Book: Что будет дальше?



Что будет дальше?

Джон Катценбах

Что будет дальше?

Глава 1

Едва переступив порог кабинета, он понял, что ему конец.

Он понял это по бегающим глазам врача, по тому, как едва заметно дрогнули его плечи, по той суетливости, с которой доктор отошел в дальний угол помещения к своему столу. В общем, теперь оставалось получить ответ лишь на более частные, но оттого не менее существенные вопросы: «Сколько времени у меня осталось? Насколько больно и тяжело мне будет?»

Долго ждать ответа не пришлось.

Адриан Томас внимательно наблюдал, как невролог теребит и тасует, словно колоду карт, пачку бланков с результатами анализов. Наконец врач, будто спрятавшись за тяжелой дубовой столешницей, откинулся в своем кресле, затем, словно передумав, резко качнулся вперед, посмотрел куда-то вверх и сказал:

— Результаты анализов подтверждают наиболее вероятный и ожидаемый диагноз…

Адриан этого ждал. Магнитно-резонансное обследование, электрокардиограмма, электроэнцефалограмма, кровь и моча, сканирование мозга, целый цикл когнитивно-функциональных тестов и обследований. Прошло уже больше девяти месяцев с тех пор, как он впервые заметил, что стал забывать то, что раньше, казалось, просто невозможно было выбить из его памяти. В один прекрасный день он, словно очнувшись, осознал, что стоит в хозяйственном магазине, перед прилавком с лампочками, и, хоть убей, не помнит, как сюда пришел и что собирался купить. В другой раз, прогуливаясь по главной улице города, он повстречал коллегу по работе и вдруг понял, что совершенно не помнит имени старого знакомого, с которым проработал буквально бок о бок, в соседних кабинетах, более двадцати лет. Ну а неделю назад он провел целый час за милейшей беседой со своей покойной женой в гостиной того самого дома, где они поселились после переезда в Западный Массачусетс. Покойная супруга даже присела в свое любимое кресло в стиле эпохи королевы Анны, с обивкой из шотландки, и просидела там, у камина, наверное, с час. Когда Адриану Томасу наконец стало понятно, что произошло, он тотчас же осознал и еще кое-что: никакие исследования, никакие компьютерные распечатки и цветные фотографии его мозга ничего не покажут и ничем не помогут ни ему самому, ни врачам. Тем не менее он заставил себя тотчас же позвонить своему терапевту и записался на прием. Выслушав пациента, врач немедля перенаправил его к специалисту. Адриан Томас терпеливо ответил на множество вопросов и позволил прощупать, продырявить себя и просветить рентгеновскими лучами.

В те первые страшные минуты — когда скрылся из виду призрак покойной жены, — пытаясь осознать случившееся, Адриан вполне резонно предположил, что просто-напросто сходит с ума. Но, даже не будучи специалистом в медицине, он прекрасно понимал, что на самом деле пытается описать в бытовых, ненаучных терминах некое заболевание — какой-то психоз или шизофрению. Главная проблема заключалась в том, что он ну никак не чувствовал себя сумасшедшим. Более того, он вообще чувствовал себя на редкость хорошо, а разговор с женой, скончавшейся три года назад, и вовсе оказал на него сугубо благоприятное эмоциональное воздействие. Поговорили они точь-в-точь как в старые добрые времена — доверительно и по-доброму, как и подобает хорошо знающим и любящим друг друга людям. Сначала он пожаловался жене на одиночество, которое все больше угнетает его, и она напомнила, что он давно собирался вернуться в университет, хотя и ушел на пенсию сразу после ее смерти. Она даже вспомнила, что для этого не обязательно заново оформляться на работу, а можно просто почитать лекции на общественных началах. Покончив с делами, они обсудили последние фильмы и интересные книги, затем поговорили о том, что лучше подарить на дни рождения племянникам Адриана, живущим в Калифорнии. Успели даже поразмыслить вместе о том, стоит ли в этом году, как раньше, взять половину отпуска в июне и, бросив все дела, смотаться куда-нибудь на побережье залива Кейп-Код, чтобы успеть в свое удовольствие половить луфарей и лавраков, пока все окрестные пляжи не заполонили толпы отдыхающих с зонтиками и сумками-холодильниками, жаждущих солнечного загара.

На приеме у врача-невролога он вдруг подумал, что серьезно ошибся, когда на мгновение воспринял эту галлюцинацию как проявление болезни. Почему-то перепугавшись общения с собственной женой, он поспешил обратиться к врачу, заранее догадываясь, что помочь ему медицина будет не в силах. На самом же деле появление призрака покойной супруги, в его положении, следовало принять как нечаянную радость, подарок судьбы. В последние годы Адриан Томас был совершенно одинок и, в общем-то, не возражал, чтобы в его жизни вновь появились люди, которых он когда-то любил, — не важно, живы они или уже перешли в мир иной. Ведь общаясь с близким человеком, можно заметно скрасить то время, что отпущено еще вам на земле.

— Основываясь на ваших симптомах, можно предположить…

Адриану Томасу не хотелось слушать врача, которому явно было не по себе — к такому выводу он пришел, глядя на болезненное, даже жалкое выражение на лице доктора, объявлявшего ему приговор. Больше всего в этой ситуации Адриана раздражало то, что о скорой смерти ему сообщил человек значительно моложе его. Как-то это нечестно. Если уж столь убийственный диагноз подтвердился, было бы легче узнать об этом от какого-нибудь седовласого старца — этакого Бога Отца в обличье пожилого врача, даже сам голос которого свидетельствовал бы о многолетнем опыте работы с такими вот обреченными пациентами. Выслушать же приговор от молодого выскочки-сноба, буквально вчера закончившего не то что институт, а, похоже, начальную школу и суетливо качающегося сейчас взад-вперед в кресле, было, с точки зрения Адриана, как-то унизительно.

Ему было противно даже находиться в этом стерильном, ярко освещенном кабинете с развешенными по стенам дипломами в аккуратных рамочках и с деревянными книжными шкафами, уставленными медицинскими трактатами и учебниками. Адриан был уверен, что этот врач даже не открывал ни одного из сих многочисленных фолиантов: он явно принадлежал к числу людей, которые для получения нужной информации предпочитают пару раз тюкнуть на компьютерной клавиатуре или же обращаются к крохотному экранчику «Блэкберри». Присмотревшись к кабинету повнимательнее, Адриан Томас вдруг понял, чем именно это помещение его так раздражало: царившие здесь чистота и порядок подавляли сознание и ясно давали понять, что хаос постигшей его, Адриана, душевной болезни будет допущен сюда лишь в качестве объекта анализа и только для постановки диагноза. Он посмотрел за спину доктора, в окно: в густой кроне ближайшей ивы, на толстой ветке, сидел ворон. Монотонный голос врача постепенно отступил на второй план, и Адриану Томасу стало понятно, что сам он постепенно выпадает из привычного мира, окружавшего его со времен младенчества. Было понятно, что мир не заметит этой незначительной потери. «Может быть, лучше послушать ворона, а не врача?» — мелькнуло вдруг в голове. Впрочем, с символической точки зрения дело именно так и обстояло: устами врача с ним говорил не кто иной, как ворон, кладбищенская птица. В общем, Адриану стоило немалых усилий вернуться к реальности и вновь прислушаться к формулировкам приговора, который выносил ему врач.

