Book: Жестокие игры



Жестокие игры

Джоди Пиколт

Жестокие игры

Тиму с любовью — чтобы весь мир узнал, как много ты для меня значишь

БЛАГОДАРНОСТИ

Если бы я умела накладывать заклятия, как некоторые из моих героинь, я бы попросила у духов, чтобы мои знания были безграничны. В конечном счете, когда речь заходит об областях знаний, не знакомых писателю, он, как король от своей свиты, целиком зависит от специалистов, к которым обращается. Именно поэтому я бы хотела поблагодарить следующих людей.

Знакомых врачей и обслуживающий персонал психиатрической клиники: доктора Дэвида Тоуба, доктора Джима Умласа, доктора Тию Хорнер, доктора Мэрибет Деркин, Яна Шейнера и Бетти Мартин — за консультацию по вопросам токсикологии. Лейтенанта полиции Фрэнка Морана — за информацию о процедуре сбора улик по делам об изнасиловании. Криса Фарину, который показал мне, как работает закусочная «изнутри». Лизу Шермейер, специалиста по анализу ДНК, которой удалось обучить такую любознательную девушку, как я, основам генетики. Выражаю благодарность Эйдану Куррану за меткую фразочку для знакомства с девушкой; Стиву Ивзу — за консультацию по вопросам бейсбола и зоркий редакторский взгляд; Диане и Дункану Уотсон — за консультацию в вопросах кулинарии, в частности изготовления сэндвичей с беконом, зеленью и помидорами; Терезе Фарине — за расшифровку записей в сжатые сроки; Халу Фриенду — за виртуальную экскурсию по Нижнему Ист-Сайду. Я признательна Звездному Соколу (урожденной Мириам Симос) и Скотту Каннингему за их работы, благодаря которым я стала разбираться в викканских традициях. Кики Китинг помогла мне с основами судопроизводства; Крис Китинг дал исчерпывающие ответы на юридические вопросы, возникающие по ходу книги, а Дженнифер Стерник оказала мне столь неоценимую помощь в описании процедуры судебного заседания, что я никогда не расстанусь с таким знающим юридическим консультантом. Выношу благодарность Лауре Гросс, Камилле Макдаффи и Джей Пиколт за их помощь в создании этого романа. Моя искренняя благодарность Джоанне Мэпсон, чьи закрытые специализированные семинары по каждой главе заставили меня поверить в эту книгу и превратили ее в нечто большее, чем я могла надеяться. Ничуть не желая никого обидеть, я бы хотела спеть дифирамбы Кипу Хакале и Эмили Бестлер из «Покет Букс». Если бы каждый писатель мог рассчитывать на неослабевающую поддержку и верность такого редакторского дуэта, какой составляют эти двое, писать и издаваться стало бы чудесным занятием.

Март 2000 года

Северный Хейверхилл,

Нью-Хэмпшир

Преодолев несколько километров пешком, Джек Сент-Брайд решил покончить с прошлым.

Он принял такое решение, когда, ежась от холода, бесцельно брел по дороге № 10. Утром ему выдали защитного цвета штаны, спортивную куртку, задеревеневшие модельные туфли и гладкий кожаный ремень — последний раз он надевал все это пять тысяч семьсот шестьдесят часов назад, и в августе подобный наряд был в самый раз. Сегодня одежда висела на нем, как на вешалке, и уже через секунду Джек понял, что за эти восемь месяцев не только потерял в весе, но и утратил чувство собственного достоинства.

Жаль, что у него не было ничего теплого, но из тюрьмы выходишь с тем, что у тебя было, когда ты туда угодил. Единственное, что было у Джека в тот жаркий летний день, когда его арестовать, — это сорок три доллара в кошельке, связка ключей, которые открывали дверь дома, где его уже больше не ждали, и пачка жевательной резинки.

У других заключенных, освобождающихся из тюрьмы, были семьи, которые приезжали их встречать или организовывали для них транспорт. Но Джека никто не ждал, а сам он о машине не позаботился. Когда дверь за ним захлопнулась, он стиснул зубы и пошел по дороге.

Туфли утопали в снегу, проезжающие мимо грузовики окатывали его подтаявшим снегом и грязью. У обочины притормозило такси, но Джек продолжал идти, уверенный, что автомобиль остановился не из-за него.

— Машина заглохла? — окликнул его водитель такси.

Джек оглянулся. На дороге больше никого не было.

— Просто гуляю.

— Не очень-то располагающая погода для прогулок, — заметил водитель.

Джек недоуменно посмотрел на него. Хватило бы пальцев одной руки, чтобы пересчитать ничего не значащие разговоры, что он вел за последний год. Легче и лучше держаться особняком.

— Куда направляешься?

Правда заключалась в том, что Джек и сам этого не знал. Существовала масса вопросов, большей частью прозаических, ответы на которые он еще не продумал. Чем он будет зарабатывать на жизнь? На дорогу? Где будет жить? В Лойал, штат Нью-Хэмпшир, он возвращаться не хотел — даже для того, чтобы просто забрать свои вещи. Зачем цепляться за прошлую жизнь, зачем вспоминать, кем ты был раньше?

Водитель такси нахмурился.

— Послушай, приятель, — сказал он, — полезай-ка в машину.

Джек кивнул и застыл в ожидании. Но зуммера не раздалось и замок не щелкнул. Потом он вспомнил, что в этом мире никто не станет отпирать дверь, чтобы он мог войти или сесть.

Часть I

Идут на горку Джек и Джилл,

Несут в руках ведерки.

Свалился Джек и лоб разбил,

А Джилл слетела с горки.


Заплакал Джек, а тетка Доб,

Склонившись над беднягой,

Спешит ему заклеить лоб

Коричневой бумагой.[i]

Разве недостаточно того, что я признался публично?

Суровое испытание

Март 2000 года

Сейлем-Фоллз,

Нью-Хэмпшир

Второй худший день в жизни Эдди Пибоди случился тогда, когда одновременно сломались и холодильник, и посудомоечная машина, как будто эти два агрегата были давними любовниками, не представлявшими себе жизни друг без друга. Для любого человека это суровое испытание, но учитывая, что Эдди являлась владелицей закусочной «Приятного аппетита!», поломка превращалась в катастрофу невиданных масштабов. Эдди стояла, прижав руки к металлической дверце большого холодильника, как будто могла одной силой веры заставить его мотор работать.

Решение, что важнее — здоровье или потеря потенциального дохода, далось непросто. Десять килограммов сухого льда — все, что могла предложить аптека, — роли не сыграли бы. Через несколько часов Эдди придется вылить подливку и куриный суп и выбросить тушеное мясо, приготовленное только сегодня утром.

— Похоже, — сказала она после некоторого размышления, — мне придется слепить снеговика.

— Сейчас? — удивилась Делайла, повар. Скрестив на груди сильные, как у кузнеца, руки, она нахмурилась. — Знаешь, Эдди, я никогда не слушала, как вокруг болтают, что ты немного чокнутая, но…

— Засуну его в холодильник. Может быть, еда не успеет испортиться, пока придет мастер.

— Снеговик растает, — возразила Делайла, но Эдди видела, что она обдумывает ее идею.

— Тогда мы вытрем воду и слепим нового.

— Надеюсь, посетителей ты не будешь в это вовлекать?

— Буду, — ответила Эдди. — Попрошу их нам помочь. Принесешь сапожки для Хло?

В десять утра в закусочной было малолюдно. Из шести столиков заняты были всего два: за одним сидела мама с малышкой, за которым какой-то мужчина делового вида смахивал с ноутбука крошки кекса. За стойкой ссутулились двое пожилых завсегдатаев, Стюарт и Уоллес. Они пили кофе и обсуждали последние местные новости, вычитанные в газете.

— Дамы и господа! — объявила Эдди. — Мы рады вам сообщить, что в нашем заведении начинается зимний карнавал. Первый этап — конкурс снеговых скульптур, и если вы все на минутку выйдете на задний двор, то мы сможем начать.

— Там чертовски холодно! — воскликнул Уоллес.

— Конечно, холодно. Иначе это был бы летний карнавал. Победитель конкурса получит… месяц бесплатных завтраков.

Стюарт с Уоллесом пожали плечами — хороший знак. Малышка запрыгала на сиденье, как попкорн на сковороде. Только мужчина остался безучастным. Когда остальные поспешили на улицу, Эдди подошла к его столику.

— Послушайте, — опередил ее бизнесмен, — я не хочу лепить снеговиков, понятно? Я пришел сюда только для того, чтобы позавтракать.

— А мы сейчас не обслуживаем клиентов. Мы лепим снеговиков.

Эдди подарила ему свою самую очаровательную улыбку.

Посетитель, похоже, растерялся. Он швырнул на стол деньги, взял свою куртку и ноутбук и поднялся.

— Вы все чокнутые!

Эдди посмотрела ему вслед.

— Да, — пробормотала она. — Так и говорят.


На улице Стюарт с Уоллесом, обмотавшись шарфами, сооружали огромного броненосца. Делайла вылепила из снега курочку, ножку ягненка и вьющуюся фасоль. Малышка, которую запихнули в зимний комбинезон серого цвета, лежала на спине, изображая ангела. Однажды Хло спросила: «Небеса выше или ниже того места, откуда падает снег?»

— Тебе чертовски повезло, — сказала Делайла, обращаясь к Эдди. — А если бы не было снега?

— Когда это у нас в марте не было снега? Кроме того, разве это называется «повезло»? «Повезло» — это если бы мастер пришел вчера.

Эдди как будто напророчила. Раздался мужской голос:

— Есть кто-нибудь?

— Мы здесь, на заднем дворе.

Эдди расстроилась, увидев вместо мастера по ремонту холодильников молодого полицейского. Тот как раз показался из-за угла.

— Привет, Оррен! Пришел выпить кофейку?

— Да нет, Эдди. Я тут по работе.

Эдди растерялась. Неужели бухгалтер уже успел донести в отдел здравоохранения? Но разве полицейский обладает достаточными полномочиями, чтобы заставить ее закрыть заведение? Не успела она высказать свои сомнения вслух, как полицейский продолжил:

— Речь идет о твоем отце, — покраснев, объяснил он. — Его арестовали.


Эдди с такой скоростью влетела в полицейский участок, что чуть не снесла двойные двери с петель. За ней ворвался морозный воздух.

— Святые угодники! — воскликнул дежурный сержант. — Надеюсь, Куртманш хорошо спрятался.

— Где он? — требовательно спросила Эдди.

— Дай угадаю. Наверное, укрылся в мужском туалете, в кабинке. Или просочился через пустые шкафчики в дежурку. — Сержант почесал подбородок. — Представь, я однажды спрятался в багажнике полицейской машины, когда моя жена вышла на тропу войны.

— Я имела в виду не офицера Куртманша, — сквозь зубы сказала Эдди, — а своего отца.

— А-а, Рой в обезьяннике. — Он поморщился, как будто что-то вспомнил. — Но если ты хочешь, чтобы его освободили, все равно придется побеседовать с Уэсом, поскольку это он его арестовал. — Дежурный снял трубку. — Присядь, Эдди. Я скажу, когда Уэс освободится.

Эдди нахмурилась.

— Уверена, я и сама узнаю. Скунса слышно по запаху, даже когда его еще не видно.

— Зачем же, Эдди, говорить так о человеке, который спас жизнь твоему отцу?

В синей форме полицейского, со значком, сверкающим, словно третий глаз, Уэс Куртманш был довольно красив, и женщины в городке Сейлем-Фоллз втайне мечтали о том, чтобы совершить какое-нибудь преступление и привлечь к себе его внимание. Однако Эдди лишь мельком взглянула на него и подумала — уже не в первый раз! — что некоторые мужчины должны рождаться с определенным сроком годности.

— По-твоему, арестовать шестидесятипятилетнего старика означает спасти ему жизнь? — гневно спросила Эдди.

Уэс взял ее за локоть и неспешно повел по коридору, подальше от любопытных ушей и глаз дежурного сержанта.

— Твой отец опять сел пьяным за руль, Эдди.

Ее щеки запылали. Ни для кого в Сейлем-Фоллз не было секретом, что Рой Пибоди прикладывается к бутылке, но в прошлом месяце он зашел слишком далеко — врезался в памятник Джайлса Кори, богатого фермера, пострадавшего во время охоты пуритан на ведьм. Права у Роя отобрали. И Эдди, ради его же безопасности, избавилась от машины. Ее собственная «мазда» стояла у закусочной. На чем же он ездил?

Как будто прочитав ее мысли, Уэс сказал:

— Он ехал по аварийной полосе по дороге № 10 на газонокосилке.

— На газонокосилке? — переспросила Эдди. — Уэс, этот тарантас больше семи километров в час выдать не может.

— Тридцати. Но дело не в этом. Суть в том, что у него нет водительского удостоверения. А чтобы сесть за руль любого транспортного средства с мотором и ехать по улице, нужны права.

— Возможно, возникла крайняя необходимость…

— Похоже, что именно так и было, Эдди. Мы также изъяли у него непочатую литровую бутылку водки. — Уэс помолчал. — Он возвращался домой из ликеро-водочного магазина в Северном Хейверхилле. — Он увидел, что Эдди потерла виски. — Я могу тебе чем-нибудь помочь?

— Ты уже мне помог, Уэс! Черт, я имею в виду то, что ты арестовал человека, который решил прокатиться на газонокосилке. Тебя, разумеется, наградят Пурпурным сердцем. Или как-то еще отметят твои подвиги по защите общественной безопасности.

— Подожди секунду. Верно, я обеспечивал безопасность… но безопасность Роя. А если бы из-за поворота вылетел грузовик и переехал твоего отца? А если бы он уснул за рулем?

— Я могу его сейчас забрать?

Уэс задумчиво посмотрел на нее. Эдди показалось, что он копается у нее в мозгах, внимательно изучает одни мысли и отбрасывает в сторону другие. Она закрыла глаза.

— Конечно, — ответил Уэс. — Иди за мной.

Он провел ее по коридору в комнату в глубине полицейского участка. Здесь находился стол, за которым сидел еще один полицейский, стояла высокая стойка с чернильными подушечками для снятия отпечатков пальцев, а чуть дальше виднелись три крошечные камеры. Уэс коснулся ее плеча.

— Я не стану его регистрировать, Эдди.

— Да ты просто благодетель!

Он засмеялся и отошел. Она услышала, как заскрипела, открываясь, решетчатая дверь, как будто меч вытащили из ножен.

— Угадай, кто к тебе пришел, Рой.

Голос ее отца тек елеем, словно мед.

— Моя Маргарет?

— Боюсь, что нет. Маргарет умерла пять лет назад.

Они показались из-за угла. Уэс тащил ее отца на себе.

Рой Пибоди был красивым мужчиной: густые седые волосы, словно голубиное оперение, и голубые глаза, скрывающие какую-то тайну.

— Эдди! — обрадовался он, увидев дочь. — С днем рождения! Он бросился к ней. Эдди чуть не упала.

— Папа, прекрати. Я отвезу тебя домой.

Уэс засунул большой палец за ремень.

— Тебе помочь довести его до машины?

— Нет, спасибо. Мы сами справимся.

В эту секунду отец показался ей еще легче и невесомее, чем Хло. Они причудливыми зигзагами направились к выходу, словно участники забега среди трехногих.

Уэс придержал дверь.

— О черт, Эдди! Жаль, что пришлось потревожить тебя в день рождения.

Она даже не остановилась.

— Сегодня не мой день рождения, — ответила она, выводя отца из участка.


В половине седьмого утра Джиллиан Дункан зажгла спичку и нагрела над ней термометр, чтобы температура на градуснике забавила отца поверить, что она по-настоящему больна и не может идти в школу. Вместо этого она все утро провела в постели, слушала Аланис Моррисетт, заплетала свои длинные рыжие волосы и красила ногти на руках и ногах в стальной цвет. Несмотря на то что ей было уже почти семнадцать и она прекрасно могла позаботиться о себе, отец взял выходной и остался дома. Это возмутило и порадовало ее одновременно. Амос Дункан, будучи владельцем «Дункан фармасьютикалз» — крупнейшего предприятия, фармацевтического завода в Сейлем-Фоллз, считался в округе самым богатым и занятым человеком. Но он всегда находил время, чтобы позаботиться о дочери, и делал это с тех пор, как умерла мать Джилли. Девочке тогда только-только исполнилось восемь.

От безделья она сходила с ума в своей комнате и уже хотела сделать что-нибудь по-настоящему радикальное (например, взяться за учебники), как в дверь позвонили. Джилли прислушалась и различила внизу голоса подруг.

— Здравствуйте, мистер Дункан! — сказала Мэг. — Как Джиллиан?

Отец не успел ответить, как его перебила Уитни:

— Мы принесли ей мятных конфет. Мама говорит, что они сбивают температуру. А если даже и нет, то они такие вкусные, что уже не обращаешь на нее внимания.

— А еще домашнее задание, — добавила Челси, долговязая, неловкая и застенчивая, одна из новых подружек Джилли.

— Слава богу, что вы пришли, — ответил отец. — Я не узнаю Джилли, если она не в вашей компании. Вот только посмотрю, проснулась ли она.

Джилли нырнула под одеяло, изо всех сил пытаясь выглядеть больной. Отец приоткрыл дверь и заглянул в комнату.

— Джилли, ты готова принимать гостей?

— Только ненадолго.

Он кивнул и окликнул девочек. По ступенькам затопали ноги в кроссовках, это Мэг вела подруг в комнату Джиллиан.

— Да в этой спальне может уместиться весь наш дом! — ахнула Челси, входя в комнату Джиллиан.

— Точно, — поддержала подругу Уитни. — Ты ведь здесь первый раз?

Джиллиан бросила взгляд на отца. В городке часто шутили, что Дункан построил дом, который смотрел на восток, в то время как дороги и предприятия располагались на западе, потому что хотел иметь дворец, стоящий отдельно от его королевства.



— Этой весной, — с непроницаемым лицом заявил Амос, — мы будем строить разводной мост.

У Челси чуть глаза не вылезли из орбит.

— Правда?

Уитни засмеялась. Ей нравился отец Джиллиан. Его все любили. Он знал, как дать подростку почувствовать, что он желанный гость.

— Если вы заболтаете мою дочь, — предупредил он, — я заставлю вас копать ров.

Он подмигнул Челси и закрыл за собой дверь.

Девочки расселись на ковре — словно лилии в пруду.

— Ну? — спросила Мэг. — Ты посмотрела «Страсти»?

Мэг Сакстон первая стала подругой Джиллиан. Даже повзрослев, она не растеряла детской пухлости, а ее каштановые волосы обрамляли лицо непослушными кудряшками.

— Я не смотрю сериалы. Я просто спала.

— Спала? Я думала, ты прикидываешься больной.

Джиллиан пожала плечами.

— Я не прикидываюсь, я вживаюсь в роль.

— К твоему сведению, контрольную по тригонометрии мы провалили, — сказала Уитни. Единственная дочь одного из членов городской управы, она была настоящей красавицей. — Почему нельзя воспользоваться заклинанием, чтобы получить пятерку?

Челси с беспокойством оглядела большую красивую спальню, потом перевела взгляд на Джиллиан.

— А ты уверена, что мы можем заниматься колдовством, когда твой папа дома?

Разумеется, они могли — и обязательно будут! — заниматься колдовством. Они почти год занимались оккультными науками и именно для этого сегодня здесь и собрались.

— Я бы не стала приглашать вас, если бы не была уверена в безопасности, — ответила Джиллиан, доставая из-под матраса черно-белую тетрадь. Буквами, больше похожими на иероглифы, на ней было написано «Книга теней».

Джиллиан встала с кровати и направилась в примыкавшую к спальне ванную комнату. Остальные слышали, как она открыла там кран. Потом вернулась со стаканом воды.

— Держи, — протянула она стакан Уитни, — пей.

Уитни сделала глоток и выплюнула воду на пол.

— Какая гадость! Она соленая!

— И что? — удивилась Джиллиан, потом принялась ходить вокруг подруг и разбрасывать соль по ковру. — Предпочитаете тратить время на принятие ванны? Или знаете лучший способ очиститься?

Скривившись, Уитни снова сделала глоток и передала стакан подругам.

— Давайте сегодня побыстрее закончим, — предложила Мэг. — Мама меня убьет, если я в половине пятого не буду дома.

Она поспешно заняла свое место напротив Джиллиан, Уитни с Челси расселись по бокам, обозначив остальные углы их квадрата. Когда Джиллиан протянула руку, чтобы коснуться руки Уитни, сквозь приоткрытое окно подул холодный ветер. Когда ладонь Уитни попыталась нащупать ладонь Мэг, свет лампы на ночном столике потускнел. Когда Мэг протянула руку Челси, страницы тетради затрепетали. А когда Челси ухватилась за руку Джиллиан, в комнате стало трудно дышать.

— Какого цвета твой круг? — спросила Джиллиан у Челси.

— Голубой.

— А ваш?

Мэг закрыла глаза.

— Розовый.

— А мой серебристый, — пробормотала Уитни.

— Чистое золото, — сказала Джиллиан.

Теперь все сидели с закрытыми глазами. За прошлый год они поняли: необязательно открывать глаза, чтобы видеть. Подружки не двигались, их разум сосредоточился лишь на этой силе, пока одна за другой разноцветные змеи окружали их, брали в плотное кольцо, запечатывали внутри его.


— Только не это! — вздохнула Делайла, когда Эдди затащила Роя в кухню.

— Только твоих нравоучений не хватало!

Эдди крепче стиснула зубы, когда отец споткнулся о ее ногу и чуть не упал.

— Кого я вижу? — обрадовался Рой, оглядевшись. — Делайлу, самую красивую повариху в Нью-Хэмпшире!

Эдди удалось втолкнуть отца на первую ступеньку узкой лестницы, ведущей наверх в его комнату.

— Хло не безобразничала? — через плечо спросила она.

— Нет, дорогая, — вздохнула Делайла. — Какое там безобразие!

Исключительно силой воли Эдди удалось подняться с Роем по лестнице.

— Папа, может быть, присядешь? — негромко предложила она, подводя его к потертому креслу, которое, сколько Эдди себя помнила, всегда стояло на этом месте.

Она чувствовала запах тушеного мяса, которое приготовила на обед Делайла. Запах просачивался через пол, через нити ковра: морковь, телятина (задняя часть), тимьян… В детстве она верила, что запахи кухни стали такой же неотъемлемой частью ее организма, как кровь и кости. Раньше и ее отец был таким. Но вот уже несколько лет, как он не становится к плите. Неужели он страдает от фантомной боли, как человек, потерявший жизненно важный орган? Неужели он пьет, чтобы заглушить эту боль? Эдди наклонилась к отцу.

— Папа, — прошептала она.

Рой прищурился.

— Девочка моя…

Из ее глаз брызнули слезы.

— Ты должен помочь мне. Закусочная… Там слишком много работы, я сама не успеваю. Мне нужен ты.

— Ох, Эдди, прекрати!

— Просто посиди на кассе. В кухню даже заходить не придется.

— На кассе я тебе ни к чему. Ты просто хочешь, чтобы я был у тебя на глазах.

Эдди залилась краской.

— Неправда!

— Да ладно. — Он накрыл ее руку ладонью. — Приятно осознавать, что кому-то не все равно, что со мной.

Эдди открыла было рот, чтобы произнести слова, которые должна была сказать отцу много лет назад, давным-давно, когда умерла мама, но она была так занята тем, чтобы удержать закусочную на плаву, что не заметила, как отец тонет.

И сейчас ей помешал телефонный звонок. Звонила Делайла.

— Спустись, — попросила она. — Говоришь, плохой день? Это были только цветочки.


— Ты что-то сказал?

Водитель такси встретился с Джеком взглядом в зеркале заднего вида.

— Нет.

— А этот городишко не навевает никаких воспоминаний?

Джек солгал водителю — еще одна ложь в длинной череде других? — признавшись, что не помнит названия города, куда направляется, но дорога № 10 проходит прямо по его середине. Он сказал, что узнает его, как только увидит главную улицу.

Сейчас, сорок минут спустя, он смотрел в окно. Они проезжали по городку, небольшому, но на вид зажиточному, с белой новоанглийской церковью с колокольней. Женщины в сапогах для верховой езды спешили за покупками в магазин. Все это так сильно напоминало Лойал, что Джек покачал головой:

— Нет, не этот.

Ему необходимо было место, где он мог бы хоть ненадолго исчезнуть. Место, где он мог бы решить, как жить дальше. Пойти преподавать — теперь об этом не могло быть и речи. Но учить детей — единственное, что он умел делать. Он четыре года проработал в академии Уэстонбрук. Невероятно большой временной отрезок, чтобы можно было не упоминать о нем во время собеседования на соискание места в любой смежной области. Даже управляющий в «Макдоналдсе» может спросить его о судимости.

Такси ехало по шоссе, и Джек задремал. Ему приснился сокамерник, с которым они работали на ферме. Девушка Альдо часто приезжала в Хейверхилл и оставляла для него в поле настоящее богатство: виски, суп и растворимый кофе. Однажды она уселась голая на одеяло, дожидаясь, пока Альдо подъедет на тракторе.

— Поезжай медленнее, — говаривал Альдо, когда они убирали урожай. — Никогда не знаешь, что найдешь…

— Впереди Сейлем-Фоллз! — разбудил Джека голос водителя.

Большими синими буквами на указателе значилось название городка и сообщалось, что здесь расположен завод «Дункан фармасьютикалз». В центре находился парк, который украшал памятник, сильно накренившийся влево, как будто его протаранили сбоку. Банк, универсальный магазин и городская управа выстроились вдоль парка — все здания аккуратно выкрашены, тротуары очищены от снега. На углу — вот уж нелепость! — стоял старый железнодорожный вагон. Когда такси повернуло, чтобы объехать парк, поскольку движение здесь было односторонним, Джек вгляделся внимательнее и понял, что это закусочная.

В окне виднелась небольшая вывеска.

— Останови, — попросил Джек. — Приехали.


Харлан Петтигрю сидел за стойкой бара перед глубокой тарелкой с тушеным мясом. Поверх галстука-бабочки он засунул салфетку, чтобы не испачкаться. Но вот его глаза забегали по закусочной, метнулись к часам.

Эдди толкнула вращающиеся двери.

— Мистер Петтигрю… — начала она.

Мужчина вытер рот салфеткой и встал.

— Пора.

— Сперва я должна вам кое-что сказать. Понимаете, у нас кое-какое оборудование вышло из строя…

Петтигрю нахмурил брови.

— Понятно.

Внезапно двери распахнулись. Вошел мужчина в потрепанной одежде. Он, похоже, замерз и заблудился. Его туфли, совершенно не предназначенные для такой погоды, оставляли на линолеуме лужицы. Он заметил на Эдди розовый фартук и направился прямо к ней.

— Прошу прощения, хозяин у себя?

Услышав его голос, Эдди подумала о кофе, крепком, черном и насыщенном, который бы затронул все ее рецепторы.

— Это я.

— Ох! — Он, похоже, удивился. — Что ж, я здесь потому, что…

На лице Эдди заиграла широкая улыбка.

— Потому что я вас вызывала! — Она схватила его за руку, стараясь не обращать внимания на то, что мужчина застыл от удивления. — Я как раз говорила мистеру Петтигрю из отдела здравоохранения, что мастер вот-вот приедет и починит наш холодильник и посудомоечную машину. Проходите прямо туда.

Она потащила незнакомца в кухню, но мистер Петтигрю счел нужным вмешаться.

— Постойте, — нахмурился он. — Вы не похожи на мастера по ремонту холодильников.

Эдди замерла. Наверное, незнакомец подумал, что она сумасшедшая. Что ж, и черт с ним! Так думают все в Сейлем-Фоллз.


Хозяйка была безумна. И — о боже! — она коснулась его. Протянула правую руку и схватила его за локоть как ни в чем не бывало, как будто прошло всего восемь минут, а не восемь месяцев с тех пор, как к нему прикасалась женщина.

Если она что-то скрывает от проверяющего из отдела здравоохранения, значит, в закусочной есть нарушения. Он начал пятиться, но тут женщина наклонила голову.

Именно это — ее покорность — сломило его.

Сквозь темные волосы виднелся изгиб шеи, розовой, как у младенца. Джек едва удержался, чтобы не протянуть палец и не коснуться ее, но только поглубже засунул руки в карманы. Ему лучше других было известно, что нельзя доверять женщинам, которые утверждают, что говорят правду.

Но что, если ты с самого начала знал, что она лжет?

Джек откашлялся.

— Я пришел как только смог, мэм, — сказал он и взглянул на Петтигрю. — Меня вытащили из-за стола — у моей тети день рождения, — поэтому я не заехал домой и не переоделся. Показывайте, что тут у вас поломалось.

Кухня была до боли похожа на тюремную. Джек кивнул высоченной женщине, стоявшей у плиты, и отчаянно попытался припомнить технические подробности посудомоечных машин. Он открыл раздвижные дверцы, вынул поднос и заглянул внутрь.

— Наверное, сломался насос… или засорился входной клапан.

И в первый раз посмотрел на владелицу заведения. Она была хрупкого телосложения, невысокого роста и едва доходила ему до плеча. Но, похоже, от ежедневной нелегкой работы мышцы на ее руках достаточно накачаны. Ее каштановые волосы были стянуты на затылке в узел, который не распадался благодаря воткнутому в него карандашу. Глаза необычного хризолитового оттенка. Насколько помнил Джек, этот камень, согласно верованиям древних гавайцев, не что иное, как слезы, которые разбросала богиня вулкана. Сейчас в этих глазах плескалось изумление.

— Я не взял с собой инструменты, но до…

Он сделал вид, что подсчитывает, сколько понадобится времени, тайком пытаясь поймать взгляд хозяйки.

«Завтра», — одними губами прошептала она.

— До завтра починю, — заверил Джек. — Так, а что у нас с холодильником?

Петтигрю перевел взгляд с хозяйки на Джека, потом обратно.

— Бессмысленно проверять остальную кухню, если все равно придется вернуться, — сказал он. — Я приду на следующей неделе.

Коротко кивнув, он ушел.

Владелица заведения бросилась обнимать повариху. Продолжая улыбаться, она повернулась к Джеку и протянула руку… но на этот раз он успел отстраниться.

— Я Эдди Пибоди, а это Делайла Пиггетт. Мы так вам благодарны! Вы разговаривали, как настоящий мастер. — Внезапно она замолчала, сообразив. — На самом деле вы не знаете, как чинить холодильники, верно?

— Да. Я просто кое-что слышал на последнем месте работы. — Он понял, что проговорился, и сменил тему. — Я хотел спросить о работе. Увидел объявление «Требуется…».

Повариха заулыбалась.

— Вы приняты на работу.

— Делайла, а чего это ты командуешь? — Эдди повернулась к Джеку. — Вы приняты.

— Вы не против, если я спрошу, что за работа?

— Да, то есть нет, не против. Нам нужен посудомойщик.

Губы Джека невольно растянулись в улыбке.

— Я слышал.

— Даже если мы починим машину, нам будет нужен человек, чтобы убирать со столов.

— Полный рабочий день?

— Нет, только по вечерам. Минимальная оплата.

Джек погрустнел. Он, кандидат исторических наук, нашел работу, за которую платят пять долларов пятнадцать центов в час! Делайла, неверно истолковав выражение его лица, добавила:

— Я уже просила Эдди нанять мне помощника по кухне. На неполный рабочий день… по утрам. Верно, Эдди?

Эдди колебалась.

— Вы раньше работали на кухне, мистер…

— Сент-Брайд. Меня зовут Джек. Да, работал.

Он не стал говорить, где находилась эта кухня и что некоторое время он пребывал «в гостях» у властей штата.

— В отличие от последнего нанятого тобой парня, — заметила Делайла. — Помнишь, мы видели, что он колется прямо над омлетом?

— Об этой привычке он на собеседовании не упоминал. — Эдди повернулась к Джеку. — Сколько вам лет?

Вот он и настал, тот момент, когда она спросит его, почему мужчина его возраста соглашается на такую низкооплачиваемую работу.

— Тридцать один.

Она кивнула.

— Если вам нужна работа, вы приняты.

Никаких заявлений, никаких рекомендаций, никаких вопросов о его прошлом месте работы. И анонимность — никто и никогда не подумает, что он станет мыть посуду в закусочной. Для человека, который твердо решил начать жизнь с чистого листа, подобная ситуация казалась слишком хорошей, чтобы быть правдой.

— Очень нужна, — выдавил он.

— Тогда надевайте фартук, — велела его новая хозяйка.

Внезапно он вспомнил, что ему необходимо сделать, если Сейлем-Фоллз станет его новым местом обитания.

— Мне нужен час, чтобы кое-что уладить, — сказал он.

— Без проблем. Это самое малое, что я могу сделать для человека, который меня спас.

«Смешно, — сказал себе Джек, — но я подумал о том же самом».


Лейтенант полиции Чарли Сакстон несколько минут крутил, настраивая, радио в патрульной машине, потом вообще выключил его. Прислушался, как хлюпают по воде шины его «Форда-Бронко», и в который раз задался вопросом, не напрасно ли он уволился из полицейского управления в Майами.

Трудно быть блюстителем порядка в городе, где прошло твое детство. Ты ходишь по улицам и, вместо того чтобы замечать нарушителей правопорядка, вспоминаешь кладовую, где какой-то подросток прирезал свою подружку. Проходишь мимо школьной спортивной площадки и думаешь о том, как конфисковал наркотики у детей местных шишек. Там, где другие видят идеальную картинку колониального городка своей юности, ты видишь все его неприглядное нутро.

Когда он повернул на главную улицу, радио ожило.

— Сакстон.

— Лейтенант, тут пришел какой-то парень и настаивает на том, что будет разговаривать только с вами.

Несмотря на плохую связь, по голосу Уэса было слышно, что он пьян.

— У парня есть имя?

— Если и есть, то он его не называет.

Чарли вздохнул. Из опыта он мог предположить, что этот человек совершил в их городке преступление и сейчас хочет признаться.

— Я уже подъезжаю к участку. Пусть присядет, подождет.

Он припарковал свой «форд», вошел в участок и сразу заметил торчащего в приемной визитера.

Чарли, истинный детектив, с одного взгляда определил, что он не местный — никто из жителей Нью-Хэмпшира не обезумел настолько, чтобы надеть в начале марта, в такой холод и слякоть, спортивную куртку и модельные туфли. Тем не менее на потерявшего рассудок потерпевшего или на взбудораженного преступника неизвестный тоже мало походил. Нет, он просто напоминал человека, у которого выдался паршивый день.

Чарли протянул ему руку.

— Здравствуйте. Я лейтенант Сакстон.

Собеседник не представился.

— Вы не могли бы уделить мне минутку?

Чарли кивнул. Его любопытство достигло предела. Он провел мужчину в свой кабинет и указал на стул, приглашая присаживаться.

— Чем могу вам помочь, мистер…

— Джек Сент-Брайд. Я переезжаю в Сейлем-Фоллз.

— Добро пожаловать!

Тогда все встает на свои места. Это, скорее всего, отец семейства, который хочет удостовериться, что их городишко не представляет опасности для его жены, детей и собаки.

— Отличное место, прекрасный город. Я могу чем-то конкретно вам помочь?

Сент-Брайд довольно продолжительное время сидел молча, обхватив руками колени.



— Я приехал сюда из-за статьи шестьсот пятьдесят один пункт «6», — наконец произнес он.

Чарли понадобилась всего минута, чтобы понять, что этот довольно прилично одетый мужчина с тихим голосом говорит о законе, который обязывает отдельные категории преступников вставать на учет в полицию по месту проживания и являться в участок в течение десяти лет или пожизненно, в зависимости от тяжести статьи, по которой их осудили. Чарли стер улыбку с лица, и оно стало таким же озадаченным, как у Сент-Брайда. Было ясно, что он берет назад свое «Добро пожаловать!».

Потом он вытащил из ящика письменного стола полицейский формуляр, чтобы зарегистрировать лицо, совершившее преступление на сексуальной почве.

Март 2000 года

Сейлем-Фоллз,

Нью-Хэмпшир

— Что ты делаешь?

От голоса своей новой хозяйки Джек так и подпрыгнул, а потом спрятал руки за спиной.

— Ничего.

Эдди сжала губы и сунула блокнот для заказов за пояс фартука.

— Послушай, — предупредила она, — я не собираюсь мириться ни с чем противозаконным. Никаких наркотиков, никакого алкоголя. И если я поймаю тебя на воровстве, тут же получишь пинка под зад. Даже опомниться не успеешь. — Она протянула руку ладонью вверх. — Дай сюда.

Джек отвел глаза и отдал ей металлическую мочалку для чистки кастрюль.

— И это ты прятал? Мочалку?

— Да.

— Господи, зачем?

Джек медленно разжал кулак.

— У меня грязные руки.

Он уставился на подушечки пальцев, все еще в чернилах после того, как детектив Сакстон снял его отпечатки для полицейской картотеки. Влажные салфетки в дежурке мало чем помогли. Джек мог бы попроситься в туалет, но его настолько выбило из колеи то, что пришлось в очередной раз «прокатывать» пальцы, что захотелось как можно скорее смотаться из этого здания, причем подальше. Когда он добрался до закусочной, чернила высохли, и их уже никаким мылом не отмыть.

Он затаил дыхание. Как он ей все объяснит?

— Краска, — констатировала Эдди. — Со мной такое тоже случается, когда я читаю газеты. Давно пора придумать краску, которая оставалась бы на страницах, а не на пальцах читателей.

Облегченно вздохнув, Джек прошел за Эдди в небольшой чуланчик за кухней. Она протянула ему бутылку универсального обезжиривателя.

— Мне принес один посетитель, фермер. Наверное, его используют для обработки кожи или чего-то еще, но он прекрасно чистит любые виды загрязнений. — Она с улыбкой показала ему свои руки — красные, обветренные, потрескавшиеся. — Если будешь тереть мочалкой, будут такие же, как у меня.

Джек кивнул и взял бутылку. Но на самом деле он хотел коснуться ее руки, почувствовать кончики ее пальцев, посмотреть, такие ли они ужасные на ощупь, как она дала понять, или просто теплые, какими и кажутся.


Вздрогнув, Рой проснулся, сел и обхватил руками голову. Боже, как раскалывается голова! Комната плыла перед глазами, но это ничто по сравнению со звуком, от которого чуть не лопается череп. Он нахмурился и поднялся с кровати. Будь проклята Делайла Пиггетт! Эта повариха считает, что может греметь кастрюлями и сковородками, когда над ней люди пытаются поспать.

— Делайла! — заорал он, с шумом спускаясь по лестнице, ведущей в кухню.

Но Делайлы в кухне не было. Вместо нее там оказался высокий блондин, который выглядел чересчур лощеным, чтобы, стоя у большой раковины, мыть и чистить кухонную утварь. Он вымыл очередную чугунную кастрюлю и поставил ее — с оглушительным грохотом — на самодельную сушку.

— Делайла пошла в ванную, — бросил через плечо незнакомец. — Вернется через секунду.

На гриле Делайла оставила жариться несколько гамбургеров. Рой никогда так не поступал, когда в свое время стоял за плитой. «Осторожно с огнем!»

— Кто, черт побери, ты такой? — проворчал он.

— Джек Сент-Брайд. Меня наняли мыть посуду.

— Да не ори ты так! Вон стоит посудомоечная машина.

Джек криво улыбнулся.

— Спасибо, я знаю. Она сломалась.

Он в растерянности топтался перед стариком, не зная, кто он такой и почему спустился по задней лестнице. В конце концов Джек взял очередную грязную кастрюлю и опустил ее в мыльную воду. Только он начал отскребать жир, как от гриля повалил дым. Он взглянул на свои руки, на кастрюлю, потом на старика.

— Гамбургеры горят. Не могли бы вы их перевернуть? — попросил он.

Рой стоял в полуметре от плиты, до лопатки — рукой подать. Но он не двинулся с места.

— Сам переворачивай.

Чертыхнувшись под нос, Джек выключил воду, вытер руки и, оттолкнув Роя, перевернул гамбургеры.

— Неужели так трудно помочь?

— Я не повар, — огрызнулся старик.

— Это всего лишь гамбургер! Я же не просил вас приготовить говяжье филе, запеченное в тесте!

— Между прочим, я отлично могу приготовить говядину в тесте, если захочу!

Вращающиеся двери, ведущие в зал, распахнулись, и в кухню вошла Эдди.

— Что здесь происходит? Ваши крики слышны даже на улице… Папа? Что ты делаешь в кухне? Где Делайла?

— В ванной.

Джек отвернулся к раковине. Он всего лишь нанятый работник. Пусть старик сам объясняет, что произошло.

Но Эдди об этом даже не спросила. Похоже, сам факт, что отец зашел в кухню, несказанно ее обрадовал.

— Как ты себя чувствуешь?

— Как человек, которому не дают отдохнуть, потому что кое-кто внизу тарахтит посудой.

Эдди погладила его по руке.

— Мне следовало предупредить Джека, что ты дремлешь наверху.

Дремлет? Скорее уж спит беспробудным сном!

— Джек, если у тебя появится минутка… В зале есть столики, с которых нужно убрать.

Джек кивнул и взял пластмассовое ведро, куда складывали грязную посуду. Когда он вошел в зал, сердце его учащенно забилось. Интересно, сколько еще должно пройти времени, чтобы он перестал ощущать на себе любопытные взгляды? Но в закусочной никого не было.

Облегченно вздохнув, Джек убрал со стола, потом направился к стойке бара. Он опустил чашку с кофе в ведро и протянул руку за полной тарелкой — еда остыла, к ней никто даже не притронулся. Картофель фри и чизбургер с дополнительной порцией огурчиков. Кто-то заплатил за еду, но не попробовал и кусочка.

Джек умирал с голоду. Завтрак в тюрьме он пропустил, потому что готовился к освобождению. Он огляделся. «Никто не узнает».

Он схватил горсть картошки и запихнул ее в рот.

— Не смей!

Он замер. За его спиной стояла Эдди. Лицо ее было белым от гнева.

— Не смей трогать ее еду!

Джек непонимающе смотрел на хозяйку.

— Чью еду?

Она молча развернулась, оставив его мучиться неизвестностью.

В пятнадцать лет Томас Макфи знал, что расцветет позже. По крайней мере, он чертовски на это надеялся, потому что когда ты недомерок с цыплячьими ручками — период полового созревания приятным не назовешь.

Да и учеба в девятом классе не сулила ничего хорошего. После экзамена по истории средних веков в прошлом семестре Томас решил, что старшие классы — современное воплощение тяжелых испытаний. Выживают сильнейшие, которые потом поступают в Дартмут или колледж Колби-Сойер, чтобы играть в лакросс. Остальные остаются на обочине — им суждено всю жизнь провести в качестве зрителей.

Но сегодня, стоя на Мейн-стрит после уроков, продрогнув до костей, Томас думал, что Челси Абрамс может захотеть поболеть за неудачника.

Челси была не просто девочкой. Она была умной, красивой, и на уроке по информатике, куда она ходила вместе с Томасом, в ее волосах играли солнечные лучики. Она не тусовалась ни с группой поддержки, ни с зубрилами, ни с умниками. Она дружила только с тремя девочками, включая Джиллиан Дункан, чей отец владел половиной города. Ну и что, что они одевались немного странно, практически во все черное, и обматывались шарфами, — нечто среднее между уродливо раскрашенными готами, которые околачиваются в обкуренных гадюшниках, и поклонницами цыганщины? Томасу лучше других было известно, что внутреннее содержание намного важнее внешнего антуража.

Неожиданно из-за угла показалась Челси с подругами. Даже Джиллиан Дункан шла с ними — в школу она не ходила, сказалась больной, а сейчас волшебным образом выздоровела, встала с постели и вышла на улицу. Изо рта Челси вырывались облачка пара, и каждый принимал форму сердца. Томас встряхнулся и подошел к ней.

Он почувствовал, что ее волосы пахнут корицей, и от этого запаха у него закружилась голова.

— Ты знаешь, что в алфавите все буквы перепутались? — спросил он, словно продолжая начатый разговор.

— Что-что? — удивилась Челси.

— Буквы перепутались. «Т» и «Я» должны стоять рядом.

Девчонки захихикали, а Джиллиан Дункан спросила, точно отрезала:

— Трудно, наверное, быть дебилом? — Потом взяла Челси под руку. — Идем отсюда.

Томас почувствовал, как краска стыда заливает шею. Только не это! Подруги потянули Челси за собой, и он остался один посреди улицы. Оглянулась она или просто поправила ремни рюкзака? Когда девочки переходили улицу, Томас слышал, как смеются ее подружки. Но сама Челси не смеялась.

Кое-что это да значит!


Чарли Сакстон каждый день ел на обед бутерброд с арахисовым маслом, хотя терпеть его не мог. Он поступал так потому, что по какой-то причине его жена Барбара решила, что муж любит арахисовое масло, и каждое утро неизменно заворачивала ему на работу эти бутерброды. Ко Дню святого Валентина она купила крошечные сахарные сердечки с надписями и вот уже целый месяц прикрепляла по одному на мягкий белый хлеб. «Горячая штучка!», «Без ума от тебя!» Чарли поддел сердечко ногтем и прочел вслух написанное на нем послание: «Поцелуй и признайся».

— Только не меня, шеф. Мои губы на замке. — Секретарь участка протиснулась к нему в кабинет и протянула пластиковую папку. — Знаете, меня умиляет, когда мужчина, которому за сорок, смущается. Вот. Только что передали по факсу.

Она закрыла за собой дверь, Чарли вытащил из папки бумаги и принялся просматривать материалы судебного заседания по делу Сент-Брайда. В них указывалось, что его арестовали по обвинению в изнасиловании ученицы, но позже дело переквалифицировали в более легкое правонарушение — сексуальное домогательство.

Чарли позвонил в федеральную прокуратуру Графтона и попросил пригласить к телефону прокурора, упомянутого в судебных материалах.

— К сожалению, ее сейчас нет, она в двухнедельном отпуске. Может, вам кто-то другой может помочь? — уточнила секретарь.

Чарли задумался. Звонок был судьбоносным. Список преступников, осужденных за сексуальное насилие, — документ общедоступный. Это означает, что любой гражданин может обратиться в полицейский участок и узнать, кто занесен в этот список и где этот человек живет. Сегодня утром список пополнился еще одним именем. Несмотря на все секреты Сейлем-Фоллз, которые были известны Чарли по долгу службы, их городок считался тихим колониальным местечком, где никогда ничего не происходило, — именно за это жители его и любили. Как только до мужского населения дойдут слухи о том, что парень, осужденный за изнасилование, поселился рядом с их женами и дочерьми, разразится настоящий скандал.

Он может спровоцировать лавину или дать Сент-Брайду право трактовать сомнения в свою пользу и пару недель понаблюдать за новым горожанином.

— Попросите перезвонить мне, когда она вернется, — сказал он.


Первой викканскими обрядами увлеклась Джиллиан, когда нашла в Интернете сайты о колдуньях-подростках. Это были не сатанинские обряды, как думали взрослые. И не только любовные заклинания, как думали дети. В основу культа легло верование о том, что земля имеет собственную энергию. Если рассматривать викканство с этой точки зрения, в нем нет ничего таинственного. Разве вы никогда не бродили по лесу и не чувствовали, что воздух звенит? Разве не ступали в снег и не ощущали, как земля пытается отнять тепло тела?

Джиллиан была рада, что и Мэг, и Уитни, и Челси разделяли ее верования, но девочки не увлекались культом настолько, насколько увлекалась им Джилли. Для них культ — всего лишь веселье. Для Джиллиан — единственное спасение. И было одно заклинание, о котором она никогда не рассказывала подружкам, заклинание, которое она повторяла каждый божий день в надежде, что однажды оно таки сбудется.

Сейчас, пока отец считал, что она делает уроки, она стояла на коленях на полу со свечой — красной, для храбрости. Из кармана она достала потрепанную фотографию матери. Джилли попыталась представить себе тот день, когда мама последний раз прикасалась к ней, пока видение не стало настолько реальным, что девочке показалось: она чувствует на плече прикосновение ее нежных пальцев.

— Я взываю к Богине Матери и Богу Отцу, — прошептала Джиллиан, втирая пачулевое масло в свечу от середины к концу. — Взываю к силам Земли, Воздуха, Огня и Воды. Взываю к Солнцу, Луне и Звездам — верните мою маму.

Она положила фотографию матери под подсвечник и поставила сверху свечу. Джиллиан представила мамин смех — веселый и заливистый, который всегда напоминал ей море. Потом она посыпала вокруг свечи травы: полынь — для бессмертия, корица — для любви. По комнате разлился аромат, и в голубых языках пламени она увидела себя ребенком.

— Мама, — прошептала Джиллиан, — вернись.

В это мгновение, как и всегда, пламя свечи замерцало.


Дарла Хаднат ворвалась в закусочную подобно урагану.

— Эдди, где ты его прячешь? — крикнула она, расстегивая пальто.

Дарла работала официанткой на подхвате: Эдди обращалась к ней за помощью, когда видела, что сама справиться не может. Однако сейчас Эдди не помнила, чтобы звала Дарлу.

— Зачем ты пришла?

— Ты же сама просила меня на прошлой неделе, забыла? — удивилась Дарла и поправила свою форму, которая плотно обтягивала ее грудь. — Говорила, что тебе нужно будет уйти. Но сначала я хочу узнать все о парне, которого ты наняла.

— Господи боже, на улицах что, плакаты развесили?

— Эдди, перестань! В таком городишке, как наш… даже заусеница у соседа не останется незамеченной. Высокий красивый блондин, явившийся из ниоткуда… Неужели ты думаешь, что это не вызывает любопытства?

Эдди принялась протирать сиденья в кабинке.

— И что болтают люди?

Дарла пожала плечами.

— Я слышала версии, что это твой бывший муж, брат Амоса Дункана и представитель «Паблишерс-клиарингхауз-прайз», приехавший вручать выигрыш в лотерею.

Эдди громко засмеялась.

— Если он и брат Амоса Дункана, то об этом мне ничего не известно. Мой бывший муж… Что ж, это интересная версия, поскольку замужем я никогда не была. И могу заверить тебя, что я не стала богаче ни на один миллион долларов. Дарла, это просто парень, которому не повезло.

— Значит, ты не с ним идешь сегодня на свидание?

Эдди вздохнула.

— Я сегодня не иду на свидание. Точка.

— А вот для меня это новость.

Эдди вздрогнула, когда в дверь стремительно вошел Уэс Куртманш. Он уже снял форму и надел модный пиджак и галстук.

— Я четко слышал, что ты обещала пойти в среду на свидание со мной. Дарла, сегодня среда?

— По-моему, да, Уэс.

— Тогда идем. — Уэс поморщился. — Эдди, может, сходишь переоденешься?

Эдди не сдвинулась с места.

— Ты, наверное, шутишь. Неужели ты мог подумать, что я пойду на свидание с человеком, который бросил моего отца за решетку?

— Эдди, это моя работа. А это… — Он наклонился ближе и понизил голос до шепота. — Удовольствие.

Эдди перешла к следующему столику.

— Я занята.

— Дарла пришла тебе помочь. И, насколько я слышал, ты наняла нового посудомойщика.

— Именно поэтому я и должна остаться. Чтобы приглядывать за ним.

Уэс накрыл лежащую на столе руку Эдди ладонью, заставив ее остановиться.

— Дарла, ты присмотришь за новеньким, верно?

Дарла опустила ресницы.

— Я… могла бы кое-чему его научить.

— В этом я не сомневаюсь, — пробормотала себе под нос Эдди.

— Тогда идем. Ты же не хочешь, чтобы я подумал, будто ты не желаешь идти на свидание со мной? Не хочешь?

Эдди посмотрела ему в глаза.

— Уэс, — сказала она, — я не желаю идти на свидание с тобой. Он засмеялся.

— Господи боже, Эдди, ты меня еще больше заводишь, когда злишься.

Эдди закрыла глаза. Было нечестно в такой день послать к ней еще и Уэса. Даже у Иова терпение не безгранично. Но Эдди знала и другое: если она откажется, Уэс останется здесь на весь вечер и будет действовать ей на нервы. Чтобы избавиться от него, проще пойти на свидание, а потом, как только подадут закуски, сказаться больной.

— Ты победил, — уступила Эдди. — Я только предупрежу Делайлу, куда ухожу.

Не успела она дойти до кухни, как появился Джек с ее курткой. Увидев в зале посторонних, он побледнел и втянул голову в плечи.

— Делайла велела принести вам куртку, — пробормотал он. — Она сказала, что ничего страшного не произойдет, если вы немного прогуляетесь и отдохнете от работы.

— Ох, спасибо. Хорошо, что ты пришел. Я хочу познакомить тебя с Дарлой.

Дарла протянула руку, но Джек свою не подал.

— Очень приятно, — сказала Дарла.

— А это Уэс, — бросила Эдди, натягивая куртку. — Ладно. Давайте покончим с любезностями. Дарла, передашь Делайле, чтобы она в восемь уложила Хло?

Похоже, никто ее не услышал. Дарла, пройдя за стойку, сделала громче телевизор, Уэс искоса поглядывал на Джека, который, казалось, пытался вжаться в трещины на линолеуме.

— Мы раньше не сталкивались? — поинтересовался наконец Уэс.

Джек втянул голову в плечи, не решаясь встретиться с ним взглядом.

— Нет, — ответил он и принялся тереть стол. — Не думаю.


Дело не в том, что Уэс Куртманш был таким уж ужасным, — он просто не подходил Эдди, однако ни ее слова, ни поступки не могли убедить его в этом. Через двадцать минут свидания с Уэсом Эдди поняла, что она стучится в запертую дверь.

Они прогуливались по городу, попивая из стаканчиков горячий шоколад. Эдди поглядывала сквозь деревья парка на светящиеся окна закусочной, которые напоминали праздничные подсвечники.

— Уэс, — в шестой раз сказала она, — мне действительно нужно идти.

— Три вопроса. Всего три крохотных вопросика, чтобы я лучше тебя узнал.

Она вздохнула.

— Хорошо. Но потом я уйду.

— Дай мне минутку. Я должен удостовериться, что они правильные. — Они уже завернули за угол парка, когда Уэс снова заговорил. — Почему ты осталась в закусочной?

Вопрос удивил Эдди, она ожидала чего-то более остроумного. Поднимающийся из стаканчика пар окутывал ее лицо пеленой таинственности.

— Наверное, потому, — медленно сказала она, — что мне некуда было ехать.

— Откуда ты знаешь, если всю жизнь занимаешься только закусочной?

Эдди покосилась на него.

— Это уже второй вопрос?

— Нет, первый, подпункт «б».

— Трудно объяснить это человеку, который никогда не работал в закусочной. Ты привязываешься к любовно созданному тобою месту, куда люди могут прийти и чувствовать себя как дома. Привыкаешь наблюдать за Стюартом и Уоллесом… или студентом, который в дальнем углу каждое утро читает Ницше. Или к тебе и другим полицейским, которые заглядывают сюда выпить чашечку кофе. Если я уеду, куда все будут ходить? — Она пожала плечами. — В некотором роде эта закусочная — единственный дом, который знает моя дочь.

— Но Эдди…

Она откашлялась, не дав ему закончить фразу.

— Второй вопрос?

— Если бы ты могла быть кем угодно, кем бы ты была?

— Мамой, — после секундной заминки ответила она. — Я была бы мамой.

Уэс свободной рукой обхватил ее за талию и улыбнулся. Его зубы казались такими же белыми, как серп месяца над их головами.

— Ты, похоже, читаешь мои мысли, дорогая, поэтому это дает мне право на третий вопрос. — Он прижал губы к ее уху, его слова ласкали ее кожу. — Как ты по утрам любишь яйца?

«Он слишком близко». У Эдди в горле встал ком, а кожа покрылась холодным потом.

— Неоплодотворенными! — выпалила она, ткнув его в бок локтем.

И бросилась к желтым окнам закусочной, словно моряк с затонувшего корабля, когда видит маяк: в нем вспыхивает надежда, и он плывет к спасительным берегам.


Джек с Делайлой стояли рядом и резали лук: после обеда толпа посетителей поредела, и они воспользовались моментом, чтобы сделать заготовку для завтрашнего супа. От лука у Джека щипало в носу, на глазах выступили слезы, но это все равно лучше, чем оказаться зажатым в угол горячей Дарлой. Делайла кончиком ножа указала на место совсем рядом с Джеком.

— Она умерла прямо здесь, — сказала Делайла. — Вошла, отругала Роя и упала на пол.

— Но это не ее вина, что Рой положил на тарелку не тот заказ. Делайла искоса взглянула на собеседника.

— Неважно. Рой был слишком занят, так все навалилось, и не собирался выслушивать замечания еще и от Маргарет, поэтому просто ответил: «Хочешь горошка? Вот твой чертов горошек!» — Я бросил в нее кастрюлю. — Делайла сложила нарезанный лук в ведерко. — Он не хотел ее бить. Он просто вспылил. Но, похоже, для Маргарет удар оказался слишком сильным. — Она протянула Джеку еще одну луковицу. — Врач сказал, что у нее сердце было, словно тикающая бомба, готовая взорваться в любую минуту, оно бы все равно остановилось, даже если бы они с Роем не повздорили. Говорят, что в тот день перестало биться ее сердце, но на самом деле мне кажется, что это остановилось сердце Роя. Всем известно, что в случившемся он винит только себя одного.

Джек задумался о том, насколько, должно быть, тяжело жить, зная, что во время последнего разговора с женой ты бросил в нее чугунную кастрюлю.

— Достаточно одной секунды, чтобы вся жизнь перевернулась с ног на голову, — согласился Джек.

— Какая глубина мысли для обычного посудомойщика! — Делайла искоса взглянула на него. — Откуда ты приехал?

Рука Джека соскользнула, и он порезался. Из раны хлынула кровь. Он поспешно отдернул руку, чтобы не запачкать еду.

Делайла засуетилась вокруг Джека, протянула ему чистую салфетку, чтобы остановить кровь, и настояла на том, чтобы он подержал руку под струей воды.

— Ерунда, — заверил Джек. Он поднес палец ко рту и пососал порез. — Должно быть, Эдди пришлось нелегко.

— Что? Ты имеешь в виду смерть матери? По правде сказать, у нее хоть появилось, чем себя занять. После Хло. — Делайла взглянула на Джека. — Ты знаешь о Хло?

Джек слышал, как нежно и ласково Эдди разговаривает с Хло, — настоящая любящая мать.

— О ее дочери, да? Пока нам встретиться не довелось, но, похоже, она живет где-то в доме.

— Хло была дочерью Эдди. Она умерла, когда ей было десять. Эдди была просто раздавлена. Она два года провела взаперти в своем доме, в одиночестве, в окружении лишь собственного горя. Пока не умерла ее мать и Эдди не пришлось заботиться о Рое и взвалить на себя закусочную.

Джек настолько сильно прижал салфетку к порезу, что почувствовал биение собственного пульса. Он подумал о тарелке, с которой стащил сегодня картошку. О тарелке, полной нетронутой еды. Вспомнил, как несколько раз слышал, что Эдди разговаривает с девочкой, которой не существует.

— Но…

Делайла подняла руку.

— Знаю. В округе считают, что у Эдди поехала крыша.

— А вы так не думаете?

Повариха несколько секунд покусывала нижнюю губу, не сводя глаз с перевязанной руки Джека.

— Я считаю, — наконец произнесла она, — что у каждого свои призраки.


Перед тем как выключить печь и уйти с Дарлой, Делайла сделала Джеку бутерброд. Сейчас он сидел на стуле, рядом с местом Хло, и наблюдал за тем, как Эдди готовит закусочную к закрытию. Она переходила от столика к столику, подсыпала в сахарницы сахар и доливала в бутылочки кетчуп, двигаясь в такт рекламе по телевизору.

Со свидания она пришла молчаливая и расстроенная. Настолько расстроенная, что сперва Джек подумал, что она все о нем узнала. Но видя, как ожесточенно она взялась за работу, он понял, что это обыкновенное самобичевание: как будто она обязана работать в два раза прилежнее, чтобы компенсировать несколько часов отдыха.

Джек поднес гамбургер ко рту и откусил. Эдди уже принялась за солонки, досыпая туда рис, чтобы соль не слеживалась. Из телевизора через встроенные колонки донеслась музыкальная заставка к викторине «Рискуй!», и Джек, сам того не замечая, собрался. В студии в безукоризненном костюме появился Алекс Требек. Он поприветствовал троих участников и указал на табло, где вспыхнули категории первого раунда.

«Люди научились обрабатывать этот металл в 1500 году до Р. X.».

— Железо, — произнес Джек.

Один из участников нажал кнопку.

— Железо, — повторила женщина слова Джека.

— Верно! — воскликнул Алекс Требек.

Эдди посмотрела на Джека, потом на телевизор и улыбнулась.

— Любишь викторины?

Джек пожал плечами.

— Наверное.

«В 1950-х годах эта калифорнийская компания стала первой винодельческой компанией, самостоятельно изготавливающей бутылки для своей продукции».

— «И-энд-Джей Галло».

Эдди поставила на стол солонку, которую держала в руках.

— Ты не просто любишь викторины, — сказала она, останавливаясь у Джека за спиной, — ты настоящий знаток.

«Девять из двенадцати глав этой библейской книги посвящены мечтам и видениям в Вавилоне».

— Книга пророка Исайи? — предположила Эдди.

Джек покачал головой.

— Даниила.

«В оригинальном еврейском написании каждая новая строка трех частей его «Плача» начинается с новой буквы, начиная с первой "алеф"».

— «Плач Иеремии».

— Ты хорошо знаешь Библию, — заметила Эдди. — Ты что, священник?

Джек невольно рассмеялся.

— Нет.

— Какой-нибудь профессор?

Джек прикрыл рот салфеткой.

— Я посудомойщик.

— В таком случае кем ты был вчера?

«Заключенным», — подумал Джек, но опустил глаза и сказал:

— Просто человеком, который не любил делать то, что приходилось делать.

Она улыбнулась, удовлетворенная ответом.

— Мне повезло.

Эдди взяла швабру, которую он принес из кухни, и начала тереть линолеум.

— Я вымою.

— Ешь давай, — возразила Эдди. — Я сама.

Такие мелкие проявления заботы могут сломать его. Он чувствовал, что крошечные трещинки уже начали появляться в его панцире, который он пообещал не снимать, чтобы больше никто не смог подобраться достаточно близко и ранить его. Но вот появилась Эдди, которая верит ему на слово и делает за него работу, — хотя, по словам Делайлы, судьба была к ней не слишком-то благосклонна.

Ему хотелось хоть как-то ее поддержать, сказать, что он все понимает, но после года молчания слова не так просто слетали с его губ. Поэтому он очень медленно взял горсть картофеля фри и положил на нетронутую тарелку Хло. Через секунду он положил туда и свой соленый огурец. Когда Джек закончил, то заметил, что Эдди наблюдает за ним, опершись на швабру. Она была готова ринуться в бой.

Эдди подумала, что он смеется над ней. Это читалось в глубине ее глаз, опухших и покорных. Пальцы сжимали деревянную ручку швабры.

— Я… брал у нее в обед, — произнес Джек.

— У кого?

Едва слышный шепот.

Джек не стал отводить взгляд.

— У Хло.

Эдди ничего не ответила, только крепче сжала швабру и начала елозить ею по полу. Она мыла линолеум, пока он не заблестел, пока лампы на потолке не отразились в ведре с остатками средства для мытья, пока у Джека не заболели глаза смотреть, как она яростно и одновременно равнодушно моет пол, — она так сильно напомнила Джеку его самого.


К тому времени, как Эдди закрыла и заперла за собой дверь, на улице повалил снег. Огромные снежинки, сцепившись в полете, напоминали ловких парашютистов. Эдди мысленно застонала. Это означало, что завтра придется подняться пораньше и чистить тротуар.

Джек стоял чуть в стороне, отогнув отвороты спортивной куртки, чтобы прикрыть шею от холода. Эдди была абсолютно уверена, что не стоит ворошить чужое прошлое, — она сама являлась образчиком «могилы», умеющей хранить тайны. Она понятия не имела, что за человек появился в Нью-Хэмпшире зимой без пальто; она никогда не встречала человека, который был бы настолько умен, что знал все ответы на вопросы викторины, но согласился на черную работу за гроши. Если Джек предпочитает не высовываться — на то его воля.

И она не станет размышлять о его нетривиальной реакции на Хло.

— Что ж, до завтра, — попрощалась она.

Казалось, Джек не услышал. Он стоял к ней спиной, вытянув перед собой руки, и Эдди с изумлением поняла, что он ловит снежинки.

Когда последний раз она думала о снеге не как о докучливой помехе?

Она открыла дверцу машины, завела мотор и аккуратно выехала с парковки. Позже она не могла вспомнить, что заставило ее посмотреть в зеркало заднего вида. Если бы не свет фонаря, стоящего перед закусочной, она бы, наверное, не заметила, что Джек сидит на бордюре, втянув голову в плечи.

Чертыхнувшись, Эдди резко повернула влево, объехала парк и вернулась к закусочной.

— Тебя подвезти?

— Нет, спасибо.

Эдди вцепилась в рулевое колесо.

— Тебе негде переночевать, да? — Он не успел возразить, как она вышла из машины. — Я случайно знаю свободную комнату. Плохая новость заключается в том, что там есть еще один жилец, чей нрав нельзя назвать веселым. Хорошая — в том, что если среди ночи проголодаешься, то можно поживиться в кухне. — Во время своей речи Эдди снова отперла закусочную и переступила через порог. Она заметила, что Джек, весь в снегу, в нерешительности застыл за ее спиной. — Послушай, моему отцу нужна компания. На самом деле это ты делаешь мне одолжение.

Джек даже не шелохнулся.

— Почему?

— Почему? Потому что когда он слишком долго остается в одиночестве, то… огорчается.

— Нет, почему ты делаешь это для меня?

Эдди встретилась с его подозрительным взглядом. Она поступала так, потому что знала: когда опускаешься на самое дно, необходим человек, готовый протянуть тебе руку помощи. Она поступала так, потому что понимала: в мире с засильем телефонов, факсов и Интернета можно оставаться совершенно одиноким. Но она понимала, что если скажет об этом Джеку, то он из гордости припустит по улице, только она его и видела.

Поэтому Эдди промолчала и вместо ответа прошла по напоминающему шахматную доску полу закусочной.

Сегодня вечером в викторине выпала категория «Древнегреческая мифология».

«Этому герою разрешили вернуть свою возлюбленную Эвридику из царства мертвых, но он навечно потерял ее, когда слишком рано оглянулся, чтобы посмотреть, идет ли она следом».

Эдди не станет поступать так, как Орфей. Она продолжала идти, не оборачиваясь, пока не услышала негромкий звон колокольчиков на двери — свидетельство того, что Джек вошел за ней.

Сентябрь 1999 года

Северный Хейверхилл,

Нью-Хэмпшир

У Альдо Легранда на лбу была татуировка 10 x 10 — уже одного этого Джеку было бы достаточно, чтобы обходить его десятой дорогой. Он никак не отреагировал, когда Джек опустился на койку, и продолжил писать в пурпурном блокноте, обложка которого была изрисована свастикой и кобрами.

Джек начал выкладывать свои пожитки в небольшую пластмассовую коробку, стоявшую в ногах койки.

— На твоем месте я бы этого не делал, — предупредил Альдо. — Гора ссыт туда, если приспичит среди ночи.

Джек не обратил внимания на это предупреждение. Он уже целый месяц сидел в окружной тюрьме Графтона. Каждого нового заключенного сначала помещают в режим строгой изоляции, но через две недели ему разрешено подать ходатайство о переводе в режим средней изоляции — конечно, при условии хорошего поведения. Еще спустя две недели заключенного могут перевести в режим минимальной изоляции. Каждый раз, переходя в другой блок, Джеку приходилось сталкиваться со своеобразными проверками, которые устраивали ему сокамерники. В «строгаче» на него плюнули. В средней изоляции дали по почкам и в пах в темном уголке, который не просматривался камерами видеонаблюдения.

— Гора как-нибудь переживет, — бросил сквозь зубы Джек.

Он положил книги, взятые из тюремной библиотеки, сверху и засунул пластмассовую коробку под нижнюю койку.

— Читать любишь? — спросил Альдо.

— Да.

— С чего бы это?

Джек оглянулся через плечо.

— Я учитель.

Альдо осклабился.

— Ага, a я работаю на асфальтоукладчике, но все же не рисую посреди дороги прерывистую желтую полосу.

— Это не совсем одно и то же, — возразил Джек. — Я люблю приобретать знания.

— По книгам жизнь не узнаешь, профессор.

Джек уже знал, что жизнь бессмысленна. У него было целых четыре недели, чтобы поразмыслить на эту тему. Почему такой, как он, вообще слушает то, что говорит такой, как Альдо Легранд?

— Будешь и дальше кривляться и задирать нос, — сказал Альдо, — станешь лакомой конфеткой для остальных парней.

Джек попытался не обращать внимания на то, как тревожно забилось сердце. Этого страшится каждый мужчина, когда представляет себе тюрьму. Разве не смешно — а может, это кара божья! — быть осужденным за изнасилование и самому стать жертвой тюремного насилия?

— За что тебя? — поинтересовался Альдо, зажав ручку в зубах.

— А тебя за что?

— За изнасилование.

Джек не хотел признаваться сокамернику, что осужден по той же статье. Да и себе он в этом признаваться тоже не хотел.

— Я не делал того, в чем меня обвиняют.

При этих словах Альдо запрокинул голову и засмеялся.

— Мы все невиновны, профессор, — сказал Альдо. — Все.


Режим минимальной изоляции напоминал ромашку: от зоны отдыха, находящейся в центре, расходились, словно лепестки, небольшие группы коек. В отличие от нижних этажей, здесь не было камер — только одна дверь и кабинка надзирателя посредине. Ванные комнаты находились в стороне от зоны отдыха, и заключенные могли ходить туда, когда им заблагорассудится.

Джек намеренно пошел в ванную за полчаса до отбоя, когда все смотрели телевизор. Проходя мимо, он заглянул в зону отдыха. Ближе всех к телевизору, сжимая в кулаке пульт, сидел здоровенный негр. По негласной иерархии он занимал самое высокое положение: именно он выбирал, какие программы смотреть. Остальные заключенные располагались согласно своей близости к «королю»: приятели сидели у негра за спиной и так далее до самых задних рядов, где разместились «отщепенцы», которые изо всех сил пытались не попадаться ему на пути.

Когда Джек вернулся к своей койке, Альдо уже ушел. Он быстро разделся до трусов и футболки, залез под одеяло и отвернулся к стене. Он задремал, и ему приснилась осень с хрустящим, пахнущим яблоками воздухом и пронзительно синим небом. Он представил, как его команда бежит, разминаясь, по мягкой земле, от рифленых подошв отскакивают комья земли, поэтому к концу тренировок девочки полностью «перелопачивают» верхний слой. Ему снилось, как их хвостики подпрыгивают на спине, а ленты развеваются на ветру.

Проснулся Джек весь в поту — так всегда происходило, когда он вспоминал о случившемся. Но не успел он отмахнуться от неприятных воспоминаний, как почувствовал, что чья-то рука сжимает его горло, вдавливая в тощий матрас. Первое, что Джек сумел разглядеть, — это желтые белки глаз незнакомца. Тот заговорил, и в темноте блеснули его зубы.

— Ты дышишь моим воздухом, говнюк.

Он видел этого мужчину раньше — именно он держал в руках пульт. Альдо называл его Горой. Под футболкой бугрились стальные мышцы. Джек занимал верхнюю койку, но при этом глаза негра находились на уровне его глаз, следовательно, роста он был метра под два. Джек потянулся к стальной руке, сжимающей горло.

— Здесь много воздуха, — прохрипел он.

— Было много, пока ты не пришел, козел. А теперь мне приходится делить его с тобой.

— Прости, я не буду дышать, — пообещал Джек.

Практически сразу же здоровяк ослабил хватку и без лишних слов повалился на свою койку. Джек лежал без сна, сдерживая дыхание и пытаясь не вспоминать, как толстые пальцы Горы, отпустив его горло, нежно его погладили.


Коровы вызвали у Джека удивление. Каждая была прикована к столбу, и сначала он подумал, что это какая-то жестокая шутка: в тюрьме даже животных сажают на цепь. Но через несколько дней работы на ферме он понял, что их никогда не спускают с цепи, — не из-за жестокости, а потому что самим коровам так удобнее. Джек смотрел на их апатичные морды и недоумевал: неужели и он закончит так, неужели после нескольких месяцев, проведенных в заточении, просто перестаешь бороться?

Братья-близнецы, которые владели фермой, поставили его кормить коров: в его обязанность входило смешивать зерно из двух разных силосных ям в автоматической подвесной мешалке с раструбом, а потом развозить его на тачке и раскладывать по кормушкам. Джек покормил коров рано утром, еще до дойки, а сейчас, в половине пятого утра, должен был покормить их еще раз и повез тележку в самый дальний угол огромного коровника. Здесь все было в паутине и царил полумрак. Сегодня утром он испугался до смерти, когда из-за балки вылетела летучая мышь и коснулась его плеча своими тонкими, прозрачными крыльями.

