Book: Письмо от русалки



Письмо от русалки

Камилла Лэкберг

«Письмо от русалки»

Посвящается Мартину:

«I wanna stand with you on a mountain»

Пролог

Он знал, что рано или поздно все снова всплывет на поверхность. Такое не скроешь. Каждое слово подводило его все ближе к ужасному, невысказанному. К тому, что он в течение стольких лет пытался вытеснить из сознания.

У него больше не было сил сопротивляться неизбежному. Вдыхая свежий утренний воздух, он зашагал быстрым шагом. Сердце отчаянно билось в груди. Он не хотел идти туда, однако понимал, что должен это сделать. Поэтому он решил положиться на волю случая. Если кто-нибудь окажется дома, он все расскажет. Если же ему никто не откроет, он отправится на работу как ни в чем не бывало.

Но дверь открылась, когда он постучал. Он вошел, сощурившись при странном освещении. Нет, не ее он ожидал здесь увидеть, а совсем другого человека.

Ее длинные волосы ритмично рассыпались по спине, когда он последовал за ней в гостиную. Он начал говорить, задал свой вопрос. Мысли кружились в голове. Все оказалось не так, как он ожидал. Все неверно — и вместе с тем все правильно.

Внезапно он смолк. Что-то с силой ударило его под диафрагму, так что речь прервалась на полуслове. Он опустил глаза, увидел кровь, которая начала сочиться из раны, когда нож выскользнул из нее. Затем еще один удар — и новая боль. И острый предмет, движущийся в его теле.

Он понял, что все кончено. Он достиг последнего рубежа, хотя ему еще так много оставалось сделать, увидеть, пережить. Однако во всем этом была своя справедливость. После всего содеянного он не заслуживал той жизни, которою жил, той любви, с которой к нему относились.

Когда все его чувства притупились от боли, когда нож замер неподвижно, нахлынула вода. Покачивание лодки на волнах. И когда холодное море приняло его в свои объятия, он уже ничего не чувствовал.

Последнее, что он видел, были ее волосы. Ее длинные темные волосы.

~~~

— Прошло уже три месяца! Почему вы до сих пор его не нашли?

Патрик Хедстрём посмотрел на женщину, сидевшую перед ним. С каждой встречей она выглядела все более изможденной. Каждую неделю приходила в полицейский участок в Танумсхеде, каждую среду появлялась здесь — с тех пор, как в начале ноября пропал ее муж.

— Мы делаем все, что от нас зависит, Сия. Ты прекрасно это знаешь.

Та кивнула, не сказав ни слова. Ее руки, лежавшие на коленях, чуть заметно дрожали. Затем она подняла на него глаза, полные слез. Это зрелище Патрик тоже наблюдал не впервые.

— Он не вернется, да?

Теперь и голос у нее дрожал, и Патрик подавил в себе желание подняться, обойти вокруг стола и обнять эту хрупкую женщину. Приходится вести себя, как подобает профессионалу — хотя это противоречит его инстинкту защитника. Патрик подумал, как лучше ответить на ее вопрос.

— Нет, боюсь, что нет, — проговорил он наконец с глубоким вздохом.

Она больше ни о чем не спросила. Однако Патрик понял, что его слова подтвердили страшную догадку Сии Кельнер. Ее муж никогда больше не вернется домой. Третьего ноября Магнус встал в половине седьмого, принял душ, оделся, помахал на прощание детям и жене. Около восьми его видели выходящим из дома — судя по всему, он направлялся на работу в фирму «Окна Танум». Куда он девался потом, никто не знал. Коллега, который обычно подвозил его до работы, так и не дождался его в тот день. Где-то на пути между своим домом у стадиона и домом коллеги возле площадки для мини-гольфа в поселке Фьельбака он бесследно исчез.

Они проанализировали всю его жизнь. Заявили о розыске, разослали его фотографию, опросили более пятидесяти человек — тех, кто был связан с ним по работе, а также друзей и родных. Искали долги, от которых он мог сбежать, тайных любовниц, растрату казенных денег — все, что угодно, что могло бы хоть как-то объяснить, почему преуспевающий сорокалетний мужчина, имеющий жену и двух детей-подростков, в один прекрасный день необъяснимым образом исчез. Однако им ничего не удалось обнаружить. Ничто не указывало на то, что он уехал за границу, и все деньги на их с женой совместном банковском счете остались в целости и неприкосновенности. Магнус Кельнер просто растворился в воздухе.

Проводив Сию, Патрик осторожно постучал в дверь кабинета Паулы Моралес.

— Войдите! — услышал он, вошел и прикрыл за собой дверь.

— Опять жена?

— Да, — вздохнул в ответ Патрик и опустился на стул перед письменным столом Паулы. Он положил было ноги на стол, но, поймав гневный взгляд хозяйки кабинета, поспешно опустил их.

— Ты думаешь, он мертв?

— Боюсь, что да, — проговорил Патрик. Впервые он произнес вслух те опасения, которые возникли у него вскоре после исчезновения Магнуса. — Мы проверили все. У этого парня не было причин, по которым люди обычно решают исчезнуть. Похоже, он просто вышел из дому и… пропал!

— Но трупа-то не нашли!

— Да, трупа не нашли, — кивнул Патрик. — Да и где его искать? Мы не можем процедить море или прочесать весь лес в районе Фьельбаки. Остается только сидеть и надеяться, что кто-нибудь случайно обнаружит его. Живого или мертвого. На сегодняшний день я просто не представляю, как нам работать дальше по этому делу. Даже не знаю, что говорить Сие, которая приходит каждую неделю и ожидает, что мы порадуем ее успехами.

— По-моему, она просто пытается как-то справиться с ситуацией — хоть что-нибудь предпринимать, а не просто сидеть дома и ждать вестей. Я, например, точно сошла бы с ума от бездействия. — Паула бросила взгляд на фотографию в рамке, стоявшую рядом с компьютером.

— Понимаю, — пробормотал Патрик. — Но мне от этого нисколько не легче.

— Ясное дело.

В маленьком кабинете повисла пауза, и Патрик поднялся.

— Будем надеяться, что он найдется. Так или иначе.

— Да уж, будем надеяться, — тихо повторила Паула, но ее голос звучал столь же безнадежно.

* * *

— Толстуха!

— Сама-то хороша! — усмехнулась Анна, с многозначительным видом кивнув на живот сестры.

Повернувшись боком к зеркалу и глянув на свое отражение, Эрика Фальк вынуждена была согласиться с ней. Боже, что за зрелище! Огромный живот, а к нему сбоку приделана Эрика. И чувствовала она себя соответственно. По сравнению с ее нынешним состоянием она являла чудеса гибкости в прошлый раз, когда ждала Майю. Впрочем, на этот раз все по-другому — в животе у нее два малыша.

— Честно говоря, я тебе не завидую, — проговорила Анна с прямотой младшей сестры.

— Спасибо на добром слове, — усмехнулась Эрика и толкнула ее животом. Анна тоже толкнула ее, в результате чего обе потеряли равновесие. Размахивая руками в воздухе, пытаясь устоять на ногах, они расхохотались и плюхнулись на пол.

— Просто издевательство какое-то! — проговорила Эрика, вытирая слезы в уголках глаз. — Разве может живой человек так выглядеть? Я словно персонаж из мультика, проглотивший воздушный шар.

— Да уж, я безумно благодарна тебе за близнецов. На твоем фоне я чувствую себя просто тростинкой.

— Пожалуйста, — ответила Эрика и попыталась встать, но безуспешно.

— Погоди, я тебе помогу, — сказала Анна, однако и она не смогла справиться с законом всемирного тяготения и снова тяжело плюхнулась на пол.

Посмотрев друг на друга, они хором выкрикнули:

— Дан!

— Я здесь, в чем дело? — донесся голос с нижнего этажа.

— Мы не можем подняться! — крикнула Анна.

— Что ты сказала? — переспросил Дан.

Сестры услышали, как он поднимается по лестнице в спальню, где они находились.

— Чем вы тут занимаетесь? — спросил Дан с улыбкой, увидев свою жену и свояченицу на полу перед зеркалом.

— Мы не можем подняться, — ответила Эрика с таким достоинством, какое только было возможно в сложившейся ситуации, и протянула руку.

— Сейчас-сейчас, только схожу за вилочным погрузчиком, — ответил Дан, делая вид, что снова собирается выйти из комнаты.

— Послушай, шутки в сторону, — буркнула Эрика, а Анна расхохоталась так, что откинулась на спину.

— Хорошо, попробую так, авось получится, — кивнул Дан. Он взял Эрику за руку и потянул. — Раз-два, взяли!

— Можно без звуковых эффектов? — пробормотала Эрика, с трудом поднимаясь на ноги.

— Черт, какая же ты стала огромная! — воскликнул Дан, и Эрика шлепнула его по руке.

— Ты уже говорил мне это раз сто, и ты далеко не единственный. Может, тебе перестать муссировать эту тему и переключиться на свою собственную толстуху?

— Да я с удовольствием!

Дан помог подняться Анне и, воспользовавшись случаем, поцеловал ее в губы.

— Идите-ка вы домой, — усмехнулась Эрика и легонько толкнула Дана в бок.

— А мы у себя дома, — ответил Дан и снова поцеловал Анну.

— Хорошо, тогда, может быть, вернемся к тому делу, по которому я пришла? — сказала Эрика и направилась к платяному шкафу сестры.

— С чего ты взяла, что я смогу помочь тебе? — пожала плечами Анна и, покачиваясь, двинулась за сестрой. — Вряд ли у меня найдутся тряпки, которые на тебя налезут.

— Ну, и что же мне прикажешь делать? — проговорила Эрика, перебирая пальцем вешалки с одеждой. — Прием по поводу выхода книги Кристиана сегодня вечером, мне остается только напялить на себя игрушечную палатку Майи.

— Ну ладно, что-нибудь мы обязательно найдем. Брюки, которые на тебе, выглядят очень неплохо, а у меня найдется блузка, которая, возможно, на тебя сядет. Мне она, по крайней мере, великовата.

Анна извлекла из шкафа лиловую тунику с вышивкой. Эрика сняла с себя футболку и с помощью Анны натянула тунику через голову. Натягивать ее на живот было все равно что вручную набивать рождественскую колбасу, но в конце концов все получилось. Повернувшись к зеркалу, Эрика окинула себя критичным взглядом.

— Ты великолепна! — сказала Анна, и Эрика пробурчала в ответ что-то нечленораздельное.

При ее нынешних габаритах ни о каком великолепии речи быть не могло, однако сейчас она, во всяком случае, выглядела пристойно и даже нарядно.

— Пойдет, — сказала Эрика и попыталась сама снять с себя тунику, но вскоре отчаялась и позволила Анне ей помочь.

— А где будет мероприятие?

— В «Гранд-отеле».

— Как мило, что издательство устраивает прием ради дебютанта, — проговорила Анна и двинулась в сторону лестницы.

— Они просто в восторге. И объемы продаж для дебютного романа очень хороши, так что издательство радо устроить по этому случаю мероприятие. Да и пресса не обходит его вниманием, как сказала мне директор.

— А что ты сама думаешь по поводу этой книги? Тебе она наверняка пришлась по вкусу, иначе ты не стала бы рекомендовать ее издательству, не так ли? Она действительно хороша?

— Она… — Эрика задумалась, осторожно спускаясь по лестнице вслед за сестрой. — Она завораживающая. Мрачная и красивая, тревожная и сильная… да, завораживающая — пожалуй, самый подходящий эпитет.

— Кристиан, наверное, на седьмом небе от счастья?

— Да… ну да, — задумчиво протянула Эрика, привычно загружая кофеварку на кухне. — Само собой. Хотя…

Она замолчала, чтобы не сбиться со счета, отмеряя ложкой количество кофейного порошка.

— Он ужасно обрадовался, когда книгу приняли, но теперь создается впечатление, что работа над книгой что-то в нем разбередила. Трудно сказать, в чем тут дело, — я ведь не особо близко с ним знакома. Даже не знаю, почему он обратился именно ко мне, но я, само собой, откликнулась, когда он попросил о помощи. Как-никак у меня есть немалый опыт работы над рукописями, хотя я и не пишу романов. И поначалу дело шло как по маслу. Кристиан все воспринимал позитивно и был открыт для предложений. Но под конец он все чаще замыкался, когда я пыталась что-то с ним обсудить. Трудно объяснить. Думаю, он немного эгоцентрик, и в этом все дело.

— Тогда он нашел себе самую подходящую профессию, — серьезным тоном проговорила Анна, и Эрика обернулась к ней:

— Стало быть, я не только толстуха, но еще и эгоцентрик?

— И еще ты рассеянная, — добавила Анна и кивнула в сторону только что включенной Эрикой кофеварки. — Не помешает налить в нее воду.

Кофеварка запыхтела в подтверждение ее слов, и Эрика, бросив мрачный взгляд на сестру, поспешно нажала кнопку выключения.

* * *

Все домашние дела она выполняла механически. Обмыла тарелки и вилки, поставила их в посудомоечную машину, достала из мойки объедки, помыла ее щеткой со средством для мытья посуды. Затем намочила тряпку, выжала и провела ею по кухонному столу, собирая крошки и стирая брызги.

— Мама, можно мне пойти к Сандре? — произнесла Элин, выходя на кухню. Упрямое выражение ее лица показывало, что она с самого начала настроена на отказ.

— Ты же прекрасно знаешь, что момент неподходящий. Сегодня вечером к нам придут бабушка с дедушкой.

— Они теперь часто стали у нас бывать. Почему мое присутствие каждый раз так необходимо?

Дочь повысила голос, в нем появились визгливые нотки, которые Сия с трудом переносила.

— Они приходят, чтобы пообщаться с тобой и Людвигом. Ты ведь понимаешь, что они очень расстроятся, если вас не окажется дома.

— Скучища смертная! Бабушка каждый раз начинает плакать, а дедушка велит ей перестать. Я хочу пойти к Сандре! Все остальные собираются у нее.

— Ты, наверное, немного преувеличиваешь? — проговорила Сия, прополаскивая тряпку и вешая ее на кран. — Не думаю, чтобы «все» собрались у Сандры. Ты пойдешь к ней в другой день, когда у нас не будет в гостях дедушки с бабушкой.

— Папа освобождал меня от этой повинности.

Сие показалось, что кто-то сдавил ее легкие. Она не в состоянии это выносить. У нее нет сил бороться со злостью и упрямством. Магнус знал, как обращаться с Элин, как справляться с такими ситуациями. А она не умеет. Во всяком случае, теперь, когда она одна.

— Папы сейчас здесь нет.

— А где же он тогда? — выкрикнула Элин, и слезы потекли по ее щекам. — Он что, сбежал от нас? Наверное, ему надоели твои бесконечные придирки. Старая дура!

Все мысли вдруг замерли в голове у Сии — словно все звуки исчезли и мир вокруг заволокло серым туманом.

— Он умер.

Собственный голос показался ей чужим, будто говорила не она, а кто-то незнакомый.

Элин уставилась на нее.

— Он умер, — повторила Сия. Странное спокойствие охватило ее; казалось, она парила где-то в воздухе над собой и дочерью, наблюдая эту сцену со стороны.

— Ты лжешь! — выпалила Элин. Ее грудь вздымалась, словно она только что пробежала марафонскую дистанцию.

— Я не лгу. Полиция предполагает, что дело обстоит именно так. И я знаю, что так и есть.

Услышав, как ее голос произносит эти слова, она вдруг осознала истину. Все это время она отказывалась верить в очевидное, цепляясь за надежду. Но суровая правда заключалась в том, что Магнус мертв.

— Откуда ты это знаешь? И откуда полиция может это знать?

— Он никогда не бросил бы нас.

Элин замотала головой, словно пытаясь отогнать от себя эту мысль. Но Сия видела, что дочь думает о том же самом — Магнус не мог уйти от них.

Сделав несколько шагов вперед, Сия обняла дочь. Элин поначалу упиралась, но потом вдруг обмякла в ее объятиях, словно сделалась маленькой. Дочь разрыдалась, Сия нежно погладила ее по волосам.

— Тс-с-с! — проговорила женщина успокаивающе, чувствуя, как у нее каким-то необъяснимым образом прибавилось сил, когда дочь ослабела. — Хорошо, пойди к Сандре, я постараюсь все объяснить бабушке с дедушкой.

Сия осознала, что отныне все решения придется принимать ей.

* * *

Кристиан Тюдель разглядывал свое отражение в зеркале. Временами он и сам не знал, как относиться к собственной внешности. Ему стукнуло сорок. Годы пронеслись незаметно, и теперь перед ним стоял не просто взрослый мужчина, а человек с первой проседью на висках.

— До чего ты хорош!

Кристиан вздрогнул, когда Санна возникла у него за спиной и обняла за талию.

— Ты меня напугала. Нельзя же так незаметно подкрадываться!

Он высвободился из ее объятий и, прежде чем обернуться, успел заметить в зеркале выражение разочарования на ее лице.

— Прости, я не хотела, — проговорила она, садясь на кровать.

— Ты тоже отлично выглядишь, — сказал он и ощутил новые угрызения совести, увидев, как ее глаза засияли от этого маленького комплимента. Вместе с тем его все это раздражало. Он терпеть не мог эту ее манеру вести себя, как щенок, виляющий хвостом при каждом знаке внимания со стороны хозяина. Жена была на десять лет моложе его, но иногда ему казалось, что на двадцать.

— Помоги мне с галстуком.

Кристиан шагнул к жене, она поднялась и привычным движением завязала узел галстука. Все вышло превосходно с первой же попытки, и она сделала шаг назад, разглядывая свое произведение.

— Сегодня тебя ждет сногсшибательный успех!

— Гм… — проговорил он, не зная, что ответить.

— Мама, Нильс меня бьет!

Мелькер ворвался в комнату, словно за ним гналась стая разъяренных волков, и схватился не помытыми после еды руками за первый надежный предмет, попавшийся ему на пути, — отцовскую ногу.



— Проклятье! — воскликнул Кристиан и резко оттолкнул своего пятилетнего сына. Но было уже поздно. На обеих брючинах чуть выше колен остались отчетливые следы кетчупа. Невероятным усилием воли Кристиан попытался взять себя в руки. В последнее время ему это не всегда удавалось.

— Ты что, не можешь присмотреть за детьми? — прошипел он и начал демонстративно расстегивать брюки, чтобы переодеться.

— Эти пятна легко оттираются, я уверена, — выдавила из себя Санна, пытаясь догнать Мелькера, который теперь устремился к родительской кровати.

— И когда же их оттирать, скажи на милость, если уже через час мне надо быть на месте? Мне придется переодеться.

— Но… — проговорила Санна сквозь слезы.

— А ты пока изволь присмотреть за детьми.

Санна, моргая при каждом его слове, как от пощечины, молча сгребла в охапку Мелькера и уволокла его прочь из спальни.

Когда она вышла, Кристиан тяжело опустился на кровать. Уголком глаза он видел себя в зеркале. Мужчина, скрежещущий зубами от злости, одетый в пиджак, рубашку, галстук и кальсоны, ссутулившийся, словно все проблемы мира давили ему на плечи. Он выпрямил спину и выставил грудь вперед. Ну вот, так уже гораздо лучше.

Сегодня его вечер. Этого у него никто не отнимет.

* * *

— Есть какие-нибудь новости?

Йоста Пилот вопросительным жестом приподнял кофейник, увидев Патрика, входящего в крошечную кухоньку полицейского участка.

Патрик кивнул, чтобы тот налил ему кофе, и уселся за стол. Услышав, что в кухне собираются закусывать, Эрнст тоже прибежал и улегся под столом в надежде, что и ему перепадет печенье, которое он с готовностью слизнет своим шершавым языком.

— Вот, — проговорил Йоста, ставя перед Патриком чашку черного кофе и усаживаясь напротив.

— Что-то ты сегодня бледный какой-то, — добавил он, внимательно изучая молодого коллегу.

Патрик пожал плечами:

— Просто немного устал. Майя плохо спит по ночам, и к тому же она что-то часто стала упрямиться в последнее время. А Эрика по понятным причинам совершенно измотана. Так что мне и дома приходится вкалывать.

— А дальше станет еще хуже, — сухо констатировал Йоста.

Патрик рассмеялся.

— Да уж, Йоста, весельчак ты наш, дальше будет еще хуже.

— Стало быть, тебе не удалось узнать ничего нового о Магнусе Кельнере?

Йоста незаметно кинул под стол печенье, и Эрнст радостно забарабанил хвостом по ногам Патрика.

— Ничегошеньки, — вздохнул Патрик и отхлебнул кофе.

— Я видел, что она опять приходила.

— Да, я только что заходил к Пауле, и мы с ней это обсуждали. Ее походы к нам превратились в какой-то навязчивый ритуал. Но что тут странного? Как человеку вести себя, когда муж попросту бесследно исчезает?

— Может быть, нам стоит допросить еще кого-нибудь? — проговорил Йоста и кинул под стол еще одно печенье.

— Кого еще? — спросил Патрик и сам удивился тому, как раздраженно прозвучал его голос. — Мы поговорили со всеми членами семьи, с друзьями, постучались в двери ко всем соседям в районе, где он жил, мы развешали объявления и выступили в местной прессе, призывая всех, кто что-нибудь знает, немедленно сообщить нам. Что еще мы можем сделать?

— Падать духом совершенно не в твоем стиле.

— Согласен. Но если у тебя есть конструктивные предложения, я их с удовольствием выслушаю.

Патрик тут же пожалел, что произнес эти слова таким резким тоном. Впрочем, Йоста, похоже, не обиделся.

— Ужасно надеяться на то, что мы найдем его мертвым, — продолжал Патрик более миролюбивым тоном, — но я совершенно убежден: только тогда мы узнаем, что же произошло. Готов биться об заклад — он исчез не по собственной воле. Когда есть труп, то, по крайней мере, есть над чем работать.

— Да, ты совершенно прав. Жуткая мысль, что этот парень где-нибудь всплывет или обнаружится в лесу. Но у меня то же чувство, что и у тебя. Должно быть, ужасно…

— Не знать — ты это хотел сказать? — проговорил Патрик и осторожно переставил ноги, которые начали потеть от прижатой к ним горячей собачьей спины.

— Да, ты представь себя в этой ситуации. Каково сидеть и понятия не иметь, куда девался человек, которого ты любишь! Это как с родителями пропавших детей. Есть американский сайт на эту тему. Сотни фотографий и призывов откликнуться. Просто кошмар какой-то!

— Я бы такого просто не пережил, — сказал Патрик. Он представил себе свою непоседу-дочь. Мысль о том, что ее могут у него отнять, казалась совершенно невыносимой.

Возникла пауза, которую прервал жизнерадостный голос Анники:

— О чем вы тут беседуете? Какое-то совершенно похоронное настроение за столом.

Она вошла и тоже присоединилась к компании. Вслед за ней появился самый младший сотрудник участка, Мартин Мулин, привлеченный голосами, доносящимися из кухни, и запахом кофе. Он работал на полставки, в остальное время сидя дома с маленьким ребенком, и пользовался каждым случаем поучаствовать в разговорах коллег, чтобы не выбиваться из коллектива.

— Мы говорили о Магнусе Кельнере, — произнес Патрик, своим тоном давая понять, что разговор на эту тему уже завершен. Чтобы подчеркнуть это, он заговорил о другом: — Как дела с вашей малышкой?

— Ой, хорошо. Вчера нам прислали новые фотографии, — ответила Анника и вытащила из кармана кофты пачку снимков. — Посмотрите, как она выросла!

Анника положила фотографии на стол, и Патрик с Йостой стали по очереди рассматривать их. Мартин уже имел возможность полюбоваться снимками, когда пришел утром на работу.

— Ой, какая хорошенькая! — воскликнул Патрик.

— Да, — кивнула Анника. — Ей уже десять месяцев.

— Когда же вы сможете поехать за ней? — с искренней заинтересованностью спросил Йоста. В том, что Анника и Леннарт всерьез задумались об усыновлении, был его немалый вклад, так что он отчасти воспринимал девочку как свое дитя.

— Пока нам поступает весьма противоречивая информация, — вздохнула Анника. Собрав фотографии, она бережно убрала их в карман. — Похоже, через пару месяцев.

— Наверное, тебе кажется, что это целая вечность, — проговорил Патрик, поднимаясь и ставя свою чашку в посудомоечную машину.

— Само собой. Но с другой стороны… Все идет своим чередом. Она у нас есть.

— Вот именно! — воскликнул Йоста и, забывшись, положил ладонь на руку Анники, но тут же отдернул. — У меня много дел. Некогда мне сидеть тут с вами языком чесать, — буркнул он смущенно и поднялся.

Трое коллег с улыбкой смотрели ему вслед, когда он поспешно вышел из кухни.

* * *

— Кристиан! — воскликнула директор издательства и, подойдя к нему, заключила его в свои могучие объятия, обдав тяжелым запахом духов.

Кристиан задержал дыхание, чтобы не чувствовать навязчивый запах. Габи фон Русен никогда не отличалась излишней деликатностью. Всего в ней было с избытком: слишком пышная прическа, излишек косметики и к тому же привычка одеваться, мягко говоря, вызывающе. По сегодняшнему торжественному поводу она нарядилась в ядовито-розовый костюм с огромной зеленой матерчатой розой на лацкане, а высоченные каблуки, как всегда, представляли угрозу жизни и здоровью. Однако, несмотря на этот экстравагантный внешний вид, директор нового бурно развивающегося издательства заставила всех воспринимать ее всерьез. Проработавшая в издательском деле более тридцати лет, она обладала острым умом и не менее острым языком. Те, кто когда-то недооценил ее как конкурента, давно осознали свою ошибку.

— Сегодня все будет замечательно! — воскликнула Габи, держа его за рукав и солнечно сияя.

Кристиану, окутанному плотным шлейфом ее духов, по-прежнему тяжело было дышать, поэтому он ограничился кивком.

— Ларс-Эрик и Анна-Лена, которые помогали мне в организации фуршета, просто потрясающие мастера своего дела, — продолжала она. — Мне кажется, это идеальное место для презентации твоей восхитительной книги. Ну, как ты себя чувствуешь?

Кристиан осторожно высвободился из ее рук и сделал шаг назад.

— Как во сне, если честно, — проговорил он. — Я так долго обдумывал эту книгу… и вот я здесь.

Он покосился на стопку книг, сложенных на столике у входа. На всех корешках красовалось его имя и заглавие: «Русалка». В животе у Кристиана защекотало — похоже, все это происходит на самом деле.

— План у нас такой, — снова заговорила Габи и потянула его за собой, и он покорно последовал за ней. — Мы начнем с пресс-конференции, чтобы журналисты могли побеседовать с тобой в спокойной обстановке. Мы очень довольны тем, как представлена пресса. «ГП»,[1] «ГТ»,[2] «Бохюсленинген» и «Стрёмстадс Тиднинг» прислали своих корреспондентов. Правда, все газеты местные, но это с лихвой компенсируется сегодняшней хвалебной рецензией в «Свенскан».

— А что за рецензия? — спросил Кристиан, пока она вела его в небольшое помещение возле сцены, где, судя по всему, предполагалось провести пресс-конференцию.

— Ты все узнаешь потом, — решительно произнесла Габи и усадила его на стул у стены.

Кристиан попытался взять ситуацию под контроль, но его не покидало чувство, что он попал в центрифугу, из которой ему уже не выбраться, и удаляющаяся фигура Габи лишь усугубляла его состояние. По залу туда-сюда бегали официанты, накрывая столы для фуршета. На него никто не обращал внимания. Кристиан позволил себе на секунду закрыть глаза. Подумал о книге, о долгих часах, проведенных за компьютером. Сотни, тысячи часов. И еще он подумал о Ней — о Русалке.

— Кристиан Тюдель? — прозвучал у него над ухом голос, прервавший ход его мыслей.

Кристиан поднял глаза. Перед ним стоял человек с протянутой рукой в ожидании, что он ответит на рукопожатие, так что Кристиану пришлось подняться и пожать руку вошедшему.

— Биргер Янссон, «Стрёмстадс Тиднинг», — представился мужчина и поставил на пол большой фотокофр.

— Да-да, добро пожаловать, садитесь, — пробормотал Кристиан, не зная, как себя вести. Он поискал глазами Габи, но увидел лишь ядовито-розовое пятно, парившее где-то у входа в зал.

— Да уж, презентация организована с большим размахом, — усмехнулся Биргер Янссон и огляделся.

— Похоже на то, — ответил Кристиан.

Повисла неловкая пауза, оба заерзали на своих стульях.

— Ну что, начнем? Или подождем остальных? — спросил Биргер.

Кристиан посмотрел на репортера пустым взглядом. Откуда ему знать, как поступать в такой ситуации? Он никогда еще не делал ничего подобного. Янссон, кажется, воспринял его молчание как знак согласия, поставил на стол магнитофон и включил его на запись.

— Так-так, — начал он и вопросительно посмотрел на Кристиана. — Стало быть, это ваш дебютный роман.

Кристиан задумался: требуется ли от него что-то еще, кроме согласия с этим утверждением?

— Да, именно, — кивнул он и откашлялся.

— Мне он очень понравился, — заявил Биргер Янссон резким тоном, противоречащим одобрительным словам.

— Спасибо, — промямлил Кристиан.

— Что вы хотели им сказать? — продолжал Янссон, наклонившись к магнитофону, чтобы убедиться в его исправности.

— Что я хотел сказать? Затрудняюсь ответить. Просто я долго носил в себе эту историю, и мне хотелось ее рассказать.

— Книга очень мрачная. Я бы даже сказал, она полна безысходности, — проговорил Биргер, глядя на Кристиана таким взглядом, словно стремился заглянуть в самые тайные уголки его души. — Таким вы видите наше общество?

— Ну, я не уверен, что стремился выразить в книге именно мое отношение к обществу, — ответил Кристиан, мучительно пытаясь придумать что-нибудь умное. Он никогда не подходил к своему творчеству с такой точки зрения. Повествование так давно таилось в нем, хранилось в глубине души, и в конце концов он просто не мог не излить его на бумагу. Что он при этом хотел сказать по поводу общества? Такой мысли у него вообще не возникало.

Его спасла Габи. Она привела толпу других журналистов, и Биргер отключил свой магнитофон, пока все здоровались и рассаживались. На это ушло несколько минут, и Кристиан воспользовался случаем, чтобы собраться с мыслями.

Габи попросила минуточку внимания.

— Добро пожаловать на встречу с новой звездой на литературном небосклоне — писателем Кристианом Тюделем. Наше издательство гордится тем, что нам выпала честь выпустить в свет его первый роман «Русалка», и мы убеждены, что это лишь первый шаг в его долгой и яркой писательской карьере. Кристиан еще не успел прочесть рецензии, и я с огромной радостью хочу сообщить тебе, что твоя книга удостоилась высокой оценки в «Свенскан», «ДН»[3] и «Арбетарбладет», не говоря уже о других изданиях. Позвольте мне процитировать пару выдержек.

Надев очки, она потянулась к пачке листков, лежавших рядом с ней на столе. На белой бумаге ярко сияли строки, выделенные розовым маркером.

— «Словесный виртуоз, который описывает незащищенность маленького человека, не теряя при этом ощущения глобальности». Это из «Свенскан», — пояснила Габи и открыла другую страницу. — «Книга Кристиана Тюделя дарит наслаждение, смешанное с болью, когда он своей беспощадной прозой обнажает лживые и пустые обещания общества безопасности и демократии. Его слово вонзается, как нож, в плоть, мышцы и совесть и заставляет жадно читать дальше в поисках новой мучительной, но очищающей боли». Это «ДН», — добавила Габи, снимая очки и протягивая Кристиану стопку рецензий.

Не веря своим глазам, он принял у нее из рук бумаги. Слова дошли до его сознания, и было приятно слышать хвалебные отзывы, однако в глубине души он не совсем понимал, о чем речь. Он всего лишь написал о Ней, рассказал Ее историю. Исторг из себя слова и образы, которые временами оставляло после себя ощущение внутренней пустоты. Он не хотел ничего говорить об обществе — он хотел рассказать о Ней.

Возражения так и не сорвались с его языка. Никто все равно не понял бы его, и, наверное, так даже лучше. Все равно он никогда не смог бы все это объяснить.

— Очень приятно, — проговорил он и почти физически ощутил пустоту этих слов, когда произносил их.

Затем последовали новые вопросы. Похвала и размышления по поводу его книги. И он почувствовал, что не может вразумительно ответить ни на один вопрос. Как описать то, что заполняло твою жизнь до последнего миллиметра? Не просто история, а стратегия выживания. Попытка заглушить боль. Он делал все, что было в его силах, изо всех сил старался отвечать четко и продуманно. Судя по всему, получалось неплохо, потому что Габи время от времени одобрительно кивала.

Когда пресс-конференция подошла к концу, у Кристиана оставалось одно желание — встать и уйти домой. Его охватило ощущение полной опустошенности. Однако обстоятельства вынуждали его остаться в этом роскошном зале ресторана «Гранд-отеля», и он сделал глубокий вдох, приготовившись встречать гостей, которые уже начали прибывать. Он улыбался им, и никто даже не подозревал, каких невероятных усилий стоила ему эта улыбка.

* * *

— Ты сможешь сегодня не напиться? — спросил Эрик Линд свою жену, стараясь говорить как можно тише, чтобы остальные, стоявшие в очереди у входа в банкетный зал отеля, не слышали его.

— А ты сможешь сегодня никого не щипать за попу? — парировала Луиза, не давая себе труда понизить голос.

— Даже не понимаю, о чем ты говоришь, — ответил Эрик. — И будь добра уменьшить громкость.

Луиза посмотрела на своего мужа холодным взглядом. Он хорош собой, этого она не могла отрицать. Когда-то именно этим он ее и взял. Они познакомились в университете, и многие девушки с завистью поглядывали ей вслед, когда ей удалось окрутить Эрика Линда. И все эти годы он медленно, но верно убивал ее любовь, уважение и доверие своим бесконечным траханьем — не с ней, боже сохрани! Похоже, у него никогда не возникало проблем с тем, чтобы найти себе развлечения на стороне.

— Привет, вы тоже здесь? Как приятно вас видеть!

Сесилия Янсдоттер протиснулась к ним и расцеловала обоих в щеки. Она была парикмахершей Луизы, а в последний год — еще и любовницей Эрика. Хотя они оба, конечно же, считали, что Луиза об этом не подозревает.

— Привет, Сесилия! — ответила Луиза и улыбнулась. Если бы она дулась на всех, с кем переспал ее муж, то перессорилась бы с половиной населения Фьельбаки. К тому же она уже много лет назад перестала обращать внимание на его романы. У нее есть дочери. И замечательное изобретение — вино в пятилитровых картонных упаковках. На что ей Эрик?

— Правда, здорово, что у нас во Фьельбаке появляются собственные писатели? Сначала Эрика Фальк, а теперь еще и Кристиан. — Сесилия буквально подпрыгивала на месте от восторга. — А вы читали книгу?

— Я читаю только деловые газеты, — ответил Эрик.

Луиза вздохнула и подняла глаза к небу. Так типично для Эрика — бравировать тем, что он не читает книг.

— Надеюсь, нам подарят по экземпляру, — ответила она и плотнее запахнулась в пальто. Ей хотелось только одного — чтобы очередь двигалась побыстрее и они поскорее оказались в тепле.



— Да, у нас в семье чтение — удел Луизы. С другой стороны, чем еще заниматься, когда не работаешь. Не так ли, дорогая?

Луиза пожала плечами и не стала отвечать на язвительный комментарий. Какой смысл напоминать Эрику, что он сам убедил ее не работать, пока росли дочери? Или объяснять, что она с утра до ночи занята обеспечением того привычного уклада жизни, который он считает само собой разумеющимся?

Болтая о пустяках, они постепенно продвигались вперед. Наконец они вошли в холл отеля, повесили верхнюю одежду в гардероб и, спустившись на несколько ступенек, вошли в банкетный зал.

Чувствуя спиной жгучий взгляд Эрика, Луиза сразу направилась к бару с напитками.

* * *

— Постарайся не переутомляться! — сказал Патрик и поцеловал Эрику в губы, когда она уже стояла в дверях со своим огромным животом.

Майя немного поныла, увидев, что мама уходит, однако тут же успокоилась, стоило Патрику усадить ее на диван перед телевизором, на экране которого уже появился зеленый дракончик — заставка популярной детской телепередачи. В последние месяцы дочка стала гораздо упрямее и капризнее, и тем темпераментным всплескам, которые вызывало у нее просто слово «нет», могла бы позавидовать любая примадонна. Во многом Патрик понимал ее состояние. Наверняка она тоже ощущает атмосферу напряженного ожидания, порой смешанного с ужасом. Господи, близнецы! Хотя они с Эрикой узнали эту новость еще на первом УЗИ на восемнадцатой неделе, он до сих пор не успел свыкнуться с этой мыслью. С одним-то младенцем достаточно непросто — а что делать, когда их двое? Как их кормить, как укладывать спать и все такое прочее? К тому же придется покупать новую машину, чтобы в ней смогли разместиться трое детей и их коляски. Уже одно это…

Патрик плюхнулся на диван рядом с Майей, уставившись в одну точку. В последнее время он ощущал необычную усталость. Казалось, силы на исходе: иногда ему с трудом удавалось заставить себя подняться утром с постели. Впрочем, ничего удивительного. Помимо всех домашних дел, вечно уставшей Эрики и Майи, превратившейся в маленького упрямого монстра, его очень тяготило то, что происходит на работе. С тех пор как он встретил Эрику, его отделу несколько раз приходилось заниматься расследованием убийств, да и бесконечная борьба с начальником, Бертилем Мелльбергом, отнимала немало сил.

А теперь еще и исчезновение Магнуса Кельнера. То ли опыт, то ли интуиция подсказывали Патрику, что с парнем что-то случилось. Несчастный случай или преступление — пока невозможно было сказать, что именно, однако Патрик готов был поспорить на свой полицейский жетон, что Магнуса уже нет в живых. И так тяжело было встречаться по средам с его женой, которая с каждым разом, казалось, уменьшалась и усыхала. Они с коллегами сделали все, что было в их силах, но лицо Сии Кельнер преследовало его.

— Папа!

Майя прервала ход его мыслей неожиданно громким выкриком. Ее маленький пальчик указывал на экран телевизора, и Патрик сразу понял, в чем дело. Похоже, он предавался своим мыслям несколько дольше, чем ему показалось, — детская передача закончилась, и вместо нее начались новости, которые Майю совершенно не интересовали.

— Сейчас папа все исправит, — сказал он, подняв ладони. — Что скажешь насчет Пеппи?

Ответ Патрик знал заранее — как раз сейчас его дочь очень увлекалась Пеппи Длинныйчулок. Он достал диск, и когда начался фильм про Пеппи на семи морях, уселся рядом с дочерью, обняв ее одной рукой. Она с удовольствием прижалась к его боку, словно теплый маленький зверек. Пять минут спустя Патрик уже спал.

* * *

Кристиана прошиб пот. Габи сообщила, что скоро ему пора выходить на сцену. Нельзя сказать, чтобы банкетный зал был переполнен народом, однако здесь собралось человек шестьдесят гостей, с тарелками и бокалами вина в руках, и в зале царила атмосфера радостного ожидания. Сам Кристиан есть не мог, только пил красное вино. Он как раз допивал третий бокал, хотя и понимал, что пора остановиться. Странно будет выглядеть, если во время интервью он начнет бормотать нечто бессвязное. Но без вина ему не пережить сегодняшний вечер.

Обводя рассеянным взглядом зал, он вдруг почувствовал, как кто-то положил ладонь ему на рукав.

— Привет, как дела? — проговорила Эрика, обеспокоенно глядя на него. — Вид у тебя напряженный.

— Да, немного нервничаю, — кивнул он и испытал облегчение от того, что смог кому-то в этом признаться.

— Прекрасно тебя понимаю, — кивнула Эрика. — Помню, как я впервые выступала на презентации дебютантов в Стокгольме — потом чувствовала себя как выжатый лимон. А что я говорила, стоя на сцене, — задним числом ни слова не могла вспомнить.

— Боюсь, меня сегодня ждет что-то в этом духе, — проговорил Кристиан и провел рукой по горлу. На мгновение он вспомнил о письмах, и его охватило чувство паники. Он покачнулся и удержался на ногах только благодаря Эрике, которая поддержала его.

— Ай-ай-ай! — усмехнулась Эрика. — Подозреваю, что ты уже немного принял для храбрости. Не пей больше до своего выступления.

С этими словами она осторожно взяла у него из рук бокал с красным вином и отставила на ближайший стол.

— Все пройдет великолепно, я уверена. Сначала Габи представит тебя и книгу, затем я задам тебе несколько вопросов, которые мы с тобой уже обсуждали. Положись на меня. Остается единственная проблема — поднять меня на сцену.

Она рассмеялась, и Кристиан согласился с ней. Не совсем от чистого сердца и немного звенящим голосом, но это подействовало. Напряжение частично отпустило, и он почувствовал, что снова может дышать. Мысль о письмах он отогнал подальше. Сегодня ничто не сможет его сбить. Русалка реализовалась в его книге, и теперь об этом можно забыть. С Ней покончено.

— Привет, мой дорогой!

Санна присоединилась к ним. Ее глаза засияли, когда она оглядела зал. Он понимал, что в ее жизни это великий день — возможно, куда более значимый, чем для него самого.

— Какая ты красивая! — произнес он, и она восприняла его похвалу с восторгом.

Санна действительно прекрасно выглядела. Он понимал, что ему ужасно повезло с женой. И она все ему прощала — более, чем кто-либо другой. И не ее вина, что она не в состоянии заполнить его внутреннюю пустоту. Вероятно, это не удастся никому. Он обнял жену и поцеловал ее волосы.

— Какая чудесная пара! — воскликнула Габи, которая приблизилась к ним, постукивая каблучками по паркету. — А тебе прислали цветы, Кристиан!

Он с удивлением уставился на букет, который она держала в руке. Букет был красивый, но простой — только белые лилии.

Дрожащей рукой Кристиан потянулся к конверту, прикрепленному к букету. Его трясло, он едва смог открыть конверт, лишь краем сознания отмечая удивленные взгляды женщин, стоящих вокруг него.

Открытка тоже была проста. Белая карточка из плотной бумаги, текст написан черными чернилами, изящным почерком, как в письмах. Кристиан уставился на строки. Потом в глазах у него почернело…

~~~

Она была прекраснее всех на свете. От нее вкусно пахло, а длинные волосы были зачесаны назад и перехвачены белой повязкой. Она сияла так, что ему пришлось прищуриться. Неуверенным шагом он приблизился к ней, не зная, дозволено ли ему приобщиться к этой красоте. Она протянула к нему руки, показывая, что все можно, и он кинулся в ее объятия. Прочь от черноты и зла. Его окружали теперь белизна, свет, нежный цветочный запах и шелковистое прикосновение ее волос к его щеке.

— Ты теперь моя мама? — проговорил он в конце концов и нехотя сделал шаг назад. — Она кивнула. — Точно?

Он ожидал, что кто-нибудь войдет и насмешливым комментарием разрушит очарование, сказав ему, что он просто видит сон — ведь такое восхитительное существо не может быть матерью такому, как он.

Но никаких голосов не послышалось. Она лишь снова молча кивнула ему, и тут он уже не мог сдерживаться. Он снова бросился в ее объятия, мечтая лишь о том, чтобы остаться в них навсегда. Где-то в голове кружились иные картины, иные запахи и звуки, пытаясь пробиться к сознанию, однако они потонули в цветочном аромате и шуршании ее одежд. Он отогнал их. Заставил исчезнуть, чтобы дать место новым, потрясающим ощущениям. Этому невероятному счастью.

Он поднял глаза на свою новую мать, и его сердце учащенно забилось от восторга. Когда она взяла его за руку и увела прочь, он с готовностью последовал за ней.

~~~

— Я слышал, что вчера все закончилось достаточно печально. О чем, собственно, думал Кристиан? Напиться на таком банкете!

Кеннет Бенгтссон пришел в свой офис с опозданием после тяжелого утра. Войдя, он бросил было куртку на диван, но, поймав недовольный взгляд Эрика, поднял ее и повесил на вешалку.

— Да уж, вчера вечер закончился достаточно неожиданно, — ответил Эрик. — С другой стороны, Луиза была настроена пуститься во все тяжкие, так что я даже рад, что мне удалось этого избежать.

— Значит, дела у тебя совсем плохи? — переспросил Кеннет, разглядывая Эрика.

Нечасто Эрик доверял ему что-либо личное. Так было всегда. И в детстве, когда они играли вместе, и теперь, во взрослом возрасте. Эрик держался с Кеннетом так, словно едва его выносил, словно делал ему одолжение, опускаясь до общения с ним. Не будь у Кеннета весьма конкретных вещей, которые он мог ему предложить, их дружба давно ушла бы в песок. Как и случилось, пока Эрик учился в университете и работал в Гётеборге. Кеннет же остался дома, во Фьельбаке, и создал свою маленькую аудиторскую фирму, которая с годами становилась все более процветающей. Ибо Кеннет был наделен талантом. Он не мнил себя красавцем или интеллектуалом, но у него была потрясающая способность обращаться с цифрами. Он умел жонглировать суммами в балансах и финансовых отчетах, как Дэвид Бекхэм — футбольным мячом. Это качество в сочетании со способностью привлекать на свою сторону налоговую службу внезапно придало ему невиданную ранее ценность в глазах Эрика. Когда Эрик решился заняться строительным бизнесом, ставшим столь привлекательным на Западном побережье в последние годы, Кеннет стал его компаньоном. Разумеется, Эрик сразу указал ему его место — Кеннет владел лишь третью акций фирмы, а не половиной, как ему полагалось бы, учитывая его вклад в развитие предприятия. Однако он не переживал по этому поводу. Кеннета не манили ни власть, ни богатство. Он занимался тем, что у него лучше всего получалось в одной связке с Эриком. И ему этого вполне хватало.

— Даже не знаю, что мне делать с Луизой, — проговорил Эрик и поднялся со стула. — Если бы не дети…

Он горестно покачал головой и взял пальто.

Кеннет понимающе кивнул. На самом деле он прекрасно знал, в чем загвоздка. И дело тут было не в детях. Эрику не давало развестись с Луизой то простое обстоятельство, что в этом случае она забрала бы с собой половину капитала.

— Пойду пообедаю. Какое-то время меня не будет. Продолжительный обеденный перерыв.

— Хорошо, — кивнул Кеннет. Не впервые компаньон уходил на продолжительный обеденный перерыв.

* * *

— Он дома?

Эрика стояла на лестнице виллы семьи Тюдель.

Несколько секунд Санна колебалась, но потом сделала шаг в сторону, пропуская ее.

— Он наверху, в своем кабинете. Сидит перед компьютером и смотрит в одну точку.

— Можно мне подняться к нему?

Санна кивнула:

— Да. Мои слова до него не доходят. Может быть, у тебя лучше получится.

Голос ее прозвучал горько, и Эрика бросила на нее внимательный взгляд. Вид у Санны был усталый. Усталость — и нечто еще, к чему Эрика пока не могла подобрать слов.

— Посмотрим, что я могу сделать, — проговорила Эрика и стала тяжело подниматься по лестнице, придерживая рукой живот. Теперь даже такое небольшое усилие совершенно изматывало ее. — Привет!

Она осторожно постучала в открытую дверь, и Кристиан обернулся. Он сидел на стуле перед своим рабочим столом. Монитор компьютера был погашен.

— Ты вчера так нас напугал, — начала она, усаживаясь в кресло в углу.

— Ничего особенного, я всего лишь немного переработал, — пробормотал Кристиан. Однако от Эрики не укрылось, что вокруг его глаз пролегли глубокие морщины, а руки по-прежнему слегка дрожали. — И потом, меня тревожит вся эта история с Магнусом.

— Ты уверен, что дело только в этом? — проговорила она, и ее голос прозвучал жестче, чем ей хотелось бы. — Вот это я нашла вчера и принесла с собой.

Порывшись в кармане, она достала сообщение, которое было прикреплено ко вчерашнему букету.

— Должно быть, ты уронил его.

Кристиан уставился на карточку.

— Убери это!

— Что означают эти слова? — спросила Эрика, с тревогой поглядывая на человека, которого уже почти начала воспринимать как своего друга.

Он промолчал. Эрика повторила более мягким тоном:

— Кристиан, что все это значит? Вчера твоя реакция на это послание оказалась очень бурной. И не пытайся убедить меня, что ты просто переработал.

Он продолжал молчать, но тишину внезапно нарушил голос Санны, возникшей в дверях.

— Расскажи о письмах!

Она так и осталась стоять на пороге в ожидании ответа мужа. После некоторой паузы Кристиан вздохнул и, выдвинув нижний ящик, выложил на стол небольшую стопку писем.

— Некоторое время назад я начал получать вот это.

Эрика взяла письма в руки и осторожно просмотрела. Белые листы, черные чернила. Почерк, вне всяких сомнений, тот же, что и на открытке, которую она принесла с собой. Да и слова казались знакомыми. Разные формулировки, но всего лишь вариации на одну и ту же тему. Она прочла вслух первое письмо:

— «Она идет рядом с тобой, Она преследует тебя. Ты ни на что не имеешь права. Твоя жизнь принадлежит Ей».

Эрика оторвала взгляд от листа и с удивлением уставилась на Кристиана.

— Что имеется в виду? Ты понимаешь, о чем тут речь?

— Нет, — ответ прозвучал поспешно и решительно. — Понятия не имею. Я не знаю никого, кто желал бы мне зла. И я понятия не имею, кто такая «Она». Нужно было их выкинуть, — добавил он и потянулся к письмам, но Эрика не сделала ответного движения, чтобы отдать их ему.

— Тебе следовало бы обратиться в полицию.

Кристиан отрицательно покачал головой:

— Нет, наверняка это просто кто-то развлекается. Чья-то злая шутка.

— На шутку что-то не похоже. И тебе, по-моему, не очень весело.

— Вот и я говорю то же самое, — вставила Санна. — Мне кажется, все это довольно жутко. Учитывая, что у нас дети, и все такое. Вдруг это какой-нибудь сумасшедший, который…

Она покосилась на Кристиана, и Эрика поняла, что дискуссия такого рода происходила в их семье не в первый раз. Но он снова энергично потряс головой.

— Я не желаю предавать все это огласке.


— Когда это началось? Скажи более точно.

— Когда ты взялся писать книгу, — проговорила Санна, за что муж наградил ее раздраженным взглядом.

— Да, примерно в это время, — подтвердил он. — Полтора года назад.

— Может тут быть какая-то связь? Описываются ли в книге реальные люди или события? Возможно, кто-то воспринял твою книгу как личную угрозу…

Эрика не сводила глаз с Кристиана, который беспокойно ерзал на стуле. Сразу бросалось в глаза, что этот разговор ему в высшей степени неприятен.

— Нет, это художественно-литературное произведение, — проговорил он и поджал губы. — Никто не может сказать, что его изобразили в этой книге. Ты ведь читала рукопись? Похоже, что книга автобиографическая?

— Да нет, не сказала бы, — проговорила Эрика и пожала плечами. — Но я знаю, что писатель всегда невольно вплетает в повествование нити из собственной жизни, осознанно или неосознанно.

— Я же сказал — нет! — выпалил Кристиан, поднялся и оттолкнул стул.

Эрика поняла, что пора откланяться, и попыталась выбраться из кресла, однако законы физики были против нее, и единственным результатом ее усилий стали звуки, напоминающие лошадиное пофыркивание. Суровое лицо Кристиана несколько смягчилось, и он протянул ей руку.

— Наверняка это просто какой-то сумасшедший, который прослышал, что я пишу книгу, и у него возникли странные идеи, — произнес он уже куда спокойнее.

Эрика сомневалась в правдивости этих слов, но это было лишь смутное чувство, без всяких доказательств. Идя к машине, она в душе надеялась, что Кристиан не станет пересчитывать письма и не заметит, что их стало пять вместо шести. Уходя, Эрика тайком засунула одно из них к себе в сумочку. Она удивлялась собственному поступку, но раз уж Кристиан не хочет ничего рассказывать, она разберется в этом деле сама. Тон писем показался ей угрожающим — похоже, ее друг в опасности.

* * *

— Тебе пришлось отказать кому-нибудь из клиентов? — пробормотал Эрик, дотягиваясь губами до соска Сесилии. Она сладко застонала и растянулась на своей кровати. Ее парикмахерский салон располагался на идеальном расстоянии — на первом этаже того же дома.

— Тебе бы это точно понравилось, если бы я начала отказывать клиентам, чтобы освободить для тебя место в своем расписании. Откуда такая уверенность, что ты важнее всех?

— Но разве есть на свете более важные занятия? — усмехнулся он, щекоча языком ее грудь, и она притянула его к себе, будучи не в силах сдерживаться.

Потом она лежала рядом, положив голову на его руку, и жесткие волоски слегка щекотали ее щеку.

— Мне было так странно столкнуться вчера с Луизой и с тобой.

— Угу, — ответил Эрик и закрыл глаза. В постели с любовницей он не испытывал никакой потребности говорить о жене и своих отношениях с ней.

— Я очень хорошо отношусь к Луизе, — проговорила Сесилия, трогая волоски у него на груди. — И если бы она узнала…

— Но она не узнает! — резко оборвал ее Эрик и сел. — И никогда не узнает, будь уверена.

Сесилия подняла на него глаза, и он уже заранее понял, к чему она ведет.

— Рано или поздно ей придется обо всем узнать.

Эрик мысленно вздохнул. Ну почему всегда так некстати начинаются дискуссии о будущем? Он спустил ноги с кровати и стал натягивать на себя одежду.

— Ты уже уходишь? — спросила Сесилия, и обиженное выражение на ее лице еще больше рассердило Эрика.

— У меня много дел на работе, — сухо ответил он и застегнул рубашку. Его ноздри ощущали характерный запах, остающийся после занятий сексом. Впрочем, он сможет принять душ в офисе. У него в шкафу хранился запасной комплект одежды — как раз на такой случай.

— Ты считаешь, что все так и должно быть?

Сесилия полулежала на постели, и Эрик не мог отвести глаз от ее обнаженного тела. Большие темные соски на ее упругой груди снова набухли от прохладного воздуха в комнате. Он быстренько прикинул в уме. На самом деле на работе у него не было никаких срочных дел, и он ничего не имел против продолжения. Правда, теперь придется пуститься в уговоры, но возбуждение, уже возникшее в теле, подсказывало ему, что овчинка стоит выделки. Он присел на край кровати, смягчил голос и выражение лица, протянул руку и погладил Сесилию по щеке.

— Сесилия… — проговорил он, и далее с его языка стали легко срываться слова, которые он уже так много раз говорил ей раньше. Когда она в ответ крепко прижалась к нему, он почувствовал сквозь рубашку прикосновение ее груди и начал снова расстегивать пуговицы.

* * *

После запоздалого обеда в ресторанчике «Погребок» Патрик припарковал машину перед длинным белым зданием, которому явно не грозила победа в архитектурном конкурсе, и вошел в холл полицейского отделения Танумсхеде.

— К тебе посетительница, — сказала Анника, взглянув на него поверх очков.

— Кто?

— Не знаю, но она очень хороша собой. Правда, немного полновата. Но тебе она точно понравится.

— Ты о чем? — удивленно переспросил Патрик, недоумевая, с каких это пор Анника стала заниматься сводничеством.

— Да ты пойди посмотри сам, она сидит у тебя в кабинете, — сказала Анника и подмигнула ему.

Патрик подошел к двери своего кабинета и замер на пороге.

— Привет, моя дорогая! Что ты здесь делаешь?

Эрика сидела возле его стола на стуле для посетителей и рассеянно перелистывала журнал «Полиция».

— Как ты долго! — проговорила она, не отвечая на вопрос. — Стало быть, вот как выглядит напряженный рабочий день добросовестного полицейского?

Патрик лишь хмыкнул. Он прекрасно знал, что Эрика обожает над ним подтрунивать.

— Ну, так что привело тебя сюда? — спросил он, садясь на свое место.

Чуть подавшись вперед, он посмотрел на жену и в очередной раз осознал, какая же она красивая. Патрик помнил ее первый приход к нему в полицейский участок — тогда в связи с убийством ее подруги Александры Викнер, — но с тех пор Эрика только похорошела. В суете буден он иногда забывал об этом. Жизнь крутилась по заведенному кругу: отвезти дочку в садик, поехать на работу, забрать из садика, съездить в магазин за продуктами и под конец дня — поздние часы в усталости перед телевизором. И так дни складывались в месяцы, но иногда его снова поражало как громом, и он понимал, как возвышенна его любовь к жене. И теперь, когда она сидела перед ним в кабинете, храня в своем чреве двоих детей, а зимнее солнце, проникавшее через окно, золотило ее светлые волосы, чувства настолько переполняли его, что этих минут, казалось, хватит на всю жизнь.

Патрик осознал, что не слышал ответа Эрики, и попросил ее повторить.

— Я сказала, что была у Кристиана и разговаривала с ним.

— Ну и как он?

— Вроде бы ничего, хотя… — Она закусила губу.

— Хотя — что? Я подумал, что он просто немного перебрал вчера на нервной почве.

— Да нет, это еще не вся правда.

Эрика осторожно достала из сумочки полиэтиленовый пакет и протянула его Патрику.

— Карточку принесли вчера вместе с букетом цветов. А письмо — одно из тех, которые приходили ему в последние полтора года.

Патрик посмотрел на жену долгим взглядом и начал открывать пакет.

— Думаю, будет лучше, если ты попытаешься прочесть их, не вынимая. К ним уже прикасались и я, и Кристиан — новые отпечатки пальцев ни к чему.

Он снова кинул на нее многозначительный взгляд, однако последовал ее совету и прочел содержание писем через полиэтилен.

— Как бы ты это истолковал? — поинтересовалась Эрика, чуть подвинувшись вперед на сиденье, но тут же вынуждена была перераспределить свой вес по-другому, ибо стул чуть не перевернулся.

— Ну, звучит как угроза. Хотя и не прямая.

— Да, мне показалось именно так. И сам Кристиан точно воспринимает эти письма как угрозу, хотя и утверждает, что все это ерунда. Он категорически не хотел показывать письма полиции.

— Так, значит, это?.. — Патрик поднес пакет к лицу Эрики.

— Ай-ай-ай, они случайно завалились ко мне в сумку. Какая неуклюжесть с моей стороны!

Она склонила голову набок и напустила на себя самый невинный вид, но ее мужа не так легко было сбить с толку.

— Стало быть, ты украла их у Кристиана?

— Что значит — украла? Я их ненадолго одолжила.

— И как, по твоему мнению, я должен теперь поступать с этими… одолженными материалами? — спросил Патрик, прекрасно понимая, каков будет ответ.

— Кто-то угрожает Кристиану, и тот боится — я заметила это сегодня по его поведению. Для него все это очень серьезно. Почему он не желает обращаться в полицию, я до конца не понимаю, но, может быть, ты сможешь осторожно выяснить, нет ли на карточке и письме отпечатков пальцев?

Голос Эрики звучал умоляюще, и Патрик уже понимал, что ему придется капитулировать. Когда Эрика в таком настроении, ее невозможно переспорить — в этом он уже не раз имел возможность убедиться.

— Ну ладно, ладно, — проговорил он и поднял руки вверх. — Сдаюсь. Посмотрим, можно ли там что-нибудь найти. Но это не первый приоритет.

Эрика улыбнулась.

— Спасибо, мой дорогой!

— А теперь отправляйся домой отдыхать! — скомандовал Патрик и, не удержавшись, наклонился к жене и поцеловал ее.

Когда она ушла, он стал в растерянности вертеть в руках пакет с угрожающими письмами. Мозг работал туго, однако какие-то мысли в нем зашевелились. Кристиан и Магнус дружили. А вдруг?.. Он немедленно отогнал от себя эту мысль, но она тут же снова возвратилась, и он посмотрел на фотографию на стене. А что, если связь все же существует?

* * *

Бертиль Мелльберг толкал впереди себя коляску. Лео, как обычно, сидел в коляске, довольный жизнью, и время от времени улыбался, обнажая два зубика на нижней челюсти. Эрнсту пришлось сегодня остаться в участке, хотя обычно он тоже послушно трусил рядом с коляской, охраняя от малейшей угрозы того, кто и для него стал центром вселенной. Для Мелльберга это было именно так.

Бертиль и не подозревал, что в состоянии испытывать такие сильные чувства. С тех пор, как ему довелось присутствовать при родах и первым взять в руки крошечное существо, Лео крепко держал его за сердце своей маленькой ручкой. Ну, строго говоря, бабушка Лео тоже вполне успешно проложила путь к сердцу Мелльберга, но в его списке значимых людей Лео, вне всяких сомнений, занимал сейчас первое место.

Мелльберг неохотно направился в сторону полицейского участка. На самом деле в обеденный перерыв за малышом должна была присмотреть Паула, чтобы дать возможность подруге Юханне отправится по своим делам. Но Пауле пришлось срочно выехать на дом к одной женщине, к которой собрался в гости бывший муж с целью «выбить из нее всю дурь», и Мелльберг тут же с готовностью вызвался погулять с Лео. А теперь ему так не хотелось возвращать малыша назад. Бертиль ужасно завидовал Пауле, которая скоро возьмет отпуск по уходу за ребенком. Он и сам с удовольствием сократил бы свое пребывание на работе, чтобы проводить больше времени с Лео. Кстати, неплохая идея — как начальник и руководитель он должен дать своим подчиненным возможность развиваться. Кроме того, маленькому Лео с самого начала нужен мужской образец для подражания. С двумя мамами и полным отсутствием папы следовало бы подумать о благе ребенка и дать ему возможность пообщаться с настоящим мужчиной. Например, с таким, как он — Мелльберг.

Придержав бедром тяжелую дверь участка, Бертиль втянул за собой коляску. Анника просияла, увидев их, а Мелльберг буквально раздулся от гордости.

— А, я смотрю, у вас была небольшая прогулка, — сказала Анника и поднялась, чтобы помочь Мелльбергу с коляской.

— Да, девочкам понадобилась моя помощь, — ответил Мелльберг и стал осторожно снимать с малыша верхнюю одежду. Анника с улыбкой наблюдала за ним. Кто сказал, что чудес не бывает?

— Ну пошли, малыш, посмотрим, здесь ли мамочка, — ласково проговорил Мелльберг и взял Лео на руки.

— Паула еще не вернулась, — сказала Анника, возвращаясь за свой стол.

— Ай-ай, как жаль! Значит, придется тебе еще некоторое время пообщаться с дедушкой, — с удовольствием произнес он и направился в сторону кухни, неся Лео на руках. Девочки сами это предложили, когда он пару месяцев назад переехал к Рите — называть его дедушкой Бертилем. И теперь он пользовался всяким удобным случаем, чтобы произнести это слово, привыкнуть к нему, насладиться им. Дедушка Бертиль.

* * *

Людвигу исполнилось тринадцать, и Сия изо всех сил старалась делать вид, что это самый обычный день рождения. Тринадцать лет. Столько лет прошло с того дня, когда она еще в роддоме со смехом отметила невероятное сходство между отцом и сыном. За все эти годы оно не исчезло, а даже усилилось. И вот теперь из-за этого сходства она в самые тяжелые минуты едва могла заставить себя поднять глаза на Людвига. Снова и снова увидеть эти карие глаза с чуть заметным зеленоватым оттенком, светлые волосы, которые уже в начале лета выгорали и становились почти белыми. И фигурой, и движениями Людвиг напоминал Магнуса. Высокий, жилистый, а его ладони, когда он клал их ей на плечи, были такими же, как у отца.

Дрожащими руками Сия пыталась вывести имя сына на торте. И это тоже роднило отца с сыном. Магнус мог в одиночку одолеть целый торт «Принцесса», и, что особенно несправедливо, это никак не сказывалось на его фигуре. Самой ей достаточно было посмотреть на булочку с корицей, чтобы сразу поправиться на полкило. Зато теперь она стала такой стройной, какой всегда мечтала быть. С исчезновением Магнуса она теряла килограмм за килограммом. Еда буквально не лезла в рот. А ком в животе, который не проходил с самого утра, когда она просыпалась, и до самого вечера, когда она укладывалась и забывалась тревожным сном, оставлял место лишь для крошечных порций. Впрочем, сейчас она менее всего заботилась о своей внешности — даже и не смотрела на себя в зеркало. Какое это имело значение, если Магнуса нет рядом?

Иногда она желала, чтобы он умер у нее на глазах. Чтобы его хватил инфаркт или переехала машина. Все, что угодно, лишь бы она знала, что случилось, и могла бы заниматься практическими делами, такими, как организация похорон, решением вопроса о наследстве и всем прочим, что обычно требуется, когда кто-то умирает. Тогда, возможно, боль обожгла бы ее нестерпимым жаром, но потом понемногу стихла, оставив лишь глухое чувство утраты вперемешку со светлыми воспоминаниями.

Ей же не осталось ничего, лишь огромная пустота. Он просто исчез, скорбь зависла в воздухе, и не было никакой возможности идти дальше. Работать она была не в состоянии и не представляла, сколько еще времени проведет на больничном.

Она посмотрела на торт. Из глазури получилось какое-то месиво. В тех неравномерных кучках, которые покрывали марципановую поверхность, ничего невозможно было прочесть, и это, казалось, отняло у нее последние силы. Она села прямо на пол, привалившись спиной к холодильнику, и слезы неудержимо потекли по щекам.

— Мама, не плачь!

Сия почувствовала ладонь на своем плече. Это была ладонь Магнуса. Нет, Людвига. Сия потрясла головой. Реальность ускользала от нее, и ей хотелось разжать руки, чтобы погрузиться в поджидающую ее темноту. Теплую, мягкую темноту, которая окружила бы ее навсегда, если бы она только позволила это. Сквозь слезы она увидела карие глаза и светлую челку сына и поняла, что не имеет права сдаваться.

— Торт! — всхлипнула она, пытаясь встать. Людвиг помог ей подняться, а затем ласково отобрал у нее тюбик с глазурью.

— Я сам все сделаю, мамочка. Пойди отдохни, я разберусь с тортом.

Он погладил ее по щеке — тринадцатилетний мальчик, но уже не ребенок. Он уже вошел в роль отца, стал Магнусом, ее опорой и защитой. Сия понимала, что не должна позволять ему брать на себя эту роль — он еще слишком мал. Но сейчас у нее не осталось сил ни на что, и она с благодарностью отдала ему лидерство.

Она вытерла глаза рукавом, а Людвиг тем временем достал большой нож и аккуратно соскоблил липкие комки с праздничного торта. Последнее, что увидела Сия, выходя из кухни, — как ее сын сосредоточенно выводил на торте букву Л — первую букву своего имени.

~~~

— Ты знаешь, что ты мой самый любимый мальчик? — сказала мама, осторожно расчесывая ему волосы.

В ответ — лишь кивок. Да, он это знал. С того самого дня, как они пришли и забрали его к себе, она раз за разом повторяла ему это, и он готов был слушать ее до бесконечности. Иногда он вспоминал о прошлом. О мрачных часах одиночества. Но стоило ему посмотреть на прекрасное существо, которое звалось его матерью, — и все отступало, развеивалось в прах. Казалось, ничего этого и не было никогда.

Он только что помылся, и мать закутала его в зеленый махровый халат с желтыми цветами.

— Хочешь мороженого, мой дорогой?

— Ты его слишком балуешь, — донесся от двери голос отца.

— А что плохого в том, что я его балую? — спросила мать.

Он еще плотнее закутался в махровый халат и натянул на голову капюшон, чтобы спрятаться от этого сурового тона и слов, которые эхом отдались в кафельной ванной. От той черноты, которая снова взбаламутилась в нем.

— Я просто хотел сказать, что ты оказываешь ему медвежью услугу, балуя его.

— Ты хочешь сказать, что я не знаю, как воспитывать нашего сына?

Глаза матери почернели, стали бездонными. Казалось, она хочет испепелить отца взглядом. И, как обычно, ее гнев заставил отца растаять. Когда она поднялась и шагнула к нему, он словно уменьшился. Сгорбился, сделался маленьким. Маленький серый отец.

— Ты наверняка знаешь лучше меня, — пробормотал он, повернулся и ушел, глядя в пол. Затем до них донесся звук надеваемых ботинок в прихожей, а потом закрылась входная дверь. Отец опять отправился на прогулку.

— Мы не будем обращать на него внимания, — шепнула мать ему в ухо, спрятанное под зеленым капюшоном. — Мы с тобой любим друг друга. Только ты и я.

Он прижался к ней, как маленький зверек, давая себя утешить.