— Искренне сожалею, профессор Томас, — медленно, тщательно подбирая слова, произнес психиатр, — но, как специалист, я практически уверен, что у вас наблюдается прогрессирующее развитие достаточно редкого заболевания — деменции с тельцами Леви. Вы знаете, что это за болезнь?

Само собой, что-то и когда-то он об этом слышал. Что, где и когда именно — стерлось из памяти задолго до того, как болезнь начала поражать его мозг. Кажется, один из коллег приводил в пример это заболевание, выступая на совещании совета психологического факультета и пытаясь обосновать получение гранта на проведение каких-то исследований. Впрочем, вполне возможно, что название этой болезни отложилось у него в голове еще в юности, когда он проходил клиническую практику в одной из больниц Министерства по делам ветеранов. Но сейчас это было уже не важно, и после секундного раздумья профессор Томас отрицательно покачал головой. О таких вещах лучше услышать от специалиста, резонно рассудил он, пусть даже слишком молодого и малоопытного. По крайней мере, этот выскочка и циник расскажет все как есть, ничего не скрывая и не пытаясь «отлакировать» действительность.

Поток терминов обрушился на Адриана, словно град осколков и комья земли после взрыва снаряда: устойчивое состояние, прогрессирующее развитие, стремительная деградация, галлюцинации, угасание двигательных функций тела, потеря критического мышления, потеря кратковременной памяти, потеря долговременной памяти…

И вот наконец итоговое заключение — тот самый смертный приговор:

— Мне очень неприятно сообщать вам такую новость, но обычно речь идет о пяти-семи годах… при благоприятном стечении обстоятельств. В вашем же случае… я полагаю, болезнь начала развиваться уже некоторое время назад… так что названный мною срок — скорее, я бы сказал, максимум, возможный лишь теоретически. В большинстве случаев развитие заболевания идет значительно быстрее…

Короткая пауза, а затем — неожиданно виноватые интонации в голосе и предложение:

— Если вы хотите выслушать заключение другого специалиста…

«Зачем? — подумал Адриан. — С какой стати я вдруг захотел бы выслушать плохие новости дважды?»

Буквально через секунду — последний и, в общем-то, ожидаемый удар:

— …сообщить вам, что лекарства от этой болезни не существует. Разумеется, есть препараты, которые в какой-то мере тормозят развитие отдельных симптомов. Это некоторые из лекарственных средств, применяемых при болезни Альцгеймера, — атипичные антипсихотические препараты, используемые для подавления бреда и галлюцинаций. К сожалению, ни одно из этих средств ничего не гарантирует. Даже напротив, во многих случаях их применение не дает сколько-нибудь ощутимого эффекта. Впрочем, попробовать медикаментозное лечение все равно стоит: возможно, это поможет продлить нормальное функционирование…

Адриан выждал, пока доктор не договорит, а затем после небольшой паузы произнес:

— Но ведь я чувствую себя нормально.

Врач кивнул:

— Это тоже, к сожалению, очень типично для вашей болезни. Должен, кстати, отметить, что для ваших шестидесяти с лишним лет вы находитесь в прекрасной физической форме. Ваша кардиограмма могла бы принадлежать гораздо более молодому человеку…

— Бегал много, спортом занимался…

— Вот и хорошо.

— Что ж хорошего-то? Получается, я вполне здоров, чтобы понаблюдать за тем, как буду превращаться в «овощ». И вправду неплохо. Можно подумать, я приобрел отличный билет на цирковое представление. Ни дать ни взять — первый ряд в партере.

Врач немного замешкался, а затем произнес:

— В какой-то мере вы правы… И все же не могу не отметить, что отдельные исследования свидетельствуют о том, что напряженная работа головного мозга в сочетании с поддерживающими физическими нагрузками, соответствующими вашему возрасту, может в значительной мере отсрочить деградацию передних долей головного мозга, в которых как раз и фокусируются патологические изменения, связанные с развитием болезни.

Адриан кивнул. Это он и без врача прекрасно знал. А еще ему было известно, что лобные доли мозга отвечают за процессы выработки и принятия решений, а также за способность воспринимать и понимать окружающий мир и все, что в нем происходит. В общем, лобные доли в значительной степени делали Адриана тем, кем он являлся, а развивающиеся в них патологические изменения стремительно превращали его в кого-то другого, в совершенно незнакомого ему человека. Похоже, быть старым добрым Адрианом Томасом ему оставалось совсем недолго.

Эта мысль настолько потрясла его, что он опять перестал слушать врача и очнулся, лишь когда услышал, как тот спрашивает:

— У вас есть близкие люди? Я имею в виду тех, кто мог бы в скором времени обеспечить вас необходимой заботой. Жена? Дети? Другие родственники? Повторюсь: постоянная помощь вам потребуется достаточно скоро. А еще через некоторое время вы станете абсолютно недееспособны, и будет необходим круглосуточный уход. Полагаю, мне следует встретиться с вашей семьей в самое ближайшее время. Я считаю своим долгом помочь им осознать, через что им предстоит пройти…

Договорив, врач взял пачку рецептурных бланков и стал заполнять их, сверяясь с заранее заготовленным списком лекарств.

Адриан улыбнулся и сказал:

— У меня дома есть прекрасный помощник, да и вообще все, что может понадобиться в такой ситуации.

«Девятимиллиметровый автоматический, „ругер“», — добавил он уже про себя. Пистолет лежал в верхнем ящике туалетного столика, что возле кровати. Магазин был снаряжен полностью — тринадцать патронов; впрочем, Адриан Томас прекрасно понимал: потребуется ровно один точный выстрел — в буквальном смысле слова в упор.

Доктор продолжал вещать о своем: он рассказал пациенту о некоторых нюансах договора на услуги сиделки и о необходимых платежах по страховке. Затем речь пошла о доверенности на управление имуществом и денежными средствами и, разумеется, о завещании. Упомянул доктор и о возможности продолжительной госпитализации, а затем напомнил, насколько важно выполнять все врачебные предписания и вовремя принимать лекарства, пусть даже они не способны совершить чудо и отсрочить развязку на сколько-нибудь продолжительное время. По мнению доктора, лечение следовало проводить в полном объеме — даже ради минимального эффекта. Но Адриан Томас слушал уже вполуха: в какой-то момент он четко решил для себя, что обращать внимание на слова врача теперь совершенно ни к чему.