Автоматическую мешалку приводил в движение продолговатый выключатель, находившийся на одной из массивных деревянных вертикальных балок. Джек включил мешалку, дожидаясь, пока зерно заполнит воронку. Мешалка работала с оглушительным шумом, словно шел ливень с градом.

От первого удара по почкам Джек упал на колени. Он оперся руками о цементный пол и изогнулся, пытаясь увидеть, кто напал на него сзади.

— Вставай! — велел Гора. — Я еще не закончил.


Визит в тюремный лазарет стоил три доллара. Заключенные в основном ходили туда, чтобы поглазеть на медсестру, одну из немногочисленных женщин в тюрьме. Сказаться больным и потаращиться на ее грудь, вздымающуюся под белым халатом, все лучше, чем сидеть в камере полтора на полтора или молоть зерно. Заплатившие три доллара могли рассчитывать на двадцатиминутный осмотр на одной из обитых клеенкой кушеток и таблетку тайленола.

Джека в лазарет доставил надзиратель, который заверил его, что это посещение бесплатное. Один из братьев-близнецов, владеющих фермой, обнаружил Джека в куче силоса по шею, на его синей джинсовой рубашке растеклось кровавое пятно в форме сердца. Джека никто ни о чем не спрашивал, да и сам он ничего не стремился объяснить.

Сестра сложила на металлический поднос бинты и вату.

— Не хотите рассказать, что произошло?

Джек едва мог разговаривать из-за невыносимой боли, которая пронзала его каждый раз, когда он поворачивал голову.

— Кровь из носа пошла, — прохрипел он.

— Впервые вижу, чтобы из-за носового кровотечения сломался хрящ в носу. А как быть с ушибом позвоночника и ребер? Или я должна думать… что вас лягнула корова?

— Похоже на правду, — согласился Джек.

Медсестра покачала головой, заткнула ему ноздри ватой и отправила назад в блок. Там в зоне отдыха заключенные играли в настольные игры. Джек подошел к свободному столу и начал раскладывать пасьянс.

Неожиданно сидящий через два стола за «Эрудитом» Альдо схватил своего напарника за воротник.

— Ты назвал меня лгуном?

Тот посмотрел ему прямо в глаза.

— Да, Легранд. Именно лгуном.

Джек отвернулся и перевернул даму пик. Положил ее на колонку с бубновой пятеркой.

— А я тебе говорю, есть такое слово! — настаивал Альдо.

На крики явился дежурный надзиратель.

— В чем дело, Альдо? Кто-то не хочет делиться с тобой своими игрушками?

Альдо ткнул пальцем в игровое поле.

— Разве нет такого слова?

Надзиратель нагнулся поближе.

— Охра. Никогда такого не слышал.

— Такое слово есть, — негромко сказал Джек.

Альдо с довольной улыбкой повернулся к нему.

— Скажи им, профессор. Я нашел его в одной из твоих книг.

— Охра — это цвет. Оттенок оранжевого, — пояснил Джек.

— Двадцать семь очков, — добавил Альдо.

Его противник прищурился и посмотрел на Джека.

— Почему, черт возьми, я должен тебе верить?

— Потому что он много читает, — сказал Альдо. — И знает ответы на все вопросы.

Джеку хотелось только одного: чтобы Альдо заткнулся.

— А проку от этого, — пробормотал он.


Джек скреб лопатой по бетону, задыхаясь от едкой вони, когда насыпал очередную порцию навоза в тачку. Коровы, изогнув крепкие шеи, смотрели на него огромными карими глазами. Их вымя налилось молоком, они мычали.

Одна из коров, взмахнув невероятно длинными ресницами, опустила голову. Джек переложил лопату в другую руку и погладил пятнистые черно-белые бока. От прикосновения к теплой шкуре животного к горлу подступил комок.

Вдруг лопата отлетела в сторону, а сам он оказался на полу. Он чувствовал, как солома колет висок, ощущал вонючую кучу навоза под своей щекой и холодный воздух на спине и ягодицах, когда с него сдернули джинсы. Прямо над его головой раздался низкий голос Фелчера:

— И много ты знаешь, Эйнштейн? Знаешь, например, что я с тобой сделаю?

Джек почувствовал, как мясистые пальцы Горы сдавили ему шею. Он слышал, как расходится каждый зубчик на молнии.

— Господи, Гора, — раздался голос, — не мог найти кого-нибудь другого?

Гора навалился на Джека.

— Заткнись, Легранд! Это не твое дело.

— А чье? Сент-Брайд побился с чуваками об заклад. Он утверждает, что знает все ответы в викторине «Рискуй!» еще до того, как их дадут участники. Если он проиграет, будет должен каждому по банке кофе.

Джек осторожно вдохнул. Он не спорил ни с Альдо, ни с кем-то другим в блоке, но готов был истратить все свои сбережения на кофе, если это чудовище слезет с него.

— Завтра мы заполняем продуктовый заказ, и если благодаря тебе он сегодня окажется в лазарете, то на той неделе нам кофе не видать.

Гора отпустил Джека. Тот повернул голову и увидел, что негр застегивает джинсы, задумчиво глядя на него.

— Я смотрел эту викторину. Еще никому не удавалось ответить на все вопросы. — Он скрестил руки на груди. — Если проиграешь, я кофе не хочу.

— Хорошо. Куплю тебе шоколадный батончик.

Тут же руки Горы сжали плечи Джека и приподняли его над землей.

— Если сегодня ответишь правильно на все вопросы, до завтра я оставлю тебя в покое. Но ты будешь играть и завтра, и послезавтра. Как только облажаешься, ты мой. — Он коснулся подбородка Джека, подушечки его пальцев были мягкими. — Проиграешь — приползешь ко мне.

Джек замер. Когда Гора вышел из коровника, он без сил опустился на солому. Штаны его так и остались спущенными до колен. Джек сел, пытаясь отдышаться.

— Ты как?

Пока Альдо не подал голос, Джек не вспомнил о его присутствии.

Он вытер нос рукавом и кивнул.

— Спасибо.

— Не за что, — пожал плечами Альдо. — Мы все побывали в твоей шкуре. Но больше чьей-то задницы Гора любит новые забавы.

Залившись краской стыда, Джек начал поправлять одежду.

Его била нервная дрожь — запоздалая реакция на то, что едва ли не произошло. В тюрьме теряешь все — статус, работу, дом. От одной только мысли, что любой человек может отнять у заключенного еще больше — нечто, что нельзя вернуть, например достоинство, — он настолько разозлился, что, казалось, даже кровь в нем закипела.


Джек выиграл. И, подобно Шахерезаде, на несколько дней получил отсрочку приговора. У него появилось маниакальное хобби: восемь часов он работал, потом брал в тюремной библиотеке столько книг, сколько разрешалось, и нес их на свою койку. Он читал перед обедом, во время обеда, после обеда… Читал, пока знакомые мелодии телевизионной викторины не наполняли комнату отдыха. Он засыпал с мыслью о составе коктейля «Том Коллинз», просыпался с мыслью о русско-китайской войне. И вскоре был уже не одинок в своем увлечении. Заключенные, которые вначале злились, что так и не получили свой кофе, осознав, что самоуважение возбуждает не хуже кофеина, начали болеть за Джека. Из желания помочь ему они тоже стали брать книги в библиотеке и придумывать вопросы. Они забрасывали ими Джека, когда он чистил зубы, убирал за собой поднос в столовой, застилал койку.

Через неделю вся окружная тюрьма знала о пари между Джеком и Горой Фелчером. Надзиратели делали между собой ставки, предсказывая день, когда Джек в конце концов ошибется. Режимы строгой и средней изоляции следили за его победами, передававшимися по «цыганской» почте. И в семь вечера все телевизоры в тюрьме переключались на канал, где шла викторина.

Однажды вечером по уже заведенному порядку Джек сел слева от Горы Фелчера, не сводя глаз с экрана над головой. Выигрывала женщина с непослушными вьющимися волосами. Ее звали Изабель.

«Крылатые выражения за шестьсот», — сказала она.

«Историк Публий Корнелий Тацит говорил, что они находятся "на стороне сильнейших"».

Все заключенные в ожидании уставились на Джека, даже дежурный надзиратель отложил свой кроссворд и, скрестив руки на груди, остановился неподалеку. Джек почувствовал, как из горла рвется ответ — легко, беспечно.

— Ангелы.

В следующее же мгновение он понял, что ответил неправильно.

— Я имел в виду…

— Боги, — ответила игрок.

Зазвенел звонок, и сумма выигрыша Изабель увеличилась на шестьсот долларов. В комнате отдыха стало так тихо, что Джек слышал биение своего сердца. Он настолько уверился в собственных силах, что даже перестал задумываться, прежде чем ответить.

— Боги, — повторил Джек, облизав пересохшие губы. — Я хотел сказать «боги».

Гора повернулся к нему. Глаза у него были бесстрастные и черные, как вулканическое стекло.

— Ты проиграл, — констатировал он.


В знак сочувствия все оставили Джека в покое. Когда он заходил в уборную, когда появлялся в столовой, окружающие делали вид, что не замечают его. Заключенные считали, что он напуган до немоты. Это они понять могли — на сегодняшний день уже всем было известно, что Джек поставил на кон свою добрую волю. Одно дело, когда тебя изнасиловали, и совершенно другое, когда ты приносишь себя в жертву.

Но Джек не боялся. Он настолько злился, что не смог бы вымолвить и слова, не выплеснув свой гнев. А ярость он предпочитал держать внутри, чтобы она тлела, как угольки, в надежду опалить Гору Фелчера и оставить на нем такие же незаживающие раны, какие, как казалось Джеку, навсегда останутся на нем.

В тот день, когда Джек проиграл пари, к нему подошел Альдо.

— Просто сделай и забудь. И никогда не вспоминай об этом, — негромко посоветовал он. — Как и о тюрьме.


Джек стоял в коровнике и смотрел, как напрягаются мышцы Горы, когда он забрасывает сено на стог, который скирдовал в углу.

— Язык проглотил? — спросил Гора, стоя спиной к Джеку.

— Да нет.

— Да нет! — передразнил его Гора. — Он теперь мой, как и ты. Весь, с потрохами.

Фелчер снял рабочие рукавицы. На его лбу бисеринками поблескивал пот, футболка спереди тоже была мокрой.

— Я уже начал было сомневаться, что ты отдашь долг. — Он опустился на сено. — Давай снимай штаны.

— Нет.

Гора прищурился.

— Ты должен гореть желанием.

— Я сам пришел, — равнодушно сказал Джек. — Это все, о чем мы договаривались.

Гора швырнул его на спину, вывернув руку и зажав шею в стальные тиски.

— Ты возомнил себя умником, а даже не знаешь, когда нужно закрыть рот!

Джек собрал всю свою волю в кулак и сделал то, чего Гора никак не ожидал: он замер и покорился.

— Я и есть умник, болван, — негромко произнес Джек. — Я достаточно умен, чтобы понять: тебе меня не сломать, даже если оставшиеся семь месяцев ты будешь дрючить меня трижды в день. Потому что я не стану думать о том, как ты жесток. Я буду думать, насколько ты жалок.

Гора ослабил хватку вокруг его шеи.

— Ни черта ты обо мне не знаешь!

В наказание и в подтверждение своих слов он прижался к Джеку сзади. Ни намека на возбуждение.

— Ни черта ты не знаешь!

Джек старался не думать о том, что может произойти, если он чересчур сильно надавит на больную мозоль или перегнет палку.

— Похоже, ты не можешь меня трахнуть, — произнес он и тяжело сглотнул. — Почему бы тогда тебе не трахнуть самого себя?

С ревом, который вспугнул воробьев на балке, Гора отскочил от Джека. Ему никогда не приходилось насиловать человека, который вроде бы и покорился, но не сломался. И это крошечное отличие сравняло их силы.

— Сент-Брайд!

Джек повернулся со скрещенными на груди руками — отчасти потому, что хотел выглядеть спокойным, отчасти чтобы не сломаться.

— Ты мне не нужен, я могу иметь сотню других! — бесновался Гора. — Я тебя отпускаю, вали отсюда!

Но Джек не шелохнулся.

— Я сам ухожу, — медленно произнес он, — и это большая разница.

Негр едва заметно наклонил голову в знак согласия. Они вышли из коровника на слепящий солнечный свет. Между ними было всего полметра, а казалось — непреодолимая стена.


Через три месяца истек срок, который Фелчер отбывал за кражу со взломом. Тем же вечером комната отдыха гудела. Теперь, когда Гору освободили, расстановка сил изменилась.

— Там хоккей идет, идиот! — выкрикнул какой-то заключенный.

— Ага, a твоя мамаша — вратарь!

В коридоре эхом отозвались шаги дежурного надзирателя, который спешил на крики. Джек закрыл книгу и подошел к столу, где двое мужчин бросались оскорблениями, словно дротиками. Он наклонился, взял пульт, уселся на стул перед телевизором и переключил на викторину.

«Это слово на хинди означает «принц» и произошло от «реке» — латинского "король"».

— Раджа! — выкрикнул кто-то из глубины комнаты.

«Два государства, самый большой процент населения которых составляют шииты».

— Иран и Саудовская Аравия, — сказал Альдо, занимая место рядом с Джеком.

Мужчина, который хотел смотреть хоккей, уселся у них за спиной.

— Иран и Ирак, — поправил он. — Ты что, дурак?

Дежурный вернулся в кабинку.

Джек, который держал на колене пульт, словно скипетр, знал ответ на каждый вопрос.

Конец марта 2000 года

Сейлем-Фоллз,

Нью-Хэмпшир

Ежедневно в последние три недели Джек, просыпаясь в гостевой комнате апартаментов Роя Пибоди, выглядывал в окно и видел Стюарта Холлингза, постоянного посетителя, который выгонял по утрам свою корову пастись. Старик неизменно выходил в половине шестого, ведя покорное животное на веревке, и корова, с трудом волоча ноги, шла за хозяином, словно преданная собака.

Сегодня утром, когда зазвонил будильник, Джек по привычке выглянул из окна, но увидел лишь одинокую машину, ехавшую по главной улице, и лужи на асфальте, больше напоминавшие озера. Он оглядел парк. Ни Стюарта, ни его коровы не было видно.

Джек пожал плечами, схватил чистую футболку и широкие шорты — результат его похода в местный магазин сети «Уолмарт», который он совершил с первой же получки, — и вышел в коридор.

Вышедший из ванной Рой, увидев Джека, вздрогнул.

— О боже! — воскликнул он. — Мне приснилось, что ты умер.

— Должно быть, кошмарный сон?

Рой отвернулся.

— Реальность, когда я понял, что ошибся, намного страшнее.

Джек засмеялся и пошел в ванную. Когда он только поселился здесь, сразу стало понятно, что Рой уже долгое время жил один… в отличие от Джека, который целых восемь месяцев учился жить в окружении других заключенных. Как и следовало ожидать, Рой делал все, чтобы Джек не вздумал вообразить, что это его настоящий дом.

Рой заставлял Джека покупать продукты отдельно — даже кетчуп и соль — и ставить на пакетах свои инициалы. Прятал пульт от телевизора, чтобы Джек не мог лежа на диване переключать каналы. Подобные мелочи, наверное, досаждали бы Джеку, если бы каждое утро, заходя в кухню, он не видел, что старина Рой, жующий на завтрак хлопья, уже поставил прибор и для него.

Прежде чем сесть завтракать, Джек еще раз выглянул в окно.

— Что ты там высматриваешь? — спросил Рой.

— Ничего.

Джек отодвинул стул, насыпал себе в тарелку мюсли и поставил коробку между собой и Роем, словно отгородившись. «Злаковая крепость» — так он называл это в детстве. Поверх коробки он видел, что Рой добавил себе еще хлопьев.

— Ты загнешься от сухих завтраков.

— Отлично. А я боялся, что от цирроза.

Джек сунул в рот полную ложку. Неужели Стюарт уехал в отпуск?

— Ну и как я умер? — поинтересовался он.

— Ты о моем сне?

— Ага.

Старик нагнулся к нему.

— От чесотки.

— От чесотки?

— Угу. Жучки — крошечные клещи — залезли тебе под кожу. Добрались до кровеносных сосудов и отложили там яйца.

— Спасибо, — перебил его Джек. — Я знаю, кто такие клещи. Но не думал, что люди от них умирают.

— Умник, да? Когда ты последний раз видел человека, которого укусил клещ?

Джек покачал головой.

— Должен признаться, никогда не видел.

— А я видел, когда служил на флоте. У одного моряка. Такое впечатление, будто кто-то разрисовал его карандашом: линии проходили между пальцами на руках, на ногах, под мышками, в паху, как будто все его кровеносные сосуды были наружу. Он расчесал себя до крови, занес инфекцию, и однажды утром мы похоронили его в море.

Джек хотел объяснить, что, если рассуждать логически, этот человек умер от заражения крови, а не от клещей, но вместо этого сказал:

— Ты же знаешь, как передаются клещи. Через одежду, через простыни больного человека. Это означает, что если бы я на самом деле умер от клещей, то ненадолго бы опередил тебя.

Минуту Рой молчал. Потом встал и убрал за собой тарелку.

— Знаешь, я тут подумал… Глупо обоим покупать молоко, мы ведь больше двух литров в неделю не выпиваем. Может, станем брать его по очереди: одну неделю ты, следующую я?

— Разумная экономия.

— Вот именно. — Рой сполоснул свою тарелку. — Но стирать себе будешь сам.

Джек сдержал улыбку.

— Разумеется. Никогда не знаешь, чего можешь нахвататься с чужого белья.

Рой смерил его пристальным взглядом, пытаясь решить, шутит Джек или нет, и потащился в гостиную.

— Я знал, что ты не зря мне понравился, — констатировал он.


Рой, который категорически отказывался работать на кухне, встал-таки за кассу под бдительным присмотром дочери. Эдди всего на секунду выпускала его из виду и постоянно предупреждала: «Папа, до банка езды десять минут, и я уже засекла время». Чаще всего он сидел и разгадывал кроссворды, старательно делая вид, что не следит за Дарлой, приходящей официанткой, когда та наклоняется, чтобы завязать шнурки на туфлях, и при этом юбка ее подпрыгивает вверх.

Было часов одиннадцать — работы у официанток мало, зато в кухне запарка. Рой слышал, как в глубокой сковороде шипит, раскаляясь, масло. Иногда он вспоминал, как раньше мастерски, играючи резал морковь большим ножом на трехсантиметровые полоски, делая последний взмах всего в сантиметре от пальца.

Рядом с кассой на стойке зазвенела монетка.

— Копеечка тебе на раздумья, — сказала Эдди, пряча чаевые в карман.

— Они стоят четвертной.

— Жулик? — Эдди потерла поясницу. — Да я и так знаю, о чем ты думаешь.

— Знаешь?

Временами, глядя, как она движется, щурится или прячет ноги под стулом, Рой мог бы поклясться, что вернулась его жена. Он смотрел в усталые глаза дочери, на ее натруженные руки и недоумевал, как смерть Маргарет могла вызвать в Эдди такую готовность принести в жертву собственную жизнь.

— Ты думаешь о том, как легко вернуться к работе.

Рой засмеялся.

— Работе? Ты называешь просиживание штанов работой?

— Просиживание штанов в нашей закусочной.

Нельзя было рассказать Эдди о его истинных мыслях: что эта закусочная ему по барабану, с тех пор как умерла Маргарет. Но Эдди вбила себе в голову, что если закусочная будет продолжать работать, то у Роя появится цель в жизни, которую не найдешь на дне бутылки водки. Эдди так и не поняла: того, что он потерял, ничем заменить нельзя.

Они с Маргарет каждое лето закрывали закусочную на неделю и отправлялись с Эдди отдыхать. Они ехали на машине по городам, названия которых казались им интересными: Мыс Дельфина в штате Мэн, Египет в Массачусетсе, По По[ii] в Мичигане, Дефайэнс[iii] в Огайо. Рой указывал на стаю канадских гусей, на виднеющуюся вдали багряную гору, на залитое солнцем пшеничное поле, а потом, оглянувшись назад, видел, что его дочь крепко спит на заднем сиденье машины, — все пролетало мимо нее. «Рядом с нами на лужайке пасется слон! — восклицал он. — С неба падает луна!» Что угодно, лишь бы Эдди любовалась окружающим миром.

— С неба падает луна… — пробормотал Рой.

— Что?

— Я сказал, что есть свои преимущества в том, чтобы здесь находиться.

У двери зазвонил колокольчик, вошла посетительница.

— Здравствуйте! — сказала Эдди. Улыбка накрепко приклеилась к ее лицу, словно маска на Хэллоуин.

Пока Эдди усаживала женщину, Джек выглянул из кухни.

— Рой, — прошептал он, — а Стюарт сегодня приходил?

— Старик Стюарт? — переспросил Рой, хотя сам был ненамного моложе Стюарта. — Нет.

— Я… тревожусь за него.

— С чего вдруг?

— С тех пор как я здесь работаю, он ни разу не пропустил завтрак. И утром я его с коровой не видел.

К ним подошла Эдди.

— В чем дело?

— Стюарт, — объяснил Рой. — Он пропал.

Эдди нахмурилась.

— Ты прав, сегодня он не заглядывал. Ты звонил ему домой?

Джек покачал головой.

— Я не знаю его фамилии.

— Холлингз. — Эдди набрала номер, и с каждым гудком выражение ее лица становилось все тревожнее. — Он живет один в старом доме за фармацевтической фабрикой.

— Может быть, он уехал.

— Только не Стюарт. В последний раз он ездил в Конкорд в восемьдесят втором году. Схожу-ка я к нему. Папа, не разрешай Хло ничего есть до обеда, и неважно, что она будет уверять, будто умирает с голоду.

Эдди изогнулась, развязывая фартук. Джек помимо воли засмотрелся на нее и так сконфузился, что не сразу понял, о чем речь.

— Надевай! — велела она, тыча ему в руки фартук и блокнот для заказов. — Тебя только что повысили.


Дом Стюарта располагался на гребне холма, а вокруг, словно крахмальные юбки балерины, раскинулись заснеженные пастбища. Эдди поспешно припарковала машину. В хлеву сердито мычала корова, и от этого мычания у Эдди волосы на голове зашевелились, поскольку для старика эта корова была единственной отрадой в жизни.

— Стюарт!

Она вошла в хлев. Там не было никого, кроме коровы с разбухшим выменем. Выкрикивая имя хозяина, Эдди побежала к дому. Дверь оказалась незапертой.

— Стюарт, это Эдди, хозяйка закусочной. Вы дома?

Она бродила по лабиринтам комнат, пока не очутилась в кухне.

— Стюарт! — окликнула Эдди и вскрикнула.

Он лежал на боку в луже собственной крови, глаза открыты, половина лица словно одеревенела.

— Боже! Стюарт, вы можете говорить?

Эдди нагнулась и с трудом разобрала слово, которое выдохнули слабые губы старика.

— Соус? — переспросила она и только потом поняла, что жидкость красного цвета на полу — из разбитой банки, к тому же пахнет помидорами.

Телефон представлял собой древний, середины пятидесятых годов, аппарат, который вешали на стену. Похоже, прошла целая вечность, прежде чем Эдди набрала 9-1-1 и вызвала «скорую помощь». Потом она вернулась в кухню и опустилась на колени прямо в лужу соуса для спагетти. Погладила жидкие волосы на черепе Стюарта. Свидетелем скольких смертей ей еще суждено стать?


Рой снял фартук и отдал его дочери.

— А чего это ты обслуживаешь столы? Разве я не велела Джеку поработать официантом?

— С него мало толку. Он чуть ли сыпью не покрывался, когда приходилось подходить к посетителю. Знаешь, он очень стеснительный. И даже в подметки мне не годится, если говорить об умении обаять. Поэтому я решил избавить его от страданий. — Он кивнул на вращающиеся двери. — Расскажешь им о Стюарте?

Эдди была уже на полпути к кухне. Делайла с Джеком подняли головы, когда она вошла.

— Он в порядке, — без предисловий сообщила Эдди. — Сейчас с ним Уоллес.

— Слава богу! — Делайла дважды постучала ложкой о край сковороды и положила ее на стол. — Сердечный приступ?

— Похоже, инсульт. Врачи говорили загадками: миокард, транзиторная ишемическая атака…

— Инсульт, которому предшествовало переходящее ишемическое нарушение, — разъяснил Джек. — Попросту говоря, у Стюарта произошло множество небольших нарушений в мозговом кровообращении, которые в конечном результате привели к инсульту.

Женщины изумленно уставились на Джека.

— Ты врач? — удивилась Делайла.

— Нет. — Он смутился и принялся протирать сухие стаканы. — Просто слышал о таком.

Эдди пересекла кухню и остановилась всего в полуметре от него.

— Я рассказала Стюарту, что это ты забил тревогу. Ты правильно поступил. — Она протянула руку и коснулась плеча Джека.

Его рука так и замерла над очередным подносом с посудой.

— Пожалуйста… не стоит. — Джек отпрянул, пряча глаза. — Корова… — прервал он молчание, отчаянно пытаясь поменять тему. — Кто позаботится о корове?

Эдди выругалась себе под нос.

— А-а, верно. Я должна найти человека, который умеет доить коров.

— Даже не смотри на меня! — запротестовала повариха. — Единственное, что мне известно о коровах, это то, что я могу стушить или поджарить говядину.

— Делайла, прекрати, ты же знаешь всех в Сейлем-Фоллз! Неужели в городке нет человека, который…

— Я знаю такого, — вмешался Джек, выглядевший при звуке собственного голоса таким же удивленным, как и Эдди. — Это я.


Свет Звезды, владелица «Ведьминой лавки», при звоне крошечных серебристых дверных колокольчиков, указывающих на то, что пришел покупатель, натянула на лицо улыбку. В магазинчик эзотерических товаров вошли четыре смеющиеся девочки. Наиболее сильная энергетическая аура шла от Джиллиан Дункан, дочери самого процветающего бизнесмена в округе. Свет Звезды не раз задавалась вопросом, а знает ли отец, что его дочь носит под одеждой маленькую золотую пентаграмму — символ языческой религии, которую она исповедовала.

— Барышни, — приветствовала их владелица, — чем я могу вам помочь?

— Мы просто посмотрим, — ответила Джиллиан.

Свет Звезды кивнула и оставила их в покое. Она видела, как они переходят от полки, заставленной колдовскими книгами, к полке с травами — восковником, корнем мандрагоры, посконником.

— Джилли, — спросила Уитни, — а что нужно, чтобы помочь Стюарту Холлингзу?

— Да, для заклинания на исцеление, — уточнила Челси и улыбнулась Свету Звезды. — Похоже, нам все-таки понадобится ваша помощь.

К ним подошла Мэг с пачкой свечей.

— Посмотрите! Когда мы заходили сюда в прошлый раз, красных свечей не было, — запыхавшись, выпалила она и только потом заметила, что ее подруги выбирают травы. — В чем дело?

— Мы хотим помочь старику, у которого случился инсульт, — объяснила Челси.

Свет Звезды насыпала щепотку чего-то, напоминающего чайные листья, в крошечный пакетик на застежке.

— Святая трава, — сказала она, — и немного ивняка. И кусочек кварца тоже не повредит.

Она протянула девочкам кулечек и пошла искать кварц. И только тогда поняла, что не видит Джиллиан Дункан. Она нахмурилась. Однажды ведьма-подросток украла из магазина пузырек с собачьими языками.

Она обнаружила Джиллиан за шелковой занавеской, отделявшей магазин от помещения, где хранились запасы снадобий. Девочка, скрестив ноги, сидела на полу. На коленях у нее лежала тяжелая черная книга.

— Интересно, — сказала она, отрываясь от чтения. — Сколько она стоит?

Свет Звезды выхватила книгу и поставила ее на полку.

— Книга не продается.

Джиллиан встала и отряхнула джинсы.

— Я думаю, существуют определенные правила для таких заговоров.

— Существуют. «Не навреди». «Поступай так, как велит сердце». Колдуньи не проклинают, не заставляют других страдать. — Заметив, что выражение лица Джиллиан нисколько не изменилось, Свет Звезды вздохнула. — Эти книги не зря спрятаны. Тебе нельзя их читать.

Джиллиан высокомерно приподняла бровь. Сколько самоуверенности! Трудно поверить, что ей всего шестнадцать лет.

— Почему? — удивилась она. — Вы же читаете.


— Потерпи, — успокаивал Джек, — сейчас станет легче.

Нельзя сказать, что в Графтонской тюрьме их учили доить коров, но братья-близнецы, которым принадлежал коровник, однажды показали ему, как это делается.

Он обхватил пальцами соски и дернул вниз. В ведро брызнула струя молока.

— Посмотри, ей сразу полегчало, — пробормотала Эдди.

Если корова могла выразить облегчение, то сейчас именно это выражение было написано на ее морде. Эдди вспомнила, как кормила Хло, как иногда запаздывала с кормлением и приходила к дочери с налитой, сочащейся молоком грудью, — она бы точно умерла, если бы ротик Хло не захватил сосок.

Ее удивило то, что Джек явно получает удовольствие от таких простых вещей, как прикосновение к теплым коровьим бокам или поглаживание ее мягкого розового брюха. Она поняла, что Джек, который не желал, чтобы к нему прикасались, истосковался по физическому контакту.

— Ты рос на ферме, — сказала она.

— Кто вам это сказал?

— Ты сам. Посмотри, как ловко у тебя выходит.

Джек покачал головой.

— Я вырос в Нью-Йорке. Умение доить коров — благоприобретенное.

Эдди присела на сено.

— И чем ты занимался в Нью-Йорке?

— Тем же, чем и остальные дети. Ходил в школу. Занимался спортом.

— Твои родители до сих пор живут там?

Джек задержался с ответом всего лишь на секунду.

— Нет.

— Знаешь, — поддела его Эдди, — что мне в тебе нравится больше всего? Ты такой словоохотливый.

Он улыбнулся, и на мгновение у Эдди перехватило дыхание.

— А знаете, что мне больше всего нравится в вас? Страстное нежелание совать нос в чужую жизнь.

Она залилась краской стыда.

— Все не так, как ты думаешь. Я просто…

— Вы хотите знать, откуда я взялся.

Он встал и поставил табурет с другого бока коровы. Эдди больше его не видела.

— Честно говоря, вы и так уже знаете слишком много.

— Что ты вырос в Нью-Йорке и можешь выиграть у Алекса Требека все деньги?

— Отец мог вам кое-что порассказать.

— Например?

— Например, что я выдавливаю зубную пасту из тюбика с краю, а не посредине.

— Приятно слышать. А то я мучилась бессонницей, потому что…

Из-за коровьей спины показалась его голова.

— Эдди, — позвал он, переходя на «ты», — замолчи и иди сюда. Буду учить тебя доить.

Корова замычала, и Эдди растерялась.

— Ей ты больше по нраву.

— У нее мозг размером с орех. Поверь, ей все равно, кто будет доить.

Он кивнул на вымя. Эдди протянула руки, но не смогла выдоить ни капли.

— Смотри.

Джек встал коленями на сено, схватился за два соска и начал за них дергать. Струйки молока побежали в ведро. Эдди, запоминая ритм движений, обхватила руки Джека своими и почувствовала, что он напрягся. Она обернулась и увидела, как перекосилось его лицо, — то ли от боли, то ли от наслаждения от простого прикосновения другого человека. Он впился взглядом в ее лицо.

Корова больно ударила его влажным вонючим хвостом по лицу, и они отпрянули друг от друга.

— Кажется, я поняла.

Эдди попробовала еще раз, и из сосков брызнуло молоко. Она сосредоточила все свое внимание на корове, испытывая неловкость оттого, что увидела Джека таким уязвимым.

— Эдди, — негромко сказал он, — давай баш на баш.

Они были всего в нескольких сантиметрах друг от друга — достаточно близко, чтобы почувствовать исходивший от обоих страх.

— Баш на баш?

— Правда за правду. Ты мне честно отвечаешь на один вопрос, — предложил он, — а потом я честно отвечаю на твой.

Эдди медленно кивнула, соглашаясь.

— Кто первый?

— Хочешь, начинай ты.

— Ладно. Кем ты был раньше?

— Учителем. В частной школе для девочек. И еще тренером футбольной команды. — Он погладил выпирающий коровий хребет. — Я любил свою работу. Наслаждался каждым мгновением.

— Тогда как получилось…

— Теперь мой черед.

Джек убрал ведро из-под коровы. Ароматное молоко еще не остыло, и пар от него струился между ними теплой волной.

— Что произошло с Хло?

Эдди опустила глаза. Джек схватил ее за плечо.

— Эдди…

Он запнулся, проследив за ее взглядом. Она смотрела на его руки. Которые касались ее. По собственной воле.

Он тут же убрал руки.


— У этой официантки задница, как у…

— Томас! — Джордан Макфи одернул сына, но все же поднял глаза, чтобы посмотреть. Потом усмехнулся. — Ты прав.

Дарла обернулась, она как раз наливала кофе.

— Еще кофейку?

Джордан протянул свою чашку и едва сдержал улыбку, заметив, что сын не отрывает взгляда от ложбинки на груди официантки.

— Знаешь, — пробормотал Джордан, когда Дарла направилась к другим посетителям, — с тобой я чувствую себя стариком.

— Ой, папа, перестань! Тебе тоже было пятнадцать… И даже не пару столетий назад.

— Ты о чем-нибудь, кроме секса, думаешь?

— Конечно! — оскорбился Томас. — Я постоянно беспокоюсь о людях из стран третьего мира. И знаешь, что мне приходит в голову? Если все начнут заниматься сексом, жизнь станет значительно интереснее.

Джордан засмеялся. Он был отцом-одиночкой, и у них с сыном сложились особые взаимоотношения, отличные от большинства отношений между отцами и детьми. Вероятно, он сам был в этом виноват. Несколько лет назад, когда они жили в Бейнбридже, Джордан пустился во все тяжкие и стал водить домой женщин, имена которых не помнил уже на следующее утро.

Джордан поставил чашку на стол.

— Напомни-ка мне, как зовут само совершенство.

— Челси. Челси Абрамс.

Томас как-то сразу размяк, и на мгновение Джордан позавидовал собственному сыну. Когда он сам последний раз влюблялся по уши?

— У нее самые невероятные…

Джордан откашлялся.

— …глаза. Огромные. Карие. Как у Селены.

От одного этого имени Джордан напрягся. Селена Дамаскус работала частным детективом, когда он был адвокатом в Бейнбридже. У нее на самом деле были красивые глаза — настоящие омуты, в которых можно утонуть. Однажды Джордан чуть не утонул. Но за те полтора года, как он переехал в Сейлем-Фоллз, решительно порвав с прошлым, он ничего не слышал о Селене.

— Значит, ты утверждаешь, — сказал Джордан, возвращаясь к основной теме, — что Челси красавица.

— И к тому же умная. У нее только отличные оценки.

— Звучит многообещающе. А что она думает о тебе?

Томас скривился.

— Слишком смелое предположение. Скорее всего, она вообще обо мне не думает.

— Это дело поправимое.

Томас взглянул на свои тощие руки и впалую грудь.

— С моей-то «головокружительной» фигурой?

— С твоим упорством. Поверь, я не единожды пытался выкинуть тебя из головы, но ты с завидным постоянством вползал в мои мысли.

— Вот уж спасибо так спасибо!

— Не за что. Ты пригласишь ее на весенний бал?

— Нет. Сначала нужно внушить себе, что вода камень точит, чтобы, когда она рассмеется мне в лицо, не свалиться без чувств. — В море кетчупа на тарелке Томас выложил жареной картошкой инициалы Челси. — Селена знала, что посоветовать, когда речь шла о девочках.

— Потому что она сама женщина, — ответил Джордан. — Что происходит, Томас? Почему ты постоянно вспоминаешь о Селене?

— Я просто хочу, чтобы мы продолжали общаться, вот и все.

Джордан выглянул в окно и уставился на двух собак, гоняющихся друг за другом. Их хвосты оставляли на снегу замысловатые следы.

— Было бы неплохо, — негромко согласился он. — Но я потерял своего лучшего детектива год назад.


Эдди, когда только начала наблюдать за Джеком, уверяла себя, что поступает так лишь потому, что он недавно принят на работу. Она обязана удостовериться, что он не поставит на полку соль там, где должен храниться сахар. Ей необходимо убедиться, что он загружает посудомоечную машину таким образом, чтобы вымыть как можно больше посуды и при этом ничего не испортить. Потом она призналась себе, что ей просто нравится наблюдать за Джеком. Ее завораживало то, как он возит по «шахматному» полу тряпкой, витая мыслями где-то далеко. Или сосредоточенно слушает Делайлу, как будто всю жизнь мечтал научиться тушить рыбу в белом вине. Конечно, он красив, но в ее закусочную и раньше заглядывали красивые мужчины. В Джеке больше всего привлекала его необычность — ему явно было здесь не место, он был похож на орхидею, которая внезапно расцвела в пустыне. Тем не менее он вел себя так, словно всегда мечтал работать посудомойщиком. Эдди, которая чувствовала себя такой же неотъемлемой частью закусочной, как кирпичи и известка, Джек казался самым загадочным из всех ранее встречавшихся ей людей.

Она выписывала счет, когда Джек, протирающий стойку, поднял глаза, выглянул в окно и бросился в кухню. Эдди, снедаемая любопытством, пошла за ним и увидала, что он протягивает Делайле заказ.

Она взяла бумажку из рук поварихи.

— Но за седьмым столиком никого нет, — сказала она.

— Скоро появится. Ты что, не видела его? Парень с длинными волосами и книгой по философии. Он вот-вот войдет.

Эдди тут же поняла, о ком говорит Джек. Этот студент относительно недавно стал их постоянным посетителем. Каждый день, кроме воскресенья, он приходил в двадцать минут третьего, занимал столик в глубине зала и вытаскивал из своего затертого рюкзака потрепанную книгу Ницше «По ту сторону добра и зла». В минувшие три недели он неизменно заказывал гамбургер с беконом, салатом, без помидоров и с дополнительной порцией майонеза. Два маринованных огурчика. На гарнир — сырные чипсы. И черный кофе. Делайла придвинула сэндвич к Джеку. Он схватил заказ и поспешил в зал. Студент только опустился на стул, как Джек с торжествующей улыбкой поставил на стол его обычный заказ.

Парень молча достал из рюкзака свою книгу и только потом спросил:

— Что, черт возьми, все это означает?

Джек кивнул в сторону окна.

— Я увидел, что вы идете. А в последние три недели вы каждый раз заказывали одно и то же.

— И что? — изумился студент. — Может быть, сегодня мне как раз не хотелось есть этот проклятый гамбургер. — Он оттолкнул тарелку, и она упала на сиденье. — К черту вас вместе с вашими интеллектуальными играми! — выкрикнул он и выбежал из закусочной.

Эдди стояла у дверей в кухню и все видела.

Джек сердито принялся вытирать майонез с пластмассового стула и собирать развалившийся гамбургер снова на тарелку. Когда он обернулся, то обнаружил, что Эдди стоит у столика.

— Я уберу, — сказала она.

Но Джек упрямо покачал головой.

— Извини, что я отбил у тебя посетителя.

— Я уверена, ты сделал это не нарочно, — улыбнулась Эдди. — Кроме того, он никогда не оставлял чаевых.

Что-то в напряженных плечах и потухших глазах Джека подсказало ей, что ему уже не раз приходилось несладко, когда он всего лишь пытался угодить другому человеку.

— Некоторые люди не знают, как реагировать на проявление заботы и доброты, — утешила его Эдди.

Джек посмотрел ей прямо в глаза.

— А ты?

«А что ты мне можешь сделать хорошего?» — подумала она и тут же одернула себя. Джек ее подчиненный. Они такие же разные, как ночь и день. Но потом она вспомнила, как сегодня утром он встал вместо Делайлы у плиты и испек блинчики в форме снеговика, а потом положил их на тарелку Хло, стоявшую на стойке. Она подумала о том, как они будут после закрытия двигаться по пустой закусочной, убирать со столов, расставлять солонки и сахарницы — будто в танце, выглядевшем таким непринужденным, словно они исполняли его вечно.

Неожиданно ей захотелось, чтобы Джек почувствовал то, что она сама чувствует в последние дни: наконец у нее есть друг, человек, который ее понимает.

— Стюарт ходит сюда уже много лет, и каждое утро я делаю вид, что не имею ни малейшего понятия, что он будет заказывать, хотя он всегда берет одно и то же — омлет с ветчиной и сыром, картофельные оладьи и кофе. Джек, я знаю, ты просто хотел как лучше, — сказала Эдди, — но большинство посетителей не любят, когда решают за них.

Джек сунул грязную тряпку за пояс фартука и забрал у нее тарелку.

— А кто любит? — спросил он и направился на кухню, оставив Эдди гадать: своими словами он воздвиг стену между ними или дал ей ключ к пониманию?


По мнению Мэг Сакстон, физкультура — бесчеловечная форма унижения. И дело не в том, что она была невообразимо жирной, как те люди, к которым приходил Ричард Симпсонс, потому что они не могли даже с кровати подняться. Мама уверяла, что она просто растет. Папа успокаивал, что она как раз такая, как ему нравится. Мэг могла поспорить на что угодно, что родителям не приходилось страдать, бродя по магазинам с подружками и делая вид, что ее ничего не заинтересовало на распродаже, чтобы они не заметили, что она выбирает вещи пятидесятого размера.

Две девочки, которых назвал учитель физкультуры, уверенно вышли вперед и встали перед строем — им уже не впервой. Сюзанна Абернати была капитаном команды по хоккею на траве, а Хейли Маккурт в прошлом году привела к победе женскую футбольную команду в окружном чемпионате. Обе уставились на группу девочек, мысленно отсортировывая спортсменок от неудачниц.

— Сара.

— Брианна.

— Ли.

— Иззи.

Потом выбрали Джилли — хотя она и не была спортсменкой, но отличалась быстротой реакции и сообразительностью. Выбор стал невелик — всего лишь кучка девочек с нарушенной координацией. Мэг вздрагивала, когда звучало чье-то имя, как будто каждый, кто отделялся от их группки, забирал с собой частичку защитной брони.

Наконец осталось всего двое: Мэг и Тесси, девочка с синдромом Дауна, которую в этом году перевели в их класс. Хейли повернулась к Сюзанне:

— Кого выбираешь? Дебилку или свиную тушу?

На Мэг обрушился взрыв хохота. Стоявшая рядом с ней Тесси радостно захлопала в ладоши.

— Тесси, ты будешь в команде Сюзанны, — решил учитель физкультуры.

Когда мяч оказался в игре, Мэг одарила Хейли испепеляющим взглядом, призывая ей на голову всевозможные ужасы: фурункулы, проказу и ожоги третьей степени — чтобы она лишилась золотистых волос, безукоризненной кожи девушки с обложки модного журнала и оказалась в одной лодке с неудачниками и аутсайдерами. И тут мяч полетел прямо к ней.

— Сакстон! — закричала Хейли. — Мне пасуй!

Мэг подняла ногу — насколько трудно ударить по футбольному мячу? — и замахнулась с такой силой, что поскользнулась и оказалась пятой точкой прямо в грязи.

Масла в огонь подлило хихиканье одноклассниц, а мяч, словно ракета, улетел ввысь. Мэг была даже несколько ошарашена тем, как далеко он оказался. Мяч полетел в совершенно противоположном от Хейли направлении, выскочил за пределы футбольного поля и приземлился на площадке для игры в бейсбол.

Хейли прошла мимо Мэг, намеренно забрызгав ее грязью.

— Если не можешь бить прямо, бегемотиха, пропусти мяч.

— Хейли! — строго одернул ее учитель. И со вздохом добавил: — Мэг, принеси мяч.

Мэг потрусила с поля, мучительно реагируя на шепот за спиной: Хейли отпускала едкие замечания о том, как она выглядит, когда пытается бежать. Однажды она станет худорбой. Или супермоделью. А возможно, и тем и другим одновременно.

Опустив голову, Мэг сосредоточилась на своих горящих огнем легких и животе, чтобы не обращать внимания на наворачивающиеся на глаза слезы.

— Держи.

Незнакомец протягивал ей вылетевший за пределы поля мяч. Он был высоким, и солнце играло в его волосах, как у Джилли. У него была добрая улыбка, и Мэг решила бы, что он невероятно красив, но мужчина годился ей в отцы.

— Не бей мяч кончиками пальцев, — посоветовал он.

— Что?

— Подними колено, подогни пальцы и бей по мячу тем местом, где у тебя шнурки. Пытайся ударить из-под мяча. — Он улыбнулся Мэг. — У тебя в одной ноге силы больше, чем в теле этой блондинки.

Мэг опустила глаза.

— Наплевать, — пробормотала она и потащилась назад на поле, решив не принимать участия в игре.

Она стояла лицом к своим воротам, когда получила мячом под колено.

— Колено вверх, пальцы вниз, бить местом, где шнурки! — снова услышала Мэг голос незнакомца и помимо воли сделала так, как он сказал.

От сильного удара мяч полетел низко над землей прямо к воротам соперников. Возможно, все удивились, что Мэг Сакстон смогла попасть по мячу, а может, потому что, как сказал незнакомый мужчина, она обладала силой, о которой даже не подозревала, но по необъяснимой причине он пронесся мимо вратаря и оказался в сетке ворот.

На мгновение все вокруг замерло.

Мэг неожиданно испытала огромное удовлетворение оттого, что сделала все абсолютно правильно.

— Ничего себе удар! — сказала одна из девочек, а другая похлопала ее по плечу.

К Мэг подбежала Джиллиан.

— Невероятно. Ты прочла заклинание?

— Нет, — призналась Мэг, сама удивленная тем, что не пришлось прибегать к колдовству.

Но все внимание Джиллиан уже было сосредоточено на поле, куда, засунув руки в карманы, удалялся незнакомец.

— Кто тебя научил? — спросила она.

Мэг пожала плечами.

— Не знаю, какой-то мужчина.

— Красивый.

— Он старый!

Джиллиан засмеялась.

— В следующий раз, — велела она, — спроси, как его зовут.

В подвале закусочной хранилась львиная доля припасов, которые не могли уместиться в небольшой кухне: груды булочек для гамбургеров, хлеб, огромные банки с консервированной кукурузой и банки с кетчупом, настолько большие, что можно было наполнить половину ванны. Делайла послала туда Джека, чтобы он принес мешок с картошкой. Взвалив мешок на плечо, он повернулся и оказался лицом к лицу с Роем.

Старик прятался за металлическими стеллажами, в руке он сжимал бутылку столового вина.

— Черт! — выругался Рой.

— Эдди тебя убьет.

— Только если найдет. — Рой натянул свою самую сладкую рыбку. — Ты целую неделю будешь смотреть по телевизору все, что нравится, если сделаешь вид, что не видел меня.

Джек на секунду задумался, потом кивнул. Он с трудом поднялся по узкой лестнице и опустил мешок у ног Делайлы.

— Почисти, — велела она.

— Вы папу не видели? — спросила Эдди, врываясь в кухню. — У кассы собралась километровая очередь.

Делайла пожала плечами.

— Здесь его нет, иначе он бы крутился под ногами. Джек, ты Роя в подвале не видел?

Джек покачал головой, но посмотреть Эдди в глаза не решился. И тут в самый неподходящий момент из подвала медленно вышел Рой. Его лицо блестело, и даже из противоположного конца кухни в его дыхании чувствовался запах дешевой выпивки.

Лицо Эдди стало пунцовым. В кухне повисло напряженное молчание. Джек попытался не думать о том, что кто-то сейчас произнесет слова, о которых потом пожалеет. Но он знал, что слова больно ранят.

Он сжал клубень картофеля с такой силой, что тот вырвался из рук и полетел через его плечо к печке. Джек, набрав в грудь побольше воздуха, попытался схватить картофелину и намеренно прижал ладонь к раскаленной плите. В глазах потемнело от боли, колени подогнулись.

— Черт! — воскликнул он.

Делайла оттолкнула Джека от плиты, Эдди бросилась ему на помощь. Взглядом человека, которому приходилось сталкиваться с подобным раньше, она оценила ожог, подвела его к раковине и открыла холодную воду.

— Вздуется волдырь. Сильно болит?

Болело сильно, но не так, как она думала. Ему было больно оттого, что ее пальцы гладят его ладонь, было больно чувствовать, как он, словно в реке, тонет с головой в ее тревоге. Утраченные возможности никогда не оставляют ран на теле, они поражают прямо в сердце.

Эдди суетилась над красным пятном, проступившим на его коже, — алой буквой, которая в воображении Джека напоминала очертаниями «Э».

— Ты совсем как Хло, — сердилась она теперь, когда опасность миновала.

Джек покачал головой и прижал пальцы Эдди к своей груди, чтобы она ладонью могла почувствовать биение его сердца.


Томас поднял голову и увидел, что девушка его мечты стоит всего в полуметре от него.

— Э-э, привет! — выдавил он из себя.

«Отлично!»

— Ты не против, если я сяду рядом? — спросила Челси, оглядывая остальные столики. — Сегодня в столовой очень много народу.

— Mi стол es su стол.

— Что-что?

— Это по-испански. «Мой стол — твой стол». Только я не знаю, как будет по-испански «стол».

«Томас, заткнись, пока не наломал дров!»

— Спасибо.

Челси поставила свой обед и помахала рукой. Томас понял, что принцесса пришла не одна. С ней были Джиллиан Дункан и еще две подруги. Как только они подошли, стало казаться, что Томаса за столом вообще нет.

И все равно лучше обедать рядом с Челси Абрамс, чем сидеть одному на деревянной скамейке. Томас затаил дыхание, когда она по ошибке потянулась за его салфеткой и вытерла уголки рта, прикоснувшись губами к месту, которого раньше касались губы Томаса. Он в душе вознес Господу молитву, чтобы Челси ушла первой, чтобы не заметила, как тело отреагировало на его мысли.

— Может быть, он извращенец, — сказала Мэг.

Томас чуть не подпрыгнул. Неужели они почувствовали, как он напрягся? Но потом понял, что речь идет совсем о другом человеке.

— Ты часто видела, чтобы взрослые мужики отирались возле школьных спортплощадок?

— Отирались? Боже, Мэг, не преувеличивай! — Уитни отбросила прядь волос. — Извращенцы живут в таких городах, как Детройт или Лос-Анджелес. В Сейлем-Фоллз их нет.

— Во-первых, мой папа всегда говорит, что плевать на статистику преступлений, когда сам становишься пострадавшим и попадаешь в этот один процент. Во-вторых, это я с ним говорила, а не вы.

— И все же, — заметила Джиллиан, — я бы не стала бросать камнями в того, кто помог тебе стать популярной, как Миа Хамм.

— Вы говорите о парне, что стоял у футбольного поля? — поинтересовался Томас.

Челси повернулась к нему.

— Ты его знаешь?

Ее внимание обожгло Томаса.

— Конечно. Он работает в местной закусочной.

Джиллиан сделала глоток из бутылки с водой и взглянула в сторону спортплощадки, где, возможно, и сейчас стоял тот мужчина.

— Можно работать в закусочной и быть извращенцем, — не сдавалась Мэг. — Я имею в виду только это.


Джеку показалось, что девочка слишком долго сидит за стойкой, — это не могло не вызывать вопросов, но это не его закусочная и не ему вмешиваться. Он с каменным лицом сидел за кассой — из-за ожога его перевели на другую работу, потому что нельзя было мочить повязку.

Девочка продолжала пристально его разглядывать. Она была хорошенькая и грациозная, словно жеребенок, хотя и слишком ярко накрасилась. Она разрывала уже шестнадцатый пакетик сахара и высыпала его содержимое на стойку.

В дверях появилась Эдди. В обеих руках тарелки, словно доспехи.

— Помоги, пожалуйста.

Джек послушно встал и пошел за хозяйкой. Он брал по тарелке и ставил их туда, куда указывала Эдди.

— Спасибо, — поблагодарила она. — Если Хло не будет путаться у меня под ногами, я успею обслужить всех посетителей.

Эдди направилась в кухню, но Джек ее окликнул.

— Та девочка… Она сидит здесь уже три часа.

— Да пусть сидит хоть три года, если на папочкиной кредитной карточке есть денежки. Это Джилли Дункан, дочь владельца фармацевтической фабрики.

Джек сел за кассу и стал наблюдать, как Джилли Дункан разрывает семнадцатый или восемнадцатый по счету пакетик сахара и высыпает его содержимое на стойку. Черт возьми! Одно дело, когда Джек сам убирает со столов, но теперь из-за ожога эту работу приходится выполнять Эдди. Мысль, что Эдди придется подметать после этой взбалмошной девицы, придала ему храбрости.

— Ты рассыпаешь сахар, — сказал он.

Джиллиан приподняла тонкую рыжеватую бровь.

— Правда? Рассыпаю? — Она сунула указательный палец, весь в белых крупинках, в рот и принялась его сосать. — Сладко. — Она снова опустила палец в сахар. — Очень сладко.

Джек отпрянул, как будто она размахивала пистолетом.

— Я не хотела добавлять вам работы. — Она стала сметать рассыпанный сахар в ладошку и высыпать на блюдце. — Готово. Кстати, меня зовут Джилли. А вы кто?

— Я ухожу, — сказал Джек, — поднырнул под стойку и вышел из закусочной.

В гараже Уитни Джиллиан набрала в горсть корицы и начала третий ритуал, заключая подруг в подобие кольца.

— Отгороди меня от мира людей. Отгороди меня от мира духов. Удерживай меня между этих двух миров, чтобы я могла творить чудеса. — Последние крупинки корицы упали с ее пальцев. Она повернулась к подружкам. — Круг замкнулся.

Она встала на колени у алтаря и протянула руку за зеленой свечой, которую они принесли с собой в гараж. Потирая воск от верхушки до основания, девочка начала напевать:

— Излечи его от всех болезней, излечи его от всех напастей.

При помощи кварца, который они купили в «Ведьминой лавке», Джиллиан нацарапала на свече подобие кадуцея — магического жезла, обвитого двумя змеями, который символизирует здоровье.

— Спички у кого?

Уитни нахмурилась и кивнула на капот машины своей матери, серебристого «вольво».

— Черт, я забыла их на машине!

Она взяла с алтаря нож, разрезала невидимые границы круга, чтобы открыть его, дотянулась до коробка и снова вернулась внутрь круга.

— Держи, — сказала она, протягивая спички Джиллиан.

Пламя вспыхивало ярче всякий раз, когда девочки делали вдох, представляя, как Стюарт Холлингз встает с больничной койки и уходит из больницы. Воск стекал по свече, пока окончательно не залил вырезанных змей. Неожиданно резкий сквозняк из-под ворот гаража погасил пламя.

— Как думаешь, это знак, что ему стало лучше? — прошептала Челси.

— Или лучше, или он уже умер.

— Наверное, нужно позвонить в больницу, проверить.

— Нам никто ничего не скажет, — возразила Джиллиан. — Мы же ему не родственники. Нужно подождать до завтра.

Девочки сидели, погруженные каждая в свои мысли.

— Сегодня все было по-другому, — сказала наконец Уитни.

— Как будто внутри меня что-то пело, — согласилась Мэг.

— Скорее всего, это потому, что мы старались не для себя. — Уитни говорила медленно, тщательно подбирая слова. — Когда мы колдуем на деньги или любовь… заклинание должно изменить нас, помочь нам. Но сегодня мы всю энергию направили на исцеление мистера Холлингза.

Челси нахмурилась.

— Но если мы направляли свою энергию за пределы круга, почему же внутри она оставалась такой сильной?

— Потому что изменить судьбу другого человека намного сложнее, чем свою собственную, — ответила Джиллиан.

— Если сработает… — начала Уитни.

— Когда сработает.

— Когда сработает… ведь он мечтал именно об этом. — Уитни посмотрела на алтарь, где дымилась свеча. — Настоящая ведьма может колдовать и для других людей.

— Настоящая ведьма может наложить на других заклятие. — Джиллиан подняла коричневый от корицы палец и подула на него, поплыло рыжеватое облачко. — А если мы не вылечили мистера Холлингза? Если ему стало еще хуже?

Челси от удивления округлила глаза.

— Джилли, ты же знаешь, колдуньи не делают зла. Все поступки вернутся к тебе сторицей.

— Ладно. Мистер Холлингз неудачный пример. Но если суть колдовства в том, чтобы сохранять равновесие природы, почему бы не воспользоваться для этого заклинаниями?

Уитни непонимающе смотрела на Джиллиан.

— Что-то я не поняла.

Мэг подалась вперед.

— Она намекает на то, что если мы помогаем тем, кто помогает другим, то, следовательно, нужно наказывать тех, кто обижает окружающих. Я верно уловила?

Джиллиан кивнула.

— И делать все так, чтобы они даже не догадывались, кто приложил к этому руку. — Ее голос тек елеем, развеивая сомнения подруг. — Вспомните, какую силу вы почувствовали сегодня, когда излечивали человека. А теперь представьте, какими могущественными вы станете, когда сможете разрушить чью-то жизнь.

— Хейли Маккурт, — прошептала Мэг.

Джиллиан повернулась к подруге.

— С нее и начнем.


— Где ты был? — спросила Эдди, когда Джек вернулся в закусочную.

— Гулял.

Посетителей не было, в кухне стояла тишина. По телевизору шла викторина «Рискни!», кто-то прикрутил звук. Джек снял куртку, собираясь помочь закрыть заведение на ночь.

— Мне неприятно об этом говорить, но нельзя покидать рабочее место без предупреждения. Наверное, из-за этого тебя и уволили из школы.

Он посмотрел на экран поверх ее левого плеча.

«Монета в 25 центов в основном состоит из этого металла».

«Цинк», — подумал Джек, а вслух сказал:

— Извини, мне очень жаль.

— Еще бы. Ты был мне сегодня нужен. Может, я и не плачу баснословное жалование, но…

Звякнул колокольчик над входной дверью. Эдди сердито взглянула на Джека, злясь, что он забыл запереть за собой дверь. В закусочную вошел Уэс Куртманш в форме.

— Эдди, кофейку!

— Прости, Уэс. Я только что вымыла кофейники.

— У меня на кухне есть отличный мистер Кофе.

Джек сунул швабру в ведро и нечаянно опрокинул его. У ног Уэса образовалась небольшая лужа.

— Простите, — пробормотал Джек, бросаясь ее вытирать.

— Даже если бы я не так устала, все равно бы никуда не пошла, Уэс. Хло заснула в машине. Я должна отвезти ее домой.

Уэс не знал, как на это отреагировать.

— Хло… — повторил он.

— Да.

— Знаешь, Эдди, меня и раньше отшивали… но из-за привидений — никогда.

«Тебя это не касается», — снова и снова уговаривал себя Джек, водя шваброй по черно-белому гладкому кафелю.

«Последняя из сестер Бронте».

— Ну же, Эдди!

«Не Эмили».

— Нет, Уэс, не могу.

«Не Джейн».

Краешком глаза Джек заметил, как Куртманш протянул к Эдди руку. Она попятилась.

«Может, Шарлотта?»

Он бросил швабру и встал между Эдди и Уэсом, оттеснив полицейского к стене.

— Она не хочет идти с вами.

— Джек, не надо!

Уэс резко толкнул Джека, и тот растянулся на полу.

— Я мог бы за это засадить тебя за решетку.

Джек лежал не двигаясь. Уэс нахлобучил шапку и в бешенстве выскочил из закусочной.

«Эдди, — подумал Джек, — я поступил так ради Эдди».

— Ты спятил?

Она наклонилась настолько низко, что ее глаза — холодные и суровые — оказались на уровне его глаз.

— Он полицейский, Джек. Он может превратить жизнь мелкого предпринимателя в настоящий кошмар. Но что хуже всего — в следующий раз он станет еще настойчивее цепляться ко мне.

Джек с трудом поднялся, натянул куртку и уже второй раз за день ушел, не сказав Эдди куда и зачем.


Самые яркие воспоминания Эдди о Хло — под водой.

Хло исполнилось семь, когда Эдди удалось наскрести достаточно денег, чтобы они вдвоем могли поехать на Карибы. Они сняли крошечный домик всего в нескольких шагах от пляжа. В облупившиеся розовые ставни стучали листья пальмы, и каждое утро они находили в песке очередной кокосовый орех.

Эдди смотрит, как Хло плавает под водой, словно наматывает километры.

— Что ты делаешь?

— Смотри, я русалка!

Эдди надела ее маску. Ноги Хло плотно прижаты друг к другу, бедра волнообразно изгибаются, белокурые волосы плывут за спиной. Сквозь рябь на воде Эдди видит, как дрожит солнце, словно яичный желток. Хло повернулась к ней лицом: глаза широко распахнуты, волосы, словно змеи, струятся по лицу, руки из-за морской воды кажутся голубоватыми.

Эдди вспомнила, как ребенком в бассейне клуба Молодежной женской христианской организации воображала себя русалкой, бывали моменты, когда она верила, что так оно и есть: ее ноги превращались в чешуйчатый хвост, она умела дышать под водой, а фигуры женщин, которые посещали занятия аэробикой, становились коралловыми рифами. Под водой мир был совершенно другим — ты мог стать тем, кем пожелаешь. Под водой ты двигался медленно, настолько медленно, что навсегда оставался ребенком…

В день смерти Хло медсестра на целый час оставила Эдди с телом дочери в палате одну. Эдди подоткнула одеяло ей под ножки, Она смотрела на посиневшее от нехватки кислорода личико, на котором ее слезы оставляли блестящие дорожки, и думала: «Ты русалка, детка».

И мысленно умоляла: «Подожди меня».


Невропатолог никогда ни с чем подобным не сталкивался: человек, перенесший инсульт, вдруг встает и как ни в чем не бывало начинает свой день! Но рядом были медсестры, и они тоже видели это: Стюарт Холлингз, у которого отнялась речь и парализовало половину тела, утром проснулся и попросил поесть. И даже принялся угрожать, что если тотчас же не подадут завтрак, то он встанет и уйдет.

После того как Стюарт съел яичницу с беконом и тостами из белого хлеба, врачи осмотрели его и признали, что он вполне здоров и может отправляться домой.


В полицейском департаменте Сан-Франциско оповещение всех дежурных офицеров о потенциальных угрозах являлось стандартной процедурой, включая информацию о людях, отбывших наказание и переехавших в город, — этот вопрос ранее даже не обсуждался.

В глубине души Чарли — из-за чего его, скорее всего, исключили бы с юридического факультета, вздумай он там учиться, — ненавидел эту практику. Ему казалось: если посеять семя сомнения в головы обывателей, они, вероятнее всего, взглянув на ростки, вырвут с корнем потенциальный сорняк, хотя вполне может так случиться, что вырастет совершенно безобидная маргаритка.

С другой стороны, Сент-Брайд может напасть на одну из школьниц и изнасиловать ее, и тогда Чарли будет проклинать себя за то, что не трубил об опасности на всех углах.

Он начал набирать на компьютере служебную записку, которая сегодня же должна быть разослана по подразделениям. Он едва справился с шапкой, как в двери показалась его секретарша.

— Только что звонили дежурному. Разве вы не должны быть в окружном суде?

— Точно!

Чарли совсем забыл о суде, где должны были предъявлять обвинение. Он поспешил к выходу, решив, что разберется с ориентировкой на Сент-Брайда, когда вернется, — очередной пункт в списке из ста запланированных на сегодня дел.

К сожалению, секретарша об этом не знала, поэтому, когда позже вошла в кабинет начальника, чтобы отправить факс, и увидела, что компьютер включен, выключила его. Когда Чарли вернулся из суда, он совершенно забыл о Джеке Сент-Брайде.


Хейли Маккурт не могла прочесть в учебнике ни строчки, слова расплывались перед глазами. Она сняла заколку, которая держала ее конский хвост, и затянула волосы не так туго. У ее матери случались мигрени. Может, она унаследовала предрасположенность к ним? Боже, ну почему именно сегодня! Почему мигрень не могла подождать до конца соревнований по футболу? Тогда Хейли было бы на все наплевать, даже если бы она замертво упала в раздевалке.

Мистер Одонелл велел ей написать на доске вчерашнее домашнее задание — какое-то ужасное доказательство по тригонометрии. Хейли сглотнула, встала, стараясь удержаться на ногах, но споткнулась и рухнула прямо на сидящую впереди девочку.

Кто-то захихикал, а пострадавшая смерила ее презрительным взглядом. Наконец Хейли удалось подойти к доске. Она встала за спиной у мистера Одонелла, который собирал тетради, и попыталась взять мел, но он постоянно выскальзывал из ее пальцев. На этот раз хохотал уже весь класс.

— Мисс Маккурт, — сказал учитель, — у нас нет времени для веселья.

Хейли неловко схватила мел, словно вместо руки у нее вдруг выросла какая-то лапа. Потом подняла глаза.

Классная комната была перевернута.

Хейли стояла прямо, перед ней — доска. Но ноги ее находились на потолке, а одноклассники повисли в воздухе вниз головой.

Наверное, она что-то сказала, потому что учитель подошел к ней.

— Хейли, — негромко окликнул он, — может, тебе стоит сходить в медпункт?

Черт с ним, с этим футболом! Черт со всеми! Хейли почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы.

— Да, — прошептала она.

Она повернулась и побежала, забыв о книгах и рюкзаке. Неожиданно она перестала ориентироваться в этом мире и понятия не имела, как двигаться, чтобы сохранять достоинство.

Это было последнее, о чем успела подумать Хейли Маккурт, прежде чем ударилась лбом о дверной косяк и упала без сознания.


В отличие от большинства домов в Сейлем-Фоллз, которые стояли довольно близко друг от друга, дом Эдди находился в стороне, в глубине леса, куда вела длинная извилистая дорога. Он был небольшим и аккуратным, с обшитыми гонтом, но потрепанными непогодой стенами и зеленой крышей. Эта маленькая крепость очень ей подходила. Из трубы поднимался дымок, оставляя надпись на ночном небе. В саду в залитой лунным светом луже стояли ржавые качели.

Джек сел на изрезанное сиденье и принялся раскачиваться. Заскрипели старые суставы, вновь заставляя качели трудиться. Эдди в доме услышала шум.

Дверь открылась, и Джек увидел, как на ее лице сменяются различные чувства. Надежда: когда она повернулась к качелям. Разочарование: когда поняла, что это не ее дочь. Любопытство: что же привело его сюда?

Когда Эдди подошла ближе, на ее лице читалось облегчение.

— Где ты был?

Джек пожал плечами.

— Извини, что ушел сегодня с работы.

Даже в сумраке Джек увидел, как Эдди покраснела.

— Сама виновата. Я не должна была так с тобой разговаривать. Ты просто поступил так, как считал правильным.

Джек сделал глубокой вдох, набираясь храбрости, чтобы выдохнуть объяснение, раздирающее его сердце.

— Я должен тебе кое-что рассказать, Эдди.

— Нет, сначала я. — Она стояла перед ним, водя носком туфли по мокрой земле. — В тот день у Стюарта… ты спросил, что случилось с Хло.

Джек замер, словно прямо перед ним опустилась на землю редкая бабочка.

— Я знаю, что она умерла, — призналась Эдди. — Что бы я ни говорила, как бы себя ни вела, я это знаю. — Она легонько толкнула качели. — Однажды утром Хло проснулась и сказала, что у нее болит горлышко. Вот так… просто болит горлышко, как у сотен других детей. У нее даже не было температуры. И я… Мне нужно было работать, поэтому я уложила ее наверху на отцовском диване, включила мультфильмы, а сама пошла обслуживать посетителей. Я решила, что если станет хуже, то после обеда вызову доктора. — Эдди опустила глаза, ее профиль четко выделялся на фоне луны. — Я должна была отнестись к этому серьезнее. Я просто не думала… что она настолько больна.

— Инфекционный менингит, — пробормотал Джек.

— Она умерла в семь минут шестого. Я это четко запомнила, потому что по телевизору показывали новости, и я подумала: «Что еще они мне могут рассказать? Какие катастрофы? Разве может быть что-то ужаснее?» — Она посмотрела Джеку в глаза. — Иногда я схожу с ума, когда дело касается Хло. Я знаю, что она никогда не съест бутерброд, который я кладу ей на тарелку в закусочной. Больше никогда не съест. Но я просто должна его положить! Я знаю, что она никогда больше не станет путаться у меня под ногами, когда я буду обслуживать клиентов, но я так об этом тоскую… что делаю вид, будто она жива.

— Эдди…

— Даже если изо всех сил постараться, я не могу в деталях припомнить ее улыбку, какого оттенка у нее волосы: золотистые или все-таки желтоватые. С каждым годом становится все сложнее… вспоминать. Однажды я ее потеряла, — убитым голосом продолжала Эдди. — Я не переживу, если потеряю ее еще раз.

— Эдди, врачи могли и не успеть, даже если бы ты привезла Хло с самого утра.

— Я мать. И обязана заботиться о ребенке.

Джек повторил ее же слова:

— Ты просто поступила так, как считала правильным.

Эдди молчала, пристально рассматривая рубец на его обожженной ладони, который скоро превратится в шрам. Медленно, словно давая ему время отступить, Эдди опустилась на колени и поцеловала рубец. Этого Джек вынести не мог и отдернул руку.

Она тут же отстранилась.

— Болит?

Он кивнул.

— Немного.

— Где?

Он, не в силах ответить, дотронулся до своего сердца.

Эдди коснулась губами его груди, и Джек почувствовал, как его тело запело. Он закрыл глаза, опасаясь, что не выдержит и сожмет ее в объятиях, но еще больше страшась того, что она отстранится. И не придумал ничего лучшего, как просто стоять, опустив руки.

— Лучше? — прошептала Эдди, и это слово прожгло его сквозь свитер.

— Да, — ответил Джек. — Намного.

Апрель 2000 года

Сейлем-Фоллз,

Нью-Хэмпшир

Наблюдая, как отец треплется по служебному телефону, — слова, словно масло, капали с его губ — Джиллиан размышляла над тем, каково было бы выстрелить ему в голову.

Его мозги брызнули бы на белый ковер, а у секретарши, женщины в возрасте, у которой всегда был такой вид, будто она подавилась сливой, скорее всего, случился бы сердечный приступ…

Но потом Джиллиан решила, что выстрел — это слишком жестоко, слишком очевидно. Лучше она будет травить отца медленно, подмешивая в еду одно из его драгоценных лекарств, пока однажды он просто не проснется.

При этой мысли Джилли улыбнулась. Отец встретился с дочерью взглядом и улыбнулся в ответ. Потом прикрыл телефонную трубку рукой.

— Еще минуточку, — прошептал он и подмигнул.

Иногда на Джиллиан находило: ей казалось, что она вот-вот взорвется, что она уже не вмещается в собственной коже, словно клокочущая внутри злость раздулась настолько, что сдавливает ей горло. Временами ей хотелось разбить кулаком окно, временами — реветь белугой. С друзьями такое обсуждать не будешь. А вдруг она одна «сдвинутая»? Вдруг только с ней такое творится? Пожалуй, она могла бы поделиться с мамой… но мамы у нее уже давно не было.

— Все! — торжественно произнес отец, вешая трубку.

Он обнял дочь за плечи. Джиллиан тут же оказалась в облаке запахов, которые помнила с детства, — дыма, корицы и тонких кубинских сигар. Она окунулась в этот аромат и от удовольствия закрыла глаза.

— Что скажешь, если мы пойдем прогуляться по заводу? Ты же знаешь, как тебя тут любят.

На самом деле он хотел похвастаться дочерью. Джилли всегда с уверенным видом шла вдоль конвейера, кивая рабочим, которые вежливо растягивали губы в улыбке, а сами — и не без основания! — думали о том, что. за неделю зарабатывают меньше, чем Джиллиан получает на карманные расходы.

Они вошли в производственный цех, и она тут же оглохла от шума.

— Сегодня делаем «Превенту»! — крикнул отец прямо ей в ухо. — Средство для экстренной контрацепции.

Он подвел ее к мужчине в наушниках.

— Здравствуй, Джимми! Помнишь мою дочь?

— Конечно. Привет, Джиллиан!

— Я на секундочку, дорогая, — сказал Амос и начал задавать мужчине вопросы об объемах продукции и темпах отгрузки.

Джиллиан смотрела, как подрагивающие части агрегата отмеряют активные компоненты — левоноргестрел и этинилэстрадиол. Машина, у которой она стояла, через узкую прорезь у горловины выплюнула только что сформованные таблетки. Отсчитала необходимое количество, которое позже будет запечатано в упаковку с защитой от детей.

Джиллиан понадобилось всего несколько секунд, чтобы опустить руку в сортировочный лоток и схватить несколько таблеток.

Она продолжала держать руки в карманах, пряча свои секреты поглубже, когда Амос обернулся.

— Заскучала?

Джиллиан улыбнулась отцу.

— Нет, — заверила она. — Еще нет.


Оглядываясь назад, Эдди отдавала себе отчет в том, что все могло оказаться еще ужаснее: отправиться на кладбище в полночь, когда в небе светит полная, словно залитая кровью луна! Но неожиданно ей стало наплевать, что она направляется на кладбище глубокой ночью, что за семь минувших лет она впервые идет на могилу дочери. Единственное, что она знала, когда решалась на этот важный шаг, — рядом есть дружеское плечо.