— Только ты и я, — прошептал он.

~~~

— Нет! Не хочу!

Так кричала Майя, используя тем самым значительную часть своего небогатого словарного запаса, когда утром в пятницу Патрик предпринял отчаянную попытку передать ее на попечение воспитательницы Эвы. Дочь вцепилась в его брючину и выла, так что в конце концов ему пришлось отцеплять ее пальцы по одному. Сердце его разрывалось, когда ее уносили, а она тянула к нему ручки. Ее полный слез зов: «Па-а-па-а!!!» — отдавался у него в голове по пути к машине. Затем он долго сидел, держа ключ от зажигания в руках и глядя остановившимся взглядом сквозь лобовое стекло. Этот кошмар продолжался уже два месяца — Майя наверняка так реагирует на беременность Эрики.

Каждое утро ему приходилось принимать бой. Он сам предложил, что будет отводить дочку в садик. Эрике было слишком тяжело одевать и раздевать Майю, а уж о том, чтобы наклониться и помочь ей застегнуть сандалики, и речи быть не могло. Так что альтернативы все равно не существовало. Но как это все изматывало, тем более что концерт начинался задолго до прихода в детский сад. Еще дома, когда он начинал одевать ее, Майя цеплялась за его руки и упрямилась, и он со стыдом вынужден был признать, что пару раз хватал ее так грубо, что она начинала вопить на весь дом. После таких эпизодов он чувствовал себя самым никудышным отцом на свете.

Усталым жестом проведя рукой по глазам, Патрик глубоко вздохнул и завел машину. Но вместо того, чтобы направиться в сторону Танумсхеде, повинуясь случайному импульсу, свернул к виллам позади холма. Припарковав машину у дома Кельнеров, он нерешительным шагом приблизился к двери. Конечно, нужно было заранее предупредить о своем визите, но теперь он уже приехал на место. Подняв руку, Патрик постучал костяшками пальцев в белую дверь. На ней по-прежнему висел рождественский венок. Никто не собрался убрать его или заменить чем-нибудь другим.

Внутри дома не раздавалось ни звука, так что Патрик постучал еще раз. Может быть, никого нет дома? Но вот послышались шаги, и Сия открыла дверь. При виде его все ее тело сжалось, и он поспешно покачал головой.

— Нет-нет, у меня нет никаких вестей, — проговорил он, и оба понимали, что он имеет в виду.

Ее плечи опустились, она отступила на шаг, пропуская его в дом. Патрик снял ботинки и повесил куртку на единственный свободный крючок — все остальные были заняты подростковой одеждой.

— Я решил зайти и немного побеседовать, — сказал он и сразу почувствовал себя неуверенно. Как он изложит свои весьма смутные домыслы?

Сия кивнула и пошла в кухню, расположенную справа от прихожей. Патрик последовал за ней. Он уже не раз бывал в этом доме. В первые дни после исчезновения Магнуса они сидели на кухне за деревянным столом, раз за разом обсуждая все подробности. Задавали вопросы достаточно личного характера — однако все это перестало быть личным делом семьи в тот момент, когда Магнус Кельнер вышел из дверей своего дома, чтобы больше не вернуться.

Дом не изменился. Уютный и обычный, немного неубранный — везде виднелись следы пребывания подростков. Но в прошлый раз, когда они сидели тут, в воздухе витала надежда. Теперь же все было проникнуто безнадежностью. Даже фигура Сии.

— У меня есть немного торта. У Людвига вчера был день рождения, — проговорила Сия без всякого выражения, поднялась и достала из холодильника четверть торта «Принцесса». Патрик попытался возразить, но Сия уже начала ставить на стол блюдца и доставать ложки, и Патрик смирился с мыслью, что сегодня у него на завтрак будет торт.

— Сколько ему исполнилось? — спросил Патрик, отрезая самый тоненький кусочек торта.

— Тринадцать, — ответила Сия, и чуть заметная улыбка тронула ее губы, когда она положила себе маленький кусочек. Патрику хотелось бы заставить ее есть побольше, учитывая, насколько она исхудала в последние месяцы.

— Хороший возраст. Или не очень? — проговорил Патрик и почувствовал, насколько неестественно звучит его голос.

— Он так похож на отца, — проговорила Сия, и ее ложка зазвенела о блюдце. Отложив ложку, она взглянула на Патрика. — Так с чем ты пришел?

Он откашлялся.

— Вполне возможно, что это всего лишь пустые умозаключения, но ты ведь не раз просила нас сделать все возможное, так что извини, если я…

— Говори прямо, в чем дело, — прервала его Сия.

— У меня возникла одна мысль. Магнус общался с Кристианом Тюделем. Откуда они знали друг друга?

Сия бросила на него удивленный взгляд, но не задала встречного вопроса, а задумалась.

— Даже не знаю. Мне кажется, они познакомились вскоре после того, как Кристиан переехал сюда вместе с Санной. Она ведь родом отсюда. Это было лет семь назад. Да, так и есть, потому что вскоре Санна забеременела Мелькером, а ему сейчас пять.

— Так они познакомились через тебя и Санну?

— Нет, Санна ведь на десять лет моложе меня, так что мы с ней раньше не общались. Честно говоря, даже не помню, как это произошло. Помню только, как однажды Магнус предложил пригласить их к нам на ужин, и после этого мы довольно много общались. У нас с Санной не так много общего, но она очень милая, а Элин и Людвиг с удовольствием возятся с их мальчишками. И, уж во всяком случае, Кристиан мне нравится куда больше, чем другие дружки Магнуса.

— Кого ты имеешь в виду?

— Его друзей детства, Эрика Линда и Кеннета Бенгтссона. Я поддерживала отношения с ними и их женами только ради Магнуса. Мне кажется, они такие разные…

— А Магнус и Кристиан? Они были близкими друзьями?

Сия улыбнулась.

— Мне кажется, у Кристиана не может быть близких друзей. Он немного себе на уме и ни перед кем не раскрывается. Но с Магнусом он держался совсем по-другому. Мой муж всегда оказывал на людей такое действие. Все его любили. В его присутствии все как-то расслаблялись.

Она мучительно сглотнула, и Патрик заметил, что она впервые заговорила о муже в прошедшем времени — как будто его больше нет.

— Кстати, почему ты спрашиваешь о Кристиане? — встревоженно спросила Сия. — С ним ничего не случилось?

— Нет-нет, ничего серьезного.

— Я наслышана о том, что произошло на презентации его книги. Меня тоже пригласили, но мне показалось так странно идти туда одной, без Магнуса. Надеюсь, Кристиан не обиделся на меня за то, что я не пришла.

— Вряд ли он мог на тебя обидеться, — проговорил Патрик. — Зато складывается впечатление, что кто-то регулярно посылал ему письма угрожающего содержания, и это продолжается уже больше года. Возможно, я просто хватаюсь за последнюю соломинку, но я все же хотел спросить тебя, не получал ли Магнус чего-нибудь в этом духе. Они знали друг друга — возможно, где-то есть какая-то связь.

— Угрожающие письма? — переспросила Сия. — Неужели ты думаешь, что я могла не рассказать о таком? Зачем бы мне скрывать факты, которые могли бы помочь вам выяснить, что произошло с Магнусом?

Ее голос зазвучал громче и резче.

— Я совершенно уверен, что ты рассказала бы нам, если бы что-то знала, — поспешил заверить ее Патрик. — Но, может быть, Магнус ничего не говорил тебе, чтобы тебя не волновать?

— Тогда как я могла бы тебе об этом рассказать?

— Мой опыт подсказывает мне, что жены всегда все чувствуют, даже когда им ничего не рассказывают. Во всяком случае, моя жена точно видит меня насквозь.

Сия снова улыбнулась.

— Да, тут ты совершенно прав. Действительно, я заметила бы, если бы что-то тяготило Магнуса. Но он вел себя так же беззаботно, как всегда. Это был самый спокойный и надежный человек на свете, почти всегда пребывающий в хорошем настроении. Иногда меня это дико раздражало, и я даже пыталась его спровоцировать, когда у меня самой было плохое настроение. Но мне это ни разу не удалось. Магнус оставался верен себе. Если бы его что-то взволновало, он бы первым делом поговорил со мной, но даже если бы он вдруг решил этого не делать, я бы все равно заметила, что что-то не так. Он знал обо мне все, и я знала о нем все. У нас не было друг от друга тайн.

Голос ее звучал решительно, и Патрик понимал, что она говорит с большой убежденностью, однако это не развеяло его сомнения. Невозможно все знать о другом человеке — даже о том, с кем живешь и кого любишь.

Он посмотрел на нее.

— Прости, если моя просьба покажется тебе нескромной, но можно мне осмотреть дом? Хочу составить себе более точное представление о том, каким был Магнус.

Хотя они уже начали говорить о Магнусе так, словно его не было в живых, Патрик тут же пожалел о своей формулировке. Но Сия не стала комментировать его слова. Сделав жест в сторону двери, она сказала:

— Можешь смотреть сколько хочешь. Я хочу сказать — делайте все, что считаете нужным, задавайте любые вопросы, только бы вы разыскали его.

Резким движением она вытерла тыльной стороной ладони слезу, притаившуюся в уголке глаза.

Патрику показалось, что ей хотелось бы немного побыть одной, и он поднялся. Для начала он зашел в гостиную. Здесь все выглядело так же, как в тысячах других шведских домов. Большой синий диван от ИКЕА. Книжная полка «Билли» со встроенным освещением. Телевизор с плоским экраном на тумбочке из того же светлого дерева, что и журнальный столик. Безделушки, сувениры из поездок, фотографии детей в рамочках. Патрик приблизился к большой свадебной фотографии, висевшей над диваном. Это был не традиционный застывший портрет — Магнус во фраке лежал на боку в траве, подперев голову рукой, а ослепительно улыбающаяся Сия стояла позади него в свадебном платье с воланами и оборками, решительно поставив на Магнуса каблучок своей туфельки.

— Наши родители пришли в полный ужас, когда увидели эту фотографию, — произнесла у него за спиной Сия, и Патрик обернулся.

— Да, необычное фото, — пробормотал он и еще раз взглянул на снимок. После переезда во Фьельбаку Патрик несколько раз встречался с Магнусом, однако они лишь перебрасывались парой вежливых фраз. Теперь, разглядывая его открытое, радостное лицо, Патрик подумал, что такого человека действительно все должны любить.

— Можно мне подняться наверх? — спросил он. Сия, которая стояла, прислонившись к косяку, молча кивнула.

На лестнице тоже висели фотографии, и Патрик остановился, разглядывая их. Они свидетельствовали о богатой впечатлениями жизни, где семья занимала главное место. Невозможно было не заметить, что Магнус Кельнер очень гордится своими детьми. От одной фотографии внутри у Патрика все сжалось. Снимок был сделан где-то в отпуске — Магнус стоял, обнимая обеими руками Элин и Людвига. Он улыбался и смотрел в объектив таким счастливым взглядом, что Патрику стало больно это видеть. Он отвернулся и поднялся на второй этаж.

Первые две комнаты принадлежали детям. Комната Людвига поражала царившим в ней безукоризненным порядком. Никакой разбросанной на полу одежды, кровать застелена, письменные принадлежности на столе расставлены и разложены в идеальном порядке. Многое свидетельствовало о его спортивных интересах. На почетном месте над кроватью красовалась футболка шведской сборной с автографом Златана.[4] В остальном доминировали изображения футбольной команды «Гётеборг».

— Людвиг и Магнус часто ходили вместе на их матчи.

Патрик вздрогнул. Снова голос Сии застал его врасплох. По всей видимости, она обладала способностью передвигаться легко и бесшумно, потому что он совершенно не слышал ее шагов по лестнице.

— Большой любитель порядка, — проговорил он.

— Да, как его отец. У нас дома именно Магнус делал уборку. Я не такая аккуратная. Если ты заглянешь в другую комнату, то сразу поймешь, кто из детей уродился в меня.

Патрик открыл дверь в соседнюю комнату, несмотря на предупреждающую табличку, на которой красовалась надпись огромными буквами: «БЕЗ СТУКА НЕ ВХОДИТЬ!»

— Ой! — воскликнул он и отшатнулся.

— Да уж, «ой» — самое подходящее слово, — вздохнула Сия и скрестила руки на груди, словно стараясь сдержаться и не кинуться убирать развал. Ибо в комнате Элин царил чудовищный хаос. К тому же все здесь было розовое.

— Я надеялась, что с годами эта любовь к розовому цвету пройдет, но она, напротив, лишь усиливается. И от нежно-розового произошел переход к ядовито-розовому.

Патрик заморгал. Неужели через несколько лет и комната Майи будет выглядеть таким же образом? А что, если близнецы тоже окажутся девочками? Он просто захлебнется в розовом.

— У меня давно опустились руки. Прошу ее закрывать дверь в свою комнату, чтобы мне всего этого не видеть. Только иногда делаю выборочные проверки — чтобы, по крайней мере, не возникал запах разложившегося трупа.

Она сама вздрогнула, произнеся слово «труп», но тут же продолжала:

— Для Магнуса уже сама мысль о том, что творится в ее комнате, была невыносима. Но я уговорила оставить ее в покое. Я сама такая и понимаю, что словами тут ничего не добьешься. Сама я начала более-менее поддерживать порядок, когда стала жить отдельно от родителей. Думаю, и с Элин будет так же.

Она закрыла дверь и указала на комнату в конце коридора.

— Вон там наша спальня. Вещи Магнуса я не трогала.

Первое, что бросилось в глаза Патрику, — у Кельнеров было такое же постельное белье, как и у них с Эрикой. Белое в синюю клетку, купленное в ИКЕА. От этого ему почему-то стало совсем тяжело на душе. Он почувствовал себя уязвимым.

— Магнус спал на той половине, что ближе к окну.

Патрик подошел к дальней половине кровати. Он предпочел бы осмотреть спальню в одиночестве. Сейчас его не покидало чувство, что он вторгается в чужую жизнь, в чужое личное пространство, не предназначенное для посторонних глаз, и оно лишь усиливалось от того, что Сия стояла в дверях и наблюдала за ним. Он понятия не имел, что именно ищет. Просто у него была потребность приблизиться к Магнусу Кельнеру, увидеть в нем человека, а не только фотографию на стене в своем рабочем кабинете. Взгляд Сии по-прежнему буравил ему спину, и в конце концов он обернулся к ней.

— Не обижайся, пожалуйста, но можно я немного осмотрюсь здесь в одиночестве?

В душе он очень надеялся, что она поймет его.

— Конечно же, извини, — проговорила она и улыбнулась. — Понимаю, что мое присутствие за спиной тебе мешает. Я пойду вниз, займусь делами. Чувствуй себя совершенно свободно.

— Спасибо! — ответил Патрик и присел на край кровати.

Для начала он обследовал прикроватную тумбочку. Очки, пачка листов, которые оказались рукописью «Русалки», пустой стакан и упаковка «Алведона» — вот и все, что он увидел на ней. Выдвинув ящик, Патрик осторожно заглянул внутрь. Но и там не оказалось ничего достойного внимания. Книга в бумажной обложке — «Солнечная буря» Осы Ларссон, упаковка затычек для ушей и пакетик с ментоловыми конфетами.

Патрик поднялся и подошел к шкафу, который занимал собой всю торцевую стену комнаты. Он усмехнулся, когда открыл раздвижные двери и увидел еще одну иллюстрацию того, что Сия называла разным отношением к уборке. В той половине шкафа, которая была расположена ближе к окну, царил безукоризненный порядок. Все вещи лежали аккуратно свернутыми, носки, трусы, галстуки и ремни разложены по отдельным корзинкам. Выше висели наглаженные рубашки, джемпера и футболки. При виде футболок, развешенных на вешалках, у Патрика голова пошла кругом. Сам он имел обыкновение затолкать их в ящик комода, чтобы потом ворчать по поводу того, что они мятые, когда снова настает черед их надевать.

В этом смысле половина шкафа, принадлежавшая Сие, больше походила на его систему: здесь все было набросано вперемешку, как попало, словно кто-то лишь на минуту открыл двери, наспех побросал вещи внутрь и снова закрыл.

Закрыв раздвижные двери, он посмотрел на кровать. В том, что только одна половина была застелена, таилось нечто невыносимо горькое. Он задумался над тем, можно ли привыкнуть спать на двуспальной кровати, когда вторая половина пустует. Уже сама мысль о том, чтобы спать одному, без Эрики, казалась невозможной.

Когда он спустился в кухню, Сия убирала со стола посуду. Она бросила на него вопросительный взгляд, и он проговорил:

— Спасибо, что ты разрешила мне осмотреть дом. Не знаю, будет ли это иметь значение для следствия, но теперь я чуть больше знаю о Магнусе и о том, каким он был… какой он есть.

— В любом случае это имеет значение. Для меня.

Попрощавшись, он вышел на улицу. Остановился на крыльце и еще раз посмотрел на увядший венок, висевший на двери. После секундного колебания он снял его с гвоздя. Магнус, большой любитель порядка, вне всяких сомнений убрал бы его.

* * *

Дети вопили невыносимо громко. Звук отдавался эхом в стенах кухни, и Кристиану казалось, что голова у него сейчас лопнет. Он не спал несколько ночей. Мысли бесконечно роились в голове, и только он отбрасывал одну, как появлялась другая.

У него даже возникала мысль отправиться в свою каморку в рыбацкой хижине и сесть писать. Но в тишине и мраке ночи тени прошлого разгулялись бы еще сильнее, и никакие словесные формулировки не заставили бы их замолчать. Поэтому он оставался неподвижно лежать в постели, глядя в потолок, в то время как безнадежность подступала со всех сторон.

— Ну-ка прекратите! — прикрикнула Санна, разнимая мальчишек, дерущихся из-за пакета какао, который оказался слишком близко к ним. Затем она повернулась к Кристиану, который сидел, глядя в одну точку, так и не притронувшись ни к бутерброду, ни к кофе.

— Было бы очень мило, если бы ты тоже поучаствовал.

— Я очень плохо спал, — проговорил он и отпил глоток остывшего кофе. Поморщился, встал, вылил его в раковину и налил себе нового, добавив в него немного молока.

— Понимаю, что у тебя сейчас много дел, и ты как никто знаешь, что я поддерживала тебя все то время, пока ты работал над книгой. Но даже и моему терпению может наступить предел.

Санна отобрала ложку у Нильса как раз в тот момент, когда тот намеревался ударить ею по лбу старшего брата, и бросила ее в мойку. Затем вздохнула, словно собираясь с силами, готовясь дать волю всему, что так долго копилось на душе. Кристиану более всего хотелось сейчас нажать на «паузу», чтобы отложить этот разговор, на который у него не было сил.

— Я не говорила ни слова, когда ты шел с работы прямо в свою писательскую хижину и сидел весь вечер за письменным столом. Я забирала детей из садика, готовила ужин, кормила их, прибиралась, чистила с ними зубы, читала им сказку и укладывала их спать. Все это я делала день за днем, не жалуясь, в то время как ты мог преспокойно посвятить себя своему бесценному творчеству!

В последних словах слышался сарказм, которого он никогда раньше у нее не замечал. Кристиан закрыл глаза, пытаясь отвлечься от тех слов, которые она бросала ему в лицо. Но она неумолимо продолжала:

— И я безумно рада, что все идет так хорошо. Что книгу издали и что тебе прочат большое будущее. Все это очень здорово, и ты заслужил каждую минуту славы. Но как же я? Какое место в твоем успехе отведено мне? Меня никто не похвалит, никто не посмотрит на меня и не скажет: «Черт подери, Санна, какая же ты молодец! Как повезло Кристиану, что у него есть ты». И ты сам никогда мне такого не говоришь. Ты считаешь совершенно естественным, что я буду вкалывать, делать всю работу по дому, заниматься детьми, в то время как ты будешь заниматься тем, что «велит тебе долг».

Она взмахнула руками в воздухе, цитируя его слова.

— Естественно, я все это делаю. Я готова и дальше тащить весь воз. Ты знаешь, что я люблю возиться с детьми, но мне тем не менее иногда бывает тяжело. И мне всего лишь хотелось бы услышать от тебя хоть слово благодарности. Неужели я требую слишком многого?

— Санна, не при детях, — пробормотал Кристиан, но тут же почувствовал неуместность этих слов.

— Конечно же, у тебя всегда есть отговорки, почему ты не хочешь со мной разговаривать, не воспринимаешь меня всерьез! Либо ты устал, либо у тебя нет времени, потому что ты должен дописать книгу, либо ты не желаешь разговаривать при детях, либо у тебя найдется еще тысяча причин!

Мальчики сидели притихшие, испуганно переводя глаза с него на Санну, и Кристиан почувствовал, как на место усталости пришел гнев.

Эту черту в поведении Санны он терпеть не мог, и они не раз с ней об этом говорили. Его раздражало, что она втягивала в их конфликты детей. Он понимал, что жена хочет сделать детей своими союзниками в том противостоянии, которое становилось все очевиднее. Но что он мог сделать? Все противоречия объяснялись тем, что он не любит Санну и никогда не любил ее. И она прекрасно это знала, хотя и не решалась признаться в этом даже себе самой. Отчасти он и выбрал ее потому, что она была не тем человеком, которого он мог бы полюбить. Во всяком случае, полюбить так, как…

Он ударил кулаком по столу, и Санна с детьми буквально подпрыгнули от неожиданности. От удара в руке возникла острая боль — как раз то, чего ему и хотелось. Боль отогнала все, о чем он не разрешал себе думать, и Кристиан почувствовал, что ситуация снова под контролем.

— Сейчас не время и не место спорить, — сказал он сухо, избегая смотреть в глаза Санне. Чувствуя спиной ее взгляд, пошел в коридор, надел куртку и ботинки и вышел на улицу. Последнее, что он услышал, захлопывая за собой дверь, — как Санна объясняла детям, что их папа полный идиот.

* * *

Более всего ее утомляла скука. Необходимость заполнять часы, пока дочери в школе, сколь-нибудь осмысленными занятиями. Дела находились всегда: чтобы жизнь Эрика текла ровно, без сучка и без задоринки, приходилось немало потрудиться. В шкафу всегда должны были висеть свежевыстиранные, отутюженные рубашки, приемы для деловых партнеров необходимо было спланировать и провести по высшему разряду, а в доме все должно было блистать чистотой. Правда, у них была нанятая уборщица, которая приходила раз в неделю, но и между ее появлениями постоянно приходилось поддерживать порядок. Миллионы мелочей, которые должны были вовремя оказываться под рукой самым естественным образом, словно за этим и не стояла изрядная доля ее труда. Проблема заключалась лишь в том, что от такой жизни она готова была лезть на стенку. Ей нравилось сидеть дома, пока девочки были маленькие. Она любила возиться с малышами, даже подгузники меняла с удовольствием, чему Эрик не посвятил и секунды своего ценнейшего времени. Но ее все это не волновало, ибо тогда она ощущала себя нужной. Все было исполнено смысла. Именно она являлась центром их вселенной, она вставала по утрам раньше всех и зажигала для них солнце.

Теперь это чудесное время давно миновало. Дочери учились в старших классах, проводили большую часть времени с друзьями или в кружках, а на мать все больше смотрели как на обслуживающий персонал. Как и их отец. К своему глубочайшему разочарованию, она наблюдала, какими избалованными становятся дочери. Компенсируя свое неучастие в их жизни, Эрик вместо этого покупал им все, на что бы они ни указали пальцем, а его презрение к ней постепенно передавалось и им.

Луиза провела рукой по столешнице в кухне. Итальянский мрамор, привезенный по спецзаказу. Эрик сам выбрал его во время одной из своих командировок. Ей мрамор не нравился. Слишком холодный и твердый. Будь у нее возможность выбирать, она предпочла бы дерево, например, темный дуб. Она открыла одну из безукоризненно ровных, блестящих дверей кухонного шкафа. Опять холод, вкус без чувства. К своей рабочей поверхности из темного дуба она выбрала бы белые фасады в деревенском стиле, окрашенные вручную, чтобы следы кисточки виднелись на поверхности, придавая ей жизнь и колорит.

Ладонь Луизы потянулась к большому бокалу для вина. Свадебный подарок родителей Эрика. Разумеется, ручной работы. Прямо за свадебным ужином она выслушала длинную лекцию матери Эрика о маленькой, но эксклюзивной стеклодувной мастерской в Дании, где им сделали эти бокалы по особому заказу.

Что-то в ней встрепенулось, и пальцы сами собой разжались. Бокал разбился на тысячи осколков от удара о черную каменную плитку. Плитка, разумеется, тоже была итальянская. В этом, как и во многом другом, Эрик походил на своих родителей — отечественное его не устраивало. Чем больший путь проделала вещь, тем лучше. Конечно, если она приехала не из Тайваня. Луиза усмехнулась, переступила через осколки стекла и взяла новый бокал, направляясь к картонной упаковке с вином, стоявшей возле мойки. Эрик только фыркал, видя вино в «тетрапаке». Его интересовали только бутылки вина стоимостью в несколько сотен крон. Ему бы и в голову не пришло осквернять свои вкусовые рецепторы вином ценой по двести крон за пять литров. Иногда она втихомолку подливала в его бокал свое вино вместо тех роскошных французских или южноафриканских, которые распивались под длинные рассуждения об их превосходных качествах. Видимо, ее дешевое вино обладало теми же качествами, ибо он ни разу не заметил подмены.

Именно такие мелкие мстительные проделки позволяли ей выносить свое положение, не расстраиваться по поводу того, что он настраивает против нее дочерей и трахается с ее парикмахершей.

Луиза подставила бокал под краник, наполнила его до краев и чокнулась с собственным отражением в полированной стальной дверце холодильника.

* * *

Мысль о письмах не оставляла Эрику. В тревоге она бродила туда-сюда по дому, но в конце концов ей пришлось присесть за кухонный стол, когда ноющая боль в крестце стала невыносимой. Взяв блокнот и ручку, она поспешно записала то, что ей запомнилось из писем, которые она видела дома у Кристиана. У нее была отличная память на тексты, так что ей, скорее всего, удалось восстановить все письма почти дословно.

Снова и снова перечитывая свои записи, она чувствовала, что с каждым разом короткие строчки кажутся ей все более и более угрожающими. У кого могли быть причины так ненавидеть Кристиана? Эрика только покачала головой. Невозможно было определить, кто написал письма — женщина или мужчина. Но что-то в их тоне, в строении фразы и выборе выражений наводило на мысль, что за ними стоит женщина. Это была женская ненависть, не мужская.

Поколебавшись, она потянулась к телефону, но потом отдернула руку. Вероятно, это глупая затея. Но прочтя слова в блокноте еще раз, она все же схватила мобильник и набрала номер, который знала наизусть, — Габи.

Директор издательства ответила после первого же сигнала.

— Привет, это Эрика.

— Эрика! — И без того резкий голос Габи поднялся еще на октаву, так что Эрике пришлось держать телефон на расстоянии от уха. — Как дела, дорогая? Детки еще не собрались выбраться на свет божий? Ты же знаешь, близнецы обычно рождаются раньше!

Казалось, Габи разговаривает на бегу.

— Нет, пока никаких предвестников, — ответила Эрика, стараясь сдержать раздражение. Она не понимала, почему все, как сговорившись, без конца повторяют ей, что близнецы обычно родятся раньше срока. В любом случае она сама это скоро узнает. — Я звоню по поводу Кристиана.

— Да-да, как у него дела? — спросила Габи. — Я пыталась дозвониться до него, но его милашка жена отвечает, что его нет дома, во что я ни капли не верю. Ужасно, когда он вот так взял и рухнул в обморок. Завтра утром у него первая встреча с читателями с раздачей автографов, и мы должны как можно скорее знать, нужно ли ее отменять, что, конечно, было бы крайне нежелательно.

— Я встречалась с ним, и он вполне в состоянии завтра подписывать книги. По этому поводу ты можешь не волноваться, — проговорила Эрика и сделала паузу, готовясь перейти к главной теме. Сделав глубокий вдох, насколько позволял ее сильно сокращенный объем легких, она продолжала: — Я хотела спросить тебя об одном деле.

— Пожалуйста, спрашивай.

— В издательство не приходило ничего такого, что касалось бы Кристиана?

— Что ты имеешь в виду?

— Меня интересует, не приходили ли письма или сообщения по электронной почте для Кристиана или по поводу него. Угрожающего содержания.

— Письма с угрозами?

Эрика все больше чувствовала себя как ребенок, нажаловавшийся учительнице на одноклассника, но отступать было уже поздно.

— Дело в том, что в течение последних полутора лет Кристиан получал письма с угрозами — примерно с тех пор, как начал работать над книгой. И я вижу, что его это сильно беспокоит, хотя он и не желает в этом признаваться. Я подумала, что и в издательство могли прислать что-нибудь в этом духе.

— Боже мой, да что ты такое говоришь? Нет, нам ничего такого не приходило. А там написано, от кого они? Кристиан знает, кто их написал?

— Они анонимные, и мне показалось, что Кристиан не догадывается, от кого они. Но ты знаешь его — не факт, что он рассказал бы, даже если бы знал. Если бы не Санна, я бы вообще ничего не узнала. Его обморок на вчерашнем приеме связан с тем, что открытка на букете была от того же человека, который посылал ему письма.

— Просто безумие какое-то! Это как-то связано с книгой?

— Этот вопрос я задала самому Кристиану. Но он решительно заявляет, что никто не может чувствовать себя задетым тем, что написано в книге.

— Да уж, все это просто ужасно. Позвони мне, если выяснишь что-нибудь еще, хорошо?

— Постараюсь, — ответила Эрика. — И, пожалуйста, не говори Кристиану, что я тебе об этом рассказала.

— Разумеется, не скажу. Все это останется между нами. Буду строго следить за корреспонденцией, которая касается Кристиана. Сейчас, когда книга появится в продаже, письма пойдут.

— Приятно, что он получил такие отзывы критиков, — проговорила Эрика, чтобы сменить тему.

— Это просто потрясающе! — воскликнула Габи с энтузиазмом, так что Эрике снова пришлось держать трубку на расстоянии. — Я уже слышала краем уха разговоры, что его собираются выдвинуть на соискание премии Августа Стриндберга. Не говоря уже о том, что десять тысяч экземпляров уже отправились в магазины.

— Невероятно, — пробормотала Эрика, и ее сердце переполнилось гордостью. Она как никто знала, сколько труда вложил Кристиан в эту рукопись, и ее безгранично радовало, что усилия оказались небесплодными.

— Согласна, моя дорогая, — прощебетала Габи. — Прости, не могу больше говорить, мне нужно сделать пару срочных звонков.

Что-то в последней реплике Габи испортило Эрике настроение. Наверное, следовало сначала подумать, прежде чем звонить главе издательства. Подумать, успокоиться. Словно в подтверждение этой мысли, один из близнецов сильно пнул ее под ребра.

* * *

Это было такое странное чувство — счастье. Поначалу Анна долго привыкала к нему и не сразу научилась жить с ним. Но это было так давно, что теперь уже и не скажешь, было ли это на самом деле.

— Дай сюда! — крикнула Белинда и кинулась вслед за Лисен, младшей дочерью Дана, которая с визгом спряталась за Анной, сжимая в руке зубную щетку старшей сестры. — Я не разрешаю брать мои вещи! Дай сюда!

— Анна! — Голос Лисен звучал умоляюще, но Анна вытащила ее из-за спины и поставила перед собой.

— Если ты взяла зубную щетку Белинды без разрешения, то немедленно верни.

— Вот так тебе! — воскликнула Белинда.

Анна бросила на нее строгий взгляд.

— А тебе, Белинда, совершенно необязательно гонять сестру по всему дому!

Белинда пожала плечами:

— Кто берет мои вещи, пусть пеняет сам на себя.

— Вот скоро родится братик, — сказала Лисен, — он все твои вещи раздерет!

— Я все равно скоро буду жить отдельно, так что портить он будет твои вещи! — ответила Белинда и высунула язык.

— Послушай, тебе сколько лет — восемнадцать или пять? — проговорила Анна, не в силах сдержать улыбку. — Почему вы так уверены, что будет мальчик?

— Мама говорит, что когда у тетеньки становится такая большая попа, как у тебя, — значит, будет мальчик.

— Цыц! — прикрикнула Белинда, сверкнув глазами на Лисен, которая не совсем поняла, что именно сказала не так. — Извини, — добавила она, обращаясь к Анне.

— Да ничего страшного, — проговорила Анна, улыбаясь, но в глубине души все же почувствовала себя задетой.

Стало быть, бывшая жена Дана считает, что у нее толстая задница. Однако даже такие комментарии, которые, впрочем, не лишены были доли истины, не могли испортить ей настроение. Она, без всяких преувеличений, побывала на самом дне, и дети — вместе с ней. Несмотря на все, что им довелось пережить, Эмма и Адриан стали спокойными и уравновешенными ребятами. Иногда ей с трудом верилось, что все это не сон.

~~~

— Ты обещаешь хорошо вести себя при гостях? — спросила мать, глядя на него серьезным взглядом.

Он кивнул. Никогда в жизни ему не пришло бы в голову вести себя плохо — так чтобы матери стало за него стыдно. Единственное, чего бы ему хотелось, — всегда и во всем угождать ей, чтобы она продолжала любить его.

Зазвенел дверной звонок, и мать резко поднялась.

— Они пришли!

В ее голосе ему послышалось радостное возбуждение — новый оттенок, встревоживший его. Иногда мать преображалась до неузнаваемости после этого мелодичного звука, который сейчас отдавался вибрацией в стенах ее спальни. Но ведь необязательно, чтобы и в этот раз все было именно так.

— Давайте повешу ваше пальто, — донесся из холла голос отца, сопровождаемый неразборчивым бормотанием гостей.

— Иди к ним, я сейчас приду.

Мать махнула ему рукой, и он ощутил запах ее духов. Она присела на пуфик перед туалетным столиком и еще раз проверила, в порядке ли прическа и макияж, с удовольствием разглядывая свое отражение в зеркале. Он замер на пороге, с восторгом глядя на нее. Когда их глаза встретились в зеркале, между ее бровей пролегла недовольная морщинка.

— Разве я не сказала тебе, чтобы ты спускался вниз? — спросила она строго, и он почувствовал, как чернота на мгновение снова сжала его в своих объятиях.

Смущенно опустив голову, он стал спускаться в холл, откуда доносилось гудение голосов. Матери не придется за него краснеть.

~~~

При каждом вздохе горло обжигало холодным воздухом. Он обожал это чувство. Все считали, что только сумасшедший может совершать пробежки зимой. Но он предпочитал тренироваться зимой, чем летом в гудящий зной. А в выходные, как сегодня, он пользовался случаем, чтобы пробежать лишний круг.

Кеннет бросил взгляд на свои часы. В них имелись все функции, необходимые для успешной тренировки: измеритель пульса, шагомер, даже память на результаты предыдущей пробежки.

Сейчас его целью было пробежать Стокгольмский марафон. Он уже участвовал в нем дважды, так же как и в Копенгагенском марафоне. Двадцать лет он регулярно бегал, и если бы его спросили, как он хочет умереть, он предпочел бы через двадцать-тридцать лет упасть прямо на бегу. То чувство, которое его охватывало, когда он бежал, когда ноги несли его вперед, отбивая четкий ритм, постепенно сливающийся с биением сердца, — это чувство невозможно было сравнить ни с чем. Даже усталость, тяжесть в ногах, когда выделялась молочная кислота, стала привычной вещью, от которой он с годами научился получать удовольствие. Когда он бежал, то чувствовал, что живет. Лучше он и не мог бы это объяснить.

Приближаясь к дому, он замедлил темп. Прямо перед своим крыльцом некоторое время совершал бег на месте, затем, взявшись за перила, сделал растяжку. Воздух вырывался изо рта белым облаком, и он чувствовал себя чистым и сильным, пробежав в быстром темпе двадцать километров.

— Это ты, Кеннет? — донесся голос Лисбет из гостевой комнаты, когда он хлопнул входной дверью.

— Да, это я, моя дорогая. Я сейчас быстренько приму душ и приду к тебе.

Повернув кран горячей воды до предела, он встал под жесткие струи. Этот момент был, пожалуй, самым приятным. Он испытывал такое блаженство, что только усилием воли мог заставить себя выйти из-под душа. Вылезая из душевой кабины, он поежился. По сравнению с атмосферой там, внутри, в ванной было холодно, как на Северном полюсе.

— Ты принесешь мне газету?

— Конечно, моя дорогая!

Джинсы, футболка и джемпер — и он готов. Засунув ноги в кроксы, купленные летом, он побежал к почтовому ящику, висевшему на заборе. Вынимая газету, заметил письмо, прилипшее к ее сгибу. Должно быть, не заметил его вчера. Когда он прочел свои имя, написанное черными чернилами, в животе у него все сжалось. Только не это!

Войдя в дом, он тут же вскрыл конверт и прочел письмо, стоя в холле. Текст был краткий и странный.

Кеннет перевернул карточку, чтобы посмотреть, нет ли там еще чего-нибудь. Но нет, ничего. Только две загадочные строчки.

— Ты чего так долго, Кеннет?

Он поспешно спрятал письмо.

— Мне тут надо было кое-что проверить. Уже иду!

Держа в руках газету, он направился к двери ее комнаты. Белая карточка, исписанная причудливым почерком, жгла задний карман брюк.

* * *

Это уже стало дурной привычкой — почти зависимостью. Она не могла обходиться без того чувства восторга, которое охватывало ее, когда она читала его почту, рылась у него в карманах, скрупулезно проверяла его счета. Каждый раз, не обнаружив ничего предосудительного, она буквально расслаблялась всем телом. Но этого хватало ненадолго. Вскоре ее снова охватывала тревога, напряжение нарастало, и в конце концов все ее рациональные аргументы, что так нельзя, что надо сдерживаться, рушились. И она снова садилась за компьютер. Вводила адрес и пароль от его почтового ящика, который давно раскусила. У него везде был один пароль — дата рождения, чтобы легко было запоминать.

На самом деле у нее не было никаких оснований для подозрений, которые жгли ей грудь, царапали ее изнутри, так что временами ей буквально хотелось кричать. Кристиан никогда не давал ей никакого повода. За все эти годы постоянных проверок она ни разу не обнаружила ничего странного. Казалось, он ясен, как открытая книга, но это было не так. Иногда у нее возникало чувство, что он находится где-то совсем в другом месте, в другом мире, куда она не имеет допуска. И почему муж так мало рассказывал о себе? Сказал, что его родители давно умерли, и ей ни разу не довелось встречаться хоть с кем-нибудь из его родственников, которые у него все же должны быть. Друзей детства у него тоже не было, и никакие старые знакомые никогда не проявлялись. Создавалось впечатление, что он начал существовать в тот самый миг, когда познакомился с ней и переехал во Фьельбаку. Она даже не видела никогда квартиру в Гётеборге, где он тогда жил — Кристиан нанял фургон и поехал туда один, чтобы привезти свои немногочисленные пожитки.

Санна пробежала глазами новые сообщения в папке «Входящие». Несколько писем от издательства, несколько газет, которые хотели взять у него интервью, общая рассылка от муниципалитета касательно его работы в библиотеке. Ничего особенного.

Как всегда, на душе у нее было светло и легко, когда она вышла из его почтовой программы. Прежде чем отключить компьютер, она по привычке проверила список последних посещенных сайтов, но и там не обнаружилось ничего необычного. Кристиан заходил на сайт «Экспрессен» и «Афтонбладет»,[5] на сайт издательства, да еще искал новое детское автокресло в интернет-магазине.

Но что все-таки за странная история с письмами? Он упрямо повторял, что понятия не имеет, кто стоит за этими загадочными строчками. Однако что-то в его тоне противоречило словам. Санна не могла точно сказать, что именно, и это доводило ее до полного отчаяния. Что он скрывает? Кто посылает ему эти письма? Может быть, они от любовницы? От бывшей любовницы?

Она сжала кулаки, потом разжала их и заставила себя дышать спокойно. Краткое ощущение облегчения ускользнуло, и она напрасно внушала себе, что все в порядке. Уверенность. Вот и все, что ей нужно. Она хотела знать, что Кристиан любит ее.

Но в глубине души она осознавала, что на самом деле он никогда ей не принадлежал. Кристиан всегда искал что-то другое, кого-то другого — все годы их совместной жизни. Она знала, что он никогда не любил ее. Во всяком случае, по-настоящему. И в один прекрасный день он найдет то, что искал, — ту, которую он на самом деле полюбит, а она останется одна.

Санна обхватила себя обеими руками. Затем встала со стула. Вчера почта принесла очередную распечатку от мобильного оператора Кристиана. Ее проверка займет некоторое время.

* * *

Эрика бесцельно бродила по дому. От этого бесконечного ожидания она уже готова была лезть на стену. Последняя книга готова, затевать новый проект сейчас не было сил. А заниматься домашними делами она могла лишь недолго — спина и суставы тут же начинали болеть. Так что ей оставалось лишь читать или смотреть телевизор. Или заниматься тем, чем она занималась сейчас, — бродить по дому в состоянии совершенной потерянности. Но сегодня, по крайней мере, суббота, и Патрик дома. Он увел Майю на прогулку, чтобы она подышала воздухом. Эрика считала минуты до их возвращения.

Звонок во входную дверь заставил ее сердце подпрыгнуть в груди от неожиданности. Прежде чем она успела открыть, дверь распахнулась, и в холл ввалилась Анна.

— Ну что, ты тоже сходишь с ума от всего этого кошмара? — спросила она и скинула куртку и шарф.

— Еще бы! — воскликнула Эрика и почувствовала, как настроение у нее сразу улучшилось.

Они прошли в кухню, и Анна кинула на стол пакет, запотевший изнутри.

— Свеженькие булочки. Белинда сама испекла.

— Белинда сама испекла? — переспросила Эрика, пытаясь представить себе старшую падчерицу Анны в переднике, раскатывающую тесто руками с черным маникюром.

— Она влюблена, — проговорила Анна, словно это все объясняло. Наверное, отчасти так оно и было.

— Да? Что-то не припомню, чтобы этот побочный эффект влюбленности когда-либо сказывался на мне, — проговорила Эрика, выкладывая булочки на блюдо.

— Судя по всему, он сказал ей вчера, что любит хозяйственных девушек, — усмехнулась Анна, поднимая одну бровь и со значением глядя на Эрику.

— Да что ты говоришь? Как он посмел?

Анна расхохоталась и потянулась за очередной булочкой.

— Спокойствие, только спокойствие! Тебе не придется отправляться к нему домой и перевоспитывать. Я видела этого парня — будь уверена, через неделю Белинда не захочет его видеть и вернется к своим мальчикам, которые одеты во все черное, играют в скандальных группах и совершенно не интересуются, хозяйственная она или нет.

— Будем надеяться, что так и будет. Однако булочки получились отменные, — проговорила Эрика, откусывая кусочек, и невольно зажмурилась от удовольствия. Свежеиспеченные булочки служили для нее источником почти неземного наслаждения.

— Да уж, при таких габаритах, как у нас с тобой, можно, во всяком случае, смело лопать булочки, — сказала Анна и взяла вторую.

— Да, но потом за это придется расплачиваться, — ответила Эрика, но не могла не последовать примеру сестры и тоже взяла вторую. У Белинды выявился редкостный талант.

— С близнецами ты все это быстренько растрясешь, — рассмеялась Анна.

— Ты наверняка права, — проговорила Эрика и задумалась о своем.

Кажется, сестра почувствовала, о чем она думает.

— Все будет отлично. К тому же на этот раз ты не одна, у тебя будет такая прекрасная компания! Мы с тобой поставим два кресла перед телевизором, будем сидеть рядышком и кормить наших младенцев.

— И по очереди звонить и заказывать еду с доставкой на дом к приходу наших дорогих мужей.

— Вот видишь! Все будет просто супер, — Анна со стоном откинулась на стуле и облизала пальцы. — Все, я наелась.

Положив отекшие ноги на стул, стоявший рядом, она сложила руки на животе и спросила:

— Ну что, ты поговорила с Кристианом?

— Да, я была у него в четверг.

Эрика последовала примеру Анны и тоже положила ноги на стул. Одинокая булочка, оставшаяся на блюде, буквально умоляла, чтобы ее съели, и после небольшой внутренней борьбы Эрика потянулась и взяла ее.

— Так что же все-таки случилось?

На мгновение Эрика заколебалась, однако она не привыкла скрывать что-либо от сестры и в конце концов рассказала ей обо всех письмах со зловещим содержанием.

— Боже, какой ужас! — воскликнула Анна и покачала головой. — И еще очень странно, что они начали приходить до того, как книга вышла в свет. Логичнее было бы, если бы они начали приходить сейчас, когда о Кристиане стала появляться информация в прессе. Я имею в виду — ему пишет человек, который явно не в себе.

— Да, похоже на то. Между тем Кристиан не желает относиться к этому всерьез. Во всяком случае, так он говорит. Зато я заметила, что Санна всерьез обеспокоена.

— Ничего удивительного, — сказала Анна и стала собирать пальцем крупинки сахара, оставшиеся на блюде.

— Во всяком случае, сегодня он будет раздавать автографы, — проговорила Эрика, и в ее голосе прозвучала гордость. Она во многом чувствовала себя причастной к успеху Кристиана и к тому же заново переживала вместе с ним свой писательский дебют. Ей вспомнилось, как она подписывала свои первые книги. Это было ни с чем не сравнимое чувство.

— Ух ты, здорово! А где он будет раздавать автографы?

— Сначала в книжном магазинчике «Книги и канцелярия», а затем в «Букиа» в Уддевалле.

— Надеюсь, народ повалит. Жаль будет, если ему придется сидеть там в одиночестве.

Эрика сморщилась, вспоминая свою первую автограф-сессию в книжном магазине в Стокгольме. Целый час она просидела, изо всех стараясь делать веселое лицо, в то время как люди проходили мимо, не обращая на нее никакого внимания.

— О нем так много писали в газетах, что кто-нибудь наверняка придет. По крайней мере, из любопытства, — ответила она, от души надеясь, что так и будет.

— И какое счастье, что газеты пока не разнюхали про всю эту историю с угрозами, — проговорила Анна.

— Да уж, повезло, — кивнула Эрика и заговорила о другом. Однако чувство смутной тревоги не покидало ее.

~~~

Они собирались поехать в отпуск, и он не мог дождаться этого дня. Он не понимал до конца, что это значит, но слово звучало так многообещающе — «отпуск». И они поедут в вагончике-прицепе, который стоит на участке.

Ему никогда не разрешалось туда заходить. Несколько раз он пытался заглянуть внутрь через окно, завешанное коричневыми шторами, но ему ничего не удавалось разглядеть, а дверь всегда была на замке. Теперь же мать затеяла уборку. Дверь прицепа стояла нараспашку, чтобы «хорошенько проветрить», как сказала мать, и множество подушек отправилось прямиком в стиральную машину, чтобы отстирался затхлый зимний запах.

Все представлялось каким-то сказочным приключением. Его волновало, разрешат ли ему сидеть в прицепе, пока они едут — в маленьком движущемся домике, летящем навстречу новому и неизведанному. Но спросить об этом он не решался. В последнее время у матери было непонятное настроение. Жесткие ноты в ее голосе звучали все отчетливее, отец все чаще уходил на прогулки или сидел, спрятавшись за газетой.

Иногда он замечал, что она смотрит на него каким-то странным взглядом. В ее глазах появилось какое-то новое выражение, которое пугало его и отбрасывало назад в ту темноту, которую он оставил позади.

— Ну что, ты так и будешь стоять и пялиться или все-таки собираешься мне помочь? — спросила мать, упершись руками в бока.

Он вздрогнул от суровых ноток в ее голосе и поспешно подбежал к ней.

— Возьми вот это и отнеси в прачечную, — сказала она и швырнула ему несколько дурно пахнущих одеял с такой силой, что он едва устоял на ногах.

— Да, мамочка, — пробормотал он и кинулся выполнять ее поручение.

Если бы он только знал, в чем провинился! Ведь он во всем слушался мать. Никогда не противоречил ей, хорошо себя вел и не оставлял за собой грязи. И все равно иногда казалось, что она его просто видеть не может.

Он пытался поговорить об этом с отцом. Собрался с духом в одну из тех редких минут, когда они оказались вдвоем, и спросил: почему мать его больше не любит? Отец на мгновение отложил газету и коротко ответил, что все это глупости и что он больше не желает об этом слышать. Мать очень расстроилась бы, если бы услышала его слова. Он должен быть благодарен, что обрел такую мать.

Больше он не задавал вопросов. Менее всего ему хотелось расстраивать маму. Он мечтал только о том, чтобы она была весела и снова гладила его по волосам, называя своим любимым мальчиком. Вот и все, что ему было нужно.

Положив одеяла рядом со стиральной машиной, он усилием воли отогнал от себя все тяжелое и мрачное. Они поедут в отпуск. На машине с вагончиком-прицепом.

~~~

Кристиан сидел и постукивал ручкой по маленькому столику, выставленному в помещении магазина. Рядом с ним лежала пачка свежеотпечатанных книг. Он по-прежнему не мог оторвать от них взгляда, так это было невероятно — видеть свое имя на обложке книги. Настоящей книги.

Правда, толпа до сих пор не собралась, и он подозревал, что наплыва страждущих не будет. Народ собирается только на Гийу или Марклунд.[6] Сам он был вполне доволен уже тем, что его попросили поставить свой автограф на пяти экземплярах «Русалки».

Однако он чувствовал себя достаточно потерянным. Люди проходили мимо, бросали на него любопытные взгляды, но не останавливались. Он не знал, как себя вести — здороваться, когда они смотрели на него, или делать вид, что занят своими делами.

На помощь ему пришла Гуннель, владелица книжного магазина. Подойдя к нему, она кивнула на стопку книг.

— Послушай, не мог бы ты подписать несколько экземпляров для магазина? Хорошо было бы иметь несколько штук с твоими автографами, чтобы продать их потом.

— Конечно. Сколько? — спросил Кристиан, радуясь тому, что для него нашлось занятие.

— Ну, штук десять, — ответила Гуннель и поправила несколько книг, торчавших из стопки.

— Без проблем.

— Мы распространили информацию, — сказала Гуннель.

— Не сомневаюсь, — проговорил Кристиан и улыбнулся. Он понимал, что хозяйка боится, как бы он не подумал, что отсутствие поклонников — результат недоработки магазина. — Мое имя мало кому известно, так что я и не ожидал ничего особенного.

— Но несколько экземпляров уже купили, — любезно ответила она и отошла, чтобы помочь за кассой.

Взяв из стопки одну из книг, Кристиан снял колпачок с ручки, чтобы начать. Уголком глаза он отметил, что кто-то подошел и встал рядом с его столом. Когда он поднял глаза, прямо у него перед носом оказался большой желтый микрофон.

— Мы находимся в книжном магазине, где Кристиан Тюдель как раз ставит автографы на свой дебютный роман «Русалка». Кристиан, твое имя сегодня не сходит с первых страниц газет. Насколько ты обеспокоен угрозами? Подключена ли к делу полиция?

Репортер, который даже не потрудился представиться, но, судя по табличке на микрофоне, представлял местное радио, требовательно смотрел на него.

В голове у Кристиана воцарилась звенящая пустота — ни единой мысли.

— С первых страниц газет? — переспросил он.

— Да, ты красуешься на рекламных щитах «Гётеборге Постен», разве ты еще не видел? — И, не дожидаясь ответа Кристиана, снова повторил вопрос, который только что задал: — Ты всерьез встревожен угрозами? Полиция охраняет тебя сегодня?

Репортер оглядел помещение, но потом снова обратил свое внимание на Кристиана, который так и сидел, занеся ручку над книгой.

— Не понимаю, каким образом… — пробормотал он.

— Но ведь это правда? Ты получал письма угрожающего характера во время работы над книгой, а в среду упал в обморок, когда очередное письмо прибыло прямо на прием по случаю твоего дебюта…

— Да, — проговорил Кристиан и почувствовал, что ему не хватает воздуха.

— Ты знаешь, кто посылал эти письма? Известно ли об этом полиции?

Микрофон снова оказался всего в нескольких сантиметрах от его губ, и Кристиан с трудом сдержался, чтобы не оттолкнуть его от себя. Он не желал отвечать на эти вопросы. Тем более не понимал, как журналисты все это разнюхали. И еще он подумал о письме, которое лежало в кармане его пиджака. Оно пришло накануне, и он успел вытащить его из кипы почты до того, как оно попалось на глаза Санне.

В панике он стал озираться, ища пути к отступлению. Гуннель заметила его взгляд и, кажется, сразу поняла, что что-то не так.

Она подошла к ним.

— Что здесь происходит?

— Я беру интервью.

— А вы спросили у него, желает ли он давать вам интервью?

Она посмотрела на Кристиана, который отрицательно покачал головой.

— Тогда никаких интервью. Кроме того, Кристиан занят. Он ставит автографы на книги для моего магазина. Так что попрошу вас оставить его в покое.

— Да, но… — начал было радиожурналист, но потом снова закрыл рот. Он нажал на кнопочку на своей аппаратуре. — А не могли бы мы устроить небольшое интервью после…

— Вон! — строго произнесла Гуннель, и Кристиан невольно улыбнулся.

— Спасибо, — сказал он, когда журналист удалился.

— А чего он хотел? Он так на тебя наседал.

Облегчение по поводу того, что он отделался от журналиста, оказалось мимолетным. Кристиан сглотнул и произнес:

— Он сказал, что мое имя фигурирует сегодня на рекламных щитах «ГП». Я получил несколько писем с угрозами, и, по всей видимости, СМИ докопались до этого.

— Ой-ой! — воскликнула Гуннель, с тревогой глядя на него. — Хочешь, я пойду и куплю газету, чтобы ты знал, что там пишут?

— Ты могла бы оказать мне такую любезность? — проговорил он, чувствуя, как учащенно бьется сердце.

— Да-да, сейчас схожу, — сказала она, похлопала его по плечу и ушла.

Некоторое время Кристиан сидел неподвижно, глядя в одну точку. Затем снова взял ручку и стал ставить свой автограф на книгах, как его попросила Гуннель. Через несколько минут он почувствовал, что ему нужно выйти в туалет. К столу по-прежнему мало кто подходил, так что он без проблем мог отлучиться.

Кристиан прошел через зал в заднее помещение магазина и всего несколько минут спустя вернулся на свое место. Гуннель еще не пришла, и он постарался мысленно подготовиться к тому, что увидит в газете.

Кристиан снова взял ручку, но тут взгляд его остановился на стопке книг, которые ему предстояло подписывать. Разве так он их оставил? Что-то изменилось за то время, пока он отходил в туалет, и первая его мысль была, что кто-то воспользовался случаем и стащил одну из книг. Однако стопка вроде бы не уменьшилась, поэтому он решил, что ему показалось, и открыл верхнюю книгу, чтобы написать несколько теплых слов будущему читателю.

На странице под обложкой чернела надпись. И почерк был ему слишком хорошо знаком. Она уже побывала тут.

Гуннель подошла и протянула ему свежий номер «ГП» — он увидел свою фотографию на первой странице и понял, что это значит. Прошлое настигает его. Она никогда не отступит.

* * *

— Бог ты мой, ты хоть представляешь себе, сколько денег спустила, когда последний раз ездила в Гётеборг? — воскликнул Эрик, сидевший с распечаткой расходов по кредитной карте в руках.

— Да, думаю, тысяч десять, — ответила Луиза, преспокойно продолжая красить ногти.

— Десять тысяч! Как можно выкинуть десять тысяч за один поход по магазинам? — продолжал Эрик и, помахав в воздухе листком, швырнул его перед собой на кухонный стол.

— А возьми я еще ту сумочку, которая мне так приглянулась, получилось бы около тридцати, — добавила она, с удовлетворением разглядывая розовый цвет своих ногтей.

— Да ты просто сошла с ума, черт подери! — прорычал Эрик. Он снова схватил счет и уставился на него, словно мог усилием воли изменить итоговую сумму.

— А что, мы не можем себе этого позволить? — спросила жена, глядя на него с чуть заметной улыбкой.

— Речь не о том, что мы можем, а чего не можем себе позволить. Речь идет о том, что я вкалываю с утра до ночи, зарабатывая деньги, а ты спускаешь их на всякие глупости.

— Ну да, мне же совершенно нечем заняться, — ответила Луиза и встала, размахивая руками, чтобы лак поскорее высох. — Сижу вот тут, конфеты кушаю да сериалы смотрю. И девочек наверняка ты вырастил, я ведь тут совершенно ни при чем, правда? Ты менял подгузники, кормил, убирал, поддерживал в доме порядок. Разве не так?

Она прошла мимо, даже не взглянув на него.

Такого рода дискуссии они уже вели и до этого не менее тысячи раз. И знали, что это повторится еще тысячу раз, если не произойдет никаких неожиданных изменений. Они вели себя, словно два давних партнера по танцу, где каждый прекрасно знал свою партию и элегантно исполнял ее.

— Вот одна из моих самых удачных покупок в Гётеборге. Правда, симпатичная? — Она взяла кожаную куртку, висевшую на вешалке в холле. — У них была распродажа, она обошлась мне всего в четыре тысячи.

Подержав куртку перед собой, жена повесила ее на место и стала подниматься вверх по лестнице.

Похоже, и в этом поединке никто не окажется победителем. Противники были равны по силе, и все их схватки за долгие годы совместной жизни всегда кончались вничью. Как ни грустно, пожалуй, было бы даже лучше, если бы один из них оказался слабее — тогда их несчастливый союз мог бы закончиться.

— В следующий раз я заморожу твою карту! — крикнул он ей вслед. Девочки ушли к подружке, так что не было причин говорить вполголоса.

— Пока ты тратишь деньги на своих любовниц, мою карту не тронь! Ты думаешь, только ты умеешь читать распечатки к банковским картам?

Эрик выругался. Он понимал, что надо изменить адрес, чтобы распечатки приходили на его офис. Нельзя было отрицать, что он щедро одаривал тех, кому выпадала честь принимать его в своей постели. Снова выругавшись, он засунул ноги в ботинки. Эрик понимал, что в этом раунде победителем вышла Луиза и что она тоже прекрасно это понимает.

— Я съезжу за газетой! — крикнул он и захлопнул за собой входную дверь.

Гравий полетел во все стороны, когда Эрик рванул с места на своем «BMW». Пульс нормализовался только тогда, когда он подъехал к городку. Если бы у него в свое время хватило ума подписать брачный контракт! Тогда Луиза давно уже стала бы лишь воспоминанием. Но в те времена оба они были нищими студентами, а когда он завел разговор об этом пару лет назад, Луиза откровенно рассмеялась ему в лицо. Но теперь он категорически не желал отдавать ей половину того, что было создано упорным трудом за столькие годы. Ни за что! Он стукнул кулаком по рулю, однако взял себя в руки, въезжая на парковку перед универсамом.

Закупки всегда были делом Луизы, так что он быстро миновал полки с продуктами. На некоторое время он задержался перед отделом сладостей, но решил воздержаться. Направившись к стойке с газетами, стоявшей у кассы, вдруг замер на ходу. Черные буквы на рекламном щите выкрикивали: «Новая звезда на литературном небосклоне Кристиан Тюдель живет под страхом смерти!» Ниже красовалась приписка более мелким шрифтом: «Получив на торжественном приеме письмо с угрозами, начинающий писатель упал в обморок».

Усилием воли Эрик заставил себя подойти. Ему казалось, что он ступает по пояс в воде. Взяв в руки свежий номер «ГП», он дрожащими руками перелистал его, ища нужную страницу. Прочитав статью, кинулся к выходу. Откуда-то издалека до него донесся голос кассирши, окликавшей его — он не заплатил за газету. Но Эрик бежал, не останавливаясь. Ему во что бы то ни стало надо было быть дома.

* * *

— Как, черт подери, журналисты пронюхали обо всей этой истории?

Патрик с Майей только что вернулись из магазина. Вынимая продукты и складывая их в холодильник, Патрик швырнул на стол свежий номер «ГП». Майя вскарабкалась на один из стульев и радостно помогала вынимать продукты из пакета.

— Ох… — вырвалось у Эрики.

Патрик замер. Он слишком хорошо знал свою жену и понимал все с полуслова.

— Что ты натворила, Эрика? — воскликнул он, застыв с коробкой маргарина в руке, и посмотрел прямо в глаза жене.

— Боюсь, утечка информации произошла по моей вине.

— Каким образом? С кем ты разговаривала?

Даже Майя почувствовала, как накалилась атмосфера в кухне — замерев на месте, она не сводила глаз с мамы. Эрика сглотнула и собралась с духом.

— С Габи.

— С Габи?! — Патрик буквально поперхнулся. — Ты рассказала Габи? Можно было с таким же успехом позвонить прямо в «ГП»!

— Я не подумала…

— Да уж, можно с уверенностью сказать, что ты не подумала. А что думает по этому поводу сам Кристиан? — спросил Патрик, указывая на броские заголовки.

— Не знаю, — пробормотала Эрика. Все ее внутренности сжались в холодный ком при мысли о том, как отреагирует Кристиан.

— Как полицейский, могу сказать, что это худший из всех вариантов. Внимание СМИ может подстегнуть не только того, кто написал письма, но и спровоцировать других начать писать угрозы.

— Не ругай меня, я знаю, что совершила ужасную глупость, — проговорила Эрика, чувствуя, что вот-вот расплачется. Она и в обычном своем состоянии была чувствительна, а гормональные изменения во время беременности сделали ее еще более ранимой. — Я правда не подумала. Позвонила Габи, чтобы спросить, не приходили ли письма с угрозами на адрес издательства. И едва я рассказала ей о письмах, как осознала свою ошибку, но было уже поздно…

Голос предательски дрогнул, и она расплакалась навзрыд.

Патрик протянул ей бумажный платок, а потом обнял и погладил по волосам.

— Дорогая, не расстраивайся, — прошептал он ей на ухо. — Извини, я немного погорячился. Прекрасно понимаю, что ты никак не ожидала такого развития событий. Ну-ну…

Он стал покачивать ее в своих объятиях, и она почувствовала, что ей стало легче.

— Я не могла себе представить, что она так поступит…

— Знаю, знаю. Но она человек совсем иного типа, чем ты. И тебе надо понять, что не все рассуждают одинаково.

Он чуть отстранил ее от себя и заглянул в глаза. Эрика вытерла слезы платком, который дал Патрик.

— Что же мне делать теперь?

— Пойти к Кристиану и поговорить с ним. Попросить прощения и объясниться.

— Но…

— Никаких «но». Это единственное решение.

— Ты прав, — вздохнула Эрика. — Но я вынуждена отказаться от такого шага. И я намерена всерьез поговорить об этом с Габи.

— В первую очередь тебе следует всерьез подумать о том, что ты говоришь и кому. Габи в первую очередь думает об успехе своего предприятия, а вы для нее — второй приоритет. Так устроен мир бизнеса.

— Да, я уже поняла. Можно не повторять, — буркнула Эрика, сердито глядя на мужа.

— Ну, тогда давай оставим эту тему, — проговорил Патрик и снова занялся разбором покупок.

— Ты успел посмотреть письма?

— Нет, у меня не было на это времени, — ответил он.

— Но ты с ними поработаешь? — настаивала Эрика.

Патрик кивнул, нарезая овощи к ужину.

— Само собой. Но дело пошло бы куда легче, если бы Кристиан выразил готовность к сотрудничеству. Например, я не отказался бы взглянуть на другие письма.

— Тогда поговори с ним сам. Может быть, тебе удастся его уговорить.

— Он догадается, что меня напустила на него ты.

— Я только что вывесила его на всеобщее обозрение в одной из крупнейших газет, так что ты можешь воспользоваться случаем, раз он все равно меня проклинает.

— Ну, может, не все так плохо.

— Будь я на его месте, я бы вообще раздружилась навсегда.

— Не надо предаваться пессимизму, — проговорил Патрик и поднял Майю, посадив ее на стол рядом с собой. Она обожала участвовать в приготовлении еды, всегда рвалась помочь. — Пойди к нему завтра и объясни, как все получилось. Скажи, что такой поворот дела в твои намерения никак не входил. Потом я поговорю с ним и постараюсь убедить сотрудничать.

Он протянул Майе кусок огурца, который она тут же принялась обрабатывать своими немногочисленными, но очень острыми зубками.

— Стало быть, завтра, — вздохнула Эрика.

— Завтра, — кивнул Патрик и, наклонившись к жене, поцеловал ее в губы.

* * *

Он понял, что все время невольно бросает взгляды на трибуну. Теперь она казалась почти пустой.

На всех тренировках, в любую погоду, он сидел там. Футбол был их совместным увлечением. Именно благодаря этому сохранялась их дружба, несмотря на все его стремления освободиться от родителей. Они с отцом были друзьями. Конечно, им случалось иногда ссориться, как всем отцам и сыновьям. Но они всегда оставались друзьями.

Людвиг закрыл глаза и увидел перед собой отца. В джинсах и толстовке с капюшоном, с надписью «Фьельбака» на груди, которую он всегда надевал назло маме. Руки в карманах, глаза внимательно следят за мячом. И за Людвигом. Однако он никогда не ругался, как другие отцы, которые могли накричать на своего сына на тренировке или на матче: «Черт подери, возьми себя в руки, Оскар!» или «Проснись, Данне, что ты как сонная муха!». От своего отца он никогда ничего такого не слышал. Только: «Отлично, Людвиг!», «Красивая передача!», «Вы их отделаете!».

Боковым зрением он увидел, что ему делают пас, и механически передал мяч дальше. Игра больше не доставляла ему радости. Но он не сдавался, бегал по полю, боролся, несмотря на зимнюю стужу. Он мог бы сослаться на то, что произошло, и бросить футбол. Не прийти на тренировку, наплевать на команду. Никто бы его не обвинил, все бы поняли. Все, кроме отца. Сдаться — это был вариант не для него.

Поэтому сейчас он был здесь, со своей командой. Но радости не было, и на трибуне было пусто. Папы больше нет, теперь он понял это. Папы больше нет.

~~~

Ему не разрешили сидеть в прицепе. И это было лишь одно из многочисленных разочарований во время того, что называлось отпуском. Все получилось совсем не так, как он надеялся. Молчание, прерываемое лишь отдельными жесткими словами, становилось невыносимым в тесном замкнутом пространстве. Оказалось, что отпуск — это время для ссор, вспышек гнева и резких перепадов настроения у матери. Отец сжимался и становился еще более серым и незаметным.

Он впервые поехал с ними, но догадался, что отец с матерью каждый год отправлялись в местечко со странным названием Фьельбака. Здесь были невысокие холмы, но кемпинг, куда они втиснули свой вагончик среди множества других, располагался на плоской равнине. Нельзя сказать, чтобы ему очень понравился этот поселок, но отец объяснил, что мать родом из этих мест и потому любит приезжать сюда.

И это было странно, потому что никаких родственников он не видел. Во время одной из ссор в тесной кабине он в конце концов понял, что здесь есть кто-то по имени Старуха и что она-то и есть родня. Смешное имя — Старуха. Но непохоже было, чтобы мать ее любила. Потому что голос ее становился еще жестче, когда речь заходила о Старухе, и они так с ней и не встретились. Тогда зачем же они приехали в это место?

Но самым ненавистным во Фьельбаке стало купание. Ему никогда раньше не доводилось купаться в море. Поначалу он вообще не знал, как к этому относиться, но мать стала зазывать его. Говорила, что не хочет иметь сына-труса, чтобы он прекратил придуриваться. Так что он сделал глубокий вдох и шагнул в море, хотя от холода и соленой воды у него перехватило дыхание. Зайдя по пояс, остановился. Было слишком холодно, он не мог вздохнуть. И ему казалось, что кто-то ползает в воде по его ногам. Мать со смехом подошла к нему, взяла его за руку и повела глубже. Он сразу почувствовал себя счастливым. Мать держала его за руку, ее звонкий смех разносился по поверхности воды. Казалось, ноги сами движутся, почти не касаясь дна. Под конец он уже не ощущал под собой твердой земли, но это не страшило — мать крепко держала его, она несла его по воде, она любила его.

Внезапно она отпустила его руку. Он почувствовал, как его ладонь выскользнула из ее ладони, как коснулись ее кончики пальцев, — и вот уже не только его ноги, но и его рука ни на что больше не опирались. Он снова почувствовал холод в груди, и вода стала подниматься. Она накрыла его по плечи, по шею, он поднял подбородок, чтобы вода не попала в рот, но та наступала слишком быстро, и он не успел сжать губы, рот заполнился чем-то холодным и соленым, разом хлынувшим в горло, а вода продолжала подниматься, достигла его щек, потом глаз и накрыла его с головой, все звуки исчезли, и теперь до него доносилось лишь шуршание невидимых ползучих тварей.

Он забил руками, пытаясь противостоять силе, тянувшей его вниз. Но справиться с огромной массой воды было невозможно, и когда он в конце концов почувствовал прикосновение к своей коже, первым его инстинктивным движением было — защищаться. Затем его потянуло вверх, и голова поднялась над водой. Первый вдох показался ему невыносимо болезненным и жестким, но он жадно вдыхал раз за разом. Рука матери крепко сжала его руку, но сейчас это не трогало — лишь бы вода снова не овладела им.

