательного срока не покупать еще одну школьную форму. Поэтому Джойс Эмили пока носила темно-зеленую форму, в то время как остальные ученицы школы Блейн ходили в лиловой. Она хвасталась, что дома в ее шкафу висят без употребления пять наборов школьной формы разных цветов, а рядом с ними хранятся реликвии, некогда принадлежавшие ее гувернанткам, а именно: толстая фальшивая коса, отрезанная Джойс Эмили собственноручно; сберегательная книжка гувернантки по имени мисс Миши и обуглившиеся остатки подушки, на которой покоилась голова еще одной гувернантки, некой мисс Чемберс, когда Джойс Эмили подпалила ее постель.

Одноклассницы, хоть и слушали ее болтовню, в целом относились к Джойс Эмили неодобрительно, и не только из-за ее зеленых чулок, такой же юбки и сверкающего автомобиля с шофером, но и потому, что их жизнь и так уже была до краев заполнена подготовкой к экзаменам и соревнованиям за вымпел. Джойс Эмили страстно мечтала прилепиться к клану Броди, чувствуя его обособленность, но членам клана ее компания была нужна еще меньше, чем остальным. За исключением Мэри Макгрегор, девочки клана, кстати сказать, входили в число самых развитых учениц школы, и это определенно служило камнем преткновения для мисс Маккей в ее усилиях дискредитировать мисс Броди.

Кроме всего прочего, у девочек Броди были свои интересы и за пределами клана. У Юнис был знакомый мальчик, с которым она занималась плаванием и прыжками в воду. Моника Дуглас и Мэри Макгрегор посещали трущобы и раздавали беднякам кульки с крупой, причем было известно, что Мэри Макгрегор постоянно изрекала что-нибудь вроде: «Если у них нет хлеба, почему же они не едят пирожные?» (На самом деле она один раз сказала: «Ну а почему же они не сдают белье в прачечную?», когда услышала жалобы на недоступные цены мыла.) В Дженни уже обнаружилось актерское дарование, и она с утра до вечера что-то репетировала в школьном кружке. Роз позировала Тедди Ллойду, а Сэнди иногда тоже приходила с ней в студию и наблюдала, временами подумывая, не заставить ли Тедди Ллойда поцеловать ее еще раз, просто чтобы проверить, удастся ли это сделать с помощью всего лишь одного дерзкого взгляда маленьких глазок. Помимо этих занятий, члены клана после школы посещали мисс Броди по двое или по трое, а иногда и все вместе. В тот год (тысяча девятьсот тридцать седьмой) она особой заботой окружала Роз и усиленно расспрашивала Сэнди о развитии великого любовного романа, который должен был возникнуть между Роз и учителем рисования.

Так что им некогда было тратить время на хулиганку, которую влиятельные родители запихнули в их школу, даже если хулиганкой Джойс Эмили была, как видно, только номинально. Однако у мисс Броди время для нее находилось. Члены клана были слегка обижены, но утешались тем, что их не заставляют делить общество мисс Броди с этой девицей и что мисс Броди приглашает ее к себе на чай и водит в театр отдельно.

В числе прочего Джойс Эмили хвасталась тем, что ее брат, студент Оксфорда, уехал в Испанию участвовать в гражданской войне. Эта темноволосая и довольно взбалмошная девочка тоже хотела сбежать в Испанию, носить белую блузку и черную юбку и маршировать с винтовкой. Никто не принимал ее заявлений всерьез. Испанская война была чем-то далеким, упоминающимся только в газетах и раз в месяц в школьном дискуссионном клубе. Все, включая Джойс Эмили, были антифранкистами (если вообще имели какие-то убеждения).

Однажды все неожиданно сообразили, что Джойс Эмили уже несколько дней не ходит в школу и ее место за партой занято другой девочкой. Никто не знал, почему она бросила школу, пока спустя полтора месяца не пришло известие, что она сбежала в Испанию и погибла в поезде во время обстрела. В школе по этому случаю состоялась короткая панихида.