От земли поднимался пар, словно души умерших кишели у них под ногами.

— Я, когда учился в колледже, — сказал Джек, — часто занимался на кладбище.

Она не знала, чему больше удивилась: услышанному или тому, что Джек вообще заговорил.

— У вас не было библиотеки?

— Была. Но на кладбище спокойнее. Я брал книги, иногда и еду и…

— Еду? Какой ужас! Какой…

— Здесь? — спросил Джек, и Эдди поняла, что они стоят перед могилой Хло.

Последний раз, когда она ее видела, здесь была голая земля, усыпанная розами и венками от людей, которые не нашли слов, поэтому принесли цветы. Теперь здесь стояла могильная плита из белого мрамора. «Хло Пибоди, 1979–1989». Эдди повернулась к Джеку.

— Как ты думаешь, что происходит… после смерти?

Джек сунул руки в карманы куртки и молча пожал плечами.

— Раньше я надеялась, что если приходится распрощаться со старой жизнью, начинается новая.

Ответ Джека — фырканье — облачком повис между ними.

— Потом… после… я перестала надеяться. Не хотелось, чтобы Хло стала еще чьей-то доченькой. — Эдди осторожно отошла от прямоугольника вокруг могилки. — Но она должна где-то существовать, разве нет?

Джек откашлялся.

— Эскимосы считают, что звезды — это дыры в небе. И каждый раз, когда мы видим их свет, мы понимаем, что наши любимые счастливы.

Эдди увидела, как Джек достал из кармана два цветка и положил их на могилу. Яркие бутоны шнитт-лука, который Делайла выращивала на подоконнике, на фоне белой плиты напоминали густые фиолетовые пятна.

Над ними простиралось бескрайнее небо, усыпанное звездами.

— Надеюсь, что эскимосы, — сказала Эдди, по щекам которой струились слезы, — правы.


У Эдди дрожали руки, когда она провожала Джека до квартиры, где он жил с Роем. Чувствует ли он то же самое, когда их плечи соприкасаются? Заметил ли, что воздух вокруг них сгустился? Эти чувства были для нее в новинку. Казалось, что ей тесно в собственном теле. Неужели можно находиться рядом с мужчиной и не стремиться сбежать сломя голову?

Они достигли верхней ступеньки лестницы.

— Что ж, до завтра, — попрощался Джек, протягивая руку к двери.

— Подожди, — сказала Эдди и положила ладонь на его руку. Как она и ожидала, он замер. — Спасибо. За то, что пришел сегодня.

Джек кивнул и снова повернулся к двери.

— Я могу задать тебе один вопрос?

— Если о том, как утеплить входную дверь, то я…

— Не об этом, — оборвала его Эдди. — Я хотела спросить: может, поцелуешь меня?

И заметила в его глазах страх. Ему казалось, что от ее кожи, словно аромат духов, исходит мрачное предупреждение.

— Нет, — мягко ответил он.

Эдди задохнулась от стыда. Какая же она дура! Щеки ее стали пунцовыми. Она отступила.

— Я не стану тебя целовать, — добавил Джек, — но ты можешь поцеловать меня.

— Я? Могу?

У Эдди было странное ощущение, что он чувствует себя так же неловко, как и она.

— Хочешь?

— Нет, — ответила Эдди, приподнимаясь, чтобы губами коснуться его губ.


Джек изо всех сил сдерживался, чтобы не обнять ее. Он позволил Эдди изучить его приоткрытый рот, просунуть язык между его губами и прижаться к его языку. Он не шевельнулся, даже когда она положила руки ему на грудь, даже когда ее волосы защекотали ему шею, даже когда он понял, что от нее пахнет кофе и одиночеством.

«Это последнее, что ты мог сделать, — корил он себя, — ты плохо закончишь. Снова».

Но он вверил свою судьбу Эдди: поцелуй длился так долго, как она пожелала. Потом он вошел в квартиру, намереваясь забраться под одеяло и забыть последние десять минут своей жизни. Вспыхнул свет. В гостиной на диване в пижаме и халате сидел Рой.

— Обидишь мою дочь, — предостерег он, — и я убью тебя во сне!

— Я и пальцем к ней не прикоснулся.

— Вранье! Я видел, как вы целовались. Через замочную скважину.

— Вы подсматривали? Вы что — вуайерист?

— А ты кто? Жиголо? Нанимаешься на работу и спишь с хозяйкой, чтобы потом украсть у нее деньги и сбежать?

— Во-первых, это она наняла меня на работу. Во-вторых, если бы я был настолько глуп, чтобы совершить что-то подобное, то неужели вы думаете, что я не выбрал бы хозяйку ювелирного магазина или банкиршу?

— Эдди намного красивее всяких банкирш.

Джек снял куртку и со злостью швырнул ее на стул.

— Хотя вас это и не касается, но это Эдди меня поцеловала.

— Она… сама поцеловала?

— Не можете поверить?

Он направился в свою комнату.

На лице Роя появилась улыбка.

— Честно говоря, не могу.


Джордан вошел в помещение окружного суда первой инстанции в городе Кэрролл, огляделся, чтобы определить, где проходят слушания, и пробежал взглядом по грустным лицам свидетелей, сидящих в ожидании своей пятнадцатиминутной славы. В рубашке и свитере он чувствовал себя голым: он привык надевать костюм от Армани, когда принимал участие в рассмотрении дел.

Нельзя сказать, что он планировал на время завязать с юриспруденцией. Он просто хотел немного отдохнуть, а Сейлем-Фоллз казался прекрасным местечком для тех, кто утратил цель в жизни. У него были деньги, чтобы годик-другой почивать на лаврах, — после последних дел, которые он выиграл в Бейнбридже, Джордан чувствовал некую пустоту. Каждый допрос своего свидетеля и перекрестный допрос давался ему все сложнее, пока Джордан не понял, что с каждым новым подзащитным работа, словно лассо, затягивается на его шее.

А может быть, дело вовсе не в работе. Возможно, все дело в его отношениях с частным детективом.

Если бы десять лет назад кто-то сказал Джордану, что он снова захочет жениться, он бы только рассмеялся этому человеку в лицо. Если бы кто-то сказал, что избранница его отвергнет, он бы просто забился в истерике. Однако именно это проделала Селена. Прицельнее всего она попала в самого Джордана — обнажила человеческую слабость, о которой он не хотел знать.

Он направился в кабинет Берни Дэвидсона. Знакомство с секретарем суда никогда не помешает. В обязанности Дэвидсона входило составление графика слушаний, и подобное знакомство оказывается на пользу, если планируешь в марте отпуск на Бермудах. Более того, он был в курсе дел всех окружных судей, а это означало, что дела могли продвинуться намного быстрее, чем в обычном порядке: ходатайство попадало судье прямо в руки, а в плотный график можно было впихнуть слушание дела о выпуске под залог. Джордан постучал и, широко улыбаясь, вошел. Берни чуть со стула не свалился.

— Святые угодники! Мне кажется, или это сам Джордан Макфи?

Джордан пожал Дэвидсону руку.

— Как дела, Берни?

— Лучше, чем у тебя, — ответил секретарь суда, оглядывая поношенный наряд Джордана и его отросшие волосы. — Ходили слухи, что ты переехал на Гавайи.

Джордан опустился в кресло напротив.

— Врут люди.

— Где ты теперь живешь?

— В Сейлем-Фоллз.

— Тихое местечко, да?

Он пожал плечами.

— Наверное, именно к этому я и стремился.

Берни был слишком умен, чтобы пропустить мимо ушей безнадежность в голосе Джордана.

— А сейчас?

Джордан сосредоточенно смахивал пылинки со свитера. Через мгновение он поднял голову.

— Сейчас? — переспросил он. — Похоже, мне уже начинает недоставать суеты.


Эдди заглянула в кухню через заднюю дверь.

— Джек, можешь мне помочь?

Он взглянул на нее поверх пара, вырывающегося из открытой посудомоечной машины.

— Конечно.

На улице было холодно, под ногами хлюпала грязь. Эдди исчезла за высоким забором, где стояли мусорные контейнеры.

— У меня задвижка заклинила, — пожаловалась она.

Джек прошел следом, чтобы посмотреть, что случилось. Эдди обняла его.

— Привет, — выдохнула она ему в рубашку.

Он улыбнулся.

— Привет.

— Ты как?

— Отлично! А ты?

Эдди засмеялась.

— Еще лучше.

— Неужели? — поддразнил ее Джек, улыбаясь еще шире.

Внутри стали подниматься пузырьки — пузырьки счастья. Когда его в последний раз так отчаянно хотели, чтобы он замер на месте?

— Задвижку на самом деле заклинило?

— Естественно, — призналась Эдди, — а я слетела с катушек.

Она поцеловала Джека и положила его руки себе на талию. Они буквально прилипли друг к другу, укрывшись от любопытных глаз за высоким забором. Здесь воняло мусором, словно в джунглях, но Джек не чувствовал ничего, кроме аромата ванили, исходившего от изгиба шеи Эдди. Он закрыл глаза и подумал, что хотел бы сохранить это мгновение в памяти на все последующие годы. Эдди прижалась к нему еще сильнее и чуть не упала. Джек попытался поддержать ее, и они вместе рухнули на стоявшие в ряд железные контейнеры. Грохот напугал птиц, которые, подобно старым кумушкам, следили за ними. Птицы порхали над Эдди и Джеком, недовольно каркая и маленькими торнадо налетая на разбросанные куриные косточки и овощную кожуру.

— Термин «подзаборный роман» приобретает совершенно иной смысл.

Эдди тут же перестала смеяться.

— Значит, вот как это называется? — спросила она. Так ребенок, увидевший радугу, боится моргнуть, опасаясь, что, когда откроет глаза, чудо исчезнет. — У нас с тобой роман?

Джек не успел ответить. Калитка, не закрытая на щеколду, распахнулась, и на них уставился черный глаз пистолета.

— Господи, Уэс, опусти немедленно!

Эдди оттолкнула Джека, встала и принялась отряхивать передник.

— Я шел выпить чашечку кофе и услышал, как упали контейнеры. Я подумал, что это грабитель.

— Грабитель? В контейнерах для мусора? Ты шутишь, Уэс? Здесь Сейлем-Фоллз, а не сцена из фильма «Закон и порядок».

Уэс нахмурился, раздосадованный тем, что Эдди не оценила его готовности прийти на помощь.

— Ты уверена, что все в порядке?

— Я просто опрокинула мусорный бак, вот и все. Помню, я читала кодекс, так это даже правонарушением не считается.

Но Уэс ее не слушал. Он не сводил взгляда с Джека, которому Эдди помогла подняться и которого продолжала держать за руку. Казалось, они не собирались отпускать руки друг друга и, что еще более странно, похоже, не понимали, что вообще держатся за руки.

— Ага, — понизив голос, произнес Уэс, — значит, вот оно как.


— Он работает в закусочной, — сказала Уитни, потягивая напиток через соломинку, пока не раздался хлюпающий звук. — А что скажет твой отец, когда узнает, что ты хочешь мужчину, который тебе в отцы годится и зарабатывает на жизнь мытьем посуды?

Джиллиан начертила жирную «Д» на соусе, оставшемся на тарелке.

— Деньги не самое главное, Уитни.

— Легко говорить, когда они у тебя есть.

Джилли ее не слушала. Она нахмурилась: почему в зал выходит только Эдди? Если она не увидит Джека, заклинание не сработает. Она приподняла локоть и столкнула со стола молочный коктейль.

— Нам нужны салфетки!

При виде пролитого коктейля Эдди вздохнула, но поспешила на их столику с пачкой салфеток.

— Сейчас я попрошу, чтобы вытерли пол.

В зале появился Джек, все его сто восемьдесят пять сантиметров. Когда он наклонился, чтобы протереть под столом, Джиллиан увидела его золотистую макушку и у нее внезапно возникло непреодолимое желание его поцеловать.

— Простите, пожалуйста, — извинилась она. — Я сама уберу.

— Это моя работа.

— Что ж, позвольте хотя бы вам помочь.

Джиллиан потянулась за салфетками и на этот раз опрокинула кока-колу Мэг. Джек отскочил назад. На его брюках растеклось мокрое пятно.

— Боже!

Джиллиан прижала несколько салфеток к пятну, но Джек отвел ее руку.

— Я сам, — сказал он и направился в мужской туалет.

Как только он ушел, подружки зашептались:

— Господи, Джилли, неужели ты собиралась подрочить ему прямо посреди зала?

— Ты нарочно опрокинула мою колу. Теперь покупай новую!

— Он чем-то похож на Брэда Питта…

— Я в туалет!

Она как раз направлялась в сторону женского туалета, когда Джек вышел из мужского.

— Еще раз прошу прощения, — тут же защебетала Джиллиан.

Он промолчал и протиснулся мимо, изо всех сил стараясь даже ненароком не коснуться ее. Что ж, наплевать! Джек не сможет удержаться и не прикоснуться к ней, когда она наложит заклятие.

Джилли пробралась в мужской туалет и зачарованно уставилась на писсуары, на дне которых виднелись маленькие вонючие лужицы. В раковину капала вода. Джилли плотнее закрутила кран и достала из мусорного ведра лежащий сверху комок бумажного полотенца. Вероятно, именно им воспользовался Джек — оно было еще влажным. Джиллиан оторвала кусок, который, по ее мнению, соприкасался с его кожей. Потом расстегнула кошелек.

Внутри лежала бумажка, где она заранее написала «Джек Сент-Брайд», красная роза, белая роза и кусочек розовой ленты. Она завернула обрывок бумажного полотенца в бумагу. Потом взяла армейский нож, который подарил отец, когда ей исполнилось десять лет, и разрезала каждую розу вдоль пополам. Прижала половинку красной к половинке белой, положив между ними бумагу, и крепко стянула их лентой.

— Одна ищи его, — зашептала Джиллиан, — другая найди. Одна приведи его, другая привяжи. Кто свяжет вместе эти розы, тот познает сладкий вкус любви.

Она открыла кран. По-хорошему это должен был бы быть ручей, но вода из-под крана — единственная имеющаяся проточная. Она сунула под нее связанные головки роз и швырнула оставшиеся лепестки в мусор.

— Что ты тут делаешь?

Джиллиан чуть не подскочила от неожиданности, увидев за спиной Эдди Пибоди.

— Руки мою, — ответила она, пытаясь спрятать свой букет.

— В мужском туалете?

— А это мужской? Я не посмотрела на табличку. — Она поняла, что Эдди не верит ни одному ее слову, и решила перейти в наступление. — А что вы делаете в мужском туалете?

— Я здесь хозяйка. И каждый час мою туалет. — Эдди прищурилась. — Чем бы ты тут ни занималась, немедленно заканчивай и уходи… А это что?

Джиллиан быстро спрятала руку за спину.

— Ничего.

— Если ничего, почему тогда ты прячешь руки за спиной? — Эдди схватила Джилли за руку и разжала ее пальцы. — Советую тебе с подружками оплатить счет и уходить.

Даже не взглянув на букет, Эдди сунула его в огромный карман фартука и вышла из туалета, оставив Джиллиан одну.


Уэс не случайно заглянул сегодня в закусочную. Не зря лицо Джека Сент-Брайда показалось ему знакомым — Уэс видел его в участке. Существуют тысячи причин, по которым человек может зайти в полицейский участок, но это воспоминание занозой засело у Уэса в памяти. Уж лучше он на всякий случай проверит данные на Сент-Брайда, а потом придумает оправдание для Чарли Сакстона, когда тот увидит в истории запросов Национальный центр картографической информации.

Но детектив уверил себя, что поступает так ради безопасности Эдди. А совсем не потому — ни секунды не сомневайтесь! — что приберегал эту девушку для себя.

В таком городке, как Сейлем-Фоллз, у Уэса было предостаточно свободного времени между экстренными вызовами. Он отправил к старику бригаду «скорой помощи», а потом ввел имя Сент-Брайда в поле поиска программы, способной проверить данные на человека в пределах страны.

Уэс вперил взгляд в экран компьютера, его глаза округлились.

— Эдди, боже! — пробормотал он.


— Повернись! — велел Амос Дункан.

Джиллиан медленно повернулась. Черная, расклешенная на бедрах юбка, в волосах поблескивают заколки со стразами.

— Этот наряд намного лучше. Но юбка слишком короткая. Она закатила глаза.

— Пап, ты всегда так говоришь, даже если я надеваю юбку до пят.

— Я просто не хочу, чтобы эти футболисты что-то себе вообразили.

— Если бы! — пробормотала под нос Джиллиан, размышляя над тем, что меньше всего мечтает о том, чтобы к ней протягивал лапы местный мужлан. — Там же будет отец Мэг.

— Отлично. Чувствуешь себя спокойнее, когда знаешь, что у лучшей подруги твоей дочери родственники служат в полиции.

В кухне засвистел чайник.

— Я выключу, — сказала Джиллиан.

— Я сам могу заварить себе чай.

— Но мне хочется. — Она улыбнулась через плечо. — Заварить чай — меньшее, что я могу для тебя сделать, учитывая, что оставляю тебя скучать одного.

Амос засмеялся.

— Я найду, чем себя занять. Например, стану считать плитку в ванной.

— Но ты уже считал. Когда я уходила в прошлый раз, — улыбнулась Джиллиан.

Она пошла в кухню, достала чашку из буфета вишневого дерева и опустила в нее ситечко с листьями любимого отцовского чая «Дарджилинг». И прежде чем закрыть серебристое ситечко, добавила в него несколько таблеток, которые стащила на заводе.

Десять минут спустя, когда Джиллиан открыла ситечко, от таблеток не осталось и следа. Она отнесла чашку в библиотеку, где ее ждал отец.


— И в этом ты пойдешь? — спросил Джордан, отрываясь от газеты. Томас достал из холодильника молоко, глотнул прямо из пакета и вытер рот ладонью.

— А что не так?

— Ничего. Принимая во внимание то, что и ведешь ты себя как неряха. — Джордан нахмурился, глядя на надетую задом наперед бейсболку и линялый свитер, на брюки, настолько низко висящие на бедрах, что они, казалось, вот-вот упадут. — Когда я был таким, как ты, мальчики наряжались, когда шли на танцы.

— Да? А потом вы заскакивали на четырехколесную телегу, которая везла вас к маленькому красному зданию школы.

— Очень смешно. Я веду речь о чистой рубашке. И, возможно, о галстуке.

— Галстуке? Господи, да если я приду в галстуке — меня на нем же и повесят! Подумают, что я один из свидетелей Иеговы, которые ходят по столовой и раздают свои брошюры.

— А что, ходят? Во время занятий? — спросил Джордан.

— Папа, осторожнее, не забывай о гражданских свободах. Джордан сложил газету и встал.

— Кто сегодня за рулем?

— Не волнуйся, меня подвезут.

— Да? — улыбнулся Джордан. — Неужели Челси Абрамс не устояла перед обезоруживающим обаянием Макфи и решила пойти с тобой на бал?

— Нет, я пригласил другого человека.

Только эти слова слетели у Томаса с губ, как он тут же о них пожалел. Глаза отца недобро блеснули.

— А поподробнее? — Когда Томас пожал плечами, Джордан удивленно приподнял бровь. — Можешь говорить прямо. Я сам зарабатываю на жизнь тем, что ограничиваюсь общими фразами.

От ответа Томаса спас звонок в дверь.

— Пока, папа. Не жди меня, ложись спать.

— Нет уж, постой! — Джордан направился вслед за сыном. — Я хочу на нее посмотреть. Если я не могу за тебя порадоваться, какой смысл иметь сына-подростка? — Он улыбнулся, заметив неприкрытое смущение Томаса. — И что? Горячая штучка?

Томас не успел ответить, дверь открылась. На пороге стояла высокая негритянка с фигурой манекенщицы и глазами, в которых плескалась злость.

— Раньше именно так ты и говорил, Джордан, — сказала Селена Дамаскус и решительно вошла.


Сначала перед глазами Амоса Дункана начали расплываться строчки. Тогда же он заметил, что в комнате стало жарко, и каждый раз, бросая взгляд на дочь, которая ждала, пока за ней заедут, чтобы отвезти на школьный бал, он чувствовал тошноту. Спустя мгновение он с трудом добрался до ванной, где его вырвало прямо на пол.

— Папочка! — закричала появившаяся в дверном проеме Джиллиан.

Он стоял на коленях в луже собственной блевотины, глаза слезились, из носа текло, как обычно бывает, когда сильно тошнит. Единственная мысль, засевшая в мозгу: его вот-вот снова вырвет. На этот раз его стошнило в унитаз, и он уткнулся лбом в сливной бачок.

Он почувствовал, как Джиллиан подошла и положила ему на шею прохладное влажное полотенце. Его снова стошнило. Его желудок напоминал болезненную бесконечную ленту Мёбиуса. Вдалеке раздался звонок в дверь.

— Езжай, со мной все будет хорошо, — прохрипел он.

— Нет, — решительно ответила Джиллиан. — Я не брошу тебя одного в таком состоянии.

Амос краем сознания отметил, что дочь вышла из ванной. Раздались приглушенные голоса. Следующее, что он помнил: он лежит на спине в собственной кровати в чистой футболке и пижамных штанах. Рядом с кроватью на стуле сидит Джиллиан в джинсах и свитере.

— Ты как?

— А… танцы?

— Я сказала Челси, чтобы ехали без меня. — Она сжала его руку. — Кто же о тебе еще позаботится?

— Некому, — ответил Амос, поглаживая ее запястье и снова забываясь сном.


— Ты хочешь сказать, что пригласил на школьный бал Селену?

Теперь Джордан перешел на крик. Прямо посреди лба у него уродливо пульсировала вена. Его сын и его бывший частный детектив… Его бывшая любовница!

Они всегда отлично ладили с Селеной — когда дело касалось работы. Их мысли текли в одном направлении; у обоих кровь закипала в жилах при одном лишь предположении, что дело окажется непростым. Но ситуация в корне изменилась год назад в Бейнбридже, когда Джордан защищал одного парнишку, которого обвиняли в смерти несовершеннолетней подружки. Он тогда совершил беспрецедентный шаг — позволил чувствам взять верх над разумом. И как только граница была стерта, тут же перестал существовать барьер между ним и Селеной. То дело едва не убило его, и смертельный удар чуть было не нанесла именно Селена.

— У меня не было никаких планов на сегодняшний вечер, — ответила Селена и улыбнулась Томасу. — Я же обещала, что схожу с ним на школьный бал, а когда узнала об этой малышке Челси, поняла, что необходимо принимать решительные меры. Мы им покажем, верно, Томас? Разве многие девятиклассники могут заявиться под руку с высокой, соблазнительной, тающей во рту шоколадкой?

— А нельзя ли поподробнее? Может, мне кто-нибудь объяснит, как после стольких месяцев молчания ты так легко и непринужденно снова врываешься в нашу жизнь?

— Расставим все точки над «i», — ответила Селена. — Во-первых, это ты меня бросил. Во-вторых, ни для кого не секрет, где я была. Мне отлично известно, что моего номера нет в городском телефонном справочнике, но, сдается, если бы ты хотя бы вполсилы постарался, как стараешься, когда хочешь добиться оправдательного приговора, и десяти минут бы не прошло, как ты бы меня нашел.

— Примерно столько и заняли поиски, — согласился с ней Томас. — По Интернету.

Джордан опустился на диван и обхватил голову руками.

— Ты на двадцать три года старше Томаса.

— Господи, папа, это же не свидание! Ты поэтому злишься? Ты ревнуешь?

— Нет, не ревную. Я просто не понимаю, почему, например, надеть галстук, о котором мы говорили, ты считаешь дикостью, а пригласить на школьный бал Селену — нет?

Селена локтем толкнула Томаса в бок.

— Шелковый галстук от «Гермес» не может с такой же грациозностью, как я, скользить по танцполу, верно?

Томас засмеялся.

— Только не ругайся, если я променяю тебя на Челси.

— Дорогой, ты шутишь? Для этого же все и затевается.

Джордан встал.

— Хорошо. Ладно! Если вы оба желаете вести себя, как… как дети, не буду мешать. Но я не стану стоять и слушать женщину, которая сломала мне жизнь, а теперь как ни в чем не бывало собирается скакать с моим сыном.

Он поспешно покинул гостиную, а мгновение спустя хлопнул дверью своей спальни.

— И кто еще ведет себя как ребенок! — удивился Томас.

Селена засмеялась.

— Не думала, что мне вообще придется скакать. А ты?

— Ни секунды.

Она приподняла руку Томаса и согнула ее в локте.

— Ты его не предупредил, что я сегодня останусь ночевать? Нет?

Улыбающийся Томас покачал головой.

— Не-а.

— Как думаешь, стоит сказать? Чтобы у него было время остыть до нашего возвращения?

Томас кивнул, но потом подумал и покачал головой.

— Немного пострадать не повредит.


Уэс знал, что некоторые полицейские, которые дежурят во время бала в старшей школе, натянув фуражки поглубже, из-под козырька пялятся на девушек — запретный плод с аппетитными изгибами, усыпанный блестками. По мнению Уэса, этим занимались только молодые полицейские. Они толкали друг друга крепкими плечами, презрительно смотрели на окружающих и нарочито громко разговаривали — с виду взрослые мужчины, а по сути еще дети.

— Ставлю десять баксов, что не пройдет и часа, как парень в шапке от «Аберкромби-энд-Фитч» даст кому-нибудь в нос, — сказал Уэс, наклоняясь к Чарли Сакстону. Странно, что он надел форму: обычно детектив носил гражданскую одежду и полицейский значок.

— Когда я последний раз заглядывал в кодекс, Уэс, в штате Нью-Хэмпшир спорить на деньги считалось Противозаконным.

— Я образно выразился.

Чарли свысока взглянул на Уэса.

— Благодарю, мистер Поп-культура.

— Послушай, патрульные же обязаны знать, что происходит в городе! — Его так и распирало от сведений, которыми он жаждал поделиться. — Ты слышал о Джеке Сент-Брайде?

Чарли вздохнул.

— Вот черт! Слышал, конечно. Он приходил становиться на учет.

— Серьезно?

— Да. А я напортачил. Собирался разослать всем служебные записки, но как-то закрутился.

Все планы Уэса пошли крахом.

— Значит, ты знал о нем?

— Да.

— Об изнасиловании?

Чарли кивнул.

— Была совершена сделка о признании вины, обвинение свели на сексуальные домогательства.

— И он теперь поселился в Сейлем-Фоллз.

— Бывшим зэкам тоже надо где-то жить. Нельзя всех согнать и поселить за колючей проволокой.

— Но и расстилать перед ними коврик «Добро пожаловать» тоже не стоит, — возразил Уэс.

Чарли отвернулся, не желая, чтобы к их разговору начали прислушиваться посторонние.

— Я просто сделаю вид, что этого не слышал. Я понятно изъясняюсь?

Раздосадованный Уэс кивнул. Чарли был старше по званию.

— И все же, я считаю, люди имеют право знать, что человек сидел, прежде чем заводить с ним знакомство.

Чарли едва сдерживал улыбку.

— Должен признать, что подобная политика могла бы быть чрезвычайно полезна.

— Рад, что развеселил тебя. Посмотрим, как ты будешь смеяться, когда одна из этих девочек, которые сейчас сидят напротив, появится в разорванной одежде, вся в слезах, — ей не повезло, она повстречалась с Сент-Брайдом.

Чарли открыл рот, чтобы достойно ответить, но в этот момент парень в шапке от «Аберкромби-энд-Фитч» ударил одного из школьников.

— Десять баксов, — пробормотал Чарли и последовал за Уэсом сквозь толпу разинувших рот подростков разнимать дерущихся.


Томас чувствовал на своих плечах тяжесть сотни взглядов, когда скользил с Селеной по танцполу. Она была выше его на целую голову, поэтому он испытывал неловкость, поскольку прижимался лицом прямо к ее груди, — все-таки он же мужчина (это нельзя сбрасывать со счетов, даже если рядом находится всего лишь Селена).

Но об этом знал только он. Один старшеклассник — тот, который, черт побери, целый месяц запихивал его в шкафчик! — подошел узнать, неужели с ним пришла сама Тайра Бэнкс. Еще один хотел узнать расценки на эскорт-услуги. Но этот интерес ничто в сравнении с тем, что за ними наблюдала Челси. Он видел, что она стоит в сторонке с двумя из трех подружек, с которыми обычно ходит вместе, и у нее до смешного вытянутое от изумления лицо.

Томас поднял глаза на Селену.

— Если ты меня поцелуешь, я отдам тебе все деньги, которые коплю на колледж.

Селена громко засмеялась.

— Томас, дорогой, даже у Билла Гейтса не хватило бы денег, чтобы заплатить за то, чтобы я поцеловала тебя прямо здесь, посреди танцпола. Во-первых, видишь тех копов? Я не хочу угодить за решетку за сексуальные домогательства. С другой стороны, это просто омерзительно. Ты мне как племянник.

Песня закончилась, полилась негромкая сентиментальная мелодия. Селена погладила Томаса по щеке.

— Может, пока постоишь и придумаешь историю нашего знакомства, а я схожу за коктейлями?

Она пошла, покачивая идеальными ягодицами, чьи очертания угадывались под шелковым платьем. Но это не самое прекрасное в Селене — у нее отличное чувство юмора, острый ум. И она может запросто наорать на хулиганов, которые пьют пиво и бросают песком в играющих на площадке детей. «Черт!» — подумал Томас. На месте отца он бы цепью приковал ее к кровати.

— Томас!

Он обернулся, увидел перед собой Челси, и земля тут же ушла у него из-под ног.

— Привет, — выдавил он.

Не успел он придумать, что сказать дальше, как вернулась Селена с двумя пластиковыми стаканчиками.

— Отвратительно, — пробормотала она. — Столько сахара, что можно и лошадь свалить.

Она протянула стаканчик Томасу и приветливо улыбнулась стоявшей рядом с ним девочке.

— Меня зовут Челси Абрамс, — представилась та, протягивая руку.

— Селена Дамаскус. Очень приятно.

— Оно и видно, — пробормотала себе под нос Челси.

Диджей снова занял свое место, и вокруг запульсировала музыка.

— Потанцуем? — спросил Томас.

— С удовольствием, — ответили одновременно Селена и Челси.

Челси зарделась и отступила.

— Прости… я подумала…

— И правильно подумала, — заверил ее Томас. — Я приглашал…

— Идите потанцуйте, — решительно заявила Селена, — а я пока допью свой коктейль. — Скривившись, она сделала большой глоток и улыбнулась поверх края стаканчика.

Но Челси покачала головой.

— Меня ждут… подружки, — сказала она и убежала.

У Томаса разрывалось сердце, когда он смотрел, как она пробирается в толпе. Он бы все отдал за то, чтобы прикоснуться к ней и повести ее на танцпол, увидеть, как она улыбается его шуткам, почувствовать, как учащенно бьется его пульс в предвкушении возможного развития событий. И снова он стал заложником очередной упущенной возможности. Он попытался сделать вид, что ничего не случилось, нацепил маску безразличия и повернулся к Селене.

Но глаза не могли лгать, в них читалось сожаление о том, что все произошло именно так, а не иначе. Селена пристальнее взглянула в эти глаза, как будто не веря собственным.

— Что? — спросил Томас.

— Ничего. — Селена отпила коктейль. — На мгновение ты стал вылитый отец.


Когда, несколько часов спустя, дверь закусочной открылась, Джек удивленно поднял голову. Ему казалось, что Эдди ее заперла. Им внезапно овладело раздражение: кто посмел врываться сюда, когда он хочет побыть наедине со своей женщиной?

В зал вошел постоянный посетитель, который изо всех сил старался выглядеть не таким пьяным, каким был на самом деле.

— Мисс Пибоди, — сказал он, — не могли бы вы помочь мне взбодриться кофе?

Джек шагнул вперед.

— Простите, но мы…

Однако Эдди положила свою маленькую ладонь ему на плечо, и он тут же утратил способность разговаривать.

— Полагаю, для вас, мистер Макфи, мы можем это устроить.

Она незаметно кивнула в сторону посетителя, чтобы Джек понял, кто перед ним. У мужчины явно выдался тяжелый вечер — об этом говорили взъерошенные волосы, опухшие покрасневшие глаза и запах отчаяния, который, словно мошкара, витал вокруг него.

— Кофе будет готов через минуту.

«Главными героями этого произведения выступают христианин, верующий и евангелист».

При звуке, голоса Алекса Требека Джордан взглянул на экран телевизора.

— «Биография Джерри Фалуэлла».

Эдди улыбнулась.

— Правильно, Джек?

— Нет. «Путешествие пилигрима».

Когда озвучили правильный ответ, Джордан засмеялся.

— Впечатляет. — Он взял у Эдди чашку с обжигающим кофе. — Тогда скажите, в каком шедевре упоминаются отвергнутый, пьяный и влипший по-крупному?

Джек непонимающе уставился на Эдди.

— Так можно было бы назвать, — икнул Джордан, — историю моей жизни. — Он сделал большой глоток кофе. — Не обижайтесь, мисс Пибоди, но женщины… Боже, они… как разбитое стекло, которое валяется посреди дороги. Режут мужчин на куски, прежде чем те успевают понять, что же на самом деле произошло.

— Только в том случае, если вы решили нас переехать, — сухо ответила Эдди.

Джордан взглянул на Джека.

— Ты когда-нибудь попадал в неприятности из-за женщин?

— Бывало.

— Видите?

Эдди подлила Джордану еще кофе.

— А где сегодня ваш сын, мистер Макфи?

— На школьном балу. И взял с собой целую стеклянную глыбу.

— Стеклянную… глыбу?

— Женщину! — простонал Джордан. — Которая разрушила мою жизнь.

— Я вызову для вас такси, мистер Макфи, — предложила Эдди.

Джек оперся локтями о стойку. И раньше случалось, что люди плакали здесь над чашками с кофе. Но хуже всего было то, что Джордан Макфи понятия не имел, что у него из глаз льются слезы.

— И что же она вам сделала?

Джордан пожал плечами.

— Сказала «нет».

При этих словах Джека передернуло.

Неожиданно дверь распахнулась и в закусочную ворвался Уэс, который уже закончил дежурство в школе.

— Эдди, у тебя не найдется кофейку для человека, которому последние четыре часа пришлось слушать рэп?

— Мы закрыты, — заявил Джек.

Уэс взглянул на Джордана, потом перевел взгляд на Джека.

— Слава богу, ты с ним не наедине, — сказал он Эдди.

Она улыбнулась.

— Возможно, мистер Макфи немного выпил, но уж точно он неопасен…

— Я говорю не о Макфи. — Он покровительственно приобнял ее за плечи. — С тобой все в порядке?

— Все отлично, — ответила она, вырываясь из его объятий.

— Понятненько. Значит, такой подонок, как Сент-Брайд, может к тебе прикасаться, а я нет.

— Выбирай выражения, Уэс, — предупредила Эдди.

Полицейский бросился к Джеку.

— Так и будешь прятаться за ее спиной? Может, все-таки расскажешь своей работодательнице то, что не сообщил сразу, в тот день, когда она приняла твой жалкий зад на работу?

На мгновение в зале повисла тишина, которую нарушал только голос Алекса Требека. «Мировой рекорд — 8,891 — в этом виде легкой атлетики принадлежит Дэну О'Брайену». Джек почувствовал, как под ногами «гуляет» плитка, и уже не в первый раз подумал, что жизнь состоит из таких вот деталей.

Он не мог смотреть в глаза Эдди. Эдди, которая ему поверила.

— Я сидел в тюрьме, — признался Джек. — Восемь месяцев.

Теперь все встало на свои места: почему Джек возник из ниоткуда, почему у человека, который только что приехал в город, был только один костюм и узелок с личными вещами, почему он не хотел говорить о прошлом.

Джек ожидал ее реакции, но в горле у Эдди пересохло, как в пустыне.

— Расскажи, за что сидел, — сказал Уэс.

Но этого Джек произнести не мог.

— Я уверена, что Джек все объяснит, — дрожащим голосом проговорила Эдди.

— Он изнасиловал девочку. Полагаешь, этому можно найти объяснение?

Комната куда-то провалилась, остался лишь крошечный прямоугольник молчания, в котором были заключены оба — и Джек, и Эдди. Она тяжело дышала, в глазах плескалось недоверие.

— Джек? — тихо позвала Эдди, ожидая, что он осадит Уэса.

И поняла, что не дождется ответа.

Она схватила куртку, которая висела на барном стуле.

— Мне нужно прогуляться, — выдавила она из себя и выбежала из закусочной.

Джек смотрел ей вслед, когда вдруг почувствовал чью-то руку у себя на горле.

— Только через мой труп, — негромко пригрозил Уэс.

— Не искушай меня.

Полицейский еще сильнее сдавил его горло.

— Хочешь продолжить разговор под протокол, Сент-Брайд? — Внезапно Уэс отпустил его. — Сделай нам всем одолжение. Захлопни за собой дверь и иди, пока не пересечешь границу города.

Когда Уэс ушел, Джек опустился на стул и обхватил голову руками. В детстве его любимой игрушкой был стеклянный шар, в котором помещался маленький городок с пряничными домиками и сахарными улочками и шел снег. Он так сильно хотел там жить, что однажды раздавил стеклянный шар… и обнаружил, что дома сделаны из пластмассы, а улочки просто нарисованы. Он знал, что жизнь, которую он себе придумал в Сейлем-Фоллз, — всего лишь иллюзия, что однажды и она треснет, как тот стеклянный шар. Но он надеялся — господи, как он надеялся! — что это случится не так скоро.

— Знаешь, тебя никто не может заставить.

Джек совершенно забыл, что он в закусочной не один.

— Что заставить?

— Бежать из города. Тебе не могут угрожать. Ты выплатил свой долг обществу. Теперь ты свободен и можешь вернуться к прежней жизни.

— Я не преступник.

Джордан пожал плечами, как будто слышал подобное сотни раз.

— Ты почти год провел в тюрьме, потому что тебя заставили это сделать. Неужели ты не считаешь, что теперь можешь жить там, где хочешь?

— А может быть, я не хочу.

Фары осветили закусочную, это приехало такси.

— Я очень хорошо разбираюсь в людях. И судя по взгляду, которым ты наградил меня, когда я прервал твое рандеву с известной нам официанткой, сейчас ты лжешь. — Джордан поставил пустую чашку в ведро для грязной посуды, стоявшее у стойки. — Поблагодари за меня Эдди.

— Мистер Макфи, — попросил Джек, — можно я поеду с вами на такси?


В свете фонаря, висящего над крыльцом, вокруг головы Джека образовалось некое подобие нимба.

— Я не делал этого! — заявил он.

Их все еще разделяла дверь с противомоскитной сеткой. Эдди приложила к ней ладонь. Джек прижал свою с другой стороны. Эдди думала о тюрьме. Приходил ли кто-нибудь к Джеку на свидание? Была ли между ними стена, вот как сейчас?

— Уэс мне все рассказал, — призналась она. — В участке в базе есть твое дело. Он даже сказал, что ты приходил становиться на учет как человек, совершивший сексуальное насилие.

— Я обязан встать на учет. Это часть соглашения сторон. В глазах Эдди были слезы.

— Невинных людей в тюрьму не сажают.

— И дети не должны умирать. Эдди, тебе ли не знать, что жизнь не всегда справедлива? — Джек помолчал. — Ты не задумывалась, почему я никогда не прикасался первым? Почему ты первая взяла меня за руку, первая поцеловала?

— Почему?

— Потому что я не хочу быть тем, кем меня считают. Не хочу быть животным, теряющим над собой контроль. И я боюсь, что, прикоснувшись к тебе, прикоснувшись по-настоящему, уже не смогу остановиться. — Джек через сетку дотронулся губами до ее ладони. — Эдди, ты должна мне верить! Я бы никогда не поступил так с женщиной.

— О них я тоже никогда бы такого не подумала.

— О ком?

Эдди подняла глаза.

— О парнях, которые изнасиловали меня.


Ей было шестнадцать, она ходила в старший класс местной школы и была круглой отличницей. Редактор школьной газеты, мечтающая стать журналисткой. Чтобы вовремя завершить работу над выпуском газеты, ей часто приходилось работать по вечерам. Родители были заняты в закусочной, дома ее никто не ждал.

Стояла холодная для апреля погода, настолько холодная, что Эдди, закрыв за собой дверь, пожалела, что не надела джинсы вместо тонкой юбки. Она поплотнее запахнула куртку и пошла вдоль футбольного поля в сторону городка.

Сначала она услышала голоса — трех футболистов, старшеклассников, которые выиграли в прошлом году окружной чемпионат. Смутившись — у футболистов с мозгами большой напряг! — она решила обойти их десятой дорогой, сделав вид, что не заметила у них бутылку виски «Джек Дэниэлс».

— Эдди! — позвал один из них.

Она настолько удивилась, что он знает, как ее зовут, что обернулась.

— Подойди на секунду.

Она, словно птичка, заметившая еду, пошла на зов — осторожно, на что-то надеясь, но готовая в любой момент улететь прочь от любого движения находящегося поблизости человека.

— Помнишь, ты написала статью о последней игре минувшего сезона? Вышло круто. Верно, парни?

Остальные двое кивнули. Было в них что-то почти красивое — в разгоряченных лицах, в блестящих шапках волос. Они напоминали незнакомый вид, о котором она читала, но лично никогда не изучала.

— Одна проблема: ты неправильно написала мою фамилию.

— Быть такого не может!

Эдди всегда все перепроверяла, в деталях она была педант.

Парень засмеялся.

— Может быть, я не такой умный, как ты, но я точно знаю, как правильно пишется моя фамилия!

Двое других толкнули друг друга в бок и заржали.

— Хочешь выпить?

Эдди покачала головой.

— Согреешься.

Она робко сделала глоток. Горло обожгло. Она закашлялась и практически все выплюнула на траву. Из глаз потекли слезы.

— Эй, Эдди! — воскликнул первый, обнимая ее. — Расслабься. — Его рука скользнула по ее телу. — Знаешь, а ты не такая тощая, как кажешься, когда идешь по коридору.

Эдди попыталась отодвинуться.

— Мне пора.

— Сперва я хочу, чтобы ты научилась правильно писать мое имя. Компромисс показался ей честным. Эдди кивнула. Парень наклонился ближе.

— Это тайна, — прошептал он.

Она тоже нагнулась, подыгрывая ему, и почувствовала, как его язык проник ей в ухо.

Она отшатнулась, но он крепко держал ее.

— А теперь повтори, — велел он, припечатывая губы к ее губам.

Эдди мало что запомнила из того, что произошло потом. Она помнила только, что их было трое. Что скамейки на трибунах были ярко-оранжевого цвета. Что страх — в больших дозах — пахнет серой. Что на твоем теле есть места, о существовании которых ты и не догадывалась. Что можно просто безучастно наблюдать, не чувствуя боли.


— Ты никогда не задумывался, кто отец Хло? — спросила Эдди.

Они сидели в ее гостиной, Джек тяжело сглотнул комок, вставший в горле.

— Кто из них?

— Не знаю. Никогда не хотела знать. Я решила, что заслуживаю того, чтобы дочь была моей и только моей.

— Почему ты ничего никому не сказала?

— Потому что меня окрестили бы шлюхой. И потому что я не уверена… вообще сомневаюсь… что они что-то помнят о случившемся. — Она запнулась. — К сожалению, мне просто не повезло. Много лет я задавалась вопросом, почему они так со мной поступили.

— Ты оказалась не в то время не в том месте, — пробормотал Джек. — Мы оба.

Целых восемь месяцев он ненавидел систему за то, что сомнения всегда толковались в пользу женщин. И сейчас, стоя лицом к лицу с Эдди, он понял: можно бросить за решетку миллион невиновных мужчин, но это не искупит вину сильного пола за то, что случилось с ней.

— Они… до сих пор живут здесь?

— Хочешь сразиться с моими драконами, Джек? — Эдди слабо улыбнулась. — Один разбился на мотоцикле. Второй переехал во Флориду. Третий живет здесь.

— Кто?

— Ни к чему тебе это знать, — покачала она головой. — 'Никто не знал о случившемся. Только мой отец. Теперь и ты. Люди решили, что я с кем-то переспала и забеременела. Я смирилась, Джек. У меня родилась Хло. Это единственное, что я хочу помнить. Свою дочь. Больше ничего.

Джек секунду помолчал.

— Ты веришь, что я невиновен?

— Не знаю, — честно призналась Эдди.

Голос ее упал до шепота. Она так мало знала Джека, что глубина чувств, которые она к нему испытывала, казалась несоразмерной, — словно она открыла кран, а забил гейзер. Она не могла объяснить своих чувств, но в мире вообще много непонятного. Обжигающая любовь сродни свежей сердечной ране — может ненароком «насыпать соли». Она может заставить человека забыться и сосредоточиться исключительно на том, что бьет прямо в сердце.

— Я хочу тебе верить, — сказала она.

— Тогда с этого и начнем. — Джек закрыл глаза и подался вперед. — Поцелуй меня.

— Думаю, сейчас не время…

Он взглянул на нее.

— Я хочу тебе доказать, что я тот, за кого себя выдаю. Хочу доказать, что, что бы ты ни делала, что бы ни говорила, я никогда не обижу тебя.

— Но ты говорил…

— Пожалуйста, — прошептал Джек, — сделай это для нас обоих. Он широко распахнул объятия, и через секунду Эдди поцеловала его в щеку.

— Это совсем не то.

Она провела губами вдоль его шеи, по подбородку, и между ними вспыхнула искорка чувственности — так тонкая нить, пропитанная бензином, от горящей спички превращается в огненную стрелу.

Эта греховность, это желание… Мир заиграл всеми красками. Эдди как будто срывала яркие сиреневые, глубокие оранжевые и обжигающе желтые цветы, опасаясь, что ее поймают на краже чего-то, что ей не принадлежит, но в то же время зная, что если не возьмет что-нибудь на память, то у нее сохранятся одни лишь размытые воспоминания.

Она была готова. Она хотела. Эдди потянулась к верхней пуговице рубашки, и в ответ Джек опустил руки вдоль тела.

«Он не сделает этого. Он хочет меня».

Эдди еще никогда в жизни не раздевалась для мужчины. Отец последний раз видел ее голой, когда ей было десять лет. Она робко расстегнула первую пуговицу и перешла к следующей. От взгляда Джека краска смущения залила ее скрытую под тонким розовым шелком бюстгальтера грудь. Она прижала голову Джека к себе, чтобы он коснулся ее кожи.

— Ты как? — прошептал он.

В ответ она поцеловала его в грудь, опустилась к животу и остановилась в том месте, где натянулись его джинсы. Эдди расстегнула молнию, и его мужское естество скользнуло ей в руки.

И в это мгновение она, как никогда, почувствовала себя в безопасности.

— Давай сделаем это ради нас обоих.

«Он во мне», — с удивлением подумала Эдди чуть позже.

«Вот чего мне не хватало», — пронеслось в голове Джека.

Июль 1999 года

Лойал,

Нью-Хэмпшир

— Джек, — сказал полицейский, — загляни в участок.

Джек, прижимая плечом мобильный телефон к уху, продолжал запихивать в портфель бумаги.

— Не могу. У меня сегодня назначена встреча. Давай встретимся в зале.

С тех пор как Джей Кавано переехал в Лойал и получил должность детектива, у них с Джеком сложились добрые, приятельские отношения: они частенько вместе ходили поиграть в теннис — «постучать мячиком о стену», а потом отправлялись посетовать за кружкой пива на то, что в городе мало одиноких женщин.

— Ты должен приехать прямо сейчас.

Джек хмыкнул.

— Милый, я и не знал, что тебе так невтерпеж.

— Заткнись, — оборвал его Джей, и впервые Джек заметил, что приятель на взводе. — Послушай, это не телефонный разговор. Объясню, когда ты приедешь.

— Но…

В ответ раздались гудки.

— Черт, — пробормотал Джек, — тогда молись, чтобы дело того стоило!


Они познакомились, когда детектив явился в школу побеседовать о мерах безопасности на Хэллоуин. Джей стал для Джека старшим братом, которого у него никогда не было. Летом, в жару, они отправлялись на школьной спасательной шлюпке порыбачить на большеротого окуня. Держа в руках удочки и попивая пиво, они строили невообразимые планы, как завлечь красивейшую из актрис, Хизер Локлир, в этот городишко.

— Думаешь, ты когда-нибудь остепенишься? — однажды спросил Джек.

Джей засмеялся.

— Я уже настолько остепенился, что пустил корни. В Лойал никогда ничего не происходит.

Как только Джек вошел в кабинет приятеля, тот сразу же вскочил с места. Он смотрел на книжную полку, на ковер, на куртку Джека… только не ему в глаза.

— Что такого важного ты хотел мне сообщить, что это, черт побери, не могло подождать?

— Давай пройдемся.

— А почему мы не можем поговорить прямо здесь?

Джей скривился.

— Пожалуйста, сделай мне одолжение.

Он проводил Джека в зал совещаний. Там стоял стол, стулья и магнитофон.

Джек усмехнулся.

— Я должен исполнить роль полицейского? — Он скрестил руки на груди. — У вас есть право хранить молчание. Все, что вы скажете, может быть использовано против вас. У вас есть право на адвоката.

Он притих, когда Джей отвернулся.

— Эй! — негромко окликнул его Джек. — Что, черт побери, произошло?

Когда Джей снова посмотрел на него, лицо его было невозмутимым.

— Кэтрин Марш утверждает, что у вас была любовная связь.

— Что-что утверждает Кэтрин Марш? — Джеку понадобилась всего секунда, чтобы обвести взглядом пустую комнату, магнитофон, бесстрастное лицо приятеля. — Я… Ты же меня не арестуешь? Нет?

— Нет. Мы просто беседуем. Я хочу услышать твою версию событий.

У Джека помимо воли бешено забилось сердце.

— Я даже подумать не мог… Ради бога, Джей… Она же… Она же школьница! Клянусь, я никогда и пальцем к ней не прикасался! Не знаю, с чего у нее появились подобные мысли.

— Исходя из имеющихся улик, тебе будет предъявлено обвинение, — сухо сообщил Джей. И добавил уже мягче: — Наверное, тебе следует нанять адвоката, Джек.

Джека захлестнула волна ярости.

— Зачем ты звал меня поговорить, если в любом случае собираешься арестовать?

Между ними повисло молчание, и Джек внезапно понял, почему Джей просил изложить его версию событий: дело тут не в дружбе, а в том, что признание Джека можно было бы использовать против него в суде.


Лойал, живописный городок с магазином, неизменным деревянным мостом и рядом белых, обшитых сайдингом зданий, расположенных чуть в стороне от городского парка, — словно зеркальное отражение архитектуры Уэстонбрукской академии. Дом Джека располагался на пригорке. С его крыльца можно было увидеть дом, где жила Кэтрин Марш со своим отцом, преподобным Эллидором Маршем.

Больше всего Джеку нравилось в этом городе то, что когда он шел по улице, то всегда с кем-нибудь здоровался. Если не с учениками, то с владелицей местного магазина. С начальником почты. С пожилыми братьями-близнецами, которые никогда не были женаты и служили кассирами в банке, сидя в соседних окошках.

Однако сегодня он шел, втянув голову в плечи и опасаясь встретить знакомых. Он прошел мимо группы подростков и почувствовал, как они повернули головы ему вслед. Он шарахнулся от хозяйки магазина и залился краской стыда, когда она перестала подметать и подняла на него глаза. «Я невиновен!» — хотелось ему закричать, но его крик ничего бы не изменил. Окружающих не интересовала правда, когда можно было порадоваться невезению другого.

Дом Кэтрин Марш утопал в розах, которые тянулись к небу. Он решительно постучал в дверь и отступил, когда открыла сама Кэтрин.

Она была юная и красивая. Казалось, ее кожа светится изнутри. У Джека мгновенно всплыли воспоминания о том, как он обнимал ее после особенно удачного гола, как натягивался свитер на обтянутой бюстгальтером груди.

Ее лицо расплылось в широкой улыбке.

— Тренер!

Он открыл было рот, чтобы бросить ей в лицо обвинение, спросить «За что?», но слова застряли в горле. За спиной Кэтрин появился Эллидор Марш во всем своем гневе фундаменталиста.

— Преподобный… — начал Джек.

Похоже, Эллидор только этого и ждал. На мгновение на его лице отразилась идущая внутри борьба, а потом он ударил Джека в лицо.

Кэтрин закричала, когда Джек скатился по ступенькам в заросли роз. Колючки впились в его легкие шерстяные брюки. Он сплюнул кровь и вытер ладонью рот.

Кэтрин попыталась кинуться к нему, но отец оттолкнул ее. Джек посмотрел на священника.

— Этому учит вас Господь?

— Гореть вам в аду! — выкрикнул тот в ответ.


За несколько недель до этого Джек рассказывал десятиклассницам о Древней Греции, в частности о Пелопоннесской войне. Он стоял у доски, и от июльской жары рубашка прилипала к телу.

— Спартанцы были недовольны подписанным договором, а жители Афин мечтали обладать определенной властью… — Он обвел взглядом блестящие от пота лица учениц. — Похоже, никто из присутствующих меня не слушает.

Джек поморщился, заметив, что одна из девушек от жары стала клевать носом. Он и сам не любил эти летние семестры, заведенные в Уэстонбруке для того, чтобы дать возможность ученикам подтянуть хвосты перед поступлением в колледж. Древние стены Уэстонбрука, классы, больше похожие на душегубки, никак не располагали к получению знаний.

Кэтрин Марш, чопорно скрестив ноги, сидела за первой партой. На форменном жакете — крахмальный отложной воротничок.

— Доктор Сент-Брайд, — простонала она, — что такого интересного и важного в войне, которая произошла больше двух тысячелетий назад в чужой стране? Я имею в виду, что это не история нашей страны. Зачем нам ее учить?

По классу пробежала волна одобрения. Джек оглядел раскрасневшиеся лица.

— Хорошо, — решительно заявил он, — пойдемте на поле.

У него не было никакого определенного плана, он всего лишь хотел, чтобы ученицы сняли надоевшую форму и переоделись во что-то более удобное. Купальники — самый лучший вариант, у каждой в шкафчике висел купальник. Но он отлично понимал направление их мыслей: они скорее позволят отсечь себе левую руку, нежели предстанут перед одноклассницами, которые худее, выше или обладают более соблазнительной фигурой, почти в неглиже. Тем более перед учителем-мужчиной. Внезапно Джека осенило, как и приличия соблюсти, и девочкам помочь. Вполне пристойный способ, которым можно воспользоваться на уроке истории.

Он отвел их в столовую, где местные жительницы скрученными артритом руками нарезали капусту.

— Дамы, — заявил он, входя в столовую, — нам нужно несколько скатертей.

Его послали в главный зал, где питались ученики с первого по шестой класс. Здесь лежали аккуратно сложенные стопки скатертей. Джек взял скатерть. Потом потянулся за следующей, и еще за одной, пока все ученицы класса не получили по скатерти.

— В чужой стране жить — чужие обычаи любить. А если уж речь зашла о Греции… — Он взял скатерть и завернулся в нее. — Опля! Вот вам и тога.

Он отвел их в раздевалку для девочек.

— Я хочу, чтобы все переоделись в купальники, а потом обмотались скатертями. На всякий случай возьмите с собой школьную форму.

— На какой случай?

Джек усмехнулся.

— На случай, если придется спешно отступать, скрываясь от полиции нравов.

«Или директора школы», — про себя добавил он.

— Тогда сразу можете нарисовать мне на лбу букву «Н», — пробормотала одна, — что означает «неудачница».

Ученицы потянулись в раздевалку, а потом стали выходить одна за другой, каждая со свертком одежды.

— Ну? — спросил Джек. — Уже лучше?

Последней из раздевалки показалась Кэтрин Марш. Она была, как и все, в тоге… но без купальника. Проходя мимо Джека, она обнаженным плечом, гладким и загорелым, коснулась его руки.

Джек спрятал улыбку. Девочки в этом возрасте — особенно влюбчивые — становятся такими же «ловкими», как паровой каток.

Он повел их на футбольное поле, где они положили школьную форму на землю и построились.

— Начнем. Сначала благодаря мирному договору, подписанному спартанцами, вы жили в мире и согласии. — Он разделил девочек на две группы. — Вы спартанцы, — сказал он первой группе, — и хотите вести войну на суше, потому что хороши в наземной битве. А вы, — он кивнул афинянам, — предпочитаете морское сражение, потому что именно в этом вам нет равных.

— Но как нам узнать, кого убивать? — спросила одна из учениц. — Мы все одинаковые.

— Отличный вопрос! Однажды дружелюбный сосед может превратиться во врага только из-за политических разногласий. И что в таком случае делать?

— Прежде чем доставать меч, спросить?

Джек встал за спиной у задавшей вопрос и сделал вид, что перерезает ей горло.

— А в следующую секунду ты уже мертв.

— Держаться своих! — выкрикнула другая.

— Быть крайне осторожным!

— Нанести удар первым!

Джек улыбнулся. Ученицы все больше оживлялись, участвуя в воображаемом сражении, и наконец принялись чуть ли не кататься по футбольному полю, оставляя на скатертях зеленые пятна от травы. Потом обессиленно повалились на траву, глядя на перистые облака, раскинувшиеся по небу, словно длинные руки и ноги балерин.

На Джека упала чья-то тень. Он повернулся и увидел Херба Тейера, директора академии Уэстонбрук.

— Доктор Сент-Брайд, на одно слово.

Они отошли в сторону.

— Боже, Джек! Ты хочешь, чтобы на нас подали в суд?

— За что? За урок истории?

— С каких это пор в учебный план включили раздевание?

Джек покачал головой.

— Переодевание. Это разные вещи. Дети в этом возрасте, как щенки; чтобы заставить работать их мозги, сначала нужно, чтобы взыграла кровь. В такую жару сидеть в классе — самоубийство. — Он выдал свою самую лучезарную улыбку. — Это все равно что ставить пьесу Шекспира.

Херб вытер мокрый лоб.

— Джек, меня единственное беспокоит: чтобы они из-за твоей боевой подготовки не забыли то, чему ты их учишь. Удостоверься, что они надели форму, прежде чем отправлять их на полосу препятствий. — Он пошел, но в последний миг обернулся. — Я понимаю, что и зачем ты делаешь. Но человек, который сейчас переходит улицу и явился только ко второму акту, увидит совершенно другую картину.

Джек дождался, пока директор уйдет. Потом подошел к ученицам, на лицах которых читалось живое любопытство.

— Кто вышел победителем? — спросила Кэтрин Марш.

— Доктор Тейер не против нашего воображаемого сражения, но настоятельно рекомендует вам надеть школьную форму.

Девочки застонали, но все же стали собирать одежду, которую принесли с собой на поле.

— Нет, — сказала Кэтрин, — я спрашивала, кто выиграл войну.

— Пелопоннесскую? Никто. Обе стороны полагали, что их стратегии истощат силы противника и заставят его сдаться. Но прошло десять лет, а никто никому не уступил.

— Вы имеете в виду, что они продолжали воевать, потому что ни одна из сторон не хотела уступать?

— Да. Когда был подписан мирный договор, речь уже шла не о том, кто прав, а кто нет, просто хотелось положить конец войне. — Он хлопнул в ладоши, привлекая к себе внимание. — А сейчас одеваться!

Девочки потянулись в раздевалку. «Красота — это правда, а правда — красота», — подумал Джек, глядя им вслед. Он прошел чуть вперед и почувствовал, что на что-то наступил. Кусочек материи, красный атласный бюстгальтер, случайно оброненный одной из девочек. К внутреннему шву была пришита бирка с именем — обязательное требование для всех учениц закрытого учебного заведения. «Кэтрин Марш», — прочел Джек. Он покраснел и засунул находку себе в карман.


Офис Мелтона Спригга даже при самом широком полете фантазии не производил должного впечатления. Он располагался прямо над китайским ресторанчиком, и в нем было не продохнуть от запаха классического блюда сычуаньской кухни — курицы гун-бао. Кондиционера здесь не было, на полу и столе валялись бумаги, и стоял всего лишь один шкаф.

— Давно хочу здесь убрать, — пропыхтел он, сбрасывая стопку журналов со стула.

На долю секунды Джеку захотелось сбежать, но он сел и положил руки на подлокотники кресла, чтобы успокоиться.

— Ну-с, — произнес Мелтон, — чем могу вам помочь?

Джек только сейчас понял, что еще не произнес ни слова, они будто прилипли к нёбу.

— Похоже, мне скоро предъявят обвинение.

Мелтон осклабился.

— Отлично! Вот если бы вы сказали, что хотите заказать свинину по-пекински, то обратились бы не по адресу. Почему вы так решили?

— Меня пригласили в полицию… поговорить… несколько дней назад. Одна девочка, моя ученица, намекнула, что она и я… что мы с ней…

Мелтон присвистнул.

— Дальше я догадываюсь.

— Я этого не делал, — стоял на своем Джек.

— Давайте не будем торопить события.


Несмотря на жару, Джек решил выйти на пробежку. Он надел старый тонкий вязаный свитер, который носил еще в колледже, шорты и побежал на восток от дома. Он пробежал четыре километра, шесть, десять… Пот застил глаза, он задыхался. Он был уже за городом, но все продолжал бежать. Дважды обогнул пруд. И когда понял, что как ни старайся, но от страха не убежишь, упал около воды, обхватил голову руками и заплакал.


Кэтрин Марш отчетливо помнила день, когда Джек Сент-Брайд прикоснулся к ней.

Она была нападающей, не сводила глаз с мяча, полная решимости забить гол в ворота противника, и совершенно не заметила, как на нее наскочила исполненная такой же решимости игрок другой команды. Они с громким стуком ударились головами, и это было последним, что слышала Кэтрин, прежде чем потерять сознание. Когда пришла в себя, над ней уже склонился тренер. Его золотистые волосы, словно нимб, сверкали на солнце — так всегда в фильмах выглядит герой, который приходит на помощь.

— Кэтрин, — позвал он, — ты как?

Сначала она даже ответить не могла, потому что его руки ощупывали ее тело, проверяя, нет ли переломов.

— Похоже, у тебя напухла лодыжка, — сказал он. Потом стянул бутсы, носок и стал внимательно разглядывать ее потную ногу, словно принц ножку Золушки. — Ничего страшного. Все отлично, — констатировал он.

А Кэтрин подумала: «Да, рядом с вами».

Она понимала, что между ними особые отношения: он оставлял ее после тренировок, чтобы отработать удар, а иногда даже приобнимал за плечи, когда они вместе возвращались с футбольного поля. Когда она призналась, что подумывает о том, чтобы переспать с Билли Хейнсом, именно тренер отвез ее в соседний городок, чтобы купить противозачаточные таблетки. Сперва, правда, не хотел, но потом согласился, потому что она ему небезразлична. А когда спустя два дня Билли ее бортанул, тренер позволил ей порыдать на своем плече.

Она неоднократно в течение дня задавалась вопросом, куда он дел бюстгальтер, который она потеряла после урока истории. Он совершенно случайно выпал из вороха ее одежды… или, может быть, как казалось уже сейчас Кэтрин, это вмешалась сама судьба. Она заметила отсутствие бюстгальтера и вернулась на поле, чтобы подобрать его, и как раз в это время тренер поднял его и положил в карман. Она почему-то отвернулась и не стала требовать свою вещь назад. Может быть, он спит, сунув его под подушку. Может быть, тонкий шелк струится сквозь его пальцы, а он представляет, что это ее кожа.

Вчера Кэтрин в школу не ходила. Отец не разрешил. Может, оно и к лучшему, поскольку она не знала, что сказать Джеку. До нее дошли слухи, что его в наручниках бросили за решетку, как настоящего преступника. Если бы Кэтрин была там, она бы упала на колени и целовала каждый участочек его запястья, которого касался холодный металл. Она бы молила, чтобы наручники надели на нее. Она бы на все пошла, чтобы доказать, как сильно она его любит. На все.


Джек так близко наклонился к Мелтону Сприггу, что смог разглядеть узор на галстуке-бабочке, который надел адвокат.

— Я этого не делал, — сквозь зубы процедил он. — Неужели мои слова ничего не значат?

— Я просто говорю, что в наше время существует много способов заставить присяжного понять, почему мужчина… взрослый мужчина… заинтересовался девушкой намного моложе его.

— Отлично! Можете использовать эту линию защиты для того, кто действительно виновен.

Джек опустился на стул, полностью разбитый. Сегодня лучший друг предъявил ему обвинение в сексуальном домогательстве. Обвинение было предъявлено официально. Его банковский счет уменьшился на пять тысяч долларов — сумму залога.

На запястьях остались следы от наручников, в которых его ввели в зал суда.

— Мы будем бороться или нет? Так, по-вашему, выглядит система правосудия? Выслушиваются обе стороны. Но кто станет слушать, что говорит пятнадцатилетняя девочка?

Мелтон кивнул и улыбнулся, стараясь ободрить клиента. И не стал ему говорить то, что думал на самом деле: все обязательно поверят тому, что говорит Кэтрин Марш, просто потому, что ей всего пятнадцать.


— Начну без экивоков, — заявил Херб Тейер. — Все чертовски странно!

Наконец-то кто-то был с ним согласен.

— Ты мне говоришь! — воскликнул Джек. — Вчера мне пришлось явиться в участок, чтобы Джей Кавано зачитал мои права. Господи боже, еще в субботу мы играли с ним в теннис, а сейчас он заводит на меня дело. — Едва начав говорить, Джек почувствовал, что его прорвало. — Херб, для меня это словно гром среди ясного неба. Понятия не имею, о чем думает эта девчонка!

— Что у вас близкие отношения, — заявил Херб.

— Но ты же… ты же не веришь ее словам, не веришь?

— Боже, Джек, нет, конечно же! Я просто говорю, что понимаю, как… остальные… могут прийти к другому выводу.

Джек вскочил и начал расхаживать по кабинету. На полке за его спиной стояли трофеи за победу в окружном чемпионате по женскому футболу. Каждый — результат тесных взаимоотношений, которые Херб сейчас ставит под сомнение.

— Я никогда и пальцем ее не трогал.

Херб взглянул в окно, где несколько учениц ели свой завтрак.

— Знаешь, — негромко произнес он, — ты лучший учитель школы. Ты можешь заинтересовать девочек, как никто другой.

Джек почувствовал, как начинает закипать кровь: он неожиданно осознал, что одним увольнением дело не ограничится.

Директор взял ручку и постучал ею по крышке письменного стола.

— Послушай, Джек, я тебе верю. Но родители хотят знать, почему школа принимает на работу учителей с сомнительной репутацией. И Эллидор Марш дышит мне в спину…

— Эллидор Марш гребаный фундаменталист, который не имеет права быть священником в частной гимназии!

— Он еще и отец, который полагает, что его пятнадцатилетняя дочь занималась сексом с человеком вдвое старше ее, которому пристало быть умнее.

Обвинение черным облаком повисло между ними.

— Это бездоказательно! — заявил Джек, и у этих слов был странный привкус.

Херб старательно отводил взгляд.

— Попытайся поставить себя на мое место, Джек. Репутация школы пострадает, если здесь будет работать учитель, которого обвиняют в сексуальном домогательстве. — Он обошел стол. — Если я как-то еще могу помочь…

— Не нужно делать мне одолжений! — отрезал Джек и вышел, не дослушав Херба.


Анна-Лиза Сент-Брайд на самом деле была знакома с Брук Астор. В спальне у нее лежала настоящая шкура тигра, которого муж застрелил на сафари. У нее была квартира на Верхнем Ист-Сайде, которая попадала на страницы «Архитектурного дайджеста» чаще, чем модные квартиры на Грейси-сквер. Но самое удивительное в Анне-Лизе было не это. Интереснее было то, что она жила вместе с бывшей любовницей своего мужа, ставшей теперь ее лучшей подругой. Или то, что среди проституток у нее было столько же знакомых, сколько и среди дебютанток высшего света. Она была хорошо известна своей десятилетней «священной войной» против насилия над женщинами. В самых неблагополучных районах Нью-Йорка благодаря кошельку и железной воле Анны-Лизы было организовано двадцать кризисных центров, где помогали жертвам насилия.

Поэтому когда Джек на пороге своего дома увидел мать, то замер, мягко говоря, словно громом пораженный.

Ее решимость приехать поддержать сына — еще не зная всех подробностей — тронула Джека до глубины души. При одном взгляде на мать он почувствовал, как стена, которую он возвел вокруг себя, начинает рушиться. Он нагнулся поцеловать ее в щеку, но она отпрянула.

— Джек, я не в гости. Я приехала, чтобы сказать то, что считаю нужным, лично. — Анна-Лиза серьезно взглянула на сына. — Ты знаешь, скольких изнасилованных женщин я видела?

Джек попытался вдохнуть, но не смог. Мало того что его коллеги, его ученики, его адвокат верят этому нелепому обвинению! Теперь еще и его мать.

— Ты… ты же не веришь, что я виновен? — прошептал он.

Анна-Лиза удивленно вздернула бровь.

— Зачем женщине врать о таком?

Неожиданно Джек вспомнил, как в детстве мать водила его в зоопарк в Централ-парк. Он надолго задержался в темном домике с летучими мышами, наблюдая, как они складываются, словно крошечные зонтики. Когда он обернулся, мамы рядом не было. За себя он не боялся, хотя ему было всего семь. Он испугался за маму, которая наверняка сбилась с ног, пытаясь его найти. Но мама стояла у домика и разговаривала с какой-то знакомой. Джек прижался к ее ноге, как банный лист. «Ой! — весело воскликнула она, похоже, даже не заметив его отсутствия. — Мы тут уже все посмотрели?»

Джек с трудом сглотнул.

— Ты должна мне верить, я твой сын.

— У меня больше нет сына! — заявила Анна-Лиза.


«Он запустил руки мне под рубашку, его прикосновения обожгли меня. Я схожу от него сума. О Джек… Знаю, с ним не будет больно, потому что он мне обещал. Даже когда он в меня входит, я не сопротивляюсь — наконец мы одно целое».

Джек оттолкнул ксерокопию.

— Что это за бред?

Мелтон пожал плечами.

— Материалы дела. Улики. Это страница из дневника Кэтрин Марш, которая привела ее отца в ярость. — Адвокат полистал свои записи. — Равно как и противозачаточные таблетки.

— А никому не пришло в голову, что это всего лишь игра подросткового воображения?

— Разумеется, Джек. — Мелтон поправил очки на переносице. — Но она также уверяет, что именно вы возили ее к врачу.

— По чистой случайности, Мелтон. Она хотела переспать со своим парнем, и некому было отвезти ее в центр планирования семьи.

— По словам Кэтрин, у нее нет парня. Она уверяет, что купила таблетки, потому что вы хотели с ней переспать.

— Послушайте! Она зациклилась на мне. Я не обращал на это внимания, хотя, честно признаюсь, замечал. Я не хотел ее расстраивать, верил, что она перерастет. Такое случается сплошь и рядом.

— Между ученицей, которой кажется, что она влюблена в мужчину старше себя, и ученицей, у которой были сексуальные контакты с этим мужчиной, большая разница.

— Вы все превратно толкуете! Она выдумала эти сексуальные контакты. — Джек вздохнул. — Хорошо. Значит, у обвинения есть ее показания и ее дневник. Плюс противозачаточные таблетки. Не понимаю, каким образом эти «убедительные» улики указывают на то, что у нас были близкие отношения?

— Согласен, — кивнул Мелтон. — Ваши дела обстояли бы намного лучше, если бы полиция ничего не обнаружила, когда проводила обыск у вас дома.

Джек нахмурился. Полицейские прибыли с ордером на обыск, и он впустил их, но даже не предполагал, что они могут что-нибудь найти. Мелтон придвинул ему через стол фотографию.

— Это что? Тряпка?

— Как оказалось, — сообщил Мелтон, — это бюстгальтер Кэтрин Марш. Он лежал у вас в портфеле.

Джек секунду недоуменно смотрел на снимок. Потом начал хохотать.

— Боже, Мелтон, они же не думают… Я просто поднял бюстгальтер, когда она его уронила. Нет, подождите, звучит двусмысленно. Мы изучали историю Древней Греции в испепеляющую жару… девочки завернулись в тоги, которые сделали из скатертей, и…

— И полиция обнаружила в вашем портфеле бюстгальтер с биркой, на которой имя Кэтрин Марш. Вот что они знают, Джек. И этого вполне достаточно.

— Но я могу объяснить…

— Знаю, — ответил Мелтон. — Но у прокурора есть свое объяснение.


Джек обязан был с ней встретиться. Он читал и перечитывал условия, на которых его выпустили под залог. Там черным по белому было написано, что ему следует держаться подальше от несовершеннолетних, особенно от Кэтрин Марш. Если его поймают, будет очередное слушание. Ему предъявят обвинение в том, что он нарушил условия выхода под залог и продемонстрировал неуважение к суду. Скорее всего, его посадят в тюрьму до начала слушаний по делу.

Если его поймают, это сыграет на руку стороне обвинения.

Но если ему удастся кое-что провернуть, у него появится шанс остановить этот процесс.