Он поднял глаза на нее, исполненный благодарности за то, что она спасла его, не дала ему погибнуть. Но в ее глазах он увидел лишь презрение. Опять он сделал что-то не так, обманул ее ожидания. Если бы он только знал, в чем он провинился…

Синяки у него на руке не проходили еще несколько дней.

~~~

— Тебе непременно нужно было вытащить меня сюда именно сегодня? — проговорил Кеннет с плохо скрываемым раздражением.

Он всегда старался сохранять спокойствие и сосредотачиваться на главном. Но Лисбет так расстроилась, когда он сказал ей, что Эрик позвонил и попросил его прийти на работу, несмотря на воскресенье. Протестовать она не стала, и это было, пожалуй, хуже всего. Жена прекрасно знала, как мало часов им осталось провести вместе. Как важны, как бесценны эти часы. Однако она не стала возражать. Он видел, как Лисбет собрала все силы, чтобы улыбнуться и сказать: «Конечно, поезжай. Я прекрасно проведу время».

Ему было бы легче, если бы она рассердилась и накричала на него. Сказала бы, что пора подумать, что для него важнее. Но это было совершенно не в ее стиле. За их почти двадцатилетнюю совместную жизнь Кеннет не мог вспомнить ни одного случая, чтобы она повысила на него голос. Или на кого-нибудь другого. Все неудачи и горести Лисбет воспринимала с завидной уравновешенностью и даже утешала его, когда он срывался. Когда у него не получалось быть сильным, она поддерживала его.

И теперь Кеннет вынужден был покинуть ее, чтобы пойти на работу. Он тратил несколько часов их драгоценного времени, в душе проклиная себя за то, что сразу прибегал, стоило Эрику щелкнуть пальцами. Он сам этого не понимал. Такой стереотип сложился очень давно и уже стал частью его характера. А страдала от этого всегда его жена.

Эрик даже не ответил. Он сидел, глядя на экран компьютера, полностью погруженный в свои мысли.

— Мне совершенно необходимо было приходить сюда в воскресенье? — повторил Кеннет. — Работа никак не могла подождать до понедельника?

Эрик медленно повернулся к Кеннету.

— Я хорошо понимаю твою семейную ситуацию, — проговорил он. — Но если мы не подготовим все коммерческие предложения к тендеру на следующей неделе, то можно смело закрывать контору. Всем нам приходится чем-то жертвовать.

Кеннет мысленно задался вопросом, чем собирался пожертвовать сам Эрик. Ситуация была совсем не такой острой, как он намекал. Всю документацию можно было подготовить в понедельник — босс явно преувеличивал, говоря, что жизнеспособность предприятия поставлена на карту. Вероятнее всего, Эрику просто нужен был повод, чтобы улизнуть из дома, но вот зачем ему понадобилось вытаскивать их дому Кеннета? Ответ лежал на поверхности: потому что это можно было сделать без особых усилий.

Оба принялись за работу и некоторое время, стиснув зубы, занимались каждый своим делом. Офис представлял собой одно большое помещение, так что здесь не было никакой возможности закрыться и побыть в одиночестве. Кеннет исподтишка поглядывал на Эрика. С тем происходило нечто странное. Трудно было сказать, что именно, но во всей его фигуре появилась какая-то неуверенность. Он казался усталым, волосы чуть растрепались, рубашка не была безукоризненной, как обычно. Что-то он сегодня сам на себя не похож. Кеннет собирался даже выяснить, не случилось ли у него чего-нибудь дома, но потом решил воздержаться от подобных расспросов. Вместо этого он поинтересовался как можно более равнодушным тоном:

— Ты слышал вчера новость про Кристиана?

Эрик вздрогнул.

— Да.

— Вот ведь ужас! Какой-то сумасшедший присылает ему угрозы, — проговорил Кеннет небрежным тоном, хотя сердце учащенно билось в груди.

— Хм, — выдавил из себя Эрик, не сводя глаз с экрана компьютера; однако руки его не прикасались ни к клавиатуре, ни к мыши.

— Кристиан что-нибудь тебе об этом рассказывал? — продолжал Кеннет. Это было все равно что пытаться не расковыривать затянувшуюся коркой рану. Ему не хотелось говорить об этом, да и Эрик явно не был расположен к разговору, но Кеннет ничего не мог с собой поделать. — Он тебе что-нибудь говорил?

— Нет, мне он ничего не говорил ни про какие угрозы, — ответил Эрик и стал рыться среди документов на столе. — Но ведь в последнее время он был так занят своей книгой, что мы редко встречались или перезванивались. К тому же такое обычно держат при себе.

— Может, ему стоило бы обратиться в полицию?

— Откуда ты знаешь, что он туда не обращался?

Эрик продолжал бесцельно рыться в кипах бумаг.

— Да, правда… — Кеннет на некоторое время умолк. — Но что может сделать полиция, если письма анонимны? Я хочу сказать — это может быть любой маньяк…

— А я откуда знаю? — буркнул Эрик и выругался, порезавшись о край бумажного листа. — Черт подери! — воскликнул он и пососал пострадавший палец.

— Ты думаешь, все это серьезно?

Эрик вздохнул.

— Зачем гадать? Я же сказал — понятия не имею.

Под конец фразы его голос повысился и внезапно надломился. Кеннет с удивлением посмотрел на Эрика. Тот был явно не в себе. Интересно, это имеет отношение к делам фирмы?

Кеннет никогда по-настоящему не доверял Эрику — а вдруг он что-нибудь натворил? Однако Кеннет тут же отогнал от себя эту мысль. Вся бухгалтерия у него под контролем; он бы сразу заметил, если бы Эрик выкинул какой-нибудь номер. Скорее это связано с Луизой. Просто загадка, что они так долго продолжают жить вместе, когда все, кроме них самих, понимают, что они оказали бы друг другу большую услугу, если бы разбежались. Впрочем, это не его дело. Ему своих забот вполне хватает.

— Да так, просто интересно, — пробормотал Кеннет.

Он открыл в программе Excel файл с финансовым отчетом за последний месяц. Мысли его витали где-то далеко.

* * *

Платье по-прежнему хранило ее запах. Кристиан поднес его к носу и вдохнул микроскопические остатки духов, притаившиеся в ткани. Закрыв глаза и ощущая ноздрями этот запах, он буквально видел ее перед собой. Темные волосы, доходившие до талии, которые она то заплетала в косу, то стягивала в узел на затылке. У другой женщины это выглядело бы старомодно — но только не у нее.

Она двигалась как танцовщица, хотя и оставила танцевальную карьеру. У нее не хватило силы воли, как она объяснила ему. Талант у нее был, но не хватило решимости поставить искусство во главу угла, отдаться ему целиком — пожертвовать любовью, радостью жизни, друзьями. Она слишком любила жизнь.

Поэтому она бросила танцевать. Но танец по-прежнему жил в ней, когда они встретились, и до самого конца. Он часами мог любоваться ею. Смотреть, как она ходит по дому, занимаясь мелкими домашними делами, напевая что-то себе под нос, а ее ноги двигались при этом так грациозно, словно она не касалась ими пола.

Он снова поднес платье к лицу. Почувствовал, как прохладная ткань коснулась кожи, слегка зацепившись за щетину на его подбородке, охладила его пылающие щеки. В последний раз она надевала платье на праздник летнего солнцестояния. Голубая ткань подчеркивала голубизну ее глаз, а темная коса, свисавшая по спине, блестела на солнце, как золотые нитки в ткани.

Вечер выдался потрясающий. Погода была солнечная, и они сидели во дворе. Селедка и свежая картошка. Еду они приготовили вместе. Ребенок лежал в тенечке, коляска была прикрыта защитной сеткой, чтобы никакие насекомые не потревожили его сон. Ребенок находился в безопасности.

Имя ребенка всплыло в сознании, и Кристиан вздрогнул, словно наткнулся на острое. Вместо этого заставил себя вспомнить запотевшие бокалы с вином, друзей, которые подняли тост за лето, за них, за их любовь. Он вспомнил клубнику, которую она вынесла на большом блюде. Вспомнил, как она перед тем сидела и чистила клубнику за кухонным столом и как он подтрунивал над ней, поскольку ягоды то и дело оказывались у нее во рту, а не на блюде, которое предполагалось выставить на стол для гостей, вместе со взбитыми сливками и с сахаром, по рецепту ее бабушки. В ответ на его шутки она рассмеялась, притянула его к себе и поцеловала губами, напоенными соком спелых ягод.

Сидя с платьем в руках, он невольно всхлипнул и не смог сдержаться. На ткани образовались темные пятна от его слез, и он принялся оттирать их рукавом джемпера. Так не хотелось испортить то немногое, что ему осталось.

Кристиан бережно положил платье обратно в чемодан. Вот и все, что осталось от них. Единственное, что он смог сохранить. Закрыв крышку, он осторожно задвинул чемодан в самый дальний угол. Санна не должна его найти. От одной мысли, что она откроет чемодан, увидит платье, возьмет его в руки, все у него внутри сжималось. Он знал, что совершил ошибку, но он выбрал Санну по одной-единственной причине: Санна не была похожа на нее. Ее губы не пахли клубникой, она не двигалась как танцовщица.

Но это не помогло. Прошлое преследовало его так же неумолимо, как настигло ту, что носила это голубое платье. И теперь он не видел выхода.

* * *

— Вы могли бы присмотреть за Лео? — спросила Паула, глядя на мать, но на самом деле с большой надеждой косясь на Мелльберга. Вскоре после рождения сына они с Юханной обнаружили, что обрели в лице нового мужа матери идеальную няньку. Мелльберг был просто не в состоянии сказать «нет».

— Нет, мы… — начала было Рита, но муж перебил ее и проговорил с готовностью:

— Никаких проблем, мы со старушкой присмотрим за малышом. Так что спокойно идите.

Рита покорно вздохнула, но все же не могла не бросить нежный взгляд на тот необработанный бриллиант, с которым решила связать свою жизнь. Она знала, что многие считают его грубым, неотесанным мужиком. Но она с самого начала разглядела в нем другие ценные качества, которые умная женщина может проявить и развить.

И она оказалась права. С ней он обращался как с королевой. Достаточно было увидеть, какими глазами он смотрит на ее внука, чтобы понять, что за душевные сокровища в нем таятся. Он беззаветно обожал мальчугана. Единственная проблема заключалась в том, что сама она оказалась на втором месте, но с этим она готова была смириться. Кроме того, он все лучше выглядел на танцплощадке. Ясное дело, он никогда не станет королем сальсы, но теперь она могла смело надевать туфельки на шпильке.

— Если ты справишься с ним один, то, может быть, мама могла бы поехать с нами? Мы с Юханной собирались поехать в «Торп» и купить кое-что в комнату Лео.

— Давайте его мне! — откликнулся Бертиль и протянул руки к малышу, которого держала на руках Паула. — Ясное дело, мы прекрасно справимся часик-другой. Пара бутылочек смеси, если парень проголодается, и настоящее мужское общение с дедушкой Бертилем — что может быть лучше?

Паула передала ему сына, и Бертиль принял его в свои объятия. Трудно было представить себе более странную пару. Однако между ними имелась совершенно особая связь, этого она не могла отрицать. Хотя в ее глазах Бертиль Мелльберг по-прежнему оставался самым бесполезным начальником на свете, одновременно он зарекомендовал себя как лучший в мире дедушка.

— Ты уверен, что справишься? — переспросила Рита с тревожной ноткой в голосе. Хотя он и помогал ей ухаживать за Лео, его опыт общения с младенцами был, мягко говоря, невелик. Его собственный сын Симон появился в его жизни уже подростком.

— Ясное дело, — обиженно ответил Бертиль. — Есть, какать, спать. Неужели это так трудно? Я сам все это проделываю вот уже почти шестьдесят лет.

Он буквально вытолкал их вон и закрыл дверь. Теперь его общению с малышом никто не будет мешать.

Два часа спустя он весь взмок от пота. Лео вопил во все горло, а в гостиной повис запах какашек. Дедушка Бертиль тщетно пытался убаюкать малыша, но мальчик разошелся не на шутку. Волосы Мелльберга, обычно аккуратно уложенные на макушке, теперь свисали клочьями над правым ухом, и он чувствовал, как пятна пота размером с тарелку темнеют в подмышках.

Его охватило чувство паники, и он покосился на мобильный телефон, лежавший на журнальном столике. Позвонить девочкам? Они наверняка еще в «Торпе», и им понадобится минут сорок пять, чтобы добраться до дома, даже если они немедленно сядут в машину. И если он начнет взывать о помощи, его, возможно, больше не захотят оставлять с малышом. Нет уж, придется справляться с ситуацией самому. В свое время он имел дело с самыми темными личностями, случались в его жизни и перестрелки, и сумасшедшие наркоманы с ножом в руке. И в этой ситуации он не должен оплошать. Ребенок все же не больше батона, хотя голос у него помощнее, чем у взрослого.

— Ну-ну, малыш, сейчас мы с тобой попробуем разобраться в ситуации, — сказал Мелльберг и уложил сердито орущего малыша на диван. — Во-первых, ты изрядно обделался. Во-вторых, проголодался. Так что у нас, так сказать, кризис с обоих концов. Вопрос в том, с какого из них начать.

Мелльберг говорил громко, чтобы перекричать вопли младенца.

— Ну, знаешь ли, еда важнее всего — во всяком случае, для меня. Так что давай пойдем соорудим тебе бутылочку смеси.

Бертиль снова взял Лео на руки и понес на кухню. Ему были даны четкие инструкции по приготовлению смеси, а при помощи микроволновки дело это заняло не больше двух минут. Он тщательно проверил температуру смеси, сам пососав из бутылочки.

— Тьфу, ну и гадость. Но, понимаешь ли, тебе придется подождать с настоящими мужскими напитками, пока ты не подрастешь.

При виде бутылочки Лео раскричался еще больше, и Бертиль уселся за кухонный стол, положив малыша на левую руку. Едва он поднес соску к его ротику, как Лео жадно вцепился в бутылочку. В мгновение все ее содержимое было выпито, и Мелльберг почувствовал, как маленькое тельце расслабилось. Но вскоре малыш снова начал ерзать, а запах стал настолько одуряющим, что Мелльберг сам уже не в состоянии был его выносить. Проблема заключалась лишь в том, что пока ему удавалось всячески уклоняться от смены подгузников.

— Ну вот, с одним делом мы разобрались. Теперь осталось навести порядок в другом, — проговорил он уверенным тоном, что никак не соответствовало его истинным чувствам перед предстоящей миссией.

Мелльберг отнес орущего Лео в ванную. Он самолично помогал девочкам приладить к стене пеленальный столик, на котором имелось все для успешного проведения операции «ликвидация каканого подгузника».

Он положил мальчика на столик и снял с него штанишки, стараясь дышать через рот — но даже это не помогало. Мелльберг расстегнул липучки на боках подгузника и чуть не рухнул в обморок, когда перед ним раскрылась вся неописуемая красота.

— О, боже мой!

Оглядевшись в полном отчаянии, он заметил упаковку влажных салфеток. Потянулся за ними, но едва выпустил ноги малыша, как Лео принялся сучить ножками по содержимому подгузника.

— Нет, нет, не делай этого! — вскричал Мелльберг и, схватив целую стопку салфеток, принялся оттирать его. Однако он лишь размазал зеленоватую жижу еще больше, пока не догадался, что необходимо устраниться корень проблемы. Приподняв Лео, он вытащил из-под него подгузник и с отвращением положил в помойное ведро, стоявшее на полу.

Истратив еще полпачки влажных салфеток, он увидел, что дело идет на поправку. Большая часть фекалий была оттерта, и Лео успокоился. Мелльберг аккуратно вытер последние следы и взял с полки над пеленальником новый подгузник.

— Вот видишь, мы с тобой на правильном пути, — произнес он с удовлетворением, и Лео задрыгал ножками, с удовольствием пользуясь случаем проветрить попку.

— Так, какой же стороной это все надевается? — задумался Мелльберг.

Повертев в руках подгузник, он решил, что картинки животных наверняка должны быть сзади, как этикетка на одежде. Правда, фасон у подгузника был какой-то странный, и липучки расположены неудобно. Подумать только, как трудно, оказывается, изготовить приличный подгузник! Повезло, что он человек действия, привыкший рассматривать каждую проблему как экзамен на сноровку.

Мелльберг взял Лео на руки, пошел с ним в кухню и стал рыться в нижнем ящике, держа малыша на плече. Наконец он обнаружил то, что искал, — рулон скотча. Вернувшись в гостиную, уложил Лео на диван, дважды обернул вокруг пояса скотчем и с удовлетворением оглядел дело рук своих.

— Вот так, да. Девочки волновались, что я с тобой не справлюсь. Что скажешь? Разве мы не заслужили с тобой небольшого отдыха?

Подняв хорошо уплотненного скотчем младенца, Бертиль удобно устроился на диване с ним на руках. Лео немного поворочался и уткнулся носом в шею комиссара.

Когда полчаса спустя женщины вернулись домой, мужчины спали глубоким сном.

* * *

— Кристиан дома? — спросила Эрика, когда Санна открыла дверь, хотя более всего ей хотелось развернуться и сбежать. Однако Патрик был совершенно прав. У нее нет выбора.

— Да, он на чердаке. Сейчас позову его. — Санна повернулась к лестнице, ведущей на второй этаж, и крикнула: — Кристиан, к тебе пришли! — Затем она снова обернулась к Эрике: — Проходи, он сейчас спустится.

— Спасибо.

Эрика с потерянным видом стояла вместе с Санной в прихожей, но тут на лестнице послышались шаги. Увидев Кристиана, она отметила, какой у него усталый и замученный вид, и угрызения совести охватили ее с новой силой.

— Привет, — сказал он, подошел и обнял ее в качестве приветствия.

— Мне нужно поговорить с тобой об одном деле, — проговорила Эрика и снова ощутила желание развернуться и бежать куда глаза глядят.

— Да? Ну, тогда проходи.

Кристиан кивнул в сторону гостиной, и Эрика стала стаскивать с себя уличную одежду.

— Хочешь кофе?

— Нет, спасибо, — ответила она и энергично помотала головой. Ей хотелось, чтобы все это поскорее осталось позади.

— Как прошла раздача автографов? — спросила Эрика и уселась в уголок дивана, глубоко погрузившись в него.

— Нормально, — ответил Кристиан тоном, не располагавшим к дальнейшим расспросам. — Ты видела вчерашние газеты?

В бледном зимнем свете, проникавшем в окна, его лицо казалось совсем серым.

— Именно об этом я и хотела с тобой поговорить.

Эрика собралась с духом, чтобы продолжить. Один из близнецов лягнул ее под ребра, и у нее перехватило дыхание.

— Брыкаются?

— Да уж.

Она сделала глубокий вдох и продолжала:

— Все это попало в прессу по моей вине.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Кристиан, резко выпрямившись.

— Нет-нет, это не я им сообщила, — поспешила она добавить. — Но я по глупости рассказала об этому тому, кому не надо было рассказывать.

У нее не хватало духу посмотреть в глаза Кристиану, поэтому она разглядывала свои руки.

— Габи? — устало переспросил Кристиан. — Но как же ты не поняла, что она…

— Патрик сказал то же самое, — прервала его Эрика. — И вы совершенно правы. Я должна была сообразить, что ей нельзя доверять, что она увидит лишь повод привлечь внимание прессы. Я чувствую себя полной дурой. Как я могла быть такой наивной!

— Да уж, но теперь уже ничего не исправишь, — проговорил Кристиан.

Его покорность судьбе еще больше усугубила терзания Эрики. Лучше бы он накричал на нее, чем видеть его усталое, разочарованное лицо.

— Прости, Кристиан. Мне очень жаль, что так получилось.

— Будем надеяться, что она права.

— Кто?

— Габи. Что после этого книга будет лучше продаваться.

— Не понимаю, как можно обладать таким цинизмом. Выставить тебя на всеобщее обозрение таким образом только для того, чтобы повысить продажи…

— Она бы никогда не добилась того, чего добилась, если бы была белой и пушистой.

— И все равно — неужели можно пойти на все ради денег?

Эрика тяжело переживала свою ошибку, совершенную по недомыслию и наивности, и никак не могла понять, что такое можно совершить сознательно и ради прибыли.

— Да ладно, забудется, — проговорил Кристиан, но голос его звучал совсем не так уверенно.

— Тебе сегодня, наверное, журналисты телефон оборвали? — спросила Эрика, ерзая на диване в поисках удобной позы. Как бы она ни сидела, ей все время казалось, что какой-то внутренний орган оказывался придавлен.

— Вчера я отключил телефон после первого же звонка. Я не намерен подливать масла в огонь.

— А как у тебя с… — Эрика заколебалась. — Тебе больше не приходили новые письма? Я понимаю, что ты мне больше не доверяешь, но поверь, я сделала выводы из этого случая.

Лицо Кристиана стало замкнутым. Он посмотрел в окно, не спеша с ответом. Когда ответ все же последовал, голос его звучал устало и вяло.

— Я не желаю больше в этом копаться. Это раздувается до каких-то ненормальных размеров.

Сверху донесся резкий звук, а затем громкий детский крик. Кристиан не пошевелился, но Эрика услышала за спиной быстрые шаги Санны, которая кинулась вверх по лестнице.

— Они ладят между собой? — спросила Эрика, кивнув головой в сторону второго этажа.

— Не особенно. Старший брат не выносит конкуренции, если сказать в двух словах, — ответил Кристиан и улыбнулся.

— Думаю, мы все грешим тем, что слишком носимся с первым ребенком, — проговорила Эрика.

— К сожалению, да, — кивнул Кристиан. Улыбка исчезла с его лица, и на нем возникло странное выражение, которое Эрика не могла истолковать. На верхнем этаже слышались теперь крики обоих мальчишек, и к ним добавился рассерженный голос Санны.

— Ты должен обратиться в полицию, — сказала Эрика. — Как ты догадываешься, я переговорила об этом с Патриком — и тут я убеждена в своей правоте. Он считает, что ты должен отнестись к этому серьезно, и первый шаг — подать заявление в полицию. Для начала ты можешь просто встретиться с ним в неформальной обстановке, если хочешь.

Она понимала, что голос ее звучит почти умоляюще, но письма так задели ее за живое, и она не сомневалась, что Кристиану тоже сильно не по себе.

— Я не хочу больше об этом говорить, — сказал он и поднялся. — Я понимаю, что ты не предполагала того, что получилось, когда разговаривала с Габи. Но тебе придется смириться с тем, что я не собираюсь раздувать это дело.

Крики на втором этаже стали еще пронзительнее, и Кристиан направился к лестнице.

— Извини, но я должен прийти на выручку Санне, пока мальчишки не поубивали друг друга. Можно, я не буду тебя провожать?

Кристиан поспешил наверх, даже не попрощавшись, и у Эрики осталось чувство, что он спасся бегством.

~~~

Когда же они наконец отправятся домой? Вагончик с каждым днем казался все меньше, а все уголки кемпинга он давно уже обследовал. Может быть, дома они снова начнут интересоваться им. Здесь же они вели себя так, словно его не было.

Отец решал кроссворды, а мать болела. Во всяком случае, именно такое объяснение ему было дано, когда он попытался войти к ней в крошечный закуток, где она целыми днями лежала на кушетке. Больше она не ходила с ним купаться. Хотя он помнил свой ужас и ощущение, что кто-то извивается у его ног, он все равно предпочел бы купание этой бесконечной ссылке.

— Мать больна. Иди играй.

И он уходил, сам заполняя свои дни. Поначалу другие дети, живущие в кемпинге, приглашали его в свои игры, но его это не интересовало. Если он не может быть с матерью, то никто другой ему не нужен.

Поскольку она не поправлялась, он все больше начинал беспокоиться. Иногда он слышал, как ее рвет. И вид у нее был бледный. А что, если это опасно для жизни? А вдруг она тоже умрет, как и его мама?

От одной этой мысли ему хотелось забиться в самый дальний угол и крепко зажмуриться, чтобы чернота не смогла вцепиться в него. Он не позволял себе думать об этом. Его прекрасная мать не может умереть. Только не это.

Отец тоже хотел уехать домой. Но мать не хотела. «Старуха будет недовольна», — проговорила она, лежа на кушетке, совсем бледная и исхудавшая. Старуха должна знать, что они, как всегда, провели здесь все лето, неподалеку, но не навещая ее. Нет, домой они не поедут. Лучше уж она умрет прямо здесь.

И больше это не обсуждалось. Все всегда делалось так, как решала мать. Ему оставалось лишь уходить каждый день на свое тайное место, часами сидеть там, обняв руками колени, и предаваться мыслям и фантазиям.

Лишь бы поскорее вернуться домой. Там все снова станет как прежде. Обязательно.

~~~

— Не убегай далеко, Рокки! — крикнул Йёте Перссон, но пес, как обычно, не слушался хозяина. Только хвост промелькнул в воздухе, когда золотистый ретривер свернул налево и исчез за каменной глыбой.

Йёте прибавил шагу, но правая нога не позволяла ему идти быстро. После инсульта она не желала слушаться, но он все равно считал, что ему очень повезло. После того, как всю правую половину тела парализовало, врачи не особенно обнадеживали его, считая, что он с трудом сможет передвигаться. Однако они просто не подозревали, насколько он упрям. Благодаря упорству и тренеру, который гонял его так, словно готовил к олимпийскому рекорду, он с каждой неделей восстанавливался. Иногда случались неудачи и возврат к прежнему, и несколько раз он был близок к тому, чтобы сдаться, но все же продолжал борьбу и делал новые успехи, которые вели его к поставленной цели.

Теперь он каждый день по часу гулял с Рокки. Шел не быстро, заметно прихрамывая, однако продвигался вперед. В любую погоду отправлялись они на свою прогулку, и каждый метр воспринимался как победа.

Пес снова показался в поле зрения. Он что-то обнюхивал на берегу возле Сельвикского пляжа и лишь иногда поднимал глаза, чтобы убедиться, что хозяин не потерялся. Йёте воспользовался случаем, чтобы остановиться и перевести дух. В сотый раз ощупал карман, дабы убедиться, что телефон под рукой. Да, телефон на месте. На всякий случай он достал его и проверил, что по ошибке не выключил сигнал и не пропустил важных звонков. По-прежнему никто не звонил, и он нетерпеливо спрятал телефон обратно в карман.

Он понимал, что глупо каждые пять минут проверять телефон. Но они обещали позвонить, когда поедут в роддом. Первый внук. Его дочь Инна уже переходила две недели, и Йёте не понимал, как дочь и зять могут так спокойно об этом говорить. Пожалуй, он мог отметить лишь нотки раздражения в их голосах, когда звонил в десятый раз за день, чтобы спросить, не началось ли уже. Похоже, он волнуется больше, чем они сами. В последние дни он почти не спал по ночам, лежал без сна, поглядывая то на светящиеся цифры электронного будильника, то на мобильник. Эти дела часто происходят ночью. А вдруг он будет спать слишком крепко и не услышит их звонка?

Он зевнул. Ночные бдения отнимали много сил. Так много чувств нахлынуло на него, когда Инна и Еспер сообщили, что ждут ребенка! Они рассказали ему об этом через несколько дней после того, как с ним случился инсульт и его срочно увезли в больницу в Уддевалле. На самом деле они собирались выждать, ибо срок еще был очень маленький, и они сами еще не свыклись с этой новостью. Но тогда никто не верил, что Йёте выживет. Они даже не знали точно, слышит ли он их — распростертый на кровати, подключенный к приборам и трубкам.

Но он слышал, он все прекрасно слышал, и это известие придало ему сил, чтобы бороться. Ему есть ради чего жить. Он станет дедушкой. Его единственная дочь, свет в его жизни, родит малыша. Как он может такое пропустить? Он знал, что Бритт-Мари ждет его, и на самом деле ничего не имел против того, чтобы оставить этот мир и поспешить на встречу с ней. Он тосковал по ней каждый день, каждую минуту с тех пор, как они с дочерью остались одни. Но теперь все изменилось, и он сказал Бритт-Мари, что пока не может прийти к ней — он нужен их девочке здесь.

Как он и ожидал, Бритт-Мари все поняла. И он очнулся от грез, которые были так не похожи на обычный сон и так манили его. Он встал с постели, и каждый шаг, который он делал с тех пор, совершался ради будущего малыша. Так много он мог ему дать и собирался использовать каждую минуту оставшегося ему времени, чтобы баловать внучка или внучку. И пусть Инна и Еспер протестуют сколько хотят — это его законная привилегия.

Внезапно в кармане резко зазвонил телефон, и Йёте подпрыгнул от неожиданности. Он с таким нетерпением стал вытаскивать телефон из кармана, что чуть не уронил его. Взглянул на дисплей, и плечи его опустились от разочарования, когда он увидел имя старого друга. Ответить он не решился. Если дети будут звонить, у него не должно быть занято.

Собаки больше не было видно, так что он убрал телефон обратно в карман и направился в ту сторону, где в последний раз видел Рокки. Увидев боковым зрением что-то светлое, повернулся к воде.

— Рокки! — в ужасе вскричал он.

Пес вышел на лед. Он стоял метрах в двадцати от берега, склонив голову; услышав голос хозяина, громко залаял и стал скрести лед лапами. Йёте почувствовал, как у него перехватило дыхание. Будь дело настоящей зимой, он бы ничуть не обеспокоился. В былые времени они с Бритт-Мари не раз брали с собой бутерброды, термос с кофе и отправлялись по льду на один из ближайших островов. Но сейчас периоды оттепели сменялись заморозками, и он понимал, что находиться на льду опасно.

— Рокки! — крикнул он. — Ко мне!

Он постарался произнести эти слова как можно строже, но пес проигнорировал команду.

В голове у Йёте вертелась одна мысль — он не может потерять Рокки. Пес не выживет, если лед треснет и он упадет в холодную воду, а Йёте не перенесет потери старого друга. Они прожили бок о бок десять лет, и он так часто представлял себе, как будущий внук будет возиться с Рокки, что без него эта картина уже не складывалась.

Йёте подошел к кромке воды, поставил ногу на лед и проверил его на прочность. Лед треснул под ногой — тысячи нитей протянулись во все стороны, — однако, по крайней мере, не проломился. Вероятно, он все же выдержит его вес. Йёте шагнул вперед. Рокки по-прежнему остервенело лаял и скреб лапами.

— Ко мне! — снова позвал его хозяин, но пес не двигался с места.

Лед под ногами казался прочнее, чем у самого берега, но Йёте решил лечь, чтобы уменьшить риск своего положения. С немалым трудом опустился он на живот, стараясь не обращать внимания на холод, который сразу же стал проникать под одежду, несмотря на теплую куртку и свитер.

Передвигаться, лежа на животе, было исключительно трудно. Ноги проскальзывали, когда Йёте пытался упереться ими, и он ругал себя за то, что не надел на подошвы ботинок шипы, которыми каждый уважающий себя пенсионер обзаводится в гололед.

Оглядевшись, он увидел две палочки, которые могли помочь в его ситуации. Йёте стал упираться ими в лед, и дело пошло быстрее. Сантиметр за сантиметром приближался он к собаке. Время от времени пытался позвать пса, но находка оказалась такой интересной, что Рокки не сводил с нее глаз.

Находясь уже почти у цели, Йёте услышал, как лед затрещал под его тяжестью, и невольно подумал об иронии судьбы — неужели он потратил многие месяцы на реабилитацию только для того, чтобы провалиться под лед возле Сельвика и бездарно утонуть? Однако пока лед держал его, и теперь он оказался так близко, что мог дотянуться до шерсти Рокки.

— Тебе здесь нельзя находиться, старина, — сказал он как можно более спокойно и подполз еще чуть ближе, чтобы ухватить собаку за ошейник. Как ему затем удастся выбраться обратно на твердую почву, волоча за собой упирающуюся собаку, — об этом он пока еще не думал. Но каким-то образом это предстояло осуществить.

— И что там такого интересного?

Он ухватился рукой за ошейник. Потом перевел взгляд и посмотрел вниз.

И тут у него в кармане настойчиво зазвонил телефон.

* * *

Как всегда, в понедельник утром все валилось из рук. Патрик сидел за своим рабочим столом, положив на него ноги. Он вперился взглядом в фотографию Магнуса Кельнера, словно пытаясь заставить того рассказать, где тот находится. Вернее, не он сам, а скорее его останки.

Кроме того, его взволновала вся эта история с Кристианом. Патрик выдвинул ящик письменного стола и вытащил маленький полиэтиленовый пакетик с карточкой и письмом. Более всего ему хотелось бы отправить их на анализ, снять отпечатки пальцев. Однако у него не имелось для этого достаточных оснований — ведь ничего особенного не произошло. Даже Эрика, которая, в отличие от него, прочла все письма, не могла сказать, содержалось ли в них намерение навредить Кристиану. Но интуиция подсказывала ей нечто иное, и Патрика не покидало то же чувство. Оба они ощущали в этих скупых строках чью-то злую волю. Он невольно улыбнулся при этой мысли. Какое нелепое сочетание — «злая воля»! Описание не отличается научной точностью. Но в письмах содержалось желание нанести ущерб, сделать больно. Более точно он не смог бы объяснить. И это чувство его всерьез тревожило.

Они обсуждали это с Эрикой, когда она вернулась от Кристиана. В тот момент Патрик был готов сам отправиться туда и поговорить с ним, но жена отговорила. Эрике показалось, что Кристиан совершенно не настроен на разговор, и она предложила подождать, пока газетная шумиха более-менее уляжется. Он согласился с ее аргументами. Теперь же, разглядывая причудливый почерк этих анонимных писем, он начал сомневаться, что поступил правильно.

Патрик буквально подскочил на месте, когда зазвонил телефон.

— Патрик Хедстрём! — произнес он в трубку, отложил пакет в ящик и закрыл его. В следующую минуту он застыл на месте. — Что? Простите, что вы сказали?

Напряженно выслушав сообщение, он положил трубку и взялся за дело. Сделав несколько коротких звонков, выскочил в коридор и постучал в дверь Мелльберга. Не дожидаясь ответа, вошел в кабинет начальника, разбудив и собаку, и хозяина.

— Какого черта? — проворчал Мелльберг, нехотя меняя положение тела в своем глубоком кресле. — Ты что, не знаешь, что нельзя входить без стука? — сердито добавил комиссар, поправляя волосы. — Ну? Не видишь — я занят. Чего ты хотел?

— Похоже, мы нашли Магнуса Кельнера.

Мелльберг выпрямился.

— Ах так! Ну, и где же он? На островах в Карибском море?

— Не совсем. Он лежит подо льдом. Возле Сельвика.

— Подо льдом? — Эрнст почувствовал напряжение в воздухе и навострил уши.

— Позвонил старичок, который выгуливал свою собаку. Само собой, мы пока не можем быть уверены, что это именно Магнус Кельнер, но вероятность велика.

— Тогда какого же черта мы теряем время? — вскочив, воскликнул Мелльберг и, схватив куртку, протиснулся мимо Патрика. — Проклятье, до чего вы все тут медлительные! Сколько надо времени, чтобы выдавить из себя такую новость! По машинам! Ты поведешь!

Мелльберг поспешил в сторону гаража, а Патрик заскочил в свой кабинет за курткой — и невольно вздохнул. Он предпочел бы обойтись сейчас без начальника, однако понимал, что Мелльберг не упустит случая оказаться в гуще событий. Он любил быть в центре внимания — лишь бы не работать.

— Давай, стартуй! — буркнул Мелльберг, уже сидевший на пассажирском сиденье. Патрик сел за руль и повернул ключ в зажигании.

* * *

— Вы впервые выступаете на телевидении? — проворковала гримерша.

Кристиан встретился с ней глазами в зеркале и кивнул. Во рту у него пересохло, руки вспотели. Две недели назад он дал согласие на участие в программе «Доброе утро» на четвертом канале, о чем теперь горько сожалел. Сидя вчера вечером в поезде, он всю дорогу до Стокгольма боролся с желанием выйти и повернуть назад.

Габи была вне себя от счастья, когда позвонили с четвертого телеканала. Они услыхали о новой звезде на литературном небосклоне и хотели быть первыми, кто возьмет у него интервью для телевидения. Габи объяснила, что лучшего маркетинга и желать нельзя — даже после нескольких минут участия в программе он продаст огромное количество книг.

И он дал себя уговорить. Взял выходной в библиотеке, а Габи купила ему билет на поезд и забронировала гостиницу в Стокгольме. Поначалу он пребывал в радостном возбуждении по поводу того, что ему предстоит выступать на телевидении и рассказывать о своей книге. О «Русалке». Его будут показывать по национальному телевидению как писателя, представляющего свой первый роман. Но газетные заголовки последних дней все испортили. Как он мог так ошибиться? Столько лет прожил тихой и незаметной жизнью — и сам поверил, что может безнаказанно снова выйти в свет. И даже после того, как начали приходить письма, он продолжал пребывать в иллюзии, что все осталось позади, верить в свою неуязвимость.

Газетные заголовки вырвали его из этого заблуждения. Кто-то увидит, кто-то вспомнит… Все вернется на круги своя. Кристиана охватила дрожь, и гримерша с удивлением посмотрела на него.

— Я смотрю, вы дрожите, хотя у нас здесь так тепло. Наверное, простудились?

Он кивнул и улыбнулся. Так проще. Лучше избежать объяснений.

Слой макияжа казался толстым и неестественным. Даже на руки и на уши ему наложили слой тонального крема — видимо, обычная кожа казалась на экране бледной и зеленоватой. В каком-то смысле это было даже хорошо. Как будто на него надели маску, за которой можно спрятаться.

— Ну вот, теперь все готово. Сейчас придет помощник режиссера и заберет вас.

Гримерша с удовлетворением оглядела дело рук своих. Кристиан уставился на свое изображение в зеркале. Маска тоже уставилась на него.

Через несколько минут его отвели в помещение у входа в студию, где был накрыт стол. На столе громоздилось обилие всяких деликатесов, но Кристиан ограничился лишь стаканом апельсинового сока. В крови гулял адреналин, рука чуть заметно дрожала, когда он подносил ко рту стакан.

— Пройдите, пожалуйста, со мной! — услышал он голос помощника режиссера и последовал за ней, оставив на столе недопитый стакан с соком. На подгибающихся ногах он вошел вслед за ней в студию, которая располагалась этажом ниже.

— Садитесь вот сюда, — шепотом проговорила помощник режиссера, указав его место. Кристиан вздрогнул, когда, едва усевшись, почувствовал на своем плече чью-то руку.

— Извините, я только прикреплю вам микрофон, — прошептал мужчина с наушниками на голове — и Кристиан молча кивнул. Во рту пересохло еще больше, и он залпом осушил стакан воды, стоявший перед ним на столе.

— Привет, Кристиан! Как приятно познакомиться с тобой лично. Я прочла твою книгу — должна сказать, что она великолепна!

Кристин Касперсен протянула ему руку, которую Кристиан с некоторым сомнением пожал. Учитывая, как у него вспотели руки, ощущение у собеседника должно быть такое, словно он пожал мокрую губку. Зашел и уселся на свое место второй ведущий программы. Он представился как Андерс Крафт.

На столе лежала книга, а за ними метеоролог рассказывал о погоде. Разговаривать можно было только шепотом.

— Ты ведь не волнуешься? — с улыбкой спросила Кристин. — Волноваться не стоит, сосредоточь свое внимание на нас, и все пройдет отлично.

Кристиан снова молча кивнул. Ему подлили воды в стакан, и он снова залпом осушил его.

— Ну вот, наш выход через двадцать секунд, — сказал Андерс Крафт, подмигивая ему.

Кристиан почувствовал, что немного проникся той уверенностью, которую излучали двое ведущих, и постарался сделать все возможное, чтобы забыть о камерах вокруг, которые вот-вот начнут передавать его в прямом эфире на всю Швецию.

Кристин начала говорить, глядя в какую-то точку у него за спиной, и он понял, что прямой эфир начался. Сердце отчаянно забилось, в ушах зазвенело, и он лишь усилием воли смог заставить себя вслушиваться в слова Кристин. После краткого вступления последовал первый вопрос:

— Кристиан, критики очень хвалят твой дебютный роман «Русалка». И читатели уже проявили огромный интерес к тебе — ранее совершенно неизвестному автору. Какие у тебя ощущения в связи с этим?

Голос его слегка дрожал, когда он начал говорить, но Кристин спокойно и внимательно смотрела на него, так что он постарался сосредоточиться на ней, а не на камере, которую видел боковым зрением, и после нескольких скомканных фраз голос зазвучал увереннее.

— Само собой, ощущения потрясающие. Я всегда мечтал стать писателем и увидеть, как эта мечта воплощается в жизнь, встретить такой теплый прием — это превзошло все мои ожидания.

— Издательство сделало на тебя ставку. Мы видим твое имя на больших постерах в окнах книжных магазинов, ходят слухи о первом тираже в пятнадцать тысяч экземпляров, а рецензенты сравнивают тебя с крупнейшими именами отечественной литературы. Не заставило ли это тебя потерять голову? — произнес Андерс Крафт, любезно улыбаясь ему.

Теперь Кристиан почувствовал себя увереннее, сердце вернулось в привычный ритм.

— Разумеется, для меня имеет огромное значение, что издательство верит в меня и готово продвигать мою книгу. А вот сравнение с другими писателями меня несколько смущает. Ведь у каждого из нас свой неповторимый стиль изложения.

Он уже ощущал под ногами твердую почву. Еще более расслабившись, почувствовал, что мог бы сидеть так и беседовать с телеведущими сколь угодно долго.

Но тут Кристин Касперсен взяла со стола какой-то предмет и повернула к камере. Кристиана снова прошиб пот. Это был субботний номер «Гётеборгской газеты», где его имя было набрано жирным шрифтом. В глаза ему бросились слова «смертельная угроза». Вода в стакане кончилась, и он несколько раз сглотнул, чтобы победить сухость во рту.

— В последнее время в Швеции знаменитые люди все чаще становятся объектом угроз. Но эта история началась до того, как ты стал известен в широких кругах. Как ты думаешь, от кого исходят эти угрозы?

Поначалу он захрипел и закашлялся, но потом выдавил из себя:

— Это явление в данном случае вырвано из контекста и раздуто до невероятных размеров. Всегда найдутся завистники или люди, страдающие психическими проблемами, которые… В общем, мне больше нечего добавить по этому поводу.

Он ощущал напряжение во всем теле и нервно вытер под столом потные ладони о брюки.

— Большое спасибо за то, что ты нашел время прийти к нам в студию и рассказать о своем уже ставшем знаменитым романе «Русалка».

Андерс Крафт поднес к камере книгу, и Кристиан с невероятным облегчением осознал, что все позади.

— Все прошло замечательно, — сказала Кристин Касперсен, собирая свои бумаги.

— Да, отлично, — проговорил Андерс Крафт и поднялся. — Извините, я должен идти в другую студию, где сейчас разыгрывают лотерею.

Мужчина в наушниках освободил Кристиана от микрофона, и тот тоже поднялся. Он поблагодарил и вышел вслед за помощником режиссера прочь из студии. Руки у него все еще тряслись. Они поднялись вверх по лестнице, прошли мимо стола с закусками к входной двери, которая вела на морозную улицу. Кристиан чувствовал себя разбитым и подавленным — совершенно не в том состоянии, чтобы встречаться с Габи в издательстве, как они договорились.

Пока такси везло его в сторону города, он смотрел в окно остановившимся взглядом, чувствуя, что полностью утратил контроль над ситуацией.

* * *

— Так-так, ну и как мы будем решать эту проблему? — произнес Патрик, глядя на лед.

Турбьерн Рюд, как всегда, не проявлял ни малейших признаков волнения. Он всегда сохранял непоколебимое спокойствие, какая бы сложная задача ни стояла перед ним. В своей работе в техническом отделе полиции Уддеваллы он привык находить решения для самых разнообразных проблем.

— Проделаем дырки во льду и вытащим его веревкой.

— А лед вас выдержит?

— У ребят будет все необходимое снаряжение, так что никаких проблем. Самый большой риск в этой операции — когда мы проделаем дырку во льду, парень может оторваться, и его унесет течением.

— А как избежать такого развития событий? — спросил Патрик.

— Нам придется для начала сделать небольшое отверстие и зацепить его крючьями, а потом уже сделать дырку побольше.

— Вам раньше доводилось такое проделывать? — спросил Патрик, по-прежнему ощущая некоторое беспокойство.

— Ну… — протянул Турбьерн, роясь в памяти. — Нет, пожалуй, таких, кто бы так вмерз в лед, у нас еще не было. Иначе я вспомнил бы.

— Угу, — пробормотал Патрик и устремил взгляд в ту точку, где должно было находиться тело. — Ну что ж, делайте свое дело, а я пока пойду побеседую со свидетелем.

Патрик отметил, что Мелльберг давно уже разговаривает с мужчиной, обнаружившим труп. Не стоило надолго оставлять Бертиля с кем-либо, будь то свидетель или просто человек.

— Добрый день. Патрик Хедстрём, — представился он, подойдя к Мелльбергу и мужчине.

— Йёте Перссон, — представился тот и пожал руку Патрика, одновременно пытаясь удержать на поводке золотистого ретривера. — Рокки снова рвется туда, мне едва удалось вытянуть его на берег, — проговорил Йёте и слегка потянул за поводок, чтобы показать, кто хозяин.

— Так тело обнаружила собака?

Йёте кивнул.

— Да, он убежал на лед и отказывался возвращаться. Стоял как вкопанный и без конца лаял. Я испугался, что он провалится, так что пошел за ним. И тут я увидел…

Он побледнел, по всей видимости, вспомнив мертвое лицо под слоем льда. Потом потряс головой, и его щеки вновь порозовели.

— Простите, я вам еще нужен? Дело в том, что моя дочь поехала в роддом. Это мой первый внук…

Патрик улыбнулся.

— Понимаю, что вам не терпится отправиться туда. Подождите еще немного, мы отпустим вас, как только сможем.

Йёте вынужден был довольствоваться таким ответом, и Патрик задал ему еще несколько вопросов. Однако вскоре стало очевидно, что никаких сведений Перссон больше дать не может. Ему просто не повезло, что он оказался не в то время и не в том месте — или, наоборот, в нужное время в нужном месте, это с какой стороны посмотреть. Записав его данные, Патрик отпустил будущего дедушку, и тот, прихрамывая, почти бегом поспешил в сторону парковки.

Патрик вернулся на берег, где сотрудник технической группы методично проводил свою работу: пробуравив небольшое отверстие во льду, пытался зацепить труп крюком. Для безопасности он делал все это, лежа на льду, обвязанный вокруг талии веревкой, которая была протянута до самого берега, как и вторая, привязанная к крюку. Турбьерн не желал рисковать своими сотрудниками.

— Как только мы его зацепим, пробуравим отверстие побольше и вытащим.

Голос Турбьерна раздался прямо над ухом у Патрика, и тот вздрогнул от неожиданности — настолько сосредоточенно он наблюдал работу техника.

— А что потом? Потащите его на берег?

— Нет, тогда мы рискуем потерять следы, которые могли остаться на одежде. Мы положим его в мешок прямо на льду, а потом уже вытащим на берег.

— Думаешь, остались какие-нибудь следы? Ведь он так долго пролежал в воде, — с сомнением проговорил Патрик.

— М-да, большая часть следов, конечно, испорчена водой. Но кто знает… Возможно, что-нибудь осталось в карманах или застряло в складках одежды. Лучше не рисковать.

— Да, ты совершенно прав, — кивнул Патрик, подумав про себя, что они вряд ли что-нибудь найдут. Ему уже приходилось иметь дело с трупами, которые вытаскивали из воды, и опыт подсказывал, что если они пролежали там достаточно долго, улик на них обычно не оставалось.

Он прикрыл глаза рукой. Солнце поднялось чуть выше и отражалось в поверхности льда, отчего глаза начинали слезиться. Прищурившись, он понял, что крюк уже укреплен на теле, потому что теперь техники буравили большое отверстие. Медленно, постепенно труп извлекали из полыньи. Все это происходило слишком далеко, чтобы можно было рассмотреть детали, и Патрик внутренне радовался этому обстоятельству.

Еще один техник осторожно пробрался вперед по льду, и когда тело было полностью извлечено из воды, две пары рук осторожно опустили его в черный мешок, который аккуратно затянули. Затем последовал кивок тем, кто стоял на берегу, и веревка натянулась. Мешок стал потихоньку подтягиваться к берегу. Патрик невольно попятился, когда черный тюк приблизился, но тут же мысленно отругал себя за малодушие. Он попросил техников открыть мешок и заставил себя посмотреть на человека, много дней пролежавшего подо льдом. Его подозрения подтвердились. Теперь он был почти уверен, что они нашли Магнуса Кельнера.

Со странным ощущением внутренней пустоты Патрик наблюдал, как мешок опломбировали, подняли и понесли к площадке, расположенной выше пляжа, которая служила парковкой. Десять минут спустя тело уже везли в Гётеборг для проведения судебно-медицинской экспертизы. С одной стороны, это означало, что появятся новые зацепки, новые ответы на многочисленные вопросы и что дело движется к завершению. С другой стороны, как только будет установлена личность погибшего, придется сообщить об этом семье. Об этом Патрик и думал сейчас с тяжелым чувством.

~~~

Наконец-то отпуск закончился. Отец упаковал все их вещи, сложил в машину и вагончик-прицеп. Мать, как обычно, лежала на кушетке. В последнее время она стала еще тоньше, еще бледнее. Сказала, что мечтает только об одном — поскорее попасть домой.

В конце концов отец поведал ему, почему мать так плохо себя чувствует. Она не заболела. У нее в животе завелся малыш — его младший брат или младшая сестренка. Он не понял, почему от этого так плохо себя чувствуют. Но отец объяснил, что такое бывает.

Поначалу он обрадовался — наконец-то ему будет с кем играть. Но затем подслушал разговор отца и матери и все понял. Теперь он знал, почему перестал быть ее любимым мальчиком, почему она больше не гладила его по волосам и не смотрела на него нежным взглядом. Знал, кто отнял у него мать.

Накануне вечером он вернулся к своему вагончику в роли индейца. Подкрался незаметно, бесшумно ступая в своих мокасинах, с пером в волосах. Он был Сердитой Тучей, а мать и отец — бледнолицыми. Он видел, как они движутся за занавесками в вагончике. На этот раз мать не лежала, а ходила и разговаривала, и Сердитая Туча обрадовался, что матери лучше, что малыш перестал мучить ее. И она была счастливая — усталая, но счастливая. Сердитая Туча подкрался ближе, чтобы послушать счастливый голос одной из бледнолицых. Шаг за шагом приблизился он к открытому окну и, прижавшись спиной к стене, закрыл глаза и прислушался.

Однако глаза его тут же раскрылись, ибо речь шла о нем. И тут вся чернота снова вылилась на него со всей силой. Он снова оказался рядом с ней, почувствовал отвратительный запах, ощутил гнетущую тишину, отдающуюся эхом у него в голове.

Голос матери пробивался сквозь тишину, сквозь темноту. И каким бы маленьким он ни был, он все же понял, что она сказала. Она сожалела, что стала его матерью. Теперь у нее будет настоящий ребенок — знай она, что это возможно, она никогда не взяла бы его. А отец ответил своим серым усталым голосом:

— Да, но теперь мальчик уже с нами, так что надо видеть плюсы в этой ситуации.

Сердитая Туча сидел неподвижно — в эту секунду родилась ненависть. Он сам не смог бы подобрать подходящих слов к этому чувству. Но ему стало хорошо и вместе с тем мучительно больно.

Поэтому, когда отец упаковал керосинку, одежду, консервы и прочие вещи, сам он взял с собой свою ненависть. Она была так велика, что заполняла собой все заднее сиденье, где он располагался. Но он не мог ненавидеть мать. Ведь он любил ее.

Он ненавидел того, кто отнял ее у него.

~~~

Эрика отправилась в библиотеку Фьельбаки. Она знала, что Кристиан взял в этот день выходной. Он прекрасно выступил в программе «Доброе утро», но когда под конец его спросили про угрозы, его нервное напряжение стало слишком явным. Эрике было так мучительно видеть его, разом побагровевшего и вспотевшего, что она выключила телевизор еще до окончания интервью.

Теперь она бродила по библиотеке, делая вид, что рассматривает книги, размышляя, как же подойти к своей истинной задаче — поговорить с коллегой Кристиана Мей. Ибо чем больше Эрика размышляла, тем больше приходила к выводу, что письма писал не чужой человек. Нет, угрозы казались глубоко личными, и разгадка наверняка таится в прошлом Кристиана или его окружении.

Проблема заключалась лишь в том, что он всегда говорил о себе исключительно мало. Утром она решила записать все, что ей известно о прошлом Кристиана. Но в результате так и осталась сидеть с ручкой в руке над чистым листом бумаги. Внезапно Эрика осознала, что ничего о нем не знает. Хотя они с Кристианом много времени провели вместе, работая над рукописью, и, по ее мнению, сблизились и стали друзьями, он ничего не рассказал ей о себе. Ни слова о том, откуда он родом, как звали его родителей или чем они занимались. Никаких разговоров: где он учился, каким спортом занимался в молодости, какие у него были друзья и общается ли он с ними до сих пор. Она по-прежнему ничегошеньки о нем не знала.

Уже одно это вызывало тревогу. Ибо в разговоре человек всегда рассказывает что-то о себе, дает хоть крошечные и фрагментарные сведения о том, кем он был и как стал таким, каким стал. Тот факт, что Кристиан так старательно все о себе скрывал, наводил Эрику на мысль, что где-то там и надо искать разгадку. Вопрос заключался лишь в том, сумел ли он столь же тщательно отгородиться от всех без исключения. Может быть, коллега, с которой он общается каждый день, что-нибудь да уловила…

Эрика покосилась на Мей, которая что-то набирала на компьютере. Во всяком случае, они были одни в библиотеке и могли поговорить без посторонних ушей. Наконец она решила придерживаться определенной тактики. Лучше не начинать напрямую расспрашивать Мей о Кристиане, а осторожно подвести ее к этой теме.

Приложив руку к крестцу, она вздохнула и тяжело опустилась на стул возле стойки, за которой сидела Мей.

— Понимаю, что тебе тяжело. Я слышала, у тебя близнецы, — проговорила Мей и покровительственно посмотрела на нее.

— Да, у меня их там двое, — кивнула Эрика и провела рукой по животу, делая вид, что ей действительно надо отдохнуть. Впрочем, особых усилий для этого не требовалось. Когда она уселась, то сразу почувствовала, как вся спина блаженно расслабилась.

— Тебе надо побольше отдыхать.

— Я так и делаю, — ответила Эрика и улыбнулась. — Ты видела сегодня утром по телевизору Кристиана? — добавила она после небольшой паузы.

— К сожалению, нет, я ведь была на работе. Но я запрограммировала DVD-плеер на запись. Авось сработает. Вообще-то я не очень дружу с техникой. Он хорошо выступил?

— Еще как! Так здорово, что он написал эту книгу!

— Да, мы все ужасно гордимся им, — сказала Мей и просияла. — Я и не подозревала о том, что он пишет, пока не услышала, что его книга скоро выйдет. И какая книга! Какие хвалебные рецензии!

— Да, это потрясающе, — согласилась Эрика и снова выдержала паузу. — Все, кто знаком с Кристианом, должны безумно радоваться за него. Думаю, что и его бывшие коллеги гордятся им. Кстати, где он работал до того, как перебрался в Фьельбаку?

Она сделала такое выражение лица, словно на самом деле знала, просто подзабыла.

— Гм… — проговорила Мей, которая, в отличие то Эрики, действительно рылась в памяти. — Знаешь, похоже, я никогда ничего по этому поводу не слышала. Как странно! Но ведь Кристиан пришел сюда раньше меня, так что у нас, возможно, не заходил разговор о том, где он работал раньше.

— И ты не знаешь, откуда он родом и где жил до того, как переехать сюда?

Эрика почувствовала, что демонстрирует слишком явный интерес, и изо всех сил постаралась говорить более ровным тоном.

— Я подумала об этом, когда смотрела сегодня интервью по телевизору. Мне всегда казалось, что он говорит со смоландским[7] акцентом, но тут я услышала призвуки какого-то другого диалекта, а вот какого — не могу с ходу определить.

Не самая удачная ложь, но ничего другого просто не пришло в голову.

Кажется, Мей восприняла ее за чистую монету.

— Нет, у него точно не смоландский акцент, в этом я совершенно уверена. А вот какой — даже не знаю. Само собой, мы общаемся на работе, и Кристиан всегда приветлив и готов прийти на помощь.

Чувствовалось, что она подбирает слова, стараясь тщательно сформулировать свою мысль.

— Однако у меня есть ощущение, что существует какая-то граница, за которую нельзя заходить. Может быть, это звучит глупо, но я никогда не заводила с Кристианом разговоров на личные темы, потому что он каким-то образом дал понять — это не приветствуется.

— Я понимаю, о чем ты говоришь, — кивнула Эрика. — Но, может быть, он упоминал что-то мимоходом?

Мей снова задумалась.

— Нет, не скажу, чтобы… Хотя, подожди-ка…

— Что? — спросила Эрика и тут же прокляла себя за нетерпеливость.

— Это такая мелочь, но все же, мне показалось… Однажды мы заговорили о Трольхэттан, когда я побывала там — навещала сестру. Мне показалось, что ему знаком этот город. Затем он как бы спохватился и заговорил о другом. Помню, мне это запало в память, поскольку он так резко сменил тему.

— Так у тебя возникло чувство, что он жил там?

— Да, мне так показалось. Хотя я, как ты понимаешь, ничего конкретного из того разговора не вынесла.

Да, негусто. Однако хотя бы что-то. Трольхэттан.

* * *

— Заходи, Кристиан! — радостно приветствовала его в дверях Габи, и он неуверенно шагнул в белое офисное помещение, в котором располагалось издательство.

Если директор одевалась ярко и экстравагантно, то обстановка офиса была сдержанной, светлой и однотонной. Возможно, в этом и заключалась главная идея — создать эффектный фон, на котором Габи казалась еще красочнее.

— Кофе? — спросила она, показывая на вешалку у входа, и он повесил туда свою куртку.

— Да, с удовольствием.

Она застучала высокими каблучками по длинному коридору, а Кристиан двинулся за ней. Кухня тоже была выдержана в белых тонах, а вот чашки, которые достала Габи, оказались ядовито-розовыми, и другого цвета, кажется, не имелось.

— Латте? Капучино? Эспрессо? — спросила Габи, указывая на гигантскую кофеварку, стоящую рядом с мойкой, и он на мгновение задумался.

— Пожалуй, латте.

— Сейчас устроим.

Взяв чашку, она начала нажимать кнопки на кофеварке. Когда машина перестала фыркать, Габи кивнула Кристиану, чтобы он шел за ней.

— Пойдем ко мне в кабинет. Здесь постоянно снует народ.

Габи сухо кивнула женщине лет тридцати, вошедшей в кухню. Судя по испуганному взгляду, который та бросила на начальницу, Габи держала своих подчиненных в ежовых рукавицах.

— Садись!

Кабинет Габи располагался рядом с кухней. Он был изысканно обставлен, но лишен всякой индивидуальности. Никаких фотографий членов семьи, никаких милых безделушек. Ничто не указывало на то, что за человек Габи, — наверное, именно так и было задумано.

— Ты прекрасно выступил сегодня утром! — сказала Габи, садясь за свой стол и оглядывая Кристиана сияющим взглядом.

Он кивнул, прекрасно понимая, что она не могла не заметить его нервозности. Его волновал также вопрос, испытывает ли она хоть малейшие угрызения совести по поводу того, что так беспардонно отдала его на откуп журналистам и бросила на произвол судьбы.

— Ты так хорошо смотришься на экране, — продолжала она, ослепительно улыбаясь. Зубы у нее были неестественно белые, по-видимому, искусственно отбеленные.

Он сжал в ладони чудовищно розовую чашку.

— Надо организовать твое участие в других передачах, — продолжала щебетать Габи. — Карин в 21.30, Малу на четвертом канале — может быть, какие-нибудь телеигры… Мне кажется, что…

— Я больше не намерен выступать по телевизору.

Габи посмотрела на него округлившимися глазами.

— Прости, я, наверное, ослышалась. Ты сказал, что больше не будешь выступать по телевизору?

— Именно. Ты прекрасно видела, что произошло сегодня утром. Я больше не хочу подвергать себя таким стрессам.

— Телевизор поднимает продажи, — проговорила Габи, раздувая ноздри. — Уже одно твое краткое выступление на четвертом канале значительно увеличит их объемы. — Она раздраженно забарабанила длинными ногтями по крышке стола.

— Наверняка, но это не имеет никакого значения. Больше я в таком участвовать не собираюсь.

Он вкладывал в эти слова самый серьезный смысл, чувствуя, что не может и не хочет обнажаться более, чем уже обнажился. И так получилось чересчур — уже достаточно, чтобы спровоцировать кого не надо. Но, может быть, колесо судьбы еще можно повернуть вспять, если он прекратит все это сейчас.

— У нас с тобой взаимовыгодное сотрудничество. Я не смогу продавать твою книгу, доносить ее до читателей, если ты не будешь мне в этом помогать. И твое участие в маркетинге книги — обязательное условие.

Голос Габи был холоден как лед.

У Кристиана загудело в голове. Он не сводил глаз с розовых ногтей Габи, барабанивших по белой крышке стола, и пытался унять шум, нарастающий в голове. Он резко почесал левую ладонь. Казалось, под кожей шевелятся невидимые насекомые. Как экзема, которая лишь усиливается от малейшего прикосновения.

— Я больше не намерен ни в чем участвовать, — повторил он, не решаясь взглянуть ей в глаза. Легкая нервозность, которую он испытывал перед встречей, теперь перешла в паническое состояние. Она не может его заставить. Или может? Что на самом деле было записано в договоре, который он на радостях подписал, не читая, когда издательство приняло его рукопись?

Сквозь гудение до него донесся голос Габи.

— Мы ожидаем от тебя участия, Кристиан. Я рассчитываю на тебя.

Ее раздражение еще больше подпитывало то, что шевелилось в нем. Он снова почесал ногтями ладонь еще резче и почувствовал жжение. Взглянув на руку, увидел кровавые следы от собственных ногтей и поднял глаза.

— Мне нужно домой.

Габи разглядывала его с беспокойством на лице.

— Послушай, с тобой все в порядке?

Когда она увидела кровь на его ладони, между ее бровей пролегла озабоченная складка.

— Кристиан…

Казалось, она не знает, чем закончить фразу, и он почувствовал, что больше не выдержит. Мысли отчаянно вертелись в голове, звучали голоса, которых он не желал слышать. Все вопросы, все связи, все смешалось в одну кучу, и среди этого хаоса осталось лишь ощущение мурашек под кожей.

Он вскочил и выбежал из кабинета.

* * *

Патрик сидел, уставившись на телефон. Ясное дело, пройдет немало времени, прежде чем они получат подробный отчет судмедэкспертизы о теле, обнаруженном подо льдом, однако он рассчитывал в самое ближайшее время получить подтверждение того, что это Магнус Кельнер. Слухи наверняка уже начали распространяться, и он не хотел, чтобы Сия получила эту новость из других источников.

Но телефон по-прежнему молчал.

— Ничего? — переспросила Анника, заглянув в его кабинет.

Патрик покачала головой.

— Пока ничего, но Педерсен может позвонить в любой момент.

— Будем надеяться, — проговорила Анника, и в тот момент, когда она повернулась, чтобы отправиться к своей стойке, зазвонил телефон. Патрик схватил трубку.

— Хедстрём.

Слушая, он сделал знак Аннике. Звонил Торд Педерсен из отделения судебной медицины.

— Да… так-так… понятно… Спасибо.

Положив трубку, он глубоко вздохнул.

— Педерсен подтвердил, что это Магнус Кельнер. Определить причину смерти он сможет только после вскрытия, однако уверен, что Магнус Кельнер умер насильственной смертью. У него тяжелые колотые и резаные раны.

— Бедная Сия!

Патрик кивнул. Сердце давило в груди тяжелым комом при мысли о той миссии, которая теперь предстояла. Но он решил сам поехать и сообщить все Сие. Он должен был это сделать — после всех ее бесконечных приходов к нему в участок. Каждый раз она чуть усыхала, глаза смотрели чуть более горестно, однако в них все же светилось нечто напоминающее надежду… Теперь надежды не осталось — единственное, что он мог ей дать, это определенность.

— Лучше будет, если я поеду и поговорю с ней прямо сейчас, — вздохнул он и поднялся. — Пока она не услышала эту новость от кого-нибудь другого.

— Ты поедешь один?

— Нет, возьму с собой Паулу.

Подойдя к кабинету коллеги, он постучал в открытую дверь.

— Это он? — спросила Паула, привыкшая говорить без обиняков.

— Да. Я должен сообщить жене. Ты поедешь со мной?

— Само собой, — кивнула она, накинула куртку и двинулась вслед за Патриком, который уже направлялся к входной двери.

У стойки в холле их остановил Мелльберг.

— Ну что, узнал что-нибудь? — возбужденно спросил он.

— Да, Педерсен подтвердил, что это Магнус Кельнер, — ответил Патрик и повернулся, чтобы проследовать дальше к полицейской машине, припаркованной перед отделением, но Мелльберг не собирался его отпускать.

— Утопился, да? Я так и знал, что он свел счеты с жизнью. Женщины довели, или проигрался в покер через Интернет. Я не сомневался.

— Не похоже, чтобы речь шла о самоубийстве, — проговорил Патрик, взвешивая каждое слово. Он знал, что Мелльберг имел обыкновение распоряжаться информацией по своему усмотрению и запросто мог устроить катастрофу любых масштабов.

— Ах ты, черт! Стало быть, убийство?

— Мы пока еще ничего не знаем, — осторожно ответил Патрик. — Единственное, что может на сегодня сказать Педерсен, — у Магнуса Кельнера значительные колотые и резаные раны.

— Ах ты, черт! — повторил Мелльберг. — Все это означает, что следствие приобретает совершенно иной формат. Надо повысить темпы, внимательно проанализировать все принятые и непринятые меры. Раньше я не участвовал активно в этом деле, но сейчас мы должны задействовать все мощнейшие ресурсы.

Патрик и Паула переглянулись. Мелльберг, как всегда, не заметил признаков недоверия и продолжал с прежним энтузиазмом:

— Проведем летучку по обзору всего собранного материала. В пятнадцать часов жду всех с горящими глазами и готовностью кинуться в работу. Слишком много времени растрачено впустую. Господи, неужели нужно три месяца, чтобы найти труп? Просто позор!

Он строго посмотрел на Патрика, который мучительно боролся с острым желанием ударить своего непосредственного начальника ногой в голень.

— Я понял. В пятнадцать ноль-ноль. Но сейчас нам нужно отправляться. Мы с Паулой едем к жене Магнуса Кельнера.

— Давайте, давайте, — нетерпеливо ответил Мелльберг и махнул рукой. Казалось, он уже погрузился в размышления о том, как и на кого переложить ответственность за расследование дела, которое внезапно оказалось делом об убийстве.

* * *

Всю свою жизнь Эрик держал ситуацию под контролем. Он решал, как и чему быть. В любой игре охотником был он, а дичью — другие. И вот теперь все изменилось — кто-то охотился за ним, кто-то неизвестный, невидимый. Это пугало его больше, чем что-либо другое. Все обстояло бы куда проще, если бы он, по крайней мере, представлял себе, кто его противник. Или нет?

Много времени провел он в размышлениях, вспоминая свою жизнь. Мысленно перечислял своих женщин, деловых партнеров, друзей и недругов. Нельзя отрицать, что он порой вызывал у людей горечь и даже гнев. Но лютую ненависть? Такого он не мог припомнить. Между тем анонимные письма излучали именно ненависть и желание отомстить, не более и не менее.

Впервые в жизни Эрик почувствовал, как он одинок. Впервые ему открылось, до чего же зыбок фасад, как мало значат успех и одобрительное похлопывание по спине. Он даже стал подумывать о том, чтобы доверить свою тайну Луизе. Или Кеннету. Но ему так и не удалось поймать момента, когда в ее взгляде не светилось бы презрение. А Кеннет всегда смотрел на него как бы снизу вверх. Ни то, ни другое не располагало к откровению. Вряд ли кто-либо из них мог правильно воспринять ту тревогу, которая не покидала его с того момента, как пришло первое письмо.

Не к кому было обратиться. Он вдруг осознал, что сам создал эту изоляцию, и прекрасно понимал, что не смог бы вести себя по-другому, если бы ему представился шанс все вернуть. Отведав успеха, он уже не мог отказаться от этого вкуса. Его опьяняло чувство собственного превосходства, чужое восхищение. Он ни о чем не жалел, однако ему все же хотелось, чтобы кто-нибудь был сейчас рядом с ним.

В отсутствие других идей он решил пойти проторенным путем. Секс. Ничто не давало ему такого чувства собственной неуязвимости, хотя в подобные минуты он позволял себе отпустить контроль за ситуацией, чего обычно никогда не делал. К личности партнерши это не имело никакого отношения. За все годы их сменилось столько, что он уже не всегда мог вспомнить, кого как звали. Иногда он вспоминал, что у одной была совершенно идеальная грудь, но лицо, соответствовавшее этой груди, он уже не мог восстановить в памяти. А у другой был потрясающий вкус. Ему нравилось вдыхать ее запахи, прикасаться к ней языком. Но как ее звали? Увы…

Сейчас у него была Сесилия, но он не думал, что она ему как-то по-особому запомнится. Она оставалась для него лишь средством. Во всех отношениях. В постели Сесилия была хороша, но душа Эрика не пела. Ее тело обладало совершенством линий, от которого у него возникала эрекция, однако она не являлась перед его взором, когда он лежал дома в постели и занимался самоудовлетворением. Она ждала его, доступная и готовая к утехам. В этом заключалась ее главная притягательность, и он понимал, что скоро устанет от нее.

Но сейчас это было как раз то, что нужно. Нетерпеливо нажав на звонок у ее двери, он надеялся, что удастся обойтись без лишних разговоров и поскорее войти в нее, чтобы почувствовать, как слетает напряжение.

Но едва она открыла дверь, его надежды развеялись, как дым. Он послал ей эсэмэску, спросил, можно ли к ней зайти, и получил в ответ краткое «да». Теперь он подумал, что надо было позвонить и узнать, в каком настроении она пребывает. Вид у нее был решительный. Не сердитый и не обиженный, а именно решительный. И это встревожило его куда больше, чем гнев или слезы.

— Проходи, Эрик, — сказала она, впуская его в квартиру.

Эрик. Если кто-то называет тебя по имени — ждать беды. Это значит, что собеседник желает придать вес своим словам. Рассчитывает на твое полное внимание. На мгновение у него возник соблазн сказать, что он должен идти, развернуться и ретироваться, чтобы избежать столкновения с ее решимостью.

Но дверь уже была распахнута, и Сесилия направлялась в кухню. Возможностей для маневра не оставалось. Нехотя закрыв за собой дверь, он повесил пальто на вешалку и пошел следом за Сесилией на кухню.

— Как хорошо, что ты пришел, — сказала она. — Я как раз собиралась тебе звонить.

Он встал, прислонившись спиной к кухонному шкафу, сложил руки на груди и застыл в такой позе, ожидая продолжения. Вот оно, неизбежное. Всегда наступает момент, когда они хотят взять бразды правления в свои руки, отдавать команды и идти вперед, ставя условия и требуя обещаний, которых он не мог дать. Порой эти минуты приносили ему своеобразное удовлетворение. Он наслаждался, медленно и основательно разрушая их патетические надежды. Но только не сегодня. Сегодня ему нужно было ощутить прикосновение кожи к коже, вдохнуть сладкие ароматы, взобраться на вершину и пережить приятную усталость после разрядки. Он так нуждался во всем этом для удержания на расстоянии того, кто преследовал его. И почему глупая женщина выбрала именно этот день, чтобы распрощаться со своими мечтами!

Эрик стоял неподвижно и холодно смотрел на Сесилию, которая стойко выдержала его взгляд. Это было нечто новое. Он привык видеть нервозность, пылающие щеки перед решающим прыжком, радостное возбуждение по поводу того, что они «собрались с духом» потребовать того, на что, по их мнению, имели право. Но Сесилия просто стояла напротив него, не опуская и не отводя глаз.

Она открыла рот как раз в ту секунду, когда завибрировал телефон, лежавший у Эрика в кармане брюк. Он открыл сообщение и прочел его. Одна-единственная фраза. Фраза, от которой у него подкосились ноги. Откуда-то издалека до него донесся голос Сесилии. Она что-то говорила ему, но слов невозможно было разобрать. Однако она заставила его слушать, заставила его мозг переработать звуки и вникнуть в их смысл.

— Я беременна, Эрик.

* * *

Всю дорогу до Фьельбаки они просидели молча. Вначале Паула осторожно спросила Патрика, не хочет ли он, чтобы она взяла разговор на себя, но он лишь покачал головой.

По дороге они забрали пастора Лену Аппельгрен, которая теперь сидела на заднем сиденье. Задав все необходимые вопросы, она тоже хранила молчание.

Когда они въехали на дорожку перед домом Кельнеров, Патрик пожалел, что взял полицейскую машину, а не свою «Вольво». Увидев полицейскую машину, подъезжающую к дому, Сия сразу же поймет, в чем дело.

Он нажал на кнопку звонка. Сия распахнула дверь через пять секунд, и он понял по выражению ее лица, что был прав.

— Вы нашли его, — проговорила она, плотнее закутавшись в кофту, когда холод с улицы проник в распахнутую дверь.

— Да, — сказал Патрик. — Мы нашли его.

Несколько мгновений Сия казалась собранной, но потом ноги у нее подогнулись, и она рухнула на пол в прихожей. Патрик и Паула подняли ее. С их помощью женщина добралась до кухни, где они усадили ее на один из стульев.

— Может быть, позвонить и позвать кого-нибудь? — спросил Патрик, садясь рядом с Сией и держа ее за руку.

Кажется, она задумалась. Похоже, ей трудно было собраться с мыслями.

— Привезти сюда родителей Магнуса? — спросил он.

Она кивнула и спросила дрожащим голосом:

— Они уже знают?

— Нет, — ответил Патрик. — Но двое наших людей поехали к ним, и я могу позвонить и попросить, чтобы они приехали сюда.

Однако это не потребовалось. Еще одна полицейская машина припарковалась рядом с машиной Патрика, и он понял, что Йоста и Мартин уже все сделали — с ними были родители Магнуса. Они вошли в дом, не звоня в дверь, и Патрик слышал, как Паула разговаривала вполголоса с Йостой и Мартином. Через окно кухни он увидел, как они снова вышли наружу и уехали.

Паула вернулась в кухню в сопровождении Маргареты и Торстена Кельнеров.

— Я подумала, что нам не стоит находиться здесь вчетвером, так что я отправила их обратно. Надеюсь, это была правильная мысль?

Патрик кивнул.

Маргарета подошла к Сие и обняла ее. В объятиях свекрови Сия впервые всхлипнула; вдруг все барьеры снялись, и она разрыдалась. Лицо Торстена было бледное и потерянное, и пастор подошла к нему и представилась.

— Сядьте, а я пока сварю кофе, — сказала Лена. Они знали друг друга в лицо, но не более того, и она прекрасно понимала свою задачу — держаться в тени, подключаясь, когда это необходимо. Ситуации такого рода всегда развивались непредсказуемо, и иногда ее роль сводилась к тому, чтобы варить кофе. Она порылась в шкафу и вскоре нашла все, что требовалось.

— Ну-ну, Сия, — проговорила Маргарета, гладя невестку по спине.

Встретившись с ней взглядом, Патрик едва не отвел глаз, увидев безграничную скорбь в глазах матери, только что потерявшей сына. Однако у нее хватило сил на то, чтобы поддержать невестку. У некоторых женщин внутри железный стержень — их можно согнуть, но нельзя сломить.

— Соболезную, — проговорил Патрик, обращаясь к отцу Магнуса, который сидел и смотрел в одну точку. Торстен не ответил.

— Вот, выпейте кофе, — сказала Лена и поставила перед ним чашку, на несколько секунд положив руку ему на плечо. Поначалу он не отреагировал, но потом слабым голосом произнес:

— Сахар…

— Сейчас-сейчас, — ответила Лена, порылась в шкафу и выставила на стол пакет кускового сахара.

— Не понимаю, — сказал Торстен и закрыл глаза. Затем он снова открыл их и повторил: — Не понимаю. Кто мог желать Магнусу зла? Кому могло прийти в голову убить нашего мальчика?

Он бросил взгляд на жену, но она не слышала. Она по-прежнему стояла, обнимая Сию, а на ее сером свитере растекалось большое мокрое пятно.

— Мы пока этого не знаем, Торстен, — ответил Патрик и благодарно кивнул пастору, которая поставила и перед ним чашку кофе, прежде чем усесться за стол.

— А что вы вообще знаете? — хрипло проговорил Торстен.

Маргарета кинула на него предупреждающий взгляд — только не сейчас. Момент выбран неудачный.

От взгляда жены он опустил голову и потянулся за сахаром, который в мрачном молчании стал размешивать в чашке.

За столом стало тихо. Рыдания Сии утихали, но Маргарета по-прежнему обнимала ее, отложив собственное горе на потом.

Сия подняла голову. На щеках остались полосы от слез, голос едва повиновался ей, когда она выговорила:

— Дети. Они же ничего не знают. Они в школе. Надо привезти их домой.

Патрик кивнул. Потом поднялся, и они вместе с Паулой направились к машине.

~~~

Он закрыл ладонями уши. Ему было непонятно, как такое маленькое существо может производить столько шума и почему все оказывают этому уродцу столько внимания.

Все изменилось после отпуска в кемпинге. Мать становилась все толще и толще; в конце концов она исчезла на неделю и вернулась домой с сестренкой. Все это вызывало у него множество вопросов, но на них никто не намеревался отвечать.

До него теперь вообще никому не было дела. Отец держался как обычно, а мать не сводила глаз со сморщенного маленького существа. Она все время носила на руках сестренку, которая лишь оглушительно кричала, постоянно кормила ее, переодевала, пела ей песенки и разговаривала с ней. Он только мешал, и единственный раз, когда мать обратила на него внимание, ему досталось по первое число. Ему вовсе не нравилось, когда она ругала его, но даже это было лучше, чем полное безразличие.

Более всего ее раздражало, что он слишком много ест. К еде она относилась очень серьезно.

— Надо думать о фигуре, — говорила она, когда отец просил подлить ему еще соуса.

Теперь он всегда накладывал себе еще, и не один раз, а два или три. Поначалу мать пыталась протестовать, но он лишь смотрел на нее и намеренно медленно накладывал себе еще одну порцию. В конце концов она сдалась и лишь смотрела на него сердитым взглядом. Он брал себе все больше и больше. Что-то внутри его наслаждалось отвращением в ее глазах, когда он широко открывал рот и заглатывал еду. Теперь уже никто не называл его любимым мальчиком. Он не был красив. Он был безобразен. Внутри и снаружи. Но она, по крайней мере, не игнорировала его.

Иногда мать шла и ложилась, пока малышка спала в коляске. Тогда он подходил к сестренке. В других случаях мать не позволяла ему притрагиваться к ней.

— Убери от нее свои грязные руки! — говорила она.

Но пока мать спала, он мог подойти, и посмотреть на нее, и прикоснуться.

Склонив голову на бок, он разглядывал девочку. Лицо у нее было как у маленькой старушки. Немного одутловатое. Во сне она сжимала ручки и шевелилась. Вот она сбросила с себя одеяло, но он не стал ее накрывать. С какой стати? Она отняла у него все.