Мэри ушла на курсы машинописи и стенографии, а Дженни поступила в театральную студию. Всего четверо из клана Броди продолжали учиться в последнем классе. Можно было подумать, что они вообще уже не ходят в школу — у них было так много свободного времени, так много лекций и самостоятельной работы в библиотеке, что в школу они забегали всего на минутку. С их мнением считались, с ними советовались, у них возникало ощущение, что стоит им захотеть, и они смогут командовать всей школой.

Юнис собиралась заниматься языками, хотя через год передумала и стала медсестрой. Монике судьба предопределила точные науки, а Сэнди — психологию. Роз оставалась в школе не в силу каких-то карьерных соображений — просто ее отец считал, что она должна выжать из школы все что можно, даже если потом поступит лишь в художественную студию или на худой конец станет натурщицей или манекенщицей. Отец играл в жизни Роз большую роль. Вдовец, крупный мужчина, настолько же красивый мужской красотой, насколько Роз — женской, он гордо именовал себя сапожником; на самом деле это означало, что он владел разветвленной сетью обувных мастерских. Несколько лет назад, познакомившись с мисс Броди, он немедленно проявил к ней здоровый мужской интерес, который она вызывала у столь многих мужчин, против ожидания не считавших ее смешной; но она и думать не хотела о мистере Стэнли, поскольку он по ее критериям никак не был похож на культурного мужчину. Она находила его слишком чувственным. Девочки, однако, боясь в этом признаться, любили отца Роз. А Роз в силу, несомненно, имевшегося у нее инстинкта пошла на поводу у инстинкта настолько, что унаследовала трезвую и жизнерадостную чувственность своего отца и вскоре после окончания школы удачно вышла замуж. Она стряхнула с себя влияние мисс Броди, как собака, выбравшись из пруда, стряхивает с шерсти воду.

Мисс Броди неоткуда было знать, что все так сложится, а пока за Роз неотступно шла по пятам слава секс-бомбы, и она пользовалась большим успехом у мальчиков, кончивших в этом году школу, а также у университетских первокурсников. И как-то раз мисс Броди сказала Сэнди: «Судя по твоим рассказам, Роз и Тэдди Ллойд скоро станут любовниками». Сэнди мгновенно поняла, что это вовсе не фантазия и не очередная забавная выдумка в стиле мисс Броди — ведь люди так часто развлекаются всякими досужими вымыслами и разными прогнозами, вроде того, будет ли война; многочисленные предположения подобного рода носятся в воздухе, как бумажные птички, и кто-нибудь непременно заявляет: «Да, это неизбежно». Но мисс Броди не фантазировала; она действительно верила в то, что сказала. Сэнди посмотрела на нее и поняла, что эта женщина одержима желанием положить Роз в постель с человеком, которого любит она сама; в этой идее не было ничего нового — новой была существующая ситуация. Сэнди вспомнила, как восемь лет назад мисс Броди рассказывала под вязом незамысловатую историю своей первой любви, и задумалась, пытаясь определить, в какой степени за эти годы изменилась мисс Броди, ставшая намного сложнее, а в какой степени изменилось ее собственное восприятие мисс Броди.

Весь свой последний год в школе Сэнди продолжала поддерживать отношения с Ллойдами. Она ходила с Диэдри Ллойд по магазинам и купила себе такую же, как у нее, домотканую блузку. Она слушала разговоры Ллойдов между собой и при этом по привычке раскладывала в уме их психику на значки и символы, как в то время любили делать начитавшиеся книг по психологии юноши и девушки, когда они слушали людей постарше, незнакомых с этой наукой. В те дни, когда Роз приходилось позировать обнаженной, Сэнди иногда сидела с художником и натурщицей в мастерской и молча наблюдала за странными преображениями на холсте нагого тела, чужого и незнакомого, но в то же время напоминавшего Роз и, более того, напоминавшего мисс Броди. Сэнди страшно интересовало, как устроена душа художника, настолько увлеченного мисс Броди, что он не считал ее смешной.