Два года назад благодаря стараниям аспиранта, который оказался техническим гением, расписание всех занятий учащихся Уэстонбрука было занесено в компьютер. Джеку понадобилось десять минут, чтобы обнаружить место пребывания Кэтрин Марш. Через час он уже стоял под раскидистым дубом у границы кампуса, глядя на идущих небольшими стайками девочек — ярких бабочек, порхающих от разговора к разговору.

Кэтрин шла одна — первое везение с тех пор, как начался весь этот ужас. На лбу Джека выступил пот, пока он мысленно молил, чтобы она подошла ближе.

Солнце, отразившееся от латунной застежки ее рюкзака, ослепило его.

Он протянул руку и схватил ее за плечо. Прижал к дереву, зажал рукой рот. Глаза девочки расширились от страха, но потом потеплели. Он отпустил ее.

— Тренер! — улыбнулась Кэтрин, как будто не она перевернула всю его жизнь вверх ногами.

Он сглотнул, пытаясь придумать разумное объяснение, но в конечном итоге зло выдавил один вопрос — грубый и ржавый, как гвоздь.

— Кэтрин, — прошипел он, — что, черт возьми, ты наделала?


Она еще никогда не видела его таким злым. Ну, возможно, всего пару раз, но обычно он злился на девчонок, чьи мысли были заняты глупыми парнями, а не футболом. Сейчас его пальцы сжимали ее плечо. В первое мгновение она испугалась, но потом задрожала от радости: «Он пришел сюда из-за меня!»

Он снова взял себя в руки.

— Что ты им сказала?

В эту секунду ее чувства были похожи на пушистую перину, мягкую и манящую. Кэтрин глубоко вздохнула и призналась:

— Что я вас люблю.

— Ты меня любишь… — повторил он, и в его устах эти слова прозвучали нелепо. — Кэтрин, тебе это только кажется!

— Нет. Люблю. И знаю, что вы меня тоже любите.

— Все мои слова и поступки… Я мог бы сказать или сделать это по отношению к любой ученице, — заверил Джек. — Кэтрин, ты должна прекратить вводить всех в заблуждение. Разве ты не понимаешь, что я могу угодить за решетку?

На мгновение Кэтрин замерла, но тут же поняла: это нечто вроде проверки. Попытка защититься, пока она полностью не откроется ему. Она улыбнулась.

— Больше не нужно скрывать правду.

— Какую правду?

— Вы знаете. Что мы будем вместе.

Его глаза метали молнии.

— До или после того, как меня осудят за сексуальное домогательство?

— Джек! — прошептала она, протягивая к нему руки.

Он отпрянул, не желая ни касаться ее, ни чтобы она прикасалась к нему. И тогда Кэтрин наконец задумалась. Она продолжала его звать, а он пятился с поднятыми вверх руками, как будто перед ним была не симпатичная девушка, а ядовитая змея, способная атаковать, когда меньше всего этого ожидаешь.


— Разумеется, она поступает легкомысленно, — мягко сказала прокурор Лоретта Уинвуд преподобному Маршу. — Если бы она по отказывалась давать показания, я бы задумалась о движущих ею мотивах. Но сплошь и рядом несовершеннолетние потерпевшие не желают выступать в суде. Честно признаться, нерешительная потерпевшая на месте свидетеля — весомая улика в деле об изнасиловании.

— Но вы же слышали ее! Она уверяет, что все выдумала.

Лоретта дала священнику время успокоиться. Бедняга! Всего несколько дней назад он узнал, что у дочери шашни с учителем, а сегодня Кэтрин отрекается от очевидного. В такие моменты она понимала, почему прокуроров называют еще советниками юстиции.

— Преподобный Марш, вы ей верите?

— Моя дочь добрая христианка.

— Никто не спорит, но она либо лжет о любовной связи… либо лжет, открещиваясь от нее.

Марш сжал пальцами виски.

— Не знаю, миссис Уинвуд.

— Зачем Кэтрин выдумывать историю о несуществующей сексуальной связи?

— Незачем.

— Верно. А теперь предположим, что, как ни печально, у нее все же были отношения с мистером Сент-Брайдом. Зачем Кэтрин отрекаться от своих слов?

Марш закрыл глаза.

— Чтобы спасти его.

Лоретта кивнула.

— Одна из причин, по которым связь с несовершеннолетними считается противозаконной, заключается в том, что подростки моложе шестнадцати лет слишком доверчивы, ими легко манипулировать. История, которую рассказала ваша дочь… Я много повидала таких девочек, преподобный Марш. Они влюбляются и с гордостью рассказывают всему миру о своей любви. Но когда видят, что предмет их обожания увозит в наручниках полиция, тут же понимают, что раструбить всем об этой любви — не такая уж удачная мысль.

— Вы можете… заставить ее свидетельствовать в суде?

— Я могу силой усадить ее на место свидетеля, но если она не захочет говорить, то будет молчать. Именно поэтому огромное количество подобных дел так до суда и не доходит. — Она закрыла лежащую на столе папку. — Если Кэтрин заявит присяжным, что эта любовная связь всего лишь плод ее воображения, я не смогу обвинить ее в том, что это противоречит ее первоначальным показаниям. Мы располагаем некоторыми косвенными уликами… но они не такие веские, как показания самой Кэтрин. К сожалению, это означает, что Джека Сент-Брайда, скорее всего, оправдают… и в будущем он, вероятнее всего, соблазнит еще не одну несовершеннолетнюю.

Лицо Марша пошло пятнами.

— Гореть ему в аду!

В законе были слабые места. Даже если сейчас Кэтрин уверяет, что солгала относительно того, что имела сексуальные контакты с Сент-Брайдом, это не является неопровержимым доказательством его невиновности, а значит, о ее признании защите сообщать необязательно. Поэтому Мелтон Спригг понятия не имел, что Кэтрин отказывается свидетельствовать против его подзащитного.

— В аду ему самое место, — согласилась Лоретта. — Но нельзя ждать так долго, нужно срочно что-то предпринимать.


— Признать вину? — оторопел Джек. — Разве это не означает, что они испугались?

Адвокат покачал головой.

— Большую часть рассматриваемых в суде дел, где-то процентов десять, без вариантов выигрывает сторона обвинения, процентов десять — защита. Но основную массу, до восьмидесяти процентов, — ни те ни другие. Обвинение всегда предлагает пойти на сделку о признании вины, потому что не уверено, что добьется обвинительного приговора.

— Ну и где я, Мелтон? В тех десяти процентах без вариантов проигранных дел или в десяти процентах выигрышных?

— В вашем случае, Джек, пять процентов там и там, но девяносто — где-то посередине. В делах об изнасиловании чаще всего все сводится к слову обвиняемого против слова потерпевшего. Приговор, обвинительный или оправдательный, может зависеть от того, хорошо ли присяжные позавтракали.

— Я не буду признавать вину! — заявил Джек. — Не хочу признаваться в том, чего не совершал.

— Просто выслушайте меня, договорились? Потому что в мои обязанности входит разъяснить вам последствия сделки или отказа от нее. — Мелтон протянул ему факс. — Они готовы переквалифицировать обвинение в сексуальное домогательство. Восемь месяцев тюрьмы, никакого условно-досрочного освобождения. Это хорошее предложение, Джек.

— Это хорошее предложение для того, кто, черт побери, виновен! — воскликнул Джек. — Я и пальцем ее не трогал, Мелтон! Она врет.

— Вы уверены, что сможете убедить в этом двенадцать присяжных? Вы хотите сыграть в русскую рулетку?

Он поднял чашку Джека, взял из-под нее салфетку и провел посередине линию. Вверху с одной стороны он написал «за», с другой — «против».

— Давайте рассмотрим ситуацию, если вы предстанете перед судом. В лучшем случае вас оправдают. В худшем — осудят за преступление второй степени. Семь лет тюрьмы.

— Я думал, что наказание, предусмотренное по этой статье, от грех с половиной до семи лет.

— Только если освободят досрочно. Но чтобы получить условно-досрочное освобождение, необходимо пройти полный реабилитационный курс для насильников.

Джек пожал плечами.

— А это настолько трудно?

— Вы обязаны будете ежедневно проявлять готовность обсуждать мельчайшие подробности своего преступления, совершенного на сексуальной почве. А это означает, что вы должны чистосердечно признаться, что вас привлекают юные девушки.

— Какая чушь! — вскипел Джек.

— Только не для осужденного. В глазах комиссии по условно-досрочному освобождению вы совершили это преступление. Точка. И вас не выпустят досрочно, пока вы не пройдете реабилитационный курс.

Джек провел ногтем большого пальца по щербине на столе.

— А если признать вину, — выдавил он, — какие здесь «за»?

— Во-первых, отсидеть придется всего восемь месяцев. И все. Даже если вы каждую секунду будете кричать о своей невиновности, вас все равно выпустят через восемь месяцев. Во-вторых, вы будете отбывать срок в окружной тюрьме, на ферме. Будете работать на свежем воздухе. Тюрьма штата — совершенно другое дело. Отсидите свое и вернетесь к прежней жизни.

— Но в моем личном деле будет отметка о сроке.

— За мелкое правонарушение, — возразил Мелтон. — Через десять лет его аннулируют, как будто его и не было. А обвинение в изнасиловании — это пятно на всю жизнь.

К своему ужасу, Джек почувствовал, что в горле встал комок, на глаза навернулись слезы.

— Восемь месяцев! Это очень долго.

— Намного меньше, чем семь лет. — Когда Джек отвернулся, адвокат вздохнул. — Как бы там ни было, мне жаль вас.

Джек повернулся к нему.

— Я не совершил ничего предосудительного!

— Восемь месяцев, — сказал в ответ Мелтон. — Вы не успеете и глазом моргнуть, как окажетесь на свободе.


Зал суда вызывал клаустрофобию. Стены нависали над Джеком, а воздух, который он вдыхал ртом, словно глыба опускался на дно желудка. Он стоял рядом с Мелтоном Сприггом, не сводя глаз с судьи Ральфа Гринлоу, чья дочь три года была у Джека в команде вратарем. Непредубежденный суд? Как бы не так! Каждый раз, когда Джек встречался взглядом с судьей, он видел, как в его глазах мелькала мысль о том, что на месте Кэтрин Марш, сидящей за прокурором, могла оказаться его дочь.

Судья изучил сделку о признании вины — клочок бумаги, на котором Джек поставил свою подпись, как будто кровью подписал договор о продаже души дьяволу.

— Вы ознакомились с этим документом, прежде чем его подписать?

— Да, Ваша честь.

— Было ли оказано на вас какое-либо давление, что-то обещано взамен, чтобы заставить признать себя виновным?

Джек вспомнил салфетку, все «за» и «против», которые написал на ней Мелтон. После встречи с адвокатом он забрал ее с собой и на следующий день смыл в унитазе.

— Нет.

— Вы понимаете, что, признав себя виновным, отказываетесь от своих прав?

«Да, — подумал Джек, — от права жить своей жизнью».

— Да, — сказал он вслух.

— Вы понимаете, что имеете право на адвоката?

— Вы понимаете, что имеете право на суд присяжных?

— Вы понимаете, что присяжные должны прийти к единогласному решению, чтобы признать вас виновным?

— Были ли использованы против вас улики, полученные незаконным путем, чтобы заставить подписать это признание?

Он почувствовал, как Мелтон затаил дыхание, когда судья задал следующий вопрос.

— Вы признаете себя виновным, потому что считаете себя таковым?

Джек был не в состоянии произнести ни слова.


Этого Кэтрин вынести не могла — ни тяжести отцовского гнева, ни мужественного отказа Джека, сидящего рядом с адвокатом, от своих прав, ни правды, — ведь она сама заварила всю эту кашу. Даже когда она попыталась все исправить, было уже слишком поздно. Как бы она ни настаивала на том, что все придумала, ее никто не хотел слышать. И прокурор, и отец, и психиатр, к которому ее отвели на консультацию, в один голос твердили, что ее желание уберечь Джека от тюрьмы совершенно естественно. Но он заслуживает сурового наказания за то, что сделал.

«Это меня, — подумала Кэтрин, — нужно наказывать».

Она всем сердцем желала, чтобы так и произошло, но по опыту знала, что слова подобны яйцам, упавшим с высоты: уже не склеишь, а грязь, которая после них остается, придется убирать.

Ей казалось, что она парит над креслом, как будто ее накачали гелием.

— Не поступайте так с ним! — выкрикнула она.

Отец обнял ее за плечи.

— Кэтрин, сядь.

Судья с прокурором продолжали процесс. Казалось, они ожидали от нее этих слов.

Судья кивнул приставу.

— Уведите мисс Марш из зала суда, — велел он, и крепкий мужчина мягко вывел ее из зала, чтобы она не слышала, чем обернется ее собственная глупость.

Создавалось впечатление, что Кэтрин ничего и не говорила.

— Мистер Сент-Брайд, — повторил судья, — вы признаете, что умышленно пошли на сексуальный контакт с Кэтрин Марш под влиянием сексуального возбуждения, надеясь получить удовлетворение?

Джек чувствовал, как преподобный Марш прожигает взглядом ему затылок. Он открыл было рот, чтобы возразить, и тут же подавился словами, притаившимися где-то в глубине, скормленными его же собственным адвокатом: «Отсидишь и вернешься к прежней жизни».

Джек кашлял, пока Мелтон не похлопал его по спине и не попросил минутку, чтобы его подзащитный мог отдышаться. Он кашлял до слез, запинался, что-то бормотал, и ему казалось, что в горле застряла надоедливая кость.

— Выпейте, — прошептал Мелтон, протягивая ему стакан воды, но Джек отрицательно покачал головой. Можно выпить океан, но гордость, застрявшая в горле, не исчезнет.

— Мистер Сент-Брайд, — снова обратился к нему судья, — вы признаетесь в совершении данного преступления?

— Да, Ваша честь, — каким-то чужим голосом ответил Джек, — признаюсь.

Конец апреля 2000 года

Сейлем-Фоплз,

Нью-Хэмпшир

Селена Дамаскус так пнула колесо своего «ягуара», что ногу пронзила острая боль.

— Черт! — выругалась она настолько громко, что Джордан и механик вздрогнули.

— Полегчало? — поинтересовался Джордан, опершись о ящик с инструментами.

— Помолчи. Просто закрой рот. Ты хоть представляешь, сколько я вбухала в эту машину? — негодовала Селена. — Представляешь?

— Всю ту прорву денег, что я отвалил тебе за работу.

Она повернулась к механику.

— За те деньги, о которых вы только что говорили, я могла бы купить малолитражку «reo».

Тому явно стало неловко, но Джордан понимал: Селена — само совершенство, когда в хорошем настроении. Но в гневе просто вселяет ужас.

— Тут вот какое дело… — пробормотал механик.

— Дайте догадаюсь! — перебила его Селена. — У вас нет специалистов, умеющих обслуживать «ягуары».

— Нет, я и сам могу починить. Но чтобы достать запчасти, нужна где-то неделя. — На станции техобслуживания зазвонил телефон, механик извинился и ушел, сказав: — Вы пока решайте. Все равно эта машина никуда не уедет.

Селена повернулась к Джордану.

— Мне все это только снится. Я сейчас вернусь на несколько суток назад и, когда позвонит твой сын, просто не стану снимать трубку. — Она покачала головой. — Ты знаешь, что это единственный в городе механик?

— Да. В сентябре сюда уже приезжали с проверкой из антимонопольного комитета.

— Джордан, заткнись, будь добр!

— «Ягуар» можно притянуть на буксире, — предложил он. — Можно арендовать машину.

Селена пожала плечами, обдумывая услышанное.

— Или ты можешь остаться у нас на недельку, — продолжал он, удивляясь, как подобные слова вообще могли слететь с его губ. Меньше всего Джордану хотелось, чтобы Селена Дамаскус мозолила ему глаза, постоянно напоминая о том, что у них могло выйти в другое время, в другом месте.

— Да ты даже вида моего не выносишь! Господи, Джордан, сегодня утром ты забрал тарелку к себе в спальню, чтобы только не завтракать вместе с нами.

Он отвел взгляд.

— Не говоря уже о… наших прошлых отношениях.

Джордан понял: она спрашивает, а не утверждает. На мгновение он задумался, вспоминая, как всю ночь не спал, ожидая, когда щелкнет замок — знак того, что они с Томасом вернулись, как сидел сегодня утром на диване, после того как убрал за ней постель и понял, что она пропиталась ее запахом.

— Если я останусь, мы сами накликаем неприятности себе на голову, — добавила Селена.

— Это был бы неразумный шаг, — согласился Джордан.

— Неразумный? — фыркнула она. — Это была бы одна из десяти самых ужасных ошибок в истории человечества.

Он засмеялся вместе с ней. Оба прекрасно отдавали себе отчет в том, что уже направляются к его машине, чтобы ехать домой.


Эдди удивилась тому, что ей нравится заниматься сексом, но то, что она пристрастилась к последующим «ритуалам», просто повергло ее в изумление.

Она лежала на боку, вжавшись в тело Джека, как жемчужина в раковину. Она чувствовала его каждой клеточкой кожи, чувствовала вкус своего тела на его пальцах, чувствовала тот момент, когда его дыхание становилось ровным — он засыпал. Но острее всего, пока они лежали прижавшись друг к другу, она чувствовала, что они на равных. Оба равны, никто никому не пытается угодить, ни у кого нет превосходства. Есть просто Эдди, которая слушает Джека, который слушает Эдди.

«Куда бы ты полетел, если бы у тебя был самолет?»

«Какое твое самое раннее воспоминание детства?»

«Ты хотел бы жить вечно?»

Эти вещи они обсуждали, когда наступала ночь и когда зажигалась утренняя заря. Его нежелание говорить о прошлом прорвало, словно плотину: теперь он рассказывал ей о своем учительстве, об аресте, о том, как сидел в тюрьме. Иногда Джек клал руку ей на грудь. Иногда его пальцы ласкали ее между ног — тогда слушать становилось непросто. Но так он поступал настолько часто, что она перестала вздрагивать каждый раз, когда это случалось.

— Можешь спрашивать меня о чем угодно, — сказал он, — я отвечу.

Эдди знала, что он не лжет. Поэтому временами с уст так и рвался вопрос, ответ на который она хотела услышать больше всего: «Надолго ты здесь?»


Джек стоял у окна комнаты для гостей в доме Роя Пибоди и глупо улыбался, видя, как Стюарт Холлингз снова ведет по улице свою корову. Невероятно, но ему захотелось засвистеть. Это заслуга Эдди. Он открыл дверь и вышел в гостиную, напевая себе под нос.

— Рой, сегодня такое прекрасное утро, что даже вы не сможете испортить мне аппетит!

Он остановился как вкопанный, заметив, как Эдди шепотом горячо спорит с отцом.

— Джек, — вспыхнула она, — привет!

— Доброе утро, — ответил он, засовывая руки в карманы.

Рой перевел взгляд с одного на другую и воздел руки.

— Ради всего святого, неужели вы думаете, что я ничего не знаю? Боже, Джек, ты даже спать домой не приходишь, придется снизить арендную плату. Отбрось ложную скромность и садись рядом с Эдди. Только не начинай ее лапать, пока я не допью кофе, договорились? Без доброй порции кофеина человеку моего возраста такого не вынести.

Эдди слабо улыбнулась Джеку.

— И о чем же вы говорили? — спросил он, под пристальным взором Роя чувствуя себя семиклассником.

— Да так… — начала Эдди.

Но Рой тут же отрезал:

— Ни о чем.

Потом Джек заметил ведро с мыльной водой у кресла Роя. Сверху плавала мочалка.

— Хотели помыть машину?

Рой бросил на него сердитый взгляд.

— Нравится бить лежачего, да?

— У него нет машины, — ответила Эдди вполголоса. — Отобрали из-за вождения в нетрезвом виде.

— Тогда что? Генеральная уборка?

Рой с Эдди переглянулись.

— Да, — ответил он, хватаясь за подсказку Джека. — Нужно окна помыть. Они такие грязные, что я уже не могу отличить Стюарта от его коровы.

— Я помою, — предложил, вставая, Джек.

— Нет! — хором ответили отец и дочь.

— Мне нетрудно. Обещаю, на работу я явлюсь вовремя. Кстати, кажется, в кладовке я видел лестницу.

Он обошел ведро и открыл дверь.

Краска — злая и красная — еще не высохла. «Уезжай домой».

Джек дрожащей рукой коснулся двери.

— Это уже не в первый раз, верно?

— Вчера тоже написали, — признался Рой. — Я вытер до того, как ты встал.

— Почему вы мне не сказали? — Джек повернулся к Эдди. — А ты?

— Джек, если не обращать внимания, они скоро отстанут.

— Нет, — ответил Джек. — Если не обращать внимания, тебя подомнут.

Он распахнул дверь, оставив на ней пятно краски, словно каплю крови.


Джиллиан приснилось, что кто-то звонит в дверь. Она лежала в постели, ей было настолько плохо, что она едва могла разлепить глаза, но визитер оказался настырным. Спустя вечность ей все-таки удалось свесить ноги с кровати. Она прошлепала по лестнице и рывком открыла дверь. За дверью стоял отец, в его руке — пистолет.

— Джилли, — произнес он и выстрелил ей прямо в сердце.

От испуга она проснулась вся в поту и отбросила стеганое одеяло. Было раннее утро, всего половина седьмого, но снизу уже раздавались голоса.

Мгновение спустя она на цыпочках пробралась к кухне.

— Единственное, что я говорю, Том: он выбрал этот городок не просто так, — сказал ее отец.

Он обращался к отцу Уитни. Джиллиан заглянула и увидела Эда Абрамса и Джима с фармацевтической фабрики.

— Я не понимаю, что мы можем сделать, — ответил Том. — Кстати, Чарли Сакстона ты на эту встречу не позвал.

— Чарли я всегда рад, к тому же он продолжает носить золотой значок полицейского.

Эд покачал головой.

— Не знаю, Амос. Не похоже, чтобы он шевелился.

— Кто? — поинтересовалась Джилли, выходя из укрытия. С грацией зрелой женщины она налила себе чашку кофе и юркнула отцу под руку. — Доброе утро, папочка! — сказала она, целуя его в щеку. — Здравствуйте, мистер Абрамс, мистер О'Нил, Джимми!

Мужчины невнятно пробормотали слова приветствия, старательно отводя глаза от ее импровизированной пижамы: просторной футболки и отцовских широких трусов. Между приспущенной резинкой и краем футболки виднелась тонкая полоска нежной кожи.

— Так кто это не шевелится?

— Вот поэтому, — внезапно заявил Амос, — вот поэтому мы должны взять инициативу в свои руки.

Он ухватился за футболку Джилли и сжал ее в кулаке так, что ткань натянулась на бутонах груди. Девочка замерла, охваченная странной смесью унижения и силы, которой, как она видела, обладает ее тело, способное превратить мужчин в рабов.

Том О'Нил встал.

— Нам пора.

Эд Абрамс кивнул, за ним Джимми.

Амос пошел провожать гостей, намеренно понизив голос, чтобы Джилли не слышала, о чем они говорят. Что-то произошло, она должна это выяснить. Она дождалась, пока в кухню вернулся отец.

— Папа, ты расскажешь мне, что происходит?

Амос некоторое время пристально смотрел на дочь, пока вновь обрел способность говорить.

— Давай ты сперва оденешься, — ответил он, взял ее за руку и повел наверх.


Чарли вздрогнул, когда дверь его кабинета резко распахнулась. На пороге стоял злой как черт ставший на учет в его городе обвиненный в изнасиловании Джек Сент-Брайд. За его спиной маячила секретарша.

— Простите, шеф. Я пыталась его остановить, но…

— Я разберусь. Мистер Сент-Брайд, зайдите в кабинет.

Он жестом пригласил его садиться, как будто Джек был обычным посетителем, а не пышущим негодованием человеком. Чарли даже показалось, что от него поднимается пар.

— Чем я могу вам помочь?

— Все знают! — сухо бросил Джек.

Чарли не стал делать вид, что не понял, о чем речь.

— Список социально опасных преступников не является тайной. Если кто-то из местных жителей захочет с ним ознакомиться, я не могу воспрепятствовать.

— Сколько?

— Что значит «сколько»? — переспросил Чарли.

— Сколько человек приходило, чтобы посмотреть, нет ли в этом списке моего имени?

— Я не вправе…

— Просто ответьте. Прошу вас.

Чарли поджал губы и уставился на трещину, которая шла через весь потолок.

— Мне о таких неизвестно.

— Правильно. Никто бы никогда не узнал, что я занесен в этот список, если бы не один из ваших подчиненных.

Детектив потер переносицу. Черт, Уэс…

— У нас в департаменте существуют определенные правила, мистер Сент-Брайд. Всегда досадно узнавать, что не все подчиненные им следуют.

— Досадно?

Джек опустил глаза, а когда опять взглянул на Чарли, его глаза блестели: то ли от гнева, то ли от слез — детектив понять не мог. Да и, честно говоря, не хотел знать.

— Это досадное недоразумение… разрушит мою жизнь.

Чарли едва удержался от замечания, что Сент-Брайд сам разрушил свою жизнь.

— Мне очень жаль, но на каждый рот платок не накинешь. Это не в моих силах.

— А как насчет актов вандализма, детектив? Вы в силах заставить людей прекратить рисовать на двери Роя Пибоди очаровательные граффити, в которых мне указывают, куда я должен уехать?

— Вы можете написать заявление, но сомневаюсь, что из этого что-то выйдет. — Чарли взглянул посетителю в глаза. — Никто в городе не может заставить вас уехать отсюда. Что бы там ни говорили, что бы ни делали, вы можете оставаться здесь столько, сколько захотите.

Плечи Джека едва заметно обмякли.

— К сожалению, — добавил Чарли, — люди вольны делать и говорить все, что угодно, чтобы заставить вас изменить свое решение.

— Даже если мне причинят вред… даже если я попаду в больницу или хуже того… Тогда вы встанете на мою сторону?

— Я на стороне закона. Если дойдет до физического насилия, виновные будут наказаны. — Чарли гнул руками скрепку, пока она не сломалась пополам. — Но это касается и вас, мистер Сент-Брайд. Я буду наблюдать за вами. Лишь только вы посмотрите на несовершеннолетнюю в Сейлем-Фоллз, как тут же вылетите из города. Настолько быстро, насколько вас сможет увезти отсюда патрульная машина шерифа.

Казалось, Сент-Брайд осыпается изнутри, как здание, снос которого Чарли видел в Бостоне. Сначала он закрыл глаза, потом ссутулился и наконец опустил голову — пока Чарли не стало казаться, что перед ним всего лишь пустая оболочка человека, который ворвался к нему, кипя праведным гневом. «Этот человек преступник», — напомнил себе Чарли.

— Ясно?

— Предельно, — ответил Джек, не открывая глаз.


Когда миссис Фишман повернулась к классу спиной, Джилли перегнулась через проход и выхватила из руки Уитни сложенный клочок бумаги.

«Должно быть, их всех заколдовала Титуба», — прочла она и спрятала записку между страниц потрепанного томика «Сурового испытания».

— Почему девушки обвинили добрых женщин города в пособничестве дьяволу? — спросила миссис Фишман. — Джиллиан?

Она читала эту пьесу, ее задавали на дом. Крайне неубедительно. Кучка девушек-пуританок обвинила деревенских кумушек в том, что они ведьмы, с одной целью: чтобы одна из них могла вступить в половые сношения с женатым мужчиной, не тревожась, что его жена об этом узнает.

— Сначала они не хотели, чтобы в деревне узнали, что они занимаются колдовством. Поэтому они попытались снять с себя подозрения, оболгав других. Но именно эта ложь, как оказалось, раскрыла правду о других.

— Например?

— Шашни Проктора и Абигейл, — бросил кто-то, и весь класс засмеялся.

Миссис Фишман поджала губы.

— Спасибо, Фрэнк, за то, что нашел столь яркое определение. — Учительница принялась прохаживаться по проходу между столами. — Ходили слухи, что Абигейл стала в Бостоне проституткой. После того как ее мужа повесили, Элизабет Проктор вышла замуж второй раз. А современных колдуний, разумеется, больше никто не обвиняет в сговоре с дьяволом.

Джилли опустила голову, чтобы волосы скрыли ее лицо.

«Вы бы очень удивились…» — подумала она.


Было только восемь утра, но Эдди уже так устала, что едва держалась на ногах.

— Еще кофе? — предложила она, держа кофейник так, что он словно шмель нависал над чашкой Стюарта Холлингза.

— Знаешь, Эдди, доктора говорят, что я должен прекратить пить кофе, потому что он вреден для сердца. — Он улыбнулся. — А я ответил: если, выпивая три чашки в день, я дожил до восьмидесяти шести лет, то буду продолжать в том же духе.

Эдди улыбнулась и налила ему еще.

— Будем надеяться, что вы проживете еще восемьдесят шесть лет.

— Господи всемогущий, нет! — застонал сидевший рядом с ним Уоллес. — Я надеюсь, что он отправится в мир иной раньше меня, чтобы я мог лет десять пожить в мире и покое.

Рой раскрыл пакет с монетами, и они с тихим звоном посыпались в ящик кассового аппарата.

— Сегодня много народу, — заметил он, когда Эдди прошла мимо, встречая новых клиентов.

Она вздохнула.

— Такого наплыва не было с того лета, когда мы предлагали бесплатно фирменное горячее блюдо каждый раз, когда термометр зашкаливал за тридцать восемь.

Она улыбнулась отцу, он улыбнулся в ответ, но оба понимали, чем вызван небывалый ажиотаж. Те, кто никогда не ходил в их закусочную, явились сюда из любопытства: поглазеть на преступника, который отважился осесть в их городке. Они хотели посмотреть, кто мог оказаться настолько дерзок или настолько глуп. Казалось невероятным, что новости могут распространяться с такой быстротой, но Эдди, оглянувшись на собственную жизнь, поняла — такое случалось и раньше. Слухи ширились, обрастали подробностями, пока из человека, обвиненного в домогательстве, не превратили Джека в серийного маньяка-насильника, пока из скорбящей матери она сама не превратилась в сумасшедшую.

Печальная правда заключалась в том, что нет ничего «вкуснее» для жителя маленького городка, чем сплетни.

Пока никакого представления не разыгрывалось. Но не успела Эдди об этом подумать, как дверь открылась и вошел Джек, который решительно направился в сторону кухни. Его появление накалило воздух в крошечном зале: руки с кофейными чашками замерли, вилки были отложены в сторону, а сами посетители не сводили глаз с человека, который за одну ночь из «посудомойщика в закусочной» превратился в «осужденного за изнасилование».

— Извини, я опоздал, — на ходу пробормотал Джек.

Эдди встала перед ним и не пошевелилась, пока он не поднял на нее глаза.

— Что произошло?

— Эдди, прошу тебя, давай поговорим об этом позже.

Она тут же кивнула.

— Помоги мне убрать со столов.

Джек ухватился за работу, словно за соломинку.

— Только фартук надену.

Он скрылся за вращающимися дверями.

Понемногу закусочная вновь ожила. Спустя какое-то время Джек появился с пустым ведром. Эдди видела, как он подошел к столику, за которым закончила обедать семья: мама, папа и мальчик.

— Мамочка, — громким шепотом произнес малыш, — этот дядя плохой?

Эдди тут же оказалась рядом с ними.

— Я уберу.

Ее голос вывел Джека из оцепенения. Он кивнул и пошел к стойке.

— Похоже, Эдди послала тебя сюда, — подмигнул ему Стюарт, — потому что мы не кусаемся. Не как эти наглецы, сующие повсюду свой длинный нос.

Джек густо покраснел и потянулся за их грязными приборами.

— Не вини себя. Неужели ты никогда не смотрел MTB? Черт, только ребенок не обратит внимания на эту малышку Бритни Спирс! — Стюарт усмехнулся. — Держу пари, если бы она отвесила мне плюху, то я бы не возражал. Надеюсь, ты понимаешь, о чем я.

— Эти девки, — согласился Уоллес, — сами напрашиваются.

Руки Джека крепче сжали края ведра.

— Они не напрашиваются.

— Ты прав, — ответил Стюарт и захохотал. — Они встречают такого парня, как ты, и просто молят об этом.

Все произошло настолько быстро, что позже Джек не мог вспомнить, как схватил Стюарта за худую морщинистую шею и одной рукой приподнял со стула. И как Рой попытался оторвать его от старика. Внимание всей закусочной было приковано к действу, которое превзошло самые смелые ожидания посетителей.

— Джек! — закричала Эдди. — Джек, прекрати!

Он тут же отпустил Стюарта, и тот, кашляя, повалился на бок. Кровь, ударившая Джеку в голову, вновь стала течь спокойно, и он недоуменно посмотрел на свои руки, словно видел их впервые.

— Мистер Холлингз, — запинаясь, произнес он, — прошу прощения.

— Доктора были почти правы, — прохрипел Стюарт. — Но меня убьет не кофе, а парень, который его подает. — Уоллес помог ему подняться. — А ты крутой, Джек. Нужно быть настоящим мужчиной, чтобы наброситься на такого старика, как я… или трахнуть ребенка.

У Джека непроизвольно дернулись руки.

— Стюарт, Уоллес, — сказала Эдди, — мне очень жаль. — Она сделала шаг вперед и, вложив в улыбку все свое обаяние, объявила: — Разумеется, завтрак за счет заведения. Для всех.

Тут же раздались одобрительные возгласы, Стюарт с Уоллесом снова почувствовали себя на коне, напряжение рассеялось, как туман. Эдди повернулась к Джеку.

— Можно поговорить с тобой? Наедине?

Она повела его в женский туалет, красивый и разноцветный, где пахло ароматическими смесями. Джек не решался встретиться с ней взглядом, просто стоял рядом и ждал, когда же разразится буря.

— Спасибо, — сказала Эдди, обнимая его нежными, словно веточки плюща, руками за шею.

Минуту спустя, продолжая ощущать вкус ее губ, Джек спросил:

— Почему ты не злишься на меня?

— Признаюсь, я жалею, что это оказался Стюарт. И жалею, что вокруг было столько свидетелей, которые пришли сюда именно за этим. Но рано или поздно они задумаются, почему насильник встал на сторону жертвы.

Она обняла его еще крепче, и он благодарно зарылся лицом ей в волосы.

— Сегодня вечером придешь? — прошептала она.

И почувствовала, что он улыбается.


В одном углу школьной столовой Сейлем-Фоллз возвели самодельный алтарь. Его завалили букетами из гвоздик, плюшевыми мишками и самодельными открытками, в которых желали Хейли Маккурт скорейшего выздоровления после операции по удалению опухоли в головном мозге.

— Я слышала, — сказала Уитни, — что опухоль была размером с грейпфрут.

Джиллиан глотнула чаю со льдом.

— Ерунда. Она бы тогда выпирала у нее из головы.

Мэг передернула плечами.

— Хейли была невыносима, но подобного никому не пожелаешь.

Джилли удивилась:

— А разве не этого ты желала?

— Конечно нет!

— Мэг, причина именно в тебе. Неужели ты считаешь простым совпадением то, что сегодня мы наводим на Хейли порчу, а завтра она начинает угасать?

— Господи, Джил, необязательно рассказывать об этом всей школе! — Мэг нервно оглянулась на алтарь, на который две ученицы укладывали огромный спиральный леденец, перевязанный лентой. — Кроме того, не мы же… это сделали. Человек не может за ночь вырастить опухоль.

Джилли подалась вперед.

— Все исходило от нас.

Мэг стала белее мела.

— Но мы же не хотели причинить ей вред! Джил, если мы вызвали у нее опухоль мозга, что станет с нами?

— Думаю, мы должны ее излечить, — предложила Челси. — Разве не для этого существуют колдуньи?

Джиллиан окунула ложку в йогурт и аккуратно облизала ее.

— Быть ведьмой означает быть тем, кем хочешь.


Амос Дункан постучал молоточком по кафедре в конгрегационалистской церкви. Ропот на заполненных скамьях моментально стих, все повернулись к нему.

— Дамы и господа, спасибо, что так быстро откликнулись.

Он обвел взглядом собравшихся. Большинство присутствующих он знал всю жизнь, они, как и он сам, родились и выросли в Сейлем-Фоллз. Многие работали у него на заводе. Всех пригласили на городское собрание с помощью спешно напечатанных объявлений, которые разбросали по почтовым ящикам мальчишки, желающие заработать несколько долларов.

Сзади, опершись о стену, стоял Чарли Сакстон. Как он сам выразился: «Для охраны порядка».

— Мое внимание привлек находящийся среди нас чужак. Чужак, который под фальшивой личиной просочился в наши ряды и теперь ждет удобного случая, чтобы нанести удар.

— Я не желаю, чтобы здесь жил насильник! — раздался голос откуда-то с задних рядов.

Его поддержал одобрительный гул голосов.

Амос поднял руку, призывая к тишине.

— Друзья, я тоже не хочу, чтобы здесь жил насильник. Всем известно, что у меня есть дочь. Черт, у половины присутствующих гоже есть дочери! Скольким из нас придется пострадать, прежде чем будут приняты меры по изгнанию этого человека?

Поднялся Том О'Нил.

— Прислушайтесь к словам Амоса. Это не простая болтовня. У нас есть доказательство, что этот человек отсидел в тюрьме за сексуальное домогательство в отношении несовершеннолетней.

Чарли медленно шел по проходу.

— И что вы намерены делать? — негромко спросил он. — Расстрелять его при всем честном народе? Вызвать на дуэль? Или вы собираетесь поджечь его дом, когда он будет спать? — Он подошел к кафедре и укоризненно взглянул на Амоса. — Моя работа заключается в том, чтобы напомнить вам: перед законом все равны. И Сент-Брайд, и каждый из вас.

— Правда на нашей стороне! — выкрикнули из толпы. — Речь идет о невинных детях!

Какая-то женщина в деловом костюме вскочила с места.

— Мы с мужем переехали в Сейлем-Фоллз из-за детей. Мы переехали из Бостона сюда, потому что тут не совершается преступлений. Потому что здесь нашей семье ничего не угрожает. Потому что здесь мы можем не запирать двери. — Она обвела всех взглядом. — Какой был смысл переезжать, если мы не в состоянии сделать так, чтобы все оставалось по-прежнему?

— Прошу прощения. — Все взгляды устремились налево, где на церковной скамье удобно устроился Джордан Макфи. — Я тоже недавно переехал сюда, чтобы убежать от всего, что вы назвали. У меня сын — сверстник ваших дочерей, о которых вы так волнуетесь. — Он встал и вышел вперед. — Я поддерживаю инициативу мистера Дункана. А что? Трудно даже перечислить все преступления, которых можно было бы избежать, если забавить угрозу еще в зародыше.

Амос натянуто улыбнулся. Он не был знаком с Макфи. Тем не менее, если человек желает выступить на его стороне, он не станет отказываться от поддержки.

Джордан поднялся на возвышение и встал рядом с Амосом.

— Знаете, что мы должны с ним сделать? Линчевать. Образно выражаясь или буквально — все равно. Линчевать, чего бы это ни стоило, верно?

Раздались возгласы одобрения, гул продолжал нарастать, как волна.

— Только одно условие. Если мы хотим быть справедливыми, то будем последовательны до конца — нам необходимо внести в свою жизнь некоторые изменения. Например, у кого из присутствующих есть дети? — Руки взметнулись вверх, словно трава. — Что ж, я бы посоветовал вам прийти домой и отшлепать или посадить их под замок — как вы там обычно наказываете детей? Но имейте в виду, это не потому, что ваши чада провинились… а потому, что они могут провиниться в будущем. — Джордан широко улыбнулся. — Коли на то пошло, почему бы вам, Чарли, не надеть наручники на каждого, например, пятого из присутствующих здесь? Ведь рано или поздно, но они могут попасть в неприятности. Или проверить по компьютерной базе данных номерные знаки в городе и выписать наобум штрафы — в конце концов, кто-нибудь когда-нибудь да превысит скорость.

— Мистер Макфи, — раздраженно бросил Амос, — мне кажется, мы поняли вашу точку зрения.

Джордан настолько стремительно повернулся к Амосу, который был значительно выше его, что тот отпрянул.

— Я даже еще не начинал, приятель, — негромко ответил он. — Нельзя осудить человека за то, чего он не совершал. На этих постулатах зиждется законодательная система в нашей стране. И ни одному городку в штате Нью-Хэмпшир не дано право решать иначе.

Глаза Амоса светились недобрым огнем.

— Я не буду стоять в стороне и смотреть, как страдает мой город.

— Это не ваш город.

Однако он, как и все присутствующие, знал, что это не так.

Джордан прошел мимо Дункана, Чарли Сакстона и еще трехсот разозленных горожан. В задних рядах он остановился.

— Люди меняются, — негромко заметил он. — Но только если им дают шанс это сделать.


Джиллиан сидела на кровати, скрестив ноги, в одном халате. Волосы были еще мокрыми после душа. Она установила самодельный алтарь и принялась размышлять над тем, что узнала за этот день.

Сегодня по школе поползли слухи: посудомойщик из «Приятного аппетита!» изнасиловал несовершеннолетнюю в городе, где жил раньше. Именно это обсуждал ее отец со своими друзьями, именно поэтому ей запретили выходить из дома после заката. Джилли подумала о Джеке Сент-Брайде, о светлых волосах, падающих ему на глаза, и по спине пробежал холодок. Как будто он всегда будет вселять в нее страх.

Джилли засмеялась, подумав, как жители города суетятся, словно мыши перед бурей, цепляясь за островки безопасности, чтобы пережить этот критический момент. Они все считали, что Джек Сент-Брайд — воплощение зла для Сейлем-Фоллз. Единоличное воплощение, но все же зла. Возможно, Джек явился спичкой, от которой вспыхнула солома, но возлагать вину только на его плечи было несправедливо.

И сейчас больше всего ему нужен… друг.

Джиллиан развязала халат, зажгла фитилек свечи.

— Создай заклинание от моего имени, сотки его из языков огня. Никто не сможет причинить ему вред или изувечить. Услышь мои слова и сделай то же самое.

Ей стало так тепло, словно огонь пылал внутри нее. Джилли закрыла глаза, погладила ладонями живот, обхватила руками грудь, представляя, что ее касаются руки Джека Сент-Брайда.

— Джилли!

Раздался отрывистый стук, и дверь открылась.

В спальню вошел отец. Джиллиан запахнула халат и крепко сжала воротник у горла. Амос сел на край кровати, всего в паре сантиметров от дочери. Джиллиан с трудом удалось не пошевелиться, когда его рука коснулась копны ее влажных волос, словно давая благословение.

— Ты опять с этими свечами. Однажды ты сожжешь дом. — Его рука соскользнула на плечо дочери. — Ты уже слышала, верно?

— Да.

Он едва сдерживался.

— Я не переживу, если с тобой что-то случится.

— Я знаю, папа.

— Я тебя уберегу.

Джилли протянула руку, и ее пальцы переплелись с пальцами отца. Так они сидели несколько минут, загипнотизированные танцующим пламенем свечи. Потом Амос встал.

— Спокойной ночи.

Джиллиан поспешно выдохнула:

— Спокойной ночи.

Дверь, негромко щелкнув, закрылась за ним. Джиллиан снова представила, как внутри полыхает огонь. Потом подняла ногу и оглядела ступню. Порезы, которые она сделала на прошлой неделе, еще не зажили — тонкий завиток на дуге, напоминающей эф скрипки. На второй ноге еще один порез. Она полезла в карман халата за перочинным ножиком и провела им по заживающей царапине, чтобы рана вновь открылась. Хлынула кровь, и Джилли задохнулась от боли и красоты.

Она обрезала собственные крылья: теперь невозможно покинуть дом, потому что каждый шаг будет причинять ей боль. Она клеймила себя. Но когда резала ноги, то думала о том, насколько проще иметь шрам в том месте, где любой может его увидеть.


В актовом зале старшей школы Сейлем-Фоллз на экране вспыхнуло изображение: истинная американка, пышущая здоровьем девочка-подросток держит за руку такого же совершенного блондина-подростка. На их ногах красными буквами напечатано: «ДОПУСТИМО». Щелкнул проектор слайдов, на экране возникла эта же девочка, но на этот раз грязный старик положил свои ручищи ей на ягодицы. «НЕДОПУСТИМО».

Томас оторвался от домашнего задания по алгебре. Он не слушал мистера Вуда, школьного психолога, и, судя по остальным четыремстам учащимся, не он один. Ученики, сидящие в первых рядах, бросались бумажными шариками, пытаясь попасть в уютные домашние туфли мистера Вуда. Капитан команды поддержки, сидящая перед Томасом, заплетала косу. В задних рядах готы с бледными лицами и выкрашенными в черный цвет волосами взасос целовались со своими подружками, пока мистер Вуд учил собравшихся, какие прикосновения считать подобающими, а какие нет.

Томас тоже не стал бы делать домашнее задание по алгебре, но судьбе было угодно посадить его рядом с Челси. Прибавьте к этому лекцию мистера Вуда («Грудь? Нельзя ли не хихикать, когда звучит это слово?»)… В общем, промах его был непростительным. Каждый раз, когда Томас представлял, что Челси поворачивает голову и видит, как оттопыриваются у него штаны, он заливался краской стыда и крепче сжимал ноги. В конце концов пришлось раскрыть книгу, чтобы скрыть следы возбуждения… и отвлечься от мысли о том, что если он подвинется на несколько сантиметров левее, то сможет почувствовать, настолько ли Челси мягкая, как кажется.

— Я бы никогда с этим не справилась, если бы была новичком, — сказала она, указывая на потрепанный учебник у него на коленях.

Единственное, о чем он мог думать: «Если бы там не лежала книга, она коснулась бы меня».

— Все эти х и у, — прошептала Челси. — Я всегда их путала.

— Это совсем несложно. Просто нужно, чтобы с одной стороны знака равенства остался только х.

— Это не имеет никакого смысла. Так или иначе, что значит «-у»? Томас засмеялся в ответ.

Челси тоже улыбнулась. На экране тот же неряшливый старикан отвешивал девочке плюху. «НЕДОПУСТИМО».

— Неужели он считает нас идиотами? — прошептала она.

— Ну… да.

— Я слышала, что раньше он жил в коммуне в Вермонте. И трахал овец.

Томас взглянул на мексиканское пончо школьного психолога, на его всклокоченный седой конский хвост.

— По крайней мере, он имеет право учить нас опасаться нападения сзади.

Челси захихикала. На экране возник следующий слайд: девочка и мальчик-блондин, который обнимает ее за плечо. Но Томасу показалось, что пальцы подростка лежат слишком близко к ее груди.

— Какой идиотизм! — пробормотал он.

— Взгляни на ее лицо, — ответила Челси. — Она хочет этого.

— Допустимо, — возвестил мистер Вуд.

Томас покачал головой.

— Некорректно.

— Тебе явно необходима помощь. Небольшая консультация.

— У Вуда? Спасибо, я так не думаю.

— У меня, — ответила Челси.

У Томаса сперло дыхание. Ее рука скользнула поверх учебника алгебры и коснулась его ребер. Она думает о том, какой он худой? О том, как легко вертеть неудачником?

Челси ущипнула его. Больно.

— Ой!

В их сторону повернулось несколько голов, но Челси уже сидела, сложив руки на коленях, и кротко смотрела на экран.

— Недопустимо, — одними губами прошептала она.

Томас потер бок. Черт, наверное, останется синяк! Внезапно ее пальцы скользнули и легли в его ладонь. Томас не верил собственным глазам, чувствуя, как его кожа горит от прикосновения к коже ангела.

Он поднял глаза, уверенный, что она смеется над ним. Челси оставалась совершенно серьезной, только щеки полыхали.

— Допустимо.

Он сглотнул.

— Правда?

Челси кивнула, не убирая руки.

Томас был уверен: сейчас или потолок обвалится на него, или зазвонит будильник. Но он чувствовал руку Челси в своей ладони, и это было так же явно, как и неистовое биение его сердца.

— Кажется, теперь я понял, — негромко признался он.

Челси улыбнулась. На ее щеке, словно приглашение, появилась ямочка.

— Давно пора.


— Знаю ли я, как выходить в астрал? — спросила Свет Звезды, и серебряные колокольчики в ее ушах закачались. — Знаю. Научу ли тебя? Никогда.

— Я смогу, — настаивала Джилли. — Знаю, что смогу.

— Я и не говорила, что не сможешь. — Старуха опустилась на одно из кресел-качалок, стоявших в «Ведьминой лавке», и стала поглаживать кота, который тут же вскочил ей на колени. — Но если ты ждешь экстрасенсорного видения, того же эффекта можно достигнуть от погружения в транс. С другой стороны, если ты желаешь просто забалдеть, обратись к местному дилеру.

Джиллиан не могла признаться Свету Звезды, что больше всего она хочет летать — оставить свою земную оболочку и жить лишь духовным воплощением. Она создана для большего, чем этот заштатный городишко, она просто уверена в этом. Но она даже не может рассчитывать на поступление в колледж как на способ об вырваться отсюда, потому что отец никогда не позволит ей уехать так далеко. Джиллиан полагала, что умение летать означает взять власть в свои руки. Но ни в одной из книг в «Ведьминой лавке» не приводился старинный рецепт зелья, которое помогало ведьмам летать, травяного отвара, который обладал таким выраженным психоделическим эффектом, что в Средние века ведьмы, которые мазали им лбы, верили, что могут воспарить над землей. Рецепты поновее были безопаснее, меньше угрожали обществу: смесь сажи из дымохода, полыни и стираксового дерева. Иными словами — откровенная подделка.

Свет Звезды взглянула на упрямую девчонку и вздохнула.

— Больше никто не варит зелье, помогающее воспарить к звездам. В рецепте использовался жир некрещеного младенца. Его нельзя приобрести в отделе гастрономии супермаркета.

Джилли вздернула подбородок.

— Это не главное действующее вещество.

— Ой, я совсем забыла, с кем разговариваю! С наследницей фармацевтической империи. Нет, не главное. Думаю, эффект достигался добавлением гашиша и белладонны — ни тем ни другим я не торгую, потому что из-за первого можно оказаться за решеткой, а из-за второго — в коме. Это небезопасно, дорогая.

Джиллиан расстроилась. Свет Звезды сжала ее руку.

— Почему бы тебе не сосредоточиться на праздновании Белтайна? Праздник не за горами, а какая выдалась чудесная суббота! Чувственная и сексуальная, земля вновь возвращается к жизни. — Она закрыла глаза и глубоко вздохнула. — Ничто не может сравниться с прыжками обнаженной через костер.

— Это уж точно.

— Только церемония обручения. Я проходила ее однажды, когда была чуть старше тебя.

— Церемонию обручения?

— Пробный брак. На год и один день. Испытательный период, если хочешь, перед окончательным выбором.

— А что было после?

— Через год я решила идти своим путем. Но тот Белтайн… Ох, мы танцевали босиком с моим шабашем и раскачивали майское дерево, а потом двое из нас прошли Великий ритуал как Бог и Богиня прямо там, на лужайке.

Джилли округлила глаза.

— Вы занимались сексом при всем народе?

— Похоже, что да, насколько я помню. Первое правило Белтайна — отбросить все комплексы. — Она принялась обходить крошечный магазинчик, собирая с полок травы и сухие цветы. — Держи. Используй примулу, ясменник, первоцвет, розмарин и немного кровавика на своем алтаре. Смелость, Джиллиан! Суть Белтайна — наполнить твою душу бесстрашием, чтобы совершить то, что при других обстоятельствах никогда бы не совершила.

Джиллиан взяла из рук Света Звезды пучок трав. Бесстрашие… Если она не может летать, может быть, следует стать бесстрашной?


— Сам посуди, — покачала головой Делайла. — Я первый раз позволила тебе встать у плиты, и что ты наделал?

Джек поморщился, пытаясь соскоблить остатки соуса для спагетти со своей одежды. Ладно, глупо было поставить на край стола кастрюлю, чтобы освободить конфорку на плите. Теперь, когда кастрюля упала и все выплеснулось наружу, ему придется делать соус заново, потому что Делайла терпеть не может использовать готовый соус для своих блюд из макарон.

— У нас закончились помидоры, — сообщила она Джеку, протягивая ему чистое кухонное полотенце.

— Хорошо, что у тебя есть я, сейчас принесу, — тут же отреагировал он.

Эдди вошла в кухню и передала Делайле очередной заказ.

— Что с тобой случилось? — спросила она, окидывая Джека взглядом.

— Он неправильно переставлял кастрюлю с соусом. Я посылаю его за свежими помидорами, — объяснила Делайла.

— Сначала переоденься. Клиенты подумают, что в тебя стреляли.

Джек молча направился к лестнице, которая вела в квартиру Роя. В своей спальне он нагнулся, чтобы достать из нижнего ящика чистую рубашку, как вдруг прямо над ним взорвалось окно.

Джек упал на ковер. Руки его были изрезаны осколками стекла, сердце бешено билось в груди.

Потом он почувствовал запах дыма. На ковре лежал кирпич. От газеты, в которую он был завернут, уже занялась комната.

— Пожар, — прохрипел Джек, а после поднял голову и закричал: — Пожар!

Первой в комнату вбежала Эдди с огнетушителем, который обычно висел рядом с печью, и принялась заливать пеной огонь и ноги Джека. Когда он пришел в себя, в спальне уже были Рой с Делайлой.

— Что, черт побери, ты опять сделал?

Эдди сунула руку в пену и вытащила кирпич, обмотанный веревкой и остатками газеты.

— Джек не виноват. Кто-то другой постарался.

— Надо бы позвонить Чарли Сакстону, — заметила Делайла.

— И что это даст?! — отрезал Джек. — Если бы я не зашел, если бы мы были в закусочной и такое случилось, все бы сгорело.

Он вытащил из ящика джинсы, кое-какое белье, футболки.

— Что ты делаешь? — удивилась Эдди.

— Уезжаю. Меня не будет здесь, пока все не утихнет. Это опасно.

— И куда ты собрался?

— Пока не знаю.

Эдди шагнула вперед. Эти футболки и джинсы были самыми красивыми вещами, которые она видела, просто потому, что они принадлежали Джеку. Она представила, как открывает шкаф и видит там вещи Джека рядом со своими собственными.

— Переезжай ко мне, — предложила она, хотя на самом деле ей хотелось сказать: «Вот мое сердце — владей».

Их взгляды встретились. Казалось, они забыли, что не одни в комнате.

— Я не стану подвергать опасности еще и тебя, Эдди.

— Никто не догадается. Я последняя в этом городишке, от кого ожидают, что…

Джек усмехнулся уголком рта.

— Что ты заведешь любовника?

— Будь я проклята! — прошептала Делайла.

Они обернулись, внезапно осознав, что здесь есть еще кто-то.

— Если ты скажешь хоть словечко, — пригрозила Эдди, — я…

Делайла сделала вид, что запирает рот на замок и выбрасывает ключ, а потом потащила Роя за собой вниз, в кухню.

Джек, сжимая в руке носки, шагнул к Эдди.

— Не обязательно, чтобы… ну, ты понимаешь… Я мог бы лечь на диване.

— Я знаю.

— Ты поступаешь так ради отца? — негромко спросил он. — Или ради меня?

Она прижала к себе пустой огнетушитель, словно ребенка.

— Я поступаю так ради себя, — ответила она.

Джиллиан было пять лет, когда она первый раз увидела, как производят лекарство — аспирин — и делают его, не поверите, из дерева.

— Салициловая кислота, — объяснил отец. — Ее получают из ивовой коры. Именно поэтому индейцы раньше заваривали чай из коры ивы, чтобы унять жар.

Разумеется, лаборатория ее отца являлась самой большой и впечатляющей частью «Дункан фармасьютикалз», где трудились все возможные кандидаты наук, способные создавать синтетические вещества, используемые для лечения. Ей нравилось бродить по лаборатории — в ней витал запах научных экспериментов и сидели эти несчастные крысы и кролики, у которых пульсировали опухоли или которые лишились шерсти от введенных лекарств. Джиллиан знала, что именно здесь отец предпочитает проводить львиную долю своего времени.

— Папа! — позвала она.

Она надела белый халат, защитные очки и перчатки — обязательные атрибуты в научно-исследовательской лаборатории. Сегодня здесь стояла тишина и сидели двое заучек — парней, которые получили диплом магистра, но еще не защитили диссертацию. Когда Джиллиан вошла, они подняли головы, однако совершенно не удивились: многие знали ее в лицо.

Она обнаружила отца — и большую часть сотрудников — в глубине лаборатории, рядом с этими мерзкими животными. Отец Джилли нес колбу с чем-то напоминающим волосатую белую морковь. Казалось, он, как и все остальные, затаил дыхание. Джилли проследила за его взглядом, прикованным к газохроматографу, к его капиллярной трубке, в которой находилось тестируемое вещество. Бах! — вспышка света спектрофотометра попала в заключенный в трубке газ. Лаборант нетерпеливо вытащил из принтера результаты — диаграмму с пиками и впадинами, которые четко отмечали, что находится внутри тонкой стеклянной нити. Он передал распечатку отцу Джилли, который несколько томительных минут сравнивал ее с таблицей из химической лаборатории.

— Дамы и господа! — произнес наконец Амос, не в силах сдержать улыбку. — Натуральный атропин!

Раздались победные крики. Амос похлопал лаборанта по плечу.

— Отличная работа, Артур. Посмотрим, сможешь ли ты выделить одну сотую грамма на желатиновый диск. — Когда все разошлись, он подошел к дочери. — Чем обязан такому сюрпризу?

— Просто проходила мимо, — рассеянно ответила Джиллиан. — Вы изобрели новое лекарство?

— Нет. Невероятно старое, — ответил Амос, выводя дочь из лаборатории. — Пытаемся прорваться на гомеопатический рынок — возвращаемся назад к природе, чтобы найти ресурсы, которые имитируем в своей лаборатории. Опыт с атропином удался. Ты обратила внимание на тот газ? Даже столь небольшое количество может дать десять тысяч доз.

Джилли его не слушала. Отец любил свою работу, но даже если бы он принялся рассказывать о том, как выдавить кровь из камня, на Джиллиан это произвело бы точно такое же впечатление.

Они вошли в его кабинет, и она удобно устроилась на белом диване, стоявшем вдоль дальней стены.

— Ты слышал о пожаре в закусочной?

— Нет, — ответил он, присаживаясь за стол. — А что случилось?

— Загорелось наверху, в квартире Роя Пибоди. Мама Мэг как раз там обедала, когда все произошло.

— Никто не пострадал? — поинтересовался отец, сцепив руки.

— Насколько я слышала, нет. — Джиллиан села и потянулась к вазе с мятными конфетами. — Но поговаривают, что это не несчастный случай.

— Если закусочная сгорит, Эдди по страховке немного заплатят.

— Она тут ни при чем. Говорят, что кто-то поджег дом. В знак предупреждения.

Она пристально посмотрела на отца.

— Джилли, — удивился он, — ты же не думаешь, что я способен на подобное?

У Джиллиан внутри что-то лопнуло.

— Нет. Я просто думала, что ты знаешь тех, кто мог бы это сделать.

— Думаю, любой из сотни жителей этого города.

— Но это же чудовищно! — выпалила Джилли. — Он мог пострадать!

— Лучше он, чем кто-нибудь из вас.

В дверь постучали. Заглянула секретарша.

— Мистер Дункан, сколько еще белладонны заказывать?

Джиллиан встрепенулась.

— Белладонны?

— Давайте начнем с семисот пятидесяти кустов, — ответил Амос. Когда секретарша ушла, он повернулся к дочери: — Почему ты спросила?

— Зачем она тебе?

— Из этого растения мы получаем атропин, — пояснил отец.

Джиллиан искренне верила в судьбу. Она привела ее на завод к отцу именно в тот день, когда он работал с белладонной — растением, которое упоминала Свет Звезды только вчера, когда они обсуждали мазь, позволяющую ведьмам летать. Гашиш и белладонна, насколько запомнила Джилли. Гашишем можно разжиться у готов в школе. Но даже если его достать не получится, возможно, будет достаточно одной белладонны, чтобы мазь сработала. Может быть, ей удастся сварить собственное зелье. А что может быть лучше, чем воспарить на Белтайн?

«Смелость…» — вспомнила Джиллиан.

— Ничего, — солгала она. — Так называется одна клёвая группа. — Она перегнулась через стол и поцеловала отца в щеку. — Еще увидимся.

— Иди домой, — велел он. — Не хочу, чтобы ты бродила одна по городу.

— Он же не Джек Потрошитель, папа.

— Джилли!

— Да ладно, — пробормотала она, переступая порог.

Но Джилли не повернула налево, к выходу. Вместо этого она вернулась в научно-исследовательскую лабораторию. Артур, лаборант, как раз давил эти опушенные растения — белладонну.

— Мисс Дункан, чем могу помочь? — спросил он, не поднимая головы.

— Папа просил принести ему в кабинет образец атропина.

— Зачем?

Джилли побледнела. Настолько ее фантазия не работала.

— Не знаю. Он просто попросил меня принести его.

— Сколько?

Она ткнула пальцем в пробирку.

— Он не сказал. Думаю, этого будет достаточно.

Лаборант заткнул пробирку и протянул ее девочке.

— Наденьте перчатки. Нельзя касаться этого вещества руками.

— Спасибо.

Она незаметно опустила пробирку в карман жакета и, сжимая свое сокровище в кулаке, направилась домой, как и велел отец.


— Это ванная комната, — сказала Эдди, немного смутившись.

Джек улыбнулся.

— Не нужно устраивать мне экскурсию по дому. Серьезно.

Эдди уже давно жила одна, а если учесть, что их отношения только-только начали развиваться, то Джек не переставал задаваться вопросом, не совершает ли он чудовищную ошибку.

— А это, — продолжала Эдди, положив руку на дверь, — комната Хло.

Это была единственная комната в доме, куда Джек еще не заглядывал. И когда Эдди медленно приоткрыла дверь, она оказалась единственной, где царил беспорядок. На полу были разбросаны игрушки, вещи свешивались со спинки стула. На стене висел отклеившийся с одного уголка плакат молодежной группы, которая вот уже лет десять не выпускала новый альбом. На полке сидели в ряд плюшевые медвежата, без глаз и с оторванными лапами. Кровать, засилье розовых оборок, была разобрана, как будто Эдди время от времени спала на ней. От этого предположения Джеку стало не по себе, однако альтернатива казалась еще более пугающей: что в течение одиннадцати лет Эдди просто хранила комнату в неприкосновенности, как святыню.

Но это была всего лишь кровать, а белье можно поменять. Игрушки убрать.

— Я могу лечь здесь, — предложил Джек. — И не стеснять тебя.

— Нет. Нельзя.

Она стояла у стула, поглаживая рукой ткань маленькой белой рубашки.

— Эдди…

— Нельзя, — повторила она. — Просто нельзя.

— Ладно, — смирился он, понимая, что сейчас не время переступить эту черту.

Он следом за Эдди покинул комнату и быстро закрыл за собой дверь. Из головы не выходил ящик Пандоры. Какие силы он выпустил, сломав печать на этой комнате? Неужели разрушил надежду, которая была заперта внутри?


В закусочной нестерпимо воняло дымом, но Селену это не заботило.

— Представим, что мы на шашлыках, — сказала она, видя, как Джордан поморщился, усаживаясь за столик.

— Ну да. Только жарят почему-то само здание.

К их столику подошла Эдди с двумя чашками и полным кофейником.

— Со сливками и сахаром, верно?

Селена улыбнулась официантке.

— Можно мне чашку горячей воды с лимоном?

Эдди кивнула и направилась к стойке.

— Как ты это пьешь? — удивился Джордан. — Фу! В горячей воде с лимоном люди моют посуду.

— В таком случае представь, какая я чистая внутри.

Она взяла у Эдди дымящуюся чашку.

— У меня была посетительница, которая постоянно пила горячую воду, — задумчиво сказала Эдди. — Она дожила до ста шести лет.

— Да ладно! — не поверил Джордан.

— Честно.

— И от чего она умерла? — спросила Селена.

— Другая официантка подала ей однажды вместо воды кофе, — подмигнула Эдди. — Через минуту принесу ваш заказ.

Селена посмотрела ей вслед.

— Похоже, она очень милая.

— Она из хорошей семьи, как тут говорят. — Джордан развернул газету. — И уж точно не заслужила страстей, которые бушуют вокруг нее.

— Ты о чем?

— Например, пожар. И травля этого парня, который работает у нее.

Джордан укрылся за газетой, но Селена вилкой приподняла ее край.

— Эй! — позвала она. — Ты обо мне забыл? У нас свидание за завтраком.

— Дай мне отдохнуть.

— Не мучай меня. Что это за история с парнем, который здесь работает?

Джордан швырнул газету на стол. Она была раскрыта на страничке редактора, где огромным шрифтом было напечатано обращение к «нежелательному элементу», который недавно переехал в город. Селена пробежала глазами короткое послание, суть которого заключалась в том, чтобы вывалять Джека Сент-Брайда в дегте и перьях и вывезти из города.

— А что он сделал? Ограбил банк?

— Изнасиловал несовершеннолетнюю.

Селена взглянула на Джордана и присвистнула.

— Что ж, нельзя винить общество в том, что оно хочет себя защитить. Если хочешь знать мое мнение, в этом суть закона Меган.[iv]

— В то же время складывается предубежденное отношение к человеку, который вынужден становиться на учет. Если общество будет судить о человеке по его прошлым деяниям, как же оно сможет смириться с его присутствием?

Селена заглянула под стол.

— Что, черт возьми, ты вытворяешь? — удивился Джордан.

— Просто удостоверилась, что ты не оседлал своего любимого конька. Тебе прекрасно известно, что люди, совершившие преступления на сексуальной почве, совершают их повторно. Как бы ты запел, если бы он, скажем, охотился за пятнадцатилетними мальчиками?

— Рецидивисты, — сказал Джордан, снова разворачивая газету, — дают нам работу.

Селена опешила.

— Это, наверное, самые жестокие слова, которые когда-либо слетали с твоих уст, Макфи. Хотя я от тебя всякого понаслушалась.

— Да? Адвокаты защиты и должны быть жесткими. Так легче оправдывать самые худшие ожидания.

Но Селена не попалась на эту удочку. Она считала, что Джордан мягкий и ранимый, слишком ранимый. Еще бы ей не знать, если именно она разбила его сердце!


— Брось! — убеждала Джилли. — Что он нам сделает? Нападет прямо у стойки?

Стоявшая рядом с ней Мэг украдкой поглядывала на неоновую вывеску над головой. «Р» всегда горела не так ярко, как остальные буквы. Она вспомнила, как несколько лет назад смеялась над этой вывеской, потому что ей казалось необыкновенно смешным назвать закусочную «Пиятного аппетита!».

— Отец меня убьет, — сказала Мэг.

— Он ничего не узнает. Брось, Мэгги! Ты будешь прятаться за спинами, когда все сражаются с драконом, или предпочтешь сама держать меч?

— Это с какой стороны посмотреть. Каковы у меня шансы сгореть заживо?

— Если он начнет приставать, я самоотверженно закрою тебя грудью.

Мэг покачала головой.

— Я не хочу, чтобы он даже знал, как я выгляжу.

— Ради бога, Мэг, при чем здесь он? Я просто хочу пить. Может быть, он даже не выйдет из кухни. Повидаем эту сумасшедшую Эдди, выпьем молочный коктейль и уйдем.

Мэг медленно отступала.

— Прости, Джилли. Папа мне запретил.

Джиллиан сжала кулаки.

— Мой тоже! — И крикнула Мэг в спину: — Отлично! Как хочешь!

Разочарованная Джиллиан толкнула дверь закусочной. Там было практически пусто, только за кассой, разгадывая кроссворд, сидел старый пердун. Она уселась за столик и нетерпеливо постучала ногтями по столешнице.

Через несколько секунд показалась Эдди.

— Что тебе принести?

Джиллиан презрительно окинула ее взглядом. Она даже не понимает, насколько жалкое существование влачит в этом никчемном городишке! Она работает здесь и здесь же умрет. Эта женщина явно неудачница. Кто еще заглядывает в свое радужное будущее и думает: «Однажды я стану официанткой без всяких перспектив на перемены»?

— Молочный шоколадный коктейль, — заказала Джилли и краем глаза увидела, как из кухни вышел Джек.

Он ее не заметил.

— Хотя, кажется, я не голодна, — пробормотала Джиллиан и вышла следом.

Ярко светило солнце. Она споткнулась, когда шла вдоль забора, за которым стояли зеленые мусорные контейнеры. Где-то там был Джек. Она услышала лязг металла и шуршание, когда в бак посыпался мусор.

Джилли прикусила нижнюю губу, чтобы она порозовела, расстегнула жакет, а потом молнию на коротенькой хлопчатобумажной рубашке, чтобы видна была ложбинка на груди, подошла к воротам и стала ждать.

Через минуту Джек заметил ее и отвернулся.

— Привет, — окликнула его Джилли, — чем занимаешься?

— Катаюсь на лыжах в Альпах. Разве не видно?

Джиллиан заметила, как напряглись его мускулы, когда он поднял очередной пакет с мусором. Она представила, как он пригвоздит ее к земле, сжав руками запястья. Крепко-крепко. Интересно, той, которую он изнасиловал, хотя бы чуточку понравилось?

— Внутри кормят намного лучше, — сказал Джек.

— Я не хочу есть.

Боже, какие синие у него глаза! Она таких сроду не видела. Глубокие, чистые и прозрачные. Для таких глаз должно быть определение: Джекосиние, например, или…

— Тогда зачем ты сюда пришла?

Джилли опустила ресницы.

— Разумеется, чтобы покататься на лыжах.

Он покачал головой, как будто не мог поверить, что она на самом деле стоит перед ним. Это придало ей решимости.

— Держу пари, в детстве ты подталкивала крабов на пляже, чтобы заставить их двигаться быстрее, — сказал Джек, — и не боялась, что они могут тебя цапнуть.

— На что это ты намекаешь?

— На то, что ты привыкла прятаться за папочкину спину, Джиллиан, — просто ответил Джек.

Ее глаза потемнели, в ней боролись обида и ярость. Джек повернулся, чтобы уйти, но Джиллиан преградила ему путь. Несколько неловких секунд они словно танцевали друг перед другом: Джек не желал даже мимоходом коснуться ее, Джиллиан не хотела его отпускать.

— Джиллиан!

При звуке чужого голоса оба отпрянули. Из-за угла показался Уэс Куртманш.

— Что-то подсказывает мне, что твой отец не обрадуется, если узнает, что ты здесь стоишь.

— Что-то подсказывает мне, что ты мне не отец! — вспылила Джиллиан. Но отступила, давая Джеку пройти.

— Идешь домой, да? — спросил у нее Уэс.

— Я тебя не боюсь. Я никого не боюсь.

И словно в подтверждение своих слов она прошла вплотную к Джеку. И послала ему воздушный поцелуй — жест, который Джек мог истолковать и как обещание, и как угрозу.


7.40. Уэсу осталось дежурить двадцать минут, а потом он может идти домой. Обычно в это время старшеклассники небольшими группами слонялись возле почты или сидели в своих машинах на парковке, но сегодня Главная улица словно вымерла, как будто все поверили, что чем ближе они подойдут к закусочной, тем у них больше вероятность оказаться в лапах местного преступника.

От шума шагов за спиной Уэс обернулся, держа руку на поясе. Человек подбежал ближе. Отражатели на спортивной шапочке и кроссовках поблескивали в свете уличных фонарей.

— Уэс! — позвал Амос Дункан, останавливаясь перед полицейским и хватая ртом воздух. Он слегка согнулся и опустил руки на колени, потом выпрямился. — Прекрасный вечер, не так ли?

— Для чего?

— Для пробежки, конечно. — Амос рукавом рубашки вытер пот с лица. — Господи, глядя на город, можно подумать, что ввели комендантский час!

Уэс кивнул.

— Пусто, а ведь только половина восьмого.

— Может быть, люди стали ужинать позже, — предположил Уэс, хотя оба понимали: дело не в этом. — Что ж, побегу домой. Меня ждет Джилли.

— Ты бы приглядывал за ней получше.

Амос нахмурился.

— О чем ты?

— Я видел ее сегодня днем у закусочной. Она болтала с Сент-Брайдом.

— Болтала?

— Это то, что я видел.

Амос поиграл желваками.

— Он первый начал разговор?

— Я не знаю, Амос. — Уэс тщательно подбирал слова, потому что знал: если Дункан отвернется от него, он на несколько месяцев попадет в немилость к начальству. — Просто мне показалось, что Джилли… не понимает всей опасности, которую он собой представляет.

— Я поговорю с ней, — пообещал Амос, но мыслями он витал где-то далеко.

Он недоумевал, как человек может приехать в город, где его никто не ждет, и вести себя так, словно имеет право здесь жить. Сколько невинных разговоров должно состояться, прежде чем девочка доверится ему и пойдет с ним домой?! Он представил, как Сент-Брайд окликает его дочь по имени. Представил, как она оборачивается и улыбается, как делала всегда. Он увидел то, во что хотел поверить.

Он заставил себя переключить внимание на Уэса.

— Ты скоро сменяешься?