Алиса. Уже одно имя наполняло его отвращением. Он ненавидел Алису.

~~~

— Я хочу, чтобы ты отдал мои украшения дочерям Лайлы.

— Лисбет, дорогая, может быть, подождем с этим?

Он взял ее руку, лежавшую на одеяле, сжал и почувствовал тонкие хрупкие косточки. Как у воробышка.

— Нет, Кеннет, это не может ждать. Я не могу расслабиться, пока знаю, что мои дела не приведены в порядок. Душа моя не успокоится, если я буду знать, что тебе придется во всем этом разбираться, — произнесла она с улыбкой.

— Но… — Его голос сорвался, он откашлялся и снова попытался заговорить. — Все-таки… — Голос снова предательски задрожал, и Кеннет почувствовал, как глаза его заполнились слезами. Он поспешно смахнул слезы. Нужно сдерживаться, быть сильным. Однако несколько капель все же упало на цветастый пододеяльник, под которым они спали с самого начала своей совместной жизни — теперь выцветший и застиранный, но Кеннет все равно стелил его, так как знал, что жена его любит.

— Передо мной ты можешь не притворяться, — сказала она и провела рукой по его волосам.

— Гладишь меня по лысинке? — проговорил он, пытаясь улыбнуться, и она подмигнула ему одним глазом.

— Мне всегда казалось, что значение волос на голове сильно преувеличено. По-моему, куда красивее, когда макушка немного блестит.

Он рассмеялся. Удивительным образом она умела заставить его смеяться. Кто будет смешить его теперь? Кто поцелует его в макушку и скажет: «Какое счастье, что Господь создал посадочную полосу для моих поцелуев у тебя на голове!» Кеннет прекрасно понимал, что он далеко не красавец. Но в глазах Лисбет он был лучше всех. И сам он до сих пор не уставал удивляться, что у него такая красивая жена. Даже сейчас, когда рак отнял у нее все, что мог. Ее очень огорчило, когда у нее выпали волосы, и он попытался утешить ее той же шуткой — что Господь создал теперь посадочную полосу и для его поцелуев. В ответ на это она улыбнулась одними губами.

Волосы всегда были для нее предметом гордости — густые, светлые и курчавые. Он видел, как ее глаза наполнились слезами, когда она, стоя перед зеркалом, медленно провела рукой по тем жалким клочьям, которые остались у нее на голове после лечения. Он по-прежнему считал ее красивой, но видел ее страдания. Как только у него возник повод поехать в Гётеборг, он зашел в дорогой бутик и купил ей платок от «Эрмес». Она давно о таком мечтала, однако не разрешала Кеннету его покупать.

— Немыслимо отдавать такие деньги за кусок материи! — говорила жена, когда он пытался ее уговорить.

Однако на этот раз он все же купил ей платок — самый дорогой, который нашелся в магазине. С трудом поднявшись с кровати, она открыла пакет, достала платок из красивой упаковки и подошла с ним к зеркалу. Не сводя глаз со своего лица, она повязала на голове переливающийся золотисто-желтый шелковый квадрат. Он скрыл плешь, скрыл клочья, оставшиеся от роскошной копны ее волос. И снова вернул ее глазам сияние, которое тяжелый курс лечения отнял у нее вместе с волосами.

Не говоря ни слова, она подошла к кровати, на краю которой он сидел, наклонилась к нему и поцеловала его в макушку. Затем снова улеглась в постель. С этого дня она всегда носила этот платок.

— Я хочу, чтобы толстая золотая цепочка досталась Аннетт, а Жозефин — мои жемчуга. Остальное пусть поделят по своему разумению. Надеюсь, они не поссорятся.

Лисбет засмеялась, убежденная, что дочери сестры смогут поделить украшения, которые она скопила за всю жизнь.

Кеннет вздрогнул. Он на мгновение забылся в своих воспоминаниях, и возвращение к реальности произошло слишком резко. Он прекрасно понимал жену, ее желание все устроить перед тем, как покинуть этот мир. Однако сам он не выносил напоминания о неизбежном, до которого, судя по предсказаниям знатоков, уже не так много оставалось. Кеннет готов был отдать все на свете, лишь бы не сидеть здесь, держа в руке хрупкую ладонь любимой жены, и не слушать, как она распределяет свои земные накопления.

— И я не хочу, чтобы ты сидел один всю оставшуюся жизнь. Выходи иногда в свет, чтобы посмотреть, что там предлагается. Но только не ходи на сайты интернет-знакомств. По-моему, это…

— Да ну перестань, — проговорил он и погладил ее по щеке. — Неужели ты думаешь, что хоть одна женщина может с тобой сравниться? Лучше уж и не пытаться…

— Я не хочу, чтобы ты оставался один, — серьезно проговорила она и сжала его руку так крепко, как могла. — Ты слышишь меня? Нужно жить дальше.

На лбу у нее выступил пот, и Кеннет нежно вытер его носовым платком, лежавшим на ночном столике.

— Ты сейчас рядом со мной. Все остальное не имеет значения.

Некоторое время они сидели молча, не сводя глаз друг с друга. В эти секунды вспоминалась вся их совместная жизнь — пылкая страсть в начале, которая не угасла до конца, даже когда ее стала теснить повседневность. Их смех, их дружба, их единение. Все те ночи, когда они лежали, прижавшись друг к другу, когда ее щека находилась у него на груди. Все долгие годы в ожидании детей, которых так и не получилось, в надеждах, которые каждый месяц смывались красными потоками и постепенно сменились тихим смирением. Жизнь заполнялась общением с друзьями, увлечениями, любовью друг к другу.

Зазвонил его мобильный телефон в прихожей. Кеннет продолжал сидеть неподвижно, не выпуская ее руки. Но телефон продолжал трезвонить, и в конце концов она кивнула ему.

— Похоже, тебе придется ответить. Кто-то очень хочет с тобой поговорить.

Нехотя поднявшись, Кеннет вышел в прихожую и взял телефон, лежавший на комоде. На дисплее виднелась надпись: «Эрик». Он снова почувствовал прилив раздражения. Опять Эрик вторгается в его жизнь.

— Слушаю, — ответил он, не скрывая своего недовольства. Однако, пока тот говорил, его настроение резко изменилось. Задав несколько кратких вопросов, он закончил разговор и снова вошел в комнату Лисбет. Посмотрел на ее лицо, отмеченное болезнью, но все еще прекрасное, обрамленное желтовато-золотистой аурой.

— Похоже, они нашли Магнуса. Он мертв.

* * *

Эрика неоднократно пыталась дозвониться до Патрика, но он не отвечал. Должно быть, у него очень много работы.

Сидя дома перед компьютером, она занималась поисками в Интернете. Упрямо старалась сосредоточиться, однако две пары маленьких ног, пинавшиеся у нее в животе, вне всяких сомнений, служили отвлекающим моментом. Ей трудно было удержаться от посторонних мыслей. Тревога. Воспоминания о первых месяцах после рождения Майи, которые оказались совсем не такими беззаботными и счастливыми, как она себе представляла. Когда она пыталась вспомнить, как же все это было, то находила в памяти лишь черную дыру. А теперь все будет вдвойне. Покормить двоих, уложить двоих — они будут требовать все ее внимание, все ее время. Возможно, она эгоистка, и потому ей сложно отдать свою жизнь, всю себя в руки других. В руки своих детей. Будущее вызывало у нее легкий ужас, при этом она испытывала угрызения совести. С какой стати ее так тревожило рождение двух потрясающих детей — такой удивительный подарок судьбы? Однако она тревожилась — настолько, что, казалось, какие-то струны в ней вот-вот лопнут. С другой стороны, теперь у нее в руках готовый ответ: Майя — такое счастье, что Эрика ни на секунду не пожалела, что решилась завести ребенка. Но воспоминания о тех трудных временах не отпускали ее.

Внезапно она почувствовала такой ощутимый пинок, что у нее перехватило дыхание. Один из малышей, без сомнений, обладал футбольным талантом, а, возможно, и оба сразу. Она отдавала себе отчет в том, что размышления по поводу Кристиана и писем, скорее всего, нужны ей для того, чтобы забыть ненадолго о собственной тревоге и своих невеселых мыслях. Ну что ж, пусть так и будет.

Войдя в «Гугл», она ввела имя: Кристиан Тюдель. Поисковая система выдала несколько страниц ссылок. Все они касались книги, и ни одна — его прошлого. Она попыталась добавить слово Трольхэттан. Ни одного совпадения. Если он жил там, то должен был оставить хоть какие-нибудь следы. Наверняка что-нибудь можно узнать. Покусывая ноготь большого пальца, она напряженно размышляла. Может быть, она идет по ложному следу? Ничто на самом деле не указывало на то, что отправитель писем — человек, которого Кристиан знал до приезда в Фьельбаку.

Однако она все время невольно возвращалась к вопросу, почему он так упорно скрывает свое прошлое. Такое ощущение, что Кристиан стер из памяти всю свою жизнь до переезда в Фьельбаку. Или только с ней он был так неразговорчив? Мысль была неприятная, но отогнать ее не удавалось. Похоже, на работе он тоже не особенно раскрывал другим душу, но это все же не одно и то же. У нее возникло ощущение, что они с Кристианом сблизились, пока работали над его рукописью, обсуждали мысли и идеи, языковые нюансы. Но возможно, все обстояло совсем не так.

Эрика поняла, что ей необходимо поговорить еще с кем-нибудь из друзей Кристиана, прежде чем начать предаваться умственным построениям. Но с кем? Она имела довольно смутное представление о том, с кем общался Кристиан. Первое имя, которое всплыло в памяти, — Магнус Кельнер, однако если в ближайшее время не произойдет никаких чудес, с ним вряд ли удастся переговорить. Похоже, Кристиан и Санна общаются с этим самым Эриком Линдом, владельцем строительной фирмы, и его компаньоном Кеннетом Бенгтссоном. Эрика понятия не имела, насколько близкими друзьями они являются и с кем из них стоит поговорить в первую очередь. К тому же неизвестно, как отреагирует Кристиан, если узнает, что она наводит о нем справки среди его друзей и знакомых.

Она решила пренебречь условностями. Любопытство перевешивало. Кроме того, она старается на благо самого Кристиана. Если он не желает выяснять, кто мог посылать эти угрожающие письма, то она сделает эту работу за него.

Внезапно ее осенило — вот с кем она должна поговорить в первую очередь!

* * *

Людвиг посмотрел на часы. Скоро перемена. Математика шла у него хуже всего, и урок, как обычно, тянулся невыносимо долго. Осталось пять минут. На этот раз переменка у них совпадала с 7-м «А» — стало быть, у него есть шансы увидеть Сусси. Ее шкафчик находился недалеко от его шкафчика, в соседнем ряду, — если повезет, они подойдут туда одновременно, чтобы положить учебники. Он влюблен в нее уже полгода. Об этом не знал никто, кроме его лучшего друга Тома. А Том прекрасно понимал, что за разглашение этой тайны ему грозит смерть.

Прозвенел звонок. Людвиг с готовностью захлопнул учебник по математике и выбежал из класса. Направляясь к шкафчику, он все время оглядывался по сторонам, но Сусси не было видно. Наверное, их еще не отпустили.

Скоро он решится и заговорит с ней. Он дал себе слово. Просто пока не мог придумать, с чего начать, что сказать. Он пытался уговорить Тома приударить за кем-нибудь из ее подружек, чтобы приблизиться к ней этим путем, но друг отказался, так что Людвигу оставалось придумать что-нибудь другое.

Возле шкафчиков никого не было. Людвиг открыл дверцу, сложил книги и тщательно запер. Может быть, ее вообще сегодня нет. С утра он ее не видел — а что, если она заболела или прогуляла? От этой мысли ему стало так грустно, что у него мелькнула мысль прогулять последний урок. Он вздрогнул, когда кто-то тронул его за плечо.

— Прости, Людвиг, я не хотела тебя пугать.

Позади него стояла директор школы. Лицо у нее было бледное и напряженное, и за какую-то долю секунды до Людвига дошло, по какому делу она разыскала его. Мысли о Сусси и всем том, что мгновение назад казалось таким важным, улетучились, сменившись глубокой и невыносимой болью.

— Я хочу, чтобы ты пошел со мной в мой кабинет. Элин уже там.

Он кивнул. Спрашивать, в чем дело, не имело смысла — он уже все понял. Боль отдавалась в кончиках пальцев, он не чувствовал ног, когда двинулся вслед за директором. Он передвигал их вперед, понимая, что должен идти, но ничего при этом не чувствовал.

В коридоре на полпути к кабинету директора Людвиг увидел Сусси. Она посмотрела на него долгим взглядом. Однако с тех пор, как это имело значение, прошла целая вечность. Он посмотрел сквозь нее невидящим взором, словно она была сделана из стекла. В душе не осталось места ни для чего, кроме боли, а вокруг образовалась пустота.

Увидев его, Элин разрыдалась. Наверное, все это время она сдерживалась, не давала волю слезам, но едва он переступил порог, она кинулась к нему, прижалась лицом к его плечу. Он крепко обнял ее, гладил по спине, пока она плакала.

Полицейский, которого Людвиг уже видел раньше, стоял чуть в стороне, ни во что не вмешиваясь. Пока он не проронил ни слова.

— Где его нашли? — спросил наконец Людвиг. Вопрос прозвучал, пройдя мимо его сознания. Людвиг не был уверен, что хочет услышать ответ.

— Возле Сельвика, — ответил полицейский, которого, кажется, звали Патрик. Рядом с ним стояла его коллега. Вид у нее был растерянный. Людвиг прекрасно понимал ее. Он и сам не знал, что должен сказать или сделать.

— Мы хотели забрать вас и отвезти домой, — сказал Патрик и кивнул Пауле, чтобы она шла вперед. Элин и Людвиг двинулись следом. В дверях Элин остановилась и обернулась к Патрику.

— Папа утонул?

Людвиг тоже остановился, но увидел по глазам полицейского, что тот не собирается сейчас ничего объяснять.

— Поехали домой, Элин. Об остальном поговорим позже, — сказал он и взял сестру за руку. Поначалу она пыталась сопротивляться — не хотела идти, не узнав правду. Но потом сдалась и медленно пошла вперед.

* * *

— Ну что ж, ребята… — Мелльберг сделал театральную паузу и указал рукой на доску, куда Патрик старательно приколол все имевшиеся в их распоряжении материалы по исчезновению Магнуса Кельнера. — Я собрал все, что нам известно, — честно говоря, не густо. Три месяца прошло — и это все, что вам удалось раздобыть. Вам чертовски повезло, что вы сидите здесь, в деревне, а не в Гётеборге. Там такая работа делается за неделю!

Патрик и Анника переглянулись. Будучи начальником полиции Танумсхеде, Мелльберг постоянно вспоминал годы службы в Гётеборге. Однако, похоже, он распрощался с надеждами, что его снова переведут туда — во что долгое время наивно верил.

— Мы сделали все, что было в наших силах, — устало ответил Патрик. Он прекрасно понимал, насколько бессмысленно пытаться возражать что-либо на обвинения Мелльберга. — Кроме того, делом об убийстве все это стало с сегодняшнего дня. Раньше мы вели его как дело об исчезновении.

— Да-да. Ты не мог бы рассказать вкратце, что произошло: где и каким образом его обнаружили и что говорит Педерсен? Само собой, я позвоню ему сам, но пока я не успел этого сделать. Так что будем довольствоваться твоими данными.

Патрик доложил о событиях дня.

— Он действительно вмерз в лед? — спросил Мартин Мулин, поежившись.

— Позднее мы увидим фотографии с места обнаружения трупа, но я могу сказать, что да, он вмерз в лед. Если бы не собака, прошло бы немало времени, прежде чем мы его обнаружили. Если бы вообще обнаружили. Когда лед растаял, он бы оторвался и уплыл в неизвестном направлении. И мог оказаться где угодно, — проговорил Патрик и покачал головой.

— Стало быть, мы не знаем, где и когда его бросили в воду? — мрачно спросил Йоста и рассеянно погладил Эрнста, прижавшегося к его ноге.

— Лед установился в декабре. Мы должны дождаться результатов экспертизы Педерсена, который, вероятно, скажет нам, когда ориентировочно наступила смерть, но мне кажется, что Магнус умер вскоре после того, как к нам поступил сигнал о его исчезновении. Но, как я уже говорил, — Патрик поднял указательный палец, — никаких фактов, подтверждающих это предположение, у нас пока нет, так что полагаться на эту версию мы в данный момент не можем.

— Однако она звучит вполне разумно, — сказал Йоста.

— Ты сказал о повреждениях на теле. Что нам об этом известно? — Карие глаза Паулы сузились, она нетерпеливо постучала карандашом по блокноту, лежавшему перед ней.

— Вы знаете Педерсена. Мне мало что удалось из него выжать. Он не любит что-либо говорить, пока не провел полное обследование. Единственное, что он мне сказал, — Магнус Кельнер подвергся насилию, и у него значительные колотые и резаные раны.

— Что, по всей видимости, означает, что его зарезали ножом?

— Скорее всего, да.

— Когда мы получим более подробную информацию от Педерсена? — спросил Мелльберг, усевшись во главе стола и пощелкивая пальцами, чтобы привлечь к себе собаку. Эрнст немедленно покинул Йосту и поспешил к хозяину, чтобы положить голову ему на колени.

— Он сказал, что проведет вскрытие в конце недели. Так что к выходным, если повезет, а то и в начале следующей недели.

Патрик тяжело вздохнул. Иногда ему не хватало профессионального терпения. Так хотелось получить ответ прямо сейчас, а не через неделю.

— А что нам известно об исчезновении? — спросил Мелльберг, демонстративно показывая Аннике свою пустую чашку. Анника сделала вид, что ничего не замечает. Тогда он проделал тот же прием с Мартином Мулином — на этот раз с большим успехом. Мартин проработал еще недостаточно долго, чтобы противостоять боссу. Когда молодой коллега удалился в сторону кухни, Мелльберг с удовлетворением откинулся на стуле.

— Мы знаем, что он ушел из дома около восьми часов утра. Сия уехала на работу в Греббестад в половине восьмого. Она работает в фирме агентом по недвижимости. Дети уходят из дому в семь, чтобы успеть на школьный автобус.

Патрик сделал паузу, чтобы отхлебнуть кофе, который Мартин принес и подлил всем, и Паула воспользовалась случаем, чтобы задать вопрос:

— Тогда откуда известно, что он ушел из дома около восьми?

— Его видел сосед.

— В машине?

— Нет, на машине ездила Сия, а Магнус, по ее словам, любил ходить пешком.

— Но ведь не ходил же он пешком до Танума? — удивился Мартин.

— Нет, его подвозил по утрам коллега, Ульф Русандер, который живет возле поля для мини-гольфа. Туда он обычно доходил пешком. Но в то утро он позвонил Русандеру и сказал, что немного задержится. И вообще не появился.

— Мы это точно знаем? — спросил Мелльберг. — Вы проверили прошлое Русандера? Ведь то, что Мартин так и не пришел, нам известно только с его слов.

— Йоста беседовал с Русандером, и ничто не указывает на то, что он врет, — ни его слова, ни его поведение, — ответил Патрик.

— Или вы просто не прижали его как следует, — буркнул Мелльберг и записал что-то в своем блокноте. Затем остановил взгляд на Пауле. — Привезите его сюда и допросите еще раз.

— А не перегнем ли мы палку? Может получиться, что люди не захотят давать свидетельские показания, если мы будем таскать их сюда, в участок, — возразила Паула. — Может быть, лучше будет, если вы с Патриком поедете в Фьельбаку и навестите его? Понимаю, что ты сейчас очень занят, так что я могу поехать вместо тебя. — Она чуть заметно подмигнула Патрику.

— Гм, действительно у меня сейчас так много дел. Правильная мысль, Паула. Вы с Патриком поедете и еще раз поговорите с этим… Роселем.

— Русандером, — поправил Патрик.

— Да-да, я так и сказал, — недовольно пробурчал Мелльберг, бросив на Патрика суровый взгляд. — Во всяком случае, вы с Паулой еще раз потрясете его. Думаю, это может что-нибудь дать… — Он нетерпеливо махнул рукой. — Ну, давайте дальше. Что у нас там еще?

— Мы опросили всех соседей по тому пути, по которому должен был пройти Магнус, направляясь на встречу с Русандером. Однако никто ничего не видел. Впрочем, делать из этого выводы я бы не спешил. По утрам все заняты своими собственными делами, — сказал Патрик.

— Создается ощущение, что он просто испарился, едва выйдя за дверь, — проговорил Мартин, с горечью глядя на Патрика, — пока мы не нашли его во льду.

— Человек не может просто так взять и испариться, — ответил Патрик, стараясь говорить бодрым голосом, никак не соответствовавшим его внутреннему состоянию. — Следы остаются всегда. Наша задача — их найти.

Он чувствовал, что сыплет банальностями, однако ничего другого в этой ситуации сказать не мог.

— Ну а что с его личной жизнью? Мы достаточно глубоко в ней покопались? Все трупы из шкафов повытаскивали? — Мелльберг рассмеялся своей собственной шутке, но никто его не поддержал.

— Магнус и Сия общались в первую очередь с Эриком Линдом, Кеннетом Бенгтссоном и Кристианом Тюделем. И, соответственно, с их женами. Мы поговорили с ними и со всеми родственниками Магнуса. И все утверждают в один голос, что тот был образцовым отцом семейства и прекрасным другом. Никаких сплетен, никаких тайн, никаких слухов.

— Ерунда! — фыркнул Мелльберг. — Всем есть что скрывать. Надо только уметь это найти. Вы, наверное, не особо старались.

— Мы… — начал было Патрик и осекся, осознав, что Мелльберг, вопреки обыкновению, изрек дельную мысль. Вероятно, они не копали достаточно глубоко, не задали нужных вопросов. — Разумеется, мы еще раз переговорим с семьей и друзьями, — проговорил он.

И тут у него перед глазами встал Кристиан Тюдель и письмо, лежавшее у него в верхнем ящике стола. Однако он решил пока об этом не упоминать — во всяком случае, пока у него не появится еще что-то, кроме собственных предчувствий.

— Тогда так и решим. Вы проделаете это еще раз — и на этот раз как надо! — сказал Мелльберг и поднялся так быстро, что Эрнст, сидевший положив голову ему на колени, чуть не опрокинулся на спину. Уже в дверях он обернулся и оглядел своих сотрудников, сидевших за большим круглым столом. — И порезвее, порезвее!

* * *

За окнами поезда стемнело. Поскольку Кристиан встал очень рано, ему казалось, что уже вечер, хотя часы показывали четыре часа. Мобильный телефон в кармане не раз начинал гудеть, но он игнорировал его. Кто бы ни звонил — в любом случае этот кто-то чего-то от него хотел, преследовал его и пытался чего-то добиться.

Кристиан посмотрел в окно. Они только что проехали Херрюнгу. Машину он оставил в Уддевалле. Дорога оттуда до дома занимала примерно сорок пять минут. Приложив голову к окну, он закрыл глаза. Стекло холодило лоб. Тьма, притаившаяся снаружи, давила на него, пытаясь проникнуть внутрь. Кристиан глубоко вздохнул и оторвался от окна. На стекле остались четкие следы его лба и переносицы. Протянув руку, он поспешно стер их. Ему не хотелось видеть эти отпечатки — свои собственные следы.

Когда поезд прибыл в Уддеваллу, Кристиан чувствовал себя настолько усталым, что едва мог различать предметы. В последний час, сидя в поезде, он попытался вздремнуть, но смутные образы мелькали в голове, не давая ему покоя. Остановившись у «Макдоналдса» в Торпе, он купил себе чашку черного кофе и поспешно выпил, чтобы получить необходимую дозу кофеина.

Мобильник снова завибрировал, однако Кристиан был не в состоянии вынимать его из кармана и уж тем более разговаривать с тем, кто его так настойчиво разыскивал. Наверняка это Санна. Она будет сердита на него, когда он вернется домой. Ну что ж, пусть так.

По телу пробежали мурашки, он завертелся на сиденье. Фары задней машины светили прямо в зеркало заднего вида, на мгновение ослепив его. Эти фары за спиной на одном и том же расстоянии заставили его еще раз взглянуть в зеркало. Та же машина, которая все время шла за ним после остановки в Торпе. Или, может, ему почудилось? Кристиан провел рукой по глазам. Теперь он уже ни в чем не мог быть уверен.

Свет фар задней машины последовал за ним, когда он свернул со скоростной трассы в сторону Фьельбаки. Прищурившись, Кристиан пытался разглядеть заднюю машину, но было слишком темно, и фары ослепляли. Его руки, крепко вцепившиеся в руль, вспотели от напряжения. Пальцы затекли. На мгновение он опустил одну руку, чтобы ее размять.

Он увидел ее перед собой. В голубом платье, с ребенком на руках. Запах клубники, вкус ее губ. Прикосновение ткани ее платья к его коже. Ее длинные каштановые волосы.

Кто-то выскочил на дорогу. Кристиан резко затормозил и на несколько секунд потерял управление. Машину занесло в кювет, он внутренне покорился, приготовился ко всему. Однако в нескольких сантиметрах от кювета машина остановилась. В свете его фар впереди отчетливо виднелось белое пятнышко на заду у косули, и он проводил ее взглядом, когда она испуганно запрыгала прочь через поле.

Мотор по-прежнему работал, но его гудение потонуло среди шума в голове. В зеркало заднего вида он увидел, как машина, ехавшая позади, тоже остановилась, и осознал, что пора трогаться с места. Прочь от света фар, преследующего, ослепляющего его.

Позади него открылась дверца, кто-то вышел из машины. Кто это направляется к нему? Снаружи было так темно, что он видел лишь приближавшуюся черную бесполую фигуру. Еще несколько шагов — и она подойдет к двери его машины.

Его руки, лежавшие на руле, затряслись. Оторвав взгляд от зеркала, Кристиан посмотрел на поле и рощу, едва различимую вдали. Сидел и ждал, уставившись в темноту. Дверь со стороны пассажирского сиденья открылась.

— Как вы себя чувствуете? С вами все в порядке? Похоже, что вы с ней не столкнулись.

Кристиан посмотрел в ту сторону, откуда доносился голос. Седой человек лет шестидесяти озабоченно рассматривал его.

— Ничего страшного, — пробормотал Кристиан. — У меня просто легкий шок.

— Да, жутковато, когда кто-то вот так выскакивает на дорогу прямо перед носом. Так с вами точно все в порядке?

— Да-да. Я сейчас поеду домой. Как раз ехал во Фьельбаку.

— А, а я в Хамбургсунд. Поезжайте осторожно!

Мужчина закрыл дверцу, и Кристиан почувствовал, как пульс начал приходить в норму. Это всего лишь тени из прошлого, они не могут навредить ему.

В голове снова возникла мысль о письмах, но он отогнал ее. Если он начнет обо всем этом думать, Она снова возьмет власть. Этого он не может допустить. Он приложил столько сил, чтобы все забыть. Больше Она до него не доберется.

Он выехал на дорогу, ведущую в сторону Фьельбаки. В кармане куртки продолжал жужжать мобильный телефон.

~~~

Алиса продолжала кричать — целыми днями и целыми ночами. Он слышал, как мать с отцом это обсуждали — говорили, что она страдает коликами. Но как бы это ни называлось, без конца слышать ее вопли было невыносимо. Звук врывался в его жизнь, отнимал у него все.

Почему мать не возненавидела ее за то, что она так много кричит? Почему она носила ее на руках, пела ей, укачивала ее и смотрела на нее с мягким выражением лица, словно жалея ее?

Алису жалеть не стоило. Она специально им все портила, в этом он был совершенно уверен. Иногда, когда он наклонялся над колыбелькой и смотрел на нее, маленькую и сморщенную, похожую на червяка, она открывала глаза и тоже смотрела на него. Ее взгляд говорил, что она не желает, чтобы мать любила его. Поэтому она кричит и требует от нее всего, чтобы ему ничего не досталось.

Иногда он замечал по отцу, что тот чувствует то же самое. Похоже, он понимал, что Алиса делает все это специально, чтобы и ему не досталось ни капельки внимания матери. Однако он ничего не предпринимал. Почему? Ведь он большой и сильный. Уж он-то мог бы заставить Алису замолчать.

Отцу тоже не разрешалось прикасаться к малышке. Иногда он все же пытался: неуклюже брал ее на руки, похлопывал по спине и по попе, пытаясь успокоить. Но мать всякий раз говорила, что он все делает не так, и отбирала у него Алису. Он съеживался и молча отходил.

Однажды отцу разрешили посидеть с Алисой. Перед тем она орала три ночи подряд — хуже, чем когда бы то ни было. Он лежал без сна в своей комнате и прижимал к голове подушку, чтобы отгородиться от этого звука. В духоте под подушкой росла ненависть. Она разрослась настолько, что совсем придавила его — пришлось приподнять подушку, чтобы сделать вдох. Мать тоже устала — не спала три ночи. Так что она сделала исключение — отдала ребенка отцу и пошла прилечь. А отец решил ее искупать и спросил, хочет ли он посмотреть.

Отец тщательно проверил температуру, наполнив ванну водой, и посмотрел на Алису, которая на этот раз молчала, таким же взглядом, каким смотрела на нее мать. Никогда ранее отец не был важной персоной; он оставался второстепенным персонажем, потерянным в сиянии матери, исключенным из ее общения с Алисой. Но сейчас он почувствовал свою значимость, когда улыбнулся Алисе, и она ответила на его улыбку.

Отец бережно опустил крошечное тельце в воду, положил ее на подставку, обшитую махровой тканью, — словно маленький гамак, в котором она могла полулежать. Нежными движениями он стал мыть ее ножки, ручки, толстый живот. Она шевелила ручками и ножками. Теперь она не кричала — наконец-то перестала. Но это уже ничего не значило. Она победила. Даже отец покинул свое убежище за газетой, чтобы улыбаться ей.

Он неподвижно стоял в дверях, не сводя глаз с рук отца, омывающих крошечное тельце. Отец, который стал его единственным другом после того, как мать перестала смотреть на него. В дверь позвонили, и он вздрогнул. Отец перевел взгляд на дверь, потом на Алису, не зная, как поступить. Потом спросил:

— Ты можешь минутку присмотреть за сестренкой? Я только посмотрю, кто это. Я сейчас вернусь.

На секунду он заколебался. Но затем почувствовал, как подбородок опустился вниз движением, напоминающим кивок. Отец, стоявший на коленях возле ванны, поднялся и попросил его подойти. Ноги двигались механически, когда он сделал два шага, отделявших его от края ванны. Алиса посмотрела на него. Боковым зрением он увидел, как отец вышел.

Теперь они остались одни — он и Алиса.

~~~

Эрика с удивлением уставилась на Патрика.

— Во льду?!

— Да, тот бедняга, который его обнаружил, пережил шок.

Патрик кратко рассказал жене о событиях дня.

— Могу себе представить! — воскликнула Эрика и тяжело плюхнулась на диван. Майя тут же попыталась взобраться ей на колени, однако задача оказалась не из легких.

— Пливет, пливет! — закричала Майя, приложив губы к животу. С того момента, как они объяснили ей, что малыши у мамы в животике могут слышать ее голос, она не упускала возможности с ними пообщаться. Но ее словарный запас был пока ограничен, так что беседа получалась достаточно однообразной.

— Похоже, они спят, не буди их, — сказала Эрика и поднесла палец к губам.

Майя повторила это ее движение, а потом приложила ухо к животу, чтобы убедиться, что малыши действительно спят.

— У тебя, наверное, был ужасный день, — тихо проговорила Эрика.

— Да, — кивнул Патрик, пытаясь отогнать воспоминания о лицах Сии и детей. Особенно взгляд Людвига, так похожего на отца, надолго останется в памяти.

— Во всяком случае, теперь они знают. Иногда мне кажется, что неопределенность еще ужаснее, — сказал он и уселся рядом с Эрикой, так что Майя оказалась между ними. Она радостно перебралась к нему на колени, где места было побольше, и уткнулась головой ему в грудь. Он нежно погладил ее по светловолосой головке.

— Ты прав. Однако лишаться надежды всегда тяжело, — задумчиво проговорила Эрика. — У вас есть хоть какие-нибудь версии произошедшего?

Патрик покачал головой:

— Нет, пока мы ничего не знаем. Ничегошеньки.

— А письма Кристиану? — спросила она. Внутренне она боролась с собой. Рассказать ли мужу о сегодняшнем походе в библиотеку и своих размышлениях по поводу прошлого Кристиана? В конце концов она решила этого не делать.

Сначала надо побольше разузнать.

— Я пока не успел взяться за них. Нам все равно придется еще раз встретиться с родственниками и друзьями Магнуса, и тогда я обязательно поговорю с Кристианом о письмах.

— Сегодня утром ему задали этот вопрос в программе «Доброе утро», — сказала Эрика и сжалась при мысли о своей роли в тех неприятностях, которым теперь подвергался Кристиан.

— И что же он ответил?

— Он ушел от разговора, но было заметно, как ему все это неприятно.

— Ничего удивительного, — вздохнул Патрик и поцеловал дочь в макушку. — Ну, что скажешь? Давай приготовим ужин для мамы и малышей?

Он встал и взял Майю на руки. Она радостно закивала.

— Ну, что мы с тобой приготовим? Рыбные палочки с картофельным пюре — подойдет?

Дочка задумалась, потом кивнула. Сама она предпочитала сосиски, однако любезно согласилась и на рыбные палочки.

* * *

Санна бродила туда-сюда по дому. Мальчишки сидели в гостиной перед телевизором и смотрели детскую телепередачу. Сама же она не могла усидеть на месте и потерянно ходила из комнаты в комнату, сжимая в руке мобильный телефон. Время от времени она уже в который раз набирала номер.

Ответа нет. Целый день Кристиан не отвечал на звонки, и в голове у нее разыгрывались сцены одна ужаснее другой. Особенно после того, как новость о смерти Магнуса потрясла всю Фьельбаку. Раз десять Санна проверила почту Кристиана. Внутри ее нарастало что-то смутное, что нужно было опровергнуть или подтвердить. В глубине души она даже желала что-нибудь найти. Тогда она, по крайней мере, узнала бы что-нибудь конкретное и смогла бы выплеснуть накопившиеся тоску и страх.

На самом деле Санна понимала, что ведет себя неправильно. Своими постоянными проверками и вечными вопросами о том, где он был и с кем встречался, она лишь еще больше отталкивает его от себя. Умом она это понимала, но бушевавшие внутри чувства были сильнее ее. Интуитивно Санна знала, что он что-то от нее скрывает. Она не дотягивает в его глазах, он не любит ее!

От этой мысли ей стало так больно, что она села прямо на пол в кухне, обхватив руками колени. За спиной мирно гудел холодильник, но Санна не замечала его — чувствовала лишь черную дыру внутри себя.

Где он? Почему не звонит? Почему ей не удается с ним связаться? Исполненная решимости, она снова набрала номер. В трубке звучали гудки, но телефон не брали. Санна поднялась с пола и подошла к столу, на котором лежало очередное письмо. Сегодня пришло еще одно. Она немедленно вскрыла конверт. Строчки были столь же загадочными, как обычно.

Ты знаешь, что не сможешь скрыться от меня.

Я в твоем сердце, даже если ты убежишь на край света.

Почерк был ей хорошо знаком. Дрожащими руками Санна поднесла письмо к носу. От него пахло бумагой и чернилами. Никакого запаха духов или туалетной воды, который мог бы хоть что-то сказать об отправителе.

Кристиан с ослиным упрямством утверждал, что не знает, от кого эти письма, но она ему не верила. Просто не верила, и все. В ней проснулась ярость, Санна швырнула письмо на стол и побежала вверх по лестнице. Кто-то из сыновей окликнул ее, не вставая с дивана, но она не обратила внимания на зов. Ей необходимо узнать правду, необходимо найти ответ. Словно кто-то другой завладел ее телом, словно она больше им не управляла.

Она начала со спальни, вытащила ящики из комода Кристиана и вывернула все их содержимое. Внимательно оглядела каждый предмет, пощупала рукой в пустых ящиках. Ничего, совершенно ничего — одни лишь футболки, трусы и носки.

Санна обвела взглядом комнату. Шкаф! Она подошла к платяному шкафу, занимавшему всю стену, и начала методично осматривать полки. Все принадлежавшее Кристиану оказалось на полу. Рубашки, брюки, пояса, ботинки. Ничего личного — ничего, что могло бы хоть что-то сказать о ее муже, помогло бы ей проникнуть сквозь ту стену, которую он воздвиг вокруг себя.

Санна все более нервно вытаскивала наружу его вещи. В конце концов в шкафу остались только ее собственные. Она тяжело опустилась на кровать и провела рукой по покрывалу, которое сшила из лоскутков ее бабушка. Санну окружало такое множество вещей, говорящих о том, кто она и откуда. Туалетный столик, доставшийся ей в наследство от другой бабушки, ожерелье, которое подарила ей мама. Письма от друзей и родственников, которые она хранила в коробках на дне шкафа. Школьные каталоги,[8] лежавшие аккуратной стопкой на полке, студенческая шапочка,[9] хранящаяся в шляпной коробке рядом с засушенным свадебным букетом. Множество мелких вещичек, отражающих ее историю, ее жизнь.

Внезапно ей стало очевидно, что у ее мужа таких вещей нет. Правда, он менее сентиментален и не склонен хранить старое барахло. Но что-то все же должно было сохраниться. Ни один человек не может прожить жизнь, не привязавшись к вещам, которые хранят воспоминания.

Санна заколотила кулаками по покрывалу. От неизвестности сердце нервно застучало. Что же все-таки за человек Кристиан? Внезапно она замерла на месте — ее осенила одна мысль. Есть одно место, где она еще не искала. Чердак.

* * *

Эрик повертел в пальцах бокал, рассматривая глубокий цвет красного вина, светлеющий к краям. На бесчисленных курсах он научился по этому признаку определять молодое вино.

Вся его жизнь грозила вот-вот рухнуть, и он еще до конца не осознал, как это получилось. Как будто его унесло течением — столь мощным, что он был не в силах ему противостоять.

Магнус мертв. Один шок смешался с другим, и потому он только сейчас смог переварить то, что узнал от Луизы. Сперва — ее сообщение о том, что Магнуса нашли мертвым, и почти одновременно — известие о беременности Сесилии. Два события, потрясшие до глубины души и свалившиеся в течение одной минуты.

— Ты можешь, по крайней мере, ответить мне? — проговорила Луиза жестким голосом.

— Что? — переспросил он, понимая, что Луиза что-то сказала, а он пропустил мимо ушей. — Что ты говоришь?

— Я спросила, где ты был сегодня, когда я послала тебе сообщение о Магнусе. Сначала я позвонила в офис, но тебя не было на месте. Затем я много раз звонила на твой мобильный, но смогла побеседовать только с автоответчиком.

Язык у нее заплетался. Видимо, пить она начала еще с утра.

Отвращение переполнило его, смешалось с вином, придав ему горький металлический привкус. Его бесило, что она совсем отпустила вожжи. Почему она не могла взять себя в руки, вместо того чтобы стоять и смотреть на него пьяным мученическим взглядом?

— Я вышел по делу.

— По делу? — усмехнулась Луиза, отхлебнув глоток из своего бокала. — Ну-ну, могу себе представить, что это было за дело.

— Прекрати, — устало проговорил он. — Хотя бы сегодня не заводи эту песню.

— Ах так? Почему же не сегодня? — воскликнула она с агрессией в голосе, и он почувствовал, что назревает ссора. Девочки давно спали, они остались вдвоем — он и Луиза.

— Сегодня одного из наших ближайших друзей нашли мертвым. Мы не можем хотя бы сегодня провести вечер без ссор?

Луиза смолкла. Он видел, что ей стало стыдно. На мгновение перед ним встал образ девушки, с которой он познакомился в университете, — симпатичной, умненькой и задиристой. Но он тут же рассеялся, и остались лишь мешки под глазами и посиневшие от вина зубы. Эрик снова почувствовал горький привкус во рту.

А тут еще и Сесилия. Что с ней теперь делать? Насколько он знал, впервые одна из любовниц забеременела от него. Вероятно, ему просто везло. Но теперь везенью пришел конец. Она сказала, что намеревается оставить ребенка. Стоя в своей кухне, она совершенно хладнокровно сообщила ему об этом. Не поделилась, не предложила обсудить. Просто заявила о своих намерениях — предоставив ему возможность внести свой вклад.

Девочка внезапно повзрослела. Наивность и ребяческий смех исчезли. Стоя перед ней, он понял по ее глазам, что она видит его насквозь. И он заерзал. Не хотел смотреть на себя ее глазами. Вообще не хотел видеть самого себя.

Всю жизнь он воспринимал как нечто само собой разумеющееся, что им восхищаются. Иногда боятся, что тоже неплохо. Но в тот момент, приложив ладонь к животу, она посмотрела ему в глаза с презрением. Их интрижка осталась позади. Она рассказала ему, какие две возможности ему открываются. Либо она не разглашает имени отца ребенка — в обмен на крупную сумму, которая будет поступать на ее счет каждый месяц от момента рождения ребенка до его совершеннолетия, — либо она обо всем расскажет Луизе и сделает все от нее зависящее, чтобы лишить его чести и славы.

Глядя теперь на свою жену, Эрик задумался, правильный ли выбор сделал. Он не любил Луизу. Он обманывал ее, ранил ее и знал, что она была бы куда счастливее без него. Но силу привычки не преодолеть. Да и мысль о холостяцкой жизни с горами немытой посуды и нестираного белья, разогретыми полуфабрикатами его нисколько не прельщала. Она всегда выезжала на его привязанности к удобствам. И на том, что ей принадлежала половина состояния. В этом заключалась банальная истина. И теперь ему к тому же предстоит довольно дорого платить за свое удобство в течение восемнадцати лет.

* * *

Почти час Кристиан просидел в машине около дома, наблюдая через окно, как Санна ходит по дому. Судя по ее движениям, она была вне себя от гнева.

Он чувствовал, что не выдержит ее возмущения, ее слез и упреков. Если бы не сыновья… Кристиан завел машину и подъехал к дому, чтобы не дать самому себе додумать эту мысль до конца. Каждый раз, ощущая в груди любовь к сыновьям, он холодел от страха. Изо всех сил старался поддерживать дистанцию, чтобы удержать зло и опасность в стороне. Но письма заставили его осознать, что зло снова пришло в его жизнь. А любовь к сыновьям, владевшая им, — глубокое чувство, которое невозможно победить.

Он должен защитить их — любой ценой. Второй раз он не может допустить неудачи. Иначе вся его жизнь рухнет, а с ней все то, во что он верит. Опустив голову на руль, Кристиан готовился в любую секунду услышать звук отворяемой двери, но Санна, судя по всему, не заметила, как подъехала машина, и это дало ему еще несколько секунд на то, чтобы собраться с духом.

Он думал, что будет безопаснее закрыть в себе ту часть сердца, которая принадлежала им. Однако он ошибался. Бежать было некуда. А не любить их он просто не мог. Так что ему придется принять бой, встретившись лицом к лицу со злом. Вновь столкнуться с тем, что он так много лет таил в себе, но снова обнажил, написав книгу. Впервые ему пришла в голову мысль, что не надо было ее писать. Насколько все могло бы быть по-другому, если бы ее не существовало! С другой стороны — разве у него была свобода выбора? Какая-то внутренняя сила заставила его сесть за стол, написать о Ней.

Но вот входная дверь отворилась. Санна появилась на пороге, поеживаясь, плотно завернувшись в кофту. Он поднял лицо от руля и посмотрел на нее. Задний свет, падавший из прихожей, придавал ей сходство с мадонной, даже несмотря на вязаную кофту и домашние тапочки. Она была в безопасности — он понял это, оглядев ее. Ибо она никогда не задевала никаких струн в его душе. Поэтому она не нуждалась в защите.

Между тем ему предстояло отвечать. Ноги плохо слушались, когда он вылез из машины. Нажав на кнопку на брелке сигнализации, он запер автомобиль и шагнул к свету. Санна сделала шаг назад, не сводя с него глаз. Лицо у нее было совершенно белое.

— Я пыталась тебе дозвониться. Много-много раз. Звонила тебе с самого обеда, а ты не удостоил меня ответом. Скажи, что у тебя украли телефон или что он сломался, скажи что угодно, только дай мне вразумительное объяснение, почему я не смогла связаться с тобой.

Кристиан пожал плечами. Такого объяснения не существовало.

— Не знаю… — пробормотал он, стаскивая с себя куртку. Руки тоже затекли и плохо повиновались ему.

— Ты не знаешь…

Голос у нее дрожал, и, хотя входная дверь уже была закрыта, Санна по-прежнему стояла, обняв себя за плечи.

— Я устал, — пробормотал он и сам понял, как вяло это прозвучало. — Утром у меня было тяжелое интервью, а потом я встретился с Габи и… и больше ничего не мог делать.

Ему не хватало сил рассказать, что произошло на встрече с директором издательства. Более всего на свете ему хотелось сейчас сразу подняться в спальню, забраться под одеяло, забыться и заснуть.

— Дети спят? — спросил он, проходя мимо. Он случайно задел ее, и она покачнулась, но устояла. Поскольку она не ответила, он повторил вопрос:

— Дети спят?

— Да.

Кристиан поднялся по лестнице на второй этаж и заглянул в комнату к сыновьям. Они спали в своих кроватках, как два ангелочка с румяными щеками и густыми черными ресницами. Он присел на край кровати Нильса и погладил его по светлой голове. Прислушался, как сопит во сне Мелькер. Поднявшись, поправил на обоих одеяло и снова спустился вниз. Санна так и стояла в той же позе посреди прихожей. Кристиан начал подозревать, что дело в чем-то другом, что сегодня ожидаются не только обычные обвинения, не только обычная ссора. Он знал, что она постоянно контролирует его, проверяет его электронную почту и звонит ему на работу под выдуманными предлогами, чтобы проверить, на месте ли он. Все это он знал и уже привык к этому. Но сегодня наметилось нечто новое.

Будь у него выбор, он развернулся бы и снова пошел наверх, осуществить свое желание немедленно лечь в постель. Но он понимал, что это бессмысленно. У Санны есть к нему разговор, и она достанет его, где бы он ни был — здесь, в прихожей или в своей постели.

— Что-нибудь случилось? — спросил Кристиан и внутренне похолодел. Что она натворила? Он знал, на что она способна.

— Пришло еще одно письмо, — проговорила Санна и наконец-то сдвинулась с места. Она пошла в кухню, и он счел, что должен последовать за ней.

— Еще одно? — переспросил Кристиан, подавив вздох облегчения. Ну что ж, это не так уж и страшно.

— Все как обычно, — сказала Санна, бросив перед ним на стол конверт. — Кто все-таки тебе их посылает? И хватит говорить мне, что ты не знаешь. Я не верю тебе ни на йоту. — Она говорила надрывным фальцетом. — Кто она, Кристиан? Это с ней ты встречался сегодня? Поэтому я не могла до тебя дозвониться, да? Почему она преследует нас?

Вопросы и обвинения полились рекой, и Кристиан устало опустился на стул, стоявший ближе всего к окну. В руке он держал письмо, не глядя на него и даже не пытаясь прочесть.

— Санна, честное слово, я понятия не имею, — проговорил он. В глубине души он мечтал все ей рассказать, но понимал, что не должен этого делать.

— Ты лжешь! — всхлипнула Санна. Опустив голову, она вытерла под носом рукавом свитера, потом снова подняла глаза на мужа. — Я знаю, что ты лжешь! В твоей жизни кто-то есть или существовал раньше. Сегодня я как безумная металась по дому в надежде найти хоть что-нибудь, что объяснит мне, за кого я вышла замуж. И знаешь, что я обнаружила? Ничего. Ничегошеньки! Я понятия не имею, кто ты такой!

Она кричала, изливая на него весь свой гнев. Он молчал. Ведь она была права. Он оставил все позади — все, чем был раньше. Их и Ее. Но он должен был догадаться, что Она не пожелает оставаться в прошлом, в забвении. Он должен был это понять.

— Скажи хоть что-нибудь!

Кристиан вздрогнул. Санна наклонилась к нему, брызжа слюной, и он медленно поднял руку, чтобы утереть лицо. Внезапно она понизила голос и еще больше приблизилась. Теперь она перешла на шепот.

— Но я не сдавалась и продолжала искать. У каждого есть тайны, о которых он не хочет говорить. Так что теперь мне хотелось бы узнать…

Жена сделала паузу, и он почувствовал, как под кожей снова забегали мурашки. На лице ее появилось триумфальное выражение — новое и пугающее. Кристиан не хотел слушать, не хотел продолжать эту игру, однако понимал, что Санна не остановится, пока не достигнет цели.

Она потянулась за предметом, лежавшим на одном из стульев с другой стороны от стола. Ее глаза зловеще мерцали от всех тех чувств, которые накопились в ее душе за годы их совместной жизни.

— Теперь мне хотелось бы узнать, кому принадлежит вот это, — проговорила Санна и взяла в руки нечто голубое.

Кристиан мгновенно узнал, что это за предмет. Он с трудом справился с собой, чтобы не вырвать платье у нее из рук. Она не имела права прикасаться к нему! Ему хотелось сказать ей об этом, прикрикнуть на нее, объяснить, что она перешла все границы. Но во рту у него пересохло, и он не мог выдавить из себя ни звука. Кристиан протянул руку к голубой ткани, такой нежной и легкой на ощупь, но она отдернула руку, держа платье вне досягаемости.

— Чье это платье? — спросила она едва слышно; потом развернула платье, держа его перед собой, словно стояла в магазине, пытаясь понять, подходит ли ей этот цвет.

Кристиан не смотрел на нее, он не сводил глаз с платья. Видеть, как к нему прикасаются чужие руки, было для него невыносимо. Однако мозг работал хладнокровно и сосредоточенно. Его тщательно разделенные миры грозили вот-вот столкнуться, и он ни за что не мог раскрыть правду. Этого нельзя было произнести вслух. Но лучшая ложь — это ложь с элементами правды.

Неожиданно Кристиан успокоился. Он даст Санне то, чего она хочет, — расскажет ей кое-что о своем прошлом. Он начал говорить, и через некоторое время она уселась напротив него. Она узнала часть его истории, но только малую часть.

* * *

Ее дыхание было неровным. Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как она перестала спать в их супружеской спальне на втором этаже. Через несколько месяцев после начала болезни подниматься каждый раз наверх стало неудобно, и он обустроил для нее гостевую комнату — насколько возможно было сделать это крошечное помещение уютным. Как бы он ни старался, комната все же оставалась безликой комнатой для гостей. Теперь главным гостем в ней стал рак. Он оккупировал комнату своим запахом, своей настойчивостью и своим предвестием смерти.

Скоро непрошеный гость покинет их, но, прислушиваясь в темноте к неровному, толчкообразному дыханию Лисбет, Кеннет желал, чтобы гость остался подольше. Поскольку уедет он не один, а заберет с собой самое дорогое, что у него есть.

Желтый платок лежал на тумбочке. Приподнявшись на локте, Кеннет рассматривал жену в бледном свете уличных фонарей, проникавшем сквозь шторы. Осторожно протянул руку, погладил ее по нежным тоненьким волосикам на голове. Она вздрогнула, и он поспешно отдернул руку, боясь нарушить так необходимый ей сон, который редко приходил к ней надолго.

Теперь он не мог спать рядом с ней. Так близко, как они всегда спали и как им обоим нравилось. Поначалу они пытались. Забрались под одно одеяло на узенькой кровати, и он обнял ее одной рукой, как всегда делал с их самой первой совместной ночи. Но болезнь отняла у них и эту последнюю радость. Прикосновения были слишком болезненны. Она вздрагивала и просыпалась каждый раз, когда он прикасался к ней. Тогда он поставил рядом раскладушку для себя. Мысль о том, чтобы спать в разных комнатах, казалась невыносимой. Спать этажом выше, в их супружеской постели, ему даже в голову не приходило.

На раскладушке он спал плохо. Спина болела, и по утрам ему приходилось тщательно вытягивать онемевшие конечности. Он даже подумывал о том, чтобы купить вторую кровать, но, несмотря на все внутреннее сопротивление, понимал бессмысленность этой затеи. Скоро потребность во второй кровати отпадет. Он снова будет спать на втором этаже. Один.

Кеннет заморгал, чтобы прогнать слезу, и снова прислушался к поверхностному учащенному дыханию Лисбет. Ее глаза двигались под веками, словно ей что-то снилось. Он задумался — что же она видит во сне? Что она здорова? Что бежит по траве, накинув платок на свои роскошные длинные волосы?

Он отвернулся. Надо попытаться заснуть, ведь ему завтра на работу. Сколько ночей он пролежал без сна на своей раскладушке, ворочаясь и глядя на жену, боясь пропустить хоть одну минуту их совместного времени, которое таяло на глазах. А днем его преследовала усталость, которой, казалось, нет конца и края.

Он почувствовал, что ему надо в туалет. Лучше уж сразу встать. Все равно он не заснет, пока не сделает маленькое дело. С трудом повернувшись, он сел в постели. При этом и спина, и раскладушка захрустели. Некоторое время он сидел на краю, разминая затекшие мускулы. Ступив подошвами на холодный пол, тихонько, на цыпочках, вышел в прихожую. Ванная находилась слева, и он сощурился, когда включил свет. Поднял крышку, спустил пижамные штаны и зажмурился от удовольствия, чувствуя облегчение.

Внезапно у ног потянуло сквозняком, и он вскинул голову. Дверь ванной была приоткрыта, и казалось, что холодный ветер с улицы проник внутрь. Кеннет пытался повернуть голову, однако он еще не выполнил свою миссию и рисковал промахнуться, если начнет слишком вертеться. Закончив дело, он стряхнул последние капли, натянул пижамные штаны и направился к двери. Наверняка ему показалось — движения холодного воздуха больше не ощущалось. Но что-то подсказывало ему, что надо быть осторожным.

В прихожей царил полумрак. Свет из ванной освещал лишь небольшое пространство перед ним, все оставшиеся помещения были погружены в темноту. Лисбет обычно еще в ноябре подвешивала в окнах рождественские звезды и оставляла их до самого марта, так ей нравился их свет. Но в этом году у нее не было сил, а сам он так и не собрался.

Кеннет прокрался на цыпочках в прихожую. Нет, это не игра воображения. Здесь было заметно холоднее, словно входную дверь только что открывали. Он подошел к ней и подергал ручку. Дверь не заперта. Ничего необычного — он не всегда вспоминал о том, чтобы запереть ее, даже ночью она нередко оставалась открыта.

На всякий случай Кеннет запер дверь и еще раз проверил, хорошо ли она закрыта. Он уже намеревался вернуться обратно в кровать, однако что-то трепетало внутри — его не покидало чувство, что что-то не так. Он заглянул через дверь в кухню. Внутри не горело ни одной лампы, лишь фонари за окном давали слабый свет. Кеннет осторожно шагнул вперед. На столе белел какой-то предмет — предмет, которого точно не было там, когда Кеннет убирал со стола, собираясь идти ложиться спать. Он сделал еще несколько шагов. Страх волнами пробегал по телу.

Посреди стола лежало письмо. Еще одно письмо. А рядом с белым конвертом кто-то аккуратно положил большой кухонный нож. Сталь блестела в свете фонарей. Кеннет огляделся. Однако он понимал, что неизвестный, кто бы это ни был, уже удалился. На столе остались только письмо и нож.

Кеннет дорого отдал бы за то, чтобы понять значение этого послания.

~~~

Она улыбалась ему. Открытая улыбка, ни одного зуба, только голые десны. Но его не обманешь. Он знал, чего она хочет. Она будет отнимать и отнимать до тех пор, пока у него ничего не останется.

Внезапно он почувствовал запах. Сладковатый отвратительный запах. Он уже ощущал его однажды — и теперь снова. Должно быть, он исходит от нее. Он посмотрел на ее мокрое блестящее тельце. Все в ней вызывало у него отвращение. Выпуклый живот, щелка между ног, темные волосы, неравномерно росшие на голове.

Он положил руку ей на голову. Под кожей что-то билось, маленькое и хрупкое. Рука нажала сильнее, и она опустилась в воду чуть глубже. Она по-прежнему смеялась. Вода окружила ее ножки, выплескивалась, когда она стала бить пятками по дну ванны.

Далеко-далеко у входной двери раздавался голос отца. Он звучал то громче, то тише — похоже было, что отец вернется не сразу. Ладонью он ощущал пульс под кожей, и тут она снова начала хныкать. Улыбка то возникала, то исчезала, словно она не могла точно решить, радоваться ей или огорчаться. Возможно, она чувствовала по прикосновению его руки, как он ненавидел ее, какое отвращение испытывал каждую секунду, находясь рядом.

Без нее, без ее вечных криков было бы гораздо лучше. Ему не пришлось бы больше видеть выражение счастья на лице матери, когда она смотрела на нее, и тот безрадостный взгляд, который она обращала на него. Это было так явно. Когда она переводила взгляд с Алисы на него, как будто кто-то гасил лампу. Свет умирал.

Он снова прислушался к голосу отца. Алиса, кажется, решила пока не кричать, и он улыбнулся ей. Затем подложил руку ей под голову, как делала мать. Второй рукой вытащил из-под нее подставку, на которой она держалась. Задача оказалась непростой. Маленькое тельце было скользкое и все время двигалось.

Наконец ему удалось вытащить подставку, и он осторожно отодвинул ее. Теперь Алиса лежала только на его левой руке. Сладкий удушающий запах становился все сильнее, и он отвернулся. Он чувствовал щекой ее взгляд, ощущал рукой ее скользкую влажную кожу. Он ненавидел ее за то, что она снова заставляла его ощущать этот запах, заставляла его вспоминать.

Медленно вытащив руку, он посмотрел на нее. Ее голова откинулась назад, и когда вода подступила к ней, она вдохнула, чтобы закричать. Но было уже поздно, и ее маленькое личико скрылось под водой. Глаза смотрели на него сквозь воду. Она махала ручками и ножками, но не могла выбраться — она была слишком маленькая, слишком слабая. Ему даже не пришлось держать ее голову под водой. Она просто лежала на дне, и единственное, что она могла сделать, — это вертеть головой из стороны в сторону.

Присев на корточки, он прижался щекой к краю ванны наблюдая за ее борьбой. Так ей и надо за то, что она пыталась отнять у него его прекрасную мать. Она заслужила смерть. В этом не его вина.