«Судя по твоим рассказам, Роз и Тедди Ллойд скоро станут любовниками». Сэнди поняла, что мисс Броди действительно верит в то, что говорит. Она рассказывала мисс Броди, как странно походят на нее все портреты Тедди Ллойда. Она рассказывала об этом снова и снова, потому что мисс Броди любила про это слушать. Она рассказывала ей, что Тедди Ллойд хочет уйти с преподавательской работы, готовит выставку, и его поддерживают критики, но расхолаживают опасения, что он не сможет содержать свою большую семью.

— Я — его муза, — говорила мисс Броди. — Но я отвергла его любовь, чтобы посвятить свой расцвет моим юным воспитанницам. Я — его муза, но Роз должна занять мое место.

Она считает себя Провидением, думала Сэнди; она считает, что она — кальвинистский бог, что она знает Начало и Конец. А еще Сэнди думала, что эта женщина — подсознательная лесбиянка. К мисс Броди можно было применить много разных теорий из учебника по психологии, но все они были не в силах стереть ее образ с полотен однорукого Тедди Ллойда.

Когда Сэнди стала монахиней, члены клана Броди одна за другой периодически приезжали к ней в монастырь, потому что надо же им было чем-то себя занять, а Сэнди к тому же написала книгу по психологии, да и вообще приятно посетить монахиню — это вызывает религиозные чувства и духовное очищение, с которым хорошо возвращаться домой, — особенно если монахиня разговаривает с вами, вцепившись в прутья решетки. В монастырь как-то приехала Роз, давно вышедшая замуж за удачливого бизнесмена, который занимался широким кругом дел, начиная от производства консервов и кончая коммерческими банковскими операциями. Они разговорились о мисс Броди.

— Она много говорила о призвании, — сказала Роз, — но она не имела в виду то призвание, которое выбрала ты. А тебе не кажется, что сама она в какой-то степени нашла свое призвание в нас?

— Да, конечно.

— Почему же ее выперли? — спросила Роз. — За секс?

— Нет. За политику.

— Я и не знала, что ее интересовала политика.

— Только между делом, — ответила Сэнди, — но это послужило предлогом.

Моника Дуглас приехала к Сэнди потому, что переживала жизненный кризис. Она вышла замуж за ученого и в одном из очередных приступов гнева швырнула в его сестру пылающей головешкой. В связи с этим ученый потребовал развода, раз и навсегда.

— Я не очень разбираюсь в подобных вопросах, — сказала Сэнди.

Но Моника и не думала, что Сэнди сумеет по-настоящему ей помочь, — она ведь знала Сэнди много лет, а люди, которых знаешь много лет, никогда не могут помочь по-настоящему. Поэтому они разговорились о мисс Броди.

— Ей все-таки удалось заставить Роз переспать с Тедди Ллойдом? — спросила Моника.

— Нет, — ответила Сэнди.

— А сама она любила Тедди Ллойда?

— Да, — сказала Сэнди. — И он ее любил.

— Значит, она, в общем-то, на самом деле отвергла его любовь?

— Да, это правда. Что ни говори, а тогда она была женщина в расцвете лет.

— А ты еще думала, все ее разговоры про отвергнутую любовь — шутка, — сказала Моника.

— Ты тоже так думала, — ответила Сэнди.

Летом тысяча девятьсот тридцать восьмого года, после того как последние девочки клана Броди кончили школу Блейн, мисс Броди поехала в Германию и Австрию, а Сэнди в это время изучала психологию и ходила к Ллойду позировать для собственного портрета. Иногда на эти сеансы заглядывала и Роз.

Диэдри увезла детей за город, но Тедди Ллойду пришлось остаться в Эдинбурге, так как летом он преподавал в художественной школе. Сэнди продолжала два раза в неделю ему позировать, и Роз иногда приходила вместе с ней.

Однажды, когда Сэнди была с Тедди Ллойдом наедине, она сказала ему, что теперь все его портреты, включая даже портрет самого маленького из его детей, получаются похожими на мисс Броди, и при этом посмотрела на него дерзким шантажирующим взглядом. Он поцеловал ее, как три года назад, когда ей было пятнадцать, и почти целых два летних месяца они занимались любовью в его пустом доме, лишь изредка открывая дверь заходившей к ним Роз, а по большей части вовсе не обращая внимания на вопли звонка.