— Минут через десять-пятнадцать.

— Отлично… — кивнул Амос. — Отлично! Спасибо за подсказку.

— Я просто пытаюсь оградить…

Но Дункан уже поднял руку в знак прощания. Уэс пошел к парку. Он не заметил, как Амос свернул с дороги, ведущей к его дому, и побежал совершенно в другом направлении.


Том О'Нил распахнул дверь и с удивлением обнаружил на пороге задыхающегося Амоса Дункана.

— Амос, с тобой все в порядке?

— Прости, что побеспокоил.

Том оглянулся через плечо. В столовой за большим столом собралась его семья.

— Ничего страшного. — Он вышел на крыльцо. — Что-то случилось?

Амос серьезно посмотрел на приятеля.

— Знаешь, — сказал он, — случилось.

30 апреля 2000 года

Сейлем-Фоллз,

Нью-Хэмпшир

У Эдди из головы не шел Джек. Она подалась вперед и поцеловала его затылок в отчаянной попытке отвлечь от просмотра телевизора.

«Разновидность этого чая, произрастающего на Тайване, популярнее сортов, произрастающих в Амое, Фучжоу, Гуанчжоу».

— Оолонг, — сказал Джек, который сидел, опершись локтями на колени. И когда Эдди лизнула его в ухо, добавил: — Перестань! Я на коне.

— А мог бы быть на мне.

Днем в закусочной Джек бросал на нее призывные взгляды, настолько страстные, что она даже спотыкалась. Либо старался пройти как можно ближе, чтобы их тела соприкоснулись. Но когда наступало время викторины, ей хоть голой перед ним пляши — и внимания не обратит.

Джек подсел на «Рискни!». За три года он только однажды пропустил викторину, и то лишь потому, что ехал в это время в тюрьму в патрульной машине шерифа. Он обрадовался тому, что они с Эдди взяли на вечер выходной, чтобы перевезти его вещи, и сегодня ему выпала возможность посмотреть оба выпуска — в семь и в одиннадцать. Однако у Эдди были другие планы на вечер.

Она стала расстегивать его рубашку, но Джек удержал ее.

— Когда начнется реклама, я тебе отомщу, — предупредил он.

— Ой, испугал!

«Деметра наслала на землю голод, когда ее похитили и унесли в подземное царство».

— Держу пари, ты знаешь ответ, — сказал Джек.

В ответ она положила руку ему между ног.

Он подскочил.

— Эдди! — возмущенно воскликнул он, хотя и отреагировал на прикосновение.

— Персефона? — предположил игрок на экране.

Эдди медленно сжала руку.

— Ага, a ты не знал!

Джек заерзал.

— Я знал ответ, но отвлекся и не озвучил его.

«Джефферсон сказал: "Ни в одной стране этому нет прощения… потому что это всегда можно предотвратить"».

Эдди села к нему на колени, загораживая телевизор, и Джек прекратил сопротивление. Привлек ее к себе и поцеловал, роняя ответ ей в рот.

— Незнание закона.

— Незнание, — повторила Эдди, — блаженство неведения. — Она откинула голову назад и внезапно застыла. — Слышал?

Но знаменитое внимание Джека сейчас было сосредоточено исключительно на Эдди.

— Нет.

Грохот, кто-то убегает… Эдди прислушалась.

— Вот опять.

— Это какое-то животное, — предположил Джек. — Ты же в лесу живешь.

Она отстранилась. Он схватил Эдди за руку и застонал, когда она встала с его колен. Выглянув в окно, она увидела только освещенный луной край качелей.

— Ничего.

— Тогда взгляни сюда. — Джек встал, поправляя натянувшиеся джинсы, и обнял Эдди. — Наверное, еноты. Может, поднимешься наверх, а я пока от них избавлюсь?

— И пропустишь финал викторины? — поддразнила Эдди.

— Никогда! — с серьезным видом ответил он и подмигнул. — Ее повторяют в одиннадцать.


У Джиллиан из головы не шел Джек. Она в сотый раз прокручивала воспоминание о встрече у закусочной, проигрывала различные сценарии, словно слайд-шоу: слова, которые должна была произнести, поступки, которые должна была совершить. Представляла, как Джек хватает ее и целует до крови. И каждый раз, когда она вспоминала, что он обращался с ней, словно с ребенком, в животе все сжималось. Она начинала плакать, снова и снова, а мгновение спустя что-то бессвязно бормотала, испытывая непреодолимое желание еще раз получить возможность доказать ему, что она уже не маленькая.

Отец целый вечер следил за ней, как стервятник, а потом отправился на пробежку, заставив поклясться, что она не выйдет из дома.

Она топила печаль в чувствительных балладах Сары Маклахлан и покрывала ногти кроваво-красным лаком, когда зазвонил телефон. Это была Уитни.

— Джил, во сколько сегодня?

Джилли вздохнула. Ей не хотелось разговаривать с подругой. Сейчас ей нужно было придумать, как заставить отца ослабить свой чертов контроль, чтобы она могла показать Джеку, от чего он отказывается.

— В смысле?

— Встречаемся.

— Встречаемся?

— Могу поклясться, что у меня в календаре отмечено тридцатое апреля.

Джиллиан осенило.

— А-а, Белтайн… — вспомнила она.

— Как ты могла забыть?!

Не то чтобы она забыла, просто ее сейчас больше заботил Джек. Их шабаш планировался в лесу за кладбищем, у цветущего кизила. Мэг должна была принести осмол для костра. Уитни было дано задание приготовить мешочки с травами, чтобы развесить их на дереве в качестве подарка для Бога и Богини. А Челси должна была придумать, как украсить майское дерево. Джилли отвечала за угощение, которое они должны были разделить с богами.

Отец убьет ее, если она покинет дом.

Ее взгляд остановился на маленькой керамической вазе, которая когда-то принадлежала матери. В ней стояли веточки ивы, но без воды, и лежала пробирка с атропином, которую Джиллиан вынесла из лаборатории.

— В одиннадцать, — сказала она в трубку. — Встретимся на месте.


Они напали сзади. Не успел Джек выйти из крошечного пятачка света, который отбрасывал висящий над дверью фонарь, как его схватили, заломили руки и стали бить по ребрам, в живот, по лицу. Во рту появился металлический привкус, рот наполнился кровью. Он выплюнул ее в нападавших. Он пытался разглядеть их, но у всех были натянуты на глаза вязаные шапочки, а лица замотаны шарфами до самого носа. Единственное, что смог запомнить Джек, — это море черного, чьи-то руки и накатывающие волны злости.


Эдди причесалась, брызнула духами на запястья, колени и пупок. Джека долго не было, даже странно. Время от времени она слышала грохот. Если это еноты, то их там не счесть.

Она подошла к окну спальни и отдернула тонкую занавеску. Для восьми вечера было слишком темно, и сначала она вообще не увидела Джека. Потом в желтом луче света, который отбрасывал фонарь на крыльце, показалась нога. Локоть. И наконец мужчина, одетый в черное, руки в крови.

— Джек! — задохнулась она и потянулась за ружьем, которое хранила под кроватью.

Эдди воспользовалась им лишь однажды: чтобы застрелить бешеного енота, который разгуливал по двору, где играла Хло. Она зарядила ружье, поспешила вниз, рывком распахнула входную дверь и выстрелила в ночное небо. Нападавшие обернулись на звук и врассыпную бросились в лес за домом.

На земле бесформенной кучей неподвижно лежал Джек.

Эдди отшвырнула ружье, кинулась к нему и осторожно перевернула.

«Боже мой, — подумала она. — Что они с тобой сделали?»

Джек закашлялся, его губы растянулись в улыбке, обнажая окровавленные зубы. Он попытался сесть, болезненно морщась от прикосновений Эдди.

— Нет! — сквозь зубы произнес он единственное слово, но от него померкли звезды. — Не-е-ет!

Его крик примял молодую траву, растущую вдоль подъездной аллеи, и разогнал сиреневые облака. От его крика вздрогнула луна.

— Джек! — попыталась успокоить его Эдди.

Но крик становился все громче, пока не накрыл Сейлем-Фоллз словно колпаком, и люди, живущие на противоположном конце городка, вынуждены были закрыть окна, в которые залетал теплый ночной ветерок, чтобы не слышать этого вопля боли.


Меньше всего Джилли хотела отравиться. В конце концов в четверть девятого она зашла в Интернет в надежде найти правильную дозировку атропина. Всем известно, что сейчас с помощью Всемирной паутины можно собрать даже бомбу. Пара пустяков найти дозу галлюциногена, от которой можно заторчать.

Пока загружались страницы, она красила ногти — каждый очень медленно, чтобы иметь возможность просматривать ссылки одну за другой в поисках специальных журналов, где бы упоминались белладонна и сульфат атропина. Наконец она набрела на сайт, где была приведена дозировка для взрослых. В таблетках по 5 миллиграммов. Чтобы расширились зрачки — 1/50,000 грана.[v] Чтобы поймать кайф — от 1/20 до 1/100 грана.

Джилли нахмурилась. Большой диапазон. Если ей самой нужно 1/20 грана, то Уитни, которая намного субтильнее, хватит и 1/100?

Вновь зазвонил телефон.

— Джилли, — раздался голос отца, — я просто хотел удостовериться, что ты дома.

— Ты хочешь сказать, проверить меня?

— Не сердись, дорогая. Ты же понимаешь, почему я беспокоюсь. Ее сердце бешено забилось в груди.

— Разве ты не на пробежке?

— Только что закончил, скоро буду дома.

Что же делать, если он придет, а ее не будет дома?

— Честно признаться, — сказала Джилли, — я рада, что ты позвонил. Мэгги спрашивает, не могу ли я переночевать у нее.

— Не думаю, что это хорошая идея, Джилли, учитывая, что сейчас происходит.

— Папочка, пожалуйста! Ее мама повезет нас на десятичасовой сеанс в кино. Какой дурак на меня нападет, если я буду рядом с женой детектива? — Отец ничего не ответил, и Джилли продолжала дожимать: — Миссис Сакстон тоже говорит, что я могу у них переночевать. Если ты, конечно, не против.

Джиллиан и сама удивилась, как легко у нее получается лгать. Она будет праздновать Белтайн, пусть хоть камни падают с неба или даже сам Амос Дункан!

Она почувствовала, что решимость отца дала едва заметную трещину. Отец Мэг был полицейским, а с ее матерью они были знакомы всю жизнь. Джиллиан будет безопаснее у Сакстонов, чем в собственном доме.

— Ладно, — сдался Амос. — Но я хочу, чтобы ты мне позвонила, когда вы вернетесь из кино. В любое время.

— Обещаю. Я люблю тебя, папочка.

— Я тебя тоже.

Еще долго после того, как повесила трубку, Джиллиан смотрела на телефон и улыбалась. Оказывается, плести паутину интриг — плевое дело.

Она выключила компьютер и отправилась в кухню. Выход астрального тела из физического станет ее подарком шабашу на Белтайн. И чем неожиданнее подарок, тем большим будет эффект. Джиллиан взболтала в термосе чай со льдом и еще раз взвесила в руке пробирку.

«Смелость».

Она плеснула капельку в чай и сунула в термос палец, чтобы попробовать на вкус. Ничего, обычный чай, может, только чуточку горчит. 1/20 или 1/100? Джиллиан пожала плечами, вылила в термос содержимое пробирки и закрутила крышку.


Джек проснулся и обнаружил рядом с собой свернувшуюся клубочком Эдди. В руке она сжимала тряпку, от которой на одеяле осталось мокрое пятно в форме колокола. Он приподнялся на локте, поморщившись от боли в ребрах, и коснулся ее щеки. Эдди не шелохнулась, и он осторожно поднялся с кровати.

Как бы сложилась его жизнь, если бы Эдди была рядом с ним во время всего этого кошмара в Лойал? Что, если бы она каждый вторник приезжала к нему, когда в зале для свиданий заключенные встречались со своими посетителями за длинными складными столами под неусыпным контролем надзирателей? Что, если бы Эдди ждала его дома?

Он бродил по погруженному в темноту дому, отчаянно желая сделать для нее хоть толику того, что она сделала для него. Благодаря Эдди он перестал безостановочно размышлять над собственными ошибками. Он запер их в ящик и плотно закрыл крышку. Однако Эдди… Она ежедневно копалась в своем ящике, вытаскивая на свет божий, словно фамильные ценности, воспоминания, несмотря на то что сердце ее разрывалось от боли.

Он поймал себя на том, что стоит перед дверью в комнату Хло.

За считанные минуты он сдернул с кровати простыни и пододеяльник, сорвал со стены плакаты. Собрал игрушки Хло в ящик, который нашел в чулане. Может, если он уберет постоянное напоминание о невосполнимой потере, Эдди станет чаще смотреть вперед, а не оглядываться назад?

— Что, черт побери, ты делаешь?

Эдди трясло, как от удара.

— Убираю. Я подумал, что если ты не будешь видеть эти вещи каждый день, то…

— То у меня перед глазами не будет возникать ее лицо, когда я просыпаюсь по утрам? Как будто я не помню ее, как вечернюю молитву! Неужели ты считаешь, что мне нужно увидеть… заколки, чтобы вспомнить единственного человека, которого я люблю больше всего на свете?

— Любила, — негромко поправил Джек.

— Если ее здесь больше нет, это еще не конец.

Эдди опустилась на разбросанные простыни, утонув в них, как в лепестках тюльпана.

— Эдди, я не хотел тебя обидеть. Если для тебя наши отношения что-то значат…

Она повернулась к нему.

— Ты никогда — слышишь, никогда! — не займешь место моей дочери.

Джек отшатнулся. Ее слова ранили больнее любого удара, который ему нанесли сегодня вечером. Он смотрел, как она, склонившись, подносит простыни к лицу.

— Что ты сделал? — спросила она, поднимая заплаканные глаза.

— С чем?

— С ее запахом. С запахом Хло. — Эдди зарылась лицом в постельное белье. — Он был здесь… еще сегодня утром… а сейчас исчез.

— Дорогая, — мягко ответил Джек. — Эти простыни не пахнут Хло. Уже давно.

Эдди сжала ткань в кулаке.

— Уходи, — всхлипнула она и отвернулась.

Джек тихонько закрыл за собою дверь.


«Петушиный плевок», насколько помнили завсегдатаи, никогда не имел ничего общего ни с петухами, ни с плевками, но некоторые старожилы утверждали, что этот бар, спрятавшийся в самом дальнем уголке городка, раньше был пристанищем Рыцарей Колумба, католического движения, а позже — баптистской церковью. Сейчас это было темное уединенное место, где человек мог заливать свое горе или наливаться виски, что одно и то же.

Рой Пибоди закрыл глаза, когда приятное тепло потекло в живот. После нескольких недель неусыпного контроля дочери и пристального внимания со стороны Джека Сент-Брайда он снова оказался в баре. Он был здесь один, за исключением хозяина бара Марлона, который до скрипа натирал бокалы. В отличие от многих барменов — а Рой повидал их немало — Марлон обладал удивительным талантом хранить молчание, давая посетителю возможность насладиться напитком. По правде сказать, Рой в этом баре, где никто ничего плохого, черт возьми, от него не ожидал, чувствовал себя уютнее, чем дома.

Когда дверь в «Петушиный плевок» распахнулась, Рой с Марлоном удивленно подняли головы. Люди в Сейлем-Фоллз редко пили в десять вечера в будний день, и Рой испытал укол обиды, что ему придется разделить этот восхитительный момент с кем-то еще.

Трудно сказать, кто больше опешил, Рой или Джек.

— Что вы здесь делаете?

— А на что это похоже? — скривился Рой. — Давай, черт подери, беги и расскажи все моей дочери!

Но Джек тяжело опустился на высокий табурет рядом с ним.

— Мне то же, что и ему, — попросил он Марлона.

Словно печать одобрения, перед ним с глухим стуком поставили виски. Делая первый большой глоток, Джек чувствовал на себе взгляд Роя.

— Так и будете таращиться на меня?

— Не думал, что ты умеешь пить, — признался Рой.

Джек негромко засмеялся.

— Многие производят обманчивое впечатление.

Рой кивнул, соглашаясь.

— Ты дерьмово выглядишь.

— Большое спасибо.

Старик протянул руку и осторожно коснулся ссадины над глазом Джека.

— Врезался в стену?

Джек искоса взглянул на него.

— А вы попиваете лимонад?

Рой не спешил с ответом.

— Насколько я понимаю, Эдди знает, что ты тут.

— Равно как и то, что вы здесь.

— Сент-Брайд, я же предупреждал: если ты разобьешь ей сердце…

— А если она разобьет мое, Рой? — с горечью поинтересовался Джек. — Что ты тогда со мной сделаешь? — решил он отбросить формальности и перейти на ты.

Рой посмотрел на глубокие морщины вокруг рта Джека и увидел в его лице что-то до боли знакомое.

— Я угощу тебя выпивкой, — ответил он.


Однажды в лагере скаутов Джиллиан разжигала костер. Пока остальные девочки занимались приготовлением традиционного угощения и пели лагерную песню «Кумбайя», Джиллиан поддерживала огонь: подбрасывала в него палочки и сосновые иголки, какие-то шнурки, кусочки хлеба и даже отправила туда отвратительную жабу. Ее завораживала ненасытность огня. Она смотрела на пламя и думала: «У меня нет сердца. Внутри меня огонь».

Сегодня костер был меньше… или это она выросла. Они стояли у костра, держась за руки. Но они больше не были Джиллиан, Челси, Уитни и Мэг. Они стали богинями, теперь они были шабашем. И она — их верховной жрицей.

Ветер, от которого веяло весной, скользил между ногами Джиллиан, словно любовник. Ветер был ее единственной одеждой, все остальное было кучкой сложено под деревом. Когда она сказала, что хочет быть абсолютно чистой, остальные удивились. Но потом Уитни все же сбросила рубашку. Челси осталась в одном бюстгальтере и трусиках. Только стеснительная Мэг была полностью одета.

Джилли встретилась взглядом с подругами. Чувствуют ли они то же самое? Ее тело никогда еще не пело, как сегодня. Она откинула голову назад, обращаясь к ночному небу:

— Стражи сторожевых башен на востоке, где рождаются солнце, луна и звезды, я взываю к вам и призываю явиться!

Слова всплывали сами, исходили из самого сердца, и впервые Джиллиан поняла, что означают слова Света Звезды о силе создавать собственные заклинания.

— Ласкайте нашу кожу, словно шепот. Явите нам видение, научите танцевать. Будьте благословенны!

Остальные тихонько раскачивались.

— Будьте благословенны! — повторяли они.

Уитни подняла разгоряченное лицо.

— Стражи сторожевых башен на юге, страстные и горячие, взываю к вам и призываю явиться! Разделите с нами ваш жар, зажгите нас изнутри. Будьте благословенны!

— Будьте благословенны!

— Стражи сторожевых башен на западе, — продолжала Челси, — кровь земли, взываю к вам и призываю явиться! Да пребудет с нами ваша тайна! Будьте благословенны!

— Будьте благословенны!

Наконец заговорила Мэг:

— Стражи сторожевых башен на севере, ночь холодного волшебства, взываю к вам и призываю явиться! Погрузите нас в свои недра, даруйте силу земли и камня. Будьте благословенны!

— Будьте благословенны!

— Духи, — воззвала Джиллиан, — идите танцевать с нами, когда мы размотаем ленты, пойте с нами, когда мы разожжем костер. Заберите нас в страну без слов. Сделайте эту ночь волшебной… Будьте благословенны!

— Будьте благословенны!

Она опустилась на колени у алтаря, ее грудь раскачивалась, и коснулась курильницы, воды, земли, а затем сунула руку в огонь.

— Изгоняю всю скверну из духа и плоти. Да будет так!

Она трижды очертила круг — землей и водой, ладаном и наконец собственной аурой. Потом улыбнулась.

— Круг совершенен.

Джиллиан коснулась ветки кизила, и дождь белых лепестков обрушился ей на плечи. Она подняла руки, в свете луны ее стройное тело казалось голубоватым.

— Мать Богиня, Королева ночи, Бог Отец, Властелин дня, мы празднуем ваше воссоединение. Примите эти дары.

Из фирменного пакета она достала мешочки с травами, которые приобрела в «Ведьминой лавке». Всего их было двадцать, все сшила Уитни.

— Теперь ты, — велела Джиллиан и протянула мешочки подруге.

Уитни повесила мешочек цвета кумача на ветку. Потом полезла в пакет и отдала оставшиеся мешочки подругам, которые принялись украшать дерево. Их дары мерцали в буйном цвете кизила — целая радуга подношений.

— Ой! — воскликнула Уитни, подскочив. — Я укололась о ветку.

— Видишь, именно поэтому нужна одежда, — сказала Мэг.

Челси опустилась на землю.

— Оставим вопросы наготы. Сдается мне, что веселиться будут только Бог с Богиней.

— Ты это о чем?

— Белтайн же пронизан сексом, верно? Но я не вижу поблизости принца Фредди-младшего. Не обижайся, Джилли, но у тебя нет нужного приспособления.

Джиллиан обернулась.

— А у этого чокнутого Томаса Макфи есть?

Челси зарделась.

— Он не такой…

— Правда? Тогда расскажи нам, какой же он. Ты столько времени проводишь с ним, что я начала думать: ты приведешь его с собой. Именно так нужно поступать, когда дрессируешь щенка, верно? Не спускать с него глаз?

— Джилли… — одернула ее Мэг.

— Давайте вызовем мужчину, — предложила Уитни. — Мы просто завидуем. Правда, Джилли?

Но Джиллиан молчала. Подружки переглянулись, не зная, как поступить, что сказать.

— Мы никогда не сойдемся во взглядах на то, кого вызывать, — поспешно продолжила Уитни. — Я, например, люблю рыжеволосых, а Мэг нравятся коренастые парни с бычьими шеями.

— Итальянцы, — поправила Мэг. — И они не коренастые.

Наконец Джиллиан улыбнулась. Остальные пытались этого не показывать, но в душе вздохнули с облегчением. Это была Джилли, которую они знали, Джилли, которую любили.

— Может быть, если мы будем хорошими ведьмочками, Бог с Богиней преподнесут нам подарок.

Она подошла к сосне, растущей рядом с кизилом. Одному богу известно как, но Челси удалось прицепить длинные ленты на ветки метрах в трех над землей. Джиллиан взяла серебристую ленту и провела ею по груди, животу, бедрам, потом изогнула спину. Остальные зачарованно смотрели на нее. Вызывать духа — это одно, но совсем другое дело видеть, как подруга превращается в сирену, словно делала подобное сотни раз.

— Сейчас, — негромко произнесла Джилли, — будем праздновать.


Эдди проснулась. Ее щека лежала на подушке Хло. Было так приятно видеть лицо дочери, ее развевающие волосы… Она коснулась рукой ветхого белья, представляя, что под ее пальцами нежная кожа Хло.

«Это не она».

Она настолько явственно услышала эти слова, как будто Джек произнес их вслух. Мысль — словно граната, несущая разрушения. Еще больше злило то, что он не шел из головы, хотя она упорно пыталась думать о Хло. Она старалась, чтобы эти воспоминания всплыли на поверхность, но перед глазами стояли лишь последние события: Джек, обнимающий ее за талию; Джек, поднимающий голову, когда режет перец на кухне; Джек, медленно растягивающий губы в улыбке. Правда заключалась в том, что — хотя в такое трудно было поверить! — Эдди сама не понимала, как это произошло, но она больше не представляла свою жизнь без Джека. В отличие от жизни без Хло.

Расстроенная, она бросила белье на кровать и вышла из комнаты. Внизу она автоматически коснулась висевшей на стене маленькой фотографии Хло — она так поступала каждый раз, когда поднималась или спускалась по лестнице, словно прикасалась к мезузе.[vi]

И в этот момент она поняла, что сказала неправду.

Возможно, Джек никогда не заменит ей Хло. Но — видит Господь! — он важен для нее, как и дочь.

Эдди опустилась на нижнюю ступеньку и уткнулась лбом в колени. У нее забирали последнего человека, которого она любила. И сейчас, когда ей выпал второй шанс, она должна крепко ухватиться за него, обеими руками.

— Я люблю его, — пробормотала она, и слова зазвенели, будто пригоршня новеньких монет. — Люблю его. Люблю.

Эдди резко встала. У нее закружилась голова и все занемело, как у ракового больного, которому только что сообщили, что болезнь отступила. В некотором смысле это было то же самое: узнать, что сердце, которое она считала безвозвратно разбитым, каким-то образом ожило. Она глубоко вздохнула и ощутила его: каждая частичка ее души, которая опустела после смерти Хло, теперь была наполнена мыслями о Джеке.

Она должна его найти. Должна извиниться. Эдди сунула ноги в сабо, накинула куртку. Она была уже на полпути к двери, когда остановилась. Потом со смирением человека, приговоренного к газовой камере, она поднялась по лестнице.

В комнате Хло она собрала постель и сложила ее в тугой сверток. Она несла его перед собой, вспоминая, каково это — держать младенца на руках и носить по ночам, успокаивая колики. Она положила простыни и наволочки в стиральную машину, добавила порошок и повернула ручку.

Из недр стиралки пахнуло свежестью «Тайда».

— Прощай, — прошептала Эдди.


Амос Дункан не мог заснуть.

Он сел на кровати и включил свет — бессонница в конце концов взяла верх. Он знал, что ведет себя смешно. Он чересчур опекает свою дочь. Неоднократно он слышал, как местные кумушки судачили о том, какое несчастье, что он не женился второй раз, хотя бы ради Джиллиан. Но Амос не встречал женщины, которая значила бы для него больше, чем дочь. Разве это трагедия?

На часах одиннадцать вечера. Фильм, который она собиралась смотреть, скорее всего, закончится через полчаса. Джилли разумнее было остаться ночевать у Сакстонов, потому что кинотеатр, как и все остальное, находился в противоположном конце города. К тому же Чарли, вероятнее всего, спит с пистолетом под подушкой. Насколько знал Амос, его жена тоже. И даже такой идиот, как Джек Сент-Брайд, не станет связываться с семьей детектива.

Джиллиан в надежных руках.

И все же в половине двенадцатого Амос оделся и поехал к дому Сакстонов, чтобы забрать дочь домой.


Джек трижды пытался вытереть рот ладонью, но каждый раз промахивался. Он рассмеялся. Хохот перерос в икоту, и ему пришлось сделать еще один большой глоток виски, чтобы унять спазм. Но когда он перестал икать, то уже не смог вспомнить, что же его рассмешило. Он откинулся на стуле и с прискорбием обнаружил, что спинки у стула нет. Следующее, что Джек помнил: он смотрит в потолок, вытянувшись на полу.

— Рой! — заорал он, хотя тот сидел рядом. — Рой, кажется, я напился.

Марлон хмыкнул.

— Чертов Эйнштейн, — пробормотал он.

Джек попутался встать — эта попытка была достойна похвалы, потому что он не чувствовал ног ниже колен, — подтянулся, ухватившись за стул Роя, и поднялся. Заглянул в пустой бокал из-под виски.

— Еще по одной, — велел он, двигая бокал к Марлону, но того за стойкой бара не оказалось.

Повернув голову, он увидел, что бармен стоит рядом с Роем, который повалился на бар и захрапел. Джек, наверное, испугался бы… если бы был в состоянии хоть что-то соображать.

— Давай п-помогу! — пьяно настаивал Джек.

Но как только он встал, комната закружилась, словно подхваченная торнадо, и он бессильно опустился снова на стул.

Марлон покачал головой.

— После пятой нужно было остановиться.

Джек кивнул. Голова была словно чугунная.

— Точно!

Марлон закатил глаза и взвалил Роя на спину.

— Куда вы его? — закричал Джек.

— Успокойся, приятель. Рой провел здесь не одну ночь.

Бармен исчез в соседней комнатке размером с чулан. Джек слышал, как он чем-то громыхал там, стараясь уложить бесчувственного Роя на раскладушку.

— Пойду-ка я домой, — сказал Джек, когда Марлон снова появился. — Только мне идти некуда.

— Рой только что занял единственную в баре раскладушку. Прости, приятель.

Он вгляделся в Джека, пытаясь оценить, насколько тот пьян, и решил, что пьян вдребезги.

— Дай-ка ключи от машины.

— У меня нет машины.

Бармен удовлетворенно кивнул.

— Отлично. В какую еще неприятность ты в состоянии попасть, если пойдешь пешком?

Джек, пошатываясь, встал со стула.

— Неприятности, — ответил он, — мое второе имя.


Чарли открыл дверь в халате.

— Может быть, ты и самый богатый в этом городке, Дункан, но это не означает, что вся полиция у тебя в услужении. Что бы ни произошло, оно может подождать до завтра.

Он хотел было закрыть дверь, но Амос его остановил.

— Ради бога, Чарли! Я просто приехал забрать дочь. Они еще не вернулись, я правильно понял?

— Что, черт возьми, ты несешь?

Абсолютное спокойствие в голосе Чарли напугало Амоса до глубины души. Но на Чарли давит должность, он обязан скрывать свои истинные чувства.

— Мэг пригласила ее в кино. Твоя жена… она поехала с ними.

— Моя жена спит наверху, — ответил Чарли. — Мэг сказала, что переночует у вас.

— Чарли…

Но он уже отошел от двери и потянулся за рацией. Амос вошел в прихожую. Их встревоженные взгляды встретились.

— Говорит Сакстон, — сказал детектив дежурному. — У нас проблема.


Уэс ехал в патрульной машине, испытывая непреодолимое желание глотнуть кофе, когда рация ожила. Пропали две — возможно, четыре — девочки. Они могут быть где угодно. Господи, что угодно могло случиться, если в городе насильник!

Он включил мигалку и медленно, двадцать километров в час, принялся объезжать задворки Сейлем-Фоллз. Дежурный вызовет подмогу, но в настоящий момент город патрулировали всего трое полицейских. Если Уэс раньше других обнаружит девочек, у него появится отличный шанс добиться повышения.

Он завернул за угол «Петушиного плевка», когда увидел, что вдоль дороги кто-то движется. Неужели бешеный енот? Полиция постоянно их отстреливала. Да нет, этот слишком большой для енота. Олень?

Уэс развернул машину, чтобы в голубом свете фар разглядеть движущееся существо.

— Будь я проклят! — негромко выругался он и остановился.


Джек удивлялся, как его ногам удается так ловко сменять друг друга. Прибавьте к этому тот зловещий факт, что луна напоминала узкий кошачий глаз, а весь мир выглядел странно. Он едва переставлял ноги по дороге, ведущей в Сейлем-Фоллз, спотыкался, но ему удавалось удержаться и не упасть лицом в землю.

Потом он обнаружил, что его преследует машина. Ее фары напоминали волчьи глаза — желтые и чуть вытянутые вверх.

Джек попытался идти быстрее и постоянно оглядывался через плечо.

Неужели те, кто избил его, пришли, чтобы его прикончить? Если его убьют, никто даже не заметит…

Тяжело дыша, он обернулся и увидел, что за рулем мужчина. Джек находился слишком далеко, у него кружилась голова, так что лица водителя он не разглядел, но, похоже, у него были темные волосы или… черная вязаная шапочка на голове.

Черт, машина прибавила скорости! Джек чувствовал, как рев мотора отдается у него в мозгу, горло сдавил страх.

«Меня сейчас собьют!»

Он испугался, запаниковал и побежал через дорогу, стараясь отделаться от преследователя. Он споткнулся, ударил рукой по капоту машины, когда пытался сохранить равновесие, и стал продираться по дорожке между двух зданий.

Он выбежал на другой улице и попробовал унять дрожь, когда весь город вспыхнул огнями, как будто НЛО испускал лучи, готовясь к приземлению. В глаза Джека ударил свет неоновых вывесок магазинов и их отражение на тротуаре. Охваченный благоговением — какая красотища! — он в изумлении стоял посреди дороги, овершенно забыв, что только что находился на волосок от смерти.

Внезапно в метре от него остановилась полицейская машина. Ему пришлось поднять вверх руку, чтобы не слепил свет.

— Эй, — окликнул его Уэс Куртманш, — ты как?

Это простое проявление участия заставило Джека понять: что-то не так. Если бы Уэс был последним человеком на земле, он бы в лепешку разбился, чтобы дать понять Джеку, что ему здесь не рады. Весь город хочет, чтобы он уехал. Полицейскому нетрудно застрелить человека и сказать, что это была самооборона. Неужели его Уэс бил его сегодня вечером? И гнался за ним на машине? С одной лишь мыслью — оказаться как можно дальше от него! — Джек бежал по полю, которое расстилалось за улицей, а потом по тропинке, где не мог проехать автомобиль.


Джек слышал, как выругался Уэс, слышал топот по тротуару, когда он пытался его догнать. Джек нырнул в лес, простиравшийся за городским кладбищем, надеясь, что в темноте полицейский его потеряет. А закончилось тем, что сам поранился: споткнулся о торчащий корень и поцарапал ладони, порез над глазом снова стал кровоточить, ветка хлестнула его по лицу и поцарапала до крови. Несмотря на все это, Джек, который все-таки занимался спортом, с легкостью обогнал Уэса. Он бежал минут пять, пока не удостоверился, что уже в безопасности, и стал пробираться по лесу, не зная, где находится и как вернуться в город.

Он остановился перевести дыхание и собраться с мыслями, когда услышал смех. Тут же нахлынули воспоминания о древнегреческих мифах, которые он пересказывал в Уэстонбруке, об Аполлоне, преследующем Дафну, и об Артемиде, бегущей с луком. И тут, будто во сне, он увидел саму Богиню: белая кожа отливала серебром между деревьями, она бежала по воздуху, и ее волосы развевались подобно стягу. Джек смутился: она была нагая, как нимфа, и влекла его песнями, словно сирена.

Внезапно он понял, что их четверо, что кто-то из них одет, кто-то раздет, а девочка, от которой он не мог отвести взгляд, зовет его по имени.


Сначала Чарли услышал всхлипывания.

За время работы в полиции он понаслушался всякого. Надеешься, что это животное, у которого лапа застряла в раздвоенной ветке, а потом оказывается, что это человек и все гораздо трагичнее. Он заставил себя остановиться и прислушаться, а потом бросился на юг.

Оранжевая куртка Мэг маячила, как флаг, и с энергией, о которой в себе даже не подозревал, Чарли припустил еще быстрее. У ворот городского кладбища жались друг к другу четыре девочки. Их волосы разметались, и любой, увидев их в людном месте, испугался бы, но Чарли сразу заметил, что все целы, и мысленно вздохнул с облегчением.

Мэг, Уитни и Челси обступили плачущую Джиллиан. Они обнимали и успокаивали ее, но она была безутешна. Откровенно признаться, Чарли лишь однажды доводилось видеть такое горе — когда пришлось сообщить выжившей в автомобильной аварии матери, что ее двухлетнему малышу не так повезло, как ей.

Мэг увидела отца.

— Папочка! — закричала она и бросилась к нему в объятия.

— Тихо, Мэгги, дорогая, все будет хорошо. — В обнимку с дочерью он подошел к Джиллиан. — Что случилось?

Но все четверо молчали.

Чарли присел на корточки рядом с Джиллиан.

— Дорогая… — начал он. Его внимательный взгляд тут же отметил кровь на рубашке и беспорядочно застегнутые пуговицы. — С тобой все в порядке?

Она подняла лицо, бледное и заплаканное, словно покрытое паутинкой шрамов. Чувствовалось, что у нее комок стоит в горле. Губы Джилли искривились, когда она с трудом произнесла:

— Это… был… он.

Чарли напрягся.

— Кто, милая?

— Он изнасиловал меня, — всхлипнула Джиллиан. Слова ударили наотмашь. — Джек Сент-Брайд.

Часть II

У Джека пластырь разглядев,

Джил звонко хохотала,

За это мать, рассвирепев,

Девчонку отхлестала.[vii]

Пусть каждый из вас скажет свое последнее слово. И я явлюсь к вам под покровом ночи, и наступит окончательная расплата, от которой вас бросит в дрожь.

Суровое испытание

1 мая 2000 года

Сейлем-Фоллз,

Нью-Хэмпшир

Ее заставили встать на бумагу, чтобы собрать с одежды частички грязи и листья из леса. Джиллиан не сводила глаз с некогда белой рубашки, которая стала ужасно грязной.

Врач, к счастью, оказалась женщиной. Она спросила, сколько Джилли лет, какой у нее рост, вес, дату последних месячных и взяла мазок. Она поинтересовалась, были ли у Джиллиан операции, лежала ли она когда-нибудь в больнице, подвергалась ли раньше сексуальному насилию. Потом она спросила, куда именно в нее пошли, чтобы знать, где искать улики. Джиллиан непонимающе смотрела на врача.

— Вагинально, орально, анально, — объяснила доктор.

Джиллиан не помнила, что отвечала. Она почувствовала, как вокруг нее образуется стальной кокон, который мешает слышать окружающих и быстро двигаться. Она представила, как кокон становится все толще, пока однажды не треснет, а внутри окажется одна пыль.

— Мой отец здесь?

— Скоро приедет. Ты как?

Врач мягко улыбнулась и отложила историю болезни, в которой делала записи. Джиллиан заметила небрежно написанные сверху слова «Пациентка заявляет об изнасиловании» и вздрогнула.

Потом расстегнула рубашку.

— Носки, — шепотом взмолилась она. — Можно я не буду их снимать?

Врач кивнула. Она осмотрела пятна крови на рубашке и аккуратно положила ее в бумажный пакет, который должен был отправиться на экспертизу. Белье Джиллиан, желтые трусики с надписью «пятница», хотя сегодня была не пятница, оказались в отдельном пакете. Напоследок она свернула бумагу, на которой стояла Джиллиан, и положила ее в очередной пакет.

Джилли стояла, как лошадь на аукционном помосте. Врач медленно обошла вокруг нее.

— Я ищу порезы и синяки, — объяснила она, наклоняясь, чтобы получше рассмотреть отметину на бедре. — Это откуда?

— Брила ноги, — пробормотала Джиллиан.

Врач указала на синяк на запястье.

— А это?

— Не знаю.

Из ящика доктор достала фотоаппарат и сделала снимок. Джиллиан подумала о порезах на ступнях, о шрамах, которые никто не видел. Потом ее попросили лечь на смотровое кресло. Она тяжело сглотнула и сжала бедра, когда подошла врач.

— Вы же не станете…

— Пока нет. — Доктор выключила свет, вспыхнула сине-фиолетовая лампа. — Это всего лишь черная лампа, лампа Вуда.

Она поднесла ее к рукам Джиллиан, к груди, принялась водить ею вдоль тела.

Ее плечи, живот и бедра красиво озарялись фиолетовым светом. По совету врача она расслабила мышцы ног, чтобы можно было их раздвинуть. Лампа перемещалась вверх-вниз.

— Есть!

На внутренней стороне бедра чужеродным зеленым светом засветилось пятно в форме перчинки.

— Это что? — спросила Джиллиан.

Врач подняла голову.

— Скорее всего, засохшая сперма.


Испуганный Дункан ворвался в больницу и сразу же направился к посту медсестры отделения первой помощи.

— Моя дочь… Где моя дочь?

Медсестра не успела ответить, как ему на плечо легла рука Чарли Сакстона, его старого приятеля.

— Амос, все в порядке. Она здесь, ей оказывают помощь.

При этих словах здоровяк Дункан побледнел, его лицо перекосилось.

— Я должен ее видеть! — заявил он, направляясь к вращающимся дверям отделения.

— Не сейчас, Амос. Боже, подумай только, что ей пришлось пережить! Меньше всего ей сейчас нужно, чтобы ты ввалился в кабинет, когда ее осматривает врач.

— Осматривает врач? Ты намекаешь, что кто-то тыкает в нее разными инструментами?

— Для анализа ДНК. Если ты хочешь, чтобы я поймал этого сукина сына, мне нужны доказательства.

Амос медленно повернулся.

— Ты прав, — прохрипел он, хотя совсем не одобрял саму идею. — Ты прав.

Он позволил Чарли усадить себя на стул, стоящий напротив двери, из-за которой должна была выйти Джиллиан. Он сидел, зажав руки между коленями, и раскачивался из стороны в сторону.

— Я его кастрирую, — негромко пригрозил Амос, но его тон совершенно не вязался с выражением лица.

Потом вышла Джилли с молодой женщиной-врачом, которая несла несколько пакетов с уликами. Амос взглянул на дочь и почувствовал, как внутри все сжалось. В душе нарастала тревога, он не мог больше просто сидеть на стуле.

— Папочка… — прошептала Джиллиан.

Они долго смотрели друг на друга, словно вели молчаливый диалог. Потом Джилли бросилась в отцовские объятия, зарылась лицом ему в рубашку и заплакала.

— Я здесь, — утешал он ее. — Я здесь, Джилли.

Она подняла заплаканное лицо.

— Папочка, я…

Амос приложил палец к ее губам и нежно улыбнулся.

— Ничего не говори, милая. Ни словечка.


Эд Абрамс и Том О'Нил отвезли своих рыдающих дочерей домой и вернулись в больницу, чтобы поддержать Амоса Дункана. Теперь, когда Джиллиан осмотрели, Чарли мог начинать расследование. Им ничего не оставалось делать, кроме как вернуться домой.

Они шли по коридору отделения первой помощи.

— Боже, какой позор! — угрюмо заметил Эд.

Они вышли в ночь, теплую и пьянящую, как шелк. Словно по молчаливой договоренности, они остановились у обочины дороги.

— Ты же не думаешь… — начал Том и покачал головой.

— Что он нас видел? — закончил за него Эд. — Господи, Том! Я думаю об этом с той самой минуты, как Чарли рассказал, что произошло.

— Было темно. И мы все были в черном.

Эд пожал плечами.

— Кто знает, на чем он сосредоточился, когда мы его избивали. Может, таким способом он решил нам отомстить?

— Ему удалось. — Том принялся раскачиваться на каблуках. — Думаешь, следует рассказать Чарли?

— А что это изменит? — Эд отвел глаза. — Думаю… думаю, лучше пусть это останется между нами. Так бы и Амос сказал.

— Если бы я знал, что это как-то отразится на моей дочери, я бы скорее застрелился, — пробормотал Том. — Должно быть, эта мысль его убивает.

Эд кивнул.

— Именно поэтому он уничтожит Джека Сент-Брайда.

Чарли постучал в дверь больничной комнаты отдыха, прежде чем войти. Амос попросил несколько минут, чтобы побыть с дочерью наедине, и Чарли не смог ему отказать. Сейчас они сидели, прижавшись друг к другу и крепко держась за руки.

— Джиллиан, ты готова?

Когда она встретилась взглядом с Чарли, ее глаза абсолютно ничего не выражали.

— Да, — прошептала она.

Чарли сел.

— Ты должна мне все рассказать, — мягко сказал он. Потом бросил быстрый взгляд на Амоса и добавил: — Впрочем, этот разговор может подождать до завтра.

— Она хочет поскорее с этим закончить, — ответил Амос.

— Я вынужден просить тебя оставить нас одних.

— Нет! — воскликнула Джиллиан, цепляясь за руку отца. — Пусть он останется!

Чарли взглянул на нее и увидел перед собой не несчастного подростка, а десятилетнюю девочку, которая играет в «Царя горы» у него на заднем дворе.

— Конечно, — согласился он, хотя не сомневался, что для Амоса эта беседа будет не из приятных. Черт, на месте отца он бы не хотел слышать всех «красочных» подробностей, которые откроются!

Чарли достал из кармана диктофон и поставил его на стол.

— Джиллиан, — попросил он, — расскажи мне, что произошло сегодня ночью.


Джек вошел в закусочную, открыв дверь ключом, который несколькими неделями раньше дала ему Эдди. Он не переставал удивляться, как мог совершить такую глупость. По доброй воле подойти к тем девочкам, вместо того чтобы бежать от них куда глаза глядят… Что ж, единственное оправдание — это то, что за свои тридцать лет он еще никогда так отвратительно себя не чувствовал. От него несло спиртным. Голова гудела, царапина на щеке саднила. Глаз, в который ему засветили, заплыл. Было ощущение, что рот набит войлоком. В довершение ко всему Джек с горечью осознал, что в настоящий момент у него нет дома. Больше всего на свете ему хотелось перевести часы на двадцать четыре часа назад и иметь возможность обдумать свои поступки.

Он решил пойти в зал, вместо того чтобы подняться в квартиру Роя. Он осторожно пробирался в темноте мимо громадной спящей железной печи, стола с подогревом и рядов консервированных продуктов. Толкнув вращающиеся двери бара, он увидел спящую за одним из столиков Эдди.

Джек благоговейно опустился рядом с ней на колени. Ее ресницы отбрасывали похожую на паутину тень, уголки рта опущены. Она была очень красива, хотя если бы он об этом сказал, Эдди никогда бы не поверила. От его прикосновения она вздрогнула и ударилась лбом о пластиковый стол.

— Боже, прости меня… Прости меня, Эдди!

Она наконец поняла, что Джек здесь, рядом.

— Это ты меня прости, — сказала она хриплым со сна голосом. Потом поцеловала кончик пальца и провела им по багровой царапине у него над глазом. — Ты был прав, Джек. Ты и Хло…

— Я понимаю…

— Но ты так на нее похож.

— Правда?

— Да. — Эдди улыбнулась. — И я люблю вас обоих.

Джек почувствовал, как внутри словно что-то лопнуло, тяжело сглотнул и вздохнул. Он, который знал, когда была составлена первая карта погоды, почему сардину назвали сардиной и какая страна начинается на букву «И», не мог ничего сказать.

Он притянул Эдди к себе и поцеловал, надеясь, что этот жест будет красноречивее слов. Он тоже ее любит. Она вернула его к жизни. Когда она рядом, он становится прежним.

Она положила голову ему на плечо.

— Думаю, мы заслуживаем долгой и счастливой жизни.

— Если кто и заслуживает, то это мы.

Эдди наморщила нос.

— Мне также кажется, что тебе следует принять душ. Виски, конечно, перебивает все, но похоже, что ты валялся в гниющих листьях.

— У меня была… чрезвычайно трудная ночь.

— Ты читаешь мои мысли. Пойдем-ка домой.

— Домой… — повторил Джек и не смог сдержать улыбку. — Мне нравится твое предложение.


Мэг на цыпочках прошла мимо родительской спальни, замерев, когда услышала, как мать заворочалась во сне. Вниз, тихонько как тень… потом через кухню, наверху щелчок этой двери не слышен.

Зажав под мышкой балетную сумку, которую последний раз брала, когда ей было шесть лет, Мэгги за пятнадцать минут добежала до леса у кладбища. Она вспотела и задыхалась.

Невозможно быть дочерью детектива и не впитать с молоком матери элементарные знания о полицейской процедуре. Через несколько часов в лесу будут рыскать криминалисты, искать улики, которые могли бы подтвердить рассказ Джиллиан. И первое, что они обнаружат, — это костер, майское дерево, мешочки с травой. Следы того, как они праздновали Белтайн.

Этого допустить нельзя!

Она захотела стать ведьмой отчасти потому, что это было овеяно тайной. Знать о себе нечто, о чем остальные даже не догадываются… Она вздрогнула, представив, что сказали бы родители, узнав правду, что подумали бы о ней в школе. Жизнь и так нелегкая, когда ты весишь килограммов на пятнадцать больше одноклассниц. Мэгги могла только догадываться, как станут над ней смеяться, когда обо всем узнают.

У нее после вчерашнего праздника болела голова, каждый шаг отдавался в висках. Лишь благодаря цветущему кизилу она смогла найти место, где они вчера плясали. На мгновение в памяти всплыло распухшее, заплаканное лицо Джиллиан, когда она рыдала на плече у отца Мэг.

Воспоминание придало ей сил.

После вчерашнего праздника здесь остались бумажные стаканчики и термос Джиллиан. Мэг положила все в сумку, потом сняла с кизила мешочки и сунула их туда же.

Ленты на майском дереве танцевали на ветру, словно привидения. Челси была выше, и Мэг, глядя на ветки, к которым они были привязаны, почувствовала себя коротышкой. Она прикусила губу и потянула за одну ленту. К ее большой радости, та легко развязалась. Мэгги свернула ее и потянулась за следующей, наматывая ленты одну на другую, словно накладывала повязку. Наконец она потянула за последнюю, серебристую, которая была привязана чуть выше, чем остальные три. Мэг дернула, но эта лента оказалась упрямее.

Она разочарованно посмотрела на дерево. Потом решительно обмотала свободный конец ленты вокруг ладони и дернула что есть силы. Лента порвалась так неожиданно, что Мэг упала на спину. На дереве продолжал развеваться крошечный серебристый флажок. Но кому придет в голову посмотреть наверх? Она сунула последнюю ленту в сумку.

Мэгги оглядела небольшую полянку, совсем как мама осматривает номер отеля в конце отпуска — чтобы удостовериться, что никто не забыл ни плюшевого мишку, ни купальник. И со своими тайнами под мышкой поспешила домой.

Гомер Радлоу номинально занимал в Сейлем-Фоллз должность начальника полиции. Раньше он был футбольным тренером, в команде которого когда-то играл и Чарли. На самом деле их рутинная работа мало чем отличалась от работы в старших классах: Чарли постоянно подставлял себя под удар, а Гомер стоял в сторонке, время от времени показывая карточки.

Сейчас Чарли сидел у Гомера в гостиной. Начальник накинул поверх пижамы клетчатый шерстяной халат, а его заспанная жена сварила кофе и подала блюдо с пончиками.

— Все улики об изнасиловании оформлены, — сообщил Чарли, — завтра я отвезу их в Конкорд, в лабораторию.

— Обнаружены образцы ДНК?

— Ублюдок надел презерватив, — ответил Чарли. — Но надеюсь, что кровь на рубашке потерпевшей — его.

— Это было бы здорово… — задумчиво пробормотал Гомер и сделал большой глоток кофе. — Думаю, Чарли, тебе не нужно напоминать, какой резонанс вызовет это дело. Амос Дункан не позволит нам запороть его.

— Я и не собирался.

— Я не то хотел сказать, — заметил начальник полиции.

— Знаю, знаю. Я уже много лет слышу, что Дункан спас наш город, построив свою чертову фабрику. — Чарли нахмурился. — Гомер, я поймаю этого ублюдка, но не потому, что Амос дышит мне в затылок. Я сделаю это, потому что на месте Джилли могла оказаться Мэг.

Гомер пристально посмотрел на него.

— Попробуй обратиться к судье Айдлингер. Вряд ли она вцепится тебе в горло, если ты разбудишь ее среди ночи, чтобы получить орден на арест.

Детектив кивнул, но продолжал сидеть.

— Что-то еще?

— Просто… когда я служил в Майами… — Чарли поднял голову и встретился с начальством взглядом. — Подобное не случается в Сейлем-Фоллз.

Гомер поджал губы.

— Только что случилось.


У дома Эдди Пибоди остановилась полицейская машина. Дверца со стороны пассажира открылась, и показался Уэс Куртманш. Ему не терпелось ринуться в бой, но Чарли покачал головой, продолжая сжимать руль.

— Подожди секунду, — велел он.

— Не хочу я ждать! Я хочу надеть наручники на этого сукина сына.

— Успокойся, Уэс.

Полицейский повернулся, в его глазах полыхала ярость.

— Он там с ней, Чарли! С Эдди.

Чарли, разумеется, знал Эдди Пибоди, ее знали все жители городка. Они и раньше были знакомы, еще с детства, которое провели в Сейлем-Фоллз. Но с тех пор как он вернулся, они почти не встречались.

Уэс рассказал ему об отношениях Эдди с Джеком, и Чарли нисколько не винил Эдди. Люди постоянно недооценивают окружающих — кому, как ни ему, это знать. А сейчас он должен вломиться в дом и у нее на глазах арестовать Джека Сент-Брайда.

Он подумал о том, как изменится ее лицо, когда она откроет двери и увидит его значок. Это заставило его вспомнить, какой Эдди была в школьные годы — зажатая, тихая, вся в себе.

Чарли вздохнул.

— Идем, — сказал он и выключил мотор.


За тарелкой с хлопьями Эдди поняла, что совершенно спокойно может провести с Джеком Сент-Брайдом всю оставшуюся жизнь. Его волосы еще не высохли после душа, когда он молча склонился над своей порцией «Лаки чармз» — от названия этой фирмы он просиял («Когда компания стала выпускать голубые звезды?»). Когда Эдди налила ему стакан сока, он обнял ее чуть ниже талии, как будто это был самый естественный жест на земле. Она села напротив него за стол завтракать, и пространство между ними заполнило уютное молчание людей, которые настолько хорошо знают друг друга, что разочарование невозможно.

Неожиданно он поднял голову, и его губы растянулись в ленивой улыбке.

— Что?

— Ничего.

— Ничего, а почему покраснела? — засмеялся Джек. — Ты смотришь так, как будто я — твое следующее блюдо.

Эдди приподняла бровь.

— Не самая плохая мысль.

— Нужно идти на работу. Там ждут голодные посетители. — Но, сказав это, он тут же заключил Эдди в объятия. — С другой стороны, здесь тоже есть изголодавшиеся.

Он легонько куснул ее в шею, поцеловал складочку за ухом, и Эдди услышала перезвон крошечных серебряных колокольчиков — вроде тех, что на крыльях у ангелов. Она не сразу поняла, что на самом деле кто-то звонит и звонит в дверь.

На пороге стоял Чарли Сакстон, Уэс чуть позади него. Эдди взглянула на полицейских и почувствовала, как из нее утекает жизнь, — словно островную деревушку эвакуируют перед штормом.

— Чарли, — сухо осведомилась она, — в чем дело?

Детектив покраснел, избегая встречаться с ней взглядом.

— Честно говоря, мне нужен Джек Сент-Брайд.

Эдди ощутила легкое прикосновение к руке, рядом стоял Джек.

— Слушаю.

Чарли помахал листом бумаги, потом снова засунул ее в карман куртки.

— Мистер Сент-Брайд, у меня есть ордер на ваш арест. Вас обвиняют в нападении с применением физического насилия и изнасиловании Джиллиан Дункан.

Эдди почувствовала, как затряслась всем телом. Дрожь шла изнутри.

— Что? — воскликнул Джек. — Я вчера и близко не подходил к Джиллиан Дункан! Это безумие! — Он огляделся, и его взгляд остановился на Эдди. — Скажи им! — потребовал он. — Скажи, что я этого не делал!

«Он этого не делал, — подумала она. А потом вдогонку: — Вчера ночью он был не со мной. Он был пьян. Мы повздорили. Он мог поступить с Джиллиан Дункан так, как однажды поступили со мной».

Должно быть, Джек заметил неуверенность, промелькнувшую на лице Эдди, прежде чем она сумела открыть рот.

— Он этого не делал, — прошептала она, но Джек уже отвернулся.

— Нам придется прокатиться в участок, — сказал Чарли.

Он стоял в стороне, пока Уэс надевал на Джека наручники и бесцеремонно тащил его в полицейскую машину.

Эдди тошнило. Ей хотелось свернуться клубочком и умереть. Она еще никогда так не хотела видеть Джека. Она хотела обнять его и сказать, что верит ему.

Эдди была настолько расстроена, что не сразу поняла, что Чарли задержался на крыльце.

— Ты как? — негромко спросил он.

Она вздернула подбородок, взгляд ее был тяжелым и темным.

— Ты еще смеешь спрашивать?

Смущенный Чарли потянулся, чтобы закрыть дверь, но потом остановился.

— Нам бы очень пригодилась одежда, в которой он был этой ночью.

— Делайте, что хотите, — заплакала Эдди.

Она не шевелилась, пока Чарли шарил по дому. И даже не удосужилась поднять голову, когда он вышел, держа в руках грязные ботинки Джека, его перепачканную одежду и несколько презервативов с ночного столика у ее кровати.


Чарли провел Джека в дежурку, чтобы сфотографировать его и снять отпечатки пальцев. Сент-Брайд быстро прошел все, как будто танцевал сложный танец, чьи па выучил давным-давно. Чарли сделал снимок его порезов на брови, его заплывшего глаза. Во время всей процедуры Сент-Брайд сохранял молчание и не чинил никаких препятствий. Особое внимание детектив уделил царапине на щеке Джека: Джиллиан Дункан утверждала, что поцарапала его, когда пыталась сбросить с себя.

Чарли также получил ордер на получение образцов крови и волос Джека и теперь вез его в больницу. Он взглянул на сидевшего на заднем сиденье Сент-Брайда. Тот, погруженный в собственные мысли, смотрел в окно.

— О чем думаешь, Джек? — пытаясь разговорить его, спросил Чарли. — Совесть мучает?

Сент-Брайд встретился с ним взглядом в зеркале заднего вида.

— Иди к черту! — пробормотал он.

Чарли засмеялся.

— Может быть, позднее. Сначала заглянем в больницу.

На парковке Чарли вышел из машины и открыл заднюю дверцу.

— Я не пойду, — сказал Джек. — И вы не можете меня заставить.

Чарли удивился: до настоящего момента Джек был просто паинькой.

— Откровенно говоря, могу. У меня есть ордер, в котором сказано, что я могу взять у тебя образцы крови и волос, хочешь ты этого или нет. — Он наклонился, так что его глаза были на уровне глаз Джека. — Думаю, в суде, когда я засвидетельствую, что ты отказался предоставить образцы, присяжные решат, что тебе есть что скрывать. — Чарли пожал плечами. — Если ты ничего не совершал, не о чем и беспокоиться, верно?

— Верно, — выдавил Джек и вышел из машины.

Его в наручниках провели в отделение первой помощи и оставили в крошечной кабинке. Вошла медсестра, взяла у Джека кровь из вены, и Чарли подписал пробирку, чтобы не перепутать подученные образцы крови. Джек уже спрыгнул со смотрового стола, когда детектив, покачав головой, остановил его.

— Я еще не закончил.

Он надел резиновую перчатку и выдернул у Джека пучок волос из головы.

— Больно!

— Можно подумать, меня это интересует, — проговорил Чарли, запечатывая волосы в конверт.

Джек смотрел на него испепеляющим взглядом.

— Теперь закончили?

— Нет. Снимай штаны.

— Не буду.

Чарли смерил его равнодушным взглядом.

— Или я вырву у тебя волосы на лобке, или ты сделаешь это сам. Джек вытянул перед собой руки в наручниках.

— Для этого не нужно размахивать руками, — ответил Чарли. — Первая попытка.

Взбешенный Джек расстегнул джинсы и полез к себе в трусы. Наручники зацепились за пуговицу, но Чарли сделал вид, что ничего не заметил. Если этот кретин случайно поранится, жизнь станет безопаснее. Джек вздрогнул, когда выдернул первый волосок, и положил его на бумажку, которую Чарли расстелил на смотровом столе.

— Сколько нужно?

Для анализа ДНК нужно всего несколько волосинок — пять, самое большее десять. Чарли, не моргнув, посмотрел на Джека.

— Тридцать, — ответил он, продолжая наблюдать.

1 мая 2000 года

Сейлем-Фоллз,

Нью-Хэмпшир

Мэтт Гулиган обладал хваткой питбуля и внешностью Опи Тейлора — комбинация, которая привела к ошеломляющему количеству обвинительных приговоров за время его работы помощником окружного прокурора, за что многие местные адвокаты защиты мечтали придушить его во сне. Стоя в семь утра за дверью совещательной комнаты в здании окружного суда Графтона и слушая, как адвокат необычайно громко, не стесняясь в выражениях, спорит со своим подзащитным, он думал о Молли.

Он представлял ее васильковые глаза, ее шелковистую кожу и даже запах, который вдыхал, когда утыкался лицом в ее шею. Она не давала ему спать всю ночь, но он абсолютно не возражал. Он был без ума в нее влюблен.

Откровенно говоря, он пребывал в этом состоянии с момента ее рождения, вот уже шесть месяцев.

Теперь, когда Мэтт стал отцом, в него словно бес вселился. Он хотел отправить за решетку всякую нечисть, чтобы его дочь могла спокойно жить в безопасном мире. Его жена Сидни говорила, что ему придется лечиться от гипертонии, что нельзя изображать из себя Супермена.

— Посмотрим, — отвечал Мэтт.

Он скрестил руки на груди, желая поскорее покончить с этим делом. Парня задержали с поличным, с наркотой, поэтому предложение заключить сделку о признании вины было со стороны Мэтта актом небывалого великодушия — так, по крайней мере, он сам считай. Адвокат подсудимого начал спорить, пытаясь добиться более мягкого приговора. Мэтт отказался, но предложил им выйти в совещательную комнату, чтобы адвокат мог обсудить со своим подзащитным сложившееся положение.

— Нет, — в четвертый раз отказался подсудимый. — Я не буду признавать вину.

Мэтт закатил глаза и вернулся в комнату. Он вырвал бланк из рук подсудимого и, разорвав его, швырнул обрывки в лицо ошеломленного парня.

— Сделка больше не предлагается.

— Боже! — воскликнул адвокат. — Он же вот-вот готов был согласиться!

Мэтт заставил невысокого роста адвоката отступить к столу.

— Я больше не желаю заключать сделку, — негромко сказал он. — На суде я в пух и прах разобью вашего подзащитного. Он еще пожалеет, что был несговорчив, а вы — что были не слишком убедительны. — Он сделал шаг назад и поправил пиджак. — До свидания.

Мэтт взглянул на часы и улыбнулся. У него есть два свободных часа. Если повезет, он покормит Молли завтраком.


В комнате было душно, из мебели — низенький стол, два складных стула и магнитофон. Лампа дневного света бессистемно мигала.

Было трудно поверить, что все происходит наяву, что стальные браслеты на запястьях не бутафория, что история, по сути, повторяется. Джек не боялся — напротив, он даже смирился, как будто ожидал такого логического конца. Послания на двери закусочной, избиение должны были стать хорошим уроком. Но ничто — ни арест, ни издевки Уэса, ни взятие образцов ДНК в больнице — не оставило такого глубокого шрама, как осознание того, что Эдди в нем сомневается.

Дверь распахнулась, и вошел Чарли Сакстон. Он протянул Джеку пачку сигарет.

— Куришь?

Джек покачал головой.

— Ах да! Великий спортсмен, да?

Когда Джек ничего не ответил, Чарли вздохнул. Он нажал на кнопку записи, загорелся красный огонек, пленка начала крутиться.

— У вас есть право хранить молчание, — произнес он. — Все, что вы скажете, может быть использовано против вас в суде. У вас есть право на адвоката, который может присутствовать во время любого допроса. Если вы не в состоянии нанять себе адвоката, вам назначат государственного защитника. — Чарли сложил руки на столе. — Не хочешь рассказать мне свою историю?

Джек молча отвернулся.

Чарли кивнул, он ничуть не удивился.

— У тебя есть знакомый адвокат?

Адвокат, к которому Джек последний раз обращался, засадил его в тюрьму на восемь месяцев. Он стиснул зубы при одной мысли о том, чтобы отдаться на милость очередного вымогателя, который не станет печься об исходе дела, если уже выплачен предварительный гонорар.

— Ладно, — вздохнул Чарли.

Он вызвал полицейского и распорядился проводить Сент-Брайда в камеру. Они были уже около двери, когда Чарли спросил:

— Хочешь кому-нибудь позвонить?

«Эдди».

Но Джек смотрел перед собой и не остановился.


— Ты знала, — спросил Мэтт, глядя, как жена посыпает мускатным орехом творог, который ела на завтрак, — что если ввести его внутривенно, то можно умереть?

— Творог? Еще бы!

— Нет, мускатный орех.

Мэтт опустил силиконовую ложечку в персиковое пюре и поднес ее к губам дочери. Как и ожидалось, Молли выплюнула все на отца.

Сидни опустилась на стул рядом с Мэттом.

— Хотелось бы знать, откуда тебе известны такие тайны о специях?

Он пожал плечами.

— Я упрятал за решетку женщину, которая убила мужа-диабетика, подмешав мускатный орех в инсулин.

— Нужно записать рецепт, — улыбнулась Сидни, — на тот случай, если ты станешь действовать мне на нервы.

Мэтт вытер салфеткой лицо Молли и на всякий случай — свою щеку.

— Похоже, мне придется купить защитный костюм.

— Я уверена, что к тому времени, как научится ходить, она будет уже ловко управляться с ложкой.

Молли, словно поняв, что речь идет о ней, залилась смехом.

— Ты ведь не станешь нигде ходить, правда, пончик? — заворковал Мэтт. — Пока папочка не проверит…

Его прервал телефонный звонок. Молли повернула голову на звук, ее глазки расширились от любопытства.

— Тебя, — спустя секунду сказала Сидни. — Чарли Сакстон. Последний раз он работал с Чарли год назад по делу о крупной краже автомобилей. Обвиняемый признал свою вину. Правда состояла в том, что в Сейлем-Фоллз преступление — редкость.

— Привет, Чарли! — поздоровался Мэтт, взяв трубку. — Чем могу помочь?

— У нас дело об изнасиловании. Парень, который только что отсидел восемь месяцев за сексуальное домогательство к несовершеннолетней, вчера ночью напал на девочку-подростка.

Мэтт тут же стал серьезным.

— Потерпевшая хочет довести дело до суда?

Слишком часто жертвы изнасилования не могут вынести процесса сбора доказательств… и отказываются от доведения дела до суда.

— Да. Ее отец Амос Дункан.

— Дункан, хозяин фармацевтического завода? — Мэтт присвистнул. — Святые угодники!

— Вот именно.

— И чем я могу помочь? — снова спросил Мэтт.

— Давай встретимся на месте преступления, — предложил Чарли. — В девять.

Мэтт записал координаты. Еще долго после того, как Чарли повесил трубку, он вслушивался в гудки, задумчиво поглаживая шелковистую беззащитную макушку дочери.


Мэг, Уитни и Челси пришли к Джиллиан в начале девятого.

— Девочки, — открыв им дверь, строго спросил Амос, — почему вы не в школе?

Они были слишком хорошо воспитаны, чтобы спросить о его покрасневших глазах и мятой одежде.

— Родители разрешили нам остаться дома, — за троих ответила Уитни.

— Мы хотели удостовериться, что с Джилли все в порядке, — добавила Челси шепотом, как будто упоминание о случившемся усугубляло ситуацию.

— Не знаю, готова ли она к визитам…

Амос запнулся на полуслове, потому что внимание девочек переключилось на что-то за его спиной. За ним, набросив на плечи большое стеганое одеяло, хрупкая, словно стебелек молочая, стояла Джилли. Она была босиком, как в детстве. В желудке у Амоса похолодело.

— Да, папа, — ответила Джилли. — Я хочу с ними поговорить.

Девочки окружили ее, как придворные принцессу. Они поднялись в спальню Джиллиан и закрыли за собой дверь. Уитни тут же кинулась к Джиллиан.

— Ты как? В порядке?

Та кивнула. Сейчас, утром, казалось, что случившееся вчера ночью всего лишь сон.

— Что они с тобой делали? — спросила Челси, глядя на Джиллиан широко открытыми глазами.

— Сделали в больнице кучу анализов. Мне пришлось побеседовать с мистером Сакстоном. — Она переводила взгляд с одной подружки на другую. — Если пройти через все это довелось мне, почему вы так ужасно выглядите?

Они молчали, смутившись оттого, что их поймали на том, что каждая думает в первую очередь о себе, хотя больше всех досталось Джиллиан. Уитни принялась выдергивать ниточку из плетеного коврика.

— Скоро правда о нас откроется, да?

— Никто из ваших родителей вчера ночью ни о чем не узнал, так?

— Но они вернутся туда. Полиция будет осматривать место после твоего признания.

Мэг, которая была сегодня необычно молчалива, покачала головой.

— Я обо всем позаботилась.

Джилли повернулась к ней.

— Позаботилась?

— Я все убрала. Сходила туда рано утром.

Джиллиан чмокнула ее в лоб.

— Ты чудо! — воскликнула она.

Мэг зарделась. Услышав похвалу от самой Джиллиан, испытываешь то же самое, что кошка, которая сладко потягивается у залитого солнцем окна, — это настолько приятно, до глубины души, что невозможно передать!

Джиллиан полезла под матрас и достала свою «Книгу теней».

— Спрячь ее у себя, — велела она Челси. — Слишком рискованно держать ее здесь.

Та перелистала страницы, взглянула на последнюю запись, где Джиллиан подробно описала церемонию на Белтайн. Впервые с тех пор, как они занялись магией, Челси чувствовала внутри пустоту.

— Джилли, — негромко начала она, — прошлой ночью…

— Как вы думаете, кому все поверят? — Взгляд Джиллиан затуманился. Казалось, мыслями она где-то далеко. — После того, как он со мной поступил, — сказала она так тихо, что остальным пришлось прислушаться, чтобы разобрать ее слова, — он этого заслуживает.

Несколько мужчин — Амос, Чарли, Мэтт и полицейские, специально обученные осматривать места преступления и собирать улики, — шли за Джиллиан по тропинке, которая вела от кладбища в лес. Джилли была бледной и замкнутой, хотя они старались обращаться с ней как можно бережнее. Вдруг она остановилась.

— Вот здесь это произошло.

Ориентиром служило огромное цветущее кизиловое дерево. Кизиловые лепестки покрывали поляну подобно искусственному снегу. По приказу Чарли один из полицейских, используя стволы деревьев как столбы, обозначил место желтой лентой. Остальные принялись брать образцы почвы и искать улики, которые могли бы помочь осудить Джека Сент-Брайда.

Чарли подошел к Амосу с дочерью. Глаза Джиллиан напоминали блюдца, ее била нервная дрожь.

— Милая, — спросил Чарли, — ты помнишь, где он повалил тебя на землю?

Ее взгляд скользнул на небольшую поляну.

— Там, — ткнула она пальцем.

В этом месте листвы не было, полянка выглядела так же, как и остальные вокруг, но Чарли знал, что эксперты способны добыть сокровища, не видимые невооруженному глазу.

Он послал двоих проверить место.

— Может быть, отвезешь ее домой? — предложил он Амосу. — Похоже, она вот-вот упадет.

— Джиллиан сильная. Ей…

— …не обязательно быть здесь. Знаю, вы оба хотите помочь. И самое лучшее, что ты можешь сейчас сделать, — это окружить ее теплом и заботой, чтобы, когда дело дойдет до суда, она была в порядке.

— Теплом и заботой… — повторил за ним Амос. — Это я могу.

— Отлично. Если что-то станет известно… — пообещал он и присоединился к коллегам.

Двое экспертов работали на месте изнасилования.

— Что-нибудь нашли? — спросил Чарли.

— Ни дымящегося пистолета, ни специфической жидкости, как положено в случае с изнасилованием.

— Избавьте меня от подробностей, — пробормотал Чарли. — Презерватив нашли? Или хотя бы упаковку от него?

— Нет. Правда, мы обнаружили отпечатки ног. Похоже на следы борьбы. С другой стороны, по этой поляне могла пройти масса людей. Мы делаем снимки.

Мэтт Гулиган похлопал его по плечу.

— Проверь вот это. — Он провел Чарли через поляну и указал на темное пятно на земле. — Видишь пепел?

— И что?

— Здесь разводили костер.

Чарли пожал плечами.

— Джиллиан об этом упоминала. Я же тебе говорил.

— Да, но хорошо бы располагать доказательствами.

— Ты ей не веришь?

— Ты же знаешь, как трудно выиграть дело об изнасиловании, даже если преступник уже имел судимость. Мне нужно подтверждение каждого ее слова.

— Она утверждает, что поцарапала насильника, — заметил Чарли. — У меня в качестве доказательства есть фотография.

— Одних фотографий недостаточно, чтобы отправить его за решетку. Она должна сообщить как можно больше деталей. — Мэтт поднял на него глаза. — Удалось точно установить, сколько времени длилось нападение?

— Она сказала, что минут пять-десять.

— Чарли, между мировым рекордом по бегу и соревнованиями по легкой атлетике в старшей школе — большая разница.

— Черт, Гулиган! Мне кажется, ей было не до того, чтобы смотреть на часы.

Мэтт вздохнул.

— Она встречалась с психологом из Центра помощи жертвам насилия?

— С кем-то встречалась. С доктором Горовиц, знакомым психиатром ее отца.

Мэтт кивнул, поднял обуглившуюся веточку и принялся вертеть ее в руках, пока один из экспертов не бросил на него неодобрительный взгляд и положил веточку в пакет с уликами.

— Чего-то удалось добиться от подозреваемого, кроме как сфотографировать его?

— Откровенно говоря, — признался Чарли, — он сказал, что его здесь не было.

— Он так сказал после того, как вы зачитали его права?

Чарли покачал головой.

— Он даже не взглянул на меня с тех пор, как я зачитал ему права. Он заявил об этом через две секунды после того, как я сообщил, что он арестован. Обычный инстинкт самосохранения.

Мэтт задумался. Придется побороться, чтобы суд принял это заявление во внимание. Опять-таки, ему это не впервой.

— Лейтенант Сакстон, — позвал полицейский, — подойдите сюда!

Мэтт с Чарли поспешили к дереву. На земле виднелся четкий след ботинка — намного больше, чем следы от обуви девочки-подростка. Полицейский, который их подозвал, вертел в руках ботинок, который Чарли изъял в доме Эдди.