Через некоторое время ее ножки и ручки перестали двигаться и опустились на дно. Он почувствовал, как покой разлился по всему телу. Запах исчез, он снова мог дышать. Все снова станет как раньше. Склонив голову набок, прижавшись щекой к эмалированному краю ванны, он разглядывал Алису, которая теперь лежала неподвижно.

~~~

— Проходите, проходите, — приветствовал Патрика и Паулу Ульф Русандер. Вид у него был несколько заспанный, но он был полностью одет.

— Спасибо, что смогли принять нас, хотя мы предупредили только перед приездом.

— Без проблем. Я позвонил на работу и предупредил, что приеду позже. Учитывая обстоятельства, все отнеслись с пониманием. Мы ведь все потеряли коллегу.

Он вошел в гостиную, и они последовали за ним. Создавалось впечатление, что в комнате разорвалась бомба. Везде были разбросаны игрушки, и Ульфу пришлось убрать с дивана гору детских вещей, чтобы гости могли сесть.

— Утром, когда они уходят в детский сад, остается полный хаос, — проговорил он извиняющимся тоном.

— А сколько лет вашим деткам? — спросила Паула.

Патрик откинулся на диване, предоставив ей вести беседу. Не следует недооценивать значение пустых светских разговоров.

— Одной — три, другой — пять, — ответил Русандер, улыбаясь. — Две доченьки. Это уже второй заход. У меня есть еще два сына, которым четырнадцать и шестнадцать, но они сейчас у мамы, а то здесь творилось бы вообще неизвестно что.

— Как дети общаются при такой разнице в возрасте? — спросил Патрик.

— Даже лучше, чем можно ожидать. Парни-то уже подростки, так что без трений не обходится. Но девчонки их обожают, и любовь взаимная. Кстати, они называют их «братья-олени».

Патрик рассмеялся, а Паула с удивлением посмотрела на него.

— Это из детской книжки, — пояснил Хедстрём. — Пройдет года два, и ты тоже будешь в курсе. — Он снова сделал серьезное лицо и повернулся к Русандеру: — Как вы уже слышали, мы нашли Магнуса.

Улыбка Русандера угасла, он провел рукой по волосам, которые и до того были уже достаточно взъерошены.

— Вы знаете, от чего он умер? Просто взял и утопился в озере?

Патрик покачал головой:

— Мы пока не получили полной информации. Но тем важнее еще раз уточнить, что произошло в тот день, когда он исчез.

— Понимаю, однако не знаю, чем я могу помочь, — Русандер развел руками. — Я знаю только одно — он позвонил и сказал, что задерживается.

— Это было необычно? — спросила Паула.

— Что Магнус задержался? — переспросил Русандер и наморщил лоб. — Пожалуй, могу сказать, что такого никогда раньше не случалось.

— Как давно вы ездили вместе на работу? — спросил Патрик, незаметно отложив пластмассовую божью коровку, на которую случайно сел.

— С тех пор, как я начал работать в «Окнах Танума». Это было пять лет назад. До этого он пользовался автобусом, но потом мы заговорили об этом на работе, и я предложил ему ездить со мной. И скидываться на бензин.

— И за все эти пять лет он ни разу не звонил и не говорил, что задержится? — повторила вопрос Паула.

— Нет, ни разу. Иначе я бы вспомнил.

— Какой у него был голос, когда он звонил? — спросил Патрик. — Спокойный? Взбудораженный? Он никак не упомянул о том, почему не может прийти вовремя?

— Нет, об этом он ничего не сказал. Собственно, я могу ошибаться, тем более что прошло уже много времени, но мне показалось, что голос у него был не такой, как всегда.

— В каком смысле? — спросил Патрик, невольно подавшись вперед.

— Взбудораженный — это, пожалуй, слишком сильно сказано, однако у меня сложилось впечатление, что что-то случилось. Помню, я еще подумал, что он повздорил с Сией или детьми.

— Что-то в его словах навело вас на эту мысль? — проговорила Паула, переглянувшись с Патриком.

— Нет-нет, наш разговор продолжался три секунды. Магнус позвонил и сказал, что немного задержится, и чтобы я ехал, если он не появится. Он доедет до работы сам. И повесил трубку. Я подождал немного и уехал. Вот и все. Скорее именно его тон заставил меня подумать, что дома что-то неблагополучно.

— Вам известно, были ли у них с женой проблемы в отношениях?

— При мне он никогда не говорил ни одного дурного слова о Сие. Наоборот, мне казалось, что у них все на редкость хорошо. Конечно, никогда до конца не знаешь, что происходит в других семьях, но, по-моему, Магнус был счастлив со своей женой. Хотя мы обычно ни о чем таком не говорили. Больше о погоде и новостях.

— Можно ли утверждать, что вы с ним дружили? — спросил Патрик.

Русандер ответил не сразу.

— Нет, пожалуй, друзьями нас назвать нельзя. Мы ехали вместе на работу и болтали иногда за обедом, но никогда не общались в свободное время. Даже не знаю, почему — мы ведь очень хорошо себя чувствовали в обществе друг друга. Но у каждого уже сложился свой круг общения, и что-то менять было довольно тяжело.

— Стало быть, если бы ему угрожали или его что-то тревожило, он не стал бы делиться с вами?

— Нет, не думаю. Но, с другой стороны, я встречался с ним пять дней в неделю, и я заметил бы, если бы он был чем-то озабочен. А он был такой же, как всегда: веселый, спокойный, уверенный в себе. Отличный был парень, иными словами.

Русандер опустил глаза и посмотрел на свои руки.

— Мне жаль, что я больше ничем не могу помочь.

— Спасибо, вы нам очень помогли, — проговорил Патрик и поднялся; Паула последовала его примеру. Пожав руку Русандеру, они поблагодарили его и откланялись.

Уже в машине они подвели итоги разговора.

— Что скажешь? — спросила Паула, разглядывая в профиль Патрика, сидевшего рядом на пассажирском сиденье.

— Слушай, не отвлекайся! — воскликнул он, схватившись за ручку дверцы, когда Паула на волосок разминулась с грузовиком на узком выезде в сторону Мёрхульта.

— Ой! — сказала она, снова переводя взгляд на дорогу.

— Женщина за рулем, — пробурчал Патрик.

Паула поняла, что он дразнится, и проигнорировала его комментарий. Кроме того, ей доводилось ездить с Патриком в качестве пассажира, и она считала чудом тот факт, что ему вообще дали права.

— Не думаю, чтобы Ульф Русандер имел ко всему этому отношение, — проговорил Патрик в ответ на ее вопрос, и Паула кивнула.

— Я согласна. Тут Мелльберг попал пальцем в небо.

— Осталось только убедить в этом его самого.

— Но все же хорошо, что мы поехали к нему. Должно быть, Йоста это пропустил при первом допросе. Существовали веские причины, почему впервые за пять лет Магнус задержался. По словам Русандера, он был взбудоражен или, по крайней мере, говорил необычным тоном, когда звонил. То, что после этого он исчез, вряд ли случайное совпадение.

— Ты права. Но я пока не представляю, что нам делать дальше и как заполнить пустоту. Я уже спрашивал Сию: «Не произошло ли утром чего-нибудь необычного?» Она отрицает. Собственно говоря, Сия ушла на работу раньше Магнуса, но что могло произойти за тот краткий период, пока он был дома один?

— Кто-нибудь проверял распечатки по его телефонам? — спросила Паула, на этот раз не отрывая взгляда от дороги.

— Не раз и не два. Ему домой в то утро никто не звонил. И на мобильный тоже. Единственный исходящий вызов — это звонок Русандеру. В остальном — полная тишина.

— Может быть, кто-нибудь приходил к нему?

— Не думаю, — покачал головой Патрик. — Их дом прекрасно просматривается из окна соседей, а те как раз сидели и завтракали, когда Магнус уходил. Конечно, они могли пропустить посетителя, но сами они уверены, что никто не приходил.

— А сообщения по электронной почте?

И снова Патрик покачал головой.

— С разрешения Сии мы обследовали содержимое компьютера и не нашли никаких сообщений, вызвавших какой бы то ни было интерес.

На некоторое время в машине воцарилась тишина. Оба сидели, глубоко задумавшись. Как получилось, что в один прекрасный день Магнус Кельнер бесследно исчез, чтобы три месяца спустя обнаружиться под толстым слоем льда? Что все-таки произошло в то утро?

* * *

По неосмотрительности она решила пройтись пешком. В ее сознании расстояние между их с Патриком домом в Сельвике и ее целью было небольшое, рукой подать. Однако таких длинных рук не найдешь даже в Книге рекордов Гиннесса.

Схватившись за поясницу, Эрика остановилась, перевела дух и посмотрела на здание офиса «Хавсбюггс», видневшееся вдалеке. Но поскольку от дома ее тоже отделяло приличное расстояние, выбор был невелик — либо ложиться в сугроб, либо продолжать идти.

Десять минут спустя она в полном изнеможении вошла в дверь офиса. Заранее предупреждать о своем визите она не стала, надеясь выиграть на факторе внезапности. Убедилась, что машины Эрика нет на парковке. Ей хотелось поговорить с Кеннетом. Наедине.

— Есть тут кто?

Кажется, никто не обратил внимания на то, что хлопнула входная дверь, и она прошла дальше в дом. Сразу бросалось в глаза, что это обычная вилла, переделанная под офис. Весь первый этаж представлял собой теперь открытое офисное пространство, вдоль стен теснились полки с толстыми папками. Здесь и там виднелись красочные изображения домов, которые фирма строила, а в разных концах помещения стояли два рабочих стола.

За одним из столов сидел Кеннет. Похоже, он не подозревал о ее присутствии, поскольку сидел неподвижно, глядя в одну точку.

— Добрый день, — сказала она.

Кеннет вздрогнул.

— Здравствуйте. Извините, я не слышал, как вы вошли. — Он поднялся и подошел к ней. — Эрика Фальк, если я не ошибаюсь?

— Именно так.

Она улыбнулась и пожала протянутую руку. Кеннет заметил, какие взгляды она бросает на стулья для посетителей, и сделал приглашающий жест рукой.

— Садитесь, пожалуйста. Наверное, такую ношу нелегко носить. Уже скоро?

Эрика откинулась на спинку стула и почувствовала облегчение в пояснице.

— Ну, еще придется походить. Но у меня близнецы, — проговорила она и сама вздрогнула, услышав эти слова, произнесенные собственным голосом.

— О, тогда вас ждут немалые хлопоты, — проговорил Кеннет и уселся рядом с ней. — Ищете новый дом?

Эрика внутренне напряглась, увидев его вблизи. Вид у него был усталый и измотанный. Или даже загнанный. Она тут же вспомнила разговоры о том, что его жена серьезно больна. У Эрики возникло желание положить ладонь на его руку, но она сдержалась, опасаясь, что он может неправильно ее понять. Но не сказать ничего она просто не могла. Слишком отчетливо отражались в каждой черточке его лица горе и безграничная усталость.

— Как чувствует себя ваша жена? — спросила она в надежде, что не ранит его этим вопросом.

— Плохо. Она совсем плоха.

Некоторое время они сидели молча. Потом Кеннет выпрямил спину и постарался выдавить из себя улыбку, которая, впрочем, не могла скрыть внутреннюю боль.

— Итак, вы ищете новый дом? Ваш-то очень неплох. В любом случае вам стоит поговорить с Эриком. Я больше занимаюсь бухгалтерией, советы — не моя стезя. Но Эрик вернется после обеда, так что если вы зайдете попозже…

— Нет-нет, я пришла по другому делу.

— Да? По какому же?

Эрика замешкалась. Проклятье! Почему она так любопытна, что ей обязательно нужно совать нос в чужие дела? Как она теперь объяснит цель своего визита?

— Вы слышали про Магнуса Кельнера? Что его нашли? — осторожно начала она.

Лицо Кеннета посерело еще больше.

— Насколько я понимаю, вы с ним общались?

— Почему вы интересуетесь? — спросил Кеннет, и лицо его мгновенно приняло настороженное выражение.

— Я… — она искала вразумительное объяснение, но так и не нашла. — Вы читали в газетах об угрожающих письмах, которые получает Кристиан Тюдель?

Кеннет снова мрачно кивнул. В его глазах промелькнуло странное выражение. Однако оно исчезло еще до того, как Эрика успела понять, что это было.

— Кристиан — мой друг, я хочу помочь ему. Мне кажется, существует связь между угрозами в письмах и тем, что произошло с Магнусом Кельнером, — продолжала она.

— Какая такая связь?

— Об этом я пока не могу говорить, — уклончиво ответила она. — Но вы мне очень помогли бы, если бы рассказали немного о Магнусе. Были ли у него враги? Мог ли кто-то желать ему зла?

— Нет, такого я не могу себе представить, — проговорил Кеннет, откидываясь на спинку стула. Вся его поза показывала, насколько ему неприятен этот разговор.

— Вы хорошо знали друг друга? — спросила Эрика, переводя разговор на более нейтральные темы. Из опыта она знала, что окольный путь иногда быстрее приводит к цели.

Прием сработал, Кеннет немного расслабился.

— Собственно, мы знакомы всю жизнь. Мы ровесники, в школе учились в одном классе, а потом вместе пошли в гимназию. Мы втроем всегда были одной компанией.

— Втроем? Вы, Магнус и Эрик Линд?

— Ну да. Если бы мы встретились во взрослом возрасте, то, наверное, не сошлись бы так тесно. Но Фьельбака — маленький поселок, и мы просто-напросто оказались вместе. Правда, когда Эрик жил в Гётеборге, мы его нечасто видели, но когда он вернулся, мы снова стали встречаться семьями. Больше по старой привычке.

— Можно ли сказать, что вы близкие друзья?

Кеннет задумался, глядя в окно на замерзший залив.

— Нет, я бы так не сказал, — проговорил он. — Мы с Эриком много общаемся по работе. Но друзьями нас назвать нельзя. Мне кажется, у Эрика и нет близких друзей. А с Магнусом у нас было очень мало общего. Я не хочу сказать о Магнусе ничего плохого — думаю, и никто другой ни одного худого слова о нем не скажет. Мы приятно проводили вместе время, но особого доверия между нами не было. Более всего дружили Магнус и Кристиан, новичок в нашей компании.

— А каким образом к вам примкнул Кристиан?

— Не могу точно сказать. Кажется, Магнус пригласил его с Санной вскоре после того, как Кристиан переехал сюда. И с тех пор он стал неизменным участником наших сборищ.

— Вам что-нибудь известно о его прошлом?

— Нет, — проговорил Кеннет и замолчал. — Когда вы меня об этом спросили, я вдруг подумал, что понятия не имею, чем он занимался до того, как переехал в Фьельбаку. Мы никогда не говорили с ним на такие темы.

Казалось, Кеннет сам удивлен своим ответом.

— Как вы и Эрик ладите с Кристианом?

— Он вообще человек довольно замкнутый и временами бывает мрачен. Но он очень хороший парень — после пары бокалов вина расслабляется, и мы очень приятно проводим время.

— Вы не замечали, чтобы он выглядел подавленным или встревоженным?

— В смысле — Кристиан?

Снова в глазах Кеннета промелькнуло непонятное мимолетное выражение.

— Да, ведь угрозы ему приходили в течение полутора лет.

— Так долго? Я ничего об этом не знал.

— Вы ничего такого не замечали?

Он покачал головой:

— Как я уже сказал, Кристиан — сложная натура. Догадаться, что у него в голове, довольно непросто. Я, например, понятия не имел, что он пишет книгу, пока она не была сдана в печать.

— Вы читали ее? — спросила Эрика. — Она довольно жуткая.

Кеннет покачал головой:

— Я не очень-то люблю читать. Но я слышал, что отзывы критиков прекрасные.

— Да, критики были в восторге, — подтвердила Эрика. — Стало быть, он ничего не рассказывал вам о письмах?

— Нет, ни словом не упоминал. Но как я уже сказал, мы в основном встречались всей компанией. Званые ужины, Новый год или праздник летнего солнцестояния. Думаю, Магнус — единственный, с кем он мог поделиться.

— И Магнус ничего об этом не говорил?

— Нет, — ответил Кеннет и поднялся. — Извините, но мне надо работать. Точно не собираетесь подумать о новом доме? — Он улыбнулся и махнул рукой в сторону плакатов, развешанных на стене.

— Нам очень нравится тот, который у нас есть. Но ваши дома хороши.

Эрика попыталась подняться — как всегда, без особых результатов. Кеннет протянул руку и помог ей встать.

— Спасибо! — проговорила Эрика, обматывая вокруг шеи свой большой шарф. — Очень сочувствую по поводу жены… Надеюсь… — она не нашла слов, чтобы закончить фразу, и Кеннет тихонько кивнул.

Эрика невольно поежилась, снова выходя на мороз.

* * *

Кристиан не мог ни на чем сосредоточиться. Обычно ему очень нравилась его работа в библиотеке, но сегодня просто невозможно было заставить мысли течь в определенном направлении.

Все посетители хотели что-то сказать по поводу «Русалки» — что они читали ее, что собирались ее прочесть или что видели его по телевизору. И он всем вежливо отвечал. Благодарил, если его хвалили, или вкратце рассказывал, о чем книга, если ему задавали такой вопрос. Но более всего на свете ему хотелось закричать в голос.

Он не переставал думать об ужасной судьбе, которая постигла Магнуса. В руках снова забегали мурашки и распространились по всему телу. Временами казалось, что у него экзема и ему трудно было усидеть на месте. Поэтому он все время двигался среди полок. Переставлял книги, поставленные не на место, поправлял корешки, чтобы они образовывали ровные прямые ряды.

На мгновение он остановился. Рука лежала на книгах на верхней полке, и он почувствовал, что не может пошевелить ею. И снова на него накатили мысли, которые теперь приходили все чаще — что он здесь делает? Почему он находится именно здесь, в этом месте? Он потряс головой, чтобы прогнать их, но они лишь глубже проникали в душу.

Кто-то прошел мимо за дверями библиотеки. Он успел заметить лишь тень, скорее движение, чем что-то еще. Однако его охватило то же чувство, которое не покидало вчера по дороге домой, — присутствие чего-то угрожающего, но хорошо знакомого.

Он подбежал к выходу и выглянул в коридор, посмотрев в ту сторону, куда ушел неизвестный. Там было пусто. Никаких шагов или звуков ниоткуда не доносилось, ничего не было видно. Неужели ему показалось? Кристиан прижал пальцы к вискам. Закрыл глаза и представил себе Санну. Выражение ее лица вчера, когда он рассказывал ей свою историю — наполовину правдивую, наполовину вымышленную. Ее полураскрытый рот, сочувствие, смешанное с ужасом.

Некоторое время она не будет задавать никаких вопросов. А голубое платье снова лежало на чердаке. На своем законном месте. Выдав ей кусочек правды, он купил себе небольшую передышку. Но скоро она снова начнет сомневаться, искать ответы и пытаться восстановить те фрагменты истории, которые он утаил. Эта часть должна быть погребена. Альтернативы нет.

Он все еще стоял с закрытыми глазами, когда услышал рядом вежливое покашливание.

— Простите, меня зовут Ларс Ульссон. Я журналист. Хотел спросить, можно ли с вами побеседовать. Я пытался вам дозвониться, но не получил ответа.

— Я отключил мобильный телефон, — ответил Кристиан, отрывая ладони от висков. — Чего вы хотели?

— Вчера подо льдом обнаружили тело мужчины. Это Магнус Кельнер, пропавший еще в ноябре. Насколько я понимаю, вы с ним дружили?

— Почему вы интересуетесь? — спросил Кристиан и, отступив назад, нашел убежище за стойкой.

— Странное совпадение, не находите? Вам угрожали в течение долгого времени, а потом одного из ваших близких друзей нашли мертвым. Кроме того, мы располагаем сведениями, что он, по всей видимости, был убит.

— Убит? — переспросил Кристиан, пряча руки под столом, чтобы скрыть их дрожь.

— Да, на это указывают раны на трупе. Вы не знаете, Магнусу Кельнеру тоже угрожали? И кто может посылать вам письма с угрозами?

Голос журналиста звучал настойчиво и не оставлял возможности уйти от ответа.

— Мне ничего об этом не известно. Абсолютно ничего.

— Но похоже, кто-то зациклился на вас, и тогда логично предположить, что и людям из вашего окружения может угрожать опасность. Не угрожали ли, например, вашей семье?

В ответ Кристиан смог лишь покачать головой. Перед глазами у него встали образы, которые он поспешно отогнал. Нельзя допустить, чтобы они снова взяли над ним власть.

Журналист не заметил его явного нежелания продолжать разговор, а если и заметил, то проигнорировал.

— Насколько я понимаю, — продолжал он, — угрозы стали приходить еще до того, как вами заинтересовались средства массовой информации в связи с выходом книги. Это указывает на то, что налицо личные мотивы. Как вы это прокомментируете?

В ответ Кристиан снова лишь помотал головой и так стиснул челюсти, что лицо стало казаться застывшей маской. Ему хотелось бежать куда глаза глядят, не слышать вопросов, не думать о Ней и о том, как Она много лет спустя снова загнала его в угол. Он не должен впускать Ее в свою жизнь. Однако он понимал, что уже поздно. Она уже здесь, спастись бегством не удастся. Вероятно, у него с самого начала не было шансов.

— И вы понятия не имеете, кто стоит за этими письмами? И существует ли связь между ними и убийством Магнуса Кельнера?

— Кажется, вы сказали, что существуют данные, указывающие на то, что его убили, но это еще не доказано.

— Нет, но это логично предположить, — ответил журналист. — И, согласитесь, удивительное совпадение для маленькой Фьельбаки, что одному человеку угрожают, а его близкого друга находят убитым. Невольно возникает целый ряд вопросов.

Кристиан почувствовал, как его накрывает волна раздражения. Как они смеют вторгаться в его жизнь, надоедать ему своими расспросами и требовать от него того, чего у него нет?

— Мне больше нечего добавить.

— Вы ведь понимаете, что мы все равно будем писать об этом деле, вне зависимости от вашего участия или неучастия. В ваших интересах изложить свою точку зрения на случившееся.

— Я уже все сказал, — проговорил Кристиан, но журналист, казалось, вовсе не намеревался уходить.

Тогда Кристиан поднялся, покинул помещение библиотеки, зашел в туалет и заперся. Увидев свое отражение в зеркале, вздрогнул и отшатнулся. Казалось, из зеркала на него смотрит совсем незнакомое лицо. Он не узнавал сам себя.

Опершись руками о край раковины, Кристиан закрыл глаза. Дыхание было отрывистым и поверхностным. Усилием воли он заставил пульс замедлиться, попытался снова взять все под контроль. Но жизнь ускользала из его рук. Он чувствовал это. Один раз Она уже отняла у него все — и теперь снова пришла, чтобы сделать то же самое.

За опущенными веками заплясали образы прошлого. Кристиан слышал голоса — Ее и их. Не в силах сдержаться, он откинул голову назад и со всей силой ринулся лбом вперед. Он слышал звон расколовшегося зеркала, чувствовал капли крови на лбу. Но боли не было. Ибо в те краткие секунды, когда острые осколки вонзились в кожу, голоса смолкли. И он благословлял эту тишину.

* * *

Миновал полдень, и она пребывала в блаженном подпитии. Как раз то, что надо. Раскрепощенная, неуязвимая, но не утратившая контроль за происходящим.

Луиза налила себе еще один бокал. В доме было пусто. Дочери ушли в школу, Эрик сидел в своем офисе или где-то еще; может быть, у своей девки. В последние дни он вел себя как-то странно, был молчалив и подавлен. Она наблюдала это со смешанным чувством. Так всегда бывало, когда она опасалась, что Эрик вознамерится оставить ее, — в ней словно поселялись два разных человека. Один испытывал облегчение от того, что больше не надо будет жить как в тюрьме, что предательства и вранье останутся позади. Второй — панику по поводу того, что его бросят. Само собой, ей достанется часть состояния Эрика, но что она будет со всем этим делать, если останется одна?

В ее нынешней жизни мало что указывало на то, что у нее есть муж. И все же это было лучше, чем ничего. Ночью рядом с ней в кровати лежало теплое тело, а по утрам кто-то сидел за завтраком, почитывая газету. У нее кто-то был. Если он бросит ее, она останется совсем одна. Дочери начали взрослеть, появлялись дома лишь по пути куда-то — из школы к друзьям. В типичной подростковой манере отвечали на вопросы односложно. Если же они бывали дома, то она видела лишь закрытые двери их комнат, когда единственным признаком жизни являлась постоянно грохочущая музыка.

Еще один бокал вина опустел, и она подлила себе еще. Где находится сейчас Эрик? В офисе или у любовницы? Наслаждается обнаженным телом Сесилии, ласкает ее грудь, проникает в нее? Дома, во всяком случае, он давно уже не предпринимает никаких попыток — к ней он уже больше двух лет и пальцем не прикасался. Пару раз она пыталась залезть рукой под его одеяло и начать ласкать его. Но после нескольких унизительных случаев, когда он демонстративно поворачивался к ней спиной или попросту отталкивал ее руку, она оставила все попытки.

И снова Луиза всмотрелась в свое отражение на полированной стальной поверхности холодильника, подняла руку и прикоснулась к лицу. Кажется, все не так плохо. Когда-то она отлично выглядела — да и теперь всегда старалась поддерживать прежний вес, бдительно следила за тем, что ест, и презирала своих сверстниц, которые бесконечным поеданием булочек нажили себе валики жира на боках, которые потом пытались скрыть под цветастыми расклешенными туниками. Сама она по-прежнему могла позволить себе надеть узкие джинсы. Луиза приподняла подбородок. Под ним начала образовываться складка. Она подняла подбородок еще выше. Вот так хорошо.

Снова опустив подбородок, она увидела в зеркальной поверхности повисшую дряблую складку и с трудом сдержалась, чтобы не схватить кухонный нож и не отрезать проклятый кусок кожи. Теперь ее охватило отвращение при виде своего отражения. Чего удивляться, что Эрик не желает к ней прикасаться? Ничего странного, что он хочет ощущать руками упругую кожу, а не живой труп, постепенно гниющий изнутри.

Подняв бокал, Луиза выплеснула его содержимое на дверцу холодильника, залив свое отражение — вместо него теперь осталось лишь пятно красной жидкости, медленно стекающей по глянцевой поверхности. Телефон лежал рядом на столе. Привычным движением она набрала его служебный номер. Ей важно знать, где он.

— Привет, Кеннет. Эрик на месте?

Сердце учащенно билось, когда она положила трубку, хотя за столько лет должна была привыкнуть. Бедный Кеннет! Столько раз ему приходилось изворачиваться, выручая Эрика. Наскоро придумывать отговорки, что тот ненадолго вышел по делу, но вот-вот вернется.

Подлив себе еще вина и не заботясь о том, чтобы вытереть разлитое, она решительно направилась в кабинет Эрика. На самом деле он не разрешал ей туда заходить, утверждая, что это нарушит наведенный им порядок. Поэтому она направилась сейчас именно туда.

Нетвердым движением Луиза поставила бокал на стол и начал выдвигать ящик за ящиком. За все эти годы она ни разу не рылась в вещах мужа, предпочитая не знать правды. Подозрения казались ей лучше уверенности, хотя разница в ее случае была ничтожно мала. Так или иначе она всегда догадывалась, с кем он встречается. Две его секретарши в годы жизни в Гётеборге, воспитательница в садике, куда ходили дочери, мама одной из их одноклассниц. Она обо всем догадывалась по тому, как они избегали при встрече смотреть ей в глаза, узнавала запах духов, отмечала прикосновения украдкой.

И вот впервые Луиза выдвинула его ящики и перерыла их содержимое, не заботясь о том, чтобы скрыть следы своего вторжения. В ней росло убеждение, что тягостное молчание последних дней может означать лишь одно — Эрик собирается ее бросить. Выбросить ее, как старый хлам, как отработанный материал, — ее, которая родила ему детей, наводила чистоту в его доме, готовила роскошные ужины для его проклятых деловых партнеров, обычно таких нудных, что она помирала от скуки, вынужденно поддерживая беседу за столом. Но если он рассчитывает, что она выйдет из игры без борьбы, без сопротивления, то глубоко ошибается. К тому же она кое-что знает о его делишках, которые он никогда не стал бы афишировать. То, что муж ее недооценивает, ему дорого обойдется.

Нижний ящик оказался заперт. Луиза тянула его, все сильнее дергая за ручку, но он не поддавался. Она понимала, что должна проникнуть внутрь. Существовали веские причины, по которым он запер его, — в нем хранилось что-то, не предназначенное для ее глаз. Она окинула взглядом столешницу. Стол был современный — стало быть, менее защищенный от взлома, чем старинный массивный дубовый. Ее взгляд остановился на ноже для вскрывания конвертов. Подойдет. Она выдвинула ящик, насколько это было возможно, и вставила нож в щель. Надавила. Поначалу казалось, что ящик не поддастся, но она надавила сильнее, еще сильнее, и дерево затрещало. Когда замок соскочил, это произошло так неожиданно, что она чуть не упала навзничь, но в последнюю секунду удержалась за край стола.

Сгорая от любопытства, Луиза заглянула внутрь. На дне что-то белело. Она протянула руку, пытаясь сфокусировать слегка замутившийся взгляд. Белые конверты — в ящике хранилось лишь несколько белых конвертов. Она вспомнила, что видела их среди почты, но не обратила на них никакого внимания. Они были адресованы Эрику, так что она сложила их в стопку его корреспонденции, которую он открывал, приходя с работы. Почему же он хранит их в запертом ящике своего стола?

Луиза достала конверты, уселась на пол и разложила их перед собой. Пять штук. Все они на имя Эрика, и на всех конвертах их домашний адрес, написанный причудливым почерком черными чернилами.

На какое-то мгновение она подумала, что, пожалуй, лучше будет положить их на место и продолжать пребывать в неведении. Однако замок взломан, и Эрик все равно сразу заметит, что жена вторглась на его территорию. Так что с таким же успехом можно и взглянуть на добычу.

Луиза потянулась за бокалом — ей нужен был глоток, чтобы тепло прокатилось по горлу вниз до самого живота, унимая боль. Три глотка. Затем она поставила бокал рядом с собой и открыла первый конверт.

Прочтя все письма, женщина снова сложила их в стопку. Она так ничего и не поняла — только то, что кто-то желает ему зла. Что-то страшное угрожает их семье, всей их жизни, и он ни слова не сказал об этом. Луизу охватила ярость, не идущая ни в какое сравнение с тем гневом, который она испытывала все эти годы. Он счел ее недостаточно полноценной, чтобы поделиться с ней. Ну да теперь он за это ответит. Хватит обращаться с ней таким беспардонным образом!

Забравшись в машину, она положила письма рядом с собой на сиденье. Попасть ключом в замок зажигания оказалось задачей не из легких, но после двух глубоких вдохов дело пошло на лад. В глубине души она понимала, что ей не следовало бы садиться за руль в таком состоянии, однако, как уже не раз случалось ранее, она заглушила в себе голос совести и выехала на улицу.

~~~

Теперь она казалась ему почти что хорошенькой, когда лежала неподвижно и не кричала. Он протянул руку и дотронулся до ее лба. Движение снова всколыхнуло воду, черты лица замутнились от волн на поверхности.

От входной двери донесся голос отца, прощавшегося с посетителем. Звук приближающихся шагов. Отец все поймет. Ведь его тоже отстранили. У него она тоже многое отняла.

Он провел руками по воде, гоняя волны. Ее руки и ноги лежали на дне, только колени и кусочек лба выступали над поверхностью.

Вот он услышал шаги отца прямо за дверью. Он не поднял глаз. Внезапно он не мог оторвать от нее взгляд. Такой она ему очень нравилась. Впервые в жизни она ему нравилась. Еще крепче прижавшись щекой к краю ванны, он ждал отца — тот поймет, что теперь они освободились от нее. Теперь мать вернется к ним, и отец обязательно обрадуется, в этом он был уверен.

Внезапно он почувствовал, как кто-то рывком оторвал его от ванны. В полном изумлении он поднял глаза на отца. Его лицо настолько исказилось, что трудно было понять его состояние, но вряд ли он обрадовался.

— Что ты натворил?!

Голос отца сорвался, и он вытащил Алису из ванны. В растерянности стоял, держа в руках ее обвисшее тело, потом осторожно положил ее на коврик.

— Что ты натворил? — снова спросил отец, не глядя на него.

«Она отняла у нас мать», — хотел он сказать, но почувствовал, как слова застряли у него в горле. Он не понимал, что происходит. Ему-то казалось, что отец обрадуется.

Тот не ответил, лишь бросил на него недоверчивый взгляд. Затем наклонился и стал давить пальцами на грудь малышки. Закрыл ее носик, вдохнул воздух ей в рот и снова надавил на грудь.

— Зачем ты так делаешь, отец? — спросил он и сам услышал, каким капризным голосом произнес эти слова.

Мать не любила, когда он капризничал. Обняв руками колени, он прислонился спиной к краю ванны. Все получилось как-то не так. Почему отец посмотрел на него таким странным взглядом? Как будто он не только сердится, а даже боится его.

Отец продолжал дышать в рот Алисе. Ее ручки и ножки лежали на коврике так же неподвижно, как и на дне ванны. Иногда они вздрагивали, когда отец давил на грудь, но это были движения отца, не ее.

Но когда отец в четвертый раз вдохнул в нее воздух и нажал на грудь, одна ее ручка задрожала. Потом последовал кашель, а затем крик. Хорошо знакомый, резкий, требовательный крик. Теперь она ему снова не нравилась.

На лестнице, ведущей на второй этаж, послышались шаги матери. Отец прижал Алису к груди, так что вся его рубашка намокла. Девочка кричала так громко, что стены тряслись, и он желал только одного — чтобы она снова стала такой тихой и послушной, какой была до того, как отец все это с ней сделал.

Пока мать не вошла, отец присел перед ним на четвереньки. Его глаза были расширены от страха, когда он наклонился совсем близко и произнес:

— Об этом никому ни слова. Но если ты еще раз попробуешь сделать что-нибудь похожее, я вышвырну тебя отсюда с такой скоростью, что ты не услышишь, как за тобой закроется дверь. Ты понял? Больше не смей к ней прикасаться!

— Что тут происходит? — раздался в дверях голос матери. — Только попытаешься прилечь и немного отдохнуть, как начинается настоящая истерика. Что с ней? Он ее обидел?

Она перевела взгляд на него, сидящего на полу в уголке.

В течение нескольких секунд слышны были только крики Алисы. Потом отец поднялся, все еще прижимая ее к груди, и ответил:

— Да нет, просто я не успел сразу завернуть ее в полотенце, когда вынимал из ванны. Она просто сердится.

— Он точно ничего ей не сделал? — спросила мать и уставилась на него, но он опустил голову, делая вид, что занят бахромой от коврика.

— Нет-нет, он мне помог. Он очень хорошо с ней обращается.

Уголком глаза он заметил взгляд отца — в нем читалось строгое предупреждение.

Кажется, мать удовлетворилась его объяснением. Она протянула руки к Алисе, и после секундного замешательства отец отдал ее. Когда она ушла, покачивая на ходу орущую девочку, они посмотрели друг на друга. Оба молчали. Но в глазах отца он прочел, что все очень серьезно. И что об этом больше не будет сказано ни слова.

~~~

— Кеннет, это ты?

Голос изменил ей, когда она попыталась окликнуть мужа.

Ответа не последовало. Неужели ей показалось? Да нет, она отчетливо слышала, как открылась и снова закрылась входная дверь.

— Это ты?

Снова никакого ответа. Лисбет попыталась сесть, но в последние дни силы оставляли ее так быстро, что она не смогла даже приподняться. Последними усилиями она держалась в те часы, пока Кеннет был дома, стараясь убедить его, что чувствует себя лучше, чем это было на самом деле, чтобы оставаться дома. Мысль о больничных запахах и жестких застиранных простынях вызывала у нее отвращение. Она слишком хорошо его знала. Заподозри муж, как плохи ее дела, немедленно повез бы ее в больницу. Именно так он и поступил бы, потому что продолжал цепляться за последнюю надежду.

Но тело говорило ей, что конец близок. Все резервы исчерпаны, и болезнь победила. И ей хотелось всего-навсего умереть дома, на своей подушке, под своим одеялом, слыша рядом дыхание спящего Кеннета. Часто она лежала по ночам без сна, пытаясь запомнить звук его дыхания. Она знала, как неудобно ему спать на раскладушке, но язык не поворачивался сказать ему, чтобы он шел наверх, в спальню. Возможно, это эгоизм, но она слишком любила его, чтобы провести без него те немногие часы, которые ей отмерены.

— Кеннет? — окликнула Лисбет его в третий раз.

Ей уже почти удалось убедить себя, что ей все причудилось, когда она услышала характерный скрип половицы в прихожей.

— Кто здесь? — испуганно спросила она. Огляделась в поисках телефона, который Кеннет обычно клал рядом с ней. Но в последнее время он вставал по утрам таким разбитым, что иногда забывал это сделать. И вот сегодня тоже. — Кто здесь?

Женщина схватилась руками за край кровати и снова попыталась подняться. Почувствовала себя, как герой своего любимого рассказа Кафки «Превращение» — Грегор Замза, который превращается в жука и не может перевернуться, оказавшись на спине, а продолжает лежать в полной беспомощности.

В прихожей послышались шаги. Осторожные, но неумолимо приближающиеся. Лисбет охватила паника. Кто этот неизвестный, не отвечающий на ее оклики? Не Кеннет же решил подшутить над ней? Он никогда не разыгрывал ее, не делал ей неожиданных сюрпризов, а теперь уж точно не время.

Шаги послышались совсем близко. Лисбет не сводила глаз с деревянной двери, которую сама выровняла и покрасила. Теперь казалось, что с тех пор прошло сто лет. Поначалу дверь оставалась неподвижной, и она снова подумала, что мозг сыграл с ней злую шутку, что рак добрался и туда, отняв у нее возможность верно воспринимать реальность.

Но потом дверь начала медленно открываться. Кто-то стоял с другой стороны и давил на нее. Лисбет закричала, зовя на помощь, — так громко, как могла, лишь бы перекричать пугающую тишину. Когда дверь отворилась полностью, она перестала кричать. И человек заговорил. Голос казался знакомым, но все же чужим, и Лисбет прищурилась, чтобы лучше рассмотреть собеседника. Длинные темные волосы заставили ее инстинктивно коснуться своей головы, проверяя, на месте ли желтый платок.

— Кто ты? — прошептала она, но человек приложил пальцы к губам, и она послушно замолкла.

И снова послышался голос. Он звучал совсем близко, почти возле ее лица, и говорил такие вещи, что ей хотелось заткнуть уши руками. Лисбет замотала головой, не желая слушать. Но голос продолжал свое повествование, завораживающее и беспощадное. И что-то в тоне рассказа и резких переходах от одного к другому заставило ее поверить, что все это правда. А вынести эту правду было не в ее силах.

Словно парализованная, слушала женщина страшный рассказ. И чем больше она узнавала, тем слабее становилась ниточка, связывавшая ее с этим миром. Уже давно ее жизнь держалась на одной силе воли и любви, на доверии к тому, кого она любила. Когда у нее все это отняли, ниточка оборвалась. Последнее, что она слышала, был голос. Потом ее сердце не выдержало.

* * *

— Как ты думаешь, когда мы сможем снова поговорить с Сией? — спросил Патрик, вопросительно глядя на коллегу.

— Боюсь, ждать мы не можем, — ответила Паула. — Надеюсь, она поймет, что мы должны вести расследование дальше.

— Ты наверняка права, — сказал Патрик, но голос его звучал не особенно уверенно. Находить золотую середину всегда трудно. Делать свое дело и вторгаться в чужую жизнь, в чужую скорбь или быть сочувствующим человеком, отведя работе второе место? С другой стороны, своими настойчивыми посещениями полицейского отделения Сия уже показала, что для нее важнее.

— Что еще мы можем сделать? — спросила Паула. — Что мы пока не сделали или можем переделать? Что-то мы явно упустили.

— Ну, для начала Магнус прожил всю свою жизнь во Фьельбаке, так что все его тайны должны скрываться где-то здесь. Это облегчает дело. Обычно «сарафанное радио» работает на редкость эффективно, но, как ни странно, пока нам ничего не удалось о нем узнать. Никаких обстоятельств, которые могли стать мотивом для ненависти и уж тем более для убийства.

— Да уж, похоже, он был образцовым семьянином. Стабильный брак, положительные дети, нормальный круг общения. И все же кто-то накинулся на него с ножом и убил. Может быть, он все же пал от рук маньяка? Человека, выбравшего жертву наобум, — предложила свою версию Паула, впрочем, без особой уверенности.

— Такую возможность полностью исключить нельзя, но я в это не очень верю. Самый сильный аргумент против — что он сам позвонил Русандеру и сказал, что задержится. Кроме того, он был немного не в себе. Нет, что-то такое произошло в то утро.

— Иными словами, нам следует сосредоточиться на людях, которых он знал.

— Не так-то это просто, — вздохнул Патрик. — Во Фьельбаке живет около тысячи человек. И все в той или иной мере знают друг друга.

— Спасибо, я уже начала понимать эти местные особенности, — усмехнулась Паула. Она переехала в Танумсхеде относительно недавно и еще не до конца освоилась с полной потерей анонимности, характерной для жизни в большом городе.

— Но, по сути ты права. В таком случае я предлагаю начать с ближнего круга и двигаться по спирали. Надо как можно скорее переговорить с Сией. И с детьми, если она даст на это согласие. Затем опросим ближайших друзей: Эрика Линда, Кеннета Бенгтссона и не в последнюю очередь Кристиана Тюделя. Что-то мне не нравятся эти письма…

Патрик открыл верхний ящик стола и достал пластиковый пакет с письмом и карточкой. Он рассказал о том, как они попали к Эрике, а Паула слушала, широко раскрыв глаза. Затем она в полном молчании прочла зловещие строчки.

— Это очень серьезно, — проговорила она. — Надо послать их на анализ.

— Согласен, — кивнул Патрик. — Однако не будем делать поспешных выводов. Интуиция подсказывает мне, что тут может быть связь, но…

— Да, — сказала Паула и поднялась. — Я тоже не очень верю в случайности.

На пороге его кабинета она задержалась.

— Может быть, поговорим с Кристианом прямо сегодня?

— Нет, я предпочел бы посвятить остаток дня сбору сведений по всем троим — Кристиану, Эрику и Кеннету. А завтра утром вместе просмотрим все материалы и решим, что нам может пригодиться. Кроме того, я предлагаю и тебе, и мне еще раз внимательно прочесть записи их допросов сразу после исчезновения Магнуса. Так чтобы мы сразу заметили, если сейчас что-то в их рассказах не будет соответствовать предыдущим показаниям.

— Я попрошу Аннику, она наверняка поможет найти сведения про них.

— Отлично. А я позвоню Сие и спрошу, когда она сможет нас принять.

Но после того, как Паула вышла, Патрик еще долго сидел перед телефоном, глядя в одну точку.

* * *

— Прекратите сюда названивать! — крикнула Санна и бросила трубку.

Весь день телефон звонил не переставая. Журналисты разыскивали Кристиана. Они не говорили, чего им нужно, однако об этом нетрудно было догадаться. Поскольку вскоре после истории с письмами Магнуса нашли мертвым, они, понятное дело, уцепились за щекотливую тему. Это же полный абсурд! Эти два события никак между собой не связаны. Правда, уже ходили слухи, что Магнус убит, но она отказывалась в это верить, пока не услышит подтверждение из более надежного источника. Но даже если этот невероятный факт окажется правдой — какое все это может иметь отношение к письмам, которые получал Кристиан? Дело обстояло именно так, как сказал ей сам Кристиан, когда пытался ее успокоить. К нему просто привязался какой-то сумасшедший. Скорее всего, все это совершенно безопасно.

Ей очень хотелось спросить: почему же тогда он сам так бурно отреагировал во время банкета? Верит ли он в то, что говорит? Однако все вопросы застряли у нее в горле, когда он рассказал ей историю голубого платья. На этом фоне все остальное померкло. История оказалась ужасная, и его рассказ отдавался в ней почти физической болью в сердце, но он давал и утешение, потому что многое объяснял. И после этого многое можно было простить.

Ее собственные заботы отступали на второй план, когда она думала о том, каково сейчас Сие. Они будут скучать по Магнусу — и она, и Кристиан. Их общение не всегда было раскрепощенным, однако трудно было представить жизнь без него. Эрик, Кеннет и Магнус вместе выросли, имели совместную историю. Их она знала издалека, но из-за большой разницы в возрасте не общалась, пока не появился Кристиан и не сошелся с ними. Конечно же, она понимала, что жены остальных считают ее слишком молоденькой и слишком наивной. Но они приняли ее с распростертыми объятиями, и с годами общение в этой компании стало неотъемлемой частью жизни. Все праздники они отмечали вместе, а иногда просто встречались в выходные за ужином без всякого повода.

Из жен у Санны больше всех лежала душа к Лисбет. Та была спокойной, улыбчивой и всегда обращалась к Санне как к ровне. Кроме того, она обожала Нильса и Мелькера, и так было жалко, что у них с Кеннетом нет детей. Однако теперь Санну мучила совесть из-за того, что она не могла заставить себя навестить Лисбет. На Рождество она предприняла попытку, купила цветы и коробку шоколадных конфет, но едва увидела Лисбет в кровати, уже почти неживую, как у нее возникло острое желание развернуться и бежать куда глаза глядят. Лисбет заметила ее реакцию — Санна увидела в ее глазах понимание, смешанное с разочарованием. У Санны не хватало душевных сил снова столкнуться с этим разочарованием, снова увидеть человека в когтях смерти и делать вид, что она рада встрече со старым другом.

— Привет, ты дома?

Она с удивлением подняла глаза, когда Кристиан вошел в дверь и стал неуклюже снимать с себя куртку.

— Ты что, заболел? Ты же сегодня работаешь до пяти.

— Да, мне что-то не по себе, — пробормотал он.

— Вид у тебя какой-то нездоровый, — сказала она, с тревогой разглядывая его. — А что у тебя на лбу?

Он только отмахнулся:

— Да так, ничего.

— Ты что, сам себя порезал?

— Прекрати. Я не выношу этих твоих допросов.

Он глубоко вздохнул и произнес уже спокойнее:

— Сегодня в библиотеку приходил журналист, расспрашивал меня о Магнусе и о письмах. Как же я устал от всего этого!

— Угу, и сюда они названивали без перерыва. Что ты ему сказал?

— Постарался сказать как можно меньше, — проговорил он. — Но завтра в газетах наверняка появится что-нибудь новенькое. Они же напишут, что им заблагорассудится.

— Во всяком случае, Габи обрадуется, — горько усмехнулась Санна. — Кстати, как прошла встреча с ней?

— Хорошо, — сухо ответил Кристиан, но что-то в его тоне подсказывало Санне, что правда куда сложнее.

— Да? Я понимаю, что ты имеешь право злиться на нее после того, как она так тебя подставила…

— Я же сказал, что все хорошо! — прошипел Кристиан. — Почему ты всегда подвергаешь сомнениям мои слова?

Он снова распалился, а Санна стояла, застыв на месте, изумленно глядя на мужа. Глаза его почернели от злости, когда он сделал шаг к ней, продолжая кричать:

— Оставь меня в покое, понимаешь?! Хватит круглосуточно пасти меня! Прекрати совать свой нос в дела, которые тебя не касаются!

Она заглянула в глаза мужа, которые должна была знать так хорошо после стольких лет совместной жизни. Но человек, стоявший перед ней, показался ей чужаком. И впервые в жизни Санна испугалась его.

* * *

Проехав поворот в сторону Сельвика за яхт-клубом, Анна прищурилась. Впереди виднелась фигура, отдаленно напоминавшая ее сестру — если исходить из цвета волос и одежды. В остальном же она наводила на мысль о надутом воздушном шаре. Анна притормозила и опустила стекло.

— Привет, как раз еду к тебе. Похоже, тебя нужно немного подвезти?

— Да, спасибо, — проговорила Эрика, открыла дверь и рухнула на сиденье. — Я сильно преувеличила свои способности ходить пешком. Сейчас я совершенно измотана и пропотела насквозь.

— И куда же тебя носило? — спросила Анна, подруливая к дому, в котором они обе когда-то выросли и где жили сейчас Эрика с Патриком. В какой-то момент дом чуть не пошел с молотка. Впрочем, Анна поспешно отогнала мысли о Лукасе. То время миновало. Навсегда ушло в прошлое.

— Я ходила в «Хавсбюггс» и встречалась с Кеннетом.

— Зачем? Надеюсь, вы не собираетесь продавать дом?

— Нет-нет, — поспешно ответила Эрика. — Просто мне надо было побеседовать с ним о Кристиане. И о Магнусе.

Анна припарковала машину у красивой старой виллы.

— А зачем? — спросила она, но тут же почувствовала, как неуместен ее вопрос. Любопытство сестры переходило все пределы и нередко ставило ее в ситуации, о которых Анна предпочла бы не знать.

— Я вдруг поняла, что совсем не знаю о прошлом Кристиана. Он никогда ничего мне не рассказывал, — проговорила Эрика и начала, тяжело отдуваясь, выкарабкиваться из машины. — Кроме того, все это очень странно. Магнус, по всей видимости, убит. Кристиан получает угрозы. Учитывая, что они близкие друзья, я ни за что не поверю, что это просто совпадение.

— Понятное дело, но получал ли Магнус письма с угрозами? — Анна зашла вслед за Эрикой в холл и сняла с себя куртку.

— Насколько я понимаю, нет. Во всяком случае, Патрик бы об этом узнал.

— Ты уверена, что он рассказал бы тебе, если бы это выяснилось в процессе следствия?

Эрика улыбнулась.

— Ты имеешь в виду, что мой муж прекрасно умеет держать язык за зубами?

— Да уж, перед тобой никто не устоит! — рассмеялась Анна и уселась за кухонный стол. Она знала, что, если Эрика поставила себе цель выудить что-либо из Патрика, она своего добьется.

— Кроме того, я увидела, что письма Кристиана оказались для него новостью. Если бы что-то подобное фигурировало в деле Магнуса, он отреагировал бы иначе.

— Угу, ты права. Ну, и что тебе удалось вызнать у Кеннета?

— Немного. Зато у меня возникло ощущение, что он очень не хотел говорить на эту тему. Казалось, я наступила ему на больную мозоль, но до конца не поняла, на какую именно.

— Насколько близко они знакомы?

— Точно не знаю. Честно говоря, мне вообще трудно понять, что у Кристиана может быть общего с Кеннетом и Эриком. С Магнусом — да, это мне проще себе представить.

— Кроме того, мне всегда казалось, что Кристиан и Санна — странная пара.

— Пожалуй… — Эрика помедлила с ответом, ища подходящее слово. Ей не хотелось говорить плохое о людях у них за спиной. — Санна слишком молода, — проговорила она наконец. — К тому же я подозреваю, что она ужасно ревнива. И отчасти я ее хорошо понимаю. Кристиан — мужчина видный. И к тому же у них не совсем равноправные отношения…

Тем временем она приготовила чай и выставила его на стол вместе с молоком и медом.

— Что ты имеешь в виду под «неравноправными отношениями»? — спросила Анна.

— Я не так много общалась с ними, однако у меня возникло чувство, что Санна боготворит Кристиана, а он смотрит на нее несколько свысока.

— Да уж, звучит как-то невесело, — проговорила Анна и отхлебнула глоток чая, который оказался слишком горячим. Она отставила чашку, чтобы дать ему немного остыть.

— Возможно, я делаю слишком поспешные выводы из своих мелких наблюдений. Но их манера общаться друг с другом почему-то больше напоминает взаимоотношения между родителем и ребенком, а не между двумя взрослыми людьми.

— Ну, главное, что его книга хорошо продается.

— Да, и это заслуженный успех, — кивнула Эрика. — Кристиан — один из самых одаренных писателей, с которыми мне довелось сталкиваться. Я так рада, что читатели открыли его для себя.

— Вся эта газетная шумиха, несомненно, способствовала его популярности. Не следует забывать о таком факторе, как простое любопытство.

— Ты права, но если только они возьмут в руки книгу, я готова пренебречь тем, каким путем они к этому пришли, — сказала Эрика и положила в чашку вторую ложку меда. Она пыталась покончить с дурной привычкой пить такой сладкий чай, когда мед прилипал к зубам, но каждый раз дело кончалось тем, что она уступала соблазну.

— А как твое настроение в связи с этим? — спросила Анна, указывая на живот Эрики. В ее голосе послышались нотки тревоги. Она помнила, как тяжело далось Эрике рождение Майи, к тому же она тогда боролась со своими проблемами и мало чем могла помочь. На этот раз она всерьез волновалась за сестру, не желая снова видеть ее погруженной в депрессию.

— Сказать, что я не боюсь — значит, солгать, — ответила Эрика. — Но на этот раз я чуть лучше подготовлена психологически. Я знаю, что меня ждет, как трудно будет в первые месяцы. С другой стороны, невозможно представить себе, что это такое, когда их двое сразу. Возможно, все окажется куда хуже, как бы я ни готовилась.

До сих пор она не могла забыть, как чувствовала себя в первое время после рождения Майи. Никаких конкретных эпизодов и зарисовок память не сохранила, поэтому вся ее жизнь в тот период рисовалась ей в полном мраке. Однако ощущение осталось, и ее охватывала паника при одной мысли о том бездонном отчаянии и вселенском одиночестве, которое она испытывала тогда.

Анна догадывалась, о чем думает Эрика. Она протянула руку и положила поверх ее ладони.

— В этот раз все будет по-другому. Само собой, хлопот будет больше, чем с Майей, смешно было бы это отрицать. Но я буду рядом, Патрик будет рядом — мы подхватим тебя, если ты снова начнешь погружаться в черную дыру. Посмотри на меня, Эрика!

Она почти заставила сестру поднять голову и посмотреть ей в глаза, а потом повторила спокойным и уверенным голосом:

— Мы не дадим тебе снова уйти в депрессию.

Эрика заморгала, смахивая ресницами слезу, и крепко пожала руку сестры. Так многое изменилось в их отношениях в последние годы! Она давно перестала по-матерински опекать Анну и даже не чувствовала больше, что она старше. Они были просто сестры. И подруги.

— Знаешь, у меня в морозилке большая коробка шоколадного мороженого. Достать?

— И ты говоришь мне об этом только сейчас? — воскликнула Анна с оскорбленной миной. — Немедленно вынимай его, пока я с тобой не раззнакомилась.

* * *

Эрик тяжело вздохнул, увидев машину Луизы, въезжающую на парковку перед офисом. Она никогда не приезжала сюда, и ее внезапное появление не сулило ничего хорошего. Совсем недавно она разыскивала его по телефону, об этом рассказал ему Кеннет, когда Эрик вернулся после небольшого захода в магазин. На этот раз коллеге даже не пришлось врать.

Эрик ломал голову над тем, с какой стати он ей так срочно понадобился. Не прознала ли она о его интрижке с Сесилией? Нет, тот факт, что он с кем-то переспал, не мог подвигнуть ее на то, чтобы сесть за руль и пуститься в путь по глубокому снегу. Внезапно он похолодел. А вдруг ей стало известно, что Сесилия беременна? Неужели Сесилия нарушила их договоренность, которую сама же и предложила? Могла ли жажда мести оказаться сильнее желания получать кругленькую сумму на содержание ребенка?

Он увидел, как Луиза вылезла из машины. Мысль о том, что Сесилия могла выдать тайну, парализовала его. Женщин нельзя недооценивать. Чем больше он над этим размышлял, тем более вероятным казалось ему, что она пожертвовала деньгами ради удовольствия испортить ему жизнь.

Луиза вошла в дверь. Лицо у нее было разгневанное. Когда она приблизилась, он почувствовал запах вина, шлейфом тянущийся за ней.

— Ты что, совсем спятила? — прошипел он. — Села за руль в пьяном виде?

Уголком глаза он видел, как Кеннет с наигранным вниманием уставился в экран своего компьютера, однако, как бы он ни старался, ни одно слово не пролетало мимо его ушей.

— Да наплевать мне на это, — проговорила Луиза заплетающимся языком. — Все равно я лучше вожу машину в пьяном виде, чем ты — в трезвом.

Она покачнулась, и Эрик невольно взглянул на часы. Всего три часа дня, а она уже так набралась.

— Что тебе нужно? — спросил он, желая только одного — как можно скорее закончить разговор. Если она намерена превратить его мир в руины, то пусть уж сделает это прямо сейчас. Он всегда был человеком действия, никогда не пасовал перед неприятностями.

Но вместо того, чтобы пуститься в обвинения и рассказать, что ей известно о ребенке Сесилии, заявить о разводе и разделе имущества, она порылась в кармане пальто и достала что-то белое. Пять белых конвертов. Он мгновенно узнал их.

— Так ты заходила в мой кабинет? И рылась в ящиках моего стола?

— Само собой! Ты ведь ничего мне не рассказываешь, даже когда тебе посылают письма с угрозами. Ты что, считаешь меня полной дурой? Думаешь, я не догадаюсь, что это такие же письма, как те, о которых писали в газетах? Те же, что приходили Кристиану. А теперь еще Магнуса нашли мертвым!

Гнев бурлил в ней, переливался через край.

— Почему ты ничего мне не сказал? Какой-то псих посылает на наш домашний адрес угрозы, а ты считаешь, что мне необязательно это знать? Хотя я целыми днями сижу одна дома и совершенно беззащитна.

Эрик бросил поспешный взгляд на Кеннета, раздраженный тем, что коллега слышит потоки обвинений, которые изливает на него Луиза. Однако, увидев выражение лица Кеннета, он замер. Тот уже не смотрел на экран. Он не сводил глаз с белых конвертов, которые Луиза швырнула на стол. Лицо его побелело, как полотно. На мгновение он посмотрел на Эрика, потом отвернулся, но было уже поздно. Эрик все понял.

— Тебе тоже приходили такие письма?

Луиза вздрогнула, услышав вопрос Эрика, и тоже перевела взгляд на Кеннета. Поначалу казалось, что он вообще не слышит — настолько он был занят изучением таблицы доходов и расходов в «Экселе», однако Эрик не намеревался оставлять его в покое.

— Кеннет, я задал тебе вопрос, — проговорил Эрик тем требовательным тоном, каким всегда обращался к Кеннету все те годы, что они знали друг друга. И Кеннет с самого детства всегда реагировал одинаково, всегда оставаясь ведомым и подчиняясь авторитету Эрика.

Он медленно повернулся на своем вращающемся стуле лицом к Эрику и Луизе, сплел пальцы на коленях и тихо ответил:

— Я получил четыре. Три пришли по почте, а четвертое положили мне прямо на кухонный стол.

Луиза побелела. Ее гнев запылал с новой силой, и она повернулась к Эрику:

— Что все это означает? Кристиан, ты и Кеннет? Что вы такого натворили? И Магнус туда же? Ему тоже приходили такие письма?

На некоторое время воцарилось молчание. Кеннет вопросительно посмотрел на Эрика. Тот медленно покачал головой:

— Насколько я знаю, нет. Магнус никогда об этом не упоминал — впрочем, это ничего не значит. А тебе что-нибудь известно? — спросил он, обращаясь к Кеннету, который тоже покачал головой:

— Нет. Если бы Магнус и стал с кем-нибудь делиться, то скорее с Кристианом.

— Когда тебе пришло первое письмо? — спросил Эрик. Его мозг снова начал перерабатывать информацию, поворачивать ее и так, и этак, ища решения и пытаясь снова взять ситуацию под контроль.

— Точно не помню. Во всяком случае, еще до Рождества. В декабре, наверное.

Эрик потянулся к письмам, лежащим на столе. Луиза как-то обмякла, ее гнев утих. Она молча стояла и смотрела на своего мужа, пока тот сортировал письма по дате на штемпеле. Самое раннее оказалось внизу; он взял его в руки и прищурился, пытаясь разобрать цифры.

— Пятнадцатое декабря.

— Похоже, и у меня что-то в этом духе, — сказал Кеннет, глядя в пол.

— У тебя они сохранились? — заговорил Эрик напористым, деловым тоном. — Ты можешь проверить даты, когда они были отправлены — те, что пришли по почте?

Кеннет кивнул и вздохнул.

— Когда на столе появилось четвертое письмо, рядом с ним лежал один из наших кухонных ножей.

— И ты точно не сам его туда положил? — спросила Луиза. Язык у нее больше не заплетался — от страха она мигом протрезвела, туман в мозгу рассеялся.

— Нет, я точно знаю, что все за собой убрал, на столе ничего не оставалось, когда я пошел ложиться.

— Входная дверь была не заперта? — спросил Эрик, мысля по-прежнему холодно и четко.

— Вполне возможно. Иногда я забываю ее запереть.

— Мои, во всяком случае, всегда приходили по почте, — констатировал Эрик, перебирая конверты. Внезапно ему вспомнилась статья о Кристиане, которую он прочел в газете.

— Кристиан начал получать письма раньше всех. Ему они начали приходить полтора года назад, а нам с тобой — всего три месяца назад. Так что, скорее всего, вся эта история в первую очередь связана с ним. Анонимный отправитель целит в него, а мы всего лишь случайно попали в оборот, поскольку общаемся.

В голосе Эрика зазвучали возмущенные нотки:

— Черт бы побрал этого Кристиана! Неужели он что-то знает обо всем этом, но не говорит нам? Подставляет меня и мою семью под угрозу! Имеет дело с психопатом и не предупреждает!

— Он ведь не знает о том, что мы тоже получаем письма, — возразил Кеннет, и Эрик вынужден был согласиться, что он прав.

— Нет, но теперь он об этом узнает, — заявил Эрик, сложив свои письма и выровняв стопочку, постучав ими о крышку стола.

— Ты собираешься поговорить с ним? — испуганно спросил Кеннет, и Эрик вздохнул. Временами его раздражала манера Кеннета до последнего избегать конфликтов. Так было всегда — Кеннет всегда плыл по течению, никогда не протестовал, со всем соглашался. Строго говоря, ему самому это было на руку. Лидером может быть только один. До сих пор в этой роли выступал Эрик — так будет и впредь.

— Само собой, я поговорю с ним. И заявлю в полицию. Мне давно следовало бы это сделать, но я не относился ко всему этому серьезно, пока не прочел о письмах, которые получал Кристиан.

— Ну что ж, лучше поздно, чем никогда, — усмехнулась Луиза, и Эрик кинул на нее недовольный взгляд.

— Я не хочу волновать Лисбет, — проговорил Кеннет, поднимая подбородок, и в глазах у него блеснуло упрямое выражение.

— Кто-то заходил к тебе в дом, подложил тебе на стол письмо, а рядом нож. Будь я на твоем месте, меня куда больше тревожило бы это, а не то, что Лисбет разволнуется. Она одна дома большую часть дня, а что, если этот неизвестный проберется в дом, пока тебя нет?

По выражению лица Кеннета он понял, что тот уже задумывался над такой возможностью. Раздражаясь по поводу вялости коллеги, он на секунду забыл, что сам не сообщил в полицию о письмах. С другой стороны, ни одно из них не приносили ему прямо в дом.

— Тогда так и решим. Ты поедешь домой и привезешь все письма, которые тебе пришли, и мы отнесем их все в полицию, чтобы они немедленно занялись этим делом.

Кеннет поднялся.

— Еду немедленно. Скоро вернусь.

— Давай, — сказал Эрик.

Когда Кеннет ушел и дверь за ним закрылась, Эрик повернулся к Луизе и произнес:

— Нам надо кое о чем поговорить.

Луиза посмотрела на мужа долгим взглядом, потом подняла руку и залепила ему пощечину.

~~~

— Говорю тебе, с ней все в порядке!

Голос матери звучал сердито, и, казалось, она вот-вот расплачется. Он спрятался за спинкой дивана чуть в стороне, но не настолько далеко, чтобы не слышать. Все, что касалось Алисы, казалось важным.

Теперь она нравилась ему куда больше. Она уже не смотрела на него прежним взглядом, который хотел все у него отнять. Чаще всего она лежала тихо, и это было очень хорошо.

— Ей уже восемь месяцев, а она пока не делает никаких попыток ползать или передвигаться. Мы должны показать ее врачу.

Голос отца звучал глухо. Так он говорил в тех случаях, когда хотел уговорить мать сделать то, чего она не хотела. Он повторил свои слова, положив руки ей на плечи, чтобы заставить ее слушать.

— С Алисой что-то не так. Чем раньше ей помогут, тем лучше. Мы оказываем ей медвежью услугу, закрывая на это глаза.

Мать покачала головой. Длинные темные волосы рассыпались у нее по спине, ему так хотелось протянуть руку и прикоснуться к ним. Но он знал, что ей это не понравится и она лишь отстранится от него.

Мать продолжала качать головой. Слезы потекли у нее по щекам — он понял, что она все же начала сдаваться. Отец чуть повернулся и бросил на него быстрый взгляд. Он улыбнулся отцу, не понимая, что тот имел в виду. Но улыбка, видимо, оказалась некстати — отец нахмурил брови и посмотрел на него строго, словно хотел видеть у него какое-то другое выражение лица.

Он не понимал, почему мать и отец так озабочены и расстроены. Теперь Алиса стала спокойной и послушной. Матери не приходилось все время носить ее на руках — она спокойно и мирно лежала, где ее положили. Однако мать и отец не радовались. И хотя теперь они не были так заняты Алисой, на него все равно не обращали внимания. То, что отец его в упор не замечал, его не очень расстраивало. Но и мать смотрела на него редко, а если и смотрела, то с отвращением.

Потому что он уже не мог остановиться. Он не мог сдержаться, сидя за столом, раз за разом поднимал вилку, подносил ко рту, жевал, проглатывал, ощущал, как все тело наполнялось тяжестью. Его не покидал страх, что она вообще перестанет его замечать. Он давно уже перестал быть ее любимым мальчиком, однако он присутствовал и занимал место за столом.

~~~

В доме было тихо, когда Кеннет вошел. Лисбет, по всей видимости, спала. Поначалу он собирался заглянуть к ней, но потом решил не будить, если она только что заснула. Лучше сделать это потом — ей сейчас очень нужен отдых.

На мгновение Кеннет остановился в холле, прислушиваясь к тишине — скоро он останется наедине с этой тишиной. Правда, ему и раньше приходилось сидеть дома одному — Лисбет была очень увлечена своей учительской работой и часто задерживалась по вечерам. Но когда он возвращался домой раньше ее, в доме царила иная тишина. Она была полна обещаний и ожиданий того момента, когда хлопнет входная дверь и раздастся ее голос: «Дорогой, а вот и я!» Этих слов он больше не услышит. Лисбет скоро покинет этот дом, но уже не вернется.

Внезапно на него накатила скорбь. Всеми силами души Кеннет сдерживал это чувство, откладывая его на потом, но теперь все плотины прорвало. Прижавшись лбом к стене, он почувствовал, что сейчас заплачет. И он сдался, беззвучно заплакал, и слезы закапали на ботинки. Впервые он в полной мере представил себе, каково ему будет без нее. Ибо она уже почти покинула его. Любовь по-прежнему жила, но изменилась. Ибо от той женщины, которую он когда-то любил, осталась лишь тень. Ее уже не было с ним, и он горько оплакивал ее.

Долго простоял он так, прижавшись лбом к стене. Через некоторое время слезы стали капать реже. Когда они прекратились, Кеннет глубоко вздохнул, поднял голову и вытер щеки ладонями. Достаточно, больше он не может позволить себе расслабляться.

Кеннет зашел в кабинет. Письма лежали в верхнем ящике стола. Его первым движением было выбросить их, проигнорировать, но что-то помешало ему. И когда накануне вечером появилось четвертое, подброшенное прямо в дом, он порадовался, что сохранил их. Теперь он понимал, насколько это все серьезно. Кто-то желал ему зла.

Кеннет понимал, что надо было сразу отнести их в полицию, вместо того чтобы сидеть и бояться нарушать покой Лисбет, смиренно ожидавшей смерти. Для того чтобы защитить ее, надо было воспринять это всерьез и что-то предпринять. Слава богу, что он вовремя это осознал — что Эрик заставил его вовремя это осознать. Если бы с ней что-то случилось из-за его бездействия, он никогда бы этого себе не простил.

Собрав дрожащими руками письма, Кеннет проскользнул в кухню и сложил их в обычный полиэтиленовый пакет. Поразмыслил над тем, не уйти ли тихонько, чтобы не разбудить ее. Однако он не мог удержаться от того, чтобы еще раз взглянуть на нее. Увидеть, что все в порядке, увидеть ее лицо — в спокойном сне.

Кеннет осторожно приоткрыл дверь в гостевую комнату — открыл беззвучно и увидел жену. Она спала. Глаза были закрыты, и он внимательно разглядывал ее, каждую черточку ее лица — исхудавшего, высохшего, но все же красивого.

Он беззвучно вошел в комнату, охваченный желанием прикоснуться к жене. Но внезапно почувствовал, что что-то не так. Вид у нее был такой же, как всегда во сне, но вдруг он понял, что заставило его внутренне сдаться. В комнате царила полная тишина — дыхания Лисбет не было слышно.

Кеннет кинулся к ней, приложил два пальца к шее, потом к запястью, ища биения пульса. Но все усилия были напрасны — он ничего не почувствовал. В комнате было тихо, и ее тело оставалось неподвижным. Она покинула его.

Он услышал звук, похожий на рычание раненого зверя. Жуткий гортанный рык. Кеннет не сразу понял, что этот звук вырвался у него из груди. Он сел на кровать и приподнял ее — осторожно, словно она по-прежнему могла ощущать боль.

Ее голова тяжело опустилась ему на колени. Он погладил Лисбет по щеке и почувствовал, что слезы снова жгут ему глаза. Горе навалилось на него с такой силой, что все прочие горести растворились в нем. Он понял, что никогда не знал, что такое настоящая скорбь. Острая физическая боль растекалась по всему телу, закручивая каждый нерв. От этого невыносимого чувства он закричал в голос. Звук отдался эхом в маленькой комнатке, отраженный бледными обоями и цветастым пододеяльником.

Ее руки были сложены на груди, и он осторожно расцепил ее пальцы — ему хотелось в последний раз подержать ее руку в своей. Он почувствовал пальцами шершавость ее кожи — ее рука утратила свою мягкость от облучения, но не перестала быть родной и знакомой.

Он поднес ее ладонь к губам, чувствуя, как слезы смачивают руки, соединяя их вместе. Соленый вкус его слез смешивался с ее запахом. Более всего на свете ему хотелось бы так и остаться здесь, не отпуская ее руку. Но он понимал, что это невозможно. Лисбет больше не принадлежала ему — он должен разжать руки и отпустить ее. Ей больше не больно, боль ушла. Рак победил, но и проиграл, ибо он умер вместе с ней.

Кеннет осторожно положил ее руку вдоль тела. Правая рука по-прежнему лежала так, словно была сплетена с левой, и он поднял ее, чтобы тоже положить вдоль тела.

Внезапно он замер. В руке что-то лежало. Что-то белое. Сердце учащенно забилось. Ему захотелось снова соединить ее руки и спрятать то, что скрывалось в них, но он не смог. Дрожащими пальцами он разжал руку Лисбет, и белый предмет упал на пол. Это был свернутый вчетверо листок белой бумаги. Однако Кеннет уже догадывался, какой посыл он хранит. Он почувствовал в комнате дыхание зла.

Кеннет потянулся за бумажкой. Поколебался с минуту, потом развернул ее и прочел.

* * *

Анна только что ушла, когда в дверь снова позвонили. У Эрики возникла мысль, что сестра что-то забыла, однако Анна обычно не утруждала себя вежливым ожиданием — она просто входила.

Поставив чашки в мойку, Эрика пошла открывать дверь.

— Габи? Как ты здесь оказалась? — удивленно воскликнула она, пропуская в прихожую директора издательства, которая на этот раз красовалась на фоне сероватого зимнего пейзажа в ярко-бирюзовом пальто и с огромными золотыми серьгами.

— Я была в Гётеборге по делу, вот и решила заехать к тебе поболтать.

Заехать? Дорога из Гётеборга в одну сторону занимала полтора часа, а Габи даже не удосужилась позвонить, чтобы узнать, дома ли Эрика. Какое же срочное дело привело ее сюда?

— Я хотела бы поговорить с тобой о Кристиане, — ответила Габи на ее молчаливый вопрос и прошла в кухню. — У тебя найдется кофе?

— О, да-да, — пробормотала Эрика.

Как всегда при встрече с Габи, ее не покидало ощущение, что на нее несется скоростной поезд. Габи даже не потрудилась снять сапоги, а лишь обтерла их об коврик и зацокала по паркету своими острыми шпильками. Эрика с тревогой смотрела на свои вощеные полы, опасаясь, что на них останутся следы. Но вряд ли имело смысл делать Габи замечание. Эрика не могла припомнить ни одного случая, чтобы та разгуливала в одних чулках. Скорее возникал вопрос, не забывает ли Габи скинуть туфли на шпильке, когда ложится спать?

— Как у вас тут уютно! — проговорила Габи, широко улыбаясь, однако Эрика видела, что та с ужасом озирает горы игрушек, детских вещей, бумаг Патрика и всего остального, безудержно распространившегося по первому этажу дома. Габи уже доводилось бывать у них в гостях, но тогда Эрика заранее знала о ее приходе и успевала прибраться.

Директор издательства стряхнула крошки с кухонного стола, прежде чем усесться. Эрика поспешно взяла тряпку и провела ею по столу, который не успела протереть после завтрака и чая с Анной.

— Ко мне только что заходила сестра, — сказала она извиняющимся тоном и убрала пустую коробку из-под мороженого.

— Ну, ты, конечно, знаешь, что беременная женщина не должна есть за двоих — это миф! — заявила Габи, оглядывая необъятный живот Эрики.

— Угу, — пробормотала Эрика, сдерживаясь, чтобы не ответить колкостью. Габи никогда не отличалась особой деликатностью. Ее собственная стройная фигура являлась результатом строжайшей диеты и тренировок три раза в неделю с личным тренером. К тому же ее тело не носило следов рождения детей — карьера всегда оставалась для нее главным приоритетом.

Эрика выставила на стол блюдо с пирожными и придвинула его Габи.

— Ты ведь попробуешь пирожное?

Она увидела, что Габи разрывается между желанием быть вежливой и необходимостью отказаться. В конце концов она нашла компромиссное решение.

— Я возьму половинку, если можно, — проговорила Габи и осторожно отломила половинку пирожного с таким лицом, словно собиралась засунуть в рот живого таракана.

— Так ты хотела поговорить со мной о Кристиане? — спросила Эрика и, несмотря ни на что, почувствовала приступ любопытства.

— Да. Прямо не знаю, какая муха его укусила.

Габи, кажется, испытала большое облегчение, что инцидент с пирожным был исчерпан, и запила его большим количеством кофе.

— Он говорит, что не будет участвовать в продвижении книги, но ведь так не делается! Это непрофессионально.

— Похоже, его выбили из колеи статьи в газетах, — осторожно произнесла Эрика и снова почувствовала угрызения совести за свою оплошность.

Габи взмахнула украшенной маникюром рукой.

— Собственно говоря, это можно понять. Однако об этом скоро забудут, а шумиха очень способствовала популярности книги. И сам Кристиан, и его роман возбуждают у людей любопытство. Я имею в виду — в конечном счете он от всего этого выигрывает. Кроме того, он должен понимать, что мы вложили немалые средства в рекламу и продвижение книги. И ожидаем соответствующих усилий с его стороны.

— Понятное дело, — пробормотала Эрика, но ей самой была не до конца ясна ее собственная позиция в этом вопросе. С одной стороны, она понимала Кристиана — ужасно, когда во всех СМИ обсуждается твоя частная жизнь. С другой стороны, ситуация и впрямь резко менялась. Стоя в самом начале своей карьеры, он должен был бы радоваться всякому интересу к себе и своему творчеству. — А почему ты говоришь все это мне? — осторожно спросила она. — Может, тебе побеседовать с самим Кристианом?

— Вчера у нас с ним была встреча, — сухо проговорила Габи. — Могу сказать, что она прошла не лучшим образом.

Габи поджала губы, и Эрика догадалась, что все на самом деле обстоит очень плохо.

— Грустно, — сказала она. — Но Кристиан находится сейчас в очень сложной ситуации, так что, как мне кажется, стоило бы проявить такт…

— Я все прекрасно понимаю, но мы делаем бизнес, и у нас с Кристианом контракт. Хотя в документе не указано в деталях, каковы обязательства автора в отношении прессы, маркетинга и так далее, однако подразумевается, что мы вправе ожидать от него некоторых вещей. Есть некоторые писатели, которые позволяют себе жить затворниками и отказываться от всего, что им не по нраву. Но это могут позволить себе лишь знаменитости, уже завоевавшие широкую читательскую аудиторию. Кристиану до такого состояния еще далеко. Возможно, впереди у него прекрасное будущее, но карьера создается не за одну ночь. И, учитывая тот прекрасный старт, который получился у него с «Русалкой», его обязанность по отношению к самому себе и издательству — пойти на некоторые жертвы. — Габи сделала паузу и уставилась на Эрику. — Я надеюсь, что ты сумеешь ему это объяснить.

— Я? — изумилась Эрика. Она очень сомневалась в том, что ей удастся убедить Кристиана снова броситься в волчье логово. Ведь именно она когда-то привела этих волков к его дверям.

— Не уверена, что я самый подходящий… — она пыталась подобрать дипломатичную формулировку, но Габи перебила ее:

— Отлично! Значит, договорились. Ты встретишься с ним и объяснишь, чего мы от него ожидаем.

— Но ведь… — Эрика с удивлением воззрилась на Габи, пытаясь понять, что в ее словах могло быть воспринято как знак согласия. Но Габи уже встала, на ходу расправляя юбку и перекидывая через плечо сумочку.

— Спасибо за кофе и беседу. Как приятно, что у нас такое плодотворное сотрудничество!

Чуть наклонившись вперед, она на расстоянии поцеловала Эрику в обе щеки и направилась к входной двери.

— Не беспокойся, я сама найду выход! — крикнула она оттуда. — Пока!

— Пока! — произнесла Эрика и помахала рукой. Теперь ей казалось, что она не просто столкнулась с поездом, но и попала под колеса.

* * *

Патрик и Йоста сидели в машине. Прошло всего пять минут с того момента, как поступил сигнал. Поначалу Кеннет Бенгтссон вообще не мог выдавить из себя ни слова, но через некоторое время Патрику все же удалось разобрать: он говорил, что его жену убили.

— Что за чертовщина у нас тут происходит? — покачал головой Йоста, крепко вцепившись в ручку над дверью — так он делал всегда, когда за рулем оказывался Патрик. — Послушай, не прибавляй газу на поворотах — меня буквально размазывает по стеклу.

— Прости, — пробормотал Патрик и слегка сбавил скорость, но вскоре его нога сама собой снова вдавила педаль газа в пол. — Что происходит? — переспросил он и кинул взгляд в зеркало заднего вида, чтобы убедиться, что Паула и Мартин успевают за ними. — Я и сам хотел бы получить ответ на этот вопрос.

— Что он сказал? У нее тоже ножевые раны? — спросил Йоста.

— От него ничего невозможно было добиться. Парень в шоке. Он только сказал, что пришел домой и обнаружил свою жену убитой.

— Насколько я знаю, ей и так немного оставалось, — пробормотал Йоста. Он ненавидел все связанное с болезнью и смертью и большую часть своей жизни ожидал, что его тоже вот-вот охватит какая-нибудь неизлечимая болезнь. Его задача заключалась лишь в том, чтобы успеть до того сыграть как можно больше партий в гольф. Однако сейчас жертвой болезни скорее выглядел Патрик, чем он сам.

— Между прочим, у тебя нездоровый вид, — сказал он.

— Ну, и к чему ты мне об этом говоришь? — раздраженно спросил Патрик. — Знал бы ты, что такое работа и маленькие дети — когда ничего не успеваешь, постоянно не высыпаешься.

Едва произнеся эти слова, Патрик пожалел. Он знал, что Йосту постигло большое горе — его сын умер вскоре после рождения.

— Прости, я сказал глупость, — проговорил он, и Йоста молча кивнул:

— Да ладно, ничего.

Некоторое время они сидели молча — слышалось лишь шуршание шин по проселочной дороге в сторону Фьельбаки.

— Здорово, что у Анники все получается с девочкой, — произнес наконец Йоста, и его лицо смягчилось.

— Жаль только, что приходится так долго ждать, — ответил Патрик, радуясь возможности сменить тему.

— Да, я и не подозревал, что это может затянуться так надолго. Ребенок есть — в чем же проблема?

Казалось, Йоста переживает не меньше, чем Анника и ее муж Леннарт.

— Бюрократия, — проговорил Патрик. — С другой стороны, нужно радоваться, что они так скрупулезно проверяют всех и каждого и не отдают детей кому попало.

— Да, ты прав.

— Мы приехали.

Патрик остановился перед домом четы Бенгтссонов. Через секунду за ними остановилась вторая полицейская машина, которую вела Паула, и когда моторы заглохли, стало слышно шуршание леса.

Кеннет Бенгтссон распахнул дверь. Лицо у него было совершенно белое и потерянное.

— Патрик Хедстрём, — представился Патрик и протянул ему руку. — Где она?

Он сделал знак остальным остаться снаружи. Если они все ввалятся в дом, это значительно усложнит работу криминалистам.

— Там… Я… Я могу остаться здесь? — спросил он, глядя на Патрика отсутствующим взглядом.

— Побудьте здесь с моими коллегами, я зайду один, — сказал Патрик и глазами показал Йосте, чтобы тот занялся супругом погибшей. Йоста отнюдь не был талантливым полицейским, но с людьми обращаться умел, и Патрик знал, что оставляет Кеннета в надежных руках. Кроме того, скоро подъедут медики. Он вызвал их еще перед выездом из участка, так что они должны были прибыть с минуты на минуту.

Патрик осторожно вошел в холл и снял уличные ботинки. Пойдя в указанном Кеннетом направлении, он определил, что речь идет о двери в конце коридора. Она оказалась закрыта, и Патрик замер, уже занеся руку. Возможно, на ручке остались отпечатки пальцев. Он нажал на ручку локтем и, надавив всем весом, открыл дверь.

Женщина лежала в кровати, закрыв глаза, вытянув руки вдоль тела. Со стороны можно было подумать, что она спит. Патрик приблизился, ища следы насилия на теле. Никаких ран, никакой крови — только признаки тяжелой болезни. Тонкая кожа обтягивала кости, а под платком у нее на голове, кажется, совсем не было волос. В сердце у него кольнуло при мысли, что ей довелось перенести и как тяжело было Кеннету видеть свою жену в таком состоянии. Но все выглядело так, словно она тихо умерла во сне, и ничто не указывало на иное развитие событий. Он осторожно вышел из комнаты.

Когда Патрик снова вышел на холод, Йоста стоял и успокоительным тоном разговаривал с Кеннетом, в то время как Паула и Мартин помогали водителю «Скорой помощи» подъехать задним ходом к дому.

— Я только что заходил к ней, — тихо проговорил Патрик, положив руку на плечо Кеннету. — И не заметил никаких признаков насильственной смерти. Насколько я понимаю, ваша жена была серьезно больна?

Кеннет мрачно кивнул.

— Возможно, она просто заснула и не проснулась?

— Нет, ее убили, — упрямо возразил Кеннет.

Патрик и Йоста переглянулись. Случается, что люди, находящиеся в состоянии шока, реагируют неадекватно и говорят странные вещи.

— Почему вы так думаете? Как я уже сказал, я только заходил к вашей жене — на ее теле нет никаких повреждений, ничто не указывает на то, что произошло нечто… ненормальное.

— Ее убили! — повторил Кеннет, и Патрик начал понимать, что дальше они не продвинутся. Придется перепоручить его медикам. — Взгляните вот на это! — Кеннет достал из кармана какой-то предмет и протянул Патрику, который, не успев подумать, взял его в руки. Это был листок бумаги, сложенный вчетверо. Патрик бросил на Кеннета вопросительный взгляд и развернул бумажку. На ней черными чернилами, причудливым почерком было написано: «Правда о тебе убила ее».

Почерк Патрик узнал мгновенно.

— Где вы это нашли?

— В ее руке, — заикаясь, проговорил Кеннет, — я вынул это из ее руки.

— И это не она писала?

Ненужный вопрос, и Патрик сам это понимал, однако все же решил задать его, чтобы отмести все сомнения. Ответ он уже знал. Это был все тот же почерк. Простые слова несли в себе тот же заряд зла, что и в письмах, которые Эрика принесла от Кристиана.

Как он и ожидал, Кеннет покачал головой.

— Нет, — сказал он и поднял что-то, что держал в руке и на что Патрик обратил внимание только сейчас. — Это тот же человек, который написал вот это.

Сквозь прозрачный полиэтиленовый пакет Патрик смог разглядеть несколько белых конвертов. Адрес был написан черными чернилами, тем же элегантным почерком, что и на бумажке, которую он держал в руке.

— Когда вы получили эти письма? — спросил он, чувствуя, как сердце забилось чаще.

— Мы как раз собирались отдать это вам, — глухо проговорил Кеннет, протягивая пакет Патрику.

— Мы? — переспросил Патрик, внимательно разглядывая содержимое пакета: четыре письма.

— Да. Я и Эрик. Ему тоже такие приходят.

— Вы имеете в виду Эрика Линда? Он тоже получает такие письма? — переспросил Патрик, проверяя, не ослышался ли он.

Кеннет кивнул.

— Но почему же вы до сих пор не обратились в полицию? — проговорил Патрик, стараясь приглушить раздражение в голосе. Человек, стоявший перед ним, только что потерял жену — не самый удачный момент, чтобы укорять его.

— Я… Мы… Собственно, только сегодня выяснилось, что мы с Эриком оба получали эти письма. А про то, что и Кристиану угрожали, мы узнали в выходные, когда об этом написали в газетах. Не знаю, что думал Эрик, но лично я не хотел волновать… — Голос его дрогнул.

Патрик снова посмотрел на конверты в пакете.

— Три из них отправлены по почте — на них адрес и штамп, а на четвертом только ваше имя. Каким образом было доставлено это письмо?

— Кто-то зашел к нам в дом вчера ночью и оставил его на кухонном столе, — выдавил из себя Кеннет. Он замолчал, но Патрик терпеливо ждал, чувствуя, что последует продолжение.

— А рядом с письмом лежал нож. Один из наших кухонных ножей. И это вряд ли можно истолковать двояко.

На глазах у него выступили слезы, но он продолжал:

— Я понял это так, что кто-то желает навредить мне. Но почему Лисбет? Зачем было убивать Лисбет?

Он вытер слезу обратной стороной ладони, стесняясь плакать при Патрике и остальных.

— Мы точно не знаем, действительно ли ее убили, — мягко проговорил Патрик. — Но кто-то здесь явно побывал. У вас есть какие-нибудь подозрения — кто это мог быть? Кто мог посылать вам эти письма?

Он не сводил глаз с Кеннета, чтоб отметить малейшее изменение в выражении его лица. Насколько ему показалось, Кеннет не кривил душой, когда ответил:

— Я много над этим думал с тех пор, как начали приходить письма, а это началось еще перед Рождеством. Но я не могу припомнить никого, кто желал бы мне зла. Такого человека просто не существует. У меня нет заклятых врагов. Я слишком… ничтожен для этого.

— А Эрик? Как долго он получал письма?

— Примерно так же, как и я. Они у него на работе. Я должен был заехать домой и забрать свои, а потом мы собирались связаться с вами…

Голос снова надломился, и Патрик понял, что мысли унесли его собеседника в маленькую комнату, где он обнаружил свою жену мертвой.

— Что могут означать слова в записке? — осторожно спросил Патрик. — На какую «правду о тебе» намекает ее автор?

— Не знаю, — тихо проговорил Кеннет. — Я правда не знаю.

Он сделал глубокий вдох.

— Что вы собираетесь с ней делать?

— Ее отправят в Гётеборг для дальнейшего обследования.

— Для обследования? Вы имеете в виду — для вскрытия?

— Да. К сожалению, это необходимо для того, чтобы внести ясность в произошедшее.

Кеннет кивнул, но Патрик заметил, что глаза у него влажные, а губы посинели. Он понял, что они слишком долго простояли на улице, учитывая, как легко одет Кеннет, и он поспешил добавить:

— Холодно, вам лучше зайти в помещение. — И сказал, подумав: — А вы могли бы поехать сейчас со мной в ваш офис? Чтобы поговорить с Эриком. Скажите, если вам тяжело — я поеду один. Может быть, вы хотели кому-нибудь позвонить?

— Нет, я поеду с вами, — сказал Кеннет, и в голосе его послышались упрямые нотки. — Я хочу узнать, кто это сделал.

— Хорошо, — сказал Патрик, взял его под локоть и повел к машине. Открыв дверцу, он подошел к Пауле и Мартину, чтобы дать им инструкции. Он взял из прихожей куртку Кеннета, а затем кивнул Йосте, чтобы тот поехал с ними. Криминалисты уже находились в пути, и Патрик надеялся вернуться, пока они не закончили осмотр места происшествия. В противном случае придется переговорить с ними позже. Предстоящая беседа была настолько важной, что ее нельзя было откладывать ни на минуту.

Когда машина задним ходом выехала на дорогу, Кеннет посмотрел на дом долгим взглядом. Его губы шевельнулись, словно произнося беззвучное: «Прощай!»

* * *

Ничто не изменилось, в доме было так же пусто, как и в предыдущие недели. Но сейчас появилось тело, которое надо было предать земле, — и последняя искра надежды угасла. Сбылись ее самые худшие предчувствия, но как она надеялась, что ошибается!

Как она будет теперь жить без Магнуса? Какая жизнь может быть без него? Ей по-прежнему казалось невероятным, что ее муж, отец ее детей, будет лежать на кладбище под мраморной плитой. Магнус, который всегда был полон жизни и энергии, который сам любил повеселиться и заботился о том, чтобы всем вокруг было весело. Иногда ее это даже раздражало — его беззаботность, его вечные выдумки. Случалось, она сердилась, когда пыталась поговорить с ним о чем-то серьезном, а он лишь дурачился и отшучивался, так что в конце концов она сама не могла удержаться от смеха. Однако ей ничего не хотелось в нем изменить.

Как дорого она отдала бы за один час с ним вместе! Даже за полчаса, за минуту! Они ведь не заканчивали, а только начинали свою совместную жизнь, осуществили лишь малую часть запланированного. Их первая встреча, когда им было по девятнадцать. Первые годы пылкой влюбленности. Сватовство и свадьба в церкви во Фьельбаке. Дети. Все бессонные ночи, когда приходилось спать по очереди. Все игры и смех с Элин и Людвигом, когда те были маленькие. Пылкие объятия в ночи и те минуты, когда они просто засыпали рядом. Последние годы, когда дети стали подрастать и у родителей снова появилось время изучать и познавать друг друга.

Так много всего оставалось впереди — долгий путь, полный новых впечатлений. Магнус предвкушал, как будет подтрунивать над друзьями и подругами детей, когда те впервые, смущаясь, придут в дом, чтобы познакомиться с родителями. Они собирались помочь Элин и Людвигу переезжать в их первые квартиры, красить, клеить обои, носить мебель, подшивать занавески. Магнус должен был произнести речь на их свадьбах. Он наверняка увлекся бы, расчувствовался, наговорил лишнего, вспоминая об их детстве. Они даже уже начали фантазировать по поводу будущих внуков, хотя до них было пока далеко. Однако эта перспектива мерцала и переливалась где-то вдали, как алмаз. Они намеревались стать лучшими в мире бабушкой и дедушкой. Они всегда будут готовы посидеть с внуками, выполнять любые их прихоти — давать печенье перед обедом и покупать слишком много игрушек. Уделять им время — все то время, которое есть в их распоряжении.

Все это растаяло, как дым. Все их мечты о будущем никогда не воплотятся. Внезапно она почувствовала, как чья-то рука легла ей на плечо. Она услышала его голос, но он был так невыносимо похож на голос Магнуса, что она не в силах была слушать его. Голос смолк, рука исчезла. Сия снова осталась одна. Простиравшаяся впереди дорога растаяла в воздухе, словно ее никогда и не было.

* * *

Последние метры до дома Кристиана показались Эрике путем на Голгофу. Она позвонила в библиотеку, но там ей сказали, что он ушел домой. Так что ей пришлось запихнуться в машину и отправиться туда. Она по-прежнему не была уверена, что нужно следовать настояниям Габи. С другой стороны, Эрика не знала, как ей выпутаться из этой ситуации. Отказов Габи не терпела.

— Чего тебе нужно? — спросила Санна, открыв ей дверь. Вид у нее был еще более подавленный, чем обычно.

— Мне нужно поговорить с Кристианом, — ответила Эрика, надеясь в глубине души, что ей не придется объяснять причины встречи, стоя в дверях.

— Его нет дома.

— А когда он вернется? — терпеливо спросила Эрика, почти радуясь поводу отложить встречу.

— Он сидит и пишет в рыбацкой хижине. Можешь поехать туда, если хочешь, но на свой страх и риск. Ты же знаешь, как он не любит, когда его отвлекают.

— Придется рискнуть, — вздохнула Эрика и добавила: — Это очень важно.

Санна пожала плечами:

— Поступай как знаешь. Дорогу найдешь?

Эрика кивнула. Она уже пару раз навещала Кристиана в его импровизированном писательском кабинете.

Пять минут спустя она остановила машину у длинного ряда рыбацких домиков. Тот, в котором сидел и работал Кристиан, достался им в наследство от предков Санны. Ее дед когда-то выкупил его за гроши, и теперь эта хижина была одной из немногих, где владелец жил круглый год.

Видимо, Кристиан услышал звук подъехавшей машины, потому что открыл дверь еще до того, как Эрика успела постучать. Она отметила рану у него на лбу, однако почувствовала, что вопрос о ее происхождении может оказаться некстати.

— Это ты? — спросил он, как и Санна, без всякого энтузиазма.

От такого приема Эрика почувствовала себя почти прокаженной.

— Со мной еще двое, — попыталась она пошутить, но Кристиан не улыбнулся.

— Я работаю, — заявил он, не делая никаких движений, чтобы впустить ее.

— Я отвлеку тебя всего на несколько минут.

— Сама знаешь, что такое, когда пришло вдохновение, — ответил он.

Дело оборачивалось еще хуже, чем ожидала Эрика.

— Ко мне заезжала Габи. Она рассказала о вашей встрече.

Кристиан опустил плечи.

— Она специально приехала сюда ради этого?

— Нет, у нее была деловая встреча в Гётеборге. Но она очень обеспокоена, и она подумала, что я… Послушай, мы не можем войти и поговорить?

Кристиан молча сделал шаг в сторону, пропуская ее. Потолок в домике нависал так низко, что ему пришлось чуть наклониться, но Эрика, которая была ниже, могла стоять в полный рост. Повернувшись к ней спиной, он прошел в комнатку, окна которой выходили на залив. Включенный компьютер и разбросанные на откидном столике листы указывали на то, что он действительно работал.

— Ну и что она тебе сказала? — спросил он, усевшись нога на ногу. Руки он тоже скрестил на груди — вся его поза говорила о нежелании разговаривать.

— Как я уже сказала, она встревожена. Вернее сказать, обеспокоена. Она говорит, что ты отказываешься давать интервью и участвовать в рекламе книги.

— Так и есть, — кивнул Кристиан, еще крепче прижав руки к груди.

— Можно спросить, почему?

— А ты сама не догадываешься? — зло прошипел он.

Эрика вздрогнула, он отметил ее реакцию и, кажется, пожалел о своем резком тоне.

— Ты прекрасно понимаешь почему, — глухо проговорил он. — Я не могу… После того, что написали газетчики, это просто невозможно…

— Ты боишься снова привлечь к себе внимание? Поэтому ты отказываешься? Ты что, получил еще письма? Ты знаешь, от кого они?

Вопросы так и посыпались из нее.

Кристиан с силой тряхнул головой.

— Я ничего не знаю. — Он снова невольно повысил голос. — Я абсолютно ничего не знаю! Я хочу лишь одного — чтобы меня оставили в покое и дали мне спокойно работать, не навязывая мне… — Он отвел глаза.

Эрика рассматривала Кристиана. Его фигура как-то не вписывалась в обстановку рыбацкой лачуги. Она отмечала это и раньше, а теперь это еще больше бросалось в глаза. Он выглядел совершенно чуждо среди рыболовных снастей, развешанных по стенам. Хижина казалась кукольным домиком, в который он втиснул свое долговязое тело и застрял в таком положении. Вероятно, это отчасти так и было.

Она посмотрела на страницы рукописи. С ее места нельзя было прочитать отдельных слов, но ей показалось, что там не менее ста страниц.

— Это у тебя новая книга?

Она не намеревалась уходить от темы, которая вывела его из себя, но хотела дать ему передышку и возможность успокоиться.

— Да, — ответил он и, кажется, немного расслабился.

— Это продолжение «Русалки»?

Кристиан улыбнулся.

— У «Русалки» не может быть продолжения, — ответил он и перевел взгляд на залив за окном. — Не могу себе представить, как они на это решаются, — продолжал он задумчиво.

— Что? — переспросила Эрика, не поняв до конца его улыбки. — На что решаются?

— Прыгнуть.

Эрика посмотрела туда же, куда и он. Теперь она поняла, что он имел в виду.

— Ты имеешь в виду — с вышки в Бадхольмене?

— Да, — сказал Кристиан, не сводя глаз с вышки для прыжков в воду.

— Я бы никогда не решилась. С другой стороны, я позорно боюсь воды, учитывая тот факт, что выросла здесь.

— Я тоже не решился.

Голос Кристиана звучал глухо, словно он погрузился в свои мысли. Эрика напряженно ожидала продолжения. Что-то скрывалось между строк — странное напряжение, которое вот-вот грозило взорваться, словно бомба. Она не решалась пошевелиться, старалась не дышать. Несколько мгновений спустя Кристиан проговорил:

— А она смогла.

— Кто? — прошептала Эрика. Поначалу ей казалось, что ответа не последует. В хижине воцарилась тишина. Но потом Кристиан чуть слышно произнес:

— Русалка.

— В книге?

Эрика ничего не понимала. Что он пытался сказать? И где он находился? Явно не здесь и не с ней. Его мысли бродили где-то далеко, и она от души желала знать, где именно.

В следующую секунду наваждение исчезло. Кристиан сделал глубокий вдох и обернулся к ней:

— Я хочу сосредоточиться на новой рукописи, а не давать дурацкие интервью и писать на книгах поздравления с днем рождения.

— Это часть писательской работы, — напомнила ему Эрика, несколько задетая его высокомерным тоном.

— А что, у меня нет выбора? — спросил он. Голос звучал спокойно, но в нем ощущалось напряжение.

— Если ты не был готов выполнять эту часть работы, то надо было сказать об этом с самого начала. Издательство, рынок, читатели, наконец, — самое важное, что у нас есть, — ожидают, что мы уделим им часть нашего времени. Если ты не хочешь во всем этом участвовать — ну, тогда надо было сразу это озвучить. Изменить правила в процессе игры уже нельзя.

Кристиан уставился в пол, но Эрика видела, что он внимательно слушает ее и ловит каждое слово. Когда он снова поднял голову, в глазах у него стояли слезы.

— Я просто не могу, Эрика. Это невозможно объяснить…

Он потряс головой, начал снова:

— Я не могу. Пусть они подают на меня в суд, заносят меня в черный список — меня это не волнует. Я все равно буду продолжать писать. Но играть в эти игры — не в моих силах.

Он зачесался, словно под кожей на руках забегали муравьи.

Эрика с тревогой посмотрела на него. Кристиан был как натянутая струна, готовая в любой момент лопнуть. Однако она осознавала, что ничего не может с этим поделать. Он не хотел доверяться ей. Если она задумала разгадать его загадку, ей придется делать это самой, без его помощи.

Некоторое время он смотрел на нее, потом вдруг резко придвинул стул к столу, на котором стоял компьютер.

— Мне нужно работать.

Его лицо было замкнуто, лишено всякого выражения.

Эрика поднялась. Как ей хотелось бы заглянуть, что творится у него в голове, извлечь оттуда его тайны — там, как она уже поняла, хранился ключ к пониманию всего происходящего. Но он сидел, повернувшись к экрану, сосредоточив все свое внимание на словах, которые сам написал, — словно это были последние слова, которые ему предстояло прочесть в жизни.

Она молча вышла, даже не попрощавшись.

* * *

Патрик сидел в своем кабинете и боролся с усталостью. Он должен собраться, быть в форме — сейчас, когда расследование вошло в критическую стадию. В дверь заглянула Паула.

— Что происходит? — спросила она, отметив, что у Патрика нездоровый цвет лица и на лбу выступили капельки пота. Его состояние начинало ее тревожить. В последнее время он выглядел совершенно измотанным — этого невозможно было не заметить.

Патрик глубоко вздохнул и мысленно вернулся к последним событиям.

— Тело Лисбет Бенгтссон отправлено на экспертизу в Гётеборг. Я еще не беседовал с Педерсеном, но, поскольку результаты по Магнусу Кельнеру он обещал нам через два дня, я бы ничего не ожидал раньше, чем в начале следующей недели.

— Что ты думаешь по этому поводу? Ее убили?

Патрик помолчал.

— В отношении Магнуса я уверен на сто процентов. У него повреждения такого рода, что он не мог нанести их себе сам или получить иным образом, кроме как в результате нападения на него другого человека. Но Лисбет… Тут я даже не знаю, что и сказать. Насколько я могу судить, у нее не было никаких внешних повреждений, и к тому же она была очень больна, так что речь вполне может идти о естественной смерти. Если бы не записка. Кто-то заходил в комнату и вложил записку ей в руку, но когда это было сделано — перед смертью, в момент смерти или после, — невозможно угадать. Нам придется подождать информации от Педерсена.

— А письма? Что говорят Эрик и Кеннет? У них есть своя версия по поводу того, кто их писал и зачем?

— Нет. Во всяком случае, они утверждают, что не знают. И на настоящий момент у меня нет никаких оснований сомневаться в их словах. Но представляется совершенно невероятным, чтобы отправитель угрожающих писем выбрал этих трех людей наобум. Они знают друг друга, общаются между собой, и где-то есть некий общий знаменатель. Просто мы его пока не нащупали.

— Тогда почему Магнус не получал никаких писем? — возразила Паула.

— Этого мы не знаем. Возможно, он получал их, но никому об этом не рассказывал.

— Ты беседовал об этом с Сией?

— Да, вскоре после того, как услышал о письмах Кристиана. Она уверяла, что Магнус не получал ничего подобного. В противном случае она бы об этом знала и с самого начала нам рассказала. Но наверняка мы утверждать не можем. Магнус мог скрыть это от нее, чтобы не волновать.

— Кроме того, ситуация усугубляется. Одно дело — послать письма по почте, другое — зайти среди ночи в чужой дом.

— Ты права, — кивнул Патрик. — Сам я с удовольствием приставил бы к Кеннету охрану, но у нас нет для этого достаточного количества сотрудников.

— Понимаю, — сказала Паула. — Но если окажется, что его жена умерла не своей смертью…

— Тогда мы и будем что-то решать, — устало проговорил Патрик.

— Кстати, ты отправил письма в лабораторию?

— Да, сразу же. И добавил туда письма, которые Эрика получила от Кристиана.

— Ты хотел сказать — которые Эрика украла у Кристиана? — спросила Паула, пытаясь скрыть улыбку. Ей было смешно наблюдать, как Патрик пытается оправдать выходки своей жены.

— Хорошо, украла, — проговорил Патрик, слегка краснея. — Но мне кажется, что тут рассчитывать на что-то особо не приходится. Письма уже прошли через несколько рук, а отследить, откуда взялись самая обычная белая бумага и самые обычные черные чернила, почти невозможно. Их можно купить в бесчисленном количестве мест по всей Швеции.

— Да, — согласилась Паула. — К тому же вполне возможно, что мы имеем дело с человеком, тщательно заметающим следы.

— Не исключено, но нам может повезти.

— Пока везение в этом расследовании у нас явно в дефиците, — буркнула Паула.

— Да уж… — пробормотал Патрик и тяжело опустился на стул. Некоторое время оба молча размышляли.

— Завтра утром снова возьмемся за дело. В семь утра — летучка, и продолжим.

— Снова за дело, — повторила Паула и пошла к себе в кабинет. Да, сейчас им совершенно необходим прорыв. А Патрику, похоже, не помешает немного отдохнуть. Она отметила про себя, что надо бы за ним приглядывать. Похоже, он неважно себя чувствует.

* * *

Работа шла туго. Слова скапливались в голове, не желая складываться в предложения. На экране раздражающе мигал курсив. С этой книгой все получалось куда сложнее — в ней было слишком мало от него самого. Зато в «Русалке» личного оказалось слишком много. Кристиана даже удивило, что никто этого не заметил. Все восприняли это как сказку, мрачные фантазии. Его опасения не оправдались. За все время тяжелой, но необходимой работы над книгой он боролся с чувством страха перед тем, что произойдет, если поднять камень. Что выползет из-под него, когда туда упадет луч дневного света.

Но ничего не случилось. Люди оказались так наивны, так привычны к вымыслу, что не узнали реальности, прикрытой лишь самой примитивной маскировкой. Кристиан снова посмотрел на экран, попытался вызвать нужные слова, собрать мысли для новой истории — на этот раз полностью вымышленной. Все обстоит именно так, как он сказал Эрике. У «Русалки» нет продолжения. История закончена.

Он играл с огнем, и языки пламени лизали ему пятки. Теперь Она была рядом, он чувствовал это. Она нашла его, и ему оставалось винить лишь самого себя.

Вздохнув, Кристиан выключил компьютер. Нужно проветриться. Надев куртку и застегнув «молнию» до самого горла, он двинулся быстрым шагом в сторону площади Ингрид Бергман. Летом улицы и площадь были такими оживленными, на них пульсировала жизнь, а сейчас они казались совсем пустынными. Но его это очень устраивало.

Сам не понимая, куда направляется, он свернул к набережной, где стояли спасательные лодки. Ноги сами несли его к Бадхольмену и вышке для прыжков в воду, силуэт которой чернел на фоне серого зимнего неба. Дул сильный ветер, и когда Кристиан ступил на каменные мостки, ведущие на маленький островок, куртка его надулась, словно парус. Между деревянными стенками, отделявшими кабинки раздевалок, царило затишье, но едва он сделал шаг в сторону вышки, как ветер снова задул во всю мощь. Он стоял неподвижно, покачиваясь на ветру, и, задрав голову, смотрел на вышку. Ее нельзя было назвать красивой, однако выглядела она очень уместно. С верхней площадки открывался вид на всю Фьельбаку и выход в открытое море. А Фьельбака не утратила своего очарования. Как пожилая дама, видавшая лучшие времена и не стеснявшаяся того, что по ней это заметно.

Поколебавшись с минуту, он шагнул на первую ступеньку, держась холодными руками за перила. Вышка заскрипела в знак протеста. Летом по ней носились вверх-вниз толпы подростков, но сейчас ветер накренил ее с такой силой, что Кристиан не знал, выдержит ли она его вес. Но это не имело значения — он должен подняться наверх.

Кристиан преодолел еще несколько ступенек. Вышка действительно стала игрушкой ветра. Она раскачивалась из стороны в сторону, как маятник, увлекая его за собой. Однако он продолжал свой путь и через некоторое время добрался до самого верха. На мгновение закрыл глаза, уселся на верхней платформе и перевел дух. Затем открыл глаза.

Он увидел ее — в том самом голубом платье. Она танцевала с ребенком на руках, не оставляя следов на льду, — босиком, как тогда, в праздник летнего солнцестояния, но при этом совсем не мерзла. И на ребенке была лишь легкая летняя одежда, белые штанишки и футболка, но он улыбался зимнему ветру, словно ничто его не трогало.

Кристиан поднялся, не сводя с нее глаз. Ему хотелось закричать, предупредить ее. Лед был тонок, по нему нельзя было ходить, не то что танцевать. Он видел трещины, черную воду в них. А она все танцевала с ребенком на руках, и платье обвивалось вокруг ее ног. Она засмеялась и помахала ему рукой. Он отчетливо видел ее лицо в обрамлении темных волос.

Вышка раскачивалась, но Кристиан стоял в полный рост, балансируя руками. Он пытался закричать, но из его горла вырывались лишь сухие слабые звуки. Потом он увидел Ее. Белая, мокрая рука высунулась из воды, пытаясь ухватить за ноги ту, которая танцевала на льду, вцепиться в ее платье, утащить ее на дно. Он увидел Русалку. Ее белое лицо, приближающееся к женщине и ребенку — тем, кого он любил больше всего на свете.

Но женщина не видела Ее. Она продолжала танцевать, держа ребенка за руку, ее ноги легко передвигались по льду, иногда в нескольких миллиметрах от белой руки, пытающейся схватить ее.

В голове у него словно вспыхнула молния. Поделать он ничего не мог, стоял, ощущая свою полную беспомощность. Кристиан заткнул руками уши и закрыл глаза. И тут крик вырвался наружу — резкий и звучный, он разнесся надо льдом, отдаваясь от скалистых берегов, разрывая старые раны в груди. Он замолчал и осторожно отнял ладони от ушей. Потом открыл глаза. Женщина и ребенок исчезли. Но теперь он все понял. Русалка не остановится, пока не отнимет у него все, что ему дорого.