Окрестности небольшого университетского городка, где жил Адриан Томас, — бывшие фермерские наделы, постепенно выкупавшиеся под жилье, — были застроены удобными и, в общем-то, недешевыми коттеджами, которые по размерам и уровню комфорта походили скорее на небольшие особняки. Каким-то образом среди этих коттеджных поселков остался нетронутым уголок дикой природы — невысокий холм, который местные жители упорно именовали «горой», хотя, если смотреть по карте, это был не более чем бугорок, слегка возвышающийся над окрестной территорией. На вершину горы Поллукс вела извилистая тропинка, с которой в нескольких местах открывался живописный вид на долину. Прожив в этих краях много лет, Адриан внутренне так и не смирился с тем, что рядом с горой Поллукс нет горы Кастор.[1] Еще его всегда интересовало, кто же назвал эту горушку столь претенциозно. Он полагал, что, скорее всего, это был какой-нибудь ветхозаветный профессор, который лет двести назад, облаченный в черный шерстяной костюм с накрахмаленным белым воротничком, вбивал основы классического образования в головы студентов, подвизавшихся в этом колледже. Впрочем, сколь ни безвкусно было название сей детали ландшафта и сколь ни нелепым казалось именовать ее звучным словом «гора», профессор Адриан Томас много лет назад полюбил гулять по ее склонам. Это было тихое, весьма уединенное место, к которому испытывали теплое чувство и городские собаки — те, которых хозяева, полагаясь на добродушие их нрава, спокойно отпускали гулять без поводка. Собаки никогда не мешали профессору Томасу наслаждаться одиночеством и размышлять о своем. Именно туда, на вершину горы Поллукс, он и направился, покинув кабинет врача.

Свой старый «вольво» он припарковал на небольшой площадке у подножия холма — там, где начиналась тропинка, взбегающая на вершину. Вообще говоря, соваться в весеннюю грязь в туфлях, а не в сапогах или туристских ботинках было глупо. Деликатная обувь могла и не выдержать столь сурового испытания.

Пробираясь по раскисшей тропинке, Адриан несколько раз мысленно напомнил себе, что теперь уже все равно: судьба обуви его больше не должна волновать.

Наступал вечер. Адриан чувствовал, что становится холоднее. Одет он был вовсе не для прогулки на свежем воздухе, в особенности под вечер, когда от каждого дерева, от каждой ползущей по земле тени веет еще по-настоящему зимним холодом. Впрочем, теперь ему это должно быть совершенно безразлично, как и мгновенно промокшим насквозь туфлям.

На тропинке не было ни души. Даже вездесущих золотистых ретриверов, вечно ищущих что-то в ближайших к тропинке кустах, и тех не было видно. Адриан мрачно совершал привычное восхождение в полном одиночестве. Впрочем, последнему обстоятельству он, пожалуй, был даже рад. Ему казалось, что попадись сейчас навстречу живая душа — и он не выдержит и начнет изливать свои чувства первому встречному человеку: «Я страшно болен. У меня такая болезнь, про которую вы даже не слышали. И эта болезнь убьет меня. Но сначала — еще до того, как умереть, — я перестану быть самим собой. Вообще перестану быть человеком».



«Даже если у тебя рак, — размышлял Адриан, — или, например, тяжелое заболевание сердечно-сосудистой системы, ты в любом случае остаешься собой до тех пор, пока хоть как-то сопротивляешься болезни, как-то держишься, — в общем, до тех пор, пока недуг тебя не доконает». Злость закипала в душе, Адриану хотелось обрушить ее хоть на что-нибудь — что-то ударить, сломать… Взяв себя в руки, он по-прежнему мрачно продолжил свой путь к вершине холма.

Он прислушался к собственному дыханию. Надо же: ровное, абсолютно нормальное. Он даже ни капельки не запыхался. Это уже просто-напросто несправедливо. В такой день, после всего, что пришлось выслушать, он предпочел бы, чтобы из его груди вырывалось сдавленное прерывистое сипение: оно бы, по крайней мере, помогло объявить окружающим и всему миру, что дела совсем плохи и скоро ему конец.

Примерно через полчаса Адриан Томас был уже на вершине. Все как всегда. Последние лучи солнца уже не без труда перебирались через гребни холмов на западной стороне горизонта. Адриан присел на выступ известняковой скалы, обнажившейся, видимо, в эпоху последнего оледенения. Внимательно осмотрев долину, которая раскинулась перед ним, Адриан пришел к выводу, что скромная и неяркая весна Новой Англии за последние дни значительно укрепила свои позиции в поединке с отступающей зимой. Тут и там виднелись первые весенние цветы, в основном желтые и лиловые крокусы. На деревьях набухали почки: они придавали ветвям легкий зеленый оттенок. Чем-то этот зеленоватый налет напоминал первые признаки щетины на щеках мужчины, не брившегося день-другой. С юга на север над головой Адриана пронесся клин канадских гусей. Их хриплые голоса еще долго отзывались эхом в бледно-голубом небе. Все было настолько привычно и обыкновенно, что профессор почти по-детски обиделся, словно его обманули, одурачили: все, что происходило с ним, категорически не совпадало по тональности и ритму с тем, что творилось в окружающем мире.

Вдалеке виднелся шпиль церкви, построенной в самом центре университетского кампуса. Ребята из бейсбольной команды наверняка сейчас тренируются на улице, причем не на основной площадке, все еще закрытой от снега и непогоды брезентом, а в небольших секторах для отработки ударов. Долгие годы окна профессорского кабинета выходили на эту вспомогательную бейсбольную площадку, и, открывая окна погожим весенним днем, он неизменно слышал барабанную дробь ударов битами по мячам. Этот звук, наряду с суетливой походкой дрозда, методично осматривающего клумбы между университетскими зданиями в поисках червей, всегда был для Адриана знаком приближающейся весны.

Он тяжело вздохнул.

— Ладно, иди домой, — сказал он себе вслух. — Застрелись прямо сейчас, пока все это не потеряло своего очарования, пока ты по-прежнему способен радоваться наступающей весне. Очень скоро болезнь отберет у тебя все.

Он привык считать себя человеком решительным: умирать так умирать. Для очистки совести он попытался найти хоть какие-то аргументы в пользу отсрочки, но в голову ничего не приходило.

«А может быть, — подумал он, — стоит просто остаться здесь? По-моему, место — лучше не придумаешь. Одно из моих любимых. Где еще умирать, как не здесь?» Он мысленно прикинул, будет ли ночью достаточно холодно, чтобы замерзнуть до смерти. По всему получалось, что это крайне маловероятно. Адриан вдруг представил себе, как, вместо того чтобы умереть, он проведет на редкость неприятную ночь, дрожа от холода и кашляя, а наутро, простуженный, но жив-живехонек, встретит рассвет, который станет для него (кто бы мог подумать, что такое вообще возможно) символом поражения и собственной несостоятельности.

Адриан энергично покачал головой.

«Оглянись вокруг, — приказал он себе, — постарайся запомнить все то, что действительно достойно остаться в памяти, а на остальное наплюй».

Он опустил взгляд себе под ноги. Туфли действительно промокли насквозь, и оставалось лишь удивляться, как он до сих пор не почувствовал, что носки отсырели.