— Не стану утверждать, что это тот самый ботинок, пока эксперты не сделают гипсовый слепок, — сказал он, — но как по мне, то он подходит просто идеально.

Действительно подходит, даже частички земли в рельефе подошвы совпадают. Если поставить рядом — след точно такого же размера, как и ботинок Джека. А ведь он уверял, что в тот вечер и близко не подходил к Джиллиан Дункан.

Мэтт широко улыбнулся, обнажив редкие зубы.

— Что ж, — сказал он, — отличное начало!


Судья оказался мужчиной, чему Джек в глубине души обрадовался. Мужчина уж точно поймет, что в тюрьму хотят засадить невиновного. Он сосредоточил все свое внимание на уважаемом Люсиусе Фрили, словно пытался выжечь свою версию у судьи в мозгу. Но, похоже, судья не обратил на него ни малейшего внимания. Он спокойно взглянул на камеры, установленные в задних рядах зала суда, и на стол обвинителя, за которым высокий рыжеволосый мужчина, напоминающий парнишку из комедийного сериала «Счастливые дни», перелистывал бумаги. Потом судья повернулся к Джеку и нахмурился.

— Мы сегодня собрались по делу «Штат Нью-Хэмпшир против Джека Сент-Брайда». Мистер Сент-Брайд, вас обвиняют в изнасиловании при отягчающих обстоятельствах. Это преступление первой степени, и, исходя из тяжести обвинения, вы имеете право на адвоката. Если вы не можете нанять адвоката, вам назначат государственного защитника.

Люсиус Фрили многозначительно посмотрел на пустующее кресло рядом с Джеком. Ему одним взглядом удалось внушить обвиняемому мысль, что он идиот, раз не воспользовался этой уступкой закона.

Джек вспомнил Мелтона Спригга и стиснул зубы.

— Ваша честь, я бы предпочел… — Он запнулся. — У меня нет адвоката, — сказал он, окончательно решив свою судьбу.


Берни Дэвидсон, секретарь суда, уже через полчаса связался с конторой государственной защиты. Судья Фрили — которому была необходима операция на простате, и безотлагательно! — четвертый раз за утро объявил перерыв.

— Мне нужен адвокат, — сказал Берни, предварительно отправив заявку по факсу.

— Мы получили факс, но ничем не можем вам помочь, — ответил координатор. — Один из наших адвокатов защищал женщину три года назад, когда было предъявлено обвинение в краже в магазине, еще до того, как стал государственным защитником. Берни, вы же знаете, нас слишком мало, чтобы соорудить Китайскую стену вокруг человека, который решился бы защищать Сент-Брайда.

Берни вздохнул. Была пятница, а казалось, черт возьми, что утро понедельника!

— Ладно, позвоню еще в одну контору. Спасибо.

Он повесил трубку и принялся перебирать перетянутую резинкой стопку карточек, которые хранил в верхнем ящике стола — карточки нескольких адвокатов, занимающихся частной практикой, которым он время от времени звонил, если из конторы государственных защитников никого прислать не могли. Наконец в глаза ему бросилось одно имя.

— А вот и он!

Берни улыбнулся и снял трубку телефона.


Услышав грохот в третий раз, Джордан поставил чашку с кофе и пошел посмотреть, что происходит. Он передвигался по коридору, словно гончая, взявшая след, пока не обнаружил источник звука — за закрытой дверью спальни Томаса. Что было вдвойне удивительно, потому что Томас два часа назад ушел в школу.

Снова грохот. А потом:

— Черт!

Джордан распахнул дверь и увидел Селену, лежащую на ковре, застеленном газетами. На ней была безрукавка и его шорты. На ее шоколадной коже виднелось несколько голубых полосок, а валик для покраски валялся чуть поодаль в луже синей краски.

— Как ты ни старалась, но… потерпела неудачу, — заметил Джордан.

Селена прищурилась.

— Если я брошу кистью, ты уйдешь?

Он шагнул в комнату.

— Даже не подумаю, пока не узнаю, зачем ты красишь потолок… — Он замолчал, пытаясь прочесть надпись на стоящей в стороне банке с краской. — …в небесно-голубой цвет.

— А почему этого не сделал ты? — Она обвела рукой комнату. — Ради всего святого, Джордан! Парню уже пятнадцать. И ты полагаешь, для него подходит пурпурный потолок и обои с кроликами?

Джордан посмотрел на комнату сына новыми глазами. До того как они купили дом, она принадлежала девочке. Вот уже год, как Джордан пообещал Томасу, что они вместе сделают здесь ремонт. Он взглянул на свои спортивные штаны и рубашку. «Ничего, не жалко». Потом подошел ближе и взял валик.

— По крайней мере, я знаю, как залезать на лестницу. Черт, из-за грохота казалось, что здесь проходит мировой чемпионат по футболу.

— К твоему сведению, я прекрасно стояла на лестнице, — нахмурилась Селена. — Это валик постоянно норовил выскользнуть из рук.

Джордан смотрел на глянцевый голубой прямоугольник на потолке.

— Казалось бы, такой амазонке, как ты, и лестница ни к чему.

Селена встала и подняла ванночку с краской повыше, чтобы Джордану не пришлось спускаться.

— Очень смешно.

— Сарказм — одна из множества услуг, которые мы готовы вам предложить. — Джордан взглянул на Селену. — Но почему голубой?

— Он успокаивает. Ты пропустил целый квадрат. Видишь? Джордан присмотрелся.

— А по мне — так отлично.

— Потому что ты слепой, как крот.

Селена ухватилась за лестницу и стала подниматься. Он слегка отстранился, давая ей возможность пролезть у него под рукой. Она ткнула пальцем в место, где было покрашено небрежно.

— Вот здесь.

Но Джордан ее не слышал. Он вдыхал аромат ее кожи, ощущал жар ее тела. Он закрыл глаза, чуть подвинулся и слегка наклонился к ней.

— Я не слепой, Селена, — пробормотал он.

Они так и остались стоять, прижавшись друг к другу. И только когда Джордан попытался ее поцеловать, Селена отвернулась.

— Джордан, — прошептала она, — лучше не надо.

— На этот раз все будет по-другому. Я изменился.

Она улыбнулась.

— Эрекция не является свидетельством того, что человек изменился.

Он открыл было рот, чтобы возразить, но не успел — зазвонил телефон. Если он попытается спуститься по лестнице, упадет и Селена, и валик. Поэтому Джордан просто спрыгнул, промчался по коридору и схватил лежавший в гостиной радиотелефон.

Спустя минуту он снова показался на пороге спальни Томаса. Селена по-прежнему стояла на лестнице и красила потолок. Она обернулась. Ее взгляд был холоден, как будто искры, пробежавшей между ними, никогда и не было.

— Пожалуйста, обрадуй меня, что звонил тот идиот механик и сказал, что моя машина готова.

— Звонил Берни Дэвидсон, секретарь суда, — задумчиво сообщил Джордан. — По-видимому, я снова в игре.

Он повернулся к Селене. В его глазах читался немой вопрос.

— Можешь на меня рассчитывать, — сказала она и спустилась к нему.


Как и всем жителям Сейлем-Фоллз старше восьми лет, Джордану было известно, что однажды Джека Сент-Брайда уже обвиняли в сексуальных домогательствах. И то, что теперь его обвиняют в изнасиловании, не сулило ничего хорошего. Одно можно было сказать с уверенностью: с судимостью за спиной ни о каком залоге и речи быть не могло. Что на самом деле Джордана вполне устраивало, потому что сидящий за решеткой не может попасть в еще большие неприятности.

Когда он приехал в контору окружного прокурора в Оссиппи, у него волосы были еще мокрыми после душа. Джордан понимал: главное сейчас — собрать как можно больше информации. И побыстрее. Дело об изнасиловании выиграть трудно, и чем больше он узнает, тем тверже будет стоять на ногах.

Он ждал, пока секретарь звонил Мэтту Гулигану. Помощников окружного прокурора Джордан не любил по определению. А этот был слишком самонадеян, и если уж Джордан это почувствовал — это о многом говорит. Он не мог решить, что его злит больше — непоколебимость молодого обвинителя или тот факт, что он даже не начал лысеть.

Улыбающийся Мэтт появился из-за угла.

— Он воскрес!

С такой же широкой улыбкой Джордан протянул ему руку.

— Слухи о моей отставке несколько преувеличены.

Мэтт жестом пригласил его в кабинет.

— Где тебя носило, Джордан? После дела Харта ты исчез с лица земли.

— Нет, окопался в Сейлем-Фоллз. — Джордан скривился. — Хотя, возможно, ты не ошибся в своих предположениях. — Он сел напротив Мэтта. — Меня назначили защищать Джека Сент-Брайда, — сообщил он напрямую.

— Я думал, ему пришлют государственного защитника.

— По-видимому, не сложилось. Поэтому я перед тобой.

Глаза Мэтта блеснули.

— Люблю, когда мне бросают вызов.

Джордан не сразу нашелся, что ответить. Защищать парня, который, похоже, второй раз получит срок, когда обвинителем выступает Мэтт Гулиган, — этого ему хотелось меньше всего.

— Не вижу смысла ходатайствовать о том, чтобы его выпустили под залог, — доверительно сообщил Джордан, хотя ни один адвокат в здравом уме не стал бы надеяться, что у Сент-Брайда есть хоть крошечный шанс на это. — Надеюсь, ты передашь мне материалы дела, которыми располагаешь в настоящий момент?

Мэтт толкнул в его сторону папку.

— Здесь обвинение и показания подсудимого.

Джордан понимал, что ему повезло. Без этого слова потерпевшей — полный ноль, без этого невозможно подготовить дело для передачи в суд. Он открыл папку, и ему бросилось в глаза имя пострадавшей. Но ни один мускул на его лице не дрогнул.

— Ну что ж, — сказал он, вставая, — мы еще поговорим.

— О чем? — Мэтт сцепил пальцы, в глазах его горела мрачная решимость. — Юная девушка утверждает, что какой-то ублюдок ее изнасиловал. Ублюдок, который только что вышел из тюрьмы, после того как отсидел за аналогичное преступление! Тут не о чем говорить, Джордан. Я засажу твоего подзащитного на двадцать лет.


Макфи спустился в полуподвал здания суда, в коридор департамента шерифа, где находились камеры. Увидев его, Джек встал. Джордан посмотрел ему в глаза — обычно подозреваемые опускают взгляд.

— Здравствуйте, Джек, — вежливо поздоровался он. — Мы уже знакомы, но я уверен, что вы теряетесь в догадках, зачем я здесь. Вот уже двадцать лет я занимаюсь юриспруденцией. Время от времени я помогаю, когда нужен адвокат, а контора не может предоставить государственного защитника. Меня попросили защищать вас в суде.

Джек открыл рот, собираясь что-то сказать, но Джордан, подняв руку, остановил его.

— Сегодня утром мы мало что можем сделать, поэтому побережем порох. Мы не станем ничего говорить о деле, не станем ни о чем просить судью.

— Вы обязаны освободить меня под залог.

— Джек, у вас уже была судимость. У вас такие же шансы выйти на поруки сегодня, как у жениха — избежать женитьбы, если девушка забеременела. Вы должны мне доверять…

— Доверять? Вам? Но я вас даже не знаю!

Минуту Джордан молчал.

— Вам известно, что я пью кофе с молоком и читаю «Нью-Йорк тайме», а не «Глоуб». Вам известно, что я всегда оставляю двадцать процентов чаевых. Вам известно больше, чем большинству подсудимых об их адвокатах. К тому же не я вас сюда засадил… По всему выходит, вы сами виноваты.

— Я не хочу возвращаться в тюрьму! — в отчаянии заявил Джек. — Я не делал того, в чем меня обвиняют.

Джордан взглянул на помятую одежду Джека, на его безумные глаза, на длинную царапину на щеке и не обратил на его слова ни малейшего внимания. Если бы каждый раз, когда он это слышал, ему давали по пять центов, он бы уже жил припеваючи в Белизе.

— Я понимаю, вы расстроены. Давайте переживем предъявление обвинения, а потом уже будем взвешивать наши шансы.

— Последний раз, когда адвокат посоветовал мне взвесить все шансы, — сказал Джек, — я на восемь месяцев оказался в тюрьме.

Джордан молча пожал плечами. А сам подумал: «На этот раз все может оказаться гораздо хуже».


— Если это не дежа вю, мистер Сент-Брайд, — сказал судья Фрили, вновь открывая папку с делом на своем столе, — я вижу, что вас теперь представляет мистер Макфи.

Джордан встал и аккуратно застегнул все пуговицы на пиджаке. И тут же почувствовал, как в задних рядах ожили камеры.

— Да, Ваша честь. Я объяснил моему подзащитному суть предъявленных обвинений, он их прочел и понимает. Могу ли я заявить от лица моего подзащитного о том, что он не признает себя виновным?

— Отлично, — сказал судья. — Будете ходатайствовать о залоге? Мэтт Гулиган встрепенулся и вскочил с места.

— Это особо жестокое преступление, Ваша честь. Кроме того, обвиняемый уже имел судимость и у него фактически нет связи с обществом — он только что сюда переехал. Семьи у него нет, собственности тоже. Все эти факты говорят о том, что он может быть склонен к побегу. В конечном итоге, Ваша честь, жителям города будет грозить опасность, если его отпустить. Этого человека обвиняют в изнасиловании несовершеннолетней, он уже отсидел за аналогичное преступление. Можно предположить, что только он выйдет, как найдет себе очередную жертву. По этим причинам, Ваша честь, обвинение настаивает на том, чтобы отклонить ходатайство о поручительстве.

Судья повернулся к столу защиты.

— Мистер Макфи?

— У меня нет возражений на этот счет, Ваша честь.

Судья Фрили кивнул.

— В таком случае…

— Причина, — перебил его Джордан, — по которой я вынужден согласиться с обвинением, заключается в том, что, откровенно говоря, тюрьма — самое безопасное место для моего подзащитного. Перед вами человек, чьи права, гарантированные первой поправкой, были нарушены слухами и досужими домыслами. Человек, который еще ничего не совершил, но которого в действительности уже подвергли гонению. Ваша честь, Сейлем-Фоллз требовал крови Джека Сент-Брайда, как только он приехал в город!

Судья махнул рукой в сторону камер.

— Уверен, академия гордится вашим выступлением, достойным Оскара, мистер Макфи, — сухо сказал он. — Давайте пожалеем суд, который вершит правосудие. Следующий!

Секретарь объявил о слушании очередного дела, и Джордан повернулся к своему потерявшему дар речи клиенту.

— Что? — поинтересовался он.

— Я… не ожидал, что вы вступитесь за меня, — признался Джек.

Джордан засунул в портфель пластиковую папку, которую дал ему прокурор, и остальные бумаги.

— Что ж, если уж я сомневаюсь в вашей виновности, может быть, и вы дадите себе труд усомниться в своих взглядах.

Как раз подошел пристав, чтобы увести его подзащитного снова в камеру.

— Подождите! — крикнул Джек, оглянувшись через плечо. — Когда мы сможем поговорить?

— Не сегодня. У меня очень плотный график.

Джордан зажал портфель под мышкой и вышел из зала суда, размышляя о том, что подумал бы Джек Сент-Брайд, если бы узнал, что остаток дня ему абсолютно нечем заняться.

Ноябрь 1998 года

Лойал,

Нью-Хэмпшир

Иногда, когда Джек наблюдал, как его девочки летают по полю, время останавливалось. Он слышал только биение собственного сердца, видел лишь маленькие темные наклейки на подошвах специальных кроссовок, когда они бегали от ворот к воротам, и думал: «Нет ничего прекраснее этого».

— Давайте, давайте! — крикнул он, хлопая в ладоши. — Ариэль открыта!

Он видел, как его нападающие завязали потасовку с соперницами, — ураган ног и грязи на мгновение остановил игру. Потом правой рукой он бросил мяч в сторону Ариэль, центрального нападающего. Неизменный капитан команды, Ариэль была лучшим его нападающим. Она постоянно находилась на поле, центральные нападающие из второго и третьего состава лишь ненадолго сменяли ее, чтобы она могла перевести дух… и только тогда, когда Джек чувствовал, что они выигрывают с огромным преимуществом. Он с гордостью наблюдал, как она бежит к сетке ворот, не сводя глаз с мяча, намереваясь забить гол головой. Но только мяч коснулся ее макушки, как она левым плечом ударилась о столб ворот. Мяч перелетел через сетку и откатился в сторону, а Ариэль упала на землю прямо у ног вратаря.

Над полем повисла тишина. Игроки обеих команд растерянно замерли. Они обеспокоенно топтались на месте в ожидании, пока Ариэль встанет.

Но она не двигалась. Джек затаил дыхание. Раздался свисток арбитра, и он бросился через поле туда, где неподвижно лежала Ариэль.

— Я не рассчитала гол, — простонала она.

Джек видел, как крепко она прижимает к себе руку, как корчится от боли. Он готов был держать пари, что у нее сломана ключица. Черт, он трижды ломал ключицу, когда играл в футбол в колледже.

Одной рукой обхватив Ариэль за талию, он помог ей покинуть поле. Раздались приветственные крики обеих команд.

— Может, если я минутку отдохну, то смогу вернуться на поле, — сказала Ариэль.

За это он ее и любил.

— Думаю, нам лучше подождать в сторонке, — ответил Джек.

Арбитр, глядя на него, поднял руки вверх, ожидая замены, чтобы возобновить игру.

Нападающие второго и третьего состава, сидящие на скамейке запасных, вскинули на него глаза, словно дамы, оставшиеся на танцах без кавалеров и всем сердцем молящие, чтобы на этот раз выбрали именно их. Джек, переводя взгляд с одной на другую, остановился на Кэтрин Марш, дочери школьного священника. Кажется, в команде ее любят. Раньше Джек не очень-то обращал на нее внимание, чтобы иметь собственное мнение. Сейчас она не сводила с него взгляда, исполненного надежды. Казалось, она светилась изнутри.

— Хорошо, — сказал он, — ты в игре.


«Боже мой! — подумала Кэтрин. — Боже мой! Боже мой! Боже мой!»

Она стояла на месте Ариэль, которую сейчас отвезли в больницу. Кэтрин настолько сосредоточилась на мяче, что, казалось, готова была воспламенить его взглядом. Но вот мяч прилетел от сетки ворот, с того места, где раньше выскочил за пределы поля, и у нее уже не было времени на всякую ерунду.

Она встряхнула руками и ногами, расслабила мышцы и велела себе успокоиться. Это не очень-то помогло.

«Успокойся!» — приказала она себе, но от этого сердце лишь сильнее забилось в груди. Она представила, как в венах бурлит кровь. И взглядом проследила за траекторией полета мяча, когда крайний нападающий попытался забить гол. Вратарь, грузная девица, каких Кэтрин еще не встречала, отбила мяч одной рукой. Мяч закрутило, он перелетел через металлическую кромку ворот и с глухим стуком упал за пределами поля.

— Угловой удар! — заорал арбитр у нее за спиной.

Кэтрин знала свое место. Когда крайний нападающий стоит в углу поля за воротами, она перемещается ближе к воротам. Кэтрин подпрыгнула и кончиками пальцев правой руки коснулась планки ворот. В голове роились тысячи мыслей: «Если она пошлет но дуге, я смогу забить головой. Ворота теплые на ощупь. Солнце светит в глаза. Боже, а если я промажу?» Она снова коснулась пальцами ворот, пытаясь разглядеть что-нибудь из-за вратаря, которая была на целую голову выше. «Следи за мячом. Бей прямо в ворота. Не стой как идиотка!»

Крайний нападающий ударила. Кэтрин услышала, как засвистел мяч, и вытянула шею, чтобы увидеть, как он летит по дуге от порот. «Боже, я никогда до него не добегу», — подумала Кэтрин, и сердце ее сжалось, потому что она больше не обязана была вступать в игру. Кэтрин увидела, как мяч повис в воздухе, словно второе солнце… а затем полетел к ней — вращающийся шар, направленный ей прямо в правое плечо.

Без долгих размышлений она слегка наклонилась вперед, ноги спружинили, сошлись и разошлись в прыжке, «ножницы», и правая послала мяч через голову в том направлении, откуда он прилетел.

Кэтрин не видела, как мяч, пролетев у нее над плечом, угодил к верхний левый угол ворот. Сперва она не поняла, почему вся команда кричит и валится на нее сверху, так что она не смогла бы встать, даже если бы захотела. Она продолжала лежать на спине, не в силах вздохнуть.

Одна из девочек протянула ей руку, чтобы помочь встать. Кэтрин оглядела трибуны. Все приветствовали ее — ее! — радостными криками. Ее взгляд остановился на том, кого она искала. Тренер Сент-Брайд стоял у кромки поля, скрестив руки на груди.

— Спасибо, — одними губами произнес он.

Кэтрин так широко улыбнулась, что была уверена: счастье просто выплеснется ей под ноги.

— Не за что, — прошептала она в ответ и вернулась на поле в игру.


Грязные и уставшие, но в эйфории от победы, девочки похватали бутылки с водой, куртки и направились в раздевалку. Фанаты растекались вдоль кромки поля, направляясь одни к белым зданиям Уэстонбрука, другие на парковку — дожидаться встречи с игроками команд, которые пришли поддержать.

Школьная медсестра сообщила, что у Ариэль сломана ключица и она выбывает на шесть недель. Еще утром эта новость повергла бы Джека в панику, но сейчас он воспринял ее относительно спокойно. И все благодаря Кэтрин Марш, маленькому воробышку, которого он даже не замечал, потому что был слишком занят тем, что восхищался павлином.

Она шла последней. Ее белокурые волосы выбились из хвоста и закрыли лицо, словно вуаль, когда она наклонилась, чтобы взять свои вещи.

— Привет, Пеле! — окликнул Джек.

Она непонимающе уставилась на него.

— Боже, я чувствую себя стариком. Забудь Пеле. В таком случае Миа.[viii] Или Бранди.[ix]

— Не совсем. — Кэтрин потянула себя за свитер. — Видите, я одета. — И через минуту добавила: — Спасибо, что дали мне возможность сегодня сыграть.

— Было бы разумнее, — рассудительно заметил Джек, — если бы мяч поймал крайний нападающий и ввел его снова в игру. С таким же успехом я мог бы стоять здесь и распекать тебя за то, что ты сделала, а не поздравлять, как самого ценного игрока.

— Знаю.

— Если хочешь проводить такие рискованные удары, я научу тебя, как избежать травм.

Кэтрин подняла голову.

— Правда?

— Конечно. Идем.

Джек подал мяч и поставил ее у флага, чтобы она провела угловой удар. Через секунду он занял позицию, которую она занимала, у ворот.

— Бей!

Она попыталась, но первый мяч оказался в воротах.

— Простите.

Джек засмеялся.

— Никогда не извиняйся перед тренером, когда забиваешь гол.

Кэтрин улыбнулась и повторила попытку. Мяч полетел на середину поля. Джек побежал. Его светлые волосы развевались на ветру, и каждой клеточкой он ощущал, как тело наполняется радостью, когда он вскидывает ноги, поворачивается, ловит мяч и отбивает его назад через правое плечо. Падая, он обхватил себя руками и покатился по земле.

— Ого! — восхитилась Кэтрин. — Как здорово у вас выходит!

— В моем исполнении это выглядит менее болезненно. — Джек положил руки Кэтрин на плечи. От нее пахло пылью, на кончиках волос засохла грязь. — Ты падаешь на спину. — Он провел ладонью по ее лопаткам. Потом его руки, чуть касаясь, скользнули вниз по ее рукам. — Нужно перекатиться на спину: упасть на плечи, локти, а потом уже на пятую точку.

Они поменялись местами, чтобы Джек мог высоко подбросить мяч ей из-за спины. Он все время советовал что-то новенькое, а солнце садилось все ниже. С седьмой попытки Кэтрин приземлилась как нужно.

— У меня получилось. Получилось! — Она вскочила и повисла у Джека на шее. — Это так круто!

Смеющийся Джек убрал ее руки со своей шеи. Если бы он мог каким-то образом собирать энтузиазм пятнадцатилетних подростков, то стал бы очень богатым человеком. Он бросил Кэтрин бутылку воды и куртку.

— Отправляйся домой, Пеле.

— Лучше Бранди, если вы не против.

Он с улыбкой смотрел, как она, подпрыгивая, бежала через футбольное поле. И удивлялся тому, что мог недооценивать Кэтрин Марш, которая уже три месяца играла у него в команде.


— Ты меня разводишь! — Джей Кавано вытаращился на экран телевизора, висящего над баром, а бутылка пива «Бад» замерла на полпути к его рту. — Ей нет шестнадцати!

— Есть, — настаивал Джек. — Я не шучу.

Они смотрели, как юная принцесса поп-музыки трясет своими прелестями в клипе MTB.

— Но… но… Господи, посмотри на ее лицо!

— Это грим.

— А в бюстгальтер она засунула вату?

Джек глотнул пива.

— Рано созрела.

— Это называется не «созрела», — пробормотал Джей, — это настоящий, черт возьми, вечнозеленый тропический лес! — Он схватил со стойки пульт и переключил канал на фильм, в котором Арнольд Шварценеггер до крови забивал человека. — Вот. Менее возбуждающее зрелище. — Джей поставил пустую бутылку на стойку и жестом попросил еще одну. — Не знаю, как ты это выносишь.

— Что выношу?

— Каждый день поддаешься искушению.

— На что, черт возьми, ты намекаешь?

— Господи, тебя же целый день окружают… шестнадцатилетние поп-принцессы.

— Джессика Симпсон в Уэстонбруке не учится.

Джей пожал плечами.

— Ты понимаешь, о чем я. Я знаю окружных прокуроров, которые не стали бы подвозить домой своих несовершеннолетних нянь. Как ты можешь смотреть на них целыми днями и ничего… не замечать?

— Потому что я их учитель, и это делает меня почти святым, — усмехнулся Джек. — Ты что, после допроса преступников внезапно решил перелистнуть новую страницу преступлений?

Джей снял пробку с бутылки, которую поставил перед ним бармен.

— Нет, но иногда я смотрю на наркодилера, упакованного в «Армани», и, прежде чем успеваю себя одернуть, думаю: «Живи себе припеваючи, пока не поймают».

Джек поднес пиво к губам.

— Да уж, — признался он со смехом, — иногда я тоже об этом думаю.


Ужин в доме Маршей проходил в напряженной обстановке. Кэтрин с отцом сидели на противоположных концах длинного полированного стола и ели то, что ей удалось приготовить.

— Опять макароны? — спросил преподобный Марш, придвигая миску, чтобы положить горку себе на тарелку.

— Прости. Мясо закончилось.

— Господь превращал воду в вино. Я намекаю на то, что неплохо было бы прогуляться в бакалею.

Кэтрин потянулась за стаканом молока.

— У меня не было такой возможности, папа.

— А вот тут ты ошибаешься. Возможность всегда есть. Просто ты решила потратить время на иные цели.

— Представь, мне выпала удача сыграть в основном составе! Я не могла от этого отказаться.

Эллидор намотал спагетти на вилку.

— Если хочешь знать мое мнение, все это варварство. Эти полуодетые девочки, которых муштрует какой-то сержант.

— Папа, мы не полуодеты. А тренер Сент-Брайд — не воплощение дьявола.

Священник уставился на дочь.

— Не с такими девочками тебе следует проводить время, — заявил он. Потом встал, подошел к буфету и швырнул на стол глянцевый журнал «Гламур». — Кто из них дал тебе это непотребство? Он лежал в твоей спортивной сумке.

— Это не непотребство…

Эллидор схватил журнал и прочел текст на обложке:

— «Как выглядеть, как сирена, не потратив и 25 долларов? Как сделать своего мужчину счастливым?» — Он взглянул на Кэтрин. — «Десять тайн секса, которые сведут его с ума».

Кэтрин не поднимала глаз от тарелки.

— Да, номер не совсем пристойный. Это прошлогодний, за февраль. Мне дала его Синтия, потому что здесь есть клёвая прическа.

— Я привез тебя в Уэстонбрук для того, чтобы ты меньше поддавалась искушениям, способным навлечь неприятности на голову юной девушки. Подобные журналы — лишь первый шаг. С них легко скатиться до мальчиков, наркотиков, спиртного. — Эллидор вздохнул. — Кэтрин, что скажут люди, если узнают, что дочь священника — потаскуха?

— Я не потаскуха! — обиделась Кэтрин. — Если они увидят, что я читаю «Гламур», то просто подумают, что я ничем не отличаюсь от других пятнадцатилетних девочек.

— Это-то и плохо, — ответил Эллидор, касаясь щеки дочери. — Ты намного лучше их.

Кэтрин прижалась к его ладони. И подумала: «А что, если я не хочу быть лучше?»


— Ну-у, — сказал Джек, поднимаясь с кресла при виде Кэтрин, которая вышла из раздевалки, — отлично выглядишь!

Это было явным преуменьшением. На Кэтрин была короткая черная юбка и свитер в обтяжку. Сейчас она совершенно не походила на измученную ученицу, которая бегала по полю, пока он не увидел, что она вот-вот упадет, если приказать ей сделать еще хоть один шаг. Именно поэтому Джек и не приказал.

Он закрыл черно-белый блокнот, в котором делал отметки о тренировках команды.

— Отец везет тебя в ресторан?

Кэтрин криво улыбнулась.

— В будний день? Это грех.

Джек все больше и больше удивлялся, как у такого педанта, как преподобный Эллидор Марш, могла вырасти такая живая девочка, как Кэтрин. Он знал, что мать Кэтрин, вольный дух которой не вынес бремени жены священника, ушла из семьи, когда Кэтрин была еще совсем маленькая. Вероятно, характер девочка унаследовала от нее.

— Я иду в ресторан, — застенчиво призналась она, — но с парнем.

— Твой отец, разумеется, знает о свидании?

— Естественно. — Кэтрин взглянула на блокнот Джека. — Вы там написали и обо мне?

— Не сомневайся.

— А что?

— Свои грешные мыслишки, — пошутил он. — И несколько пристойных ударов, которые нам нужно отточить.

Открылась дверь, и вошел парень Кэтрин. Его глаза при виде ее загорелись, как будто она была неким деликатесом.

— Готова?

— Да. — Кэтрин надела пальто. — До свидания, тренер.

Молодой человек, как и следовало ожидать, положил руку ей ниже талии.

— Кэтрин, — окликнул Джек. — Ты не могла бы подойти на минутку?

Она подошла так близко, что он почувствовал аромат дезодоранта, которым она воспользовалась в раздевалке, и резкий запах розового мыла из душевой.

— Насколько хорошо ты с ним знакома? — негромко спросил он.

— Я уже большая девочка. И могу сама о себе позаботиться. — Кэтрин направилась к двери. — Но все равно спасибо, тренер, — добавила она, — что беспокоитесь обо мне.

— Ради всего святого! — взревел Джек.

В шестой раз мяч пролетал прямо под носом у Кэтрин Марш. Тренировка проходила впустую, потому что центральный нападающий не мог сосредоточиться на игре.

Джек свистнул в свисток и злой как черт вышел на середину поля.

— Простите, — тут же извинилась Кэтрин.

— «Простите» тебе не поможет, когда получишь в голову мячом, который летит со скоростью двадцать километров в час! Или когда мы проиграем чемпионат округа из-за того, что команда никак не может собраться!

С каждым словом она, казалось, зажимается все сильнее.

— Кэтрин, — вздохнул Джек. — В чем дело?

— Тренер, — обратилась к нему другая футболистка. — Уже половина шестого. Можно нам пойти в душ?

Он посмотрел на часы. Если честно, было всего двадцать минут шестого. Но сегодняшняя тренировка — пустая трата времени, потому что Кэтрин витала где-то в облаках.

— Идите! — рявкнул он. Кэтрин бочком двинулась за остальными, но он схватил ее за руку. — А ты останься!

Она подняла на него глаза и расплакалась.

— Мне нужно в Вудхевен.

Общественный транспорт в Вудхевен, городок в пятидесяти километрах от Лойала, не ходил. Вызов такси — астрономическая сумма для неработающей пятнадцатилетней девочки. Но, насколько Джек знал, в Вудхевене нечего было ловить.

— А что есть в Вудхевене, чего нет в Лойале?

— Центр планирования семьи.

Эти слова возвели между ними стену.

— Кэтрин, ты беременна?

Она зарделась.

— Хочу от этого застраховаться.

С отцом-фундаменталистом говорить о противозачаточных пилюлях — это смерти подобно. Но существовали другие варианты, при которых можно обойтись без посещения женской консультации.

— Он не хочет их надевать, — шепотом призналась Кэтрин; читая мысли Джека. — Говорит, что это не стопроцентная гарантия, поэтому не хочет и пробовать.

Джек засунул руки в карманы куртки. Он чувствовал себя чрезвычайно неловко. Хотя он знал, что сейчас молодежь довольно рано начинает сексуальную жизнь, при мысли о том, что этим занимается Кэтрин, ему стало немного не по себе. Она была его Аталантой, стремительной и неизбалованной, бегущей настолько быстро, что никто не мог ее догнать.

— Прошу вас, тренер, — взмолилась она, испытывая такую же неловкость, когда произносила эти слова, как и Джек, когда их слушал.

— Кэтрин, — сказал он, — этого разговора не было.

И он отошел, решительно настроенный на то, что это не его проблема. И никогда не станет его проблемой.


Круглая отличница Кэтрин провалила контрольную. А на следующий день — контрольный опрос.

— Я должен с тобой поговорить, — сказал Джек, когда остальные ученицы покинули класс. — Подожди минутку.

Она осталась сидеть за партой. Оценка, выведенная бескомпромиссной красной ручкой, просто бросалась в глаза. Джек присел рядом.

— Давай взглянем на ситуацию объективно, — предложил он. Она пожала плечами.

— Я могу дать тебе новую контрольную.

Она промолчала, и на Джека накатила волна ярости.

— Ты слишком умная, чтобы забросить учебу ради какого-то парня! — не сдавался он.

Кэтрин повернулась к нему.

— Если я собираюсь испортить себе жизнь, — возразила она, — то неужели так важно, каким именно способом?

Ее глаза, обычно казавшиеся такими глубокими, что, похоже, могли вобрать в себя весь мир, сейчас были совершенно пустыми и ничего не выражающими. Именно поэтому у Джека с губ сорвались слова, которые он произносить не хотел:

— Вы уже… у вас уже…

— Нет, мы ждем, чтобы не залететь.

Он заставил себя посмотреть на Кэтрин.

— Ты точно решила? Ведь ты запомнишь этого парня на всю жизнь.

Она нахмурилась.

— Почему вы так думаете?

Господи, как ей объяснить? Его первый раз случился на заднем сиденье лимузина, который принадлежал отцу одной богатенькой девчонки. Много лет он не решался смотреть водителю в глаза.

— Он должен быть тем единственным, — запинаясь, ответил Джек. — Когда встретишь такого, сразу поймешь.

Кэтрин кивнула.

— Он тот единственный.

— Тогда я отвезу тебя в Вудхевен.


Она вышла из коричневого муниципального здания, держа в руках коробочку с противозачаточными таблетками, которые были похожи на зубы аллигатора.

— Нужно принимать их в течение месяца, прежде чем они подействуют, — сообщила Кэтрин, хотя Джек не желал больше ничего знать.

Через месяц и четыре дня после того, как Джек отвез ее в Вудхевен, Кэтрин опоздала на тренировку. В тот день она играла как зверь: до изнеможения бегала по полю и с такой силой лупила по мячу, что дважды сбила с ног вратаря. Джек понимал: она за что-то наказывает себя.

И догадывался, что произошло.

Хотя Джек не мог объяснить себе, почему так сложилось, но после той поездки он с Кэтрин не общался, только давал указания в ходе игры. Да и Кэтрин не приставала к нему с вопросами по технике.

Они выиграли четыре матча.

Джек и Кэтрин продолжали молча двигаться вокруг друг друга, как два магнита с одинаковым зарядом, которые насильно притягивают, но они не могут ничего поделать и отталкиваются.


Ей пришлось собраться с мужеством, чтобы постучать в дверь его класса.

— Войдите.

Кэтрин глубоко вздохнула и вытерла размазавшуюся под глазами тушь. Сент-Брайд стоял в пустом классе у доски. На стенах были развешены портреты: Карл Великий, Коперник, Декарт… Она уставилась на них — главным образом затем, чтобы не смотреть на тренера.

— Почему Карла прозвали Великим? — пробормотала она.

— Приходи на мои уроки в следующем году и узнаешь. — Джек нахмурился и снял очки в тонкой оправе, которые иногда носил. — С тобой все в порядке? — негромко спросил он.

Она всегда считала, что у него такой же ласковый и обволакивающий голос, как дым от костра, — странный объект для сравнения, но в детстве ничто так не успокаивало ее, как прогуливаться прохладным днем и наблюдать, как из труб клубится серый дым.

Джек направился к ней.

Боже, ее сейчас хватит удар! Но она должна рассказать кому-нибудь… Она почти решилась признаться тренеру, но тут же подумала, что если сделает это, то умрет от унижения. Это было сродни — как там это называется? — сублимации. Как будто ты сейчас здесь, а потом — раз, и без следа растаяла в воздухе, словно тебя и не было.

— Кэтрин! — окликнул он.

Она отвернулась и оказалась перед огромной картой, которая занимала почти всю стену, — «стеганое одеяло» из стран и океанов. Озера размером с осколки алмаза, города не больше булавочной головки. Можно шагнуть и потеряться…

Она со всхлипом кинулась тренеру на шею. От неожиданности он попятился, а когда понял, что Кэтрин плачет, похлопал ее по спине. Это вышло как-то неловко — он не привык утешать учениц, но от этого жест казался еще более трогательным.

— Он бросил меня. Он… сделал это… а потом… потом…

Договорить она не смогла. Да это было и не нужно: тренер Сент-Брайд и так все понял.

Он погладил ее по голове.

— Кэтрин, мне очень жаль.

— А мне нет. Мне нет! Какой же я была дурой!

Она еще крепче прижалась к нему. И вдруг заметила, какие золотистые у него на шее волоски, какие большие руки, что могут обнять ее. Кэтрин приоткрыла рот и с величайшей осторожностью прижалась губами к его шее, чтобы он подумал, что она просто дышит. И почувствовала вкус его кожи, солоноватый и пряный. Она закрыла глаза. «Это правда, — подумала она. — Когда его встретишь, сразу поймешь».

Май 2000 года

Сейлем-Фоллз,

Нью-Хэмпшир

Все тюрьмы пахнут одинаково.

Затхлостью. С примесью мочи и забродившего теста. Потом, сдобренным дезинфицирующим средством. Но поверх всего — пьянящий запах тревоги. Джек шел за конвоиром, на запястьях — наручники. «Меня здесь нет, — думал он. — Я лежу на широкой зеленой лужайке, залитой лучами солнца, а это всего лишь кошмар». Осознав, что его вот-вот снова посадят за решетку по ложному обвинению, он вздрогнул. Кто поверит мужчине, который второй раз заявляет о своей невиновности, сидя в тюремной камере?

— Фамилия? — рявкнул дежурный офицер, тучный мужчина, сидящий в стеклянной будке, который чем-то напоминал пышку на жаропрочном блюде.

— Сент-Брайд, — хриплым голосом произнес Джек. — Доктор Джек Сент-Брайд.

— Рост?

— Сто восемьдесят пять сантиметров.

— Вес?

— Восемьдесят шесть килограммов.

Офицер даже глаз не поднял.

— Цвет глаз?

— Голубые.

Джек видел, как его ответы заносятся в учетную карточку. «Склонность к аллергии. Принимаемые лекарства. Осмотр терапевта. Особые приметы».

«Кому позвонить в случае крайней необходимости».

«Но разве сейчас, — подумал Джек, — не случай крайней необходимости?»

* * *

Конвоир отвел его в комнату размером с большой чулан. Здесь были только стол и ряд полок, заваленных тюремной одеждой.

— Раздевайся! — приказал он.

Мгновенно нахлынули воспоминания, каково это чувствовать себя номером без имени. Абсолютное отсутствие личной жизни. Тупость, которая охватывает, когда все решают за тебя, начиная с того, что тебе есть, и заканчивая тем, когда гасить свет, а когда смотреть на небо. На ферме Джек практически сразу обезличился — и все началось с того момента, как он надел форму заключенного.

— Не буду.

Конвоир взглянул на него.

— Что?

— Я задержан до суда. Я не заключенный. Поэтому не должен надевать тюремную робу.

Конвоир закатил глаза.

— Просто переоденься.

Джек взглянул на ворох оранжевой одежды. Вылинявшей и изношенной.

— Не могу, — вежливо ответил он. — Пожалуйста, не просите меня.

— А я тебя ни о чем и не прошу. Я тебе приказываю, ясно? Снимай свою чертову одежду!

Джек опустил глаза на свою футболку от «Хейнс», полосатые трусы и спортивные брюки, которые они с Эдди купили в недорогом магазине «Кей-март». Эти предметы гардероба не представляли для него особой ценности, за исключением того, что он был в них, когда Чарли Сакстон его арестовал.

Джек заупрямился.

— Вам придется заставить меня силой.

Секунду конвоир, казалось, раздумывал над этим предложением. Он был крупнее Джека и на полголовы выше. Но что-то в глазах арестованного — какая-то слепящая злая решимость — заставило его отступить.

— Черт! — выругался он, приковывая Джека наручниками к столу. — Почему это случилось именно в мое дежурство?

Он вышел, оставив Джека размышлять над тем, какую лавину он вызвал своим отказом переодеваться.


У Роя так налились кровью глаза, что он в буквальном смысле видел мир в красном цвете. Он с удивлением смотрел на апельсиновый сок, который в его стакане выглядел малиновым. Потом нахмурился, взглянул на этикетку и прищурился. На пакете было написано «Тропикана». Он понюхал содержимое стакана и понял, что сок томатный: на прошлой неделе он сам перелил его в пустой пакет, когда стеклянная банка не влезла в холодильник. С облегчением вздохнув, он глотнул сока, потом разбил в стакан сырое яйцо и добавил виски.

Лучшее лекарство от похмелья. Ему ли не знать!

За спиной распахнулась дверь. Рой хотел было резко повернуться, и его чуть не стошнило. Эдди была вне себя. А чего ему еще ожидать?

— Знаю, знаю, — начал Рой. — С моей стороны абсолютно безответственно… Эдди? — Сейчас, когда дочь подошла ближе, он увидел у нее на глазах слезы. — Милая, что произошло?

— Чарли Сакстон арестовал Джека.

— Что?

— Он сказал… Ой, папочка… Чарли сказал, что вчера ночью Джек изнасиловал Джиллиан Дункан.

Рой опустился в кресло.

— Джиллиан Дункан, — пробормотал он. — Господи, Пресвятая Богородица!

В памяти забрезжило какое-то воспоминание, но он никак не мог за него ухватиться. Потом его осенило, и он вскинул голову.

— Эдди, прошлой ночью Джек был со мной.

На ее лице засветилась надежда.

— Правда?

— Тебе не понравится то, что ты услышишь, но мы сидели в «Петушином плевке». Надирались. — Рой скривился. — Насколько я понимаю, лучше считаться пьяницей, чем насильником.

— Джек вчера был с тобой? Целую ночь? И ты можешь заявить об этом в полиции?

— Он пришел часов в десять. Примерно до одиннадцати я могу за него поручиться.

— А что случилось потом?

Рой втянул голову в плечи.

— Я… вырубился. Марлон, бармен, разрешает мне спать в задней комнате. Думаю, Джек ушел, когда бар закрылся.

— А в котором часу он закрывается?

— В полночь.

Эдди села на диван и задумалась.

— Я не видела его до половины второго ночи. Где же он был?

Рой отвернулся, чтобы не видеть боль в глазах дочери.

— Может быть, полиция ошиблась, — пытаясь скрыть неловкость, сказал он.

И подумал: «А может, ошиблись мы с тобой».


В тюрьме ценится послушание. Если хочешь шоколадку, веди себя хорошо и тебе дадут заполнить бланк продуктового заказа. Если хочешь получить свободу режима средней изоляции, где можно и течение всего дня беспрепятственно перемещаться по общему залу, за исключением времени приема пищи, ты обязан доказать в режиме строгой изоляции, что можешь вести себя пристойно. Если хочешь погулять во дворе, должен заслужить эту привилегию. Шаг за шагом, уступка за уступкой в надежде получить взамен какое-то послабление.

И наоборот: если доставляешь неприятности, будешь наказан.

Поэтому Джек, еще и часа не пробыв в окружной тюрьме Кэрролла, шагал в сопровождении двух конвоиров в кабинет директора тюрьмы для дисциплинарного взыскания.

Директор тюрьмы — крупный мужчина без шеи, с седым ежиком и в старомодных очках в стиле пятидесятых годов. Откровенно говоря, Джек решил, что вполне вероятно, что директор уже полвека сидит в этом кабинете и листает бумаги.

— Мистер Сент-Брайд, — произнес он таким сиплым голосом, что Джеку пришлось напрячь слух, — вы обвиняетесь в непослушании конвоиру. Не очень-то благоприятное начало.

Джек посмотрел поверх плеча директора тюрьмы. У него за спиной висел календарь, один из тех, что бесплатно рассылают банки. На нем был март 1998 года, как будто время остановилось.

— Учитывая ваше прошлое, мистер Сент-Брайд, я уверен, вы отдаете себе отчет в том, что непослушание в тюрьме… даже самые незначительные проступки… могут оказать серьезное влияние на приговор, если вас осудят. Например, этот небольшой бунт может стоить вам от трех до семи лет заключения плюс к тому сроку, который вам дадут. — Он сложил руки на груди. — Вам есть что сказать в свою защиту?

— Я ни в чем не виноват. И не хочу выглядеть как те, кто признан виновным.

Директор поджал губы.

— Сынок, — негромко сказал он, — не стоит себя так вести, поверь мне. Здесь твой бунтарский дух ни к чему. Если будешь держать нос по ветру и не станешь нарушать правила, твое пребывание тут будет куда приятнее.

Джек молча смотрел перед собой.

Директор тюрьмы вздохнул.

— Мистер Сент-Брайд, я признаю вас виновным в нарушении существующих законов, поскольку вы отказываетесь надевать установленную форму. Вы приговариваетесь к трем дням карцера. — Он кивнул конвоирам. — Уведите.


Самое плохое в работе прокурора, по мнению Мэтта Гулигана, заключалось в том, что даже если ты и выиграл процесс, то не чувствуешь себя победителем. Мир слишком черно-белый. Даже если он отправит Джека Сент-Брайда за решетку на двадцать лет, это не гарантирует того, что этот ублюдок, который уже раз отсидел, не совершит очередное преступление. Это не изменит того, что Джиллиан Дункан придется жить с тяжелыми воспоминаниями. Это словно запереть в клетке слона, после того как он разгромил посудную лавку, — да, можно закрыть его на время, но все равно придется возмещать убытки за тот беспорядок, который он оставил после себя.

Мэтт решил встретиться с Амосом Дунканом и его дочерью у них дома. Обычно он не наносил частных визитов, но сейчас решил нарушить правила. Пригласить пострадавшую к себе в контору — это означает выставить на передний план битву в суде, которая ей еще предстоит. Сейчас лучше не волновать Джиллиан, чтобы в тот момент, когда Мэтт наконец выложит свои козыри, она отвечала перед присяжными так, как ему нужно.

Он взял чашку с кофе, которую протянула ему Джиллиан, и сделал глоток. Она присела на диван рядом с отцом.

— Отличный кофе. «Кона»?

Амос кивнул.

— Элитный сорт.

— Гавайский тоже хорош. Но, разумеется, в конторе мы радуемся и растворимому «Максвелл-хауз».

— Я куплю для конторы окружного прокурора кофеварку-эспрессо, — пообещал Амос, — если вы засадите этого ублюдка за решетку.

Не желая задерживаться на этом, Мэтт кивнул.

— Мистер Дункан, я очень хорошо вас понимаю, именно поэтому и пришел сегодня сюда. Сент-Брайду предъявлено обвинение в изнасиловании при отягчающих обстоятельствах, что влечет за собой наказание в виде двадцати лет тюрьмы. Я решительно настроен добиться максимального срока. А это означает, что речь о сделке о признании вины не идет.

— Он выйдет на свободу?

Мэтт не стал делать вид, что не понял вопроса Амоса.

— Сент-Брайда не выпустили под залог, поэтому до суда он будет находиться в тюрьме. После приговора он отсидит двадцать лет, а потом до конца жизни будет состоять на учете. Третье обвинение в изнасиловании — и он останется в тюрьме пожизненно. — Мэтт улыбнулся. — Поэтому нет, мистер Дункан. Он еще не скоро окажется на свободе. — Он повернулся к Джиллиан. — Мы можем организовать тебе помощь психолога из реабилитационного центра по работе с жертвами насилия, если нужно.

— Мы уже об этом побеспокоились, — ответил Амос.

— Хорошо. Сейчас мы занимаемся опросом свидетелей. Джиллиан, назови людей, которые могли бы, на твой взгляд, что-то знать о событиях прошлой ночи.

Джиллиан взглянула на отца, который начал мерить шагами комнату.

— Думаю, остальные девочки. Уитни, Челси и Мэг.

Мэтт кивнул.

— Детектив Сакстон с ними побеседует.

— Что с результатами медицинского осмотра? — спросил Амос. — Что-нибудь обнаружили?

— Узнаем через пару недель, мистер Дункан.

— Две недели? Так долго?

— Как только поступят результаты экспертизы, можно идти в суд, шансы у нас хорошие. Я уверен, что мы обнаружим улики, подтверждающие показания Джиллиан.

— Мои показания?

Мэтт кивнул.

— Я собираюсь вызвать тебя для дачи показаний.

Она тут же замотала головой.

— Я этого не выдержу!

— Выдержишь. Мы отрепетируем твои показания, никаких сюрпризов не будет.

Джиллиан вцепилась в край своего свитера.

— А как насчет адвоката? Откуда вы знаете, что он спросит? — И тут ее осенило. — Если результаты экспертизы докажут, что он был там, мне не нужно будет выступать в суде?

Обычная реакция жертв насилия, более типичная для подростка. Мэтт мягко заметил:

— Не нужно думать об этом сейчас. У нас пока нет улик. Я получил еще не все документы, еще не опросил всех свидетелей. Позвольте мне заниматься своей работой, а детективу Сакстону — своей. А потом мы объединим усилия в суде. — Мэтт помолчал. — Мне только нужно знать одно, Джиллиан, и я обязан тебя спросить: ты была девственницей до того, как это произошло?

Джиллиан метнула взгляд на отца, который застыл на месте.

— Мистер Гулиган…

— Мне очень жаль, но ответ чрезвычайно важен.

Она, не сводя глаз с отца, пробормотала:

— Нет.

Амос снова принялся ходить по комнате, пытаясь взять себя в руки.

— Я тоже хочу помочь в расследовании, — неожиданно заявил он, чтобы сменить тему.

Его слова удивили не только Мэтта, но и Джиллиан.

— Спасибо за предложение. Но пусть делом занимаются профессионалы, мистер Дункан. Меньше всего нам нужно, чтобы Сент-Брайда освободили по формальным причинам.

— А я его увижу? — не унимался Дункан.

— Что?

— Дело. Полицейские отчеты, результаты анализа ДНК.

— Во время процесса, — ответил Мэтт. — Но могу вас заверить, что вы сразу же будете осведомлены обо всем, что станет известно мне. Я покажу вам все необходимые документы.

Ответ несколько успокоил Амоса. Он коротко кивнул.

Но Мэтта больше заботила Джилли, которая, казалось, никак не могла прийти в себя после внезапного осознания того, что придется давать показания в суде.

— Джиллиан, — мягко окликнул он, — я не дам тебя в обиду! Обещаю.

Морщинки на ее лбу разгладились, она натянуто улыбнулась.

— Спасибо.

Амос снова сел и обнял дочь, словно хотел напомнить, что он гоже здесь и готов ей помочь. Мэтт отвел взгляд, чтобы не смущать их. И клятвенно пообещал себе, что из кожи вылезет, лишь бы они могли хоть частично вернуться к той, прежней жизни, в которой еще не было Джека Сент-Брайда.

Последний раз Джиллиан была в кабинете доктора Горовиц, когда ей было девять. Она помнила, как играла с куклами, пока доктор что-то писала в своем блокноте. В конце сеанса она всегда угощала ее мятным печеньем. Но потом отец решил, что Джилли е мирилась со смертью матери, и девочка перестала еженедельно посещать психиатра.

— Джиллиан, — приветствовала ее доктор Горовиц, — давно не виделись!

Сейчас доктор была сантиметров на пять ниже Джиллиан. Волосы на висках поседели, а на украшенной бисером цепочке она носила бифокальные очки. Она казалась старухой, и это напугало Джилли: если время так обошлось с доктором Горовиц, то это значит, что и для нее эти несколько лет не прошли бесследно.

— Мне незачем было сюда приходить! — выпалила Джиллиан. — Я могу сама о себе позаботиться.

Доктор Горовиц лишь кивнула.

Джиллиан молчала. Она боялась говорить. Хватит уже того, что она беседовала с прокурором и детективом Сакстоном, но они, по крайней мере, ожидали получить от нее ответы. Доктор Горовиц — другое дело. Ее работа — порыться у Джиллиан в голове и узнать, ЧТО именно там происходит.

— Давай вместе решим, смогу ли я помочь, — предложила психиатр. — Как ты себя сегодня чувствуешь? — Джиллиан молча пожала плечами. — Ты в состоянии есть? Спать?

— Я не хочу.

— Ты можешь сосредоточиться?

— Сосредоточиться?! — разозлилась Джиллиан. — Да я постоянно думаю об одном и том же!

— О чем?

— О нем!

— Мысленно возвращаешься к тому, что произошло?

— Боже, да! Снова и снова, — призналась Джиллиан. — Но кажется, что это уже не я.

— Ты о чем?

Она понизила голос.

— Как будто я сижу… где-то высоко… и вижу эту девочку в лесу… как он ее хватает… и когда он убегает, внезапно кажется, что меня больше нет.

— Вероятно, ты очень расстроена.

Она кивнула. К ее ужасу, на глаза навернулись слезы.

— Простите. Со мной правда все в порядке. Я просто… просто…

Доктор Горовиц протянула ей бумажную салфетку.

— Джиллиан, ты ни в чем не виновата. Тебе нечего стыдиться или смущаться.

Джиллиан подтянула колени к подбородку и обхватила их руками.

— Если это правда, — возразила она, — тогда почему из всех людей на земле он выбрал именно меня?


В карцере в правом углу было целое озеро мочи и засохшие пятна на цементной стене — наследство, доставшееся от предыдущего заключенного. Дверь захлопнулась, и Джек опустился на металлическую койку. Одно радовало: на нем была его одежда. Его собственная одежда. Он подумал об обладателях суперкубка, которые забили первый гол, о странах, которые выиграли первое сражение в завершившейся победой войне.

Если в окружную тюрьму заточили его тело, пусть хотя бы, черт возьми, оставят в покое его свободную волю!

Он пошарил под матрасом, над душем и даже в основании унитаза. «Ручку, — молил он, — обыкновенную ручку!» Но кому-то удалось изъять отсюда все, что можно было использовать хоть для какого-то развлечения.

Джек сел на койку и принялся разглядывать свои ногти. Убрал катышки с джинсов. Расшнуровал кроссовки и снова их зашнуровал.

Он закрыл глаза, и перед его мысленным взором тут же возникла Эдди. Он помнил аромат ее кожи, тонкую нотку духов… Внезапно он почувствовал, как печет в груди, как немеет рука. Сердечный приступ. Боже, у него сердечный приступ!

— Надзиратель! — что было мочи закричал он.

Потом потряс койку, и она ударилась о забетонированные в стену скобы.

— Помогите!

Но его никто не слышал. А если и слышал, то не пришел.

Джек попытался сосредоточиться на чем-то, чтобы забыть О боли.

«Если бы ты страдал погонофобией, ты бы их избегал».

Соберись, Джек!

«Бородатых людей».

«Уникальная пища, которой питается жирянка».

Вдох. Выдох.

«Насекомые».

«У одного арктофилиста их была целая гора».

«Плюшевых медведей».

Он положил руку себе на грудь. Постепенно боль утихла, отступила, прекратилась. И он совершенно не удивился, что больше не слышит биение собственного сердца.


Джиллиан наблюдала, как шипит последняя свеча, превращаясь в восковую лужицу. Клочок бумаги с именем матери тлел на серебряном подносе. Джилли не сводила глаз со свечи на самодельном алтаре. «Может быть, она не является, потому что ненавидит то, во что я превратилась».

Подобные мысли приходили ей в голову не первый раз, но сегодня они чуть не одолели ее. Найдя ножницы, Джилли встала перед зеркалом, взяла в руки густую рыжую прядь и резанула прямо у корней. Волосы упали на пол, словно шелковый шарф.

Она отрезала еще одну прядь. И следующую… Так продолжалось до тех пор, пока ее голову не «украсили» торчащие вихры, короткие, как у мальчика. Пока ее ноги не усыпали пряди волос, словно она стояла в яме с темно-рыжими змеями. Пока ее голова не стала настолько легкой и свободной, что Джиллиан показалось: она вот-вот оторвется и улетит, как наполненный гелием воздушный шарик.

«Теперь, — подумала она, — он на меня даже не посмотрел бы».


Комната свиданий в тюрьме была узкой и обшарпанной. На выщербленном столе грудой лежали потрепанные книги по праву, окна наглухо закрыты, термостат выставлен на двадцать семь градусов. На одном из двух стульев сидел Джордан и барабанил пальцами по столу, ожидая, пока в комнату введут Сент-Брайда.

Джеку явно не везло: второй раз влипнуть в одну и ту же ситуацию! Но адвокату уже было известно, что не прошло и часа после приезда в тюрьму, как Джек умудрился попасть в карцер. Да уж, защищать такого — значит, сидеть на пороховой бочке.

Конвоир открыл дверь и втолкнул Джека. Тот раз споткнулся и оглянулся через плечо.

— Приятно узнать, что в данном заведении не действует Женевская конвенция,[x] — пробормотал он.

— А с чего бы ей действовать? Сейчас не война, Джек. К тому же ходят слухи, что ты настроился воинственно, как только переступил порог тюрьмы, — поднялся с места Джордан. — Честно говоря, меня совсем не радует то, что тебя в первый же день посадили в карцер. Мне пришлось включить все свое обаяние, чтобы нам разрешили встречу наедине в комнате свиданий и не пришлось разговаривать через щелочку в железной двери. Хочешь строить из себя бунтаря? Отлично! Но только помни: все, что ты скажешь или сделаешь, обязательно дойдет до прокурора, так что процесс не обещает быть гладким.

Своими словами Джордан пытался вселить страх в подзащитного, чтобы он перестал дурить. Но Джек только стиснул зубы.

— Я не заключенный!

Джордан слишком давно работал адвокатом, чтобы обращать внимание на подобные заявления. Отрицать свою вину — в этом его подзащитные мастера. Господи, однажды он защищал парня, которого арестовали в тот момент, когда он втыкал нож в сердце своей девушки, и который всю дорогу до окружной тюрьмы утверждал, что его приняли за другого.

— Как я вчера уже сказал, тебе предъявлено обвинение в изнасиловании с отягчающими обстоятельствами. Будешь признавать свою вину?

Джек опешил.

— Шутите?

— Ты же в прошлый раз признал.

— Но это было… это было… — Он никак не мог подыскать слова. — Меня обвинили необоснованно! И адвокат объяснил мне, что так можно выйти с наименьшими потерями.

Джордан кивнул.

— Он был прав.

— Вы не хотите знать, совершил ли я это преступление?

— Откровенно говоря, нет. Для меня как твоего адвоката это неважно.

— Это самое важное! — Джек перегнулся через стол и уставился Джордану в глаза. — Меньше всего мне сейчас нужен адвокат, который даже не слушает, когда я рассказываю ему правду.

— Это ты меня послушай, Джек! Не я засадил тебя в тюрьму в прошлом году. И не я тебя сейчас арестовал. Осудят тебя или отпустят — я выйду из зала суда свободным и незапятнанным. Моя роль здесь — представлять твои интересы, а это означает, что я, черт побери, твоя единственная надежда! Если ты будешь мне помогать, а не пытаться каждую чертову минуту вцепиться мне в горло, бороться будет гораздо легче.

Джек покачал головой.

— А теперь вы послушайте. Я ее не насиловал. Я даже близко к ней той ночью не подходил. Это чистейшая правда! Я невиновен. Именно поэтому я не хочу носить их одежду и сидеть в их камере. Мне здесь не место.

Джордан взглянул на помятые вещи Джека, на его полубезумные глаза. Ему и раньше доводилось работать с клиентами, которые считали, что страстные вопли о торжестве правосудия — единственный способ заставить адвоката действовать. Видимо, они так и не поняли, что хороший адвокат чует ложь за километр.

— Ладно. Тебя там не было.

— Да.

— А где ты был?

Джек поднял большой палец.

— Пил, — признался он.

— Ну да, — пробормотал Джордан, думая о том, что все складывается еще хуже, чем он думал. — С кем?

— С Роем Пибоди. Я сидел в «Петушином плевке» до закрытия.

— Сколько ты выпил?

Джек отвернулся.

— Больше, чем следовало.

— Великолепно, — вздохнул Джордан.

— Потом я пошел прогуляться.

— В полночь. Тебя кто-нибудь видел?

Джек на секунду задумался.

— Нет.

— Куда ты пошел?

— Просто… бродил. За городом.

— Но не возле леса у кладбища? Около Джиллиан Дункан тебя и близко не было?

— Я же сказал. Я ее в ту ночь даже не видел, не то что трогал.

— Удивительно, Джек. Потому что я вижу царапину на твоей щеке — ту, которую, по свидетельству Джиллиан Дункан, она тебе оставила.

— Я поцарапался веткой, — сквозь зубы сказал Джек.

— Угу. В лесу, в котором не был? — Джордан скользнул взглядом по избитому лицу Джека. — Это ветка тебя избила?

— Нет. Парни в черных масках.

— В черных масках? — повторил Джордан, не веря ни одному его слову. — За что тебя били люди в черных масках?

— Не знаю.

Джордан вздохнул.

— Я помню, как ушел от Эдди… а потом опять увидел ее в закусочной.

— Сколько всего прошло времени?

— Часа четыре.

— И что ты делал в эти четыре часа?

Джек молчал.

Джордан вздохнул.

— Ты не хочешь признавать свою вину. Утверждаешь, что не был в лесу, но при этом у тебя нет алиби. В таком случае скажи, что мы имеем?

— Лгунью, — отрезал Джек. — Не знаю, зачем она это делает и почему ополчилась на меня. Но могу поклясться: я этого не делал! Я не насиловал Джиллиан Дункан.

— Отлично, — сказал Джордан, хотя ни на секунду ему не поверил. — Будем судиться.


— Нет, — заявил Чарли.

На другом конце провода Мэтт перестал писать в своем желтом блокноте.

— Что ты имеешь в виду под «нет»?

— Я не могу, Мэтт. У меня нет на это времени.

Мэтт отложил ручку.

— Вероятно, ты забыл, как работает система, Чарли. У нас есть дело; я говорю тебе, что мне нужно; ты это достаешь. И если для этого тебе придется отложить пончик, поднять задницу и допросить Эдди Пибоди — что ж, вперед!

— Мне нужно отвезти улики в лабораторию в Конкорде. Потом допросить трех девочек. Кроме того, выяснить, кто, черт возьми, украл видеомагнитофон из школьной аудитории. Неужели я забыл упомянуть, что являюсь единственным детективом в полицейском департаменте Сейлем-Фоллз?

— Мне очень жаль, что бюджет вашего города не позволяет содержать двоих. Но как бы там ни было, ты единственный, кто может взять показания у Эдди Пибоди.

— Ты сам можешь с ней побеседовать, — предложил Чарли. — Кроме того, не твое лицо стоит у нее перед глазами каждый раз, когда она вспоминает об аресте своего приятеля. Возможно, с тобой она будет откровеннее.

Мэтт знал, что Эдди Пибоди не откажется с ним побеседовать. Черт, он мог разговорить любого. После того как люди сообщали то, что поначалу говорить не хотели, он задавал вопрос, и они начинали изливать душу. Проблема заключалась в том, что делать, если Мэтту она скажет одно, а на суде другое.

— Чарли, на нее нельзя положиться. Если на суде она изменит свои первоначальные показания, я не смогу вызвать себя в качестве свидетеля, чтобы уличить ее во лжи.

— Она не станет лгать.

— Откуда тебе знать? — возразил Мэтт. — А что, если арест Произвел на нее слишком сильное впечатление? Кто бы тут не испугался? Она, скорее всего, решила, что останется на стороне Сент-Брайда, пока его корабль не потонул. Или станет разыгрывать из себя Мату Хари, чтобы его оправдали. Она из тех свидетельниц, из-за которых я не сплю ночами перед началом процесса.

— Послушай, я знаю Эдди. Я знаю ее с детства. — Голос Чарли звучал так, как будто слова тянули из него клещами. — Она из тех, кто стоически переносит любые трудности и продолжает жить дальше, вместо того чтобы делать вид, что ничего не произошло. Если тебе поможет, возьми с собой Уэса Куртманша: его можно будет вызвать в качестве свидетеля, если придется оспаривать показания Эдди. У тебя все? Или мне пока положить вещественные доказательства в холодильник, чтобы прослушать очередную лекцию?

— Чтоб тебе в пробке застрять! — рявкнул Мэтт и швырнул трубку.


С самого утра, как Эдди вошла в закусочную, у нее все валилось из рук. Она разбила три стакана, вывернула на фартук блюдо с блинами, разлила кофе на газету посетителя.

— Эдди, — сказал Рой и положил руку ей на плечо, из-за чего она чуть не опрокинула полный поднос с заказом шестого столика. — Наверное, нужно вызвать Дарлу.

Не обращая на него внимания, Эдди поспешила в кухню. Рой — за ней.

— Спасибо тебе, Господи! — воскликнула Делайла. — Надеюсь, ты пришла перемыть это. — Она кивнула на груду грязной посуды.

Эдди бросила заказ на стойку перед Делайлой.

— Извини. Засыпали заказами.

Повариха подняла клочок бумаги и нахмурилась.

— Милая, итальянский омлет я приготовлю, но подавать буду на грязном блюде.

— Откровенно говоря, Делайла, мне все равно — хоть в своей туфле подавай.

Эдди из последних сил старалась держать себя в руках. Она пришла на работу в надежде, что за рутиной отвлечется от мыслей о том, что произошло. По крайней мере после смерти Хло это помогло. Но куда бы она ни ткнулась в закусочной, постоянно вспоминала о том, что Джека здесь уже нет.

— Эдди, — снова раздался голос отца, — ты совсем замучилась. Никто не осудит, если ты поднимешься наверх и немного полежишь.

— А некоторые даже похвалят, если ты найдешь нам нового посудомойщика, — проворчала Делайла.

Это стало последней каплей. Слезы брызнули у Эдди из глаз. Она сорвала фартук и швырнула его в сторону двери.

— Думаешь, я не помню, что уже три ночи не спала? Думаешь, не знаю, что у нас некому работать? Мужчину, которого я, похоже, смогла бы полюбить, арестовали у меня на глазах. И обвиняют в изнасиловании. И я не знаю, виновен он или нет. Вот что меня заботит, а не проклятая посуда, которую нужно мыть. Или заказ, который я уронила на пол. Я очень стараюсь сделать всех счастливыми. Ради всего святого, что еще вы все от меня хотите?

Голос, неожиданно прозвучавший в ответ, был тихим и спокойным.

— Для начала давайте немного побеседуем, — сказал Мэтт Гулиган у нее за спиной.

Рядом с ним маячил Уэс.


Гулиган казался необычайно милым человеком, даже несмотря на то что собирался упечь Джека в тюрьму на двадцать лет. Когда он улыбался, обнажалась щель между передними зубами, и, к удивлению Эдди, в его глазах сквозило понимание, которое она и не надеялась увидеть.

— Для вас это, должно быть, очень тяжело, мисс Пибоди, — сказал он.

Уэс, который стоял в углу спальни Роя, фыркнул, но попытался скрыть свое отношение приступом кашля.

— Я обязана с вами разговаривать?

— Нет. Разумеется, нет. Но я бы хотел с вами поговорить, чтобы вы знали, какие вопросы я буду задавать в суде. Чтобы не пришлось резать по живому. — Он сочувственно улыбнулся. — Как я понимаю, вы были с мистером Сент-Брайдом в близких отношениях.

Эдди только кивнула, поскольку была уверена, что не сможет выдавить ни единого слова из горла, в котором стоял ком.

— Расскажите мне о нем.

Она взяла в руки пульт от телевизора и вспомнила, как Джек смотрел викторину.

— Он очень умный, — негромко сказала она. — Во всех вопросах.

— Как долго вы с ним встречались?

— Я наняла его два месяца назад, в марте. Посудомойщиком.

— Вы тогда знали, что у него была судимость? Эдди вспыхнула.

— Я думала… ему просто не повезло.

Она чувствовала на себе взгляд Уэса, но намеренно его игнорировала.

— Сент-Брайд когда-нибудь рассказывал вам о Джиллиан Дункан? — спросил Мэтт.

— Нет.

— Вы видели их вместе?

— Только когда она с подружками приходила в закусочную и Джек убирал у них со стола.

Она говорила и мысленно прокручивала воспоминания назад, пытаясь вспомнить, замечала ли когда-нибудь, чтобы Джек улыбался Джилли, флиртовал с ней, специально задерживался у стола. Что она недоглядела? На что не хотела обращать внимание?

— Он увлекался порнографией?

Эдди вскинула голову.

— Что-что?

— Порнографией, — повторил Мэтт. — Журналы «Плейбой», возможно, видео… сайты в Интернете с обнаженными детьми?

— Нет!

— В отношениях с вами он проявлял девиантное поведение?

— Прошу прощения?

Опять эта широкая улыбка со щелочкой между зубами.

— Мисс Пибоди, я понимаю, что это довольно личные вопросы. Но, уверен, и вы понимаете, почему нам нужно знать ответы на них.

— Нет, — выдавила она.

— Нет, не понимаете? Или…

— Нет, — перебила его Эдди, — у Джека не было сексуальных отклонений.

Где-то сзади послышался шум — это Уэс задел глиняную фигурку рыбака, которая стояла у Роя на книжной полке. Он поспешно поставил ее на место и отвернулся, бормоча извинения.

— Сент-Брайд применял к вам насилие?

Эдди вздернула подбородок.

— Более нежного мужчину я не встречала.

— Он выпивал?

Она поджала губы, понимая, на что намекает прокурор. Помоги ей Господь! Если Джек оступился, она не желает еще больше усугубить его вину.

— Мисс Пибоди?

Но ведь речь идет о девочке. Девочке, которую изнасиловали.

— Той ночью он напился, — призналась она. — С моим отцом.

— Ясно, — сказал Мэтт. — Вы провели ночь вместе?

— Он ушел из моего дома в половине десятого. Отец был с ним до половины двенадцатого. И до половины второго ночи я его не видела.

— Он сказал, где был?

Эдди закрыла глаза.

— Нет. А я… не спрашивала.


Мяч для гольфа пролетел над широким зеленым морем стадиона и приземлился где-то неподалеку от песколовки. Не колеблясь, Джордан наклонился и достал из висящей на дереве корзины еще один. Поднял свою клюшку, готовясь нанести удар… и вздрогнул при звуке голоса Селены.

— Чье лицо вместо мяча ты представляешь, Гулигана или Сент-Брайда?

Джордан повернулся и провел-таки удар. Потом прикрыл глаза от солнца и увидел, что мяч вылетел за метку.

— Тебя не учили не говорить под руку, когда другие играют в гольф?

Селена отложила кожуру от апельсина и сунула первую дольку в рот.

— Какой из тебя игрок в гольф, Джордан? Ты дилетант!

Не обращая на нее внимания, Джордан забил еще три мяча.

— Хочу задать тебе один вопрос.

— Давай.

— Если бы тебя обвиняли в убийстве, кого бы ты взяла себе в адвокаты?

Селена нахмурилась, на секунду задумавшись.

— Думаю, обратилась бы к Марку Дамато. Или к Ральфу Конканнону, если бы Марк не смог.

Джордан оглянулся через плечо.

— Марк отличный адвокат, — согласился он.

Она рассмеялась.

— Боже, Джордан, тебе стоит поработать над своим лицом. Какой из тебя игрок в покер? А ну спроси, почему бы я не обратилась к тебе?

Он отложил клюшку.

— И почему же?

— Потому что единственный, на кого я способна до смерти разозлиться, — это ты, поэтому тебя к тому времени уже не было бы. Доволен?

— Не уверен, — нахмурился Джордан. — Нужно подумать.

Селена посмотрела на полупустую корзину с мячами.

— Ты уже спустил пар? Теперь можешь рассказать мне об утренней встрече?

— Для этого понадобится шесть корзин. — Он потер шею. — Почему мне кажется, что это дело станет огромным шилом в заднице?