~~~

Она по-прежнему требовала внимания. Мать часами занималась с ней, сгибала ей суставы, показывала картинки, делала упражнения под музыку. Осознав, что с Алисой что-то не так, она энергично взялась за дело.

Но он больше не сердился. Не испытывал ненависти к сестре за все то время, что она отнимала у матери. Ибо выражение триумфа в ее глазах исчезло. Она была тихая и спокойная. Часами могла сидеть в уголке, возясь с игрушками, повторяя одни и те же движения, а порой смотрела в окно или прямо в стену, разглядывая нечто, известное лишь ей одной.

Она осваивала новое. Научилась сидеть, потом ползать, затем ходить — как и все другие дети. Но у Алисы на это уходило куда больше времени.

Время от времени его глаза встречались поверх ее головы с глазами отца. На краткое мгновение пересекались их взгляды, и он видел в глазах отца нечто, чего не мог истолковать. Но он понимал, что отец следит за ним, охраняет Алису. Ему хотелось сказать отцу, что это не нужно. Зачем бы он стал делать ей что-то плохое? Теперь она стала такая тихая.

Он не любил ее. Он любил только мать. Но к Алисе он теперь относился спокойно. Она стала частью его мира, маленьким клочком реальности — как телевизор с его голосами или кровать, в которую он забирался вечером, или шуршание газет, которые читал отец. Она была такой же частью жизни и так же мало значила в ней.

Зато Алиса обожала его. Этого он совсем не понимал. Почему она сделала объектом обожания его, а не их прекрасную мать? Ее лицо освещалось, когда она видела его, и только навстречу ему она протягивала руки, разрешая себя поднять и обнять. В остальном Алиса не любила, когда к ней прикасались. Обычно она вздрагивала и вырывалась, когда мать брала ее на руки и хотела приласкать ее. Этого он тоже не понимал. Если бы мать пожелала прикоснуться к нему, приласкать его вот так, он упал бы в ее объятия, закрыл глаза и пожелал бы остаться так навсегда.

Безграничная любовь Алисы сбивала его с толку. Однако она давала ему определенное удовлетворение — хотя бы кто-то его любит. Иногда он подвергал ее любовь испытанию. В те нечастые моменты, когда отец не следил за ними, уходя в туалет или за чем-нибудь на кухню, он обычно проверял, насколько далеко простирается ее любовь. Чему можно подвергнуть ее, прежде чем свет в ее глазах угаснет. Иногда он щипал ее, иногда дергал за волосы. Один раз осторожно стащил с нее ботинок и царапнул по подошве ноги ножиком, который нашел на улице и с тех пор всегда носил с собой.

Не то чтобы ему нравилось делать ей больно — просто он уже знал, какой поверхностной бывает любовь, как легко она испаряется. К его бесконечному восторгу, Алиса не плакала и даже не смотрела на него с упреком. Она просто терпела. Сидела молча, с нежностью глядя на него.

Никто не заметил новых синяков и царапин на ее теле. Она все время ударялась и падала, натыкалась на предметы и ранилась. Казалось, она движется, как в замедленном кино — реагирует только тогда, когда что-то уже случилось. Но и тут она никогда не плакала.

По ее внешнему виду было незаметно, что с ней что-то не так. Даже он вынужден был признать, что она похожа на маленького ангелочка. Когда мать шла на прогулку с Алисой в коляске, из которой та уже на самом деле выросла, но в которой ее по-прежнему возили, потому что она так плохо и медленно ходила, — прохожие разражались восхищенными возгласами.

— Какой чудесный ребенок! — щебетали они, наклоняясь к ней, глядели на нее голодными глазами, словно надеясь впитать в себя ее красоту. В этот момент он обычно переводил взгляд на мать, лицо которой на мгновение озарялось гордостью. Она выпрямляла спину и кивала незнакомцам.

Очарование обычно длилось недолго. Алиса начинала неуклюже тянуться к поклонникам и пыталась что-то сказать, но слова звучали неразборчиво, и струнка слюны вытекала изо рта. Прохожие пятились. Смотрели на мать сначала с ужасом, потом с сочувствием — и гордость в ее глазах мгновенно гасла.

На него никто никогда не смотрел. Он просто тащился позади матери и Алисы, если его вообще брали с собой. Толстый и бесформенный, никому не интересный. Но его все это мало волновало. Казалось, его гнев, горевший в груди, умер в тот миг, когда лицо Алисы скрылось под водой. Больше он не ощущал ноздрями запаха падали — сладковатый запах исчез, словно его никогда и не было. Его тоже смыло водой. Остались лишь воспоминания. Не воспоминания о чем-то конкретном, а общее впечатление прошлого. Теперь он стал другим человеком. Он знал, что мать его не любит.

~~~

Летучка началась рано. Патрик не отреагировал на слабые протесты против совещания ровно в семь утра.

— У меня сложилось двойственное представление о том, кто стоит за всеми этими деяниями, — произнес он после краткого обзора ситуации. — Похоже, мы имеем дело с человеком, страдающим серьезными психическими расстройствами, которому, с другой стороны, свойственны осторожность и педантизм. Весьма опасное сочетание.

— Мы не можем быть уверены, что за убийством Магнуса и угрожающими письмами, а также вторжением в дом Кеннета стоит одно и то же лицо, — возразил Мартин.

— Совершенно верно, но нет никаких оснований исключать такую возможность. Предлагаю в качестве рабочей версии считать, что эти преступления взаимосвязаны.

Патрик провел рукой по лицу. Всю ночь он проворочался в постели без сна и сегодня чувствовал себя как никогда усталым и разбитым.

— Когда мы закончим наше совещание, я позвоню Педерсену и постараюсь добиться от него решающего заключения о причинах смерти Магнуса Кельнера.

— По-моему, он обещал нам его дня через два, — проговорила Паула.

— Да, но не помешает его немного поторопить, — Патрик сделал жест рукой в сторону доски, висящей на стене. — Мы и так потеряли уйму времени. Прошло три месяца с тех пор, как исчез Магнус Кельнер, а мы лишь сегодня составили более-менее полную картину угроз в отношении этих лиц.

Все взгляды обратились на фотографии, вывешенные в ряд.

— У нас есть четверо друзей: Магнус Кельнер, Кристиан Тюдель, Кеннет Бенгтссон и Эрик Линд. Один из них мертв, остальные трое получают угрожающие письма от неизвестного лица, предположительно — женщины. Получал ли Магнус такие письма — нам, к сожалению, неизвестно. Его жена Сия, во всяком случае, ничего по этому поводу не знает. Скорее всего, нам никогда не удастся внести ясность в этот вопрос.

— Но почему все-таки именно эти четверо? — спросила Паула, которая, прищурившись, разглядывала фотографии.

— Если бы нам удалось это выяснить, мы наверняка уже знали бы, кто стоит за всем этим, — вздохнул Патрик. — Анника, тебе удалось выяснить что-нибудь интересное об их прошлом?

— Нет, пока не особенно. В отношении Кеннета Бенгтссона — никаких сюрпризов. Об Эрике Линде есть кое-что, но вряд ли оно релевантно для данного случая. Подозрения в полузаконной экономической деятельности и все в таком духе.

— Ставлю все свое состояние на то, что Эрик Линд в чем-то замешан, — сказал Мелльберг. — Скользкий тип. Об этом его, с позволения сказать, бизнесе ходят самые разные слухи. Кроме того, большой бабник. Уверен, что именно на нем нам надо сосредоточить все свои усилия. — Он постучал пальцем по переносице.

— А почему тогда был убит Магнус? — спросил Патрик и тут же поймал на себе раздраженный взгляд начальника.

— Что касается Кристиана, то тут я пока мало что успела узнать, — спокойно сказала Анника. — Но я буду продолжать поиски и сообщу, если раскопаю что-нибудь, что может нам пригодиться.

— Не забудь, что он первым из всех начал получать письма, — молвила Паула, по-прежнему не сводя глаз с фотографий. — Они начали приходить полтора года назад. Кроме того, он получил их больше всех. С другой стороны, очень трудно представить себе, что все остальные оказались просто втянуты в это дело, хотя целью преступника являлся только один. Меня не покидает чувство, что что-то связывает их всех вместе.

— Я согласен. И тот факт, что Кристиан первым привлек к себе внимание неизвестного, тоже имеет значение, — проговорил Патрик и вытер платком лоб. В помещении было жарко и душно, бисеринки пота выступили на лице. Он повернулся к Аннике. — Теперь сосредоточься, пожалуйста, на Кристиане, — сказал он ей.

— А я по-прежнему считаю, что сосредоточиться надо на Эрике, — сказал Мелльберг и посмотрел на Йосту: — Что скажешь, Пилот? Все ж мы с тобой здесь опытнее всех. Следует ли обратить особое внимание на Эрика Линда?

Йоста заерзал. Много лет отработал он в полиции, идя по пути наименьшего сопротивления. Однако после небольшой внутренней борьбы покачал головой:

— Я прекрасно понимаю, что ты имеешь в виду, но все же вынужден согласиться с Хедстрёмом, что Кристиан Тюдель представляет для нас сейчас наибольший интерес.

— Ну что ж, хотите потерять еще больше времени на ерунду — дело ваше, — буркнул Мелльберг с обиженным лицом. — У меня есть занятия поважнее, чем сидеть здесь и метать бисер перед свиньями.

Он поднялся и вышел из комнаты.

Под более важными занятиями Мелльберг, видимо, подразумевал основательный тихий час у себя в кабинете, но Патрик был далек от того, чтобы ему в этом мешать. Чем больше Мелльберг устранялся от расследования, тем лучше.

— Решено, ты сосредоточишься на Кристиане, — кивнул Патрик Аннике. — Когда ты сможешь мне что-нибудь дать?

— К завтрашнему дню у меня будет более ясная картина его прошлого.

— Отлично! Мартин и Йоста, вы поедете домой к Кеннету и постараетесь собрать побольше деталей по поводу событий вчерашнего дня и писем. По-хорошему нам надо бы переговорить еще раз и с Эриком Линдом. Сам я позвоню Педерсену, как только наступит восемь часов.

Патрик бросил взгляд на свои часы. Они показывали половину восьмого.

— Кроме того, я подумал, Паула, что нам с тобой надо еще раз навестить Сию.

Паула кивнула:

— Скажи мне, когда будешь готов, и поедем.

— Хорошо. Тогда всем понятно, что им делать?

Мартин поднял руку.

— Да?

— А не подумать ли нам об охране Кристиана Тюделя и остальных?

— Само собой, я уже думал об этом. Но у нас нет для этого людей, и к тому же довольно мало оснований. Так что пока подождем с этим. Что-нибудь еще?

Молчание.

— Отлично, тогда работаем.

Он снова вытер пот со лба. В следующий раз надо будет открыть окно, несмотря на мороз, чтобы обеспечить приток свежего воздуха.

Когда остальные вышли, Патрик задержался, разглядывая фотографии на доске. Четверо мужчин, четверо друзей. Один из них убит. Какая тайная связь объединяет их?

* * *

Казалось, она постоянно танцует вокруг него на цыпочках. Они никогда не жили хорошо, даже вначале. Осознавать это было больно, но Санна не могла больше закрывать глаза на правду. Он никогда не впускал ее в свою жизнь.

Кристиан говорил слова, которые от него ожидали, делал то, что положено, дарил ей подарки и говорил комплименты. Однако в глубине души она не верила ему, хотя никогда не признавалась в этом самой себе. Потому что он был прекраснее самой прекрасной мечты. Профессия библиотекаря наводила на мысль о скучном, запыленном человечке, но он был полной противоположностью. Умный, красивый, с проницательным взором. И когда его глаза обращались на нее, она сама мысленно заполняла пустоту в его взгляде. Он никогда ее не любил, и теперь она поняла, что всегда об этом знала, но предпочитала заниматься самообманом: видела то, что хотела, и закрывала глаза на фальшь.

Теперь Санна просто не знала, что делать. Терять его она не хотела. Продолжала любить его, хотя ее любовь оставалась безответной — ее хватит на двоих, лишь бы он остался с ней. Одновременно внутри ощущалась пустота при мысли о том, чтобы продолжать жить вот так — любить, ничего не получая взамен.

Она села в постели, посмотрела на него. Муж спал глубоким сном. Медленно протянув руку, она прикоснулась к его волосам. Густые темные волосы, чуть тронутые сединой. Одна прядь упала ему на глаза — Санна осторожно убрала ее.

Вчерашний вечер прошел плохо, и таких вечеров в их жизни становилось все больше. Невозможно было заранее предугадать, когда Кристиан взорвется, когда и по какому мельчайшему поводу у него начнется приступ бешенства. Вчера дети слишком шумели. Потом ужин оказался невкусным, и она что-то сказала не тем тоном. Все это не может продолжаться до бесконечности. Все, что столько лет осложняло их совместную жизнь, теперь так разрослось, что, казалось, скоро не останется ничего хорошего. Ее не покидало чувство, что они несутся со скоростью света к чему-то неизвестному, в темноту, ей хотелось закричать «стоп!» и прекратить все это. Более всего на свете ей хотелось, чтобы все снова стало как обычно.

Впрочем, теперь Санна лучше понимала его. Он немного поделился с ней своим прошлым, и, как бы ужасна ни была история, у нее возникло чувство, что ей поднесли роскошный подарок. Кристиан рассказал ей о себе, поделился тем, что не доверял никому. И она пообещала хранить его тайну.

Однако Санна не знала, как ей теперь себя вести. Ей хотелось помочь ему. Еще раз поговорить обо всем этом. Узнать что-то еще, чего не знает никто другой. Но больше ей ничего не удалось выяснить. Вчера она попыталась расспросить Кристиана, но все закончилось тем, что он ушел из дома, захлопнув дверь с такой силой, что стекла в окнах зазвенели. Она не знала, в котором часу он вернулся. Около одиннадцати Санна, наплакавшись, заснула, а когда проснулась несколько минут назад, он лежал рядом. Часы показывали почти семь. Если он собирается на работу, то пора вставать. Она посмотрела на будильник — сигнал не включен. Должна ли она разбудить Кристиана?

В сомнениях она сидела на краю кровати. Глаза Кристиана под веками двигались быстро-быстро. Дорого она отдала бы за то, чтобы узнать, какие образы являлись ему во сне. Его тело слегка подергивалось, а лицо выражало страдания. Санна медленно подняла руку и легко опустила на его плечо. Если он опоздает на работу, то рассердится на нее за то, что она его не разбудила. Если же у него сегодня выходной, то он рассердится, что она не дала ему выспаться. Ах, если бы она знала, как ему угодить и сделать его счастливым!

Голос Нильса из детской заставил ее вздрогнуть. Сын звал ее испуганным голосом. Санна встала и прислушалась. На секунду у нее промелькнула мысль, что зов ей лишь померещился, что это отголосок ее собственных снов, в которых дети постоянно звали ее и постоянно нуждались в ней. Но вот голос раздался снова:

— Мама-а-а!

Чем он так напуган? Сердце Санны забилось часто-часто; она поскорее накинула халат и побежала в соседнюю комнату, где спали мальчишки. Нильс сидел в кровати, глядя округлившимися глазами в сторону двери, прямо на Санну. Руки его повисли в воздухе, как на крошечном распятии. Санна ощутила шок, как резкий удар в живот. Она видела его растопыренные, дрожащие пальцы, его грудь, его любимую пижаму с медвежонком Бамси, у которой рукава обтрепались от бесконечных стирок. Она увидела красное. Ее мозг отказывался воспринять эту картину. Потом она подняла глаза выше, и крик сам собой вырвался из груди:

— Кристиан! КРИСТИАН!!!

* * *

Воздух обжигал легкие. Странное чувство среди того тумана, в котором находился Кеннет. Со вчерашнего дня, когда он обнаружил в постели мертвую Лисбет, вся его жизнь подернулась пеленой. В доме царила полная тишина, когда он вернулся после допроса в полиции. Ее увезли, ее уже не было.

Кеннет подумывал над тем, чтобы уехать. Казалось, он не сможет переступить порог их общего дома. Но куда ему деваться? Поехать было абсолютно не к кому. Кроме того, здесь все напоминало о ней. Ею любовно выбраны картины на стенах и занавески на окнах, ее почерком подписаны наклейки на пластмассовых коробочках в морозилке. В выборе канала, когда он включал радио в кухне, в тех странных припасах, которые хранились в кладовке: масло какао, овсяное печенье, странные маринады. Многое приносила она домой, но никогда потом не использовала. Он не раз подтрунивал над ней из-за наполеоновских кулинарных планов, которые всегда заканчивались выбором самого простого варианта. Ах, если бы ему еще разочек выпала такая возможность!

Кеннет прибавил скорость. Эрик дал ему сегодня выходной. Однако ему нужен был распорядок дня. Что ему оставалось делать дома? Как всегда, едва прозвенел будильник, он выбрался из своей раскладушки рядом с ее ныне пустой кроватью и обрадовался даже боли в спине. Ибо эта боль осталась с тех времен, когда Лисбет была рядом. Через час он придет в офис. Пробежка по дорожке через лес занимала сорок минут. Несколькими минутами ранее он миновал футбольный стадион — значит, половина пути осталась позади. Он еще прибавил темп. Легкие подавали сигнал, что он приближается к границе своих возможностей, но ноги продолжали отбивать такт. Это хорошо. Боль в легких чуть-чуть вытесняла боль в сердце. Ровно настолько, чтобы он выдержал и не лег на землю, свернувшись калачиком, чтобы целиком отдаться скорби.

Кеннет не понимал, как будет жить без нее. Это все равно что обходиться без воздуха. Столь же немыслимое занятие. Ноги несли его вперед. Перед глазами закружились крошечные светлые точки, поле зрения сузилось. Он сосредоточил взгляд на точке в отдалении — просвете в кронах деревьев, где уже начинало светлеть небо. Однако жесткий свет фонарей, освещавших дорожку, по-прежнему забивал утренний свет.

Дорожка сузилась и превратилась в тропинку, поверхность под ногами стала неровной, на ней попадались ямы и выбоины. Кроме того, кое-где на земле образовался лед, но Кеннет знал эту дорожку как свои пять пальцев и не смотрел под ноги. Глядя на светлеющее пятно утреннего света, он пытался заставить себя радоваться приходу солнца.

В первый момент он не понял, что произошло. Словно кто-то внезапно поставил перед ним невидимую стену. Он замер на бегу, почти повиснув в воздухе, а затем упал лицом вперед, инстинктивно выставив руки. Когда ладони ударились о землю, боль отдалась до самых плеч. Затем последовала другая боль, острая и жгучая, от которой у него перехватило дыхание. Он посмотрел на свои руки. Ладони были покрыты толстым слоем стекла — маленькими и большими осколками, которые медленно окрашивались кровью. Он сидел неподвижно, а вокруг царила полная тишина.

Когда же он наконец попытался встать, то почувствовал, что ноги увязли в чем-то. Он посмотрел на них и увидел, что острые осколки в нескольких местах рассекли его брюки и вонзились в кожу. Взгляд его скользнул дальше, и тут он увидел натянутую у самой земли веревку.

* * *

— Ну помоги же мне хоть немножко! — выдохнула Эрика, уставшая и вспотевшая. Майя категорически сопротивлялась одеванию, от трусиков до комбинезона, и теперь стояла, вся красная, злобно крича, пока Эрика пыталась натянуть на нее рукавицы.

— На улице холодно. Варежки обязательно нужно надеть! — пыталась она убедить дочь, хотя словесные аргументы в это утро пока не действовали вообще.

Эрика почувствовала, что сейчас расплачется. Ее мучила совесть за все эти крики и скандалы, и более всего ей хотелось снова снять с Майи уличную одежду и оставить ее дома. Однако она понимала, что это невозможно. Самой, в одиночку, ей не справиться с Майей, а назавтра ситуация еще усугубится, поддайся она сейчас. Если Патрик вынужден выдерживать такую процедуру каждое утро, то неудивительно, что у него такой измотанный вид.

С трудом поднявшись, Эрика, не отвлекаясь на дальнейшие дискуссии, взяла дочь за руку и потащила за собой на улицу. Варежки она засунула в карман. Авось дело пойдет лучше, когда они придут в садик, или в этой миссии преуспеют воспитательницы.

По дороге к машине Майя изо всех сил упиралась в землю пятками.

— Пошли. Нести тебя я все равно не смогу, — сказала Эрика и чуть резче потянула ее за руку, от чего Майя упала и залилась безутешными слезами. Тут и сама Эрика заплакала от бессилия. Если бы кто-нибудь увидел ее в этот момент, немедленно позвонил бы в социальную службу.

Эрика медленно присела на корточки, стараясь игнорировать тот факт, что часть внутренностей оказались при этом немилосердно зажатыми. Помогла Майе подняться и проговорила куда более мягким голосом:

— Прости, что мама тебя уронила. Давай обнимемся?

Майя никогда не упускала возможности пообниматься, но сейчас она лишь сердито посмотрела на Эрику и заплакала еще громче. Звук напоминал гудок корабля в тумане.

— Ну-ну, моя дорогая, — сказала Эрика, гладя Майю по щеке. Через некоторое время дочь начала успокаиваться, и рыдания сменились всхлипами. Эрика предприняла новую попытку:

— Ну что, обнимешь мамочку?

С секунду Майя колебалась, но потом дала себя обнять. Она уткнулась лицом в шею мамы, и Эрика почувствовала, что насквозь пропиталась соплями и слезами.

— Прости, я не хотела тебя ронять. Ты ударилась?

— Угу, — всхлипнула Майя с самым жалким видом.

— Давай подую? — предложила Эрика, зная, что это всегда ценится.

Майя кивнула.

— Где больно? Куда подуть?

Майя задумалась, а потом стала по очереди подставлять маме все известные ей части тела. Эрика подула на все, что только можно, и отряхнула снег с красного комбинезона Майи.

— Мне кажется, другие детки в садике уже ждут тебя, — проговорила Эрика, а затем пустила в дело главный козырь: — Тюре уже, наверное, пришел и спрашивает, где же Майя.

Майя тут же перестала хлюпать. Тюре пользовался ее безграничной любовью. Он был на три месяца старше и обладал неисчерпаемыми запасами энергии, к тому же отвечал взаимностью на чувства Майи.

Эрика затаила дыхание. Внезапно лицо Майи озарилось улыбкой.

— Поедем Тюре!

— Само собой, — кивнула Эрика. — Давай скорее поедем к Тюре. И лучше поторопимся, а то он устроится на работу и уедет в длительную заграничную командировку.

Майя с удивлением посмотрела на нее, и Эрика не удержалась от смеха.

— Не обращай внимания, мама иногда болтает всякую чепуху. А сейчас мы скорее поедем к Тюре.

~~~

Ему было десять лет, когда все вдруг изменилось. К этому моменту он уже неплохо приспособился к жизни. Нельзя сказать, чтобы он был счастлив — так, как ему представлялось, когда он впервые встретил свою прекрасную мать, или как было до того, как Алиса начала расти у нее в животе. Но и несчастлив он тоже не был. Он нашел для себя отдушину, погружался в чтение, уносясь в вымышленный мир, и довольствовался этим. А слой жира на теле защищал его, как панцирь, от того, что резало и кололо изнутри.

Алиса любила его так же сильно, как и раньше. Она следовала за ним повсюду, как тень, но при этом мало говорила, что его очень устраивало. Если ему что-то было нужно, она радостно кидалась выполнять его пожелания. Если он хотел пить, она приносила ему воду, а если он хотел есть, она отправлялась в кладовку и находила печенье, предусмотрительно спрятанное матерью.

Во взгляде отца по-прежнему проскальзывало иногда что-то странное, но он больше не следил за ним, как раньше. Алиса уже выросла, ей исполнилось пять лет. В конце концов она все же научилась говорить и ходить. И ничем не отличалась от других детей — пока стояла и молчала. Так она выглядела безумно хорошенькой, и люди останавливались, чтобы полюбоваться на нее — как когда-то, когда Алиса еще сидела в коляске. Но если она начинала двигаться или говорить, они качали головой, глядя на нее с сочувствием.

Доктор сказал, что она никогда не поправится. Разумеется, его не взяли с собой к доктору — его вообще никуда не брали, но он еще не забыл, как бесшумно умеют подкрадываться индейцы. Он передвигался по дому, не издавая ни звука, и ловил каждое слово. Он слышал разговоры матери и отца и знал все, что касалось Алисы. Говорила в основном мать. Именно она таскала Алису по врачам в надежде найти новые лекарства, новые методы или новые упражнения, которые привели бы походку и речь Алисы в соответствие с ее внешностью.

О нем они никогда не говорили. Это он тоже выяснил, подслушивая их разговоры. Словно его не было, словно он был предметом мебели, просто занимающим место.

Но он научился с этим жить. В те редкие случаи, когда его это огорчало, он думал о запахе и вспоминал все то, что теперь казалось всего лишь страшной сказкой. Отдаленным воспоминанием. Этого оказывалось достаточно, чтобы он мог жить дальше — незаметный для всех, кроме Алисы. Теперь, когда он ее укротил.

Все изменилось после одного-единственного телефонного звонка. Старуха умерла, и дом теперь принадлежал матери. Дом во Фьельбаке. Они не ездили туда после рождения Алисы — с того самого лета, когда он потерял все. Теперь они переедут туда. Так решила мать. Отец пытался протестовать, но его, как обычно, никто не слушал.

Алиса не любила перемен. Ей хотелось, чтобы все оставалось как всегда — те же вещи, те же ритуалы. И когда все их вещи уже были упакованы и они уселись в машину, за рулем которой сидел отец, Алиса обернулась и, прижавшись носом к заднему стеклу, смотрела на дом, пока тот не исчез из виду. Затем она снова вернулась в нормальное положение, прижалась к нему и положила щеку ему на плечо. На мгновение ему даже захотелось утешить ее, похлопать по щеке или взять за руку. Но он этого не сделал.

Так она и просидела, прижавшись к нему, всю дорогу до Фьельбаки.

~~~

— Как ты меня вчера опозорила! — сказал Эрик, стоя перед зеркалом в спальне и пытаясь завязать галстук.

Луиза, не ответив, молча перекатилась на другой бок и повернулась к нему спиной.

— Ты слышала, что я сказал? — проговорил он, чуть повысив голос, но так, чтобы дочери не услышали его из своих комнат по другую сторону холла.

— Слышала, — тихо ответила она.

— Никогда больше так не делай. Никогда! Одно дело, если ты сидишь дома и накачиваешься вином. Если ты, по крайней мере, стоишь на ногах, когда тебя видят дочери, на все остальное мне наплевать. Но приходить ко мне в офис не смей.

Ответа не последовало. Его злило, что она не возражает. Он все же предпочитал слышать ее колкие комментарии, чем полное молчание.

— Ты отвратительна. Ты знаешь об этом?

Узел галстука оказался слишком низко, и Эрик, выругавшись, стал развязывать его, чтобы повторить попытку. Он бросил взгляд на Луизу. Она по-прежнему лежала, повернувшись к нему спиной, но теперь он заметил, что ее плечи сотрясаются. Проклятье. Хорошенькое начало дня. Эрик ненавидел эти ее приступы плача и самоуничижения с похмелья.

— Прекрати. Возьми себя в руки, — проговорил он, ощущая, как необходимость постоянно повторять одни и те же слова начинает действовать ему на нервы.

— Ты по-прежнему встречаешься с Сесилией?

Вопрос прозвучал глухо, из подушки. Но затем она повернулась лицом к нему, чтобы услышать ответ.

Эрик с отвращением поглядел на нее. Без макияжа, не прикрытая дорогой одеждой, она выглядела ужасно.

Она повторила вопрос:

— Ты все еще трахаешься с ней?

Стало быть, она все знает. Такого он от нее не ожидал.

— Нет.

Он вспомнил о своем последнем разговоре с Сесилией. Больше ему не хотелось говорить на эту тему.

— Почему? Она тебе уже надоела?

Луиза вцепилась в него, как собака, у которой свело челюсти.

— Ну, хватит уже!

Из комнат дочерей не доносилось ни звука, и он надеялся, что они ничего не слышали. Задним числом он осознал, что выкрикнул эти слова довольно громко. Но сейчас у него не было сил думать о Сесилии и ребенке, которого ему придется тайно содержать.

— Я не хочу больше о ней говорить, — произнес он уже более спокойным тоном и наконец завязал узел на галстуке.

Луиза смотрела на него, открыв рот. Вид у нее был жалкий и увядший. В уголках глаз блестели слезы, губы дрожали. Она продолжала молча смотреть на него.

— Я пошел на работу. Изволь вылезти из постели и отправить девчонок в школу. Если ты еще способна на это.

Он смерил ее холодным взглядом и отвернулся. Может быть, стоит все же от нее отделаться? Как много на свете женщин, которые будут счастливы принять любые его предложения. Ее легко будет заменить.

* * *

— Ты думаешь, он в состоянии беседовать с нами? — спросил Мартин, повернувшись к Йосте. Они сидели в машине по пути к дому Кеннета, однако ни одному из них на самом деле не хотелось тревожить его сразу после смерти жены.

— Не знаю, — буркнул Йоста, явно показывая, что не хочет говорить на эту тему.

Повисла пауза.

— Как поживает ваша малышка? — спросил через некоторое время Йоста.

— Отлично! — ответил Мартин и просиял. После многочисленных неудач он уже оставил было надежду завести семью, но Пия кардинально изменила ситуацию, и осенью у них родилась дочка. Холостяцкая жизнь казалась теперь давним и не самым приятным сном.

Снова пауза. Йоста забарабанил пальцами по рулю, но перестал, поймав раздраженный взгляд Мартина.

Мобильник Мартина зазвонил так оглушительно, что оба вздрогнули. Мартин ответил, и его лицо посерьезнело.

— Мы должны ехать туда, — сказал он, положив трубку.

— Куда? Что случилось?

— Звонил Патрик. Что-то произошло в доме Кристиана Тюделя. Он только что позвонил в полицию и сказал нечто достаточно бессвязное. Но это касается его детей.

— Ах ты, черт! — воскликнул Йоста, прибавляя газу. — Держись! — сказал он Мартину, еще увеличивая скорость и ощущая неприятное чувство в животе. Ему всегда тяжело давались дела, в которых страдали дети. И эта реакция не притуплялась с годами. — Больше он ничего не сказал?

— Нет, — ответил Мартин. — Судя по всему, Кристиан был совершенно не в себе. Ничего толкового от него добиться не удалось. Так что разберемся на месте. Патрик и Паула тоже уже выехали, но мы, похоже, будем раньше их. Патрик сказал, чтобы мы их не ждали.

Лицо Мартина стало совсем бледным. Даже когда немного подготовлен, все равно тяжело приезжать на место происшествия, а сейчас они и вовсе не представляли себе, что их ждет.

Подъехав к дому Кристиана и Санны, они не стали парковаться, как положено, а поставили машину наискосок и выскочили наружу. Никто не ответил на звонок, так что они открыли дверь.

— Эй! Есть кто дома?

Услышав звуки, доносившиеся со второго этажа, они понеслись вверх по лестнице.

— Эй! Полиция!

Ответа опять не последовало, но откуда-то донеслись всхлипывания и крики детей, смешанные со звуками плещущейся воды.

Йоста задержал дыхание и заглянул. Санна сидела на полу в ванной и рыдала так, что все ее тело сотрясалось. В ванне сидели двое маленьких мальчиков. Вода вокруг них была окрашена в розовый цвет, а Санна энергичными движениями терла их мылом.

— Что случилось? Они ранены? — спросил Йоста, с изумлением глядя на мальчишек в ванне.

Санна обернулась и посмотрела на полицейских, но тут же повернулась обратно к сыновьям, продолжая тереть их.

— Они ранены, Санна? Вызвать «Скорую»?

Йоста подошел к ней, присел на корточки и положил руку ей на плечо. Но Санна никак не отреагировала. Она все терла и терла мальчишек — без особых результатов. Красное не смывалось, а, казалось, только размазывалось еще больше.

Он присмотрелся к детям и почувствовал, как пульс стал приходить в норму. Это была не кровь.

— Кто это сделал?

Санна всхлипнула и вытерла тыльной стороной ладони розовые капли, попавшие ей в лицо.

— Они… Они…

Голос надломился, и Йоста успокаивающе похлопал ее по плечу. Уголком глаза он отметил, что Мартин застыл в нерешительности на пороге ванной.

— Краска. Обычная малярная краска, — сказал Йоста, обращаясь к Мартину. Затем снова перевел взгляд на Санну. Та сделала глубокий вдох и снова попыталась заговорить:

— Нильс позвал меня. Он сидел в своей кроватке и… Они выглядели вот так. Кто-то сделал надпись на стене, и краска накапала им в кровати. Поначалу я подумала, что это кровь.

— Вы что-нибудь слышали ночью? Или под утро?

— Нет, ничего.

— Где комната детей? — спросил Йоста.

Санна указала пальцем в сторону холла.

— Пойду, проверю, — сказал Мартин и вышел.

— Я пойду с тобой, — ответил Йоста и заглянул в глаза Санне, прежде чем подняться. — Мы сейчас вернемся. Хорошо?

Она кивнула, и Йоста вышел в холл. Из детской комнаты доносились громкие голоса.

— Кристиан, поставь это немедленно!

— Я должен смыть…

Судя по голосу, Кристиан тоже еще не оправился от шока, и, войдя в комнату, Йоста увидел его, стоящего с ведром воды в руках, готового выплеснуть все содержимое на стену.

— Сначала мы должны осмотреть место преступления, — сказал Мартин, рукой загораживая дорогу Кристиану, который стоял перед ним в одних трусах. На его груди виднелись красные пятна краски, возникшие, по всей видимости, когда он помогал Санне нести мальчишек в ванную.

Кристиан снова попытался выплеснуть воду, но Мартин кинулся вперед и схватился за ручку ведра. Кристиан не сопротивлялся — выпустил ручку и стоял, слегка покачиваясь.

Теперь, когда его удалось остановить, Йоста мог сосредоточиться на том, что он пытался смыть. На стене над кроватками детей кто-то написал: «Ты их не заслуживаешь».

Красные капли стекали с букв. С первого взгляда можно было подумать, что надпись сделана кровью. Такое же ощущение возникало при виде капель в кроватках детей. Теперь Йоста понял, какой тяжелый шок пережила Санна, когда вошла в детскую. Понял он и реакцию Кристиана. Тот стоял с совершенно неподвижным лицом, изучая надпись на стене. Однако при этом он что-то бормотал себе под нос. Йоста сделал шаг к нему, чтобы разобрать слова.

— Я их не заслуживаю. Я их не заслуживаю.

Йоста осторожно взял его за руку.

— Пойди оденься, потом поговорим.

Мягко, но настойчиво он повлек его за собой в соседнюю комнату, которая, видимо, была супружеской спальней Санны и Кристиана.

Кристиан не сопротивлялся; он молча уселся на кровать, даже не пытаясь одеться. Оглядевшись, Йоста заметил халат, висевший на крючке на внутренней стороне двери, и протянул его Кристиану. Медленными, неуклюжими движениями тот натянул его на себя.

— Пойду посмотрю, как там Санна и дети. Потом спустимся в кухню и поговорим.

Кристиан кивнул. Его взгляд был лишен выражения, глаза словно остекленели. Йоста оставил его сидящим на кровати и вернулся к Мартину в детскую.

— Что тут происходит?

Мартин покачал головой:

— Дурдом какой-то. Тот, кто это сделал, явно болен. И что все это значит? «Ты их не заслуживаешь». Кого — их? Детей?

— Мы должны это выяснить. Паула и Патрик появятся с минуты на минуту. Ты можешь спуститься и встретить их? Кроме того, нужно вызвать врача. Дети, по-моему, не пострадали, но и Санна, и Кристиан пребывают в состоянии шока. Пусть лучше кто-нибудь за ними присмотрит. Я хочу помочь Санне отмыть детей, а то она с них скоро кожу сотрет.

— И еще надо вызвать криминалистов.

— Точно. Как только появится Патрик, попроси его связаться с Турбьерном, чтобы они прислали сюда свою бригаду. А наша задача — не наследить здесь.

— Во всяком случае, нам удалось спасти стену, — сказал Мартин.

— Да, большая удача.

Они спустились вниз, и Йоста быстро нашел дверь, ведущую в подвал. Лестницу освещала лишь маленькая голая лампочка, и он осторожно стал спускаться вниз. Подвал в доме Тюделей, как и любой другой, представлял собой склад всякого хлама — коробки, отправленные в отставку игрушки, ящики с пометкой «елочные украшения», инструменты, которыми, похоже, нечасто пользовались, и целая полка с малярными принадлежностями: банки, бутылки, кисточки и тряпки. Потянувшись за полупустой бутылкой с растворителем, Йоста вдруг отметил боковым зрением странный предмет. На полу лежала тряпка, испачканная красной краской.

Он быстро прочел названия на банках, стоявших на полке. Ни одна из них не содержала красной краски. Однако Йоста был уверен — на тряпке виднелись следы того же оттенка красного, что и в детской комнате. Тот, кто сделал зловещую надпись на стене, вероятно, сам перепачкался и спустился в подвал, чтобы оттереться. Йоста перевел взгляд на бутылку, которую держал в руке. Проклятье! Возможно, на ней отпечатки пальцев, которые нельзя было портить. Однако ему был необходим растворитель — мальчишек надо отмыть и вытащить из ванной. Через секунду он нашел решение, увидев пустую бутылку из-под кока-колы. Не отрывая пальцев от бутылки с растворителем, перелил часть содержимого в пластиковую бутылку, затем вернул бутылку на место. Если повезет, может быть, удастся все же найти отпечатки. И тряпка тоже может что-нибудь дать.

С пластиковой бутылкой в руке он снова поднялся наверх. Патрик и Паула еще не прибыли, но они уже явно были недалеко.

Когда Йоста вошел в ванную, Санна с прежним упорством продолжала свое занятие. Мальчики отчаянно кричали. Йоста присел на корточки возле ванной и мягко проговорил:

— Ты не ототрешь краску одним мылом. Надо использовать растворитель.

Он показал ей бутылку, которую принес с собой. Санна замерла, уставившись на нее. Сняв с крючка полотенце, Йоста вылил на него часть содержимого бутылки. Санна не сводила с него глаз. Он показал ей полотенце, а потом взял старшего мальчика за руку. Успокоить их теперь вряд ли удалось бы, ему оставалось лишь сделать свое дело максимально быстро.

— Смотри, отходит, — сказал он. Хотя мальчик извивался, как червяк, Йосте удалось дотянуться до пятен. — Сейчас мы все отмоем, и они станут чистенькие.

Он отметил про себя, что разговаривает с Санной, как с ребенком, но это, похоже, сработало — в ее глазах появились проблески сознания.

— Один готов.

Отложив полотенце, Йоста взял душ и отмыл тело мальчика от растворителя. Мальчишка брыкался изо всех сил, когда Йоста вынул его из ванны, но тут подключилась Санна и завернула его в банный халат, а затем прижала к себе и стала покачивать.

— Ну вот, малыш, а теперь твой черед.

Кажется, младший уже догадался, что если дать полицейскому дяде его отмыть, то его тоже достанут из ванны и отдадут маме. Он резко замолчал и сидел тихо, пока Йоста, вылив на полотенце еще растворителя, оттирал с него краску. Несколько минут спустя он также приобрел розовый цвет и переместился на колени к Санне, завернутый в большое банное полотенце.

С нижнего этажа донеслись голоса, а затем быстрые шаги по лестнице. В дверях появился Патрик.

— Что случилось? — спросил он, задыхаясь. — Все в порядке? Мартин сказал, что дети не пострадали. — Взгляд Патрика остановился на розовой воде в ванне.

— Дети чувствуют себя хорошо. Легкий шок. Как и у родителей.

Йоста поднялся и вышел к Патрику в холл. Кратко изложил ему, что произошло.

— Мы с Мартином единодушны — тут что-то не так. И сдается мне, что Кристиан знает больше, чем поведал нам.

Он пересказал также, что бормотал себе под нос Кристиан.

— Да, меня тоже давно не покидает это чувство. Где он сейчас?

— В спальне. Нужно посмотреть, в каком он состоянии, можно ли с ним разговаривать.

— Думаю, разговор назрел.

В этот момент у Патрика зазвонил телефон. Он достал его из кармана и ответил. Затем вздрогнул.

— Что ты такое говоришь? Ты можешь повторить?

Он устремил растерянный взгляд на Йосту, который безуспешно пытался расслышать, что говорят на другом конце.

— Все понятно. Мы у Тюделя. Тут тоже кое-что произошло, но мы справимся.

Он нажал на кнопку, закончив разговор.

— Кеннет Бенгтссон отправлен в больницу Уддеваллы. Сегодня утром он вышел на пробежку, и кто-то подстроил ему ловушку. Поперек дороги была натянута веревка — споткнувшись об нее, он упал на кучу стеклянных осколков.

— Боже милостивый! — прошептал Йоста. И во второй раз за это утро произнес: — Да что же такое происходит?

* * *

Эрик держал в руке мобильник, тупо глядя на экран. Кеннета везут в больницу. Будучи человеком долга, он убедил сотрудников «Скорой помощи» позвонить и сообщить, что не придет на работу.

Кто-то устроил ловушку на беговой тропе. Эрик даже не рассматривал возможность случайного совпадения или розыгрыша. Кеннет всегда бегал по одному и тому же маршруту. Каждое утро, всегда по одной и той же дороге. Об этом знали все, и любой мог легко узнать. Ясно было, что кто-то хотел навредить Кеннету. И это означало, что и ему самому тоже хотят навредить.

Земля под ногами горела. За долгие годы он не раз рисковал и многим наступал на больные мозоли. Но никогда не предполагал, что может испытывать такой страх.

Эрик повернулся к экрану и зашел на страницу своего банка. Надо оценить свои возможности. Мысли беспорядочно крутились в голове, однако он постарался сосредоточиться на суммах у себя на счетах и составить план. План побега. На мгновение он позволил себе задуматься о том, что стоит за письмами — человек, который, судя по всему, убил Магнуса, а теперь обратил свое внимание на Кеннета. Пока что. Затем он отогнал эти мысли. Бессмысленно размышлять об этом. Им мог оказаться кто угодно. Сейчас ему надо позаботиться о том, чтобы спасти собственную шкуру, взять с собой то, что можно, и уехать в теплые края — туда, где никто его не достанет. И переждать.

Конечно, он будет скучать по дочерям, но они уже большие, и, возможно, Луизе придется взять себя в руки, когда она одна будет нести за них ответственность, а не полагаться во всем на него. Разумеется, он не оставит их ни с чем — на счетах будет достаточно средств, чтобы они продержались какое-то время. А потом Луизе придется пойти работать. Это пойдет ей на пользу. Не может же она требовать от него, чтобы он содержал ее до конца жизни! Он имеет полное право поступить именно так, а то, что он заработал и скопил за многие годы, поможет ему начать новую жизнь. Жизнь в безопасности.

Пока он держит ситуацию под контролем, осталось только разобраться кое с какими практическими деталями. Среди прочего он должен поговорить с Кеннетом. Придется поехать завтра в больницу — и надеяться, что коллега в состоянии обсудить некоторые цифры. Конечно, сурово по отношению к Кеннету заставить его покинуть фирму вскоре после смерти Лисбет, и наверняка это приведет к неприятным последствиям. Однако Кеннет — человек взрослый. Вероятно, Эрик и ему окажет услугу, вынудив его стать самостоятельным. Чем дольше он размышлял над этим, тем больше ему казалось, что и Луизе, и Кеннету пойдет на пользу, что его, Эрика, больше не будет и некому водить их за руку.

Еще остается Сесилия. Но она уже достаточно четко обозначила, что не нуждается в его помощи — за исключением чисто экономической. А небольшую сумму он всегда может ей оставить.

Вот такой расклад. Сесилия тоже обойдется без него. Все обойдутся без него. И дочери поймут. С годами они обязательно поймут.

* * *

Понадобилось немало времени, чтобы вынуть из него все осколки. Два все еще сидели в нем. Они проникли так глубоко, что требовалась более серьезная операция, чтобы извлечь их. Но ему очень повезло — осколки не задели крупных сосудов. Иначе все могло быть куда хуже. Именно так заявил ему доктор.

Кеннет отвернулся к стене. Как они не понимают, что хуже уже некуда… Он согласился бы, чтобы осколок перерезал ему артерию, положил конец боли, притаившейся в груди, и вырвал из него ужасные воспоминания. Потому что в несущейся на всех парах машине «Скорой помощи», под завывание сирен, морщась от малейшего сотрясения, он вдруг все понял. Ему стало ясно, кто преследует их. Кто ненавидит их и желает им зла. Кто отнял у него Лисбет. Мысль о том, что она умерла, услышав правду о нем, была невыносима.

Кеннет посмотрел на свои руки, лежавшие поверх одеяла. Они были обмотаны бинтами. Ноги выглядели так же. Свой последний марафон он уже пробежал. Врач сказал, что только благодаря чуду все может зарасти как надо. Впрочем, это уже не имеет значения. Он больше не хочет бегать.

Кеннет и не собирался от нее бежать. Она уже отняла у него все, что было значимого в его жизни. Об остальном он уже не заботился. Во всем этом чувствовалась какая-то библейская справедливость, против которой ему нечего было возразить. Око за око, зуб за зуб.

Закрыв глаза, Кеннет увидел образы, которые все это время загонял в глубину сознания. С годами ему все более начинало казаться, что этого никогда не происходило. Всего один раз всколыхнулись те воспоминания. В тот раз на праздник летнего солнцестояния, когда все чуть не рухнуло. Но стены устояли, и он снова вытеснил те картины в самые потайные уголки души.

Однако теперь они вернулись. Она снова воскресила их, заставила его увидеть самого себя. И он не в силах был вынести этого зрелища. И более всего его мучило то, что это было последнее, что довелось пережить Лисбет. Перевернуло ли это все? Неужели она умерла с черной дырой в груди — в том месте, где жила любовь к нему? Неужели перед смертью он стал для нее чужим?

Он снова открыл глаза, посмотрел в потолок и почувствовал, как слезы потекли по щекам. Пусть Она приходит и забирает его. Он никуда не убежит.

Око за око, зуб за зуб.

~~~

— А ну подвинься, жирный!

Мальчишки специально толкали его, проходя мимо по коридору. Он старался игнорировать их, сделаться в школе таким же незаметным, как дома. Но это не помогало. Кажется, они только и поджидали его — им нужен был человек, чем-то выделяющийся, чтобы сделать его своей жертвой. Он все прекрасно понимал. Благодаря долгим часам, проведенным с книгой в руках, он знал и понимал куда больше, чем другие в его возрасте. На уроках он блистал, и учителя любили его. Но это ничего не значило, если он не умел подать мяч, быстро бегать или плевать на дальность. Только такие таланты засчитывались среди сверстников.

Он медленно брел домой, постоянно озираясь в ожидании подвоха. К счастью, он жил недалеко от школы. Путь, исполненный опасностей, был, по крайней мере, короток. Ему нужно было лишь спуститься с холма, свернуть налево в сторону набережной, выходившей к Бадхольмену, а там уже и дом. Дом, который они получили в наследство от Старухи. Мать по-прежнему так ее называла. Каждый раз произносила она это слово, с наслаждением вышвыривая что-то из ее вещей в контейнер, который они поставили в саду, когда въехали.

— Вот сейчас Старуха узнает. Сейчас я выкину ее лучшие стулья, — говорила мать и наводила свой порядок как безумная. — А теперь я выкину фарфоровое блюдо твоей бабушки — видела?

Он так и не понял, каким образом она стала Старухой и почему мать так сердилась на нее. Один раз он попытался спросить отца, но тот лишь что-то пробормотал в ответ.

— Ты уже пришел? — спросила мать. Она сидела и расчесывала волосы Алисы, когда он переступил порог.

— Мы всегда в это время заканчиваем, — ответил он, игнорируя улыбку Алисы. — Что сегодня на ужин?

— Ты уже наелся на весь год. Сегодня обойдешься без ужина. Будешь жить на своих жировых запасах.

Часы показывали четыре. Он уже сейчас чувствовал, что проголодался. Однако по выражению лица матери видел, что спорить не имеет смысла.

Он ушел в свою комнату, закрыл дверь и улегся на кровать с книгой. С надеждой запустил руку под матрас. Если ему повезло, мать что-то пропустила. Но под матрасом было пусто. Она всегда безошибочно находила все его запасы еды и сладостей, как бы он ни старался их спрятать.

Несколько часов спустя живот звучно запротестовал. Ему так хотелось есть, что он готов был заплакать. Снизу доносился дивный запах, и он знал, что мать печет булочки с корицей только затем, чтобы свести его с ума этим запахом. Понюхав воздух, он повернулся на бок и спрятал лицо в подушку. Иногда у него возникали мысли о том, чтобы сбежать. Никто не огорчится. Возможно, Алиса будет скучать по нему, но это его мало волновало. Ведь у нее остается мать.

Все свое свободное время мать посвящала Алисе. Почему бы той не смотреть этими полными восхищения глазами на нее? Почему она воспринимает как данность то, за что он готов отдать жизнь?

Должно быть, он задремал — его разбудил негромкий стук в дверь. Книга упала ему на лицо, и во сне он пустил слюну — подушка была мокрой. Поспешно вытерев щеку, он поднялся и подошел к двери, чтобы открыть. За дверью стояла Алиса. Она протянула ему булочку. У него даже слюнки потекли, но он заколебался. Мать рассердится, если узнает, что Алиса носит ему еду.

Алиса смотрела на него большими глазами. Ей хотелось, чтобы он обратил на нее внимание, полюбил ее. В голове возник образ — скользкое, мокрое младенческое тело. Алиса, глядящая на него из-под воды. Как она махала ручонками, а потом замерла.