В эти два месяца он понемногу работал над ее портретом, но она сказала ему:

— Ты по-прежнему делаешь из меня подобие Джин Броди.

Он начал писать заново, но повторилось то же самое.

Она спросила:

— Почему ты словно околдован этой женщиной? Разве ты не видишь, что она смешна?

Он сказал, что да, он понимает, что Джин Броди смешна, но, может быть, Сэнди будет так любезна и перестанет заниматься психоанализом — это неестественно для восемнадцатилетней девушки.

В начале сентября мисс Броди позвонила Сэнди по телефону и пригласила к себе. Она только что вернулась из Германии и Австрии, где теперь был наведен отличный порядок. После войны, когда они с Сэнди сидели в отеле «Брейд-Хиллз», мисс Броди признала, что «Гитлер действительно слегка зарывался», но в то время она была полна впечатлений от своего путешествия и абсолютно уверена, что новый режим спасет мир. Сэнди было скучно это слушать, ей казалось, что нет необходимости спасать мир, достаточно облегчить жизнь эдинбургских бедняков и обитателей трущоб. Мисс Броди сказала, что войны не будет. Сэнди вообще об этом не думала. В конце концов мисс Броди перешла к делу:

— Роз мне сказала, что ты стала его любовницей.

— Да. Разве не все равно, я или Роз?

— Что это вдруг на тебя нашло? — типично по-шотландски спросила мисс Броди, как будто Сэнди ни с того ни с сего задаром отдала фунт мармелада английскому герцогу.

— Он меня интересует, — ответила Сэнди.

— Интересует — как же! Умная девочка, прозорливая! Он католик, и я не понимаю, что у тебя общего с человеком, который не может думать собственной головой. Роз, та ему подходила. У Роз есть инстинкт, но нет прозорливости.

Тедди Ллойд продолжал воспроизводить Джин Броди в своих портретах.

— У тебя есть инстинкт, — сказала ему Сэнди, но у тебя нет прозорливости, иначе ты бы понимал, что эту женщину нельзя принимать всерьез.

— Я знаю, что нельзя, — ответил он. — Для твоего возраста у тебя чересчур аналитический ум и ты слишком раздражительна.

Семья Ллойда вернулась в Эдинбург, и встречи с Тедди теперь волновали Сэнди своей рискованностью. Чем больше она понимала, что он все еще влюблен в Джин Броди, тем больше ее интересовала психика человека, любящего эту женщину. К концу года она совершенно охладела к нему самому, но зато с головой ушла в анализ его психики и, препарируя ее, извлекла оттуда среди прочего его религию, как извлекают орех из скорлупы. Религия заполняла его психику настолько же, насколько видимые и невидимые тела заполняют небо. Сэнди ушла от него, но взяла его религию и со временем стала монахиней.

В ту осень, когда она все еще изучала психику, заставляющую каждый новый портрет быть портретом Джин Броди, Сэнди встречалась с мисс Броди несколько раз. Вначале та просто примирилась с мыслью о связи Сэнди с учителем рисования, но потом постепенно пришла от этого в восторг и теперь снова без конца расспрашивала Сэнди о деталях их отношений.

— Его портреты по-прежнему напоминают меня?

— Да, очень.

— Тогда все в порядке, — сказала мисс Броди. — Что ни говори, Сэнди, тебе на роду написано быть великой любовницей, а я никогда бы и не подумала. Правда диковинней вымысла. Признаюсь, я прочила ему в любовницы Роз, хотя иногда жалела, что уговорила юную Джойс Эмили поехать в Испанию сражаться за Франко: она бы прекрасно подошла для Тедди Ллойда, у нее был инстинкт и...

— Она уехала сражаться за Франко? — переспросила Сэнди.

— По крайней мере так было задумано. Я заставила ее трезво взглянуть на вещи. Бедняжка, ей так и не удалось вообще принять участие в войне.