— Потому что Сент-Брайд намеревается вытащить тебя из тепленькой постельки. Простой судебный приговор — не для тебя. Он будет признавать вину?

— Нет. Мы намерены отстаивать правду в суде.

— Шутишь?

— Ты слышала, что я сказал.

Она пожала плечами.

— Хорошо. У нас есть план?

— От нашего многоуважаемого подзащитного мы ничего не добьемся — у него очень кстати случилась амнезия. А это означает, что ты должна доказать, что девочка клевещет.

Селена так долго молчала, что Джордан успел провести еще шесть мячей, прежде чем сообразил, что она так и не ответила.

— Понимаю, — посочувствовал он, — это практически невозможно. Все, что она рассказала, пока подтверждается.

— Нет, я не об этом думаю. — Она подняла глаза на Джордана. — Кто такой или такая доктор Горовиц?

— Откуда мне знать? Врач из пункта оказания первой помощи?

— Он или она упомянут в показаниях потерпевшей. Насколько я понимаю, это психиатр, к которому раньше обращалась Джиллиан Дункан.

Впервые за сегодняшний день мяч Джордана приземлился почти у самого флажка. Он медленно повернулся и посмотрел на Селену, которая, вопросительно приподняв брови, протягивала ему последнюю дольку апельсина. Их пальцы соприкоснулись, когда он брал ее.

— Интересная догадка, — похвалил он.


Единственное, что был в силах сделать Джек, — это смотреть на стопку аккуратно сложенной на стуле одежды и стараться не чесаться.

Все три дня, проведенные в карцере, он старался не вспоминать о душе. Сначала он разделся до футболки. Когда футболка пропиталась потом, он снял и ее. Но перед тем как отвести Джека в кабинет директора тюрьмы, конвоир заставил его снова одеться. Футболка тут же прилипла к телу и страшно воняла.

Джек жадно впился взглядом в одежду.

— Соблазнительно, верно? — поинтересовался директор. — Это вещи для вас.

— Нет, спасибо.

— Мистер Сент-Брайд, вы слишком большое значение придаете мелочам.

Джек улыбнулся.

— Когда окажетесь на моем месте, вам не покажется это мелочью.

— Эта одежда для вашей же безопасности.

— Не для моей, а для вашей. Это вы хотите, чтобы я надел оранжевый комбинезон, чтобы все остальные здесь знали, что я подчиняюсь вашим правилам. Как только я это надену, вы сможете мною управлять.

У директора блеснули глаза. Джек понимал, что ступает по очень тонкому льду.

— Карцер у нас не пентхаус. Вы не можете сидеть там вечно.

— Тогда переведите меня в обычную камеру, но в моей одежде.

— Не могу.

Джек скользнул взглядом по чистой одежде, лежащей на стуле.

— Я тоже, — негромко ответил он.

Директор кивнул, конвоир у Джека за спиной шагнул вперед.

— Отправьте мистера Сент-Брайда в карцер еще на шесть дней. На этот раз отключите в кране воду.

Джек почувствовал, как его рывком поставили на ноги. Он разгладил футболку, как будто это был королевский костюм.

— Мистер Сент-Брайд, — сказал на прощание директор, — вы все равно проиграете.

Джек замер на месте, но оборачиваться не стал.

— С другой стороны, мне и терять-то нечего.


У Франчески Мартин было тело девушки из «Плейбоя», а ум физика-ядерщика, что никак не связывалось в головах у мужчин, которые набирались смелости пригласить ее на свидание. Но она усвоила урок: вместо того чтобы говорить ухажерам, что она занимается исследованием ДНК, Франческа просто сообщала, что работает в лаборатории, и мужчины уже сами додумывали, что она целыми днями делает чай для настоящих ученых и чистит клетки с мышами и крысами.

Она положила образец под микроскоп.

— Что, Фрэнки, — усмехнулся Мэтт, — взяла образец у одного из своих женихов?

— Угу. Мне совершенно нечем заняться, вот и беру у себя образцы слюны, чтобы посмотреть, что прибило к нашему берегу, на тот случай, если полугодового карантина, никакой постели, после знакомства окажется недостаточно. — Она сощурилась, глядя в линзу. — Как твоя малышка?

— Молли… Боже, не могу описать словами, какая она чудесная! Нужно и тебе завести своего.

— Почему так происходит, что люди тут же становятся сводниками, как только сами женятся?

— Думаю, всему виною Дарвин. Пытаются сохранить вид от вымирания. — Мэтт вскочил с места. — Кроме того, таким талантливым людям, как ты, нужно постоянно напоминать, что есть более приятный способ воспроизводить ДНК, чем под микроскопом.

— Спасибо, мамочка, — сухо ответила Фрэнки. — Ты явился сюда специально, чтобы побеседовать о моей неудавшейся личной жизни, или по делу?

— Чарли Сакстон привозил улики по делу об изнасиловании…

— У меня до них еще не дошли руки, Мэтт. Вчера я была в суде, а сегодня утром…

— Я тебя не тороплю, — заискивающе улыбнулся он. — Не больше, чем обычно. Просто хотел тебе сказать, что я ищу.

— Дай догадаюсь, — с невозмутимым лицом произнесла она. — Сперму?

— Да. И о крови на рубашке тоже хотелось бы узнать. И о земле на ботинках. — Он отошел от стола. — Через две недели будут результаты?

— Через три, — пробормотала Франческа, вглядываясь в микроскоп.

— Черт, за десять дней было бы просто отлично! — Мэтт поспешил уйти, чтобы не слышать возражений. — Премного благодарен.

Фрэнки повернулась к микроскопу. Сперматозоиды уже замерзли, были безжизненными и без хвостиков.

— Все вы так говорите, — вздохнула она.


Эдди не знала, где взять силы, чтобы постучать в тяжелые двери окружной тюрьмы. «Если не откроют, я просто развернусь и уйду, — думала она, — поеду домой и попробую в другой раз, когда наберусь храбрости».

Дверь открыл надзиратель.

— Чем могу помочь?

— Я…я…

Его лицо расплылось в добродушной улыбке.

— Первый раз? Входите.

Он проводил Эдди в вестибюль, где к стеклянной кабинке змеилась небольшая, похожая на ленточного червя, очередь.

— Ждите здесь, — велел он. — Вам скажут, что делать.

Эдди кивнула — больше самой себе, чем надзирателю, который уже ушел. Посещение по средам с шести до девяти часов. Она позвонила в справочную, это оказалось несложно. Сложнее было сесть в машину и приехать сюда. Совершенно невозможно снова видеть Джека и не знать, что сказать.

После беседы с Мэттом Гулиганом она поняла, что должна сделать то, чего не сделала раньше: выслушать версию Джека, прежде чем поверить чему-то еще.

Она боялась, что он ее обманет. Что время, проведенное вместе, — лишь очередная ложь. Она боялась и того, что он скажет правду, — тогда ей придется смириться с тем, что Бог настолько жесток, что позволил ей отдать свое сердце человеку, совершившему изнасилование.

— Следующий!

Эдди подошла к кабинке, когда стоявший перед ней мужчина прошел за решетчатые двери, и оказалась лицом к лицу с сотрудником тюрьмы, чье лицо напоминало неровную картофелину.

— Имя?

Сердце выпрыгивало из груди под легким жакетом.

— Эдди Пибоди.

— Имя заключенного, к которому вы пришли?

— А, Джек Сент-Брайд.

Офицер пробежал глазами список.

— Свидания с Сент-Брайдом запрещены.

— Запрещены…

— Он в карцере. — Офицер посмотрел поверх ее плеча. — Следующий!

Но Эдди продолжала стоять на месте.

— А как мне его увидеть?

— Увидите, когда Сент-Брайда переведут в тюрьму штата, — ответил он.

Эдди оттеснили от кабинки.


«На голове у человека 100 000 волосинок».

«За жизнь у человека в среднем отрастает почти 1000 километров волос».

Джек почесал отросшую густую бороду. На этот раз до крови. Рациональная его часть уверяла, что он прав, что он не умрет, если недельку поживет без воды. Несмотря на ощущения, в его голове могли и не завестись вши. Но иногда ему казалось, что их тонкие, как волосок, ножки впиваются ему в кожу, копошатся на его теле.

«Насекомых в 100 000 000 раз больше, чем людей».

Он размышлял об этом, об этих бесполезных фактах, потому что на них сосредоточиться было гораздо легче. Эдди придет его навестить? Он вспомнит, что произошло той ночью? Неужели его в очередной раз осудят?

Вдалеке послышались шаги. Обычно сюда, кроме уборщика, двигающегося по коридору в ботинках на мягкой подошве и со шваброй в руке, не заглядывала ни одна живая душа. А этот человек шагал решительно и остановился прямо у его двери.

— Как я понимаю, вы не изменили своего решения, — сказал директор. — Хочу вам кое-что сообщить. Сегодня к вам приходил посетитель, которого, разумеется, не пустили, поскольку вы находитесь в карцере.

Посетитель? Эдди?

При одной мысли о том, что она оказалась в подобном месте, от понимания того, что ей никогда бы не пришлось через это пройти, если бы не он, Джек заплакал. Слезы текли по его лицу, смывая грязь и, вероятно, толику гордости.

Он поднял руку и яростно почесал голову.

«Человек, — подумал Джек, — случайно проглатывает за год в среднем четыреста тридцать жучков».


По роду своей деятельности Джордану приходилось иметь дело и с преступниками, и с теми, которые были уверены, что их подставили. Его работа состояла не в том, чтобы судить их за совершенные преступления или за неправильное толкование законов. Но у него никогда еще не было клиента, который бы столь упорно стремился к саморазрушению… и ни секунды не сомневался в том, что его подвергают судебному преследованию.

Очередная группа заключенных вернулась с прогулки, нарушив беседу, которую они вели через металлическую дверь карцера. Джордан поерзал на раскладном стуле.

— Это просто одежда, Джек, — устало убеждал он в десятый раз за последние несколько минут. — Всего лишь одежда.

— Вы когда-нибудь слышали о человеческом кожном оводе? — негромко поинтересовался Джек.

— Нет.

— Это такое насекомое. Этот овод откладывает яйца на москитов. Когда москит садится на человека, личинки проникают под кожу. С током крови они могут путешествовать по телу и даже попасть в мозг. — Он грустно засмеялся. — А человек думает, что худшее, что с ним случилось, — это укус москита.

«Здесь нужен психиатр», — подумал Джордан.

— Что ты хочешь мне сказать, Джек? Что ты инфицирован?

— Если я надену тюремную робу, то стану одним из них. Это не просто одежда. Как только она коснется моего тела, система проникнет мне под кожу.

— Система… — повторил Джордан. — Ты мне будешь рассказывать о системе, Джек? Система говорит, что как только директор тюрьмы Уоркрофт решит, что твой карцер нужен ему для других целей, он отправит тебя в одиночную камеру в тюрьме штата. Если, находясь здесь, ты думаешь, что тут не курорт, то можешь мне поверить — это еще цветочки. В Конкорде, в одиночной камере, надзиратели носят полную амуницию — щиты и каски с забралами и ботинки с железными носками. Они будут повсюду следовать за тобой, когда бы ты ни покинул свою крошечную камеру, находящуюся в строгой изоляции. И возле камер стоят пуленепробиваемые кабинки, где надзиратели сидят и следят за каждым твоим шагом. Они смотрят, как ты ешь, спишь, справляешь нужду. Как ты дышишь, Джек! Ты и три других идиота, которые будут сидеть с тобой в одном блоке и которые, скорее всего, попали туда не потому, что отказались надевать комбинезон.

— В тюрьму штата я не поеду.

— А никто, черт возьми, у тебя и спрашивать не будет! — заорал Джордан. — Неужели ты не понимаешь? Ты уже в тюрьме. Прими это как данность. Потому что каждый раз, отвлекаясь на мысли о твоем поведении, я попусту теряю время, вместо того чтобы заниматься делом, Джек.

Несколько минут из камеры не доносилось ни звука. Джордан приложил ухо к двери. Послышался тихий, усталый голос:

— Меня пытаются превратить в того, кем я не являюсь. Эта футболка… эти штаны… единственное, что осталось от меня прежнего. Я должен видеть их постоянно, Джордан, чтобы не начать верить в то, что они говорят.

— А что им говорить, Джек? — надавил Джордан. — Что на самом деле произошло?

— Не помню.

— В таком случае почему ты, черт побери, так уверен, что не насиловал ее? — возразил Джордан.

Он потряс головой, пытаясь взять себя в руки. Он не намерен слушать душещипательные истории! Если его подзащитный хочет попасть в Конкорд… что ж, суд возместит Джордану расходы на проезд.

— Я подал ходатайство о том, чтобы суд назначили побыстрее. Прокурор уже подписал повестку о предоставлении поименованных документов и установленной информации, — сказал он, меняя тему разговора. — Скоро мы получим от психиатра историю болезни Джиллиан Дункан.

— Она сумасшедшая? Я так и знал.

— Она лечилась у психиатра, когда была ребенком, и к данному делу это может не иметь никакого отношения.

— Что еще у нас есть? — спросил Джек.

— Ты.

— И это все?

— Этого вполне достаточно. — Джордан прижался лбом к железной двери. — Теперь ты понимаешь, почему мне нужно, чтобы ты в корне пересмотрел свое поведение?

— Ладно.

Согласие било таким тихим, что Джордан нахмурился, уверенный, что ослышался.

— Что?

— Я сказал, что пересмотрю. Надену комбинезон. Но вы должны оказать мне услугу.

Джордан почувствовал, как снова закипает.

— Я тебе ничего не должен. А вот ты…

— Ради бога, принесите ручку! Это все, что я прошу.

Ручку… Джордан опустил глаза на гелевую ручку, которую держал в руке. Слишком быстро у Джека менялось настроение. Он представил, как его подзащитный хватает ручку и вонзает себе в шею.

— Не думаю, что это возможно…

— Пожалуйста! — молил Джек. — Ручку.

Джордан медленно просунул ручку через щель в двери. Через несколько минут Джек вернул ее, обмотанную выцветшей голубой тканью. Кусок футболки, понял Джордан. Джек оторвал кусок от своей чертовой драгоценной футболки, чтобы написать на нем что-то.

— Вы можете передать это Эдди Пибоди? — попросил он.

Джордан развернул записку. На ткани было написано всего одно слово, которое можно было рассматривать и как комплимент, и как обвинение.

— Почему я должен тебе помогать? — спросил Джордан. — Ты же мне не помогаешь!

— Теперь буду, — пообещал Джек.

И на секунду — на этот раз Джордан не сразу вспомнил, с кем говорит, — он на самом деле ему поверил.


— Господи, Томас! — Джордан поморщился от того, как хлопнула дверь. — Можно не так громко?

Увидев отца, который лежал на диване с полотенцем на лбу, Томас остановился. Селена коснулась его плеча.

— Бедняжечке сегодня пришлось поработать, — проворковала она. — Он так изнервничался.

— Он слышит, что ты о нем говоришь, и у него еще сильнее болит голова. Она словно наполнена чугуном, — пожаловался Джордан.

— Если говорить точнее, то Джеком Сент-Брайдом, — пробормотала Селена.

Томас отправился в кухню, достал из холодильника пакет молока, сделал большой глоток и вытер рот рукавом.

— Отлично! — заметила Селена.

— Я научился этому у своего образцового папочки. — Томас поставил пакет на стол. — А что не так с этим парнем? В закусочной он казался таким любезным.

— Как и Тед Банди,[xi] — прошептал Джордан.

— Тед Банди тоже там работал? — удивился Томас. — А ты не врешь?

Джордан сел на диване.

— Что болтают в школе?

— Разное. К четвертому уроку стали поговаривать, что он бежал из тюрьмы и изнасиловал семиклассницу.

— Ниоткуда он не сбежал. И его пока только подозревают в предполагаемом изнасиловании.

— Он продолжает защищать своего клиента, хотя из-за головной боли готов на стенку лезть, — заметила Селена. — Удивительно, ты не находишь?

— Ничего удивительного. Например, он утверждает, что любит меня, тем не менее наказывает.

Томас уселся на пол и потянулся за пультом от телевизора, но Джордан оказался проворнее.

— Подожди, — остановил он сына. — Рассказывай дальше.

Томас вздохнул.

— Думаю, что кое-кому Джиллиан жаль.

— А остальным?

— Остальные считают, и всегда считали, что она сука.

— Сука? Разве Джиллиан Дункан не королева школьного балл? — удивилась Селена.

Томас рассмеялся.

— Да она покончит с собой, если ее изберут! Она считает себя выше всего этого и беспрестанно это подчеркивает. Общается со своими тремя подружками и старается оградить их от контактов с так называемыми слугами. Когда я в первый раз попытался заговорить с Челси…

— Кто такая Челси?

Томас смерил отца пристальным взглядом.

— Папа, я уже говорил!

— Ах да.

— Так вот, Джиллиан была рядом и пыталась убедить Челси, что на меня даже время тратить не стоит. Я веду к тому, что Джиллиан сама напросилась: когда ставишь себя выше других, рано или поздно кого-то достанешь. Но когда я поделился своими соображениями с Челси, она сказала, что все совсем не так.

— Да?

— Она была там, когда выбежала Джиллиан, вся в слезах… после случившегося. Она утверждает, что Джиллиан не могла даже разговаривать. Что она до сих пор не оправилась от потрясения.

Джордан снял влажное полотенце с головы, обменялся взглядом с Селеной и снова посмотрел на сына.

— Томас, — сказал он, — мне хотелось бы знать, что еще будет говорить Челси.


Конверт торчал между счетами за электроэнергию и рекламной листовкой в поддержку Джорджа Буша-младшего на пост президента. «ДЛЯ ЭДДИ ПИБОДИ» было написано большими буквами незнакомым почерком. Штемпеля на нем не оказалось, кто-то бросил конверт прямо в почтовый ящик, пока она была на работе.

Эдди приоткрыла конверт.

Внутри лежал кусочек ткани, такой же голубой, как и футболка, которая была на Джеке в то утро, когда его арестовали. Эдди развернула его и обнаружила одно слово, написанное его почерком.

«Лойал».[xii]

Она опустилась на землю прямо у почтового ящика, держа в руках кусок ткани и пытаясь понять таинственное послание. Может быть, Джек обвиняет ее в том, что она не вступилась за него, когда его арестовывали? Или просит о помощи?

Уголки ее воспоминаний начали коробиться, словно бумага, брошенная в огонь.

Вполне может быть, что это и не прилагательное.


Крепкий, глубокий сон Джордана прервал резкий звонок. Он уронил часы с радио, когда потянулся за телефоном.

— Да, — хрипло произнес он.

— Вам звонят из окружной тюрьмы Кэрролла. Будете оплачивать звонок? — послышался равнодушный голос.

— Вот черт! — выругался Джордан.

— Простите, не понял…

— Да, — воскликнул он. — Да, да!

— Спасибо.

Через секунду на другом конце провода раздался голос Сент-Брайда:

— Джордан! Джордан, вы меня слышите?

Джек задыхался.

— Успокойся. Что произошло?

— Нужно встретиться!

— Хорошо. Я приеду завтра.

— Нет, нужно встретиться прямо сейчас! — Голос Джека превратился во всхлип. — Пожалуйста. Я вспомнил. Я все вспомнил!

— Уже еду, — ответил Джордан.


Спустя час, вспотевший и взволнованный после своей только что рассказанной истории, Джек стоял перед адвокатом. В тишине крошечной комнаты для свиданий, словно бомба с часовым механизмом, тикали часы.

— Давай разберемся, — наконец произнес Джордан. — Ты видел, как эти предметы свисали с деревьев.

Джек кивнул.

— Они были привязаны.

— Как мишура?

— Нет, — ответил Джек. — Висели ленты и маленькие саше. Колдовские штучки. Как в кино… «Ведьма из Блэр».

Джордан скрестил руки на груди.

— Значит, распятия из веток, от которых бросало в дрожь, висели между деревьями, когда ты проходил мимо, в темноте, в лесу, где ты не встречался с Джиллиан Дункан. И ради этого ты меня разбудил?

— Там происходило что-то странное. Я подумал, что это чрезвычайно важно для дела, но простите великодушно, если нарушил наш сладкий сон!

— Да, Джек, это ерунда. Было бы важно, если бы ты вспомнил, кто видел тебя между полуночью и половиной второго ночи.

Было бы важно, если бы ты просто признал, что переспал с этой девочкой.

— Я не спал с Джиллиан Дункан! — завопил Джек. — Почему вы мне не верите?

— Ты был пьян. Во что проще поверить: что пьяный вдрызг парень напал на попавшуюся ему на пути девушку или в эти… декорации посреди леса к фильмам «Хэллоуин» или «Крик», о которых ты рассказываешь? К тому же, должен напомнить, ничего из этих декораций ни полиция, ни мой детектив не обнаружили.

Джек опустился на стул.

— Я хочу, чтобы мои показания проверили на полиграфе, — решительно заявил он.

Джордан закрыл глаза.

«Боже, храни моего подзащитного!»

— Даже если ты пройдешь тест на полиграфе, он не будет являться доказательством в суде. Ты сделаешь это только для себя, Джек.

— И для вас. Чтобы вы знали: я говорю правду.

— Я уже говорил, что мне все равно, совершил ты преступление или нет. Я все равно буду тебя защищать.

Джек опустил голову на руки.

— Если бы вы были на моем месте, — негромко произнес он, — вас бы это успокоило?


Рой в недоумении смотрел на дочь, уверенный, что ослышался.

Но Делайла спросила прямо:

— Ты ведешь к тому, что уезжаешь из Сейлем-Фоллз? И что за старшего остается этот старый пьяница?

— Этот старый пьяница заправлял закусочной еще до того, как ты стала тут работать! — рассердился Рой.

Эдди решила прекратить перепалку.

— Не за старшего, Делайла. Скорее что-то сродни приходящему родителю.

— В таком случае твоя маленькая закусочная быстро потеряет доверие, милая.

— Я просто не понимаю, зачем тебе уезжать… на поиски, — вставил Рой.

Эдди попыталась заглушить внутренний голос, который шептал то же самое. По иронии судьбы именно Джек научил ее, через Хло, что нужно оставить прошлое в покое. Что может быть болезненнее, чем неуверенность в том, совершил ли он этот ужасный поступок? Осознание того, что он ей солгал?

— Я не прошу меня понять. Я просто прошу мне помочь. — Эдди повернулась к отцу. — Это ненадолго.

Рой оглядел сверкающие столы и шипящую от попавшей на нее воды плиту.

— А если я не захочу?

Об этом Эдди не подумала.

— Не знаю, — нерешительно сказала она. — Наверное, мы закроемся.

— Закроемся?! — воскликнула Делайла.

Рой нахмурился.

— Закроемся? Мы уже много лет не закрывались. С тех пор…

— С тех пор как умерла мама, — негромко закончила за него Эдди. Она глубоко вздохнула. — Дарла согласилась подменить меня в зале. Делайла, ты работаешь как обычно, только заказы тебе будет приносить другая официантка. А тебе, папа, остается общее руководство.

Рой опустил глаза.

— В этом я не силен, Эдди.

— Неужели ты думаешь, что я этого не знаю? Неужели ты думаешь, что я просила бы тебя, если бы эта закусочная столько для меня не значила? Все эти годы я смотрела, как ты прикладываешься к бутылке, и делала вид, что ничего не замечаю. Я просто понимала, что иногда человеку нужно чем-то себя занять… и плевать на последствия! Почему же ты не хочешь дать мне такую возможность?

Рой подался вперед и накрыл руку Эдди ладонью.

— Почему ты так с собой поступаешь? Когда случается что-то плохое, зачем теребить незажившую рану?

— Затем! — воскликнула Эдди. — А если он этого не делал?

— А если Хло на самом деле не умирала? А если твоя мать сейчас войдет в эти двери? — вздохнул Рой. — Ты едешь не потому, что хочешь доказать себе, что он виновен, — скоро это решит суд. Ты едешь, потому что не хочешь признать, что правда — вот она, у тебя под носом.

— Ты даже не знаешь, откуда начать поиски, — добавила Делайла.

— Решу по дороге.

— А если не найдешь того, что ищешь?

При словах отца Эдди вздернула голову.

— В таком случае я просто потеряю время.

Это была неправда, и все трое это понимали. Но ни Рой, ни Делайла, ни сама Эдди не хотели признавать, что в какой-то момент сердце, которое столько страдало, разобьется.


Джордан стоял перед зеркалом в ванной комнате, обернув вокруг талии полотенце, и скоблил бритвой щетину. С каждым движением его руки в креме для бритья появлялась полоска, как будто работал снегоочиститель. Он думал о Джеке, который уже, слава богу, побрился и помылся к тому времени, когда разбудил Джордана среди ночи, чтобы поговорить о распятиях из веток или что там, черт возьми, еще свисало с деревьев!

Он постучал бритвой о край раковины, промыл лезвие под струей воды и снова поднес его к подбородку. Он всегда мог построить защиту, базируясь на знаменитой «защите Твинки»,[xiii] когда убийце двух человек был вынесен чрезвычайно мягкий и спорный вердикт на основании того, что подсудимый злоупотреблял фастфудом в ночь перед убийством, хотя всегда считался приверженцем здорового питания. Или он мог просто давить на то, что ухудшение физического состояния — не единственный побочный эффект спиртного, что алкоголь парализует и мысли. Возможно, он даже смог бы найти чокнутого психиатра, который засвидетельствовал бы, что употребление алкоголя вызывает расщепление личности, или придумал какое-нибудь иное модное словцо, которое бы оправдывало Джека в том смысле, что он не отдавал отчета в своих действиях. Нечто сродни признанию невменяемым… Невиновен по причине опьянения.

— Папа?

Томас открыл дверь, Джордан, погруженный в собственные мысли, вздрогнул. Бритва полоснула по щеке, по подбородку и шее потекла кровь.

— Черт, Томас! Стучать умеешь?

— Господи, я только хотел взять крем для бритья! — Он посмотрел в зеркало на лицо отца. — Лучше останови кровь, — посоветовал Томас и закрыл дверь.

Джордан выругался, потом плеснул водой в лицо. В том месте, где крем попал на порез, запекло. Он вытерся полотенцем и посмотрел в зеркало.

Прямо посредине правой щеки шел длинный, прямой, тонкий порез.

— Боже! — подумал Джордан вслух. — Я похож на Сент-Брайда.

Он несколько раз промокнул порез туалетной бумагой, пока не перестала течь кровь, потом вытер раковину и пошел в спальню одеваться. Спустя секунду он снова стоял у зеркала, еще пристальнее вглядываясь в щеку.

Джиллиан Дункан утверждала, что поцарапала Джека, пытаясь сбросить его с себя. Чарли Сакстон сфотографировал царапину, когда его оформляли в участке, и этот снимок есть в деле. Но если бы сопротивляющаяся девушка оцарапала насильника, у него на щеке осталось бы четыре или пять параллельных царапин — отметины от нескольких ногтей, оцарапавших кожу.

А у Джека их не было.

Май 2000 года

Сейлем-Фоллз,

Нью-Хэмпшир

Идут на горку Джек и Джилл,

Несут в руках ведерки.

Джек стукнул Джилл за то, что та

«сдала» всем Дункан-крошку

Чарли смял написанную от руки бумажку, которая лежала у него на компьютере.

— Не смешно! — выкрикнул он, чтобы слышали все находившиеся поблизости коллеги и нацепил на лицо улыбку, когда первая из трех его свидетельниц вошла в участок, держась за отцовскую руку.

— Эд, — кивнул Чарли, — Челси, рад вас видеть.

Он проводил их в маленький конференц-зал, который, на его взгляд, больше подходил для беседы, чем комната для допросов. Эти девочки и так уже перенервничали, потому что их привлекли к расследованию, и он не хотел еще больше их пугать. Он придержал дверь, и Эд с дочерью вошли.

— Ты понимаешь, насколько важно для меня услышать твои показания? — спросил Чарли, как только все расселись.

Челси кивнула. Ее голубые глаза напоминали огромные озера.

— Я сделаю все, чтобы помочь Джилли.

— Отлично! Я запишу нашу беседу на диктофон, чтобы у прокурора была возможность узнать, какая ты верная подруга.

— Это действительно необходимо? — спросил Эд Абрамс.

— Да, Эд, боюсь, что необходимо. — Чарли снова повернулся к Челси и включил диктофон. — Расскажи мне, Челси, куда вы ходили той ночью.

Она искоса взглянула на отца.

— Понимаете, просто надоело сидеть взаперти…

— Куда вы пошли? — спросил Чарли.

— Мы встретились на старом кладбище на окраине города в одиннадцать вечера. Мэг с Джилли пришли вместе, мы с Уитни их уже ждали. Потом мы вчетвером пошли по тропинке, которая ведет в лес за кладбищем.

— Что вы собирались там делать?

— Просто поговорить. Развести костер, чтобы было не так темно. — Она вздернула подбородок. — Просто небольшой костер, а не огромный кострище, для разведения которого нужно получать разрешение.

— Понимаю. Как долго вы там были?

— Часа два. Мы уже собирались уходить, когда… появился Джек Сент-Брайд.

— Ты его узнала?

— Да. — Челси смахнула волосы с лица. — Он работал в закусочной.

— Он раньше вступал с вами в беседу?

Она кивнула.

— Это было… мерзко. Он взрослый мужчина, а постоянно отпускал шуточки, пытался заигрывать. Как будто хотел, чтобы мы видели, какой он клёвый.

— Как он выглядел?

Челси пожала плечами.

— На нем была желтая рубашка и джинсы. И у него был такой вид, как будто он подрался. Его глаз был весь синий и заплывший. — Она сморщила носик. — А воняло от него так, как будто он искупался в виски.

— У него на лице были порезы?

— Я не помню.

— Что ты почувствовала?

— Господи, — выдохнула Челси, — я так испугалась! Ведь именно из-за него нам было запрещено выходить из дому.

— Он выглядел злым? Расстроенным?

— Нет. — Челси покраснела. — В детстве мама заставляла меня смотреть социальную рекламу о том, что нельзя брать конфеты у незнакомых людей. Вот кого он мне напомнил: человека, который с виду кажется нормальным, но, когда никто не видит, улыбается мерзкой улыбкой.

— Что произошло потом?

— Мы сказали, что уже собираемся уходить, и он попрощался. Через несколько минут мы тоже ушли.

— Вместе?

Челси покачала головой.

— Джилли пошла в другую сторону, к себе домой.

— Вы слышали что-нибудь, после того как ушли?

Челси опустила голову.

— Нет.

— Ни криков, ни шума борьбы?

— Ничего.

— Что произошло потом? — спросил Чарли.

— Мы уже вышли из леса к границе кладбища, когда услышали, как кто-то ломится через заросли. Олень, подумала я тогда. Но это оказалась Джилли. Она выбежала к нам вся в слезах. — Челси закрыла глаза и тяжело сглотнула. — Ее… у нее в волосах запутались листья. Одежда вся в грязи. Она была на грани истерики. Я хотела ее обнять, чтобы успокоить, но она ударила меня. Казалось, она не понимает, кто мы такие. — Челси натянула рукава своей рубашки на запястья и принялась вытирать глаза. — Она сказала, что он ее изнасиловал.

— Почему вы позволили Джиллиан идти одной?

Челси опустила глаза.

— Я не хотела, чтобы она шла. Даже предложила проводить ее.

— Но все же провожать ее вы не пошли?

— Да, — ответила Челси. — Джилли сказала, что я ничем не лучше наших родителей. Ничего с ней не случится. — Она скомкала края рукавов в кулаке. — И вот случилось.


Уитни О'Нил хмуро смотрела на пятно на столе.

— Никто из вас не подумал, что не очень-то разумно оставлять подругу одну в лесу? — поинтересовался Чарли.

— Моя дочь подозреваемая или свидетель? — взвился Том О'Нил.

— Папа, — успокоила Уитни, — все в порядке. Хороший вопрос. Думаю, мы все просто устали или немного перенервничали, когда встретили его в лесу. Мы с Челси и Мэг не прошли и трех метров, как поняли, что не следовало отпускать Джилли одну. И я стала звать ее.

— Кричала именно ты? — уточнил Чарли. — Не Челси и не Мэг?

— Да, — с вызовом ответила Уитни. — Неужели в это трудно поверить?

Чарли не стал обращать внимания на сердитые взгляды отца и дочери.

— Джиллиан ответила?

— Нет.

— И вы не вернулись? Не пошли удостовериться, что с ней все в порядке?

— Нет, — прошептала Уитни, и нижняя губа у нее задрожала. — Вы даже не представляете, как я об этом жалею!

Когда Мэг была еще совсем маленькой, она пряталась под диваном каждый раз, когда отец надевал форму. И не потому, что боялась полицейских. Просто когда отец надевал лаковые туфли, фуражку и блестящий значок, он уже не был тем человеком, который по воскресеньям готовил ей блинчики в форме головы Микки-Мауса и щекотал ее пятку, чтобы она спрятала ноги под одеяло. На работе он казался жестче, как будто не мог согнуться, боясь сломаться пополам.

Сидеть на кровати в окружении собственных мягких игрушек… и отвечать на вопросы отца под диктофон — что может быть удивительнее? Еще более странным казалось то, что отец выглядит таким же взволнованным, как и она.

Сердце Мэг билось, как у колибри, настолько быстро, что она была уверена: в любую минуту оно может разорваться у нее в груди. Вся ночь казалась одним размытым пятном. Впервые она пожалела, что не может давать показания в участке, как Челси и Уитни. «Ты справишься», — заверила себя она.

Мэг закрыла глаза и вспомнила, как бежала назад в лес, как срывала с дерева ленты и мешочки с травами. Ей все удалось, никто ничего не узнал.

— Милая, — обратился к ней отец, — ты как? Мэг кивнула.

— Просто подумала о Джиллиан.

Отец наклонился, убрал волосы с ее лица и заправил их за ухо.

— Ты отлично держишься. Нам осталось уточнить некоторые детали.

— Хорошо, потому что мне трудно об этом говорить, — призналась Мэг.

Отец снова включил диктофон.

— Ты что-нибудь слышала после того, как вы ушли?

— Нет.

— Ни криков Джиллиан? Ни звуков борьбы? Ни треска веток?

— Ничего.

Чарли поднял глаза.

— Почему вы отпустили ее одну?

— Трудно… вспомнить точно.

— Попытайся.

— Идея принадлежала Джиллиан, — негромко сказала Мэг. — Ты же знаешь, какая она, когда вобьет что-то себе в голову. После разговора с этим человеком, я думаю, она решила, что ей море по колено.

— Кто-нибудь пытался ее разубедить?

Мэг поспешно закивала.

— Челси… или Уитни, по-моему… точно не помню. Кто-то сказал, что ей не стоит идти одной.

— И?

— А она… никого не стала слушать. Сказала, что хочет прогуляться в пещеру со львом, чтобы было о чем рассказывать. Иногда она такая…

Отец пристально смотрел на нее. Настоящий детектив, по его непроницаемому лицу невозможно было прочесть, о чем он думает.

— Папа, — прошептала Мэг. — Я могу что-то сказать… не для протокола.

Он кивнул и выключил диктофон.

— Той ночью… когда я улизнула из дома… — Мэг понизила голос. — Я зря так поступила.

— Мэг, я…

— Знаю, ты ничего не сказал, когда я рассказала тебе об изнасиловании, — поспешно продолжила она. — Знаю, что ты работаешь детективом, а не папой. Я просто хочу, чтобы ты знал, что я сожалею о том, что ушла из дому. Очень сожалею.

— Могу я тебе тоже кое в чем признаться? Не для протокола?

Отец уставился на небольшой подтек на потолке и поморгал, как будто борясь со слезами. Хотя, скорее всего, Мэг просто ошиблась, потому что еще никогда в жизни не видела, чтобы отец плакал.

— Все время, пока я слушал показания Джиллиан, я слышал твой голос. Я отправлял улики в лабораторию и представлял, что получил их от тебя. Мне жаль, что такое случилось с твоей подругой, Мэг… но я чертовски рад, что это не случилось с тобой.

Он нагнулся и обнял дочь. Мэг спрятала лицо у него на плече — отчасти чтобы успокоиться, отчасти чтобы не признаться в том, что ему знать не позволено.


Молли изо всех сил дрыгала ножками, а Мэтт пытался надеть на нее подгузник.

— Кладешь ее на пеленальный столик, — вслух размышлял он, — а она пытается вырваться, как Серхан Серхан.[xiv]

Чарли полез в карман и достал золотой значок. Раскачивая им над малышкой, он попробовал отвлечь ее, чтобы Мэтт успел застегнуть комбинезончик.

— Кажется, что Мэг никогда не была такой крошкой.

— Да, а мне не верится, что Молли когда-нибудь станет взрослой.

Мэтт взял дочь со столика и понес в гостиную, Чарли пошел за ним.

— Ты удивишься, — заверил Чарли, — но однажды ночью ты уложишь ее спать под колыбельную, а наутро она проснется, слушая музыку «Лимп Бизкит».

— Что еще за «Лимп Бизкит»?

— Тебе и знать не стоит!

Чарли опустился на диван. Мэтт положил малышку на разноцветный игровой коврик.

— Я уже начал подумывать о том, чтобы продавать такие в тюрьмах, — пошутил он. — Чтобы с потолка свешивались маленькие зеркала, погремушки, пищалки и заключенные не скучали. Представьте, у них уровень развития пятимесячного ребенка, хотя Молли явно даст им фору. — Он опустился на стул напротив Чарли. — Может быть, как прокурор я получу намного больше доказательств, которые, в противном случае, никогда бы не получил.

Он потянулся через кофейный столик за пачкой документов.

Чарли мгновенно переключился на работу.

— Похоже, что дело — раз плюнуть, согласен?

Мэтт пожал плечами.

— Потерпевшая может опознать своего обидчика, у него есть предыдущая судимость, мы располагаем неопровержимыми уликами. А теперь еще и подкрепленными показаниями трех свидетелей.

— Подкрепленными… — повторил Мэтт. — Интересное слово. — Он взял первый протокол и пролистал до страницы, где часть диалога была помечена маркером. — Ты это читал?

Чарли взял протокол у него из рук и просмотрел.

— Да. После того как Джилли ушла, в Уитни О'Нил заговорила совесть и она стала звать подругу, которая не могла ответить, потому что боролась с нападавшим.

Мэтт протянул ему следующий документ, показания Челси.

— Эта девочка утверждает, что предложила проводить Джилли домой еще до того, как та ушла. Однако об этом ничего не сказано в показаниях Уитни О'Нил.

Чарли фыркнул.

— Это мелочи. Как они могут помнить каждую секунду той ночи? Ради бога, они в один голос указывают время, когда этот парень появился, что он им сказал и как выглядел. Они все признают, что ничего не слышали. Вот на этом должны сосредоточиться присяжные.

— Ваша собственная дочь, — продолжал Мэтт, не обращая внимания на детектива, — утверждает, что Джиллиан настояла на том, что пойдет домой одна. Как будто испытывая судьбу. Должен сказать, что если бы я был той ночью в лесу, то такие «мелочи» непременно запомнил бы. — Он бросил все три протокола на стол. — Какая же из версий правдивая?

Чарли взглянул на агукающую на коврике малышку.

— Поговорим, когда ей будет шестнадцать. Побеседуй с девочкой, которая до смерти напугана после того, как ее подругу изнасиловали в лесу среди ночи, и увидишь, сможет ли она вспомнить подробности. Господи, Мэтт, они еще дети! Они лицом к лицу столкнулись с дьяволом. Им удалось выжить и рассказать об этом… но их до сих пор бьет дрожь. И даже если они не могут вспомнить какую-то подробность той ночи… Как бы там ни было, не на них же напали! Их показания не настолько весомые, как показания Джиллиан. Их показания нужны лишь для того, чтобы подтвердить сказанное ею.

Мэтт молчал. Чарли не выдержал и взорвался:

— Ты хочешь сказать, что я заставил этих девочек пройти через ад и все напрасно? Они расстроены. Присяжные примут это в расчет и не станут обращать внимания на небольшие расхождения, которые не имеют принципиального значения.

— Не имеют принципиального значения? — повысил голос Мэтт. — Здесь все имеет значение, Чарли. Каждая мелочь. Ваша работа сказывается на моей работе. Это не какая-то мелкая кража. Речь идет о хищнике, и единственный человек, у которого есть оружие, чтобы его уничтожить, — это я. Пока не расставлены все точки над «i», этому ублюдку легче выйти сухим из воды и сделать это снова.

— Послушай, это не я виноват…

— Тогда кто? Кто виноват, что Джиллиан Дункан будут мучить кошмары и она до конца жизни не сможет доверять мужчинам, не сможет иметь нормальных сексуальных отношений? Даже если Сент-Брайд проведет за решеткой всю жизнь, потерпевшая никогда полностью не оправится от случившегося. А это означает, что ни ты, Чарли, ни я не сможем забыть о том, что произошло.

Раздраженный голос отца напугал Молли. Она скатилась с игрового коврика и заплакала. Мэтт подхватил ее на руки и прижал к груди.

— Тс-с, — прошептал он, повернувшись к Чарли спиной и покачивая дочь, — папа здесь.


Городок Лойал в штате Нью-Хэмпшир был как раз из тех поселений, которое лучше всего выглядят осенью, когда опадают, подобно драгоценностям, листья, или зимой, когда снег укрывает его пушистым одеялом, сравнивая долины и холмы. Даже сейчас, в конце весны, благодаря выкрашенным в белый цвет зданиям и ученицам в школьных формах холмистая центральная лужайка скорее напоминала декорацию какого-то кинофильма, чем реальное место, где живут люди.

Эдди припарковала машину у универсального магазина, где женщина в высоких ботинках и юбке с фалдами писала на витрине слово «Распродажа». Эдди прикрыла рукой глаза от солнца и подошла к ней.

— Ботинки за пять девяносто девять? Отличная покупка!

Хозяйка магазина обернулась и окинула ее оценивающим взглядом.

— В Уэстонбрук приезжают учиться девочки, которые даже не предполагают, что с апреля по июнь тут настоящее болото. Резиновые сапоги разлетаются, как горячие пирожки.

— Похоже, школа делает вам кассу.

— Еще бы! Ведь в Лойал больше ничего нет. Наш городок нанесли на карту в тысяча восемьсот восемьдесят восьмом году, когда основали Уэстонбрук.

Эдди удивилась, что школа такая старая.

— Правда?

Женщина засмеялась.

— В административном корпусе вам подарят красочную брошюру и проведут экскурсию. Приехали осмотреться, чтобы потом привезти сюда дочь, да?

Эдди замерла. Эта женщина только что подсказала ей верный способ достижения цели. Не может же она просто ворваться в кабинет директора и спросить его о Джеке! С другой стороны, если она обеспокоенная мать, до которой дошли слухи… Что ж, скорее всего, она сможет найти тех, кто с удовольствием расскажет, что здесь произошло.

— Да, — улыбнулась Эдди. — Как вы догадались?

— Миссис Дункан, если не ошибаюсь?

В кабинет вошел Херб Тейер, директор Уэстонбрука. Эдди сидела на изящном диванчике восемнадцатого века и пила чай из тончайшего французского фарфора, изо всех сил пытаясь спрятать свои поношенные ботинки.

— Пожалуйста, без церемоний. — Он кивнул на собственные ноги в резиновых сапогах. — К сожалению, когда Уильям Уэстон основал нашу школу на берегу ручья, он не подумал о том, что весной в Нью-Хэмпшире земля превращается в кашу.

Эдди улыбнулась, делая вид, что он сказал что-то смешное.

— Рада знакомству, мистер Тейер.

— Взаимно. — Он сел напротив и взял с подноса свою чашку. — Уверен, вам уже сказали в приемной комиссии, что срок подачи заявлений на поступление, к сожалению, истек…

— Да, сказали. Джиллиан училась в Эксетере… но мы с Амосом предпочли бы, чтобы школа располагалась поближе к Сейлем-Фоллз.

— Амос? — переспросил директор, разыгрывая удивление. — Амос Дункан из «Дункан фармасьютикалз»?

— Верно.

Тейер улыбнулся еще шире.

— Уверен, мы сможем найти для нее местечко, если проявим немного изобретательности. Нам не хотелось бы отказывать девочке, которая может стать настоящей находкой для Уэстонбрука.

«Больше всего вас интересуют активы ее папочки и то, что вы сможете с них поиметь».

— Мы очень заинтересованы в вашей школе, доктор Тейер, но до нас дошла некая тревожная… информация. Надеюсь, вы сумеете все прояснить.

— Я к вашим услугам, — с важным видом ответил он.

Эдди взглянула директору прямо в глаза.

— Это правда, что один из ваших преподавателей был осужден за изнасилование?

Она увидела, как краска медленно заливает его щеки, как будто поднимается ртуть в столбике термометра.

— Уверяю вас, миссис Дункан, наш профессорско-преподавательский состав — элита учительского корпуса.

— Вы не ответили на мой вопрос, — холодно заметила Эдди.

— Это прискорбное происшествие, — объяснил Тейер, — любовная связь между старшеклассницей и учителем. Ни один, ни вторая уже не имеют к Уэстонбруку никакого отношения.

Сердце Эдди упало. Она-то надеялась, что Тейер скажет, что все это вранье и такого никогда не было. И вот тебе на: доказательство того, что Джек жил здесь, что-то совершил и был осужден.

С другой стороны, сексуальная связь с несовершеннолетней — это не то же самое, что изнасилование. Влюбиться в девочку вдвое моложе себя — не такое преступление, как принудить ее к соитию силой. Ни того ни другого Эдди понять не могла. Но первое, возможно, могла бы простить.

— А что именно произошло?

— Я не могу распространяться… ради самой школьницы. Уверяю вас, школа приняла меры, чтобы подобное больше не повторилось, — продолжал директор.

— Да? Теперь все ваши учителя моложе шестнадцати лет? Или ученицы повзрослели?

Произнеся эти слова, Эдди тут же о них пожалела. Она взяла свою куртку и с достоинством встала.

— Думаю, доктор Тейер, мы с Амосом должны все взвесить, — чопорно заявила она и вышла, чтобы не наломать еще больше дров.


— Когда переносишь переменную в эту сторону, делишь ее, — объяснял Томас, — ты как будто дергаешь у нее из-под ног коврик… и она исчезает на этой стороне от знака равенства.

Челси сидела так близко, что Томас не переставал дивиться, как ему вообще удается объяснять ей азы алгебры. Одного запаха ее шампуня, яблочного с нотками мяты, было достаточно, чтобы у него закружилась голова. Боже, а то, как она нагнулась над тетрадью, чтобы видеть, что он написал… Ее волосы касались металлической спирали, на которой держались листы тетради, и Томас мог думать только об одном: каково оно, когда эти локоны касаются твоей кожи?

Томас сделал глубокий вдох и отодвинулся на несколько сантиметров. Не помогло, ведь они сидели на кровати Челси — на ее кровати! — где она спала в чем-то розовом и тонком (он видел, что из-под подушки выглядывает ее пижама).

Когда он отодвинулся, Челси улыбнулась.

— Я начинаю понимать.

Она придвинулась, уничтожая буферную зону, которую он намеренно оставил. Потом написала карандашом А = 5В + 1/4С и победно улыбнулась Томасу.

— Правильно?

Томас кивнул. Она завопила от радости, а он еще немного отодвинулся. Челси пригласила его, чтобы он объяснил математику, а не набрасывался на нее. Тяжело сглотнув, он заставил себя не думать о том, какая она красивая, когда улыбается, и отсел еще чуть дальше. Его рука скользнула под ее одеяло и наткнулась на что-то твердое. Из-под одеяла выпала черно-белая тетрадь.

— Что это? — спросил он, когда Челси поспешно схватила ее.

— Ничего.

Она сунула тетрадь себе под ногу.

— Почему же ты тогда разволновалась?

Челси прикусила нижнюю губу.

— Это дневник, понятно?

Томас ни за что не стал бы читать чужой дневник, но все же не переставал удивляться тому, что Челси не хотела, чтобы он его видел. Неужели — о боже! — там написано о нем? Он взглянул на черно-белую обложку, пытаясь прочесть надпись на ней. «Книга…» — увидел он.

Внезапно Челси оказалась у него в объятиях и повалила его на подушки, от которых исходил ее запах. Этот запах окутал его самой изумительной из паутин.

— Сколько сейчас стоят услуги репетитора по математике? — прошептала она.

«Ущипните меня, — подумал Томас, — я, наверное, сплю».

— Один поцелуй, — услышал он собственный голос, — и мы в расчете.

И тогда ее губы прижались к его губам. На секунду Челси отпрянула. В ее глазах читалось удивление, как будто она сама от себя подобного не ожидала… и была удивлена, насколько первая попытка пришлась ей по вкусу. На этот раз они подались друг к другу намного медленнее. Томас был настолько ошеломлен, когда почувствовал на себе невесомое тело богини, ее сладкое дыхание, что не заметил, как Челси спрятала дневник между кроватью и стеной.


Джордан внимательно изучал историю болезни девятилетней Джиллиан. Это объясняет, почему он даже головы не поднял, когда Селена открыла дверцу со стороны пассажира и опустилась рядом с ним на сиденье с таким выражением лица, что и медуза Горюна окаменела бы.

— Ты не поверишь! — воскликнула она.

Джордан только хмыкнул.

— Завод бастует. Деталь можно не ждать. Черт, придется брать машину напрокат!

— Может быть, еще не время.

Селена повернулась к нему.

— Потрудись-ка объяснить.

Но Джордан так и не оторвался от бумаг, поэтому Селена просто выхватила папку у него из рук.

— Что тебя так заинтересовало? — Она взглянула на обложку. — История болезни Джиллиан Дункан? И Гулиган отдал ее тебе по доброй воле?

Джордан пожал плечами.

— Дареному коню в зубы не смотрят. Послушай, что здесь написано. Какая красота! «Признаков психоза не выявлено… информация, полученная из параллельных источников, противоречит ее словам… умеет ловко манипулировать людьми… замечены случаи неправдивых сведений о межличностных отношениях». — Он улыбнулся. — А еще она подворовывала в магазинах.

— Дай-ка мне. — Селена открыла папку и пробежала глазами написанное. — Почему она обратилась к психиатру, когда ей было всего девять?

— Умерла ее мать.

Селена негромко присвистнула.

— Стоит ее пожалеть.

— Пожалей лучше Джека Сент-Брайда, — посоветовал Джордан.

— И что ты намерен с этим делать?

Он пожал плечами.

— Если нужно, использую это, чтобы вывести ее на чистую воду.

— Но предполагается, что сейчас ей гораздо лучше.

Он приподнял бровь.

— Кто может сказать, как Джиллиан Дункан отреагирует на стресс? Мы имеет дело с девочкой, которая, как видно из документов, говорит то, что ей нужно, чтобы привлечь к себе внимание.

Селена поморщилась.

— Ненавижу, когда ты проверяешь свой план защиты на мне.

— Да, и что ты скажешь?

— Присяжные этого не допустят. Ты слишком давишь на потерпевшую. Ты подорвешь доверие к себе.

— Полагаешь? — вздохнул он. — Возможно, ты права.

— К тому же вполне вероятно, что лжет именно Сент-Брайд.

— Да, — вынужден был признать Джордан, — вполне вероятно. — Он побарабанил пальцами по рулевому колесу, глядя прямо перед собой. — Ну что, будем искать прокат автомобилей?

Селена уже возилась с ремнем безопасности.

— Я никуда не спешу, — ответила она.


От его прикосновения плавилась кожа. Его рука скользнула вверх по бедру на талию, погладила ее грудь. Горячая, как нагретый на солнце камень. Она замерла, надеясь, что он уберет руку, и молясь, чтобы он этого не сделал.

— Вы готовы к неожиданностям? — спросил радиоведущий, и это разбудило Мэг.

Она перекатилась на кровати и ударила по кнопке будильника, чтобы он заткнулся.

В дверь постучали.

— Ты проснулась? — спросила мама.

— Да, — пробормотала Мэг.

Вместо того чтобы вставать, она продолжала таращиться в потолок, удивляясь, почему проснулась вся в поту и дышит так тяжело, как будто пробежала несколько километров.


Чарли изо всех сил старался не обращать внимания на торчащие клочья волос, которые теперь были прической Джиллиан Дункан. Он в Майами достаточно насмотрелся на потерпевших, чтобы понять: девочка сама такое с собой сотворила. Уж лучше волосы, чем резать руки или, хуже того, пытаться покончить с собой.

— Прежде всего, запомни, — напутствовал он, когда вел Джиллиан по полицейскому участку, — сохраняй спокойствие. У тебя столько времени для опознания, сколько потребуется.

Она кивнула, но Чарли видел, что Джилли нервничает. Он взглянул на Мэтта. Тот пожал плечами. Сегодня впервые они настояли на том, чтобы Джиллиан во время опознания была без отца, и теперь, когда ее лишили якоря, она просто плыла по течению. Но Мэтг был категоричен: рядом не должно быть никого, кто мог бы повлиять на Джиллиан. Даже Амоса Дункана.

Мэтт обогнал их и открыл дверь. За ними наблюдал полицейский в форме.

— Хорошо.

Чарли подвел Джиллиан к столу. Они с Мэттом остались у нее за спиной.

— Ты узнаешь тот, который видела тогда ночью?

На столе лежало шесть презервативов всевозможных цветов и разновидностей. Чарли знал это точно, потому что Мэтт послал его в аптеку, чтобы он купил разные образцы. Тут были ребристые, бесцветные, мерцающие в темноте… И среди них лежал тот, который Чарли взял с туалетного столика у кровати Эдди Пибоди.

Дрожащим голосом Джиллиан поинтересовалась:

— А можно… можно их потрогать?

— Конечно.

Она потянулась к пурпурной упаковке с «Троянцем», но потом ее рука переместилась левее, пальцы пробежали по упаковке «Контемпо», двум «Лайф-Стайл» и «Дюрексу». Она взяла «Дюрекс», а после лежащий рядом с ним «Прайм»…

Неожиданно Джилли швырнула презерватив на стол и закрыла лицо руками.

— Я не знаю, — заплакала она. — Было темно… а я… я так испугалась… и…

Мэтт кивнул в сторону Джиллиан, и Чарли тут же обнял ее за плечи.

— Все хорошо, милая, успокойся.

— Но вы же хотите, чтобы я выбрала какой-то. Как улику.

— У нас есть другие улики, — заверил Мэтт.

Джилли громко шмыгнула носом.

— Правда?

— Да, — успокоил ее Чарли. — Это всего лишь последний штрих. Все нормально?

Она кивнула.

— Нормально.

— Хочешь прекратить?

— Нет. — Джилли повернулась к столу и сжала кулаки, как будто пытаясь заставить себя вспомнить. — Он был пурпурный, — сказала она через минуту. — Упаковка была пурпурная. — Джилли улыбнулась, и ее лицо преобразилось. — Я права, нет?

— Еще бы! — сказал Мэтт, убирая презервативы со стола.

Чарли открыл дверь.

— Джо, — обратился он к стоящему в коридоре полицейскому. — Отведи, пожалуйста, мисс Дункан к отцу.

— Есть, лейтенант.

Чарли какое-то время смотрел вслед Джиллиан, потом вернулся в кабинет к прокурору. Засунул руки в карманы.

— Она выбрала «Троянца».

Мэтт кивнул.

— Сожалею, — заключил он, — но из дома ты изъял не эту марку.


«Джек обрадуется».

Неожиданная мысль словно обухом огрела Джордана по голове, лишив возможности соображать. К его величайшему изумлению, в деле, которое он в тот вечер получил от Мэтта Гулигана, упоминались вещи, которые на самом деле можно трактовать в пользу подзащитного.

Джордан выпустил колечко сигарного дыма и вытянул голые ноги на крыльце. На его коленях лежал рапорт Чарли Сакстона. Рядом на деревянном полу — показания свидетельниц и удивительные результаты опознания презерватива. Не хватало только выводов экспертизы, которые задерживались на неделю из-за загруженности лаборатории.

Минувшие две недели не убедили Джордана в том, что Джек Сент-Брайд невиновен. Он был уверен: упрямое заявление Джека, что его там «и близко не было», есть не что иное, как попытка выдать желаемое за действительное. Его поведение а-ля Нельсон Мандела в тюрьме не дает оснований считать, что совесть у него чиста, скорее свидетельствует о занудстве. А эта идиотская история о лентах на деревьях только еще больше подрывает к нему доверие, в довесок к выпитому в тот вечер виски.

Сейчас, изучая материалы дела, переданные окружным прокурором, Джордан сомневался, что обвинение Джека Сент-Брайда — не выдумка.

Он открыл дверь и прокрался по коридору к собственной спальне, которую, как истинный джентльмен, уступил Селене. Свет месяца заливал комнату, и на мгновение от вида этой женщины, спящей на его кровати, у Джордана перехватило дыхание. Он ничуть не удивился, когда Селена почувствовала его присутствие и тут же проснулась. Ее рука скользнула под подушку.

— Ты же не спишь с пистолетом под подушкой в моем доме? — пробормотал Джордан. — Похоже, на этот раз мне повезло.

Селена повернулась на бок.

— Выйди из моей спальни, Джордан, — пробурчала она из-под одеяла.

— Это моя спальня.

— Тем не менее твое присутствие здесь нежелательно. Тебе прямо сказано: «Уходи». Если только ты не набрался у своего клиента опыта в отношениях с женщинами.

— Как раз о Джеке я и хотел с тобой поговорить.

Селена, смирившись, перевернулась на спину.

— В три ночи?

— В четыре. Но какая разница? — Джордан присел на кровать возле Селены. — Ты читала материалы дела?

— Кое-что.

— Там есть пробелы.

Она пожала плечами.

— В делах всегда есть пробелы. По крайней мере, так ты мне говоришь.

— В половине случаев я лгу, но только не в этот раз.

— Итак?

— Царапина. Помнишь, я тебе рассказывал? Лечение у психиатра. Да и версии девочек кое в чем расходятся.

— А как насчет вещественных доказательств?

— Результатов пока нет, — признался Джордан.

Селена просмотрела копии документов и взглянула на него.

— Но ты же не думаешь…

— Да, — подтвердил Джордан. — Вероятно, Джек говорит правду.

Мэтту снился кошмар.

Он находится в суде и смотрит на присяжных так, словно хочет их загипнотизировать, потому что дела об изнасиловании на самом деле выигрывает тот, кому присяжные больше верят.

— Мистер Гулиган! — обращается к нему судья.

— Да, Ваша честь. Прошу прощения. — Он пытается ослабить галстук, чтобы не задохнуться. — Обвинение вызывает Джиллиан Дункан.

Вспышки камер, суета, присутствующие вытягивают шеи, чтобы увидеть, как к месту для дачи свидетельских показаний идет главный свидетель обвинения. Но двери не открываются, Джиллиан в зале суда не появляется. Мэтт пытается узнать у пристава, где свидетельница, но его останавливает голос судьи:

— Господин прокурор, у вас какие-то проблемы?

— Я не могу найти своего свидетеля, — признается Мэтт.

— Она уже здесь, — указывает судья на место свидетеля.

Мэтт видит пустую трибуну, но все равно быстро подходит к ней, хотя ноги его не слушаются, и кладет руку на резной барьер.

— Назовите, пожалуйста, для протокола свое имя, — просит он.

В ответ молчание. Мэтт осматривает свидетельскую трибуну и видит, что у ее основания лежит его собственная дочь. Молли улыбается ему, как будто знает, что он сможет ее спасти.


Джордан с некоторым злорадством смотрел, как в крошечную комнату для свиданий в сопровождении конвоира, потирая сонные глаза, входит Джек.

— Джордан? — удивился он. — Сейчас же ночь!

— Раньше это тебя не останавливало.

Он откинулся назад, разглядывая своего подзащитного.

— Что? — спросил Джек, глядя на свой комбинезон, как будто на нем появились пятна крови или другие обличающие его улики. — Мне уже вынесли приговор?

При этих словах Джордан чуть не расплылся в улыбке.

— Ты бы обязательно присутствовал со мной в зале суда.

— Тогда зачем вы пришли?

Джордан положил локти на стол.

— Потому что на меня снизошло озарение, — медленно произнес он.

Джек с сомнением посмотрел на адвоката.

— Рад за вас.

— На самом деле радуйся за себя. — Он придвинул Джеку через стол пластиковую папку. — Сегодня прокурор передал мне материалы дела. Не хватает только результатов экспертизы. — Глядя, как Джек открывает папку и просматривает документы, Джордан смущенно откашлялся. — Я редко это говорю, а в глаза подзащитному — вообще никогда, так что это дается мне нелегко. Господи… — Он покачал головой, и его шею залила краска стыда. — Всего три слова, а я не могу их произнести.

Джек настороженно посмотрел на адвоката.

— Вы же не станете признаваться мне в любви, нет?

— Нет, конечно! — возмутился Джордан. — Я тебе верю.

Теперь у Джека перехватило дыхание.

— Что-что?

— Я думаю, что Джиллиан лжет. Не знаю, где ты был той ночью, но явно не с ней.

Он видел, как глаза Джека потемнели от удивления.

— Я бы и так попытался тебя вытащить, — честно признался Джордан, — но теперь по-настоящему этого хочу.

Он почувствовал, как кружится голова. Какое пьянящее чувство! Как будто внутри что-то оборвалось, и теперь он может свернуть горы и победить великанов.

Джек потрясенно отвернулся.

— Не могу поверить.

Джордан засмеялся.

— Джек, — заверил он, — ты не один такой.

1989 год

Нью-Йорк

Девушку нужно напоить — таково первое правило.

Если она не будет готова вот-вот отключиться, то может взбрыкнуть и все испортить прямо посреди веселья. Случалось, что кто-то пугался и хватался за вещи, но обычно одной бутылки пива было достаточно, чтобы убедить ее остаться. В конце концов, изначально она пришла сюда именно за этим.

В каком-то смысле эту идею подсказал им тренер. Кое-кто из ребят злился из-за времени, которое отводилось им для игры на поле, вспыхивали ссоры, игроки «подрезали» друг друга, как только тренер отворачивался. «Футбол — командная игра, — говорил он, — здесь нет места соперничеству». Он пытался убедить их, что качество игры напрямую зависит от взаимоотношений за пределами поля. «Посетите вместе Эмпайр-стейт-билдинг, — советовал он, — сходите в боулинг, съешьте пиццу в "Маленькой Италии"». Но футбольная команда Колумбийского университета выбрала другое совместное развлечение.

Вокруг их команды всегда крутились девушки — футбольные фанатки, которых заботил не столько спорт, сколько то, чтобы их видели в компании с победителями. По молчаливому согласию право выбора одной из толпы принадлежало игроку, забившему больше мячей. Он усиленно потчевал избранницу спиртным, хотя обычно они уже приходили готовыми и сговорчивыми, а после перепихона интересовался, не хочет ли она продолжить с кем-нибудь из его друзей. Как только девушка отключалась, ее трахали все одиннадцать игроков команды.

Джек продирался между собравшимися, пытаясь добраться до святого Грааля с пивом. Он был не в восторге от этой традиции, ему никогда не нравилось делиться тем, что он считал своим. Но в этом сезоне он забил больше всех мячей, был первым… и притвориться, что он единственный, было несложно.

Он наполнил два пластмассовых стаканчика и вернулся. У девушки были зеленые глаза и грудь, которая, похоже, уместилась бы в его ладони. Ее имени Джек не помнил.

— Держи, — протянул он ей стаканчик со своей самой ослепительной улыбкой.

— Спасибо. — Она взяла пиво и тут же прижалась к нему, как будто ее толкнули в спину. — Извини. Слишком много людей.

Она состроила ему глазки, чуть скосила их из-под ресниц, и член Джека напрягся, как железнодорожный костыль.

— Может, пойдем куда-нибудь в более тихое место?

— Идем.

Он потянул ее за руку в спальню. Чад, его сосед по комнате, стоял у двери.

— Оставь и мне немного, — сказал он.

Джек закрыл дверь. Девушка обошла комнату, прикоснулась к трофеям на полках, к его спортивной форме, к потрепанному футбольному мячу, который еще в детстве подарил ему отец.

Джек положил руки ей на плечи.

— Понравилось что-нибудь?

Она повернулась к нему.

— Да.

И поцеловала его.


Музыку нужно было прикрутить. Джек натянул на голову подушку, чтобы заглушить звук. Один бас его убивал.

Рядом с ним, разметавшись, лежала на животе девушка. Наверное, он отключился. После всего. Забиться бы сейчас под одеяло… Вот только его ждут игроки команды.

Тук, тук, тук.

— Джек! — раздался из-за двери приглушенный голос Чада. — Джек, выходи!

Голый Джек скатился с кровати и приоткрыл дверь.

— Я еще не закончил.

— Не о том речь. Приехала твоя мать.

— Мама?

Несмотря на то что его родители жили в Верхнем Ист-Сайде, откуда до университета было рукой подать, виделись они редко. Старшее поколение Сент-Брайдов вращалось в других кругах.

Уже почти полночь. Завтра суббота. Джек взглянул поверх плеча Чада и заметил безупречно одетую мать, которая смотрелась здесь, как тепличное растение в зарослях сорняков. Он надел джинсы, натянул через голову рубашку. Выходя из комнаты, он увидел, что Чад расстегнул джинсы и устроился рядом с девушкой.

Джек почувствовал укол совести. Синтия. Ее зовут Синтия. Она рассказала ему о своем отце фермере, который косил сено кругами и все кролики выбегали в центр круга.

— Чад, — негромко позвал он.

Тот поднял голову.

— Что?

«Может быть, она не хочет? Может, нужно, по крайней мере, ее спросить, а не будить, грубо наваливаясь?»

— Джек! — пробормотала она и потянулась, стараясь сбросить с себя Чада.

«Это не мое дело, — пожав плечами, решил Джек. — Не мое».

Выбросив ненужные мысли из головы, он попытался пробраться через толпу. За последние двадцать минут людей собралось еще больше, если такое вообще возможно.

— Мама, что с тобой?

Анна-Лиза взглянула на сына. Хотела что-то сказать и прикрыла рот рукой.

— Мама, я могу объяснить…

Она подняла глаза, в них стояли слезы.

— Джек, твой отец умер.


На похороны пришло огромное количество народу: финансовые воротилы, светские львицы и даже мэр Нью-Йорка Эд Коч. Джек бродил по дому, где провел детство, в темно-сером костюме, который надевал на собеседование при поступлении в университет, отвечал на рукопожатия и принимал соболезнования. Все хотели поговорить с ним, выразить сочувствие и сообщить, что его отец был великим человеком.

Мать сказала: «Не выдержало сердце». Ее до сих пор трясло. Джек решил, что причина в том, что ее не оказалось рядом с мужем, когда случилось несчастье. Она находилась в одном из своих «крестовых походов» и приехала домой, когда ей сообщили, что Джозефа Сент-Брайда увезли в пресвитерианскую церковь.

Джек решил сбежать от доброжелателей к себе в комнату. Она до боли напоминала его комнату в общежитии — повсюду футбольные трофеи и связанные с ним предметы. Джек сел на узкую кровать и погладил пальцами голубую ленту на спинке кровати. За игру в премьер-лиге. Ему было десять.

Играть в футбол его научил отец. Каждую субботу они гоняли мяч в Центральном парке. Джек закрыл глаза и представил, как маленький мальчик (он сам) и молодой мужчина (его отец) пытаются пробить оборону противника. Джек вздрогнул, когда понял, что сейчас он до боли похож на отца.

В коридоре раздались шаги. Наверное, это мама. Идет, чтобы велеть ему надеть приличествующую случаю мину и скорбеть на глазах у всех. Шаги стихли у двери комнаты, и Джек услышал разговор двух коллег отца.

— Такой молодой, — вздохнул один.

— Да, — засмеялся его собеседник. — Но какая смерть!

Приглушенный смешок.

— Знаешь, да? Кончил… и умер.

Джек вышел из комнаты, не глядя на смущенных мужчин. В гостиной он нашел глазами мать.

— Можно тебя на минутку?

— Подожди, милый, — ответила Анна-Лиза.

— Нет, сейчас.

Джек не слышал, как мать объяснила, зачем ей нужно срочно отойти, но последовала за сыном в отцовскую библиотеку — большую, отделанную красным деревом комнату, забитую книжными полками.

— Что за спешка? Почему нельзя было поговорить после похорон? — удивилась Анна-Лиза.

— Отчего он умер?

— Я же тебе говорила. Не выдержало сердце. Врачи сказали: внезапная остановка.

Джек шагнул вперед.

— Мама, как умер отец? — негромко спросил он.

Она долго смотрела на сына.

— У твоего отца случился сердечный приступ. Когда он резвился на проститутке.

— Что-о?

— Я бы предпочла, чтобы присутствующие об этом не знали. Может быть, я себя обманываю, но если это, что маловероятно, еще не стало достоянием общественности, я бы хотела сохранить этот факт в тайне.

— Папа не мог так поступить. — Джек отрицательно покачал головой. — Он любил тебя.

Анна-Лиза коснулась его щеки.

— Недостаточно сильно.


Как и любого мальчика из приличной нью-йоркской семьи, мама постоянно предостерегала Джека, чтобы он держался подальше от этой части города, потому что здесь могли пырнуть ножом, ограбить и даже убить. Такси остановилось у многоквартирного дома, которыми, по всей видимости, изобилуют обветшалые районы всех крупных городов. Анна-Лиза расплатилась с водителем и ступила на заплеванный тротуар, как будто входила в замок.

Джек не понимал мать. Сам он еще даже не простил отца, что уж говорить о том, чтобы наведаться к проститутке, которую он трахал перед смертью. Ему было любопытно, как мать намерена преодолеть первую преграду — запертую входную дверь. Но она нажала на кнопку звонка под номером квартиры, на которую ей указали, и четко произнесла:

— Я насчет Джозефа.

Что-то зажужжало, и дверь открылась.

На третьем этаже их уже ждала женщина — худая, изможденная, с рыжими торчащими в разные стороны волосами. Она стояла, скрестив руки на груди, как будто тянула невидимую ленту. Когда она увидела Джека, ее рот округлился в беззвучное «О».

— Ты… ты так на него похож!

Джек отвернулся, делая вид, что рассматривает облупившиеся стены в коридоре.

Мать шагнула вперед.

— Здравствуйте, — сказала она, протягивая руку.

Джек знал, что мать долгие годы работала с неимущими, и все равно был потрясен тем, настолько естественно она держится.

— Я Анна-Лиза Сент-Брайд.

Женщина заморгала.

— Вы А? — спросила она.

— Прошу прощения?

Та опомнилась и, зардевшись, посторонилась.

— Проходите, пожалуйста.

Вся квартира была не больше комнаты в пентхаусе, где вырос Джек. Они оказались в гостиной — уютном уголке, где стоял потрепанный диван с цветастой обивкой и телевизор. «И здесь они этим занимались?» — удивился Джек. Горло жгло огнем. Ему хотелось прокричать, как он ненавидит эту квартиру, эту женщину. Ненавидит за то, что она украла его отца. Имея такую жену, его отец бегал вот к этой?!

— Я сама хотела вам позвонить, — призналась хозяйка. — Но все не решалась. Он кое-что здесь оставил… Джозеф.

Она полезла в ящик и достала отцовский золотой «ролекс». Анна-Лиза взяла часы, погладила выгравированную надпись. «Д. на вечную память. С любовью, А.»

Джек прочел надпись поверх материнского плеча. Хмыкнул.

— На вечную память.

— Очень любезно с вашей стороны, что вы вернули часы, — сказала Анна-Лиза, вздернув подбородок.

— Скорее всего, она собиралась их присвоить, да ты объявилась, — пробормотал Джек.

— Джек! — одернула его мать. — Мисс…

— Роза. Просто Роза.

— Роза, я пришла вас поблагодарить.

— Вы… хотите поблагодарить… меня?

— Врачи сказали, вы от него не отходили. Если уж я… не смогла быть с Джозефом в последние минуты, я рада, что рядом с ним находился близкий человек. — Анна-Лиза кивнула, как будто убеждая себя, что говорит правильно. — Он часто… у вас бывал?

— Раз в неделю. Но я не брала у него денег. Клала их назад в бумажник, когда он спал.

Для Джека это оказалось последней каплей. Он заслонил собой мать, на шее вздулись вены, в висках стучало.

— Ты дешевая грязная шлюха! Неужели ты думаешь, что ей приятно это слышать? Неужели ты не понимаешь, что делаешь только хуже?

— Джек, прекрати! — решительно осадила его мать. — Я к тебе и пальцем не прикасалась с тех пор, как тебе исполнилось десять. Но видит Бог, я тебя отшлепаю. В поступках твоего отца эта женщина не виновата. Если она делала его счастливым, раз уж я не смогла, то она меньше всего заслуживает, чтобы на нее орали.

По лицу Анны-Лизы текли слезы. Джек был уверен: останься он еще хоть на секунду, и его сердце просто разорвется. Он нежно коснулся материнской щеки, почувствовал под своими пальцами ее скорбь.

— Мама, — убитым голосом прошептал он. — Давай уйдем.

— Это вы делали его счастливым.

От тихого, словно воспоминание, голоса Розы они обернулись.

— Он говорил только о вас. Уверял, что не заслуживает такой женщины, как вы.