«Все, никаких больше отсрочек», — твердо решил Адриан. С этой мыслью он встал и отряхнул брюки от налипшей на них влажной каменной крошки. Начинало темнеть. Тени кустов и деревьев сливались с вечерними сумерками.

Он снова оглядел долину. «Вот здесь я учил студентов, а вон там мы жили». В этот момент ему захотелось увидеть не только ближайшие окрестности, но и все места, где ему довелось побывать в этой жизни. Например, вновь оказаться в том лофте в Нью-Йорке, где он впервые встретил свою будущую жену и впервые в жизни по-настоящему влюбился. «Как жаль, что отсюда не видно Нью-Йорка!» Он пожалел, что с холма не виден и город, где он родился и вырос, не видна улица Мадлен в Париже и то самое бистро на углу, где они с женой каждое утро пили кофе, когда, взяв творческий отпуск, приезжали во Францию. Не виден был с этой вершины, почти погрузившейся в темноту, и отель «Савой» в Берлине, где его вместе с женой поселили в люкс Марлен Дитрих — как почетного гостя и лектора Берлинского института психологии. Именно там, в том шикарном номере, был зачат их единственный ребенок. Адриан даже вытянулся и едва не приподнялся на цыпочки, словно надеясь увидеть на востоке тот самый дачный домик на берегу залива, где с юности проводил летние каникулы, где научился ловить окуней и форель, где целыми днями пропадал среди прибрежных скал, у подножия которых плескалась яркая, лучистая, словно живая, вода.

— Да, мне многого будет не хватать, — сказал он себе. И добавил: — Ничего не поделаешь.

Адриан Томас повернулся спиной ко всему, что смог и не смог увидеть, и пошел вниз по тропинке. В темноте приходилось идти осторожно, и обратный путь занял больше времени, чем подъем на вершину.


До дому оставалось каких-нибудь полквартала. Он шел знакомыми улицами по кратчайшей траектории, пересекая одну за другой шеренги самых обыкновенных, довольно скромных, обитых вагонкой коттеджей среднего класса. Население окрестных кварталов было достаточно пестрым: помимо преподавателей и других сотрудников университета, здесь жили страховые агенты, зубные врачи, деловые обозреватели, инструкторы по йоге и консультанты по профессиональному росту. Все вокруг выглядело как обычно. Вдруг Адриан заметил девочку-подростка: она шла по противоположному тротуару.

При других обстоятельствах он не обратил бы на нее особого внимания, но было в этой девочке что-то такое, что заставило его присмотреться попристальнее: уж слишком решительно она шла куда-то, по каким-то своим, неведомым ему, делам. Светлые и, похоже, несколько запылившиеся волосы девочки были подобраны под светло-розовую бейсболку с эмблемой бостонской команды «Ред Сокс». Адриан непроизвольно обратил внимание на то, что темная куртка девочки порвана в нескольких местах, как, впрочем, и джинсы. Еще больше заинтересовал его до отказа набитый рюкзак. В первый момент Адриан подумал, что девочка возвращается домой с автобусной остановки, где ее высадил последний школьный автобус, который развозит обычно по домам детей, задержанных в наказание после уроков. Впрочем, одна деталь в ее облике сразу же привлекла внимание профессора и заставила его насторожиться: к рюкзаку девочки был пристегнут маленьким карабинчиком довольно большой плюшевый мишка. Вот это было уже непонятно. В таком возрасте подросток ни за что не возьмет с собой в школу детскую игрушку. Поступить так означало бы неминуемо стать объектом бесконечных насмешек со стороны одноклассников.

Проезжая мимо девочки, он посмотрел ей в лицо. Она была совсем юной, как говорят, «почти ребенок». При этом, несмотря на столь нежный возраст, ее уже смело можно было назвать красивой. Подобная красота встречается у некоторых детей именно на пороге переходного возраста. Адриан даже удивился себе, когда понял, что обратил внимание на внешние данные этой малютки. Господи, сколько же лет минуло с тех пор, как ему в последний раз захотелось поближе познакомиться с молоденькой девочкой! Общение в университетской аудитории, разумеется, не в счет.

Она смотрела вперед, прямо перед собой.

Похоже, она даже не заметила проехавшую мимо машину.

Адриан свернул на подъездную дорожку к своему дому, но почему-то не стал выходить из машины. Он вдруг понял, что эта девочка — сколько, кстати, ей лет? пятнадцать? шестнадцать? (уже давно он испытывал трудности с определением возраста у детей и подростков), — так вот, эта девочка выглядела настолько целеустремленной и сосредоточенной, что за этим явно крылась какая-то тайна. Столь несвойственная подросткам серьезность показалась Адриану странной и расшевелила его любопытство.

Сидя в машине, он через зеркало заднего вида наблюдал, как девочка решительно подошла к угловому дому на перекрестке с соседней улицей.

Затем он увидел нечто такое, что никак не вписывалось в привычную картину тихого и спокойного пригородного квартала.

На улицу въехал белый фургон, из тех, что обычно используются для развозки или доставки, вот только на бортах его почему-то не было никакой рекламы — скажем, службы ремонта квартир или вызова электрика на дом. Бросив взгляд в кабину фургона, Адриан увидел за рулем женщину, а на пассажирском сиденье — мужчину. Это его тоже удивило. Он подумал, что должно быть наоборот, но тотчас же обозвал себя старым брюзгой, обывателем и узколобым сексистом. «В конце концов, почему женщина не может водить грузовую машину?» — сказал он себе. И вообще, хоть уже и стемнело, не было никаких реальных причин полагать, будто с фургоном что-то не так.

Тем не менее Адриан продолжал внимательно наблюдать за машиной и увидел, как фургон притормаживает и его тень словно накрывает сосредоточенно идущую куда-то девочку. Затем уже не тень, а сам корпус машины скрыл ее от глаз наблюдателя.

Прошла буквально секунда, фургон рявкнул мотором и, стремительно набирая скорость, свернул за угол.

Адриан вновь перевел взгляд на место, где… Девочка пропала.

Лишь розовая бейсболка осталась лежать на дороге.

Глава 2

Едва дверь открылась, она поняла: ей конец. Оставалось лишь получить ответ на несколько пустяковых вопросов: «Сколько времени у нее осталось? Будет ли очень больно? И очень страшно?»

Наверное, через некоторое время она получит ответ и на эти вопросы. Сейчас же, в первые минуты после похищения, ужас заслонил собой все происходящее и не давал ни малейшей возможности собраться с мыслями.