Когда Сэнди по заведенному порядку пришла осенью к мисс Маккей, директриса, глядя на эту трудную выпускницу с ненормально маленькими глазками, спросила:

— Надеюсь, ты иногда видишься с мисс Броди? Надеюсь, ты не забываешь старых друзей?

— Мы виделись раза два, — ответила Сэнди.

— Боюсь, она вбивала в ваши юные головы разные идеи, — сказала мисс Маккей, понимающе подмигивая Сэнди, чтобы показать, что теперь, когда Сэнди кончила школу, она может без опаски откровенно рассказать о похождениях мисс Броди.

— Да, массу идей, — ответила Сэнди.

— Хотела бы я знать каких, — с неподдельным беспокойством спросила мисс Маккей, обмякая в кресле. — Потому что все это по-прежнему продолжается. Я хочу сказать: из года в год, класс за классом, а теперь она сколотила себе новый клан, и они настолько отличаются от остальных, эти девочки Броди! Они не по годам развиты. Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Да, — сказала Сэнди. — Но на сексе вам ее подловить не удастся. А вы не хотите приглядеться к ее политическим убеждениям?

Мисс Маккей придвинула кресло почти вплотную к Сэнди. Разговор принимал деловой оборот.

— Дорогая моя, как тебя понять? Я не знала, что она интересуется политикой.

— А она ею и не интересуется, — сказала Сэнди, — разве что между делом. Она прирожденная фашистка, вы когда-нибудь об этом думали?

— Если ты мне это советуешь, Сэнди, я расспрошу ее учениц и посмотрю, что всплывет. Я и понятия не имела, что ты так серьезно относишься к международным проблемам, и я просто очень рада, что...

— Меня вовсе не волнуют международные проблемы, — сказала Сэнди, — меня волнует лишь, как пресечь деятельность мисс Броди.

Было совершенно ясно, что Сэнди шокировала директрису. Но, когда пришло время, мисс Маккей не преминула сказать мисс Броди: «Мне на это намекнула одна из ваших девочек, одна из вашего же клана, мисс Броди».

В конце года Сэнди должна была уезжать из Эдинбурга, и когда она зашла к Ллойдам попрощаться, она обвела взглядом мастерскую, заставленную полотнами, с которых ей не удалось выжить мисс Броди. Она выразила Тедди Ллойду свое восхищение экономностью его метода, а он ей — свое, по тому же поводу, и Диэдри недоуменно посмотрела на него, не понимая, что он имеет в виду. Если бы он знал, что я положила конец мисс Броди, подумала Сэнди, он бы понял, что мой метод еще экономнее. Она теперь была более неистовой поборницей христианской морали, чем сам Джон Нокс.

После летнего семестра тысяча девятьсот тридцать девятого года мисс Броди заставили уйти из школы, мотивируя это тем, что она пропагандирует фашизм. Сэнди, услышав эту новость, вспомнила отряды чернорубашечников, маршировавших на фотографиях, приколотых к стене класса. К этому времени католическая церковь уже приняла Сэнди в свое лоно, и она обнаружила там немало фашистов, куда менее симпатичных, чем мисс Броди.

«Вопрос о моих политических убеждениях, — писала мисс Броди в письме Сэнди, сообщая о своем уходе, — конечно, был просто предлогом. Они много раз пытались доказать мою аморальность, но им это не удавалось. Мои девочки всегда вели себя очень сдержанно. На самом деле начальство было против моей просветительской деятельности, достигшей апогея в годы моего расцвета. Как ты знаешь, я всю себя отдавала моим девочкам. Но начальство использовало мои политические взгляды как оружие против меня. Больше всего меня мучит и поражает то, что, если верить мисс Маккей, меня предала одна из девочек моего собственного клана, после чего и началось расследование. Знаю, что ты будешь поражена. Я могу писать тебе об этом, потому что ты одна из всего моего клана вне подозрения — у тебя не было причин предавать меня. Прежде всего я подозреваю Мэри Макгрегор. Может быть, она по своей глупости вынашивала на меня обиду — она ведь доводила меня до белого каления. Я допускаю мысль, что это сделала Роз. Может быть, ей было неприятно, что у мистера Л. я стояла на первом плане. Юнис — я не могу себе представить, что это могла сделать Юнис, но мне действительно часто приходилось решительно бороться с ее обывательскими взглядами. Она хотела пойти в скауты, помнишь? Ей нравилось болеть за команду, и ее привлекало чувство локтя — может быть, Юнис затаила против меня злобу? Что касается Дженни, то ты ведь ее знаешь и знаешь, как она позабыла про все на свете и стала совершенно неузнаваемой, когда решила быть актрисой. Она стала такой скучной. Ты не думаешь, что она могла обидеться на меня за то, что я говорила, что она никогда не станет новой Фэй Комптон, а тем более Сибил Торндайк? Остается еще Моника. Я почти склонна подозревать Монику. За математическим умом очень мало души, и, может быть, в одном из приступов ярости против Красоты, Истины и Добра, которых ей было не понять, она отступилась от меня и предала.