Анна-Лиза закрыла глаза.

— Спасибо вам за эти слова, — негромко произнесла она.

Она прищурилась и взглянула на Розу. Джек замер. Он уже видел такое выражение у матери на лице — признак «крестового похода».

— Мама, не нужно!

Но Анна-Лиза уже схватила Розу за руку.

— Вы не должны так жить.

— Мои таланты не очень-то востребованы.

— Можно заняться чем-то другим. Начать с чистого листа.

— В монастырь я не собираюсь! — решительно заявила Роза.

— Тогда поедем со мной! — заполнила неловкое молчание словами Анна-Лиза. — Мне нужна домработница, — объяснила она, хотя Джек отлично знал, что у них уже есть одна. — Я буду прилично платить, плюс проживание и питание.

— Я не могу… не могу жить у вас. Джозеф…

— …сейчас улыбается, — закончила Анна-Лиза.

Джек решил: в этом есть некая высшая справедливость — эта проститутка буквально будет убирать за собой грязь. Для Анны-Лизы подобный благородный поступок не новость: у его матери такое большое сердце, что люди натыкаются на него и, сами того не осознавая, оказываются в плену ее порядочности. Возможно, у мамы был свой расчет, потому что присутствие Розы не позволяло забыть Джозефа.

С другой стороны, может быть, мама просто хотела убить Розy, когда та заснет.

Анна-Лиза надела часы мужа на руку, хотя они были слишком большими.

— Роза, — сердечно произнесла она, — познакомьтесь с моим сыном.

— Я хочу, чтобы она до конца дней мелькала у меня перед глазами, — тем же вечером призналась Анна-Лиза сыну. — Может быть, еще даже удастся ее полюбить.

— Что там любить? — удивился Джек.

— Твой отец думал по-другому. Его выбор я одобряю.

— Ты не должна за него отвечать. Даже мать Тереза так бы нe поступила.

— Матери Терезе муж не изменял, — скривилась Анна-Лиза. — Когда уходишь, Джек, тебя вспоминают по делам твоим, а не по толу, что ты хотел, но не сделал. Твой отец слишком поздно это понял.

Джек поцеловал мать в щеку.

— Я хочу вырасти и стать таким, как ты.

Они помолчали.

— Обязательно станешь, — ответила наконец Анна-Лиза. — Я в это верю.


Такси остановилось у общежития в начале девятого. Даже с улицы Джек видел в окнах силуэты, слышал тяжелые басы. Казалось, он никуда не уезжал, как будто вечеринка продолжалась несколько щей, за исключением того, что его собственный мир переменился. Он открыл дверь ключом, вошел и увидел сидящего на диване Чада. С ним было еще несколько игроков их команды. Какая-то девушка лежала у Чада на коленях, словно вязаная накидка.

— Привет! — поздоровался Чад и, оттолкнув девушку, подошел к Джеку. — Жаль твоего старика, дружище.

Джек пожал плечами.

— Спасибо. Я хотел бы побыть один.

Чад сунул ему в руки холодное пиво.

— Может, тебе нужно отвлечься от грустных мыслей? — многозначительно спросил он.

Джек вернул ему бутылку.

— Я не в настроении, Чад.

— Уверен?

Джек кивнул, но потом взглянул на улыбающуюся девушку и сказал:

— Возможно, ты прав.

На лице Чада заиграла понимающая ухмылка. Он повернулся к девушке и с печальным видом сообщил:

— У Джека недавно умер отец.

Она вздохнула:

— Бедняжка!

— Ему нужно выговориться, — намекнул Чад.

Джек был у себя в комнате. Рядом сидела девушка, которую, как оказалось, звали Мэнди, и держала его за руку, а он обнимал ее — и все против своей воли. Казалось, его тело двигалось самостоятельно, а мысли были где-то далеко. Когда пришли слезы — горячие, громкие всхлипывания, которые пробили его внешнюю броню, — Мэнди еще крепче прижала его к себе и погладила по голове.

— Мне так жаль… — с трудом произнес Джек. — Правда, очень жаль.

В это мгновение он подумал о Розе. Потом о девушке, с которой переспал в ночь, когда умер отец. Интересно, где она сейчас и что будет вспоминать о том вечере, когда все игроки команды уже давно о нем забудут? Подумал, что приюты его матери переполнены женщинами, которые не знают, как себе помочь.

Если он в следующий миг умрет, то что после себя оставит?

Джек поставил Мэнди на ноги.

— Идем, — негромко велел он.

Они прошли через гостиную, и все удивленно посмотрели на них.

У двери Джек поднес ее руку к губам и поцеловал.

— Иди домой и сделай вид, что никогда сюда не приходила.

Чад выругался громко и витиевато. Джек прислушался к звуку удаляющихся шагов. Таких легких, словно снежинки, и таких же бесшумных, но они отдавались грохотом в его душе.

— Господи! — заорал Чад, как только Джек обернулся. — Как ты мог?

«А разве я мог по-другому?» — подумал Джек.

Июнь 2000 года

Сейлем-Фоллз,

Нью-Хэмпшир

Кровь на рубашке потерпевшей явно принадлежала подозреваемому.

Мэтт почувствовал, как губы невольно растягиваются в улыбке.

— Я так и знал, — пробормотал он.

По просьбе Фрэнки они встретились в ресторанчике в стиле пятидесятых годов. Сидели за столиком на улице под большим зеленым зонтом, пока официантки с прикрепленными на ремнях кошельками для сдачи раскатывали на роликах, принимая заказы у других клиентов.

Криминалист взглянула на Мэтта.

— Понимаю, что тебе не терпится узнать… На внутренней стороне бедра есть следы спермы.

— Да!

От радости Мэтт стукнул кулаком по столу. Дела об изнасиловании без анализа ДНК выиграть почти невозможно.

— Дай закончу, — дернула подбородком Фрэнки. — Что тебе известно о ДНК?

— Несмотря на ДНК, О. Джей Симпсона[xv] засадить не удалось.

— А еще?

— Ну… благодаря ДНК у меня десять пальцев, — ответил Мэтт.

— И, вне всякого сомнения, острый как бритва язык, — сухо заметила Фрэнки. — У тебя в школе была биология?

— Я «ремесленник от пера», а не ученый.

— Ладно, слушай основы генетики. Ты унаследовал все от отца или матери. Она наделила тебя одним геном, аллелем, отец — другим… Именно поэтому у тебя голубые глаза, крепкие зубы и большие мочки ушей.

— И бездна обаяния, — добавил Мэтт.

— Что ж, иногда природа бывает несправедлива! — отрезала Фрэнки. — В любом случае все эти черты заложены в молекуле ДНК длиной в метр восемьдесят. Но для криминалистики неважно, какие у тебя мочки. Поэтому я исследовала восемь областей, о которых обыватель и понятия не имеет, например TROX или CSF1 Р0. У каждого человека свой «тип» в этих областях — две разновидности гена, один от матери, второй от отца.

Мэтт кивнул и взглянул на результаты анализа.


Жестокие игры

— В ряду, обозначенном цифрой 100, — результаты анализа образца крови потерпевшей. Следующий ряд, 200, — результаты анализа образца крови подозреваемого. Это стандарт, то есть установленный образец, с которым мы будем сравнивать все остальное. Цифры в каждой клетке — это аллели, обнаруженные в различных местах на молекуле ДНК. Как видим, молекула ДНК, выделенная из пятна крови на рубашке, полностью совпадает с ДНК подозреваемого.

— Пока, — заверил Мэтт, — все понятно.

— Отлично! Потому что с частичками, обнаруженными под ногтями, немного другая история. Там найдены как частички кожи потерпевшей, так и частички кожи, которые ей не принадлежат.

— Некая смесь? — уточнил Мэтт.

— Именно! Видишь, некоторые числа есть и в образцах потерпевшей, и в образцах подозреваемого.

— Поэтому они и даны в скобках?

— Да. Различная степень, основанная на комбинации аллелей каждого человека. Например, и у подозреваемого, и у потерпевшей в локусе TROX имеется одиннадцать… но восьмерка есть только у потерпевшей. В комбинации ДНК я ожидала обнаружить более толстую одиннадцатую полосу. Восьмерка в скобках указывает именно на это.

Подкатила на роликах официантка и поставила на стол два молочных шоколадных коктейля.

— Спасибо, — одновременно поблагодарили Фрэнки и Мэтт и полностью углубились в изучение таблицы.

— Что касается спермы, то, к сожалению, результаты неубедительные.

У Мэтта вытянулось лицо.

— Почему?

— Нет данных в локусах CSF и D16. Такое случается, когда слишком мало материала и мы не можем прочесть местоположение гена на хромосоме.

Мэтт взглянул на цифры и нахмурился.

— Расскажи подробнее.

— Поскольку мы говорим о сперме, известно, что исследовать придется частички кожи с внутренней стороны бедра потерпевшей и мужскую сперму.

— Как частички эпидермиса под ногтями?

Фрэнки кивнула.

— Сравни эти два ряда.

Мэтт минуту изучал таблицу, потом пожал плечами.

— Цифры одинаковые, только в некоторых местах переставлены. Это означает, что подозреваемого нельзя исключить?

— Теоретически ты прав, — согласилась Фрэнки. — Но кое-что в этих результатах не позволяет мне прямо указать на него.

Мэтт собрал бумаги и откинулся на спинку кресла.

— А подробнее?

— Представь всех живущих на земле людей, и все они наследуют различные гены. Я никогда не встречала, чтобы у двух людей, не связанных родственными узами, не было в различных локусах по крайней мере четырех совпадений. Допустим, это всего лишь статистика. Есть локусы, где подозреваемый имеет, скажем, двенадцать и тринадцать, а потерпевшая — одиннадцать и четырнадцать, а не как здесь. — Она указала на результат соскоба с бедер. — Взгляни выше: локусов, где ДНК подозреваемого не совпадает с ДНК потерпевшей, с гулькин нос.

— Ты намекаешь на лабораторную ошибку?

— Премного благодарна!

— Возможно, у тебя просто не оказалось достаточного количества материала для анализа. Существует вероятность того, что ты получила бы эти свои четыре аллеля, если бы исследуемый материал был качественнее?

— Отдаленная, — признала Фрэнки. — Но меня смущает не это. Взгляни, например, на столбец ТН01. И у потерпевшей, и у подозреваемого здесь цифры шесть и семь, следовательно, смесь их ДНК должна всегда давать шесть и семь.

— Все правильно. Так и есть.

— Только не в образце спермы. Здесь семерки меньше, чем шестерки. Этого не может быть. — Она покачала головой. — Мне не хочется разрушать твое дело, но я как не могу исключить твоего подозреваемого, так и не могу утверждать, что он стопроцентно виновен.

Мэтт минуту помолчал, водя пальцем по мокрому пятну, которое осталось на столе от молочного коктейля.

— Брось, Фрэнки! Можно сравнить ДНК всех парней из Сейлем-Фоллз с ДНК потерпевшей, но так и не получить идеальный расклад, как в учебнике.

Фрэнки задумалась над сказанным.

— Возможно, они родственники.

— Кто? Потерпевшая и подозреваемый? Быть не может!

— В таком случае к представленному для анализа образцу спермы… добавил свою какой-то другой мужчина. У родственников образцы ДНК частично совпадают… что иногда приводит к необычным результатам.

Мэтт медленно выдохнул.

— Ты намекаешь на то, что потерпевшая исцарапала подозреваемого, чья кровь осталась у нее на рубашке, а потом пришел его брат и изнасиловал ее?

Фрэнки приподняла бровь.

— Как вариант.

— Это бы сработало, если бы у подозреваемого был брат.

— Не казни гонца, принесшего плохую весть. — Фрэнки собрала свои бумаги. — В частной лаборатории можно провести более развернутый анализ, чтобы установить, перекрываются ли результаты дальше.

— А если нам не выделят на это деньги?

— Я бы проверила родословную подозреваемого.

Мэтт допил коктейль и достал бумажник.

— Кровь его? — спросил он.

— Да.

— И существует большая вероятность того, что потерпевшая его оцарапала?

Фрэнки кивнула.

— И нельзя утверждать, что сперма ему не принадлежит?

— Нельзя.

Мэтт бросил на стол десять долларов.

— Это все, что я хотел услышать.

Прибежали разгоряченные, потные, растрепанные девочки в шелковых шортах — как будто в раздевалку впорхнула стая воробышков. Весело болтая, они группами направились в душ, не обращая внимания на стоящую у двери женщину, которая изучала прошлогодние снимки их футбольной команды.

На общем снимке был и Джек. Волосы у него были такие же золотистые, как кубок, который держала одна из девочек. Он стоял вполоборота, восхищенно глядя на своих воспитанниц.

— Заблудились?

Голос вывел Эдди из задумчивости.

— Прошу прощения, — улыбнулась девочка-подросток. — Я не хотела вас напугать.

— Ничего… ничего страшного.

— Вы чья-то мама? — спросила она.

Эдди была настолько сбита с толку этим личным вопросом, что не сразу осознала, что неправильно его восприняла. Эта девочка имела в виду совсем не Хло, Эдди в очередной раз приняли за мать ученицы школы. Почему бы девочке не пригласить маму после тренировки, например, выпить вместе чашку чая?

— Я будущая мама, — ответила Эдди.

Девочка улыбнулась, на щеке показалась ямочка. Улыбка была такой открытой, что у Эдди замерло сердце. Она так хотела, чтобы это была ее дочь!

— А-а, вы из этих… — сказала девочка.

— Ты о чем?

— Ваша дочь играет за округ, и вы хотите поговорить с тренером.

Эдди засмеялась.

— И где его найти?

Девочка бросила взгляд на снимок.

— Она сейчас придет.

— Она?

— В этом году у нас новый тренер. После того, как старого… ушли.

Эдди откашлялась.

— Что ты говоришь!

Девочка кивнула и коснулась рукой снимка за стеклом.

— Разгорелся ужасный скандал, по крайней мере должен был разгореться. Но если хотите знать мое мнение, это скорее было похоже на Ромео и Джульетту. Влюбиться в того, с кем не суждено быть. — Она чуть заметно нахмурилась. — Только в конце все остались живы.

— Ромео и Джульетта?

— Нет, тренер и Кэтрин.

— Девочки! Почему я не слышу шума льющейся воды?

Тренер хлопнула в ладоши, поторапливая свою команду в душ.

— Это она, — сказала девочка, — на тот случай, если вы сами не поняли. — Махнув рукой, она поспешила в душевую.

К Эдди подошла улыбающаяся женщина.

— Чем могу помочь? — спросила она.

— Я просто осмотрюсь, если вы не против. — Эдди кивнула на сверкающий кубок. — Ничего себе трофей!

— Да, они потрудились на славу. Хорошие девочки.

Эдди наклонилась к снимку. Но не стала рассматривать девочек, а принялась изучать надписи на нем. Слева направо: Сюзанна Уэлландер, Марджери Кэбот, тренер Сент-Брайд, Кэтоин Марш.

Стоящая рядом с тренером девочка держала кубок. Именно на нее, как теперь поняла Эдди, и смотрел Джек.


— Это копия твоих свидетельских показаний, — сказал Мэтт, протягивая документ через стол Джиллиан. — Я хочу, чтобы ты взяла ее домой и прочла. Чтобы запомнила все, что говорила.

Сидящий рядом с дочерью Амос взглянул на несколько листов бумаги.

— Я, черт побери, надеюсь, что в этом деле есть еще документы, помимо ее показаний.

— Есть, — успокоил его Мэтт. — Но основная улика — заявление вашей дочери. — Он открыл вторую папку и передал Дункану копию результатов анализа ДНК. — Эти результаты подтверждают все сказанное Джиллиан. На ее рубашке его кровь, под ногтями — частички кожи, сперма.

— Сперма? — прошептала Джиллиан.

— Да, — улыбнулся Мэтт. — Я тоже обрадовался, когда об этом услышал. У меня были сомнения, поскольку ты заявила, что он использовал презерватив. По-видимому, соскоб семенной жидкости был сделан с твоего бедра и отправлен на анализ. Это очень поможет в предоставлении требуемых доказательств.

— С твоего бедра… — повторил Амос и сжал руку дочери.

Окружной прокурор отлично понимал их изумление. Он сам говорил Дункану в начале процесса, что доказать факт изнасилования очень непросто. А с этими результатами на их стороне значительный перевес. Мэтт широко улыбнулся.

— Иногда, — сказал он, — нам просто везет.


Томас бросил отцу на колени конверт с пометкой «срочно».

— Тебе.

Джордан отложил джойстик, с помощью которого пытался выиграть у сына на игровой приставке, и вскрыл конверт.

— Должно быть, результаты анализа ДНК, — сказал он и быстро просмотрел короткую приписку, которую Мэтт Гулиган оставил на титульном листе, — так, ничего не значащие слова.

Джордан поступил бы точно так же, если бы получил результаты криминалистической экспертизы, которые доказывали бы, что той ночью Джек и близко не подходил к Джиллиан Дункан.

Он прочел первую страницу, вторую и, выругавшись, швырнул бумаги на пол. Потом встал.

— Мне нужно уйти, — пробормотал он.

На экране Томас как раз убивал одного из отцовских игроков.

— Но ты же выигрываешь!

— Нет, — ответил Джордан. — Пока нет.


Клиенты лгут. Это первое, чему учатся адвокаты. Железное правило, на котором Джордан собаку съел. В конце концов, человек, хладнокровно застреливший собственную жену или ограбивший ночной магазин, — это не обязательно образчик честности, а просто человек, готовый сделать и сказать все что угодно, лишь бы спасти свой зад. Джордан совсем не удивился, когда узнал, что Джек несколько недель водил его за нос. Его взбесило то, что он так легко попался.

Когда он прошлый раз сидел в комнате для свиданий, настроение у него было совсем другое: тогда его переполняла вера в то, что он спасает оклеветанную душу от щупалец судебной системы. Джек, как только вошел, сразу заметил эту перемену. Улыбка сползла с его лица и опала на пол, как старая змеиная кожа.

— Знаешь, — с сарказмом начал Джордан, — я совершенно не удивился, когда узнал, что ты лжешь!

— Но вчера… Вчера вы говорили совсем другое!

— Откровенно говоря, мне плевать. Меня огорчает то, что ты слишком перемудрил, когда заявил Сакстону, что и близко той ночью не подходил к Джиллиан Дункан.

— Не подходил.

Джордан хлопнул ладонями по столу.

— В таком случае, Джек, что эти частички земли делают на твоих ботинках? Что, черт побери, твоя кровь делает у нее на рубашке, а твоя кожа — у нее под ногтями? А твоя проклятая сперма у нее на бедре? Не хочешь ничего мне объяснить? Или, может, ты собираешься подождать и все объяснить присяжным, когда придет твой черед давать показания и Гулиган поймает тебя на лжи? Джек молча опустился на стул.

— Первое, что сделает прокурор, — это подорвет доверие к твоим словам, когда извлечет на свет божий эти результаты. Если бы я на месте присяжных услышал, что человек обманул полицию… Человек, чья ДНК обнаружена на месте преступления, я бы немедленно голосовал за повешение. Зачем лгать, если нечего скрывать?

Он в бешенстве швырнул на стол результаты экспертизы, чтобы Джек мог с ними ознакомиться.

— Ну, — наконец сказал Джордан, — думаю, мы не будем отпираться.

— От чего? — Джек упрямо покачал головой.

— Что ты был в ту ночь в лесу с этой девочкой.

— Был, — невозмутимо заявил Джек, — но я ее не трогал.

— Джек, может, довольно клятв? Потому что, честно говоря, я начинаю терять терпение. — Джордан нахмурился. — Или ты собираешься разыгрывать из себя Клинтона и дать собственное определение половой связи?

— У меня не было с ней связи, Джордан. Ни половой, ни какой-то другой. Я был пьян. Я видел их в лесу. Она… была голая. Она сама подошла ко мне. — На Джека было жалко смотреть. — Разве вы не понимаете, почему я вам об этом не рассказал? Почему не рассказал Сакстону? Кто бы мне поверил?

— Как по мне, кто к кому подошел — это неважно, — пробормотал Джордан.

— Единственным моим желанием было убраться оттуда подальше, а она всячески пыталась заставить меня остаться.

— Каким образом? Что она делала? Рассказывай! — потребовал Джордан.

— Господи, не помню! Боже, Джордан, я пытаюсь! Я думаю об этом постоянно, у меня голова вот-вот лопнет. Я был там — и что? Это же не значит, что я ее изнасиловал. Я оттолкнул ее и убежал.

Джордан положил руки на стол.

— И во время этого прелестного общения уронил несколько капель семенной жидкости?

— Я не раздевался. Не знаю, что за сперму они обнаружили, но она не моя.

— Ты хотя бы понимаешь, насколько фантастическим покажется это заявление присяжным? Особенно если на потерпевшей обнаружена твоя кровь и частички твоей кожи?

— Мне все равно, — заявил Джек. — Это правда.

— Хорошо. Правда. — Джордан схватил бумаги, засунул их в папку и встал. — Сколько это будет правдой на этот раз, Джек?

И не оглядываясь вышел из комнаты свиданий.


Достопочтенная Алфея Джастис[xvi] любила редкости. Уникальные табакерки из Европы; китайский шелк; чернила, изготовленные из конского навоза. Она жила в стеклянном доме, который лучше бы смотрелся на побережье Лос-Анджелеса, а не в густых лесах Новой Англии; водила отреставрированный двухдверный «пасер» компании «Американ моторс» 1973 года выпуска и имела щенка, привезенного за тысячи километров из Белоруссии. Собак этой породы, по слухам, в мире насчитывалось всего тридцать особей. Она любила выделяться из толпы, ее это радовало. А поскольку Алфея была единственным темнокожим судьей главного суда первой инстанции, она не могла оставаться незамеченной.

Правосудие для маленькой девочки по фамилии Джастис стало самореализующимся пророчеством. Хотя никто из ее родных никогда не ходил в колледж, жизнь Алфеи сложилась согласно линиям на ладони. Занять место судьи для темнокожей женщины — мечта вдвойне несбыточная, но факт оставался фактом: Алфея Джастис являлась в Нью-Хэмпшире, с одной стороны, воплощением того, что все обладают равными возможностями, с другой — настоящим чудом.

Она была ростом метр восемьдесят пять без каблуков — и обычно в одних чулках шагала по коридорам окружного суда Кэрролла. Под этими черными мантиями, кто видит, надела она туфли или нет, а спросить никто бы не отважился. Адвокаты, входившие в зал суда, на подобное не решались, потому что знали: такая дерзость им с рук не сойдет. А женщин там, откуда выходила Алфея, не было, чтобы раскрыть ее секрет.

Ее новый секретарь, молодой мужчина, искренне верил, что если будет целовать ее в зад, то что-то получит взамен, — но что, Алфея и сама не понимала. Теплое местечко в окружной прокуратуре? Дополнительный перерыв, когда настанет его черед выступать с обвинением в суде, где она будет председательствовать? У него была привычка слишком много болтать и цитировать малоизвестные постановления суда из Черта-на-куличках, штат Айова, или других отдаленных населенных пунктов, как будто Алфее станет легче выносить приговор, если она будет знать такие мелочи. Единственное, что она ему пока доверяла, — это выгуливать своего огромного щенка в те дни, когда она часами просиживала в суде. Для того чтобы гулять с собакой, не нужно служить в управлении юстиции, но секретарь, тем не менее, считал это неожиданной удачей.

День не задался с самого утра. Ее белорусский риджбек написал перед раковиной в кухне. Она уже час как проснулась, но до сих пор не выпила кофе. И в довершение ко всему у нее начались месячные, что означало: обед ей сегодня заменит бутылка горячей воды и таблетка мидола.

— Марк, жду еще не больше десяти секунд, так что поторопись. Что ты принес? — спросила Алфея, поджав под себя босые ноги.

— Черный кофе, — ответил помощник, протягивая ей чашку. — Как вы любите. — И залился румянцем. — Я не хотел сказать ничего обидного.

Алфея взглянула на него поверх чашки.

— А в этом и не было ничего обидного, пока ты не заострил внимание на цвете.

— Простите.

Марк снова покраснел. Ох уж эти белые мальчики! Их лица — настоящая цветовая палитра.

Алфея решила не сердиться на него и сменить тему.

— Что у нас сегодня?

— Слушание ходатайств по делу «Штат Нью-Хэмпшир против Джека Сент-Брайда».

Она взяла протянутую папку.

— Дело об изнасиловании?

— Да. — Марк глубоко вздохнул. — Если вы заглянете в папку, то обнаружите результаты проведенного мною исследования и мои комментарии.

— На самом деле меня больше интересует, не подкатывались ли к тебе представители сторон с вопросами обо мне.

Опять смущение.

— Ну, Ваша честь, задали несколько вопросов…

— Защита или обвинение?

Марк не отрывал глаз от своих начищенных туфель.

— Оба, мадам.

Алфея Джастис улыбнулась — а случалось подобное крайне редко, — и ее лицо преобразилось, как долина, над которой взошло солнце. Она слышала об этом деле. Черт возьми, когда репортеры, словно пчелы у улья, роятся на ступенях здания суда, не знать об этом невозможно!

Она подумала о Мэтте Гулигане и Джордане Макфи — представителях сторон, которые через несколько часов предстанут перед ней, беззащитные перед большой, злой, черной стервой.

— Марк, — улыбнулась Алфея, — кажется, день обещает быть приятным.


Через час после слушания ходатайств по делу Сент-Брайда Джордан лежал на спине в лесу, наблюдая, как солнце перепрыгивает с ветки на ветку, словно радужная белка. Он чувствовал, как влага от земли проникает в его кожу, прямо через белую рубашку. Грязь пахла тленом, но Джордан решил, что, возможно, на его восприятие наложило отпечаток нынешнее настроение. Ему выпало омерзительное дело, дохлый номер, и подзащитный, который уперся и не желает никоим образом признавать свою вину. Джек Сент-Брайд не насиловал Джиллиан Дункан на этом самом месте, несмотря на тот факт, что у нее под ногтями обнаружена его кожа, а на рубашке — его кровь. Может быть, если бы Джордан полежал там подольше, пришельцы, которые, по всей видимости, прилетали, чтобы изнасиловать Джиллиан, вернулись бы и убили его из лазерного оружия, чтобы Джеку назначили другого бесталанного адвоката.

— Я так и думала, что найду тебя здесь.

Джордан искоса взглянул на непрошеную гостью.

— А-а, это ты, — мрачно произнес он.

— Полагаешь, Ланселоту оказывали подобный прием? — проворчала Селена.

— Значит, ты мой белый рыцарь?

— По крайней мере, пытаюсь им быть. Только от тебя помощи не видать.

Она обняла его и заставила сесть. Джордан почувствовал аромат мыла, пахнущего медом и какими-то цветами, — ее брусок уютно устроился рядом с его бруском цвета слоновой кости.

— От чего же ты меня спасаешь?

— От тебя самого, — ответила Селена. — От отчаяния. От корневой гнили. Сам выбирай, что тебе больше нравится. — Она задумчиво посмотрела на Джордана. — Похоже, слушание прошло отвратительно.

— Отвратительно? — засмеялся Джордан. — Я бы так не сказал. Полный провал. Эта судья только и искала повод ринуться в драку. Она отклонила мое ходатайство об изъятии из дела показаний Сент-Брайда о том, что он не встречался с Джиллиан Дункан в ту ночь. А ходатайство Гулигана о том, чтобы допустить в качестве доказательства предыдущую судимость Джека, удовлетворила.

— Я слышала, одно твое ходатайство все-таки удовлетворили.

— Да уж! — хмыкнул Джек. — Стандартное ходатайство о безотлагательном судебном разбирательстве, которое я подал неделю назад. Ходатайство, которое я подал до того, как узнал, что имею дело с подзащитным, который чаще, чем музыкальный автомат пластинки, меняет свои показания. — Джордан вздохнул. — Я тебе говорил, что пришли результаты анализов ДНК?

— И?

— На рубашке девушки — кровь Джека. У нее под ногтями — частички его кожи. На бедре обнаружена сперма, и хотя результаты не стопроцентные, но она может принадлежать ему.

— А может и кому-то другому.

— Да, а я тогда, черт побери, Джонни Кокран![xvii]

Селена хмыкнула.

— Поверь мне, ты не вышел цветом кожи. К тому же Джонни не сложил бы руки и не позволил обвинению себя раздавить.

— Джонни не подписывался защищать такого, как Джек Сент-Брайд.

Селена обняла ствол дерева.

— Джордан, нельзя постоянно выигрывать.

— Спасибо, что напомнила, потому что такая мысль мне и в голову не могла прийти.

Он провел руками по шершавой коре дерева. Она напоминала возрастные пятна, которые, в свою очередь, напоминали Джордану о том, что он стареет. А что у него есть? И следующая мысль: Джеку Сент-Брайду сидеть в тюрьме лет до пятидесяти, и, может быть, он снова и снова будет кричать о том, что не совершал этого преступления.

Он повернулся к Селене.

— Чем ты занималась?

— Ты о чем?

— Кроме того, что уничтожала мои припасы и дышала воздухом из кондиционера, за работу которого плачу я. Ты нарыла что-нибудь по этому делу?

— Ничего. Эдди Пибоди до сих пор не вернулась, а она наша единственная надежда обелить Джека.

— Только если она захочет с ним разговаривать, — заметил Джордан. — Когда тебя арестовывают на глазах у подружки, существует опасность, что вашим отношениям конец. Что мы еще имеем?

Селена вздохнула.

— К кому бы я ни обратилась, все уверяют, что Джиллиан Дункан — чудесная девочка. Умная, добрая маленькая папочкина дочка. Прибавь к этому веру в вещественные доказательства… Знаешь, Джордан, здесь я мало что могу сделать. — Она сорвала пушистую головку одуванчика. — Смотри! Загадай желание.

— Одно? — спросил Джордан.

— Не жадничай!

Он закрыл глаза.

— Хочу, чтобы все было по-другому.

Селена затаила дыхание. Джордан подул на одуванчик, и его семена развеялись по ветру.

— Ты это о чем?

— Хочу, чтобы у меня была любая другая работа. Хочу, чтобы на рубашке Джиллиан не обнаружили кровь Джека Сент-Брайда.

Хочу, Чтобы мы, ты и я…

Джордан замолчал. Селена пристально посмотрела на него.

— Что — мы?

— Могли обнаружить доказательства, чтобы нашего подзащитного оправдали.

Селена отряхнула джинсы.

— Если мы будем продолжать торчать здесь, ничего не изменится. Пойдем.

Но Джордан остался на месте. Селена уже добралась до края лeca, когда поняла, что он не идет за ней. Она оглянулась, но Джордана не увидела.

— Ты идешь? — окликнула она. — Я уже буду на полпути домой, когда ты только из леса выйдешь.

Джордан, стоявший на поляне, обернулся на голос Селены.

«Я уже буду на полпути домой, когда ты только из леса выйдешь».

— Ты где? — крикнул он.

— Тебя жду.

Джордан поспешил по узкой тропинке, ведущей к кладбищу. Он считал шаги. Тридцать три, тридцать четыре, тридцать пять… И наконец, продравшись через кустарник, обнаружил раздосадованную Селену, которая нетерпеливо притопывала на месте.

— Пятьдесят один, — объявил Джордан.

— Нет, на самом деле мне тридцать восемь. Просто ты добавляешь мне седых волос. — Селена отвернулась. — Теперь мы можем идти?

— Нет. Селена, где мы?

Она уставилась на Джордана.

— Ты что, ударился головой о ветку?

— Тут Сакстон обнаружил Джиллиан. Она догнала здесь своих подруг. После изнасилования. Верно?

— Да. И что?

— Я слышал тебя. Когда ты окликнула меня, я тебя услышал.

Селена тут же подхватила его мысль.

— А кроме голоса что-нибудь слышно? Например, звуки борьбы?

— Не знаю. Жди здесь. — Он бросился назад в лес и принялся с шумом топтать ногами листья. — Слышно?

Селена прислушалась. Дневные звуки — щебетание птиц, гул автомобилей вдалеке — были громче, но она различала и еще что-то.

— Что-то слышно! — крикнула она в ответ. — Правда, еле-еле! — Она кинулась на полянку. — Похоже, это метрах в сорока, — сказалa она. — С расстояния в сорок метров много чего слышно.

— Да, — согласился Джордан, — и за время, пока преодолеешь это расстояние, мало что можно успеть. — Он принялся расстегивать брюки, и Селена сделала шаг назад. — Не льсти себе. Хочу кое-что проверить. Иди, но только медленно.

Селена недоверчиво взглянула на него.

— Что ты собираешься делать?

— Имитировать изнасилование.

Она опустила глаза на его руки.

— Себя самого?

— Имитировать, — повторил Джордан, — а не стимулировать.

Селена направилась к кладбищу. Она шла намного медленнее, чем двигалась бы девочка, особенно если она торопится домой, чтобы родители не обнаружили ее отсутствия. Один раз Селена остановилась, чтобы вытряхнуть из кроссовок камешек, второй раз — чтобы полюбоваться на жабу с черными глазами-бусинками. Наконец она достигла края леса.

— Дошла.

— Уже?

— Если бы я двигалась еще медленнее, то просто ползла бы по-пластунски.

— Восемьдесят семь секунд, — сообщил подошедший Джордан.

— Джиллиан утверждает, что изнасилование длилось пять минут. Однако она догнала подруг, когда те отошли всего на сорок метров.

— И если бы они шли настолько медленно…

— …то обязательно бы услышали звуки борьбы, — закончила за него Селена.

Джордан повернулся к ней.

— Если только, — заметил он, — эта борьба вообще была.

Июнь 2000 года

Сейлем-Фоллз,

Нью-Хэмпшир

Делайлу стошнило между наплывом посетителей в обед и ужином. Она села за маленький столик в кухне, намочила влажную салфетку и приложила ее ко лбу.

— Она вся горит, Рой, — сказала Дарла.

— Со мной все в порядке. Я просто терпеть не могу готовить чаудер из морских моллюсков, вот и все.

Рой скрестил руки на груди.

— Ты же готовила мясной рулет.

Покрасневшие, слезящиеся глаза Делайлы сфокусировались на Рое, и она выдавила из себя мученическую улыбку.

— Похоже, шеф, я заболела.

Он присел и посмотрел ей в глаза.

— Теперь я по-настоящему встревожился. Ди, которую я знаю, никогда в жизни не призналась бы, что больна.

Делайла положила гудящую голову на руки.

— Возможно, в другой раз у меня хватит сил, чтобы поспорить об этом.

— Ты подцепила один из этих летних вирусов, — сказала Дарла. И, глядя на Роя, добавила: — Надеюсь, ты не успела заразить никого из наших утренних посетителей.

Рой с сомнением посмотрел на тучную повариху.

— Я мог бы отвести ее к себе наверх…

— Не нужно, сюда заедет ее сын и заберет ее домой. Я звонила ему двадцать минут назад. — Дарла подмигнула Рою. — И что мы будем делать?

— Рой встанет у плиты вместо меня. Верно, Рой? — спросила Делайла. — Иначе закусочную придется закрыть. Эдди этого не переживет.

— Я не могу, — прошептал Рой. — И ты прекрасно знаешь почему.

Делайла пожала плечами.

— Иногда жизнь просто не оставляет нам выбора. И прямо сейчас она вручает тебе кухонную лопатку.

В эту минуту в кухню вошел сын Делайлы. Она поднялась и оперлась на руку сына-лесника, такого же высокого и некрасивого, как она сама.

— Придется вам обходиться без меня, — сказала она и ушла.

Рой взглянул на гладкую черную поверхность гриля. На самом деле готовить ему не придется, он просто закончит начатое Делайлой.

Он медленно и осторожно приблизился к столу, где готовилась еда, потрогал кромку разделочной доски, на которой вот уже более двадцати лет «вырезали» историю ножи. И стал ждать, что у него остановится сердце. Как остановилось у Маргарет.

«Рой, ты опять размечтался или все-таки приготовишь яичницу с ветчиной?»

Он снова слышит голос жены, которая смеется над тем, что он так долго жарит два яйца и укладывает их на кусок хлеба. Он видит, как она приподнимается, чтобы сунуть заказ в держатель. Чувствует, как болит ожог, который он получил, когда Маргарет подкралась сзади и поцеловала его, а он от неожиданности коснулся ладонью открытой вафельницы.

— Глаза боятся, а руки делают, — прошептал он известную пословицу.

— Рой!

У Дарлы в руках белый поварской халат, настолько старый, что ткань местами расползлась.

— Эдди говорила, что бережет его для вас.

Рой медленно взял халат и встряхнул. К его удивлению, халат подошел. А ему-то казалось, что он поправился размера на два. Дарла, глядя, как он застегивает пуговицы, улыбнулась.

— Ну чем не красавчик! — негромко восхитилась она. И закашлялась, как будто смутившись, что открыла свои чувства посторонним. — Какое сегодня фирменное блюдо? — быстро поинтересовалась она.

Рой взял деревянную ложку. Поначалу рука была напряжена, как у старого игрока большой лиги, который уже давно не брал в руки биту, потом несколько расслабилась.

— Какое пожелают! — решительно заявил он. — Можешь сказать посетителям, что я приготовлю все, что они захотят.


Эдди сидела в плетеном кресле напротив преподобного Марша и его дочери и пила чай со льдом.

— Благодарю, — сказала она, — чудесный чай.

Священник оказался костлявым мужчиной, у которого, словно нарост, выпирало на шее адамово яблоко. Его дочь целомудренно сложила руки на коленях и не отрывала глаз от пола. У Кэтрин Марш больше не было длинных шелковистых локонов, подтянутой фигуры и победоносной улыбки. Она похудела, футболка висела на ней, как на вешалке. На ней были мешковатые джинсы, волосы коротко острижены. Эдди внимательно смотрела на девушку, рисуя пальцем круги на запотевшем стакане. «Джек на самом деле тебя обидел?»

— Я чрезвычайно рад, что вы меня разыскали, — ответил священник. — Иногда мне кажется, что газеты настолько боятся касаться вопросов религии, что скорее склоняются к атеистическим воззрениям.

Эдди нашла их адрес в телефонной книге. Преподобный Эллидор Марш жил в Гоффисбороу, небольшой деревушке в пятидесяти километрах от Лойала. Эдди позвонила ему и представилась журналисткой, ведущей религиозную колонку в журнале, потому что понимала: он не станет приглашать ее к себе, чтобы поговорить об изнасиловании дочери.

— Я должна кое в чем признаться, — сказала она, ставя стакан с чаем на стол.

Преподобный улыбнулся и поправил свой белый воротничок.

— Я часто слышу подобные заявления, — пошутил он, — но формально я должен отослать вас дальше по дороге, к отцу Айви.

— Я не журналистка! — выпалила Эдди.

Кэтрин Марш впервые оторвала взгляд от пола, с тех пор, как по требованию отца, осталась присутствовать при их разговоре.

— Я здесь из-за Джека Сент-Брайда, — добавила Эдди.

Последующие события напоминали неожиданно поднявшийся северо-восточный ветер: преподобный Марш отбросил всякую любезность, и ее место заняла холодная ярость, настолько всепоглощающая, что, казалось, Эдди немедленно подвергнется адовым мукам.

— Не смейте при мне упоминать имя этого человека!

— Преподобный Марш…

— Вы понимаете, каково узнать, что твою дочь обесчестил человек, который годится ей в отцы? Человек, у которого абсолютно отсутствует понятие морали, поскольку он не видит ничего предосудительного в том, чтобы соблазнить невинную девушку!

— Папа…

— Нет! — прогремел Эллидор. — Ничего не желаю слышать, Кэтрин. Не желаю! Ты так же слаба, как и все женщины… так же слаба, как твоя мать… потому что поверила в то, что любишь его.

— Преподобный Марш, я просто хотела узнать…

— Хотите узнать о Джеке Сент-Брайде? Это расчетливый извращенец, который ввел мою дочь в искушение, заманил в ловушку и воспользовался ее наивностью, чтобы затащить к себе в постель. Он самый страшный грешник! Он из тех мужчин, которые низвергают ангелов с небес и тащат прямо в ад. Надеюсь, он сгорит в геенне огненной за то, что сделал с моим ребенком.

Лицо Кэтрин исказилось от нестерпимой боли или от воспоминаний. Эллидор решительно встал и потянул за собой дочь.

— Прошу вас, уходите! — бросил он и направился в дом.

У Эдди закружилась голова. Во время обличительной речи священника стало понятно, что Марш искренне верит, что его дочь обесчестили. А кто лучше знает ребенка, чем его родители? Это означает, что обвинение в сексуальных посягательствах на несовершеннолетнюю год назад в Лойале — правда. Произошло ужасное преступление, и виновен в нем Джек.

Он солгал ей о Кэтрин Марш. И, скорее всего, о Джиллиан Дункан тоже.

Тем не менее что-то заставило ее в последнюю минуту окликнуть девушку.

— Кэтрин!

Она обернулась. Священник продолжал держать дочь за руку.

— Так и было? — негромко спросила Эдди.

Кэтрин покосилась на отца, кивнула и дала увести себя в дом, раздавленная его гневом.

Ее поведение, которое было красноречивее всяких слов, отняло у Эдди последнюю надежду на невиновность Джека. В конце концов, она сама много лет назад оказалась на месте Кэтрин. Ее тоже изнасиловали. Об этом не хочет вспоминать ни одна женщина, но ужас настолько глубоко проникает в душу, что его просто невозможно забыть.


Сидеть прямо невозможно, голова такая тяжелая. Тяжелая, как луна, упавшая на землю. Тяжелая от мыслей о том, что ей наследует делать… о том, что она сейчас не может вспомнить.

Кто-то пытается ей помочь. Волосатые руки, словно присыпанные перцем… Эти руки тянутся к ней, хватают ее за грудь, когда она в очередной раз падает. Кто-то берет ее белую и гладкую руку и кладет на возбужденный член.

Будь благословенна!

Мэг села на кровати. Одеяло слетело на пол. Воспоминания нахлынули, как океан на полуостров Кейп-Код, куда они ездили отдыхать прошлым летом. Они бежали за ней, и, как она ни пыталась скрыться, им удалось схватить ее за ноги. Ее все глубже и глубже засасывало в песок.


Струя из брандспойта была настолько сильной, что облила с головы до ног босоногих девочек, столпившихся у «ренджровера». Визг плыл в летнем воздухе и опадал в мыльные лужи на подъездной аллее. Мэг отвернула струю от Челси и Уитни и направила ее на Джиллиан, которая завизжала и отпрыгнула в сторону.

— При таком раскладе, — заявил Чарли, сидя на веранде дома Дунканов, — тебе и до октября машину не вымоют. Похоже, они намылили друг друга, но никак не машину.

Амос только улыбнулся.

— Было бы это последнее огорчение. Посмотри на нее.

Джиллиан как раз обернулась. На ее лице играла улыбка, а волосы торчали, как иголки у дикобраза.

— С ними она ведет себя как прежняя Джилли.

— Знаю, Амос.

Чарли хотел еще что-то добавить, но в горле стоял ком. Сколько раз он сидел со своим старинным приятелем после дежурства, пил пиво, наблюдал, как играют их дети? Кто мог предположить, что эти девочки за одну ночь повзрослеют? Он поставил бутылку на подлокотник массивного деревянного кресла.

— Как она?

Амос глотнул из своей бутылки и поморщился.

— Она ходит к доктору Горовиц, иногда плачет, иногда злится, иногда хочет побыть одна. Ей до сих пор снятся кошмары.

— Боже мой!

— Да. — Амос взглянул на дочь. — Каждую ночь.

— Должно быть, и тебе нелегко? Приходится самому справляться.

— Я благодарю Господа, что Шарон не дожила до этого. Случившееся убило бы ее скорее рака. Боже, Чарли, я ее отец, я должен любить и защищать ее. Как я мог это допустить? — Он подул в горлышко бутылки, и она запела, как гобой. — Я бы все отдал, чтобы она опять была моей маленькой девочкой, — негромко сказал он.

Теперь брандспойт был у Джилли. Она смеялась и поливала подружек, пока они не промокли до нитки. В это мгновение она выглядела обыкновенной девочкой-подростком.

Чарли провел ногтем большого пальца по трещине толщиной в волос на зеленой краске кресла.

— Амос, ты никогда не задумывался над тем, что там, наверху, кто-то ведет счет… — прошептал он. — Ну, знаешь… получаешь по заслугам?

Амос нахмурился.

— Джиллиан не заслужила того, что с ней произошло.

— Нет, — не сводя с приятеля глаз, пробормотал Чарли, — речь не о Джиллиан.


Селена решила, что дело обстоит следующим образом: если девочка тайком от отца выбирается из дома, то, скорее всего, она скрывает от него не только это. А девочка, чей папа самый богатый человек в округе, скорее всего, в преддверии шестнадцатилетия иногда получает в подарок от этого самого папочки кредитную карту.

Хакерство — вещь противозаконная, но частные детективы знают, как обойти закон в случае нужды. Разумеется, прежде всего необходимо удостовериться, что злого адвоката не будет дома. Неплохо, если его сын тоже отправится на свидание. Шаг второй: припомнить все, чему научили годы розыскной работы, — например, что у среднестатистического человека пароли не такие мудреные, как должны быть. Селена предположила, что день рождения Джиллиан (один из вариантов) — ключ к ее счету в компании «Американ онлайн», и после третьей попытки вошла в систему. Сложнее оказалось проследить последние покупки, сделанные по Интернету. На Amazon.com и Reel.com Селену постигла неудача, но потом в итоге она обнаружила-таки магазинчик, торгующий компакт-дисками, где счет был выписан на имя Джиллиан Дункан. Еще десять минут ушло на то, чтобы взломать систему безопасности, и наконец Селена стала обладательницей номера карточки «Американ экспресс».

Она позвонила в отдел по работе с клиентами и назвала в качестве кодового вопроса девичью фамилию матери Амоса Дункана, которую нашла в общественных архивах.

— Слушаю, Джиллиан, — ответил представитель банка. — Чем могу помочь сегодня?

— В моих счетах неувязка. — Селена сделала вид, что ищет что-то. — Вот, двадцать пятого апреля двадцать пять долларов шестьдесят центов в «Гэп».

Поскольку Селена выдумала эту покупку, неудивительно, что сотрудник банка ее не нашел.

— Двадцать пятого апреля?

— Да.

— Двадцать пятого апреля у меня отмечено две покупки — на сорок семь долларов семьдесят пять центов в «Ведьминой лавке» и на десять долларов семьдесят центов в аптеке. В «Гэп» — ничего. Вы уверены, что это счет за апрель?

Селена быстро записывала услышанное в углу страницы газеты Джордана.

— Боже, я чувствую себя настоящей идиоткой! Это ведь с «Мастер-кард», — хихикнула она. — Надо же!

— Могу я еще чем-то вам помочь?

— Не сегодня. Простите за беспокойство, — добавила Селена и положила трубку.

Аптека, в которой потрачено десять баксов, — ничего примечательного. Возможно, купила лак для ногтей, шоколадный батончик и жевательную резинку. Или даже пачку презервативов.

«Ведьмина лавка» — настоящая загадка.

— Ведьмина, — повторила Селена, направляясь в комнату Томаса, где хранился большой толковый словарь, чтобы делать домашние задания.

Она просмотрела слова на букву «В», но ничего не нашла. «Врушка» — наверное, подошло бы Джиллиан Дункан, но Селена искала не это. Она готова была держать пари, что уже слышала это название раньше. Она вновь загрузила компьютер, на этот раз вошла под своим именем и запустила поиск.

«Ведьмина лавка», — набрала она.

И через секунду машина выдала первые пять ссылок из найденных 153 995 страниц.

«Языческие и викканские сайты. Верования и обряды. Как присоединиться к местному шабашу ведьм. Колдовство и подростки. Травы, микстуры и коренья».

Одно предложение бросилось Селене в глаза: «Почему мы боимся ведьм?» Теперь она вспомнила, где слышала это название.

— Итак, мисс Джиллиан, — пробормотала Селена, заходя на сайт с изображением котелка, в котором пузырилось какое-то черное варево, — во что это ты влипла?


Рука Томаса лежала на плече Челси Абрамс, и думал он о Британской империи. «Яков I, Карл I, Кромвель… Карл II, Яков II, Вильгельм и Мария». Самое скучное занятие — вспоминать английских королей. Спасибо занятиям по истории Европы — одному богу известно, что было бы, если бы он думал о нежной коже Челси, об исходящем от нее запахе. Он бы кончил прямо там, а потом пришлось бы терпеть унижения и объяснять появление мокрого пятна на брюках.

Она умела целоваться. Боже, еще как умела! Ее язык извивался у него во рту, танцевал и уходил назад, а он не мог поверить, что еще час назад не пробовал этой амброзии. Кто бы мог предположить, что у Томаса дойдет до поцелуев с девушкой, которая на два года старше его? Кто бы мог подумать, что эта девушка вообще согласится на свидание с ним?

Они сидели ниже открытых трибун на футбольном поле, где обычно, так уже повелось, сидели и целовались старшеклассники Сейлем-Фоллз. У Томаса даже не было водительского удостоверения. Челси сама заехала за ним. Они сходили в кино, потом попили кофе — за все платил Томас, как будто от этого оба могли забыть, что она старше его. Сейчас они сидели на стадионе обнявшись и не переставая изумляться ощущениям, которые возникают при прикосновении к другому человеку.

— Томас, — выдохнула она, — вот так.

Она подняла его руки к своей груди и расстегнула бюстгальтер.

«О боже! Анна и Георг I и II — да черт с ними, с Георгами, с Вильгельмом IV и Викторией…»

Внезапно Челси отстранилась. Неужели девушка может застесняться, когда уже наполовину разделась?

— Хочешь… хочешь, чтобы я остановился? — прохрипел Томас, хотя, если бы она ответила «да», он спрыгнул бы с ближайшей скалы.

— А ты?

В темноте он не видел ее глаз. Неужели она нервничает… или думает, что это он трусит?

— Челси, — абсолютно честно признался он, — я готов заниматься этим всю жизнь и еще три следующие.

В свете луны блеснула ее улыбка.

— Всего три? — прошептала она, и ее грудь, мягкая и белая, скользнула ему в ладони.

«Боже!»

Челси стянула с Томаса рубашку и прижалась к нему всем телом. В месте, где их кожа соприкасалась, обжигало огнем. Она легонько укусила его за ухо.

— Кто такие Георг и Елизавета?

— Хорошие друзья, — выдохнул Томас, опускаясь на спину.

Перед его глазами оказался медальон, висевший у Челси на груди. Он потянулся к нему.

— Оставь! — велела она.

Но медальон покачивался и ударил его по зубам как раз в тот момент, когда он надеялся коснуться чего-то более мягкого и розового. Томас придержал его.

— Красивый, — сказал он. — Еврейская звезда?

— Там шесть лучей. А здесь пять, — ответила Челси и добавила: — Тебе на самом деле хочется поговорить об этом прямо сейчас?

— Нет, я только хочу его снять.

— Нельзя.

— Я положу его к себе в карман. Клянусь, что не потеряю.

Он поцеловал ее в шею и принялся расстегивать медальон.

— Томас, прекрати! Я поклялась, что никогда его не сниму.

— Поклялась? Кому? Своему бывшему?

Она промолчала. Томас снова взглянул на маленький серебряный талисман у нее на груди. Он такого никогда не видел. Вероятно, это модный религиозный символ, какой-нибудь индийский эквивалент креста. Нельзя сказать, что Челси похожа на индианку…

Она пристально посмотрела на Томаса.

— Томас, я тебе нравлюсь?

Он затаил дыхание. Неужели все идет к тому, о чем он думает? Теперь даже все монархи Британской империи со времени ее основания не смогут ему помочь контролировать гормоны, если он на самом деле станет заниматься сексом с Челси.

Томас тяжело сглотнул и несколько раз кивнул.

— Если я рассажу тебе кое-что, о чем никогда никому не рассказывала, обещаешь хранить тайну?

Святые угодники! Она тоже девственница! Томас почувствовал, как кровь прилила к низу живота.

— Конечно, — хрипло прошептал он.

Челси подняла руку и провела ею по шее, груди, странному медальону.

— Я — язычница, — прошептала она и поцеловала Томаса.

В его голове забрезжило воспоминание.

— Язычница? — повторил Томас. — Как те парни из Стоунхенджа?

— То друиды. Язычники верят в Бога… и Богиню. А пентаграмма… эта звезда… означает пять стихий, которые мы прославляем, — Дух, Воздух, Воду, Огонь и Землю. — Она Серьезно смотрела на Томаса, ожидая, что он скажет. — Непонятно, да?

— Понятно, — поспешно заверил он, хотя и не был уверен в своих словах. — Значит… вы просто хотите быть ближе к природе?

Челси кивнула.

— Да, но мало кто это понимает. Когда мы с Джилли, Мэг и Уитни собрались на шабаш, мы понимали, что должны хранить это в тайне. Мы решили, что люди, узнав об этом, неправильно все поймут. — Неожиданно она рассмеялась. — Боже мой, Томас, ты себе представить не можешь, какое счастье поделиться с кем-то этой тайной! — Она обхватила его шею руками и крепко поцеловала. — Девять из десяти парней стали бы оглядываться в поисках метлы или испугались, что я наложу любовное заклинание. Внезапно у Томаса похолодело внутри.

— Ты намекаешь, что ты…

— Язычница, ведьма… Называй как хочешь, — закончила за него Челси. — Мы все четверо — ведьмы.

Его руки перестали шарить у Челси по спине. Он неожиданно осознал: даже если сейчас она разденется и заберется на него, он настолько сбит с толку, что ничего не получится. Блин! Рядом с ним красивая полуобнаженная девушка, а все его мысли только о деле, которым занимается отец.


В ночной тиши место преступления выглядело по-другому. Где-то в темном небе перекликались совы, стрекотали кузнечики, а под ногами у Джордана танцевали крошечные создания. Он сам не понимал, зачем сюда пришел. Может быть, его осенит? У него явно наметился козырь, на котором можно строить защиту… но пока очень шаткий. Путаница во времени и расстоянии не исключает Джека из списка подозреваемых в изнасиловании — если только не предположить, что Джиллиан Дункан что-то скрывает.

Если бы Джордан был азартным человеком, он бы поставил на то, что у Джека с Джиллиан был секс, но после она обиделась и переврала всю историю, чтобы объяснить случившееся. Но почему остальные девочки не слышали их страстных стонов? Почему сам Джек ничего не говорит, если все произошло именно так?

Он утверждает, что не прикасался к Джиллиан Дункан. И еще одна странность: остальные девочки должны были заметить что-то — взгляд, улыбку, прикосновение, которым обменялись Джиллиан с Джеком, — что указывало бы на сексуальное влечение. Однако ни одна из них ни о чем подобном не упоминала. Они покрывают подругу? Или просто, как и говорит Джек, у него не было секса с Джиллиан?

Лжет либо Джек, совершивший насилие очень быстро и тихо, либо Джиллиан… и никакого изнасилования не было вообще.

С дерева у Джордана над головой смотрела огромными желтыми глазами мудрая сова. Ее уханье отозвалось эхом: «Кто?»

— Если бы я знал.

Джордан поднял голову. В глаза бросилось что-то серебристое — упавшая звезда, которая запуталась в ветвях дерева. Заинтригованный, Джордан встал и отряхнул джинсы. Он был достаточно высоким и, когда встал на цыпочки, без труда дотянулся до предмета.

Черт! Застрял.

Стиснув зубы, Джордан крепче сжал его и потянул.

И упал на спину, сжимая в руках кусок тонкой серебристой ленты.

— Что, черт возьми…

«Ленты, маленькие мешочки, саше… Колдовские дела… Ленты!» Он со всех ног бросился к машине и отправился прямо в окружную тюрьму.


— Вспоминай! — велел Джордан.

Джек мерил шагами маленькую комнату.

— Я же уже говорил. Помню ленты. Они были привязаны к дереву, концы свисали. Развевались на ветру.

Звучало совершенно невероятно. Откровенно говоря, Джордан до сих пор посмеивался бы над воспоминаниями Джека, если бы у него в кармане не лежал обрывок серебристой ленты.

— Как транспаранты на школьном балу?

— Как на шесте, — уточнил Джек. — Как майское дерево.

Единственное майское дерево, которое довелось видеть Джордану, — это слюнявую инсталляцию, выполненную из детских сандаликов, плющеного овса, изюма и орехов в садике, куда Томас ходил целых три недели, пока он его оттуда не забрал. Современные люди не наряжают майское дерево.

— Предметы, которые свисали с дерева… это были какие-то украшения?

— Никаких елочных шариков, если вы об этом. Скорее, маленькие пакетики, которые кладут в ящик с бельем.

— И Джиллиан Дункан была без одежды? — уточнил Джордан. Джек кивнул.

— Еще две девочки тоже были без рубашек, но, когда я пришел, они оделись.

Джордан совершенно запутался.

— Может, это была какая-то оргия?

— Друг с другом? Они ничем таким не занимались.

— А что они делали?

Джек на секунду задумался.

— Танцевали. Вокруг костра. Как воины-индейцы.

— Угу. Ясно, они праздновали, поскольку завалили буйвола. Празднование… — медленно произнес Джордан спустя какое-то время. — Именно так Джиллиан это и назвала.


Было уже начало третьего ночи, когда Джордан вернулся домой. В голове роилось столько вопросов, что он не сразу осознал, что свет в окнах до сих пор горит. Когда он тихо вошел в прихожую, стараясь никого не разбудить, его встретили Томас и Селена.

— Вы не поверите… — начал Джордан, так и светясь.

— Папа, — перебил его Томас. И тут же огорошил: — Она ведьма.

Часть III

Смеется Джек: мол, поделом!

Утихнув еле-еле,

Они пошли во двор вдвоем

Раскачивать качели.[xviii]

Мы в Сейлеме такими всегда и были.

Но теперь ключи от королевства в руках у маленьких сумасбродных детей, и месть вершит закон!

Суровое испытание

Июнь 2000 года

Сейлем-Фоллз,

Нью-Хэмпшир

Эдди заплатила десять долларов за копию первого приговора Джека, хотя даже не предполагала, что будет делать с ней дальше. Положит в несгораемый сейф, где хранит свидетельства о рождении и смерти Хло? Сожжет, совершая некий ритуал? Зароет в саду вместе с остальными своими мечтами?

Ночь, проведенная без сна, убедила ее в том, что Джек так же легко плетет паутину лжи, как шелковичный червь — нити, и результат столь же впечатляющий. Она не винила его за то, что он умолчал о своих отношениях с Кэтрин Марш, что не признался в том, что изнасиловал Джиллиан Дункан. И даже за то, что уверял, будто любит ее, Эдди. Во лжи участвуют две стороны — тот, кто сочиняет сказку, и тот, кто истово хочет в нее верить.

Чиновник из главного окружного суда первой инстанции Графтона протянул Эдди бумагу.

— Возьмите, — сказал он. — «Штат Нью-Хэмпшир против Джека Сент-Брайда».

Эдди поблагодарила и взглянула на постановление суда.

— Джека Сент-Брайда? — раздался голос слева.

Высокий мужчина в форме полицейского. У него были подернутые сединой волосы, слишком большой нос и множество морщин-лучиков в уголках глаз.

— Да, — ответила Эдди.

— Вы его знаете?

Она так сильно сжала бумагу, что скомкала ее.

— Думала, что знаю.

Эдди заметила, что при упоминании о Джеке в глаза незнакомца залегла печаль, как и у нее самой.

— Понимаю, — наконец произнес он. — Сам так думал.

* * *

Насколько Эдди помнила, она впервые сидела в кафе не как владелица, а как посетительница. Джей Кавано заказал полноценный завтрак, но у Эдди не было аппетита. Она боролась с желанием встать и самой сварить себе кофе.

— Я не удивлен, — заявил Джей после того, как услышал, что Джека повторно обвиняют в изнасиловании. — Насильники не останавливаются. Меня удивляет то, что я попался на удочку первый раз. — Он покачал головой и добавил: — Я полицейский, поэтому у меня невероятно развито шестое чувство: например, я за километр чувствую вранье. Клянусь небесами, я безоговорочно верил, что Джек просто школьный учитель-бунтарь, — понимаете, обычный парень. Но потом всплыло, что он из семьи Рокфеллеров, а в свободное время занимается тем, что совращает учениц.

— Рокфеллеры? — удивилась Эдди. — У Джека нет ни гроша.

Джей закатил глаза.

— Очередная ложь. — Он пожал плечами. — Приятно слышать, что он прекрасный артист. Не я один попался на удочку.

Он продолжал говорить, когда подошла официантка с заказом.

— Джек всегда был мистером Непосредственность. Взобраться на скалу? Конечно! Подменить кого-то из учителей в этом семестре? Без проблем! Но каждый раз, когда я предлагал пойти попить пивка или поиграть в теннис после футбольных тренировок, он отказывался. Говорил, что не может засиживаться допоздна. Уверял, что в семь у него встреча, — и никогда, ни разу он ее не пропустил. Я-то полагал, что это какое-то заседание на кафедре. Разумеется, потом эта девочка сказала, что в семь они встречались. Каждый вечер в семь часов, в раздевалке.

Эдди ощутила одновременно и освобождение, и тоску от встречи с этим человеком, еще одним обманутым Джеком. Однако как бы ни мучился Джей Кавано из-за предательства друга, это не он позволил Джеку пробить брешь в своей защите, проникнуть в свое сердце, в свое тело. Это не ему Джек говорил: «Я тебя люблю». Это не он слушал, широко открыв глаза, не он верил каждому слову.

— Эй, — окликнул Джей, — вы витаете где-то далеко!

— Нет, я просто думаю.

— О Джеке?

Эдди покачала головой.

— О том, как ненавижу мужчин.

— Не судите по одному Джеку. Большинство из нас намного глупее и не умеют с такой же легкостью обводить окружающих вокруг пальца, — мягко улыбнулся Джей. — Ошибки прошлого видны лучше. И когда проходит время, уже не так больно. Я десять месяцев размышлял над этим. Но до сих пор помню, как сидел за письменным столом, после того как мне пришлось его арестовать, — арестовать лучшего друга! — и удивлялся: как я, черт побери, не доглядел?

Эдди смотрела, как он протыкает яичный желток и тот растекается по тарелке. Желтая лужица с картофельными оладьями.

— Как сейчас себя чувствует девочка?

— Она ушла из Уэстонбрука. Я слышал, она занимается на дому и не общается с подружками, которые продолжают учиться в Лойале. — Он помолчал и негромко добавил: — Думаю, она просто хочет забыть о случившемся.

Вот тогда Эдди и вспомнила, что Кэтрин Марш тоже верила, будто Джек ее любит.

— Забыть не удастся, — прошептала она.


В гостиничном номере Эдди достала чемодан. Компанию ей составила Рози О'Донелл в телевизоре. Она сложила рубашки и сунула их поверх джинсов. Положила сапоги в полиэтиленовый пакет, чтобы ничего не испачкать.

— Клянусь, Джон, — заверяла Рози, — я выиграю. Я тренировалась.

Эдди взглянула на экран.

— Если хочешь стать звездой «Рискни!», многие вещи просто необходимо знать, как, например, название самого большого озера в Африке и то, что королева Нидерландов троюродная сестра эрцгерцога Франца Фердинанда. Последнее я придумала, но только завзятый игрок почувствует это.

Смех в зале. У Эдди сжалось сердце. Ей показалось, будто она слышит голос Джека: «Когда играют знаменитости, они задают легкие вопросы, — сказал он как-то. — Иначе ни одна из этих звезд не дала бы правильного ответа».

Джек дал бы. «Многие из нас глупее его», — сказал Джей.

— Сегодня в семь вечера на канале «Эй-би-си», — объявила Рози, — у меня начнется новая жизнь, уверяю тебя, Джон.

Эдди вспомнила рассказы Джека о тюрьме, о том, как знание всяких мелочей спасло его от изнасилования. Она вспомнила, как безуспешно пыталась отвлечь его от викторины, даже манила собственным телом. «Как у него в голове умещаются все эти знания?» — раньше удивлялась она.

Неожиданно для себя она принялась перебирать лежащие на столе приветственные обращения от администрации гостиницы. Тут же были и путеводитель по городкам Дартмунд и Сьюнапи, и буклет из какого-то магазина, и объявление из пиццерии, что доставка пиццы осуществляется до трех утра. Наконец ей попалась бесплатная местная газета, и, пролистав ее, она обнаружила то, что искала: программу местного телевидения.

В Лойале «Рискни!» показывали на канале «Эй-би-си» в семь вечера.

Эдди не знала и сотой доли того, что знал Джек о географии или президентах, даже о спиртных напитках. Она не знала, учтет ли суд подобное противоречие в показаниях. Единственное, в чем она была уверена: в течение получаса ничто не могло оторвать Джека от телевизора.

Даже Кэтрин Марш.


В оккультной лавке пахло, как в аптеке, и стояли ряды стеклянных пузырьков с крошечными надписями на этикетках, где хранились предметы, о которых Селена даже не хотела думать. Узкие полки забиты книгами с такими названиями, как «Привороты Анастасии», «Преображение для начинающих», «Путеводитель ведьмы-одиночки». По прилавку гордо вышагивала кошка с колокольчиком на шее, в воздухе витал какой-то дурманящий аромат.

Свет Звезды взглянула на чашку чая в руках Селены, к которому та даже не притронулась.

— Пейте. Не бойтесь, в жабу не превратитесь.

Она казалась чем-то средним между Великой Матерью и хиппи, с жидкими косами, в которых пробивалась седина, и кольцами на каждом пальце ноги. Селена занервничала. Ей почудилось, что сейчас она, как в сказке, превратится в какого-нибудь зверя или у нее вытянется нос.

Она обвела магазин взглядом.

— К вам ходит много девочек?

— Слишком много, — вздохнула Свет Звезды. — Заклинания и наговоры притягивают подростков. Они слышат слово «ведьма» и воображают, что смогут одним взмахом волшебной палочки наказать всех своих обидчиков или заставить без памяти влюбиться в себя звезду баскетбольной команды.

— Что-то подсказывает мне, что они не спешат домой, чтобы обрадовать папу с мамой, что стали ведьмами.

— Конечно, нет, — согласилась Свет Звезды. — Боюсь, тогда мне не избежать суда инквизиции. Быть ведьмой означает вызывать подозрение, потому что люди не понимают, что это такое на самом деле. К сожалению, именно это и привлекает подростков в колдовстве: делать что-то, пусть даже естественное и невинное, за родительской спиной.

— Джиллиан Дункан ваш частый посетитель?

Старуха пожала плечами.

— Приходила совсем недавно, искала белладонну.

— Белладонну? Яд?

Свет Звезды кивнула.

— Она была нужна ей для старинного рецепта, который раньше применяли, чтобы душа покинула тело, для экстрасенсорного видения. Излишне говорить, что я попыталась направить ее энергию в другое русло.

— Каким образом?

Кошка прыгнула женщине на колени. Она погладила ее, и кошка довольно прижмурилась.

— Предложила отпраздновать предстоящий субботний праздник.

— Помните, когда состоялась ваша беседа?

— Накануне Белтайна, — ответила Свет Звезды и, заметив непонимающий взгляд Селены, пояснила: — Вечером тридцатого апреля.


— А что, если она нашла ее где-то в другом месте? — спросил Джордан.

Они с Селеной сидели на деревянной скамейке на заднем дворе его дома и наблюдали, как синяя сойка отгоняет хорька от кормушки для птиц. Они сидели довольно близко — Джордан мог точно сказать, сколько сантиметров разделяет их плечи, бедра, ноги. Господи, возникшего между ними напряжения хватило бы, чтобы даже близко не подпускать комаров!

Казалось, Селена ничего не замечает. А если и замечает, то чертовски умело это скрывает.

— Белладонну? — уточнила Селена.

— Да. Что, если она сварила зелье и выпила его тридцатого апреля? И потом появился пьяный Джек, и Джиллиан привиделось изнасилование.

Селена нахмурилась.

— Должно быть, получилось очень хорошее варево, если на бедре у нее осталась сперма.

— Да, — согласился Джордан, — здесь тупик. Наличие спермы я объяснить не могу. Но это не моя работа. Все, что я должен сделать, — это заставить присяжных хоть на долю секунды допустить мысль, что может быть другое, кроме изнасилования, объяснение случившемуся той ночью. И слова потерпевшей можно будет поставить под сомнение, если доказать, что она находилась под воздействием наркотических препаратов.

— И все же, Джордан, — возразила Селена, — такого в обычном магазине не купишь. Белладонна — это яд. Достать его непросто.

— Она могла заменить белладонну другим галлюциногенным препаратом.

Селена хмыкнула.

— Из местной аптеки?

— Купить у местного дилера в школе, — поправил ее Джордан. Потом его губы растянулись в улыбке. — Или взять у папочки.


Преподобный Марш ушел лишь спустя три с половиной часа, и все это время Эдди пряталась за небольшими зарослями гортензий перед его домом. Она дождалась, пока отъедет «бьюик», и постучала в дверь.

— Ты солгала! — заявила она, как только Кэтрин Марш открыла дверь.

— Вы не понимаете, о чем говорите.

— У тебя не было связи с Джеком Сент-Брайдом! Ты никогда не спала с ним! Не знаю почему, Кэтрин, не знаю каким образом, но ты пустила этот слух и разрушила его жизнь.

— Он говорил мне… он говорил мне…

— Он говорил тебе только то, что сказал бы любой другой ученице.

Кэтрин начала было возражать, но вдруг словно выдохлась: уголки ее рта опустились, глаза уставились в пол, а вся напускная храбрость куда-то подевалась.

— Я не хотела, чтобы так случилось, — прошептала она. — Мой отец… он нашел у меня в ящике с бельем противозачаточные таблетки и просто обезумел. Потом нашел мой дневник и прочел его. — Кэтрин сглотнула. — Это были всего лишь мечты. Мы все были по уши влюблены в тренера. Когда меня бросил парень… тренер утешал меня, позволил поплакать у него на плече. Я вообразила, что он заботится обо мне, потому что я ему нравлюсь… ну понимаете, как женщина… Поэтому и написала о нем. О нас.

— Описала свои фантазии? — уточнила Эдди, и Кэтрин печально кивнула. — А когда твой отец обратился в полицию, тебе не пришло в голову, что нужно все рассказать?

— Я рассказала. Но все подумали, что я просто не хочу, чтобы тренер сел в тюрьму, потому что люблю его. — Она смахнула слезу со щеки. — Когда я лгала, они верили каждому моему слову. Когда говорила правду, никто не слушал.

— Кэтрин…

— Мне ужасно стыдно! — прошептала она. — Я сожалею, что поступила так с тренером.

Эдди попыталась взять себя в руки.

— Тогда помоги ему сейчас.

— Меньше всего я ожидал увидеть вас здесь, — заметил Чарли, распахивая дверь, чтобы Джордан вошел.

— Потому что я пришел не как адвокат, а как отец, — ответил Джордан.

Чарли пригласил Джордана присесть на цветастый диван, накрытый шерстяным ковром.

— Я и забыл, что у вас есть сын.

— Похоже, вас не радует, — улыбнулся Джордан, — что мы, адвокаты, можем плодиться и размножаться.

Чарли от удивления рассмеялся.

— В каком классе ваш мальчик? Он новичок в этой школе?

— Да.

Джордан чувствовал, что вспотел под спортивной рубашкой с короткими рукавами. У него не было совершенно никаких доказательств — одни подозрения, которые, как он надеялся, не оставят Чарли равнодушным. Кроме игры на отцовских чувствах, Джордан не знал, чем еще подкрепить свои догадки.

— Сперва о деле, Чарли. Это не для протокола, договорились?

Детектив кивнул.

— Мой сын Томас встречается с Челси Абрамс.

— Да? — с облегчением откликнулся Чарли. — Хорошая девочка.

— Да, он-то уж точно так думает.

Оба засмеялись.

— Возможно, это покажется вам странным, Чарли, — тяжело вздохнул Джордан, — но Томас мне кое-что рассказал, и я решил, что должен поделиться этой информацией.

Чарли встревожился.

— Челси призналась, что в ту ночь в лесу девочки принимали наркотики.

У Чарли не дрогнул ни один мускул.

— Моя дочь… она никогда бы не стала…

— Я понимаю, это последнее, что вы ожидали от меня услышать. Но как отец… Черт, если бы кто-то знал подобные вещи за Томасом, я бы предпочел, чтобы мне о них рассказали! — Он встал. — Хотя, скорее всего, это какое-то недоразумение.

— Скорее всего.

Чарли вышел проводить гостя. Он стоял и смотрел, как адвокат идет по дорожке к своей машине.

— Джордан!

Минуту они молча смотрели друг на друга.

— Спасибо, — сказал Чарли.


У лаборанта Артура Квинса и без следователей в «Дункан фармасьютикалз» дел было по горло. И без детективов, которые хотели связать его рабочее место с каким-то преступлением. Сначала изнасиловали дочь начальника, теперь в Сейлем-Фоллз всплыли наркотики? Куда катится мир?

— Не знаю, чем могу вам помочь, — заявил Артур Селене Дамаскус. — Мы делаем одновременно шесть п