Заметив, что белый фургон притормозил рядом с нею, Дженнифер Риггинс решила сделать вид, будто ничего не происходит, и заставила себя не смотреть в сторону машины. Ей больше всего на свете захотелось поскорее оказаться на автобусной остановке, до которой оставалось еще с полмили ходьбы. План побега из дому был продуман до мельчайших деталей. Шаг первый: добраться до остановки, оттуда на пригородном автобусе доехать до центра. Шаг второй: пересесть на автобус, идущий до станции междугородного сообщения, что в двадцати милях отсюда, в Спрингфилде. Ну а там уже, рассуждала Дженнифер, можно ехать куда угодно. Последний этап не нуждался в дальнейшей детализации. Уверенности девушке добавляли триста с лишним долларов, которые лежали в кармане ее джинсов. Деньги она заимствовала из разных источников на протяжении долгого времени — медленно, но упорно: пятерка здесь, десятка там, что-то из маминого кошелька, что-то из бумажника бойфренда. Сбор средств затянулся более чем на месяц. Дженнифер складывала купюры в шкатулку, которая лежала в ящике комода, под стопкой ее белья. За все время она ни разу не поддалась соблазну и не взяла больше, чем нужно, — значительную сумму, отсутствие которой мама или друг могли бы сразу заметить. На нехватку же нескольких долларов взрослые обычно не обращали внимания. К тому моменту, как в распоряжении Дженнифер оказалась назначенная ею самой сумма, она уже знала, что этих денег хватит, чтобы добраться до Нью-Йорка, Нэшвилла, а может быть, даже до Майами или Лос-Анджелеса. Таким образом, даже в последний раз перед побегом шаря в мамином кошельке, она повела себя столь же разумно, как раньше, и забрала лишь одну двадцатидолларовую купюру да три бумажки по доллару. Впрочем, к этой скромной добыче она решила добавить мамину кредитную карту. Куда, собственно говоря, ехать — Дженнифер пока не решила. Главное — туда, где теплее, и в любом случае как можно дальше от родных мест. Чем дальше, тем лучше. Вот о чем она размышляла, шагая по улице, в тот момент, когда рядом притормозил грузовой фургон. «Я могу ехать куда угодно…»

Мужчина, сидевший на пассажирском сиденье, обратился к ней с вопросом:

— Эй, мисс… Вы нам не поможете? А то мы немного заблудились.

Притворяться, будто она не услышала обращенного к ней вопроса, было бессмысленно. Дженнифер остановилась и посмотрела на человека в кабине грузовика. Почему-то ей сразу бросилось в глаза, что он, судя по всему, утром не побрился, а еще — что его неожиданно высокий голос звучал слишком взволнованно для такого обыкновенного вопроса. По правде говоря, Дженнифер вовсе не была настроена на беседу: она спешила. Ей хотелось как можно скорее оказаться подальше от дому, от этих аккуратных, словно причесанных, коттеджей, от этого невыносимо скучного университетского городка, от собственной матери с ее бойфрендом (а Дженнифер уже давно не нравилось, как он порой посматривает на нее и как ведет себя с нею наедине) и от опостылевшей школы вместе со всеми осточертевшими одноклассниками, которые день за днем изводили ее, не давали спокойно жить и учиться. Она тщательно продумала, когда лучше выйти из дому: ей хотелось пройти бо́льшую часть пути до остановки, пока окончательно не стемнеет, и в то же время — когда уже начнет смеркаться, чтобы по возможности остаться не замеченной для тех, кто случайно выглянет в окно. Кроме того, сесть в автобус, который увезет ее куда угодно, нужно было как можно скорее. Дженнифер прекрасно понимала, что часов в девять-десять вечера, позвонив по всем возможным номерам и убедившись, что дочери нигде нет, мать наверняка обратится в полицию. В прошлый раз она, кстати, так и поступила. И Дженнифер прекрасно понимала, что на автобусную станцию в Спрингфилде полиция явится непременно, а значит, нужно поторапливаться, чтобы успеть, пока ее не хватятся и не начнут искать. Все эти путаные мысли стремительно пронеслись у нее в голове за пару секунд, в течение которых она обдумывала вопрос незнакомца.

— А что вы ищете? Что именно вам нужно? — решила уточнить Дженнифер.

Мужчина в ответ улыбнулся.

«Что-то здесь не так, — мелькнуло у девушки в голове. — Что это он вдруг разулыбался?»

Первым делом она предположила, что мужчина начнет говорить всякие пошлости, делать намеки сексуального характера, а то и вовсе сделает какое-нибудь похабное предложение. «Эй, девочка, поразвлечься не хочешь?» — и далее в том же духе. В общем-то, к такому повороту она была даже готова: у нее на языке уже вертелся подходящий ответ (что-то вроде: «Пошел на хрен, старый козел!»). Обломав любителя приставать к девочкам, она намеревалась развернуться и пойти своей дорогой. Но буквально в следующую секунду новое обстоятельство привело ее в замешательство: за спиной у мужчины, на водительском месте, она увидела женщину. Легче от этого Дженнифер не стало: волосы женщины словно специально были убраны под вязаную шерстяную шапочку, а в глазах и на лице у нее застыло какое-то жесткое, бездушное выражение. Людей с таким взглядом Дженнифер видеть еще не доводилось. Испугалась она не на шутку.

В следующий момент ей стало еще страшнее: в руках у женщины Дженнифер заметила видеокамеру — маленькую, из тех, что записывают не на кассету, а на жесткий диск. Объектив камеры был направлен прямо на нее. Не понимая, в чем причина такого внимания к ее персоне, девушка совсем растерялась.

Ответ, который мужчина дал на ее вопрос, окончательно запутал Дженнифер. Она, естественно, ожидала, что проезжие ищут какой-нибудь дом в их квартале или, например, короткую дорогу до шоссе № 9. То, что она услышала, было и неожиданно, и нелепо.

— Не что, а кто, — ответил мужчина и добавил: — Нам нужна ты.

Это ни в какие ворота не лезло. «На кой черт я им сдалась? — подумала Дженнифер. — Про мой план не знает никто, мама еще не должна была меня хватиться. Да что там — она наверняка еще не прочла даже записку с ложной наводкой, которую я оставила под магнитиком на холодильнике…»

В общем, сомнения и размышления сыграли с ней злую шутку: в тот самый момент, когда нужно было бежать или во весь голос звать на помощь, девушка стояла как вкопанная, пытаясь осмыслить происходящее.

Пассажирская дверца фургона резко распахнулась, и мужчина выпрыгнул из кабины на тротуар. Двигался он настолько стремительно, что его скорость показалась Дженнифер попросту невозможной, превышающей человеческие способности.



Девушка только и успела крикнуть: «Эй!» По крайней мере, потом ей казалось, что она успела выдавить из себя это «Эй!» или издать хоть какой-то звук. Но утверждать это с уверенностью она бы не стала. Вполне возможно, что она просто стояла столбом, не понимая, что происходит. «Нет, этого просто не может быть!» — единственная мысль, которая крутилась у Дженнифер в голове. Ощущение угрозы накатило волной и выбило почву из-под ног. Девушка вдруг со всей отчетливостью осознала, что метнувшаяся к ней в полумраке тень таит в себе страшную опасность. Мужчина с размаху ударил ее кулаком в лицо. От такого удара Дженнифер хоть и устояла на ногах, но окончательно потеряла способность хоть как-то сопротивляться. Боль словно вонзилась в глаза, взорвала изнутри мозг, и Дженнифер почувствовала, как земля у нее под ногами не то переворачивается, не то действительно исчезает. При этом ей почему-то удавалось смотреть на происходящее будто со стороны: она чувствовала, как теряет сознание, как заваливается на спину, как подкашиваются у нее ноги. Незнакомец схватил ее за плечи, чтобы она не рухнула со всего маху головой об асфальт. В ту же секунду сильные руки потащили ее к фургону.