Тебя, Сэнди, как видишь, я исключаю из числа подозреваемых, потому что у тебя не было никаких оснований предавать меня, и именно с тобой я поделилась большей частью моих сокровенных мыслей и человеком, которого люблю сама. Попробуй догадаться, кто же мог предать меня. Я должна знать, кто из вас предал меня...»

Письмо Сэнди было загадочно и уклончиво, как ответ папы римского: «Если вы сами не предали нас, невозможно, чтобы вас предали мы. Слово «предательство» не годится...»

Она получила от мисс Броди еще одно письмо после смерти Мэри Макгрегор, которая металась по охваченному пожаром отелю из конца в конец, пока огонь не настиг ее.

«Если это случилось с Мэри в наказание за то, что она меня предала, поверь, я никогда бы ей такого не пожелала».

«Мне кажется, — написала Дженни, — что расцвет мисс Броди уже кончился. Она упорно хочет выяснить, кто ее предал. Это совсем не похоже на прежнюю мисс Броди: она всегда была так воинственно настроена».

После смерти мисс Броди ее имя все лето ласточкой перелетало от собеседника к собеседнику, но зимой воспоминания о ней угасли. Члены клана Броди всегда навещали Сэнди летом, потому что монастырь находился вдали от больших городов.

Когда Дженни приехала к Сэнди, ставшей теперь сестрой Еленой из монастыря Преображения, она рассказала Сэнди, что неожиданно влюбилась в Риме, но что из этого ничего не может получиться.

— Мисс Броди с удовольствием бы послушала про это, — сказала Дженни. — Она сама ведь была грешницей.

— Да нет, она была по-своему совершенно безгрешна, — ответила Сэнди, вцепившись в прутья решетки.

Когда приехала Юнис, она сказала Сэнди:

— Мы ездили в прошлом году на Эдинбургский фестиваль. Я разыскала могилу мисс Броди и положила цветы. Я рассказывала мужу разные истории про нее, про то, как она сидела под вязом и так далее, и он говорит, она была очень забавной.

— Да, если хорошенько подумать, то конечно.

— Конечно, была, — сказала Юнис, — в пору расцвета.

Моника приехала к Сэнди еще раз.

— Перед смертью, — сказала она, — мисс Броди говорила, что, наверно, это ты ее предала.

— Предать можно лишь того, кто заслуживает верности, — ответила Сэнди.

— А разве мисс Броди не заслуживала нашей верности?

— Только до определенной степени, — сказала Сэнди.

А потом наступил тот день, когда Сэнди посетил любопытный молодой человек, заинтересовавшийся ее необычной книгой о психологии, которая называлась «Преображение банального» и привлекала в монастырь так много визитеров, что Сэнди вцеплялась в прутья решетки с еще большим отчаянием.

— Что больше всего повлияло на вас в школьные годы, сестра Елена? Литература, политика, личные интересы? А может, это был кальвинизм?

Сэнди ответила:

— Нет. Это была некая мисс Броди в расцвете лет.


на главную | моя полка | | Мисс Джин Броди в расцвете лет |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 5
Средний рейтинг 6.8 из 5



Оцените эту книгу