Он схватил булочку и закрыл дверь перед носом Алисы. Но это не помогло. Образы остались.

~~~

Патрик отправил Йосту и Мартина в Уддеваллу, чтобы посмотреть, позволяет ли состояние Кеннета побеседовать с ним. Техническая бригада Турбьерна Рюда выехала на место происшествия, однако им предстояло разделиться, чтобы осмотреть и то место, где упал Кеннет, и дом, где они сейчас находились. Йоста не хотел ехать — он предпочел бы остаться и побеседовать с Кристианом. Но Патрик решил, что останется Паула, сочтя, что разговор с Санной и детьми лучше поручить женщине. Он тщательно записал все, что касалось тряпки в подвале. Здесь наблюдательность Йосты оказалась им очень на руку, Патрик вынужден был это признать. Если им повезет, они получат и отпечатки пальцев, и даже ДНК преступника, который до сих пор проявлял предельную осторожность.

Хедстрём оглядел человека, сидящего перед ним. Кристиан выглядел постаревшим и утомленным. Казалось, с их последней встречи он состарился лет на десять. Он так и не завязал пояс на халате, и голая грудь придавала ему беззащитный вид. Патрик подумал о том, не сказать ли Кристиану, чтобы тот запахнул халат, но решил этого не делать. Одежда, пожалуй, интересовала Кристиана в данный момент менее всего.

— Мальчики успокоились. Моя коллега Паула побеседует с Санной и детьми. Она будет вести себя очень тактично и постарается их не волновать и не пугать. Хорошо?

Патрик пытался поймать взгляд Кристиана, чтобы понять, слышит ли тот его слова. Поначалу никакой реакции не было, и он уже подумывал о том, чтобы повторить свои слова. Но в конце концов Кристиан чуть заметно кивнул.

— А мы с тобой тем временем тоже поговорим, — добавил Патрик. — Мне известно, что раньше ты не стремился посвящать нас в свои дела, но теперь, как мне кажется, у тебя нет выхода. Кто-то вошел в твой дом, в комнату твоих детей, и сделал вещь, которая не причинила им физического ущерба, однако сильно напугала. Если тебе известно, кто стоит за всем этим, ты должен рассказать. Ты понимаешь это?

Снова задержка, — и через некоторое время снова кивок. Кристиан откашлялся, словно собираясь что-то сказать, но так и не произнес ни слова. Патрик продолжал:

— Не далее как вчера нам стало известно, что Кеннет и Эрик также получали письма угрожающего содержания от того же лица. Сегодня утром Кеннет получил тяжелые травмы. Кто-то подстроил ему ловушку.

Кристиан быстро поднял глаза, но тут же снова опустил их.

— Мы не знаем, получал ли Магнус аналогичные угрозы, но прорабатываем версию, что все это дело рук одного и того же человека. Интуиция подсказывает мне, что ты знаешь гораздо больше, чем рассказал нам. Возможно, тебе неприятно об этом говорить или ты считаешь, что это незначительная мелочь, но давай решим этот вопрос вместе. Малейшая зацепка может оказаться исключительно важной.

Кристиан чертил пальцем круги на столе. Затем он поднял глаза на Патрика. На мгновение Хедстрёму показалось, что тот хочет что-то рассказать, но потом лицо его снова приняло прежнее замкнутое выражение.

— Я понятия не имею. Мне не больше вашего известно, кто все это делает.

— Ты отдаешь себе отчет в том, что и ты, и твоя семья в опасности, пока мы не схватили этого человека?

Жуткое спокойствие отразилось на лице Кристиана. Тревога улетучилась. Видно было, что он принял какое-то решение.

— Прекрасно понимаю. И надеюсь, что вы сделаете все от вас зависящее, чтобы найти виновного. Но я, к сожалению, ничем не могу вам помочь. Я ничего не знаю.

— Я тебе не верю, — честно сказал Патрик.

Кристиан пожал плечами:

— С этим я ничего не могу поделать. Я могу только сказать, как обстоит дело. Мне ничего не известно.

Он неожиданно заметил, что сидит почти голый, поспешно запахнул халат и завязал пояс.

Патрика охватило желание взять его за плечи и потрясти. Он был уверен, что Кристиан что-то скрывает. Что именно — он точно не знал, не знал и того, имеет ли это отношение к следствию. Но что-то тот явно скрывал.

— Когда вы вчера вечером легли спать? — спросил Патрик, решив отложить вопрос на потом. Однако он не собирался отпускать Кристиана просто так. Перепуганные лица детей, сидящих в ванне, стояли у него перед глазами. Возможно, в следующий раз будет что-то похуже красной краски. Он должен заставить Кристиана осознать серьезность ситуации.

— Я лег поздно, после часу. Когда легла Санна, мне неизвестно.

— Вы были дома весь вечер?

— Нет, я выходил прогуляться. У нас с Санной… не все гладко. Мне нужно было пойти подышать воздухом.

— Куда ты отправился?

— Трудно сказать. У меня не было конкретной цели. Я обошел вокруг горы, еще поболтался по улицам.

— Один? Среди ночи?

— Мне не хотелось находиться дома. Куда я должен был пойти?

— Итак, ты вернулся домой около часу. Ты уверен, что точно назвал время?

— Да. Я посмотрел на часы на площади Ингрид Бергман — они показывали без четверти час. Отсюда до нашего дома минут десять-пятнадцать ходьбы. Так что было как раз около часу.

— Санна спала?

Кристиан кивнул:

— Да, она спала. И дети тоже. В доме было совсем тихо.

— Ты заглядывал в комнату детей, когда вернулся домой?

— Да, я всегда так делаю. Нильс, как обычно, сбросил с себя одеяло, и я его накрыл.

— И ты не заметил ничего странного или необычного?

— Типа больших красных букв на стене? — переспросил Кристиан насмешливым тоном, и Патрик почувствовал, как на него накатывает волна раздражения.

— Я повторяю вопрос: ты не заметил ничего странного или необычного, когда пришел домой?

— Нет, — ответил Кристиан. — Ничего необычного я не заметил. Иначе, наверное, не пошел бы и не улегся спать.

— Наверное, нет, — согласился Патрик, чувствуя, что снова начинает потеть. И почему люди так любят, чтобы в доме было жарко? Он расстегнул воротник рубашки. Ему не хватало воздуха.

— Ты запер дверь, когда вернулся домой?

Кристиан задумался.

— Не знаю, — проговорил он. — Думаю, да — я всегда обычно запираю. Но… я не помню, как запирал ее.

Насмешливый тон улетучился. Голос его звучал глухо, почти перейдя в шепот:

— Не помню, запер ли я дверь.

— И ночью вы ничего не слышали?

— Нет, ничего. Во всяком случае, я. Думаю, что и Санна тоже. Мы оба спим очень крепко. Я проснулся только тогда, когда она начала кричать. Я даже не слышал, как кричал Нильс…

Патрик решил предпринять еще одну попытку:

— И у тебя нет никаких предположений, почему кто-то это делает? И почему кто-то в течение полутора лет посылает тебе письма с угрозами? Ни малейших подозрений?

— Да послушайте же меня, черт подери!

Приступ ярости начался так неожиданно, что Патрик буквально подпрыгнул на месте. Кристиан прорычал эти слова так громко, что с первого этажа донесся голос Паулы:

— Все в порядке?

— Да, все спокойно, — крикнул ей в ответ Патрик, надеясь в глубине души, что он прав. Казалось, Кристиан на грани нервного срыва. Лицо у него побагровело, и он остервенело чесал ладонь.

— Я ничего не знаю, — сказал Кристиан, изо всех сил сдерживаясь, чтобы снова не перейти на крик. Он чесался так сильно, что на коже появились царапины.

Патрик выждал, пока лицо Кристиана не приобрело нормальный цвет, а поза не стала более расслабленной. Перестав чесаться, он с удивлением стал разглядывать царапины на ладони, словно не понимал, откуда они взялись.

— У вас есть место, куда вы могли бы переехать на некоторое время, пока мы не выясним все обстоятельства? — спросил Патрик.

— Санна и мальчики могут поехать пока к ее сестре в Хамбургсунд и пожить у нее.

— А ты?

— Я останусь здесь.

Голос Кристиана звучал решительно.

— Мне это кажется не слишком удачной идеей, — столь же решительно возразил Патрик. — Мы не можем предложить тебе круглосуточную охрану. Я предпочел бы, чтобы ты находился в более безопасном месте.

— Я останусь здесь. — Тон Кристиана не оставлял места для дискуссий.

— Хорошо, — нехотя произнес Патрик. — Постарайся как можно скорее отправить туда свою семью. Мы будем периодически наблюдать за домом, насколько это возможно, но у нас нет достаточных ресурсов, чтобы…

— Мне не нужна охрана, — прервал его Кристиан. — Я прекрасно справлюсь сам.

Патрик посмотрел ему в глаза твердым взглядом.

— Опасный маньяк разгуливает на свободе. Он уже убил одного или, возможно, двоих человек — и, похоже, твердо решил отправить туда же тебя, Кеннета и, вероятно, Эрика. Это не игра. Мне кажется, ты этого до конца не понимаешь.

Патрик старался говорить медленно и четко, чтобы его слова дошли до собеседника.

— Я прекрасно все понимаю. Но я остаюсь здесь.

— Если ты передумаешь, то знаешь, где меня найти. Но, как я уже сказал, — я ни на секунду не верю тебе, когда ты говоришь, что ничего не знаешь. Надеюсь, ты поймешь, что ты ставишь на карту своим упорством. Что бы там ни было, рано или поздно мы все узнаем. Вопрос лишь в том, когда это произойдет — до того, как еще кто-нибудь пострадает, или уже после.

— Как чувствует себя Кеннет? — пробормотал Кристиан, избегая смотреть в глаза Патрику.

— Знаю только, что он получил травмы, больше ничего.

— Что произошло?

— Кто-то натянул веревку поперек беговой дорожки и положил перед ней толстый слой битого стекла. Думаю, ты понимаешь, почему я пытаюсь уговорить тебя сотрудничать с нами.

Кристиан не ответил. Он отвернулся, уставившись в окно. Лицо его было бледным, как полотно, челюсти стиснуты. В конце концов он произнес холодным, лишенным всякого выражения голосом:

— Я ничего не знаю. Я. Ничего. Не знаю.

Взгляд его был по-прежнему устремлен вдаль.

* * *

— Тебе больно? — спросил Мартин, глядя на перевязанные руки, лежащие поверх одеяла. Кеннет кивнул.

— Ты в состоянии ответить на несколько вопросов? — спросил Йоста, пододвигая к кровати стул и делая знак Мартину последовать его примеру.

— Учитывая, что вы уже усаживаетесь, вы наверняка исходите из того, что я в состоянии, — ответил Кеннет, слабо улыбнувшись.

Мартин не сводил глаз с его забинтованных рук. Должно быть, адская боль — падать на стекло, а потом вытаскивать осколки из тела.

Он бросил неуверенный взгляд на Йосту. Иногда ему казалось, что он никогда не наберется достаточного опыта, чтобы знать, как вести себя во всех тех ситуациях, в которых приходится оказываться полицейскому. Что ему теперь делать — показать свое усердие и начать задавать вопросы? Или предоставить ведение допроса старшему коллеге? Вечная дилемма. Он всегда моложе всех, всегда на подхвате. Он тоже предпочел бы остаться — как и Йоста, что-то недовольно бормотавший себе под нос всю дорогу до Уддеваллы. Ему тоже хотелось допросить Кристиана и его жену, побеседовать с Турбьерном и его бригадой, когда они приедут — быть в гуще событий.

Кроме того, его обижало, что Патрик обычно предпочитал работать в паре с Паулой, хотя Мартин пришел на участок на пару лет раньше ее. Правда, она имеет опыт работы в Стокгольме, в то время как он провел все свои недолгие годы службы здесь, в Танумсхеде, но разве это минус? Он прекрасно знает местную среду, знает в лицо всех нарушителей порядка, знает, что у людей в головах и как протекает жизнь в маленьком поселке. С парочкой самых отпетых преступников он учился в одном классе. Для Паулы все это — за семью печатями. А с тех пор, как слухи о ее личной жизни распространились по поселку, многие стали относиться к ней с недоверием. Сам Мартин не имел ничего против, что люди одного пола живут вместе. Однако большинство горожан, с которыми им постоянно приходилось иметь дело, не проявляли должной широты взглядов. Поэтому казалось немного странным, что Патрик теперь постоянно продвигает Паулу. Мартин хотел только одного — немного доверия. И чтобы с ним перестали обращаться как с мальчиком на побегушках. На самом деле он уже совсем не мальчик. И теперь к тому же стал отцом.

— Что-что?

Он так глубоко погрузился в свои мысли, что не услышал, как Йоста обратился к нему:

— Я говорю — может быть, ты хотел бы начать?

Мартин с удивлением воззрился на Йосту. Неужели тот умеет читать мысли? Он ухватился за предоставленную возможность:

— Расскажи, пожалуйста, своими словами, что произошло.


Кеннет потянулся было за стаканом с водой, стоявшим на тумбочке у кровати, но потом сообразил, что не может пользоваться руками.

— Подожди, я сейчас все устрою, — сказал Мартин, взял стакан и поднес торчавшую из него трубочку к губам Кеннета. Затем Кеннет снова откинулся на подушки и спокойно и деловито рассказал обо всех утренних событиях, начиная с того момента, как он зашнуровал кроссовки, чтобы выйти на тропу, по которой совершал пробежку каждое утро.

— В котором часу ты вышел из дома? — спросил Мартин, доставая блокнот.

— Без четверти семь, — ответил Кеннет, и Мартин без колебаний записал это. У него сложилось впечатление, что если Кеннет сказал, что было без четверти семь, то именно столько и было. С точностью до секунды.

— Ты всегда бегаешь по утрам в одно и то же время? — спросил Йоста, откинувшись на стуле и скрестив руки на груди.

— Да, плюс-минус десять минут.

— Ты не собирался… учитывая, что… — Мартин беспомощно заморгал.

— Ты не собирался отказаться от пробежки, учитывая, что вчера умерла твоя жена? — сказал за него Йоста. В его голосе не звучало ни обвинения, ни враждебности.

Кеннет ответил не сразу. Сглотнув, он тихо проговорил:

— Если я когда-нибудь остро нуждался в пробежке, так это сегодня.

— Понимаю, — кивнул Йоста. — Ты всегда бегаешь по одному и тому же маршруту?

— Да, только в выходные иногда пробегаю два круга. Я человек привычки. Не люблю неожиданностей, приключений или изменений.

Он замолчал. Йоста и Мартин догадались, о чем он подумал, и тоже молчали.

Кеннет закашлялся и отвернулся, чтобы они не видели, как его глаза наполнились слезами. Кашлянул еще раз, чтобы заставить голос повиноваться.

— Как я уже сказал, я человек привычки. И совершаю пробежки этим маршрутом уже более десяти лет.

— Подозреваю, что об этом знают многие, — произнес Мартин, подняв глаза от блокнота, в котором он написал «10 лет», обведя эти слова в кружок.

— У меня никогда не было оснований делать из этого тайну, — ответил Кеннет и улыбнулся, но улыбка тут же погасла.

— Ты никого не встретил сегодня утром на дорожке? — спросил Йоста.

— Нет, там не было ни души. Я редко кого-нибудь встречаю. Иногда кто-то выгуливает собаку или вывозит на прогулку проснувшегося рано малыша. Но это скорее исключение. Обычно на дорожке нет никого, кроме меня. И сегодня тоже.

— А ты не заметил машины, припаркованной неподалеку? — спросил Мартин и поймал одобрительный взгляд Йосты.

Кеннет задумался.

— Нет, по-моему, нет. Впрочем, я не могу поклясться, что не видел никаких машин. Естественно, какая-то машина могла и стоять, а я мог не обратить внимания… Хотя нет — будь там машина, я бы ее заметил.

— Стало быть, ничего особенного? — упорствовал Йоста.

— Нет, все было так же, как и во все остальные дни. Кроме…

Последнее слово повисло в воздухе, слезы снова потекли из глаз Кеннета.

Мартин устыдился того, что его так смутила эта сцена. Он чувствовал себя нелепо и не знал, что делать, но тут Йоста спокойно протянул руку к тумбочке, взял салфетку и осторожно вытер щеки Кеннета. Затем снова положил салфетку на место.

— Вы что-нибудь выяснили? — чуть слышно прошептал Кеннет. — О Лисбет?

— Нет, пока прошло слишком мало времени, — ответил Мартин. — Судмедэксперт дает свое заключение не сразу.

— Ее убила Она.

Человек, лежавший в постели, сгорбился и съежился, уставившись в одну точку.

— Прости, что ты сказал? — переспросил Йоста и наклонился к нему. — Кто такая «она»? Ты знаешь, кто так поступил с тобой и твоей женой?

Мартин почувствовал, как Йоста задержал дыхание, и понял, что сам невольно сделал то же самое.

В глазах Кеннета промелькнуло непонятное выражение.

— Понятия не имею, — решительно ответил он.

— Ты сказал «она»! — не сдавался Йоста.

Кеннет отвел взгляд.

— Мне показалось, что письма написаны женским почерком. Так что я предположил, что это она.

— Хм, — произнес Йоста, явно давая понять Кеннету, что не верит его словам. — По каким-то причинам именно вы четверо оказались на линии огня: Магнус, Кристиан, Эрик и ты. Похоже, вы с кем-то что-то не поделили. И вы все — ну, кроме Магнуса — утверждаете, что понятия не имеете, кто и почему вас преследует. Однако за всеми этими действиями прослеживается жгучая ненависть, и что-то должно было ее вызвать. Мне трудно представить себе, что вы действительно ничего не знаете, что у вас нет, по крайней мере, хоть какой-то версии.

Он наклонился ближе к Кеннету.

— Это душевно больной человек, — произнес Кеннет. — Другого объяснения я не вижу.

Он отвернулся и сжал губы.

Мартин и Йоста переглянулись. Оба понимали, что ничего от него больше не добьются. Во всяком случае, в этот раз.

* * *

Эрика сидела, держа в руках телефон. Патрик только что позвонил и сообщил, что вернется поздно. Он вкратце изложил ей ход событий, и она едва могла поверить своим ушам. Неизвестный добрался до детей Кристиана! И до Кеннета! Веревка поперек беговой тропы — просто, но гениально.

Мозг тут же заработал с удвоенной силой. Должен быть способ ускорить следствие. По голосу Патрика она поняла, что он в сильном стрессе — и неудивительно. События следовали одно за другим, а полиция ни на шаг не приблизилась к разгадке.

Эрика задумчиво взвесила телефон на ладони. Патрик придет в ярость, если она вмешается в это дело. Но она привыкла собирать материалы и вести журналистское расследование для своих книг. Правда, речь обычно шла об уже закрытых делах, но неоконченное расследование вряд ли сильно отличается. И самое главное — просто бродить по дому и ждать было так невыносимо скучно! Ее буквально трясло от желания сделать что-нибудь полезное.

Кроме того, она наделена интуицией, которая не раз вела ее по верному следу. И сейчас подсказывала ей, что ключи к разгадке — у Кристиана. Многое говорило в пользу этой идеи: он первый из всех стал получать письма, он явно скрывал свое прошлое и сильно нервничал. Маленькие, но важные детали. С того их разговора в рыбацкой лачуге Эрику не покидало ощущение, что Кристиан что-то знает, но упорно скрывает.

Быстро, чтобы не передумать, Эрика натянула на себя верхнюю одежду. По дороге она позвонит Анне и спросит, готова ли та забрать из садика Майю. Сама Эрика вернется домой вечером, но не успеет за Майей в садик. Поездка до Гётеборга занимает полтора часа в один конец — немало усилий ради одной случайной идеи. Но даже если ей не удастся ничего обнаружить, она сможет, во всяком случае, навестить их с Анной недавно обретенного единоутробного брата Йорана.

Мысль о том, что у них есть старший брат, еще не до конца отложилась в голове. Обе они были потрясены, когда выяснилось, что их мать родила во время Второй мировой войны сына, которого отдала на воспитание. Драматические события прошедшего лета все же принесли с собой нечто положительное — и с тех пор они с Анной очень подружились с Йораном. Эрика знала, что для него и той матери, которая его воспитала, она всегда желанная гостья.

Анна сразу же согласилась забрать Майю, которую дети Анны и Дана обожали сверх меры. Вне всяких сомнений, она вернется домой, уставшая от игр и перекормленная конфетами.

Затем Эрика приступила к делу. Ее работа по написанию книг об истинных убийствах — а ее книги пользовались большим спросом — дала ей большой опыт в сборе информации. Она сожалела только, что у нее нет личного идентификационного номера Кристиана — это сэкономило бы ей массу времени. Однако ей пришлось довольствоваться его фамилией и тем фактом, о котором однажды упомянула Санна — что Кристиан жил в Гётеборге, когда они познакомились. Слова Мей, коллеги Кристиана по библиотеке, о том, что он жил в Трольхэттан, тоже застряли в сознании, но она решила, что начать все же следует с Гётеборга. Там он жил до того, как переселиться в Фьельбаку, и с этого места она должна начать. Потом, если понадобится, она доберется до более давних событий. В том, что разгадка кроется в прошлом Кристиана, она ни на секунду не сомневалась.

После четырех телефонных звонков у Эрики уже было что-то — адрес, по которому проживал Кристиан до того, как переехал к Санне. Остановившись на заправке перед самым въездом в Гётеборг, она купила карту города, одновременно воспользовавшись случаем сходить в туалет и размять онемевшие ноги. Вести машину, втиснув между собой и рулем двух младенцев, оказалось на редкость неудобно — и спина, и ноги затекли и онемели.

Как раз в тот момент, когда Эрика снова уселась на водительское сиденье, зазвонил телефон. Держа на весу бумажный стаканчик с кофе, она вытащила телефон, чтобы взглянуть на дисплей. Патрик. Лучше предоставить это дело автоответчику. Эрика все объяснит потом. Особенно если ей удастся добыть что-то, что поможет им продвинуться в расследовании. В этом случае она, вероятно, сможет хотя бы частично избежать упреков, которые, как она понимала, ее неминуемо ждут.

Бросив последний взгляд на карту, Эрика завела мотор и снова выехала на скоростную трассу. Семь лет прошло с тех пор, как Кристиан покинул дом, куда она теперь направлялась. Она вдруг засомневалась. Каковы шансы, что там сохранились следы Кристиана? Люди часто переезжают, ничего после себя не оставляя.

Эрика вздохнула. В любом случае она уже здесь, и Йоран угостит ее кофе, прежде чем она отправится в обратный путь. Так что поездка не окажется совсем бесполезной.

Телефон запищал. Патрик оставил ей сообщение.

* * *

— А где все? — проворчал Мелльберг, сонно оглядываясь вокруг. Он лишь ненадолго задремал, а когда проснулся, в участке не было ни души. Неужели все ушли в кафе, не спросив его?

Он кинулся в приемную и увидел за стойкой Аннику.

— Что происходит? Что, все решили, что уже настала суббота? Почему никто не работает? Если они сидят в кондитерской, я устрою им хорошую выволочку, когда появятся. Муниципалитет ожидает от нас постоянной боеготовности, мы обязаны… — продолжал он, размахивая в воздухе пальцем, — находиться на месте, когда граждане нуждаются в нашей помощи.

Мелльберг обожал звук своего голоса. Суровый и властный тон ему очень шел — он всегда так думал.

Анника уставилась на него, не говоря ни слова. Мелльберг занервничал. Он ожидал, что Анника рассыплется в извинениях и объяснениях поведения коллег. Вместо этого она смотрела на него таким взглядом, что ему стало не по себе.

Через некоторое время Анника спокойно проговорила:

— Они выехали по вызову. Во Фьельбаку. Пока ты работал у себя в кабинете, случилось несколько событий.

Слово «работал» было произнесено без явного сарказма, однако что-то подсказывало Мелльбергу, что Анника прекрасно осведомлена о его «тихом часе».

— Почему мне никто ничего не сообщил?

— Патрик пытался. Он довольно долго стучал в дверь твоего кабинета, но ты заперся и не отвечал. В конце концов он вынужден был уехать.

— Я… Я иногда так погружен в работу, что ничего не вижу и не слышу, — пробормотал Мелльберг, мысленно проклиная свой здоровый глубокий сон. Выходит, это не только ценнейший дар, но и наказание.

— Угу, — проговорила Анника и снова отвернулась к экрану монитора.

— Так что же произошло? — зло спросил он, не в силах отделаться от чувства, что его обвели вокруг пальца.

Анника кратко рассказала ему о том, что произошло дома у Кристиана и с Кеннетом. Мелльберг слушал ее, раскрыв рот от изумления. Дело становилось все более загадочным.

— Они скоро вернутся — во всяком случае, Патрик и Паула, и тогда ты сможешь узнать подробности. Мартин и Йоста отправились в Уддеваллу, чтобы допросить Кеннета, так что пройдет какое-то время, прежде чем они приедут обратно.

— Передай Патрику, когда он вернется, чтобы немедленно зашел ко мне, — строго сказал Мелльберг. — И пусть в следующий раз стучит посильнее.

— Хорошо, передам. И особо подчеркну, чтобы он стучал посильнее. Если ты снова погрузишься в работу…

Анника посмотрела на него с самым серьезным лицом, однако Мелльберга не покидало чувство, что она насмехается.

* * *

— А ты не можешь поехать с нами? Почему ты должен оставаться здесь? — спросила Санна, бросая в чемодан первые попавшиеся джемпера.

Кристиан не отвечал, что ее еще больше возмущало.

— Ну, ответь же мне. Ты будешь сидеть здесь один? Это полное безумие, это просто…

В ярости она кинула в чемодан пару джинсов, но промазала, и они упали на пол у ног Кристиана. Санна подошла к нему, чтобы поднять их, но вместо этого взяла в ладони его лицо. Она изо всех сил пыталась заглянуть ему в глаза, но Кристиан отворачивался от нее.

— Кристиан, дорогой, любимый мой. Я ничего не понимаю. Почему ты не хочешь поехать с нами? Оставаться в доме небезопасно.

— Тут нечего понимать, — ответил он и убрал ее руки. — Я остаюсь здесь, вот и все. Я не намерен бежать.

— Бежать — от кого? От чего? Черт тебя побери, если ты знаешь, кто это, и не говоришь.

Слезы градом потекли по ее щекам, а ладони еще ощущали тепло Кристиана. Но он не подпускал ее близко, и от этого ей было так больно. В таких ситуациях они как никогда должны поддержать друг друга. Но муж поворачивался к ней спиной, не желал с ней разговаривать. Щеки у Санны запылали от ощущения унижения, она отвела взгляд и снова стала складывать вещи.

— Как ты думаешь, сколько времени нам придется пробыть там? — спросила она, вынимая из верхнего ящика комода несколько пар трусов и носков.

— А я откуда знаю? — пожал плечами Кристиан. Он снял с себя халат, оттер красные пятна на груди и надел на себя джинсы и футболку. Ей по-прежнему казалось, что он самый красивый мужчина из всех, кого она встречала в жизни. Она любила его до боли.

Санна закрыла ящик комода и бросила взгляд в холл, где играли дети. Сегодня они были какие-то притихшие и серьезные. Нильс катал туда-сюда машинки, а Мелькер играл в своих человечков. При этом они играли молча, без обычных в таких случаях звуковых эффектов — и, что особенно странно, не дрались друг с другом.

— Ты не думаешь, что они…

В горле стоял ком. Она попыталась снова:

— Ты не думаешь, что они получили травму?

— На них нет ни царапины.

— Я имею в виду — не физическую травму.

Санна не понимала, как он может говорить так холодно и так спокойно. Утром он, как и она, пребывал в состоянии шока. Теперь же вел себя так, словно ничего не случилось — или случившееся было пустяком.

Кто-то проник в их дом, пока они спали, зашел в детскую — возможно, навсегда поселив в душах детей страх, отняв у них уверенность, что дома, в постели, с ними не может случиться ничего плохого, что никто не обидит их, покуда мама и папа рядом. Это чувство защищенности, наверное, утрачено навсегда. А их отец сидел, спокойный и равнодушный, словно его все это не волновало. И сейчас, в эту самую секунду, она ненавидела его за это.

— Дети быстро все забывают, — проговорил Кристиан, глядя на свои руки.

Санна заметила, что одна ладонь у него сильно расцарапана, и задалась вопросом, откуда эти царапины. Но не спросила. На этот раз решила не спрашивать. Возможно, это конец. Если Кристиан не в состоянии дать ей свою любовь и поддержку даже сейчас, когда им угрожает какое-то неизвестное зло, то, может быть, пора сдаться.

Женщина продолжала наобум кидать что-то в чемодан. Глаза ее затуманились от слез, и она рывком срывала вещи с вешалок. В конце концов чемодан был набит до отказа, и ей пришлось сесть на крышку, пытаясь его закрыть.

— Подожди, я помогу тебе.

Кристиан встал и навалился на чемодан всем своим весом, так что Санна смогла застегнуть «молнию».

— Я отнесу его вниз.

Он взял чемодан за ручку и понес его, пройдя мимо сыновей.

— Почему мы едем к тете Агнете? Зачем нам так много вещей? Мы что, уезжаем надолго?

Страх в голосе Мелькера заставил Кристиана остановиться посреди лестницы. Однако он тут же в полном молчании продолжил свой путь.

Санна подошла к сыновьям и уселась перед ними на корточки, изо всех сил стараясь говорить спокойным голосом:

— Мы устроим себе небольшой отпуск. Но мы поедем недалеко, к тете и вашим двоюродным братьям. Вы же так любите к ним ездить! А вечером у нас будет маленький праздник. Поскольку мы в отпуске, то можем позволить себе поесть конфет, хотя сегодня не суббота.

Сыновья посмотрели на нее с недоверием, но магическое слово «конфеты» спасло ситуацию.

— Мы поедем все вчетвером? — спросил Мелькер.

— Мы поедем все втетвелом? — повторил его младший брат.

Санна глубоко вздохнула.

— Нет, только мы втроем. Папа должен остаться дома.

— Да, папа останется и будет сражаться с плохими.

— С какими «плохими»? — спросила Санна, похлопав Мелькера по щеке.

— С теми, которые напачкали в нашей комнате, — он с гневным лицом скрестил руки на груди. — Если они вернутся, папа им покажет!

— Папа не будет сражаться с плохими. Никто сюда больше не придет.

Проведя рукой по волосам Мелькера, она мысленно проклинала Кристиана. Почему он не едет с ними? Почему он молчит? Она поднялась.

— Будет очень весело. Настоящее приключение. Я только помогу папе уложить вещи в машину и вернусь за вами. Хорошо?

— Угу, — без всякого энтузиазма ответили мальчики.

Спускаясь по лестнице, Санна ощущала спиной их взгляды.

Мужа она нашла у машины, когда он укладывал в багажник чемодан. Санна подошла к нему и взяла за руку.

— Это последний шанс, Кристиан. Если ты знаешь, если у тебя есть хоть малейшие догадки, кто преследует нас, — умоляю тебя, скажи! Ради нас. Если сейчас ты ничего не скажешь, а потом выяснится, что ты знал, то это конец. Понимаешь? Конец всему!

Кристиан замер, держа в руках чемодан. На мгновение ей показалось, что он что-то скажет. Но потом он стряхнул с себя ее руку и втолкнул чемодан в багажник.

— Я ничего не знаю. Хватит нудеть!

И он захлопнул крышку багажника.

* * *

Когда Патрик и Паула вернулись в участок, Анника остановила Хедстрёма в коридоре.

— Мелльберг проснулся, пока вас не было. Он возмущен тем фактом, что его не проинформировали.

— Я стоял и стучал ему в дверь, но он не открыл.

— Да-да, я так ему и сказала. Но он утверждает, что был так занят работой, что не слышал.

— Кто бы сомневался, — вздохнул Патрик и в очередной раз почувствовал, как устал от своего начальника. Если уж быть до конца честным, он вообще предпочел бы обойтись без него. Патрик бросил быстрый взгляд на часы.

— Хорошо, пойду проинформирую наше уважаемое начальство. Через пятнадцать минут собираемся на кухне на совещание. Предупреди, пожалуйста, Йосту и Мартина — они вот-вот появятся.

Он направился прямо к двери кабинета Мелльберга и громко постучал.

— Войдите!

Мелльберг сидел, углубившись в изучение целой кипы документов.

— Я слышал, — произнес он, — что ситуация накалилась, и должен тебе сказать: не больно-то хорошо смотрится в глазах общественности, когда мы отправляемся на такие трудные выезды без участия высшего начальства.

Патрик открыл было рот, чтобы ответить, но Мелльберг поднял руку в знак того, что еще не закончил.

— Мы подаем гражданам неверный сигнал, если не относимся к таким ситуациям достаточно серьезно.

— Но…

— Никаких «но». Твои извинения приняты. Но больше так не делай.

Патрик почувствовал, как кровь застучала в ушах. Проклятый старикашка! Кулаки у него сжались, но он заставил себя разжать их и сделать глубокий вдох. Надо вынести Мелльберга за скобки и сосредоточиться на главном — на расследовании.

— Расскажи мне, что произошло. К чему вы пришли? — спросил Мелльберг, подаваясь вперед от любопытства.

— Я думал, что мы проведем на кухне общее совещание. Если ты не возражаешь… — мрачно проговорил Патрик.

Мелльберг задумался.

— Да, хорошая мысль. К чему повторять одно и то же два раза? Ну что, начинаем работать, Хедстрём? Ты ведь знаешь, в нашем деле время на вес золота.

Патрик повернулся спиной к боссу и вышел из кабинета. В одном Мелльберг был, несомненно, прав — время на вес золота.

~~~

Он выработал свою стратегию выживания, однако с каждым годом она требовала от него все больших усилий. Переезд пошел на пользу всем, кроме него. Отец получил работу, которая ему очень нравилась, а мать с головой окунулась в обустройство дома Старухи, переделывая все на свой манер, уничтожая все следы ее пребывания. Алисе, кажется, тоже пошли на пользу смена обстановки и спокойствие, царившее в здешних местах — по крайней мере, девять месяцев в году.

Мать занималась с ней дома. Поначалу отец возражал, настаивая, что Алисе надо ходить в школу и общаться со сверстниками, что она нуждается в других людях. Но мать лишь бросила на него холодный взгляд и сказала:

— Алисе нужна только я.

Это решило исход спора.

Сам он неуклонно толстел и постоянно ел, как будто тяга к еде начала жить собственной жизнью. Он запихивал в себя все съедобное, что попадалось ему под руку. Однако это не обеспечивало ему больше внимания со стороны матери. Иногда она кидала на него полный отвращения взгляд, но в основном игнорировала его. Давно прошли те времена, когда он считал ее своей прекрасной матерью и мечтал о ее любви. Теперь он давно оставил эти мысли, смирившись с тем, что его нельзя любить, что он не заслуживает любви.

Единственным человеком, любившим его, была Алиса. Любовь урода к уроду. У нее была странная походка, говорила она невнятно, и многое у нее не получалось. В свои восемь лет она еще не умела завязывать шнурки. И все время ходила за ним как тень. По утрам, когда он шел к школьному автобусу, она сидела в окне, с тоской глядя ему вслед, приложив ладони и лоб к стеклу. Он не понимал этого, но не мешал ей.

Школа была сплошным мучением. Каждое утро, когда он входил в автобус, ему казалось, что его везут в тюрьму. Уроков он ждал с удовольствием, а вот переменки внушали ему ужас. Если его доставали и раньше, то теперь, в старших классах, все стало еще хуже. Его постоянно дразнили и толкали, ломали и расписывали надписями его шкафчик, кричали ему вслед оскорбления. Он прекрасно осознавал, что он — типичная жертва. Его жирное тело уже являлось самым страшным грехом — он выделялся. Однако от того, что он все это понимал, жизнь не становилась легче.

— Ты находишь свой член, когда мочишься, или тебе живот мешает?

Эрик. Небрежно восседающий на столе, всегда окруженный толпой приспешников. Он был страшнее всех. Самый популярный парень в школе, красивый и уверенный в себе, дерзкий с учителями, постоянно имеющий доступ к сигаретам, которые он курит сам и раздает своим приятелям. Трудно сказать, кого он ненавидел больше — Эрика, движимого чистой злонамеренностью, постоянно находящего новые способы сделать больно, или кучку ухмыляющихся идиотов, с восторгом окружающих и во всем поддерживающих его.

С другой стороны, он знал, что отдал бы все на свете, чтобы стать одним из них. Сидеть на столе рядом с Эриком, принять от него сигарету, отпускать комментарии по поводу проходящих мимо девчонок и получать в награду восхищенное хихиканье, видеть румянец, проступающий на их щеках.

— Слышишь! Я с тобой разговариваю. Отвечай, когда тебя спрашивают!

Эрик поднялся, а двое других с напряжением следили за ним. Один из них, спортсмен по имени Магнус, встретился с ним взглядом. Иногда в его глазах даже мелькало сочувствие, однако его было недостаточно, чтобы Магнус захотел впасть в немилость у Эрика. Кеннет — этот просто трус и вообще никогда не смотрит ему в глаза. Сейчас он не сводил взгляда с Эрика, готовый во всем следовать его указаниям. Но сегодня у Эрика, кажется, нет настроения доводить его, он уселся обратно и рассмеялся:

— Ну, беги, жирная свинья! Если ты побежишь быстро, то избежишь хорошенькой взбучки!

Более всего на свете ему хотелось постоять за себя и послать Эрика к черту. С должной силой и точностью он показал бы этому типу, где раки зимуют, а остальные, собравшись вокруг них, увидели бы, что их герой повержен. А Эрик, с окровавленным носом, с трудом оторвав голову от земли, посмотрит на него с уважением. После этого он станет среди них своим, его примут в компанию.

Вместо этого он развернулся и бросился бежать — понесся через школьный двор изо всех сил. В груди жгло, а жир на боках колыхался на бегу. За спиной он слышал их издевательский хохот.

~~~

Не дыша, Эрика начала проезжать развязку на Кошвеген. Напряженный ритм движения на улицах Гётеборга всегда заставлял ее нервничать, а эта развязка вообще вызывала у нее ужас. Однако она благополучно миновала ее и двинулась дальше по улице Экландсгатан, высматривая, куда ей свернуть.

Русенхильсгатан. Жилой дом находился в конце улицы, откуда открывался вид на Кошвеген и парк развлечений «Лисеберг». Проверив номер, она припарковала машину у нужного подъезда и посмотрела на часы. План состоял в том, чтобы позвонить и надеяться, что кто-нибудь дома. Если же дома никого не окажется, то они с Йораном договорились, что она посидит пару часиков у его мамы и попытается снова. В этом случае Эрика вернется домой довольно поздно — так что она мысленно молила бога, чтобы новый жилец оказался на месте. Его фамилию она запомнила, когда совершала свои звонки по пути в Гётеборг, и сразу нашла ее против кнопки домофона. Янош Ковач.

Она позвонила. Ответа не последовало. Снова нажала на кнопку телефона. Тут в динамике затрещало и раздался голос с сильным акцентом:

— Кто там?

— Меня зовут Эрика Фальк. Я хотела бы задать несколько вопросов по поводу человека, который жил в этой квартире раньше, — Кристиана Тюделя.

Она застыла, напряженно ожидая ответа. Объяснение звучало не очень-то убедительно, но она понадеялась, что обитателю квартиры станет любопытно и он впустит ее. Жужжание замка на двери подтвердило, что ей повезло.

Лифт остановился на втором этаже, и она вышла на площадку. Одна из трех дверей была приоткрыта, и невысокий толстенький мужчина лет шестидесяти внимательно разглядывал ее через щель. Увидев ее огромный живот, он тут же снял цепочку, распахнул дверь и воскликнул:

— Заходите, заходите!

— Спасибо! — ответила Эрика и вошла в квартиру. Сочный запах готовки с использованием острых приправ ударил ей в нос. Этот запах нельзя было назвать неприятным, но беременность сделала ее обоняние особенно чувствительным к сильным раздражителям.

— У меня есть кофе, хороший крепкий кофе, — сказал обитатель квартиры, показывая в сторону кухни. Эрика пошла за ним, окинув мимоходом взглядом комнату. Комната была единственная — выполняла роль и спальни, и гостиной.

Стало быть, вот где жил Кристиан до того, как переехать во Фьельбаку. Эрика почувствовала, как сердце забилось чаще.

— Садитесь!

Янош Ковач почти силком усадил Эрику на деревянный стул, подал кофе и с торжествующим выражением лица поставил перед ней на стол блюдо с печеньем.

— Печенье с маком! Венгерское национальное блюдо! Моя мать посылает мне иногда пачку печенья с маком. Она знает, как я его люблю. Попробуйте!

Он замахал руками, призывая ее брать печенье. Эрика взяла с блюда одну штучку и осторожно надкусила. Совершенно новый, но приятный вкус. Внезапно она осознала, что с утра ничего не ела — в желудке благодарно заурчало, когда туда попал первый кусок.

— Вам надо есть за двоих. Берите еще, берите сколько хотите!

Янош Ковач придвинул к ней блюдо, его глаза сияли.

— Большой малыш, — проговорил он с улыбкой, показывая на ее живот.

Эрика улыбнулась в ответ. Его веселое настроение оказалось таким заразительным.

— Дело в том, что у меня там двое.

— О, близнецы! — воскликнул он, в восторге складывая руки. — Какая благодать!

— А у вас есть дети? — спросила Эрика, не переставая жевать.

Янош Ковач гордо выпрямился.

— У меня двое отличных сыновей. Они взрослые. У обоих прекрасная работа. На «Вольво». И еще у меня пять внуков.

— А жена? — осторожно спросила Эрика, озираясь. В квартире нигде не было видно следов женской руки.

Янош Ковач по-прежнему улыбался, но улыбка стала менее сияющей.

— В один прекрасный день семь лет назад она пришла домой и сказала: «Все, я уезжаю». И с тех пор ее нет, — он развел руками. — Тогда-то я и поселился здесь. А раньше у нас была трехкомнатная квартира. Мы жили этажом ниже. — Он указал на пол. — Но когда я вышел на пенсию, а жена меня оставила, трехкомнатная стала мне не по средствам. И когда Кристиан встретил девушку и собрался к ней переезжать, то я перебрался сюда. Все к лучшему, — добавил он.

— Стало быть, вы знали Кристиана до того, как он переехал отсюда? — спросила Эрика, отхлебывая кофе. Кофе тоже оказался очень вкусным.

— Ну, не то чтобы знал. Но мы часто сталкивались на лестнице. Кроме того, я человек с руками, — продолжал Ковач, показывая свои ладони. — Так что помогаю всем, чем могу. А Кристиан — тот даже лампочку заменить не мог.

— Могу себе представить, — сказала Эрика и улыбнулась.

— Вы знаете Кристиана? Почему вы о нем расспрашиваете? Много лет прошло с тех пор, как он жил здесь. Надеюсь, с ним ничего не случилось?

— Я журналистка, — ответила Эрика, используя легенду, придуманную ей в машине по дороге в Гётеборг. — Кристиан стал писателем, а я пишу о нем большую статью, так что стараюсь узнать как можно больше.

— Так Кристиан стал писателем? Неплохо. Ну да, я всегда видел его с книгой в руке. В комнате вся стена была занята полками с книгами.

— Вы знаете, чем он занимался, пока жил здесь? Где работал?

Янош Ковач покачал головой:

— Нет, не знаю. И никогда его ни о чем не спрашивал. Нужно уважать соседей. Не вмешиваться в их дела. Если кто-то захочет что-то рассказать, то сделает это сам.

Это утверждение показалось Эрике проявлением здоровой жизненной философии. Жаль, что не все во Фьельбаке разделяют такой взгляд на мир.

— К нему часто ходили гости?

— Никогда. Мне было даже жаль его. Он всегда был один. Человек не создан для одиночества. Нам нужно общение.

Эрика внутренне согласилась с ним и понадеялась, что у Яноша Ковача есть кто-то, кто регулярно его навещает.

— Он что-нибудь оставил, когда съезжал?

— Нет, когда я въезжал, везде было пусто. Ничего после него не осталось.

Эрика поняла, что больше сведений о жизни Кристиана ей получить не удастся. Поблагодарила за гостеприимство, вежливо, но решительно отказавшись от пакета печенья, который ей предложили взять с собой.

Она уже почти переступила порог, когда Янош Ковач остановил ее.

— Кстати, как же я мог забыть! Видать, уже маразм подступает.

Он постучал пальцем по виску, повернулся и ушел в комнату, а через минуту вернулся, держа в руках какой-то предмет.

— Вы не могли бы передать это Кристиану? Скажите ему, что я поступил, как он сказал, — выбрасывал всю почту, которая ему приходила. Но это… рука не поднялась это выбросить. Учитывая, что их приходило одно-два каждый год с тех пор, как он съехал, явно кто-то очень хочет поддерживать с ним связь. Своего нового адреса он не дал, так что я просто откладывал их. Передайте ему это — с приветом от Яноша.

Он улыбнулся своей добродушной улыбкой и протянул Эрике стопку белых конвертов.

Дрожащими от возбуждения руками она взяла письма.

* * *

Дом казался совершенно пустынным. Кристиан уселся за кухонный стол, подперев голову руками. В висках стучало, его снова начал мучить зуд. Все тело горело, острая боль пронзила его, когда он снова расцарапал раны на ладони. Закрыв глаза, он прижался щекой к столу. Постарался слиться с тишиной, отогнать навязчивое чувство, что что-то пытается забраться ему под кожу.

Голубое платье. Оно промелькнуло под его опущенными веками. Исчезло и снова вернулось. Ребенок у нее на руках. Почему он не мог увидеть лицо ребенка? Оно было лишено очертаний, он ничего не мог различить. Видел ли он когда-нибудь это лицо? Или его безграничная любовь к ней заслоняла ребенка? Он уже не мог вспомнить, все это было так давно.

Слезы закапали сами собой, и вскоре на столе образовалась небольшая лужица. Потом в груди забились, вырываясь наружу, рыдания, и вскоре все его тело сотрясалось. Кристиан поднял голову. Он должен отогнать эти картины, иначе просто разорвется на части. Уронил голову на стол, изо всех сил ударившись щекой. Чувствуя кожей деревянную поверхность, снова и снова поднимал голову, с силой роняя ее на край стола. По сравнению с тем, что происходило у него в душе, эта боль была почти приятной. Однако она не помогала отогнать образы прошлого. Она по-прежнему стояла перед ним, осязаемая, живая и прекрасная, улыбаясь и протягивая к нему руку — так близко, что, казалось, еще немного, и он смог бы прикоснуться к ней.

Звуки со второго этажа? Кристиан замер, держа голову в нескольких сантиметрах от стола, — словно в фильме о его жизни кто-то нажал на паузу. Он прислушался, сидя неподвижно. Да, сверху доносились какие-то звуки, похожие на легкие шаги.

Кристиан медленно выпрямился. Все его тело напряглось. Затем поднялся со стула и, стараясь ступать как можно тише, двинулся к лестнице. Держась за перила, прижался к стене, зная, что там ступеньки скрипят меньше. Что-то промелькнуло в поле зрения, пронеслось мимо в верхнем холле. Или ему все это показалось? Теперь все исчезло — в доме царила полная тишина.

Ступенька скрипнула под ногой, и он затаил дыхание. Если Она там, наверху, то теперь Она знает, что он идет к Ней. Ждет ли Она его? Он почувствовал, как его заполняет странное чувство спокойствия. Семья далеко. Им Она уже не сможет навредить. Остался только он — и теперь все решается между ними двумя, как и было с самого начала.

Детский плач. Ребенок ли это? Звук раздался снова, но теперь он походил на все те звуки, которые издает сам по себе старый дом. Медленно сделав еще несколько шагов, Кристиан добрался до второго этажа. В холле было пусто. Единственный звук, который до него доносился, — это его собственное дыхание.

Дверь в детскую стояла нараспашку. Внутри царил ужасный беспорядок. Криминалисты тоже поработали там, так что теперь по всей комнате остались горки черного порошка для снятия отпечатков пальцев. Кристиан уселся на пол, глядя на буквы на стене. На первый взгляд красная краска очень напоминала кровь. «Ты их не заслуживаешь».

Он знал, что Она права, — он их не заслуживает. Кристиан продолжал смотреть на надпись, чувствуя, как она вонзается в сознание. Он все исправит. Только он сможет это сделать. Кристиан еще раз прочитал про себя послание. Ей нужен только он сам. И он вдруг понял, где Она хотела встретиться с ним. Он даст ей то, чего Она добивается.

* * *

— Итак, мы быстро собрались снова, — проговорил Патрик, потянулся за рулоном бумажных полотенец, стоявшим на столе, и вытер лоб. Пот лил с него ручьями, он чувствовал себя совсем не в форме. — Ситуация следующая: Кеннет Бенгтссон в больнице, Йоста и Мартин сейчас расскажут подробнее, — он кивнул в их сторону. — Кроме того, ночью кто-то проник в дом Кристиана Тюделя. Неизвестный не нанес никому физических повреждений, но оставил надпись красной краской на стене в детской. Вся семья пребывает в шоке. Мы имеем дело с человеком, не имеющим тормозов, — он может быть опасен.

— Само собой, я очень хотел бы принять участие в срочных выездах, — проговорил Мелльберг, откашлявшись. — Но, к сожалению, меня не проинформировали.

Патрик решил проигнорировать его комментарий и продолжал, глядя на Аннику:

— Тебе удалось собрать какие-нибудь сведения по поводу Кристиана?

Анника заколебалась.

— Отчасти да, но мне хотелось бы сначала кое-что перепроверить.

— Хорошо, перепроверь, — кивнул Патрик и повернулся к Йосте и Мартину: — Что вам удалось узнать от Кеннета? Как он себя чувствует?

Мартин бросил вопросительный взгляд на Йосту, который кивнул ему, чтобы он начал рассказ.

— Его травмы не угрожают жизни, но, по словам врача, ему просто невероятно повезло. Куски стекла глубоко вошли в тело на руках и ногах, и попадись на их пути какой-нибудь крупный сосуд, Кеннет умер бы на месте.

— Встает вопрос, чего добивался злоумышленник. Хотел ли он — или она — лишь нанести Кеннету повреждения или это все же покушение?

Никто не пытался ответить на вопрос Патрика.

— Кеннет сказал, что каждое утро выходил на пробежку в одно и то же время по одному и тому же маршруту. В этом смысле мы можем отнести к кругу подозреваемых всех жителей Фьельбаки.

— Однако мы не можем с достоверностью считать, что злоумышленник из этих мест, — вставил Йоста. — Это может быть и гастролер.

— Тогда откуда этот человек мог знать об утреннем ритуале Кеннета? — возразил Мартин. — Разве это не указывает на то, что он живет здесь?

Патрик задумался.

— Нет, мы все же не можем исключить возможности, что это приезжий. Достаточно понаблюдать за Кеннетом пару дней, чтобы заметить — он человек привычки. А что сказал сам Кеннет? У него есть какие-нибудь идеи по поводу того, кто стоит за этим?

Йоста и Мартин переглянулись, но на этот раз слово взял Йоста.

— Он утверждает, что понятия не имеет. Но у нас с Мартином возникло чувство, что он лжет. Ему что-то известно, но по какой-то причине он предпочитает это скрывать. Он упомянул «ее».

— Серьезно? — переспросил Патрик. Глубокая морщина пролегла у него между бровей.

— У меня такое же ощущение, когда я разговариваю с Кристианом, что он что-то недоговаривает, — продолжал он. — Но что это может быть? Они, как никто, должны быть заинтересованы в раскрытии дела. В случае с Кристианом его семья тоже оказалась в опасности. А Кеннет убежден, что его жену убили, хотя мы пока не получили подтверждения, что дело обстояло именно так. Так почему же они отказываются сотрудничать?

— Так Кристиан тоже ничего не сказал? — переспросил Йоста, тщательно разделяя печенье «Балерина». Слизнув начинку, он тихонько отдал кружочек теста Эрнсту, сидевшему на полу у его ног.

— Нет, я ничего от него не добился, — покачал головой Патрик. — Понятное дело, он был в шоке. Однако Кристиан непоколебим в том, что понятия не имеет, кто и почему его преследует, а мне нечем доказать противное. Всего лишь интуиция — как у вас в отношении Кеннета. Кроме того, Кристиан упрямо остался дома. Санну и детей он услал к ее сестре в Хамбургсунд. Остается лишь надеяться, что там они будут в безопасности.

— Криминалисты нашли что-нибудь интересное? — спросил Йоста. — Ты сказал им про тряпку в подвале и бутылку?

— Они провозились довольно долго. И то, что ты нашел в подвале, забрали с собой. Турбьерн передавал тебе отдельное спасибо за наблюдательность. А вот Педерсену я позвоню и потороплю его. Надеюсь, они смогут сделать наше дело первоочередным, чтобы мы поскорее получили результаты вскрытия. Учитывая, что события идут по нарастающей, мы не имеем права терять время.

— Скажи, если нужно, я позвоню, чтобы придать нашим требованиям больший вес, — вставил Мелльберг.

— Спасибо, я справлюсь сам. Это будет трудно, но я постараюсь.

— Отлично. Просто знай, что я всегда готов тебя поддержать, — сказал Мелльберг.

— Паула, что сказала жена Кристиана? — спросил Патрик, поворачиваясь к коллеге. Они вместе ехали из Фьельбаки, но он ни о чем не успел ее расспросить — телефон звонил непрерывно.

— Мне кажется, она ничего не знает, — проговорила Паула. — Санна ошарашена и напугана. Ей кажется, что Кристиан тоже не знает, кто это, однако она помялась, когда говорила это, — мне показалось, что она не совсем уверена. Полезно было бы переговорить с ней еще раз в более спокойной обстановке, когда первый шок пройдет. Кстати, я записала наш с ней разговор, так что можешь послушать, если хочешь. Запись лежит у тебя на столе. Возможно, ты услышишь что-то, что я упустила.

— Спасибо, — снова произнес Патрик, но на этот раз совершенно серьезно. На Паулу всегда можно было положиться, и его радовало, что она участвует в расследовании.

Он оглядел всю свою небольшую рабочую группу.

— Ну что ж, тогда пока все. Анника, ты продолжаешь поиск сведений о прошлом Кристиана, встретимся через пару часов. Сам я собирался взять с собой Паулу и поехать к Сие. Мы ведь так до нее и не доехали. А теперь, после утренних событий, этот визит представляется мне еще более важным. Не сомневаюсь — смерть Магнуса каким-то образом связана со всем этим.

* * *

Эрика зашла в кафе, чтобы спокойно рассмотреть письма. У нее не было никаких комплексов по поводу вскрывания чужой почты. Если бы Кристиан хотел получить эти письма, то мог бы оставить Яношу свой адрес или заказать на почте пересылку корреспонденции.

Руки у нее слегка дрожали, когда она вскрывала первый конверт. Перед тем Эрика надела кожаные перчатки, которые всегда лежали у нее в машине. Конверт оказался толстым, и когда она с усилием разрывала его ножом, то чуть не перевернула на другое письмо свой стакан с кофе латте. Стакан был поспешно отодвинут на безопасное расстояние.

Почерк на конвертах не показался ей знакомым — он был не такой, как на письмах с угрозами, — и ей показалось, что в данном случае писал мужчина. Достав из конверта лист, Эрика развернула его и была очень удивлена. Она ожидала увидеть письмо, а в руках у нее был детский рисунок. Когда Эрика развернула его, он оказался вверх ногами; она повернула его правильной стороной и стала рассматривать. Два человека, нарисованные отрывистыми штрихами. Большой и маленький. Большой держал маленького за руку, оба выглядели очень довольными. Вокруг них были нарисованы цветы, в правом углу сияло солнце. Внизу виднелась зеленая полоса, по-видимому изображающая траву. Над большим человечком кто-то неровными буквами написал «Кристиан», возле маленького — «я».

Эрика потянулась за стаканом, чтобы отпить глоток. Она почувствовала, что на лице у нее образовались усы от молочной пены, и рассеянно вытерла их рукавом джемпера. Что означает это «я»? Кто эта маленькая фигура рядом с Кристианом?

Эрика снова отставила стакан и потянулась за остальными конвертами, которые вскрыла один за другим. Вскоре перед ней образовалась целая стопка рисунков. Насколько она могла судить, все они были сделаны одним человеком. На каждой картинке присутствовали две фигуры — большая под названием «Кристиан» и маленькая, обозначенная как «я». В остальном сюжет менялся лишь немного. На одном рисунке большая фигура стояла на чем-то, что должно было изображать берег, а голова и руки второго торчали из воды. На другом на заднем плане были нарисованы здания, в том числе церковь. И только на последнем виднелись другие фигуры. Однако трудно было понять, сколько их. Все они слились воедино, в единый конгломерат из ног и рук. Этот рисунок казался более мрачным, чем другие, — здесь не было ни цветов, ни солнца. Большая фигура оказалась в левом углу. У нее не было на лице улыбки, и маленькая не казалась веселой. В другом углу громоздилось множество черных черточек. Эрика прищурилась, пытаясь понять, что это должно изображать, но рисунок был сделан так неуклюже, что разглядеть ничего не удалось.

Посмотрев на часы, она вдруг почувствовала, что очень хочет домой. От последнего рисунка все внутри у нее сжалось. Она не могла точно объяснить, что в нем ее так затронуло, однако он произвел на нее глубокое впечатление.

Эрика тяжело поднялась и решила не встречаться с Йораном. Он наверняка расстроится, но им придется перенести встречу на другой раз.

Всю дорогу до Фьельбаки она сидела, погрузившись в свои мысли. Перед глазами снова и снова проносились наивные рисунки. Большая фигура — «Кристиан» и маленькая — «я». Интуиция подсказывала ей, что в этом самом «я» заключалась разгадка ко всей драме. И есть только один человек, который может рассказать ей, что это может быть. Завтра она поговорит с Кристианом. На этот раз ему не отвертеться.

* * *

— Очень странная история. Я как раз собирался тебе звонить.

Голос Педерсена звучал, как всегда, сухо и корректно. Но Патрик знал, что за этим фасадом скрывается большое жизнелюбие и чувство юмора.

— Вот как? А я как раз хотел спросить, нельзя ли немного ускорить работу. Нам очень нужно твое заключение. Все, что угодно, — лишь бы нам хоть чуть-чуть продвинуться вперед.

— Ну, не знаю, насколько вам это поможет. Я по собственной инициативе передвинул два вскрытия по вашему делу на более ранние сроки. С Магнусом Кельнером мы закончили вчера поздно вечером, а с Лисбет Бенгтссон — только что.

Патрик представил себе, как Педерсен сидит и разговаривает с ним в окровавленном халате, держа трубку рукой в резиновой перчатке.

— И к чему же вы пришли?

— Начну с очевидного: Кельнер был убит. Этот вывод можно было сделать уже при внешнем осмотре тела, однако точно никогда не известно. За все эти годы у меня было несколько случаев, когда люди умирали естественным образом, а затем на теле появлялись тяжелые травмы. Приобретенные post mortem.[10]

— Но, стало быть, в данном случае это было не так?

— Нет-нет. На теле жертвы обнаружены множественные колотые раны грудной клетки и живота, нанесенные острым предметом — предположительно, ножом. Удары наносились спереди — у Магнуса классические раны на руках, полученные при обороне.

— Можно ли сказать, что это за нож?

— На самом деле мне не хотелось бы строить догадки. Но, судя по ранам, я бы сказал, что это нож с гладкой поверхностью. И… — Педерсен сделал эффектную паузу, — я предположил бы, что это нож для разделки рыбы.

— Откуда ты знаешь? — спросил Патрик. — Ведь существует миллион всяких ножей.

— Ну, на самом деле я не могу утверждать, что это рыбацкий нож. Однако его использовали для разделки рыбы.

— Отлично, но как ты это выяснил?

Патрик чувствовал, что все тело буквально зудит от нетерпения, и ему хотелось бы, чтобы Педерсен уделял меньше внимания внешним эффектам. Хедстрём и так ловил каждое слово судмедэксперта.

— Я обнаружил рыбную чешую, — ответил Педерсен.

— Где же ты ее обнаружил? Как там могло что-то остаться, если тело так долго пролежало в воде?

Патрик почувствовал, как сердце забилось чаще. Ему так хотелось узнать хоть что-нибудь, найти хоть какую-нибудь зацепку, которая помогла бы им двинуться дальше.

— Естественно, многое смыло водой. Я нашел несколько чешуек глубоко в ранах и отослал их на экспертизу — может быть, удастся установить, что это за вид рыбы. Надеюсь, вам это пригодится.

— Наверняка! — сказал Патрик, но тут же осознал, что эта информация совершенно бесполезна. Все же речь шла о Фьельбаке — рыбацком поселке, где рыбья чешуя не являлась редкостью. — Что-нибудь еще о Кельнере?

— Ничего особенного, — проговорил Педерсен, явно разочарованный сдержанной реакцией Патрика на его находки. — Его закололи ножом — предположительно, он умер мгновенно. Потеря крови была большая. На месте убийства должна была образоваться целая лужа крови.

— И сразу после этого его сбросили в воду?

— Определить это не представляется возможным, — ответил Педерсен. — Единственное, что я могу сказать, — он пролежал в воде достаточно долго, и вероятнее всего, тело сбросили в воду сразу же. Но это лишь предположения на основании классических стереотипов поведения, а объективными данными не доказано. Так что разбираться в этом предоставляю вам. Ответ перешлю по факсу, как обычно.

— А Лисбет? Что ты выяснил по поводу нее?

— Она умерла своей смертью.

— Ты уверен?

— Я тщательнейшим образом провел вскрытие.

В голосе Педерсена зазвучали оскорбленные нотки, и Патрик поспешил добавить:

— То есть ты утверждаешь, что ее не убили?

— Совершенно верно, — проговорил Педерсен сухо. — И если уж говорить честно, то вообще удивительно, что она продержалась так долго. Практически все жизненные органы были поражены раком. Лисбет Бенгтссон была очень больна. Она просто заснула и не проснулась.

— Значит, Кеннет ошибся, — пробормотал Патрик себе под нос.

— Что ты сказал?

— Да нет, ничего. Просто мысли вслух. Спасибо, что сделал наше дело первым приоритетом. Всякая помощь сейчас на вес золота.

— Все совсем плохо? — спросил Педерсен.

— Хуже некуда.

~~~

У них с Алисой было нечто общее — оба они любили лето. Он — потому что можно было не ходить в школу и отдохнуть от мучителей. Алиса — потому что могла купаться в море. Каждую свободную минуту она проводила в воде. Плавала взад-вперед, кувыркалась. Вся ее неуклюжесть исчезала, едва Алиса опускалась в воду. Там она двигалась свободно и плавно.

Мать могла сидеть и часами наблюдать за ней, аплодировать ее кувыркам и поощрять плавательные упражнения. Она называла ее своей русалкой.

Однако Алиса не обращала внимания на восторги матери. Вместо этого она снова находила его глазами и кричала:

— Смотри!

Она кидалась в воду с камня, а вынырнув, улыбалась.

— Ты видел? Ты видел, как я прыгнула?

Голос ее звучал возбужденно, и она смотрела на него голодным взглядом. Но он никогда не отвечал. Лишь отрывал глаза от книги и бросал на нее быстрый взгляд, лежа на расстеленном полотенце. Он не понимал, чего она от него хочет.

Обычно за него отвечала мать, предварительно кинув на него раздраженный взгляд. Она тоже не понимала всего этого. Она, которая отдавала Алисе все свое время и всю свою любовь.

— Я видела, моя дорогая! Здорово! — кричала она Алисе. Но Алиса словно вообще не слышала ее голоса и снова кричала ему:

— А смотри сейчас! Смотри, что я сделаю!

И уплыла кролем к горизонту, ритмично и согласованно взмахивая руками.

Мать вскочила на ноги.

— Алиса, дорогая, не заплывай так далеко!.. — Она прикрыла глаза ладонью, вглядываясь в даль. — Она уплыла слишком далеко. Верни ее!

Он попытался поступить, как Алиса, — сделать вид, что не слышит. Перевернул страницу, стараясь сосредоточиться на словах, на черных буквах, танцующих по белой бумаге. Внезапно он ощутил острую боль в голове. Мать схватила его за волосы и потянула изо всех сил. Он подскочил, и она отпустила его.

— Верни свою сестру! Шевелись, жирный кусок свинины, и сделай так, чтобы она приплыла обратно!

На мгновение он вспомнил ее руку, державшую его, когда они когда-то купались вместе, — как она отпустила и он ушел под воду. С того дня он не любил купаться. Вода пугала его. Под поверхностью скрывалось нечто невидимое и страшное.

Мать схватила его за жировую складку на талии и крепко ущипнула.

— Верни ее. Немедленно. Иначе я оставлю тебя здесь, когда мы поедем домой.

Ее тон не оставлял ему выбора. Он понимал, что она не шутит. Если он не сделает того, что она велит, она оставит его здесь, на острове.

С бьющимся сердцем он спустился к воде. Ему понадобилось собрать в кулак всю силу воли, чтобы оттолкнуться ногами и прыгнуть в воду. Он не решился нырять, как Алиса, головой вперед, а просто спрыгнул в сине-зеленую воду. Вода попала ему в глаза, он заморгал, чтобы что-нибудь увидеть, и почувствовал, как его охватывает паника, как дыхание становится резким и поверхностным. Он прищурился. Вдалеке, на полпути к солнцу, он увидел Алису и неуклюже поплыл в ее сторону. Он чувствовал за спиной присутствие матери, которая стояла на скале, упершись руками в бока.

Плавать кролем он не умел, плыл короткими поспешными гребками. Но продолжал двигаться в море, все время осознавая глубину под собой. Солнце слепило, он больше не видел Алису — только ослепительный белый свет, от которого слезились глаза. Он хотел лишь одного — вернуться на берег, но знал, что ему нельзя этого сделать. Он должен добраться до Алисы и вернуть ее к матери. Потому что мать любила Алису. А он любил мать. Несмотря ни на что, он все же любил ее.

Внезапно он почувствовал, как кто-то схватил его за шею. Крепко сдавил горло и потянул его вниз, под воду. Его охватила паника, он замахал руками, пытаясь вырваться и снова выбраться на поверхность. Хватка вокруг горла исчезла так же внезапно, как и возникла, и он сделал вдох, снова почувствовав лицом воздух.

— Глупый, это же просто я!

Алиса без всяких усилий висела в воде, слегка перебирая ногами, и смотрела на него сияющим взглядом. Темные волосы, унаследованные ею от матери, сияли на солнце, а на ресницах блестела застывшая соль.

Он снова увидел глаза. Глаза, смотревшие на него из воды. Неподвижное тело, лежавшее на дне ванны. Он тряхнул головой, отгоняя эту картину.

— Мать хочет, чтобы ты вернулась, — проговорил он, задыхаясь. Он не мог держаться на поверхности так же легко, как Алиса, — его тучное тело тянуло вниз, словно на руках и ногах у него были подвешены гири.

— Тогда тебе придется тащить меня, — произнесла Алиса в своей особой манере — словно язык не всегда находил правильное положение во рту, когда она говорила.

— У меня не хватит сил, брось!

Она рассмеялась и откинула с лица мокрые волосы.

— Я вернусь, только если ты потащишь меня на себе.

— Ты же плаваешь куда лучше меня, зачем я потащу тебя?

Однако он понимал, что проиграл. Он сделал ей знак, чтобы она обхватила его руками за шею, и теперь, когда он знал, что это она, ему уже не было страшно.

Он поплыл. Это давалось ему тяжело, но он продвигался вперед. Руки Алисы, обхватившие его шею, казались такими сильными. Все лето она без конца плавала, и у нее на предплечьях отчетливо проступали мышцы. Она висела у него за спиной, как маленький челн на буксире. Прижалась щекой к его спине.