Девушка смутно запомнила, как открылась боковая дверь кузова и мужчина грубо втолкнул ее внутрь. Потом дверь проскрипела по направляющим и захлопнулась. Машина резко рванула с места и заложила крутой поворот. Дженнифер, разумеется, не смогла устоять на ногах и упала на скользкий металлический пол. Она почувствовала, как мужчина навалился на нее всем весом, удерживая на месте, не позволяя сопротивляться. На самом деле она и не думала противостоять этой чудовищной силе. Дженнифер было не до того: она еле дышала — и от навалившейся на нее тяжести, и от страха, который намертво сжал ее горло и легкие. Она не запомнила, пыталась ли в тот момент оттолкнуть своего мучителя, брыкалась, царапалась ли, издавала ли хоть какие-то звуки, кричала ли, плакала, — все это стерлось из памяти девушки. В какой-то момент мир полностью погрузился во тьму. Дженнифер вздрогнула всем телом и решила сперва, что мертва, потом — что потеряла сознание. Но в следующую секунду ей стало понятно, что похититель накинул ей на голову то ли черный мешок, то ли плотную наволочку. Видимо, мучители посчитали, что даже тесный мирок фургона — роскошь непозволительная, и лишили свою пленницу всякой связи с внешним миром. Дженнифер почувствовала вкус крови на губах, острее ощутила чудовищное головокружение, но главное — наконец отчетливо поняла, что попала в крайне неприятную и смертельно опасную ситуацию. Раньше ей ничего похожего переживать не приходилось.

Сквозь черную ткань наволочки стали проникать запахи — густой маслянистый, исходивший от пола фургона, и тошнотворная сладковатая вонь, которую испускало вспотевшее тело человека, впечатавшего девушку всей своей массой в стальной пол.

Где-то в глубине сознания Дженнифер понимала, что ей очень больно. Но сообразить, что именно и где болит, она была не в состоянии.

Девушка попыталась пошевелить руками и ногами, чтобы немного сориентироваться в пространстве и попытаться понять, не сломано ли у нее что-нибудь и какие части тела болят больше всего. В этот момент она, наверное, чем-то напоминала дремлющую собаку, которая гоняет во сне кроликов и подсознательно дергает при этом всеми четырьмя лапами. Буквально в ту же секунду раздался хриплый недовольный мужской голос:

— Ну уж нет, давай-ка без этого…

И тут в голове у Дженнифер снова раздался взрыв — опять в самом центре мозга, на линии глаз. Последнее, что она услышала, теряя сознание, были произнесенные женским голосом слова:

— Ради бога, только не убей ее!

После этого Дженнифер отключилась — провалилась в глубокое беспамятство, похожее на смерть.

Глава 3

Он вертел в руках бейсболку медленно и осторожно, будто живую. На внутренней стороне головного убора, вдоль кромки, были выведены чернилами два слова и рисунок. Надпись гласила: «Дженнифер — крутая». Между словами нашлось место для схематичного, как в мультике, изображения какой-то птицы, отдаленно напоминающей утку. «Единственный ключ к разгадке, — подумал Адриан. — Негусто». Ни фамилии, ни телефона, ни адреса.

Он сидел на краю кровати. Рядом, на лоскутном покрывале ручной работы, которое жена купила на ярмарке текстиля незадолго до смерти, лежал девятимиллиметровый «ругер». Адриан успел достать из ящиков письменного стола все фотографии жены и других родственников и разложить их по всей спальне. Теперь он мог совмещать приятное с полезным — готовиться к осуществлению намеченного и одновременно поглядывать на старые, дорогие ему снимки. Чтобы не оставить никаких сомнений в своем намерении, Адриан зашел в маленький домашний кабинет, где когда-то готовился к лекциям и семинарам, и, набрав в поисковом окне «Википедии» слова «деменция с тельцами Леви», распечатал соответствующую статью, к которой степлером прикрепил копию квитанции по счету, уплаченному в неврологической клинике.

— Что ж, — сказал он себе, — осталось только написать предсмертную записку… что-нибудь трогательное и поэтичное, берущее за душу.

Поэзия… ее профессор Томас любил всегда и даже сам время от времени баловался написанием стихов. На его книжных полках была собрана отличная коллекция мировой поэзии, от современной до античной, от Пола Малдуна и Джеймса Тейта — в глубь веков до Овидия и Катулла. Несколько лет назад он даже опубликовал за свой счет небольшой сборник стихов собственного сочинения, озаглавленный по иронии судьбы «Любовные песни и безумие». Впрочем, Адриан вполне сознавал, что большой литературной ценности его опусы не представляют. И все же писать стихи он любил — как верлибры, так и рифмованные строфы, и сейчас ему казалось, что привычка создавать словесные образы поможет ему точно выразить то ощущение безнадежности и бессилия, которое навалилось на него, когда он узнал о своей болезни.

«Поэзия вместо бесстрашия», — подумал он. Затем пришлось ненадолго отвлечься: тот самый томик нужно было обязательно положить на кровать рядом с фотографиями и пистолетом. Пусть тому, кто первым окажется на месте происшествия, все сразу станет ясно; пусть никаких тайн в связи с его самоубийством не останется.

Адриан еще раз напомнил себе, что перед тем, как нажать на курок, нужно будет позвонить в полицию и сообщить о стрельбе. Полицейские, конечно, примчатся на место происшествия в считаные минуты. Входную дверь нужно будет оставить гостеприимно распахнутой настежь. Приняв эти меры, Адриан мог быть уверен, что его тело найдут сразу, а не через несколько недель после смерти. «Вот и замечательно, — думал он, — никакого разложения, никакой вони, главное — сделать все по возможности чисто и аккуратно. Кровью, разумеется, зальет и забрызгает все вокруг — тут уж ничего не поделаешь. Впрочем, полицейские, наверное, и не такое видали, — продолжал размышлять Адриан, — по долгу службы им приходилось сталкиваться с куда более неприятными и шокирующими ситуациями. В конце концов, наверняка я не первый в этом городе стареющий профессор, который решил, что потеря памяти и способности мыслить — вполне веская причина свести счеты с жизнью». Сейчас в голову почему-то не приходили имена коллег-самоубийц, и это несколько беспокоило. Впрочем, чепуха: наверняка такие были.

В какой-то момент Адриан вдруг задумался, не написать ли о своих намерениях стихотворение. И тут же пришло в голову заглавие: «Последние дела перед последним делом».

«А что, звучит неплохо», — подумал он.

Адриан ритмично покачивался вперед-назад, словно это движение могло помочь ему вспомнить, что еще нужно сделать перед смертью и о чем он, в силу одолевающей его болезни, мог позабыть. Список оставшихся дел не поражал масштабами: оплатить несколько мелких счетов, выключить отопление и водонагреватель, запереть гараж, вынести мусор… Словом, обычные действия, которые любой житель окрестных кварталов выполняет с утра пораньше каждую субботу. Адриан непроизвольно усмехнулся, заметив про себя, что не страшится самого акта самоубийства: куда больше его пугает мысль о том, что своей смертью он может доставить лишние хлопоты и беспокойство окружающим.

«Опять прибираться за смертью», — подумал он. Что ж, не впервой. Разница в том, что прежде ему доводилось устраивать такую уборку уже после того, как смерть забирала кого-то из близких. Теперь же порядок иной, но суть дела от этого не меняется. Адриан заставил себя отвлечься от печальных мыслей о былых утратах и постарался сосредоточиться на том, что требовалось в настоящий момент.

Он обвел взглядом разложенные на кровати и столе фотографии. Родители, брат, жена, сын. «Скоро увидимся». Сестра, живущая на другом конце страны, племянники, друзья, коллеги… «С вами — позднее… Все там будем». С людьми, смотревшими на него с фотографий, он говорил словно напрямую, а они — снятые в счастливые мгновения семейных торжеств, барбекю, посиделок — с готовностью отвечали ему.

Адриан Томас вновь оглядел комнату. Все эти воспоминания тоже скоро сотрутся из памяти. Все — и приятные, и тяжелые, которых тоже скопилось немало. «Нажми на курок, — повторил кто-то внутри его. — Одно движение — и всему конец». Устало опустив взгляд, Адриан с удивлением обнаружил, что по-прежнему держит в руках розовую кепку-бейсболку.

Отложив ее, он потянулся за пистолетом, но вдруг понял, что так дело не пойдет. «Еще не хватало! — подумал он. — Так я совсем всех запутаю». Он представил себе, что какой-нибудь полицейский будет крутить в руках детскую бейсболку с эмблемой команды «Ред Сокс» и ломать себе голову над тем, какого черта эта вещь делает в доме одинокого старого самоубийцы. Тайны профессору Томасу были категорически не нужны. Подозрения — тем более.

Он вновь взял бейсболку и стал рассматривать ее на вытянутых руках против света, словно проверяя драгоценный камень на наличие каких-либо внутренних дефектов.

Суровая крепкая ткань казалась теплой на ощупь. Кромка головного убора была основательно потерта, но оставалась практически чистой. Судя по всему, носили эту бейсболку часто, и даже зимой — вместо лыжной шапочки, но носили аккуратно. Поношенность розовой кепки казалась какой-то особой, любовной что ли, и наводила на мысль, что эта вещь была одной из любимых в гардеробе хозяйки. Почему Адриан так решил? Он и сам бы не смог объяснить.

Куда важнее было другое: дети и подростки просто так не бросают любимые вещи посреди дороги.

Что же он видел, чему стал невольным свидетелем?

Адриан глубоко вздохнул и попробовал воспроизвести в памяти как можно подробнее все, что было связано с розовой детской бейсболкой, которую он теперь держал в руках: решительная, целеустремленно идущая куда-то девочка. Женщина за рулем фургона. Мужчина рядом с нею. Вот, поравнявшись с девочкой, фургон притормаживает. Вот — резко рвет с места и с визгом шин скрывается за поворотом. А там, на месте короткой встречи, остается лежать на асфальте бейсболка.

Что же случилось?

Побег от родителей? Или, напротив, совместное бегство? Адриан знал, что, бывает, подростков специально вырывают из привычного окружения и, заперев где-нибудь в дешевом мотеле, капают на мозги до тех пор, пока бедолаги не дают слово «завязать» с наркотиками или алкоголем или же порвать с сектой, в которую их занесло.

Что-то подсказывало Адриану: тут другой случай.

Он вновь и вновь повторял про себя: «Ну, давай вспоминай, вспоминай же! Все, каждую мелочь, пока эти детали не стерлись из памяти безвозвратно».

Именно этого он и боялся: надвигающееся беспамятство представлялось ему чем-то вроде густого тумана, в котором растворяются контуры сначала далеких, а затем все более близких предметов. Он встал с кровати, подошел к письменному столу, взял ручку и блокнот в кожаном переплете. Обычно на этих плотных страницах, самая форма и фактура которых дышали элегантностью, он записывал наброски к стихам: яркий образ, интересную рифму, ритмически организованное сочетание слов — все то, из чего со временем могло вдруг родиться новое стихотворение. Этот блокнот подарила ему жена, и всякий раз, взяв его в руки, Адриан вспоминал о ней.

Он еще раз прокрутил в памяти последовательность событий, то и дело отмечая что-то в блокноте на новом, чистом развороте:

«Девочка…» Она шла по улице, глядя прямо перед собой, и, скорее всего, не заметила, как его машина проехала мимо. Мысли девочки были явно чем-то заняты. У нее определенно был какой-то план, выполнение которого требовало сосредоточенности и внимания. До остального ей не было дела.

«Мужчина и женщина…» Видели они Адриана? Навряд ли. Он отчетливо помнил, что свернул к своему дому прежде, чем белый фургон показался на улице.

«Короткое замешательство…» Они на какое-то время — буквально на несколько секунд — заслонили от него девочку. Та оказалась за фургоном… А потом как сквозь землю провалилась. Что же могло произойти? Они с нею заговорили? Предложили сесть в машину? Может быть, ничего особенного не случилось: просто подъехали к девчонке старые знакомые и предложили подвезти ее или просто прокатить? И только-то…

Нет. Слишком уж резво они с места рванули.

А что видел Адриан в тот момент, когда машина поворачивала за угол? Вроде бы массачусетский номер… Кажется, QE2D…

Профессор попробовал вспомнить остальные цифры — и не смог. Тогда он тщательно записал все в блокнот. Визг подламывающихся в повороте покрышек до сих пор стоял у него в ушах.

А бейсболка осталась лежать на дороге…

Адриану стоило некоторых внутренних усилий в первый раз мысленно произнести это странное слово — из детективов и триллеров, — не имеющее отношения к реальной жизни: «Похищение». А произнеся его, Адриан отчетливо осознал всю нелепость идеи. Чепуха. Похищениям просто нет места в том мире, где живет Адриан Томас, профессор на пенсии. Его пространство всегда было подчинено законам логики и целесообразности, основные ориентиры в нем — красота и искусство. Это мир учебы и знаний. «Похищение человека» — это словосочетание, уродливое, грубо режущее слух, принадлежало какому-то другому миру, а то, что стояло за ним, было возможно только в ином, параллельном пространстве и уж никак не здесь, в тихом, мирном университетском городке. Адриан попытался вспомнить, какие преступления совершались в округе, среди уютных коттеджей, выстроившихся в бесконечные шеренги. Ведь что-то наверняка бывало! Даже в этих благостных кварталах существовали домашнее насилие и подростковое хулиганство — язвы общества, о которых с готовностью рассуждают участники многочисленных дневных телешоу. Само собой, не обходилось в окрестных районах и без супружеских измен и связанных с ними скандалов — это у взрослых. Что до молодежи, то бывали случаи продажи наркотиков в школах, ребята напивались, обкуривались, устраивали в отсутствие родителей форменные секс-вечеринки. Наверняка кто-нибудь из соседей пытался «оптимизировать» свои налоговые платежи, кто-нибудь не вносил в декларацию часть доходов или вел маленький бизнес без регистрации. Такое бывало, вспоминал Адриан. За все прожитые здесь годы он ни разу не слышал звука выстрела. Да куда уж там — он даже не помнил, когда в последний раз по его улице проезжала патрульная машина с включенной мигалкой.