— Я твоя русалка, — проговорила она. — А не мамина.

~~~

— Даже не знаю… — пробормотала Сия, устремив взгляд в одну точку за плечом Патрика. Ее зрачки были неестественно расширены. Он подумал, что она принимает успокоительные, от которых у нее такой отсутствующий вид.

— Я понимаю, что мы уже много раз задавали эти вопросы. Но мы пытаемся нащупать связь между смертью Магнуса и тем, что произошло сегодня. Это особенно важно сейчас, когда доказано, что Магнус был убит. Возможно, ты что-то вспомнишь — какую-то незначительную на первый взгляд деталь, которая поможет нам сдвинуться с мертвой точки, — проговорила Паула почти умоляющим тоном.

В кухню вошел Людвиг и сел рядом с Сией. Видимо, он стоял снаружи и подслушивал.

— Мы очень хотели бы вам помочь, — ответил он серьезным тоном. Взрослое выражение глаз делало его куда старше тринадцати лет.

— Как чувствуют себя Санна и мальчики? — спросила Сия.

— Естественно, они в шоке.

Всю дорогу до Фьельбаки Патрик и Паула обсуждали, стоит ли рассказывать Сие о том, что произошло. Казалось, ей уже хватит плохих новостей. Однако они не могли скрыть от нее правду. Она все равно скоро все узнает от друзей и знакомых. А вдруг последние события заставят ее вспомнить что-то, о чем она забыла упомянуть?

— Кто мог такое сделать? В детской… — пробормотала она с ноткой сочувствия в голосе. Но лекарства одурманивали, притупляли чувства и впечатления, делая их менее болезненными.

— Не знаю, — вздохнул Патрик, и его слова эхом отдались в стенах кухни.

— И Кеннет… — она горестно покачала головой.

— Именно поэтому мы вынуждены спрашивать еще и еще раз. Кто-то преследует Кеннета, Кристиана и Эрика. Вероятно, тот же человек, который убил Магнуса, — сказала Паула.

— Но Магнус не получал писем — таких, которые приходили остальным.

— Насколько нам известно, нет. Однако мы все равно склонны считать, что его смерть напрямую связана с угрозами, которые получали другие.

— А что говорят Эрик и Кеннет? Разве они не знают, в чем тут дело? Или Кристиан? Кто-нибудь из них должен был догадаться, — произнес Людвиг. Он сидел, покровительственно обняв мать за плечи.

— Нам тоже так кажется, — кивнул Патрик. — Но они утверждают, что ничего не знают.

— Откуда же тогда я?.. — Голос Сии осекся.

— За все эти годы, что вы общались, не произошло ли чего-нибудь странного? Чего-нибудь необычного, что запало в память? Что бы это ни было, — сказал Патрик.

— Нет, я уже говорила — ничего необычного, — она глубоко вздохнула. — Магнус, Кеннет и Эрик дружили еще со школы. Так что поначалу они общались втроем. Мне всегда казалось, что у Магнуса с ними нет ничего общего, но они продолжали встречаться по старой привычке. Здесь, во Фьельбаке, нечасто появляются новые лица.

— А какие отношения были у них между собой? — спросила Паула.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, всякие отношения подвержены определенной динамике. Каждый выполняет ту или иную роль. Какие отношения были у них до того, как появился Кристиан?

Сия подумала с самым серьезным лицом и затем ответила:

— Эрик всегда был у них лидером. Все решал он. Кеннет был его верным псом. Понимаю, что это звучит жестоко, но он всегда ловил каждое движение Эрика и во всем слушался его. Мне он представлялся маленькой собачкой, которая крутится у ног хозяина, виляя хвостом.

— Как относился ко всему этому Магнус? — спросил Патрик.

Сия задумалась.

— Насколько я знаю, он считал, что Эрик временами слишком заносится, и мог остановить его, если тот терял чувство меры. В отличие от Кеннета, Магнус мог сказать Эрику «нет» и заставить того прислушаться к его аргументам.

— Они когда-нибудь ссорились? — продолжал Патрик. Он чувствовал, что ответ кроется где-то рядом, в отношениях этих четверых, в их прошлом. Но разгадка была зарыта слишком глубоко, ее никак не удавалось вытащить ее на свет божий — и это выводило его из себя.

— Ну, иной раз они переругивались, как бывает со всеми, кто давно знает друг друга. Иногда Эрик мог и вспылить. Но Магнус всегда оставался спокоен. Я никогда не слышала, чтобы он вышел из себя или повысил голос. Ни разу за все годы нашей совместной жизни. И Людвиг такой же, как его отец.

Она повернулась к сыну и погладила его по щеке. Он улыбнулся ей, но вид у него был задумчивый.

— Однажды я видел, как папа поругался с Кеннетом.

— Когда это было? — удивленно спросила Сия.

— Помнишь, как папа купил видеокамеру, а я бегал и снимал все подряд?

— О господи! Это было ужасно. Ты даже зашел в туалет и начал снимать, когда там сидела Элин. В тот момент ты был на волосок от гибели.

Глаза Сии оживились, она чуть заметно улыбнулась, щеки порозовели. Людвиг так резко вскочил, что стул чуть не упал на спинку.

— Сейчас я вам что-то покажу! Идите пока в гостиную, я сейчас!

Они слышали, как он побеждал по лестнице на второй этаж, и Патрик с Паулой последовали его указаниям. Сия тоже пошла за ними.

— Вот она! — воскликнул Людвиг, спускаясь по лестнице с кассетой в одной руке и камерой в другой.

Он взял шнур и подключил камеру к телевизору. Патрик и Паула молча наблюдали за ним. Патрик почувствовал, как сердце учащенно забилось.

— Что ты хочешь нам показать? — спросила Сия, усаживаясь на диван.

— Сейчас вы все увидите, — сказал Людвиг.

Он вставил кассету и нажал на кнопку «play». Внезапно лицо Магнуса появилось во весь экран. Сия охнула, и Людвиг встревоженно обернулся к ней:

— С тобой все в порядке, мама? Может, тебе лучше выйти на кухню?

— Да нет, все в порядке, — ответила она, однако ее глаза наполнились слезами.

Магнус строил рожи и шутил, разговаривая с тем, кто держал камеру.

— Я снимал весь вечер. Это было в праздник летнего солнцестояния, — тихо произнес Людвиг, и Патрик заметил, что и у него глаза заблестели. — А вот Эрик с Луизой, — продолжал Людвиг, показывая на экран.

Эрик вышел на улицу через дверь веранды и помахал Магнусу рукой. Луиза и Сия обнялись, и первая вручила хозяйке подарок.

— Надо перекрутить. Это дальше, — сказал Людвиг и нажал на кнопку перемотки.

Картины праздника с большой скоростью пронеслись мимо. Явно наступал вечер — становилось все темнее.

— Вы подумали, что мы пошли спать, — сказал Людвиг, — а мы спрятались и подслушивали ваши разговоры. Вы все выпили, что-то плели, и нам было очень весело.

— Людвиг! — смущенно воскликнула Сия.

— Но ведь вы действительно были пьяные, — возразил сын.

Судя по гулу голосов, Людвиг действительно заснял самую кульминацию праздника. Голоса звучали громко, в летних сумерках то и дело раздавались взрывы смеха. Похоже, компания чудесно проводила время.

Сия попыталась что-то сказать, но тут Людвиг приложил палец к губам.

— Тс-с, вот сейчас.

Все молча смотрели на экран. Слышны были лишь звуки праздника их фильма, прокручивающегося на экране. Двое встали, взяли с собой тарелки и пошли в сторону дома.

— Где вы прятались? — спросил Патрик.

— В беседке. Отличное место, я мог снимать через окно. — Он снова поднес палец к губам. — Слушайте!

Два голоса, чуть в стороне от остальных. Оба разговаривали на повышенных тонах. Патрик вопросительно посмотрел на Людвига.

— Папа и Кеннет, — пояснил тот, не отрываясь от экрана. — Они отошли в сторонку покурить.

— Но ведь папа не курил? — проговорила Сия, подавшись вперед, чтобы лучше видеть.

— Он иногда втихомолку покуривал — на праздниках, например. Разве ты никогда не замечала? — Людвиг нажал на паузу, чтобы не пропустить ничего важного.

— Неужели? — изумленно проговорила Сия. — Я и не знала.

— Здесь они с Кеннетом ушли за угол, чтобы покурить.

Он указал пультом на экран и снова включил видео.

Два голоса. Слова едва можно было различить.

— Ты когда-нибудь думаешь об этом?

— Ты о чем? — заплетающимся языком спросил Кеннет.

— Ты прекрасно знаешь, о чем я, — ответил Магнус. Он тоже был нетрезв.

— Я вообще не желаю об этом говорить.

— Когда-нибудь мы должны об этом поговорить, — произнес Магнус таким жалким, таким беззащитным голосом, что у Патрика буквально волосы встали дыбом.

— Да кто сказал, что мы что-то должны? Сделанного не воротишь.

— Не понимаю, как вы можете жить со всем этим. Мы должны, черт подери…

Окончание фразы потонуло в неопределенном бормотании.

Снова Кеннет. Раздражение в голосе. Но в нем появилось и что-то еще. Страх.

— Ну, хватит, Магнус! Возьми себя в руки. Подумай о Сие и детях. И о Лисбет.

— Знаю, но что я могу поделать? Иногда как вспомню — так все вот здесь сжимается…

Было слишком темно, чтобы разглядеть, на что он показывает. Дальше их разговор уже невозможно было разобрать. Они понизили голоса, перешли на бормотание и вернулись к остальным участникам вечеринки. Людвиг нажал на паузу — на экране застыл стоп-кадр, изображающий две темные удаляющиеся спины.

— Твой отец видел эту запись? — спросил Патрик.

— Нет, я оставил ее у себя. Обычно все кассеты хранились у него, но эту я заснял тайно, так что спрятал ее в своей комнате. У меня в шкафу лежит еще несколько штук.

— И ты тоже этого раньше не видела? — спросила Паула Сию, которая все еще не сводила изумленного взгляда с экрана телевизора.

— Нет, — покачала головой та. — Раньше — нет.

— Ты знаешь, о чем они говорят? — спросила Паула, положив ладонь на руку Сие.

— Я? Нет, — пробормотала она, все еще не отрывая глаз от темных силуэтов Магнуса и Кеннета. — Понятия не имею.

Патрик поверил ей. О чем бы ни говорил Магнус, ясно было одно — он тщательно скрывал эту тайну от жены.

— Кеннет должен знать, — сказал Людвиг. Он нажал на копку «стоп», извлек кассету и положил ее в футляр.

— Я хотел бы взять ее у тебя на время, — заявил Патрик.

Людвиг на мгновение заколебался, прежде чем положить ее в протянутую руку Патрика.

— Но вы ее не испортите?

— Обещаю, что мы будем обращаться с ней очень бережно. Ты получишь ее обратно в том же состоянии, в каком она сейчас.

— Так вы поговорите с Кеннетом? — спросил Людвиг.

Патрик кивнул.

— Естественно, мы поговорим с ним.

— Но почему же он до сих пор ничего не сказал? — изумленно проговорила Сия.

— Нас это тоже интересует, — ответила Паула и похлопала Сию по руке. — И мы это обязательно выясним.

— Спасибо, Людвиг! — сказал Патрик, помахав в воздухе кассетой. — Может оказаться, что это исключительно важные материалы.

— Да ничего особенного. Я просто вспомнил о ней, когда вы спросили, не ссорились ли они. — Он покраснел до корней волос.

— Ну что, поехали? — повернулся Патрик к Пауле, и та поднялась. — Позаботься о маме. Звони мне, если что, — тихо сказал он Людвигу и вложил ему в руку свою визитную карточку.

Когда они отъезжали, подросток стоял на крыльце, глядя им вслед. Затем он вошел в дом и закрыл дверь.

* * *

В больнице время текло медленно. Телевизор, включенный в палате, показывал американский сериал. Зашла медсестра и спросила, не переключить ли ему канал. Но у него не нашлось сил ответить ей, и она ушла.

Одиночество оказалось куда страшнее, чем Кеннет его себе представлял. Тоска навалилась такой тяжестью, что он едва мог дышать.

И он знал, что Она придет. Она долго выжидала — но теперь ему некуда бежать. Впрочем, он не боялся, даже ждал Ее прихода. Она избавит его от одиночества, от скорби, которая разрывает его на части. Он хотел поскорее попасть к Лисбет, чтобы объяснить ей, что же произошло. Авось она поймет, что тогда он был другим человеком — встреча с ней изменила его. Мысль о том, что жена умерла, услышав о его прегрешениях, казалась невыносимой. Это, как ничто другое, давило на грудь, так что каждый вздох давался с трудом.

Раздался стук в дверь, и в поле зрения появился Патрик Хедстрём, полицейский. Вслед за ним вошла его невысокая темноволосая коллега.

— Привет, Кеннет. Как дела? — спросил полицейский. Вид у него был серьезный. Он взял два стула и придвинул их к краю кровати.

Кеннет не ответил. Продолжал смотреть в телевизор, где актеры явно переигрывали на фоне небрежно поставленных кулис. Патрик повторил вопрос, и в конце концов Кеннет повернул к нему лицо.

— Бывает и получше.

Что он должен ответить? Он не может описать, как на самом деле себя чувствует — как болит и горит все внутри, как сердце вот-вот разорвется от тоски. Все это будет звучать как избитые клише.

— Наши коллеги уже приходили сюда сегодня. Ты встречался с Йостой и Мартином.

Кеннет заметил, что Патрик смотрит на его повязки, словно пытаясь представить себе сотни осколков, вонзающихся в кожу.

— Да, — равнодушно ответил Кеннет. Он ничего не сказал тогда и сейчас не собирался ничего говорить. Он просто будет ждать. Ждать Ее.

— Ты сказал им, что не знаешь, кто стоит за утренним покушением.

Патрик посмотрел на него, и Кеннет спокойно встретил его взгляд.

— Так и есть.

Полицейский откашлялся.

— А нам кажется, что это не так.

Что им удалось выведать? Кеннет почувствовал страх. Он не хотел, чтобы они все узнали, добрались до Нее. Она должна закончить начатое. Это его единственное спасение. Если он дорого заплатит за то, что сделал, то сможет потом объясниться с Лисбет.

— Не понимаю, о чем вы говорите, — пробормотал он, глядя в сторону, однако понял, что они увидели страх в его глазах. Они восприняли это как слабость, как возможность добраться до него. Но они ошибаются. Он ничего не потеряет, а только выиграет от своего молчания. На мгновение Кеннет подумал об Эрике и Кристиане. В первую очередь о Кристиане. Тот оказался без вины втянут в это дело. Не то что Эрик. Но он не мог думать о них. Только о Лисбет.

— Мы только что от Сии. Там нам показали видеофильм, заснятый у них дома в праздник середины лета.

Патрик ожидал какой-либо реакции, но Кеннет не знал, о чем речь. Прежняя жизнь с дружескими вечеринками казалась теперь такой далекой.

— Магнус был очень пьян, и вы с ним удалились, чтобы покурить. Похоже, вы позаботились о том, чтобы никто не услышал ваш разговор.

Кеннет по-прежнему не понимал, куда клонит Патрик. Все было как в тумане. Предметы и образы лишились четких очертаний.

— Сын Магнуса Людвиг тайно заснял вас на видео. Магнус был очень возбужден. Он хотел поговорить о чем-то, что случилось с вами. Ты рассердился и сказал, что сделанного не воротишь. Призвал его подумать о своей семье. Ты помнишь этот разговор?

Теперь он вспомнил. Воспоминания по-прежнему скрывались в легкой дымке, однако он вспомнил, что почувствовал при виде паники в глазах Магнуса. Он так и не понял, почему разговор обо всем этом зашел именно в тот вечер. Но в Магнусе буквально клокотало желание рассказать правду, возместить ущерб. И его это напугало. Что скажет Лисбет, какими глазами посмотрит на него? В конце концов ему удалось урезонить Магнуса — это он точно помнил. Но с того самого дня он все время ожидал, что что-то случится и все декорации рухнут. И теперь это произошло, хотя совсем не так, как он думал. Потому что даже в самом страшном сценарии, который ему рисовался, Лисбет все же была рядом и упрекала его. А у него была возможность что-то объяснить. Теперь все вышло по-другому, и требовалось, чтобы справедливость восторжествовала. Он не мог позволить полицейским все испортить.

Кеннет потряс головой, напустил на себя задумчивое выражение лица.

— Нет, я ничего такого не помню.

— Мы можем организовать тебе возможность посмотреть запись, если это поможет тебе вспомнить, — сказала Паула.

— Само собой, я могу посмотреть. Но не думаю, чтобы это было что-то важное, иначе я бы вспомнил. Наверняка просто пьяный бред. Магнус иногда впадал в сентиментальность, когда выпивал. Мелочи раздувались до небес.

Он видел по их лицам, что они ему не верят. Но это не имело значения — они все равно не смогут прочесть его мысли. Рано или поздно тайное станет явным, это он тоже понимал. Они не сдадутся, пока не докопаются до правды. Но пусть это произойдет после того, как Она придет за ним и он получит по заслугам.

Полицейские посидели у него еще некоторое время, но Кеннет легко уклонялся от их вопросов. Он не намерен делать за них их работу — ему надо подумать о себе и Лисбет. А Эрик и Кристиан пусть выпутываются сами.

Прежде чем уйти, Патрик посмотрел на него дружелюбным взглядом.

— И еще мы хотели рассказать тебе, что получили результаты вскрытия Лисбет. Ее не убили. Твоя жена умерла своей смертью.

Кеннет отвернулся. Он знал, что они ошибаются.

* * *

По дороге из Уддеваллы Хедстрём чуть не заснул за рулем. На мгновение веки сами собой упали, и он выехал на встречную полосу.

— Что ты делаешь? — воскликнула Паула и, схватившись за руль, вернула машину обратно в правый ряд.

Патрик вздрогнул и перевел дух.

— Тьфу, что за чертовщина! Сам не понимаю, что произошло. Просто я очень устал.

Паула бросила на него озабоченный взгляд.

— Сейчас поедем к тебе, и я тебя там высажу. А завтра ты посидишь дома. Вид у тебя нездоровый.

— Не получится, у меня масса дел.

Усиленно моргая, он пытался сосредоточиться на дороге.

— Послушай меня, — решительно сказала Паула. — Сверни возле заправки, и поменяемся местами. Я отвезу тебя домой, а потом заеду в участок и привезу тебе все материалы, которые нужны. И отправлю кассету на экспертизу. Только пообещай мне немного сбавить обороты. Ты слишком много работал в последнее время, и дома у тебя сейчас непростой период. Я помню, как тяжело было Юханне, когда она ждала Лео, ты наверняка сейчас вкалываешь за двоих.

Патрик кивнул и нехотя подчинился. Остановившись у заправки в Хогсторпе, он вышел из машины. У него просто не было сил возражать. На самом деле он не мог позволить себе выходной — не мог отключиться даже на пару часиков, однако организм протестовал против такого рабочего ритма. Если дать себе немного отдыха, в спокойной обстановке просмотреть материалы, то, может быть, к нему вернутся силы, которые позволят сдвинуть расследование с мертвой точки.

Прислонившись головой к стеклу над пассажирским сиденьем, Патрик заснул еще до того, как Паула выехала на трассу. Когда он открыл глаза, машина стояла перед его домом. Он растерянно выбрался из нее.

— Пойди приляг. Я скоро вернусь. Оставь дверь открытой, я зайду и положу бумаги в прихожей, — сказала Паула.

— Хорошо, спасибо, — проговорил Патрик, не в состоянии сказать ничего больше.

Он отпер дверь и вошел.

— Эрика!

Ответа не последовало. Патрик звонил ей утром, но так и не дозвонился. Наверное, она поехала к Анне и застряла у нее. На всякий случай он написал жене записку и оставил на столике в прихожей, чтобы она не испугалась, войдя в дом и услышав посторонние звуки. Затем поднялся на негнущихся ногах по лестнице и рухнул на кровать. Он заснул, едва голова коснулась подушки, но сон был поверхностным и беспокойным.

* * *

В жизни наметились какие-то изменения. Не то чтобы Луизе нравилось ее существование в последние годы, но все в нем, по крайней мере, было знакомо и понятно. Холод, безразличие, обмен острыми, хорошо отточенными в словесных боях репликами.

Теперь же она ощущала, что земля уходит из-под ног. Во время их последней ссоры в глазах Эрика промелькнула какая-то странная решимость. Его отвращение не было для нее новостью и обычно не задевало ее. Но на этот раз все было как-то по-другому, и это напугало ее больше, чем она могла предположить. Потому что где-то в глубине души она все же надеялась, что они так и будут танцевать свой унылый танец до гробовой доски.

Эрик странно отреагировал, когда она упомянула Сесилию. Обычно он не обращал внимания, когда она начинала говорить о его любовницах. Просто делал вид, что не слышал. Почему же он так рассердился сегодня утром? Может быть, это признак того, что Сесилия что-то для него значит?

Луиза допила содержимое своего бокала. Мысли уже начали путаться. Все постепенно тонуло в приятном тепле, распространяющемся по телу. Она налила себе еще вина, посмотрела в окно на лед, охватывающий острова, а рука сама собой подносила бокал к губам.

Она должна узнать, что происходит. Действительно ли ее жизнь дала трещину, или ей показалось. Одно она знала точно — если танцу суждено закончиться, то не изящным поклоном. Она будет топать и махать руками до конца, пока не разрушит все. Если она не хочет Эрика, это еще не значит, что она отпустит его просто так.

* * *

Когда Эрика приехала к Анне забрать Майю, та настойчиво сопротивлялась. С двоюродными сестричками и братиком было слишком интересно, чтобы ей захотелось домой. Однако после долгих переговоров Эрике все же удалось надеть на нее комбинезон и усадить в машину. Ее немного удивило, что Патрик больше не пытался с ней связаться — с другой стороны, она ему тоже не звонила. Собственно, Эрика еще до конца не придумала, как объяснит свою сегодняшнюю поездку. Но что-то ей придется сказать, ведь она должна немедленно передать Патрику рисунки. Что-то подсказывало Эрике, что это важно, что полиция должна их увидеть. И в первую очередь — потребовать объяснений у Кристиана. Более всего ей хотелось бы поговорить с ним самой, но она понимала, что поездки в Гётеборг уже вполне достаточно. Не может же она продолжать собственное расследование за спиной у Патрика.

Свернув к своему дому, Эрика увидела в зеркале заднего вида полицейскую машину. Наверняка Патрик, но почему он не пересел в свою собственную? Вынимая Майю из автокресла, она посмотрела в сторону машины, которая въехала во двор и припарковалась рядом с ней. Эрика с удивлением обнаружила, что за рулем не Патрик, а Паула.

— Привет, а где Патрик? — спросила Эрика, подойдя к ней утиной походкой.

— Он дома, — ответила Паула, вылезая из машины. — Он был такой уставший, что я приказала ему немедленно поехать домой и лечь отдохнуть. Тем самым я превысила свои полномочия, однако он меня послушался, слава богу.

Она рассмеялась, но даже смех не прогнал тревоги, притаившейся в ее глазах.

— Что-нибудь произошло? — спросила Эрика, чувствуя, что холодеет от страха. Никогда еще не случалось, чтобы Патрик так неожиданно ушел с работы раньше времени.

— Нет-нет. Просто он слишком много работал в последнее время, как мне показалось. Мне удалось убедить его, что он совершенно бесполезен, пока не отдохнет.

— И он пошел на это? Вот так запросто?

— Ну, не совсем, мы нашли компромисс. Он согласился отдохнуть, если я привезу ему все материалы следствия. Я собиралась поставить все это в прихожей, но теперь могу отдать тебе. — Она протянула Эрике большой бумажный пакет.

— Ну, это на него больше похоже, — проговорила та, почувствовав себя гораздо спокойнее. Если Патрик не может расстаться с работой, стало быть, с ним все в порядке.

Поблагодарив Паулу, она втащила пакет в дом. Майя вприпрыжку последовала за ней. Эрика с улыбкой прочла записку, которую муж оставил ей на столике в прихожей. Да уж, она перепугалась бы до смерти, если бы не знала, что Патрик дома — и вдруг кто-то зашевелился бы на втором этаже.

Майя завизжала, когда ей не удалось стянуть с себя ботинки, и Эрика поспешила успокоить ее:

— Тс-с! Папа спит наверху. Давай не будем его будить.

Майя широко раскрыла глаза и тоже приложила палец к губам.

— Тсс-с! — повторила она, глядя в сторону лестницы. Эрика помогла ей снять ботинки и комбинезон, а затем Майя кинулась к своим игрушкам, разбросанным по всей гостиной.

Эрика сняла с себя куртку и потрясла подолом свитера, проветривая тело. Теперь ей все время было жарко. Она панически боялась, что будет пахнуть потом, поэтому переодевалась по нескольку раз в день, так обильно обрабатывая себя дезодорантом, что «Нивея» во время ее беременности наверняка зарегистрировала резкий рост продаж.

Эрика покосилась на лестницу, потом на бумажный пакет, оставленный Паулой. Снова на лестницу, снова на пакет. Она вела внутреннюю борьбу, однако заранее знала, что обречена на поражение. Устоять перед таким соблазном было выше ее сил.

Час спустя Эрика просмотрела все документы в пакете — и ни на шаг не приблизилась к разгадке. А вот вопросов стало еще больше. Среди материалов следствия лежали листы с вопросами, которые выписал сам Патрик: «Что связывает этих четверых? Почему Магнус погиб первым? Чем он был так взбудоражен в то утро? Почему позвонил и сказал, что задержится? Почему Кристиану письма стали приходить гораздо раньше, чем остальным? Получал ли Магнус письма? Если нет — то почему?»

Несколько страниц были исписаны вопросами, и Эрику раздражало то, что ни на один из них она не знает ответа. Наоборот, она могла бы теперь добавить еще несколько вопросов: «Почему Кристиан не оставил никому свой новый адрес, когда переезжал? Кто посылал ему рисунки? Кто эта маленькая фигура на рисунках? И самое главное: почему Кристиан так упорно молчит о своем прошлом?»

Убедившись, что Майя по-прежнему поглощена своими игрушками, Эрика вернулась к содержимому пакета. Единственное, что в нем оставалось, — это ненадписанная кассета. Поднявшись с дивана, Эрика сходила за своим диктофоном. К счастью, кассета подошла. Бросив беспокойный взгляд в сторону второго этажа, женщина нажала на кнопку «play» и, сделав звук как можно тише, приложила диктофон к уху.

Запись была на двадцать минут, и Эрика прослушала ее с предельным вниманием. Все, что говорилось, было ей более-менее известно, но один момент заставил ее оцепенеть. Затем она нажала на перемотку и еще раз прослушала это место.

Дослушав до конца, Эрика осторожно вынула кассету, положила ее в коробку и отправила обратно в пакет вместе со всеми остальными документами. Много лет проводила она интервью для своих книг и научилась различать профессиональным ухом оттенки и детали в разговорах. То, что она только что услышала, было очень важно — вне всяких сомнений.

Этим делом она займется завтра утром. Она услышала, как Патрик ходит на втором этаже, и с быстротой, которой сама от себя не ожидала, поставила пакет обратно в прихожую, вернулась на диван и сделала вид, что глубоко увлечена играми Майи.

* * *

На дом опустилась тьма. Он не стал зажигать света — в этом не было никакого смысла. На краю света освещение уже ни к чему.

Кристиан сидел на полу, полуголый, уставившись на стену. Он закрасил Ее слова. Нашел в подвале баночку краски и кисть и трижды провел черной краской поверх красной, зачеркнув Ее приговор. Однако текст виделся ему так же четко, как и прежде.

Краска забрызгала ему руки и тело. Черная, как смола. Он посмотрел на свою правую руку. Она была перепачкана, и он вытер ее об себя, но чернота только еще больше распространилась.

Она ждала его. Он все время об этом знал, оттягивая момент встречи, пытаясь обмануть самого себя, — и чуть не увлек с собой в пропасть детей. Мысль была предельно ясна. «Ты их не заслуживаешь».

Он увидел женщину, которую любил, с ребенком на руках — как бы ему хотелось полюбить Санну! Он никогда не желал ей зла, но обманул и предал ее. Не с другими женщинами, как Эрик, а самым ужасным способом. Он знал, что Санна любит его, и всегда давал ей ровно столько, чтобы она могла жить надеждой на его любовь. Хотя эта любовь была невозможна. Он утратил способность любить. Она исчезла с тем голубым платьем.

Сыновья — это нечто другое. Они — его плоть и его кровь, и поэтому он должен позволить ей забрать его с собой. Это единственный способ спасти их — он должен был сообразить это раньше, до того, как дело зашло слишком далеко. Не убеждать себя, что это всего лишь дурной сон и что он в безопасности. Что они в безопасности…

Его возвращение, попытка начать все сначала были ошибкой. Однако таким необоримым соблазном показалась ему возможность вернуться сюда, подойти совсем близко. Он не осознавал этого, но соблазн манил с того самого момента, как такая возможность появилась. И он поверил, что у него есть шанс — шанс снова обрести семью. Лишь бы он держал их на расстоянии и выбрал спутницу, которая не затрагивала бы его душу. Его расчеты не оправдались.

Слова на стене несли в себе истину. Он любил сыновей, однако не заслуживал их. Он не заслуживал и того ребенка, не заслуживал той, чьи губы пахли клубникой. И они дорого заплатили за это. На этот раз расплачиваться будет он один.

Кристиан медленно поднялся и оглядел комнату. В уголке валялся облезлый мишка. Нильсу подарили эту игрушку, когда он родился, — он так любил мишку, что на том почти не осталось шерсти. Человечки Мелькера лежали в коробочке. Он бережно хранил их и нападал на брата с кулаками, едва тот прикасался к его сокровищу. Кристиан почувствовал, что колеблется, что его одолевают сомнения, — и понял, что должен уйти из дома. Он должен встретиться с Ней, пока не потерял остатки мужества.

Кристиан пошел в спальню, чтобы одеться, все равно во что. Спустился по лестнице, взял куртку с крючка и в последний раз огляделся. В доме было темно и тихо. Он вышел, не заперев двери.

Идти было недалеко, и всю дорогу Кристиан смотрел себе под ноги. Не хотел никого видеть, ни с кем разговаривать. Он должен сосредоточиться на том, что его ждет, на том, что ему предстоит сделать. Ладони опять зачесались, но ему удалось игнорировать зуд. Казалось, мозг пересек все пути передачи информации, поступающей от тела. Оно ему больше не нужно. Единственное, что имело значение, — это то, что хранилось в голове: воспоминания и образы. В настоящем он больше не проживал, видел лишь прошлое, которое проносилось у него перед глазами, как фильм, под скрип снега под ногами.

Ветер подул сильнее, когда Кристиан ступил на мост, ведущий на Бадхольмен. Он понимал, что мерзнет, поскольку его трясло, однако не ощущал холода. На острове было пусто. Темно и тихо, ни души. Здесь все долги будут оплачены. Другого места нет. Он видел Ее в воде с высоты — видел, как Она тянулась к нему. Теперь он сам пришел к Ней.

Когда Кристиан прошел деревянное здание, служившее входом в купальню, картины в голове понеслись быстрее. От них словно нож вонзался в тело, такой острой и резкой была боль. Но заставил себя игнорировать ее, смотреть вперед.

Вот он поставил ногу на первую ступеньку вышки для прыжков, и дерево заскрипело под его башмаками. Дышать стало легче — отсюда не было возврата. Поднимаясь по скользким от свежевыпавшего снега ступенькам, он все время смотрел вверх, в черноту неба. Ни одной звезды. Он не заслуживает звезд. Дойдя до середины пути, Кристиан почувствовал, что она идет следом. Оборачиваться он не стал, но слышал за собой Ее шаги, повторяющие ритм его собственных. Она здесь.

Поднявшись на верхнюю платформу, он засунул руку в карман и достал веревку, которую взял с собой из дома. Эта веревка выдержит тяжесть и оплатит долг. Она ждала на лестнице, пока он возился, затягивая узлы, привязывая веревку к перилам. На мгновение он снова засомневался. Вышка старая и покосившаяся, дерево изъедено дождями и ветрами. Выдержит ли оно? Но Ее присутствие успокоило его. Она не допустит сбоя. Она и так слишком долго ждала, столько лет взращивая свою ненависть.

Закончив приготовления, он встал, повернувшись спиной к лестнице, не сводя глаз с силуэтов Фьельбаки. И только почувствовав, что Она стоит прямо у него за спиной, он обернулся.

В Ее глазах он не увидел радости. Лишь осознание того, что он наконец-то готов ответить за свои преступления. Лицо Ее показалось ему таким же красивым, каким он его помнил. Волосы были мокрые, и он удивился про себя, что они не замерзают на холоде. Все в Ней было не так, непредсказуемо. Но Русалка и не может быть предсказуемой.

Последнее, что он увидел, прежде чем шагнуть вниз, к воде, было голубое платье, трепещущее на летнем ветру.

* * *

— Как ты себя чувствуешь? — спросила Эрика у Патрика, когда он, заспанный и всклокоченный, спустился по лестнице.

— Ничего. Просто немного устал, — ответил он, однако лицо его было бледным.

— Точно все в порядке? У тебя нездоровый вид.

— Спасибо на добром слове. Паула сказала то же самое. Не могли бы вы, девочки, перестать напоминать мне о том, как неважно я выгляжу? А то вы подрываете во мне веру в себя.

Патрик попытался улыбнуться, но видно было, что он еще не до конца проснулся. Наклонившись, поймал в объятия Майю, которая на всех парах подбежала к нему.

— Привет, моя дорогая. Ну, хоть ты скажешь мне, что папа отлично выглядит? Что он красивее всех на свете?

Он ткнул ее в живот, так что Майя захихикала.

— Угу! — сказала она и кивнула с самым многозначительным видом.

— Слава богу, хоть один человек наделен истинным вкусом!

Он обернулся к Эрике и поцеловал ее в губы. Майя вцепилась в него, выпячивая губки, желая показать, что тоже хочет поучаствовать в раздаче поцелуев.

— Посиди, пообнимайся с ней, а я пойду приготовлю чай с бутербродами, — сказала Эрика и вышла на кухню. — Кстати, Паула передала тебе пакет с какими-то материалами, — добавила она самым нейтральным тоном. — Он стоит в прихожей.

— Спасибо! — крикнул ей в ответ Патрик, а затем она услышала, как он поднялся и пошел за ней.

— Ты собираешься работать сегодня вечером? — спросила она, поглядывая на него, пока заваривала чай.

— Нет, сегодня я хочу расслабиться и посидеть с моей любимой женушкой, лечь спать пораньше, а завтра провести утро дома, чтобы в спокойной обстановке просмотреть все материалы. На работе обычно не бывает ни минуты покоя.

Он вздохнул и, встав позади Эрики, обнял ее за талию.

— Уже не могу тебя обхватить, — проговорил он, утыкаясь носом в ее затылок.

— Мне кажется, что я скоро лопну.

— Ты волнуешься?

— Сказать, что я не волнуюсь, значило бы покривить душой.

— Я буду рядом, — проговорил он, крепче обнимая ее.

— Знаю. И Анна говорит то же самое. Думаю, в этот раз все будет полегче — когда знаешь, чего ожидать. Однако же их двое.

— Двойное счастье, — улыбнулся Патрик.

— Но и забот тоже вдвое больше, — ответила Эрика и обернулась, чтобы обнять мужа, хотя осуществить это было теперь непросто.

Она закрыла глаза и прижалась щекой к щеке Патрика, размышляя над тем, когда лучше рассказать ему о своей поездке в Гётеборг. Наконец пришла к выводу, что лучше сделать это прямо сейчас. Но Патрик выглядел таким усталым: к тому же он собирался остаться завтра утром дома. Эрика вполне может подождать до завтра. Возможно, она к тому же успеет осуществить одну задумку, которая не давала ей покоя с тех пор, как была прослушана аудиозапись. Ну что, пусть так и будет. Если ей удастся раздобыть что-то важное для следствия, возможно, Патрик не так рассердится на нее за то, что она сует свой нос в его дела.

~~~

На самом деле он не особенно страдал от того, что у него нет друзей. Ведь у него были книги. Но чем старше он становился, тем больше тосковал по тому, что было у всех остальных. Компания, принадлежность к группе, ощущение того, что ты один из многих. Он всегда был один. Единственным человеком, который искал его общества, была Алиса.

Иногда они гнались за ним от школьного автобуса — Эрик, Кеннет и Магнус. Они завывали и хохотали у него за спиной, нарочно бежали медленнее, чем могли, — просто чтобы заставить его бежать.

— Шевелись, шевелись, жирная корова!

А он убегал, презирая самого себя. В глубине души он надеялся на чудо — что в один прекрасный день они сами по себе прекратят дразнить его, поймут, что он что-то собой представляет. Но он понимал, что это лишь мечта. Никто его не замечал. Алиса не считалась. Она была больная. Так называли ее парни, особенно Эрик. При виде ее он длинно и протяжно произносил это слово: «Бо-о-ольна-а-а-я!»

Алиса часто стояла у дороги и поджидала его, когда он приезжал на школьном автобусе. Он ненавидел такие минуты. Издалека она выглядела вполне нормально, когда стояла на остановке, а ее длинные темные волосы были схвачены в хвостик на затылке. Ее сияющие голубые глаза высматривали его, когда старшеклассники из Танумсхеде вылезали из автобуса. Иногда он даже испытывал гордость, когда автобус подъезжал к остановке и он видел ее через окно, — эта темноволосая длинноногая красотка на самом деле его сестра.

Но потом всегда наступал момент, когда он вылезал из автобуса, и она замечала его. Она устремлялась к нему своей странной походкой, словно к рукам и ногам у нее были прикреплены веревки, за которые кто-то без всякой мысли подергивал. Она неразборчиво выкрикивала его имя, и все парни разражались злобным хохотом: «Бо-о-ольна-а-а-я!»

Алиса ничего не понимала, и, кажется, именно это больше всего смущало его. Она радостно улыбалась и иногда махала им рукой. Тут он сам кидался бежать, хотя его никто не гнал, только чтобы не слышать злорадный вопль Эрика, проносившийся над поселком. Но убежать от Алисы было невозможно. Решив, что это игра, она без всякого напряжения догоняла его и иногда с радостным смехом бросалась ему на шею, так что он чуть не падал.

В такие минуты он ненавидел ее с той же силой, как когда она отняла у него мать. Ему хотелось наотмашь ударить ее по лицу, чтобы она перестала позорить его. Он больше не будет ходить в школу, пока Алиса поджидает на остановке, выкрикивает его имя и кидается ему на шею.

Как дорого бы он отдал, чтобы его начали считать человеком — другие, не только Алиса.

~~~

Когда она проснулась, Патрик крепко спал. Часы показывали половину восьмого, и Майя тоже по-прежнему спала, хотя имела обыкновение просыпаться еще до семи. Эрика не находила себе места. Несколько раз за ночь она просыпалась, размышляла о том, что услышала на кассете, и не могла дождаться утра, чтобы взять быка за рога.

Тихонько поднявшись, Эрика спустилась в кухню и сварила себе кофе. После первой необходимой дозы кофеина она нетерпеливо взглянула на часы. Вполне возможно, что все уже встали. Когда в доме маленькие дети, день обычно начинается рано.

Она оставила Патрику записку, в которой несколько туманно объясняла, что уехала по одному делу. Пусть поломает голову. Она все ему расскажет, когда вернется.

Десять минут спустя Эрика въехала в Хамбургсунд. Она заранее позвонила в справочное, чтобы узнать адрес сестры Санны, и сразу же нашла нужный дом. Дом оказался большой, построенный из силикатного кирпича, и она задержала дыхание, въезжая во двор между двух каменных столбов, расположенных слишком близко друг от друга. Выезжать потом задним ходом будет рискованно, однако этой проблемой она займется позже.

В доме уже горел свет и кто-то ходил, так что Эрика с облегчением констатировала, что не напрасно понадеялась на авось. Они уже проснулись. Она позвонила в звонок у двери и вскоре услышала шаги по лестнице, и женщина — по всей видимости, сестра Санны — открыла ей дверь.

— Доброе утро, — сказала Эрика и представилась. — Я хотела спросить — Санна уже проснулась? Мне надо с ней переговорить.

Сестра Санны с любопытством оглядела ее, но спрашивать ни о чем не стала.

— Да-да, она и ее монстры уже проснулись. Заходите.

Эрика вошла в холл и повесила куртку на вешалку. Затем вслед за сестрой Санны поднялась по крутой лестнице в верхний холл, откуда они попали в большую комнату, которая оказалась комбинированной кухней, столовой и гостиной.

Санна и мальчики сидели за столом и завтракали. Тут же сидели мальчик и девочка постарше — видимо, их двоюродные брат и сестра.

— Прости, что отрываю тебя от завтрака, — проговорила Эрика и посмотрела на Санну. — Мне очень нужно поговорить с тобой об одном деле.

Поначалу Санна не сделала никакой попытки подняться. Она сидела, поднеся ложку ко рту, — казалось, мысли тяжело проворачиваются у нее в голове. Но затем положила ложку и поднялась.

— Вы можете пойти на веранду, там вам никто не будет мешать, — сказала Санне сестра, и та кивнула.

Эрика пошла следом за ней вниз по лестнице, через несколько комнат, на застекленную веранду, выходившую на газон и центр поселка Хамбургсунд.

— Как вы себя чувствуете? — спросила Эрика, когда они уселись.

— Ничего, — ответила Санна. Она была бледная и измученная, как человек, проведший ночь без сна. — Мальчики все спрашивают про папу, а я не знаю, что отвечать. Даже не знаю, стоит ли обсуждать с ними то, что произошло, или нет. Собиралась сегодня позвонить в детскую психологическую службу и попросить совета.

— Это хорошая мысль, — сказала Эрика. — Но дети сильные. Они справляются с невзгодами лучше, чем мы думаем.

— Надеюсь, — проговорила Санна, глядя в одну точку, затем повернулась к Эрике: — Так о чем ты хотела со мной поговорить?

Как не раз уже случалось раньше, Эрика не знала, с чего начать. У нее не было никакого задания, ничто не давало ей права задавать вопросы. Ею двигали только ее любопытство и желание помочь. На мгновение она задумалась. Потом достала из сумочки пачку рисунков.

* * *

Он всегда вставал с петухами. Этим обстоятельством он очень гордился и не упускал случая упомянуть о нем в различных ситуациях.

— Я не собираюсь валяться и готовиться к тому времени, когда мне понадобится сиделка, — говорил он и с удовольствием добавлял, что всегда встает в шесть. Его невестка иногда подтрунивала над ним, поскольку он ложился спать в девять.

— А это не подготовка к сиделке? — спрашивала она с улыбкой. Но он с достоинством игнорировал эти комментарии. Ведь он полностью использует весь световой день.

Основательно позавтракав кашей, он уселся в свое любимое кресло и внимательнейшим образом проштудировал газету, пока за окнами медленно рассветало. Когда он закончил, стало уже настолько светло, что он мог осуществить свою утреннюю проверку. С годами это уже вошло в привычку.

Он снял с крючка бинокль и уселся у окна. Дом был расположен на возвышении над рыбацкими домиками, спиной к церкви, так что отсюда открывался отличный вид на порт Фьельбаки. Он поднес бинокль к глазам и начал осмотр слева направо. Поначалу сосед. Да-да, там тоже уже встали. Мало кто живет теперь у порта круглый год, но ему повезло — рядом с ним проживал один из круглогодичных обитателей. В качестве дополнительного бонуса его жена имела обыкновение разгуливать по утрам по дому в одном белье. Ей было около пятидесяти, но у нее отличная фигура, отметил он и перевел бинокль дальше.

Пустые дома. Сплошь пустые дома. Одни совершенно темные, на других установлено наружное освещение — то здесь, то там светятся лампочки. Он горько вздохнул. Грустно, что все пошло таким путем. Он хорошо помнил те времена, когда все эти дома были обитаемы и в них в любое время года кипела жизнь. Теперь все скупили дачники, которые приезжают сюда только на лето, а затем уезжают к себе в большие города с красивым загаром, который до поздней осени комментируют на ужинах и вечеринках: «Да-да, у нас ведь домик во Фьельбаке, где мы отдыхаем все лето. Ах, если бы можно было жить там круглый год! Какой покой, какое чудное местечко! Вот где по-настоящему отдыхаешь от суеты». Само собой, они говорят все это просто так. Ни дня не смогли бы они прожить здесь зимой, когда все закрыто и везде тишина и когда невозможно лежать на скалах, поджариваясь на солнце.

Бинокль добрался до площади Ингрид Бергман. Там было совершенно пусто. Он слышал, что парни, создавшие собственный сайт Фьельбаки, установили там камеру, так что можно в любой момент зайти туда со своего компьютера и посмотреть, что происходит в поселке. «Вот уж точно кому-то делать нечего, — подумал он. — На что там смотреть?»

Он отвернул бинокль в сторону, оглядел через окуляры предпортовую улицу Сёдра Хамнгатан, затем скобяную лавку и направил его на парк. Там он задержался на мгновение возле спасательной лодки, как обычно делал, чтобы полюбоваться ею. До чего хороша! Всю жизнь он обожал корабли, а «Мин-Луиза», стоявшая у причала, всегда покоряла его своей красотой. Теперь он проследовал взглядом вдоль дорожки, ведущей на Бадхольмен. Воспоминания молодости всегда накатывали на него, когда он видел эти деревянные здания, обнесенные заборчиком, за которым переодевались купающиеся. Дамы отдельно, господа отдельно. Когда он был мальчишкой, всегда старался подсмотреть, что там происходит в женской раздевалке. Правда, без особого успеха.

Теперь он видел скалы и трамплин, который дети использовали летом в хвост и в гриву. Затем вышка для прыжков, уже сильно потрепанная. Он надеялся, что ее подремонтируют и что никому не придет в голову ее сносить. Все же она — часть Фьельбаки.

Пройдя вышку, он перевел бинокль на море и остров Валён вдалеке. Но вдруг вздрогнул и чуть вернулся назад. Что за чертовщина? Он покрутил настройку, чтобы улучшить резкость, и прищурился. Если глаза его не обманывают, с вышки что-то свисает. Что-то темное раскачивается на ветру. Он снова прищурился. Может, подростки пошутили и свесили на веревке тряпичную куклу или тюк? Рассмотреть предмет получше не удавалось.

Любопытство оказалось сильнее его. Он надел куртку, сунул ноги в ботинки, на которых были укреплены шипы против скольжения, и вышел на улицу. Посыпать лестницу песком он забыл, так что пришлось крепко держаться за перила, чтобы не упасть. На улице дело пошло веселей, и он заспешил в сторону Бадхольмена.

Поселок еще дремал, когда он миновал площадь Ингрид Бергман. Подумал было, что не стоит идти туда одному и не остановить ли машину, если она проедет мимо, но потом отказался от этой идеи. Лучше не устраивать спектакля — вдруг выяснится, что все это ерунда?

Приблизившись к месту, он пошел еще быстрее. Вообще-то он совершал длительные прогулки не меньше трех раз в неделю, так что находился в неплохой физической форме. Однако добравшись до первых деревянных построек на Бадхольмене, он запыхался и вынужден был остановиться, чтобы перевести дух. Во всяком случае, он убеждал себя, что остановился именно поэтому. Но правда заключалась в том, что с того момента, как он увидел на вышке темный силуэт, его не покидало неприятное чувство. Еще поколебавшись, он сделал глубокий вдох и вошел в двери купальни. Он не мог заставить себя поднять глаза на вышку. Вместо этого он внимательно смотрел под ноги, чтобы не упасть, идя по скалистым выступам. Когда до вышки оставалось лишь несколько метров, он поднял голову и устремил взгляд вверх.

* * *

Полусонный Патрик резко сел в постели. Что-то гудело. Оглядевшись, он поначалу не мог сориентироваться и понять, где же источник звука, но наконец проснулся и схватил мобильный телефон. Звук он отключил, но виброзвонок остался, и теперь телефон гневно подпрыгивал на тумбочке, а дисплей светился в полумраке.

— Алло?

В одно мгновение Патрик окончательно проснулся и принялся одеваться, задавая вопросы в трубку. Несколько минут спустя он был уже полностью одет и стоял в дверях, когда обнаружил записку от Эрики и сообразил, что ее не было рядом с ним в постели, когда он проснулся. Выругавшись, Патрик снова понесся вверх по лестнице. Майя уже проснулась, вылезла из кроватки и теперь мирно играла на полу. Что же делать, черт подери? Ведь не может же он оставить ее дома одну… Патрик раздраженно набрал номер Эрики, но никто не снимал трубку, и в конце концов включился автоответчик. Где она может быть ранним утром?

Хедстрём прервал звонки и набрал номер Анны и Дана. Анна сняла трубку, он облегченно перевел дух и поспешно изложил суть дела. Затем стоял в холле, от нетерпения топчась на месте те десять минут, которые понадобились Анне, чтобы прыгнуть в машину и доехать до них.

— Просто ужас, как у вас тут жизнь кипит! Вчера Эрике приспичило поехать в Гётеборг, а сегодня ты звонишь таким голосом, словно где-то пожар, — смеясь, проговорила Анна, проходя мимо Патрика в дом.

На ходу поблагодарив ее, Хедстрём выбежал к машине. И только когда он уселся за руль, до него дошел смысл слов Анны. Поехать в Гётеборг? Вчера? Он ничего не понимал. Но это подождет. Сейчас у него появились дела поважнее.

Когда Патрик прибыл на Бадхольмен, все уже были на месте. Припарковав машину возле спасательной лодки, он почти бегом отправился на остров. Турбьерн Рюд и его криминалисты уже приехали.

— Когда поступил сигнал? — спросил Патрик Йосту, который вышел ему навстречу. Турбьерн и его команда ехали из Уддеваллы и не могли прибыть на место раньше его, как и Йоста с Мартином, которые приехали из Танумсхеде. Почему его не известили раньше?

— Анника не раз пыталась тебе дозвониться. И вчера вечером тоже. Но ты не снимал трубку.

Патрик вытащил из кармана мобильный телефон, намереваясь показать, что это неправда. Но, взглянув на дисплей, увидел шесть пропущенных звонков: три — вчера вечером, три — сегодня утром.

— Ты не знаешь, зачем она звонила мне вчера? — спросил Патрик, проклиная себя за то, что решил отключить сигнал мобильника и дать себе отдых. Само собой, что-то должно было произойти именно в тот день, когда он впервые за много лет разрешил себе немного отключиться и не думать о работе.

— Не знаю. А вот сегодня утром тебя искали в связи вот с этим, — Йоста указал рукой на вышку для прыжков в воду, и Патрик вздрогнул. В фигуре мужчины, свисавшей на веревке с верхней платформы, было нечто невыносимо трагическое.

— Проклятье! — от души воскликнул он. В голове завертелись мысли о Санне и детях, об Эрике. — Кто его обнаружил?

Патрик попытался войти в свою профессиональную роль, сосредоточиться на работе, которую предстоит сделать, и вытеснить из сознания все мысли о дальнейших последствиях случившегося. Сейчас Кристиан не должен быть для него человеком, у которого были жена и дети, друзья и собственная жизнь. Все это — всего лишь загадка, которую надо разгадать. Единственное, что Патрик мог позволить себе констатировать, — что-то произошло, и разобраться в этом — его работа.

— Старичок вон из того белого дома, Свен-Улоф Рённ, — ответил Йоста, указывая на один из домов на скале позади ряда рыбацких хижин. — У него, судя по всему, привычка каждое утро озирать окрестности в бинокль. И он заметил, что с вышки что-то свисает. Поначалу он подумал, что это шутка, типа — подростки озорничают, но потом пришел сюда и увидел, что тут дело серьезное.

— С ним все в порядке?

— Немного потрясен, но он, похоже, не из слабаков.

— Не отпускай его, пока я не переговорю с ним, — сказал Патрик и подошел к Турбьерну, который руководил огораживанием местности вокруг вышки.

— Вы нам, мягко говоря, все время работку подкидываете, — сказал Турбьерн.

— Можешь мне поверить, мы сами предпочли бы немного передохнуть, — вздохнул Патрик и собрался с силами, прежде чем поднять голову и снова посмотреть на Кристиана. Глаза его были широко открыты, голова откинулась в сторону, когда сломались шейные позвонки. Казалось, он смотрит на море.

Патрика передернуло.

— Как долго он еще будет висеть?

— Недолго. Мы сфотографируем место происшествия и снимем его.

— А транспорт?

— Едет, — коротко ответил Турбьерн. Похоже, ему не терпелось поскорее взяться за работу.

— Ну, делайте свое дело, — сказал Патрик и отошел от Турбьерна, который тут же начал отдавать указания своим людям.

Патрик подошел к Йосте и пожилому мужчине, стоявшему рядом с ним. Тот слегка дрожал на ветру.

— Патрик Хедстрём, полиция Танума, — представился Патрик, протягивая ему руку.

— Свен-Улоф Рённ, — отрапортовал старичок, почти что став по стойке «смирно».

— Как вы себя чувствуете? — спросил Патрик, разглядывая лицо старичка, ища признаки шока. Свен-Улоф был немного бледен, но в целом выглядел вполне собранным.

— Да, история невеселая, — медленно произнес он. — Ну да ничего, приду домой, пропущу стопочку — и снова буду в норме.

— Может быть, вам стоит побеседовать с врачом? — проговорил Патрик, и у его собеседника на лице появилось выражение ужаса. Похоже, он относился к той категории стариков, которые предпочтут сами ампутировать себе руку в полевых условиях, нежели обратиться к врачу.

— Нет, нет! — замахал он руками. — Этого точно не нужно.

— Хорошо, — кивнул Патрик. — Я знаю, что вы уже беседовали с моим коллегой, — он кивнул на Йосту, — но, если возможно, я хотел бы услышать лично от вас, как получилось, что вы обнаружили… этого человека на вышке.

— Понимаете ли, я всегда встаю с петухами, — начал Свен-Улоф Рённ и продолжил в деталях свой рассказ, который Йоста уже вкратце пересказал Патрику.

Задав несколько уточняющих вопросов, Патрик решил отпустить Рённа домой, чтобы тот мог согреться.

— Что скажешь, Йоста? Что все это значит? — спросил он задумчиво.

— Первое, что мы должны выяснить, — сам ли он это сделал. Или это все тот же… — Он не договорил, но Патрик и так понял, что он имеет в виду.

— Вы обнаружили признаки борьбы или сопротивления? — крикнул Патрик Турбьерну, который как раз поднимался на вышку.

— Пока нет, но мы еще мало что успели, — ответил он. — Начнем с фотографирования, а потом посмотрим. Если что — сразу же тебе сообщим.

— Отлично, спасибо, — ответил Патрик. Он понял, что его пребывание на месте происшествия не принесет сейчас особой пользы. Кроме того, у него есть миссия, которую необходимо выполнить.

К ним подошел Мартин Мулин, бледный как полотно — он всегда становился таким, находясь неподалеку от трупа.

— Мелльберг и Паула тоже едут.

— Замечательно, — ответил Патрик без всякого энтузиазма, но и Йоста, и Мартин прекрасно поняли, что его мрачный тон касается не Паулы.

— Какое ты нам дашь задание? — спросил Мартин.

Патрик тяжело вздохнул, пытаясь составить в голове примерный план. Велик был соблазн перепоручить кому-нибудь то задание, которое вызывало у него содрогание. Однако чувство долга взяло верх — он сделал еще один глубокий вздох и произнес:

— Мартин, дождись Мелльберга и Паулу. Шефа можно не считать, он будет только болтаться под ногами у криминалистов. А вот Паулу возьми с собой, и начинайте стучаться во все дома, расположенные у дороги на Бадхольмен. Большинство домов пустует, так что задача не слишком сложная. Йоста, ты готов поехать со мной к Санне?

Йоста помрачнел.

— Разумеется. Когда поедем?

— Прямо сейчас, — ответил Патрик. Ему хотелось поскорее оставить это позади. На мгновение у него возникла мысль позвонить Аннике и спросить, почему она разыскивала его вчера вечером. Однако он решил отложить этот разговор на потом. Сейчас у него нет на это времени.

Покидая остров, оба изо всех сил старались не смотреть на унылую фигуру, все еще покачивавшуюся на ветру.

* * *

— Ничего не понимаю. Кто мог посылать это Кристиану?

Санна изумленно разглядывала рисунки, разложенные перед ней на столе. Протянув руку, она взяла один из них, и Эрика похвалила себя за то, что положила каждый в отдельную прозрачную папочку, так что их можно было брать в руки, не боясь уничтожить возможные отпечатки пальцев.

— Не знаю. Я надеялась, что у тебя найдется хоть какое-нибудь объяснение.

Санна покачала головой:

— Понятия не имею, что это может быть. Где ты их взяла?

Эрика рассказала о своем визите в Гётеборг и о Яноше Коваче, который так долго хранил загадочные конверты.

— Почему тебя интересует прошлая жизнь Кристиана? — спросила Санна.

Эрика задумалась. Как ей объяснить Санне свои поступки? Она сама не понимала, что ее так заинтриговало.

— С тех пор, как ты рассказала мне про письма с угрозами, я стала волноваться за него. А поскольку я журналистка и вообще человек любопытный, то не могла пустить все это на самотек. Кристиан ничего не рассказывает, вот мне и пришлось самой начать докапываться до сути.

— Ты показывала это Кристиану? — спросила Санна, беря в руки еще один рисунок и внимательно его рассматривая.

— Нет, хотела сначала спросить тебя, — проговорила Эрика и помолчала. — Что тебе известно о прошлом Кристиана? О его семье, о его детстве?

Санна горько улыбнулась.

— Почти ничего. Ты себе даже не представляешь — я в жизни не встречала человека, который бы так скупо рассказывал о себе. Все, что мне так хотелось узнать о его родителях, как они жили, чем он увлекался, когда был маленький, с кем дружил… все то, о чем спрашивают, когда хотят узнать человека поближе, — обо всем этом Кристиан молчал как рыба. Сказал только, что его родители умерли, что братьев и сестер у него не было, а детство было такое же, как у всех, — и не о чем тут говорить. — Санна сглотнула.

— Тебе это не показалось странным? — спросила Эрика, и в ее голосе невольно прозвучали нотки сочувствия. Она видела, что Санна борется со слезами.

— Я люблю его. А его раздражало, когда я приставала к нему с расспросами, — и я перестала спрашивать. Я хотела только одного… Хотела, чтобы он остался со мной.

Эти слова она произнесла почти шепотом, опустив глаза.

Эрике очень хотелось сесть рядом и обнять ее. Санна казалась такой юной и беззащитной. Трудно, наверное, жить с другим человеком, постоянно ощущая свою ничтожность. Ибо Эрика прекрасно поняла, что Санна имела в виду: она любит Кристиана, а он никогда ее не любил.

— Значит, ты не знаешь, кто эта маленькая фигурка рядом с Кристианом? — мягко спросила Эрика.

— Понятия не имею. Но ведь это нарисовано ребенком. Может быть, у него где-то есть дети, о которых я не знаю?

Санна пыталась рассмеяться, но смех застрял у нее в горле.

— Не делай поспешных выводов, — проговорила Эрика, встревоженная тем, что еще больше усугубила и без того непростую ситуацию Санны — та, казалось, была на грани срыва.

— Понятное дело, я тоже ломала себе голову. С тех пор, как начали приходить эти письма, я тысячу раз спрашивала его, от кого они, а он отвечал, что не знает. Но я не знаю, можно ли ему верить. — Она закусила губу.

— А он ничего не говорил о своих бывших подружках? О какой-нибудь женщине, которая присутствовала в его жизни?

Эрика понимала, что проявляет излишнюю настойчивость, но, может быть, за годы их совместной жизни Кристиан рассказал хоть что-то, что погребено в тайниках сознания Санны.

Санна покачала головой и горько рассмеялась:

— Поверь мне, я бы не забыла, если бы он упомянул о других женщинах. Я даже, грешным делом, думала…

Она осеклась и, кажется, сожалела, что начала это говорить.

— Что ты думала? — спросила Эрика, но Санна уже замкнулась.

— Да так, ничего. Всякие глупости приходили в голову. Наверное, я слишком ревнива.

«Ничего удивительного, — подумала Эрика. — Прожить так много лет бок о бок с чужим человеком. Любить и не получать любви взамен. Чего удивляться, что становишься ревнивой и подозрительной?»

Однако вслух она ничего не сказала. Вместо этого решила сменить тему и направить разговор на то, что занимало ее мысли со вчерашнего дня.

— Ты беседовала вчера с коллегой Патрика, Паулой Моралес?

Санна кивнула.

— Очень милая женщина. И Йоста мне тоже понравился. Он помог отмыть детей. Попроси Патрика передать ему от меня слова благодарности. Боюсь, вчера я забыла это сделать.

— Обязательно, — сказала Эрика и продолжала после небольшой паузы: — В вашем разговоре проскользнула одна вещь, на которую Паула не отреагировала.

— Откуда ты знаешь? — удивилась Санна.

— Паула записала ваш разговор на диктофон, а вчера вечером Патрик сидел дома и слушал его, так что я тоже невольно услышала…

— А, понятно, — проговорила Санна, поверив в эту вынужденную ложь. — Так о чем ты?..

— Так вот, ты сказала Пауле, что Кристиану нелегко пришлось в жизни. И у меня создалось впечатление, что ты имеешь в виду нечто конкретное.

Лицо Санны замерло. Она отвела глаза в сторону, избегая встречаться взглядом с Эрикой, и стала перебирать бахрому на скатерти.

— Даже не знаю, что…

— Санна! — умоляюще проговорила Эрика. — Сейчас не та ситуация, чтобы что-то скрывать, пытаясь кого-то защитить. Я имею в виду — защитить Кристиана. Вся ваша семья в опасности, но мы можем сделать так, чтобы с вами не случилось того, что случилось с Магнусом. Не знаю, что ты скрываешь и почему. Возможно, ты считаешь, что все это не имеет никакого отношения к делу — иначе ты давно рассказала бы, я уверена в этом. Особенно после того, что произошло вчера с детьми. Но ты действительно уверена, что не имеет?

Санна устремила взгляд куда-то далеко, мимо зданий, в сторону замерзшей воды и белых от снега островов. Она долго сидела молча, и Эрика тоже ничего не говорила, не мешая ее внутренней борьбе.

— Я нашла на чердаке платье. Голубое платье, — произнесла наконец Санна. Она рассказала о своем гневе, о том, как вызвала Кристиана на разговор. И о том, что она в результате услышала от него. О самом страшном.

Закончив свой рассказ, Санна обмякла, словно у нее больше не осталось сил. Эрика сидела неподвижно, пытаясь переварить то, что слышала. Но это было невозможно. Некоторые вещи человеческий мозг просто отказывается себе представить. Единственное, что она смогла сделать, — это протянуть руку и положить ее на руку Санны.

* * *

Впервые в жизни Эрик почувствовал, как его охватывает паника. Кристиан мертв. Он висит на вышке для прыжков в воду на Бадхольмене, болтаясь на веревке, как тряпичная кукла.

Ему позвонила женщина-полицейский и сообщила об этом. Призвала его быть осторожным. Сказала, что он может позвонить в любое время. Эрик поблагодарил и сказал, что это, скорее всего, не понадобится. Даже под дулом автомата он не смог бы сказать, кто этот неизвестный, который преследует их. Однако Эрик не намеревался тихо сидеть и ждать своей очереди. Даже в этом случае он возьмет ситуацию под контроль, не выпустит из рук штурвала.

Пот проступил на рубашке, доказывая, что он совсем не так спокоен, как пытается казаться. Телефон по-прежнему лежал у него в руке, и он набрал номер Кеннета непослушными пальцами. После пяти звонков включился автоответчик. Эрик раздраженно нажал на кнопку и отшвырнул телефон. Попытался заставить себя действовать рационально и продумать все, что предстоит сделать.

Зазвонил телефон. Он вздрогнул и посмотрел на дисплей. Кеннет.

— Алло!

— Я не мог сразу ответить. Мне нужна помощь медсестры, чтобы надеть гарнитуру. Я ведь не могу сам держать телефон, — проговорил Кеннет спокойным голосом.

Эрик вдруг подумал о том, что ему следовало бы навестить Кеннета в больнице или хотя бы послать ему букет цветов. Ну да ладно, не может же он обо всем подумать, и к тому же кто-то должен находиться в офисе — Кеннет наверняка сам это понимает.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он, стараясь придать своему тону искренний интерес.

— Хорошо, — сухо ответил Кеннет. Он слишком хорошо знал Эрика и понимал, что тот задает этот вопрос не потому, что волнуется за него.

— У меня плохие новости.

Лучше уж сразу взять быка за рога. Кеннет молчал, ожидая продолжения.

— Кристиан мертв.

Эрик дернул себя за воротник рубашки. Пот продолжал течь градом, и его рука, державшая телефон, была влажной.

— Я только что узнал об этом. Мне звонили из полиции. Он висит на вышке на Бадхольмене.

В трубке царила тишина.

— Алло! Ты слышишь, что я говорю? Кристиан мертв. Полицейский, который мне звонил, не хотел больше ничего рассказывать, но тут и дураку понятно, что его убил все тот же маньяк.

— Да, это Она, — проговорил Кеннет. Голос его был спокоен и холоден.

— Что ты имеешь в виду? Ты что — знаешь, кто это?

Эрик сорвался на крик. Так Кеннет знает, кто это? И ничего ему не говорит? Он был готов бежать в больницу и задушить его собственными руками, конечно, если никто его не опередит.

— До нас с тобой Она тоже доберется.

От жуткого спокойствия в голосе Кеннета у Эрика волоски на коже встали дыбом. На мгновение он задался вопросом, не дали ли Кеннету еще и по голове.

— А ты не будешь так любезен посвятить меня в то, что тебе известно?

— Тебя Она точно оставит напоследок.

Эрику пришлось собрать всю волю в кулак, чтобы в полной фрустрации не стукнуть мобильным телефоном об стол.

— Так кто же это?

— Неужели ты до сих пор не понял? Стольким ты навредил, стольких ранил, что не можешь выделить Ее из толпы? Со мной все было просто. Это единственный человек, которому я когда-либо сделал зло. Не знаю, подозревал ли Магнус, что Она преследует его. Но знаю, что он страдал. А ты, наверное, нет — правда, Эрик? Ты никогда не мучился, не страдал бессонницей из-за того, что совершил?

Кеннет говорил не с возмущением или упреком, а по-прежнему спокойно и деловито.

— Что ты такое плетешь? — прошипел Эрик, в голове у которого мысли закружились в бешеном ритме. Слабое воспоминание, смутный образ, забытое лицо… Что-то пробудилось в сознании. Что-то, зарытое так глубоко, что оно никогда не должно было снова всплыть на поверхность.

Он сжал в руке телефон. Неужели?..

Кеннет молчал, и Эрик уже мог не говорить, что он все понял. Его молчание говорило само за себя. Не прощаясь, он нажал на кнопку, отключая Кеннета, отключая правду, которую его заставили вспомнить.

Затем Эрик открыл электронную почту и начал поспешно делать то, что необходимо было сделать. Он понимал, что нужно торопиться.

* * *

Увидев машину Эрики возле дома сестры Санны, он испытал чувство смутной тревоги. У Эрики есть манера влезать в дела, не имеющие к ней никакого отношения, и хотя он сам не раз восхищался женой за ее любознательность и способность добиваться результатов, ему не нравилось, когда она занималась полицейской работой. Ему так хотелось оградить Эрику, Майю и двух неродившихся малышей от всего зла мира! Но в отношении его жены это была почти невозможная задача. Уже не раз она оказывалась в центре событий, и теперь он понял, что она опять без его ведома вовсю ведет параллельное расследование.

— А это случайно не машина Эрики? — спросил Йоста, когда они заехали во двор и припарковались позади бежевого «Вольво».

— Да, она, — лаконично ответил Патрик. Йоста не стал больше ничего спрашивать, лишь приподнял одну бровь.

Звонить в дверь не пришлось. Сестра Санны уже открыла ее и теперь ждала их на крыльце со встревоженным выражением лица.

— Что-нибудь случилось? — спросила она, и от напряжения вокруг ее рта появились морщины.

— Нам нужно поговорить с Санной, — сказал Патрик, не отвечая на вопрос. Ему очень хотелось бы и в этот раз взять с собой Паулу, но ее не было на месте, когда он звонил, а ждать с этим известием ему не хотелось.

Морщины вокруг рта у сестры еще углубились, но она молча шагнула в сторону, впуская их в дом.

— Она на веранде, — сказала сестра, показывая пальцем в глубь дома.

— Спасибо, — ответил Патрик и посмотрел на нее. — Вы можете присмотреть за детьми, чтоб они нам не мешали?

Она сглотнула.

— Хорошо, я позабочусь о них.

Они нашли веранду, и Санна с Эрикой удивленно подняли глаза, услышав их шаги. Вид у жены был виноватый, и Патрик жестом показал ей, что они объяснятся позже. Затем он сел рядом с Санной.

— К сожалению, у меня для тебя очень плохие новости, — произнес он, стараясь говорить как можно спокойнее. — Сегодня утром Кристиана нашли мертвым.

Она ахнула, глаза ее заполнились слезами.

— Нам пока мало что известно, но мы делаем все от нас зависящее, чтобы выяснить, что же произошло.

— Как?.. — пробормотала Санна, дрожа всем телом.

Патрик замялся, не находя подходящих слов.

— Его нашли повешенным. На вышке для прыжков в воду на Бадхольмене.

— Повешенным?!

Она задышала шумно и быстро, и Патрик положил руку ей на плечо.

— Это все, что нам пока известно.

Она посмотрела на него блестящими от слез глазами. Патрик повернулся к Эрике и проговорил тихо:

— Ты не могла бы сменить ее сестру? Попроси ее прийти сюда, а сама побудь с детьми.

Эрика тут же поднялась. Бросив взгляд на Санну, она вышла с веранды, и вскоре раздались ее шаги на лестнице. Когда они услышали, что кто-то спускается, Йоста вышел, чтобы встретить сестру Санны. Патрик мысленно поблагодарил Йосту, который позаботился о том, чтобы рассказать о случившемся в другой комнате, избавив Санну от необходимости выслушивать эту новость два раза.

Сестра вышла на веранду, села рядом с Санной и обняла ее. Так они и сидели, пока Патрик спрашивал, нужно ли еще кому-нибудь позвонить, хотят ли они поговорить с пастором. Все эти обычные вопросы, за которые он цеплялся, чтобы не разорваться на части от мысли о двух мальчишках, сидевших этажом выше, которые только лишились отца.

Но затем ему пришлось уйти. Его ждала работа, которую надо было делать, в том числе ради них. Собственно, в первую очередь ради них. Именно пострадавшие и их близкие стояли у него перед глазами, когда он просиживал за своим рабочим столом долгие часы, пытаясь найти разгадку в самых запутанных делах.

Санна рыдала, и он встретился глазами с сестрой. Та едва заметно кивнула в ответ на его немой вопрос, и он поднялся.

— Вы уверены, что не нужно кому-нибудь позвонить?

— Я позвоню маме с папой, как только смогу, — ответила сестра. Несмотря на некоторую бледность, в ее голосе чувствовалось спокойствие, так что Патрик смог оставить их вдвоем.

— Ты можешь всегда нам позвонить, Санна, — сказал он, остановившись на пороге. — А мы…

Однако он не знал, что ей пообещать. Ибо с ним начало происходить то самое ужасное, что только может случиться с полицейским, расследующим убийство, — он начал терять надежду. Надежду на то, что они когда-нибудь найдут злоумышленника.

— Не забудь рисунки, — всхлипнула Санна, указывая на листки бумаги, лежащие на столе.

— Что за рисунки?

— Их привезла Эрика. Кто-то посылал их на старый адрес Кристиана в Гётеборге.

Патрик с изумлением посмотрел на рисунки, затем аккуратно собрал их в стопку. Что все это значит? Он должен немедленно поговорить с женой, потребовать объяснений. Одновременно он невольно ощутил, как при виде рисунков к нему вернулась надежда. А что, если они окажутся важными? Получится, что уже не в первый раз Эрика подкинет ему ключ к разгадке.

* * *

— В этом доме много работы для нянек! — воскликнул Дан, входя в дом Эрики и Патрика. Позвонив Анне по мобильному и услышав, где она, он сел в машину и приехал в Сельвик.

— Видишь ли, я не очень знаю, чем занимается Эрика, и не уверена, что хочу это знать, — сказала Анна, подходя к Дану, и подняла лицо, чтобы он поцеловал ее.

— Надеюсь, они не против, что я тоже у них немного погощу? — улыбнулся Дан, которого в следующую секунду чуть не сбила с ног подбежавшая к нему Майя. — Привет, моя малышка! Как поживает моя девочка? Ведь ты же моя девочка? Ты не нашла себе другого парня? — спросил он со строгим выражением лица.

Майя расхохоталась и потерлась носом о его нос — он воспринял это как доказательство того, что его статус в ее глазах по-прежнему высок.

— Ты слышал, что произошло? — спросила Анна, и лицо ее стало серьезным.

— Нет, а что? — сказал Дан, поднимая и опуская Майю в воздухе. Учитывая его огромный рост, полет получался довольно долгим — к огромному удовольствию Майи.

— Не знаю, где Эрика, а вот Патрик сегодня утром спешил в Бадхольмен. Кристиана Тюделя нашли там повешенным сегодня утром.

Дан замер, держа Майю вниз головой в воздухе. Решив, что это продолжение игры, та засмеялась еще громче.

— Да что ты говоришь? — воскликнул Дан и мягко опустил Майю на ковер.

— Мне известно только то, что сказал Патрик перед тем, как унестись прочь. Но, стало быть, Кристиан мертв.

Анна не была близко знакома с Санной Тюдель, однако иногда сталкивалась с ней, что так легко случается, если живешь во Фьельбаке. Сейчас у нее перед глазами стояли лица мальчиков.

Дан тяжело опустился на стул возле кухонного стола, и Анна постаралась отогнать тяжелые видения.

— Проклятье! — проговорил Дан, глядя в окно. — Сперва Магнус Кельнер, а теперь Кристиан Тюдель. И Кеннет Бенгтссон в больнице… Понимаю, что Патрик только успевает поворачиваться.

— Да уж, — вздохнула Анна, наливая Майе сок. — Но давай сменим тему.

Она всегда очень переживала, когда с другими случались несчастья, а беременность еще усилила эту чувствительность. Ей было невыносимо тяжело слышать, что кому-то плохо.

Дан почувствовал ее настроение и притянул к себе. Закрыв глаза, он положил руку на ее живот.

— Потерпи, моя дорогая. Скоро он родится.

Анна просияла. Каждый раз, когда она думала о ребенке, начинало казаться, что с ней ничего плохого случиться не может. Она обожала Дана, и сознание того, что внутри ее растет маленький человечек, соединивший в себе их черты, почти сводило ее с ума от счастья.

Она погладила Дана по голове и прошептала:

— Перестань говорить «он». Мне кажется, что у нас там внутри маленькая принцесса. И ее толчки очень похожи на балетные па.

После трех дочерей Дан мечтал о сыне. Однако она знала, что он будет счастлив, кто бы ни родился. Ведь это будет их совместный ребенок!

* * *

Патрик высадил Йосту у Бадхольмена и после недолгих размышлений решил поехать домой. Ему нужно поговорить с Эрикой — выяснить, что ей известно.

Войдя в дом, Хедстрём сделал глубокий вдох — Анна еще не ушла, а он не хотел втягивать ее в их разговор. У Анны была отвратительная привычка во всем становиться на сторону сестры, а ему вовсе не хотелось выходить на бой против двоих сразу. Поблагодарив Анну, а заодно и Дана, который тоже оказался тут в качестве дополнительной няньки, он постарался мягко намекнуть, что хотел бы поговорить с Эрикой наедине. Анна уловила намек и потянула за собой Дана, которого Майя отпустила неохотно и не без борьбы.

— Я так понимаю, что Майя сегодня в садик не пойдет, — весело сказала Эрика, посмотрев на часы.

— Что ты делала у Санны Тюдель? И чем ты занималась вчера в Гётеборге? — спросил Патрик суровым тоном.

— Ну, я… Это самое…

Эрика склонила голову набок и постаралась напустить на себя самый невинный вид. Увидев, что это не произвело желаемого результата, она вздохнула и решила, что придется во всем сознаться. Она ведь и так собиралась все рассказать, просто Патрик опередил ее.

Они уселись за кухонный стол. Муж сплел пальцы и положил руки перед собой, не сводя с нее строгого взгляда. Некоторое время Эрика размышляла, с какого конца начать.

Она рассказала, что ее все время удивляло, почему Кристиан никогда не рассказывает о своем прошлом, и поэтому она начала двигаться в обратной хронологической последовательности и поехала в Гётеборг, в ту квартиру, где он жил до переезда во Фьельбаку. Она рассказала о любезном венгре, о письмах, которые кто-то регулярно посылал Кристиану, но которых он не получал, поскольку не оставил своего адреса. Глубоко вздохнув, она призналась и в том, как тайно ознакомилась с материалами следствия, а потом не смогла устоять перед искушением и прослушала кассету с записью разговора. Как она услышала слова, застрявшие в памяти, и поняла, что с этим надо разобраться. В связи с этим и возникла потребность поговорить сегодня с Санной. И еще она пересказала то, что рассказала ей Санна, — о голубом платье и таких страшных вещах, что их почти невозможно охватить сознанием. Закончив, она тяжело перевела дух, не решаясь поднять глаза на Патрика, который не шевельнул и бровью с того момента, как она начала свой рассказ.

Он долго молчал, и Эрика, сглотнув слюну, ожидала самой большой взбучки за всю свою жизнь.

— Я просто хотела тебе помочь, — прибавила она. — В последние дни у тебя такой усталый вид.

Патрик поднялся.

— Мы поговорим об этом позже. Сейчас мне надо на работу. Рисунки я забираю с собой.

Когда он вышел, Эрика долго смотрела ему вслед. Впервые с тех пор, как они познакомились, он ушел из дома, не поцеловав ее на прощание.

* * *

Он так и не перезвонил ей. Это было так не похоже на Патрика. Еще вчера Анника звонила ему несколько раз, но лишь оставляла сообщения с просьбой позвонить ей. То, что ей удалось обнаружить, она хотела преподнести ему лично.

Когда же он в конце концов зашел в участок и она увидела его усталое лицо, в ней снова шевельнулось тревожное чувство. Паула рассказала, что велела Патрику остаться дома и отдохнуть, и Анника мысленно аплодировала ей. В последнее время у нее не раз возникало желание сделать то же самое.

— Ты искала меня? — спросил Патрик и протиснулся в ее каморку за стеклом стойки. Она повернулась к нему на своем вращающемся офисном стуле.

— Да, и нельзя сказать, чтобы ты поспешил мне перезвонить, — сказала она, взглянув на него поверх очков. В ее голосе не было упрека — лишь тревога.

— Знаю, — ответил он и уселся на стул для посетителей, стоявший у сте