Всякие кошмары происходили где-то далеко, в другом мире. Они давали сюжеты для вечерних выпусков новостей и заголовки для первой полосы утренних газет.

Адриан вновь взглянул на пистолет. Наследство, оставшееся от брата. Зарегистрировать оружие Адриан Томас так и не удосужился. Более того, он никому о нем не рассказывал: коллеги по факультету были бы просто потрясены, доведись им узнать, что милейший, добрейший профессор держит дома оружие. А пистолет был самый настоящий. Одного взгляда на этот кусок металла было достаточно, чтобы понять: он не игрушка, он предназначен для того, чтобы надежно и уверенно выполнять нелегкую, не самую эстетичную и гуманную работу. Адриан не был ни охотником, ни членом Национальной стрелковой ассоциации. К людям, которые исповедовали популярный в правых кругах принцип: «Дать каждому возможность с оружием в руках защищаться от преступников и террористов», он относился с презрением. Жена Адриана если когда-то и знала, что дома у них хранится «ругер», то наверняка давно позабыла о нем, а напоминать ей профессор не считал нужным.

Однажды — один-единственный раз в жизни — Адриан Томас пожалел, что не нашел в себе решимости и душевных сил рассказать жене о пистолете, может быть, даже дать ей его. Теперь столь же невеселый выбор стоял перед ним лично, и он вдруг вспомнил, что этот пистолет уже был однажды использован его братом в тех же целях. «Не самая героическая судьба выпала этому стволу, — подумал он, — лежать годами в темном ящике и просыпаться только в руках у самоубийц. Сейчас я приставлю его себе к виску или суну в рот, нажму на курок — и за все эти годы из бедного пистолета будет сделан всего лишь второй выстрел».

Адриан медленно отложил тяжелый, блестящий, холодящий руку пистолет и посмотрел на розовую бейсболку. Эти два предмета представляли собой полную противоположность друг другу и словно бы спорили, кто из них сейчас важнее, кто будет определять линию поведения человека, его ближайшие поступки.

Адриан выждал паузу, успокаивая сбившееся почему-то дыхание. В комнате стало вдруг осязаемо тихо, будто витавшие здесь только что мысли о самоубийстве наполнили ее треском и гулом.

«Что ж, уделим этой шапочке немного внимания, — подумал профессор. — Она, кажется, заслужила».

Он взял телефон и набрал 911. Вот она, ирония судьбы: сейчас он звонит, чтобы сообщить неизвестно что неизвестно о ком, а затем, уже скоро, перезвонит и фактически то же самое сообщит о себе самом.

— Полиция, пожарная служба, спасатели? С кем вас соединить? — В голосе диспетчера прозвучали отработанные годами уверенность и спокойствие.

— Да у меня, в общем-то, даже не вызов. — Адриану хотелось, чтобы его голос тоже звучал уверенно и спокойно — не как у старика, которому врач несколько часов назад объявил смертельный диагноз. — Я звоню, чтобы сообщить об одном происшествии, которое, как мне кажется, может представлять некоторый интерес для полиции.

— Что за происшествие? Рассказывайте.

Адриан попытался представить себе человека на другом конце провода. По крайней мере, слова с его губ слетали четко — одно за другим, все по делу, ничего лишнего. Было похоже, что они выстраиваются в шеренги ряд за рядом, облаченные в плотно подогнанную форму с высоким тугим воротничком.

— В общем, тут такое дело… фургон проезжал — белый. А еще была девушка-подросток, Дженнифер. То есть я ее не знаю, так было написано на бейсболке… Но она, наверное, где-нибудь по соседству живет. Так вот, девушка только что была здесь, а потом ее вдруг раз — и не стало…

Адриан был готов отхлестать себя по щекам. Ну надо же так опозориться! Все усилия говорить взвешенно, спокойно и убедительно пошли прахом. С губ слетали какие-то клочки фраз, бестолковые и бесполезные замечания… Неужели это болезнь, неужели грядущее слабоумие уже стало исподволь сказываться на речевых навыках?

— Да, сэр, я понял. Так что же вы, по вашему мнению, видели?

В трубке раздался негромкий короткий сигнал. Разговор записывался.

— Сегодня у вас не было заявлений о пропавших детях? Я имею в виду район Хиллз.

— На данный момент ни заявлений, ни звонков подобного рода к нам не поступало, — ответил диспетчер.

— Совсем ничего?

— Ничего, сэр. Вообще в городе сегодня особенно тихо. Но я передам ваше сообщение в отдел расследований на случай, если появится тревожная информация. Разумеется, в таком случае наши сотрудники свяжутся с вами.

— Нет-нет, похоже, все-таки я ошибся.

Адриан повесил трубку, не дожидаясь, когда диспетчер спросит его имя и поинтересуется, откуда он звонит.

Во всем этом уже не было никакого смысла.

Он прекрасно помнил, что именно видел, и, похоже, истолковал он увиденное неверно.

Адриан посмотрел в окно. На улице окончательно стемнело, в домах зажегся свет. Пришло время ужина, семейных посиделок, разговоров о том, как прошел день на работе, в школе. Все привычно, все предсказуемо. Неожиданно для самого себя он тяжело вздохнул и вдруг в голос произнес чуть устало и будто бы жалуясь: «Ну а дальше? Даже не знаю, что теперь делать».

— Знаешь, дорогой, прекрасно знаешь, — настойчиво сказала жена, как оказалось, сидевшая возле него на кровати.

Глава 4

Звонок раздался почти в одиннадцать вечера. К этому времени инспектор полиции Терри Коллинз уже всерьез подумывала отправиться на боковую. Двое ее детей давно спали в своей комнате — уроки сделаны, книжка на ночь почитана, пожелания спокойной ночи от мамы получены. Она как раз только что заглянула в детскую через приоткрытую дверь. Все было в порядке: малыши спали крепко, дышали ровно, кошмары их не мучили, никаких хрипов, сопения или иных признаков надвигающейся простуды. Терри вспомнила, как на курсах для родителей-одиночек, которые она одно время пробовала посещать, им рассказывали, что некоторые матери до патологии боятся оставлять детей одних именно ночью, когда те мирно спят. Очень уж беззащитными и уязвимыми выглядят они в это время. Именно в ночные часы им грозят, как уверены сумасшедшие родители, все когда-либо выдуманные человечеством опасности. В общем, время, которое вроде бы должно быть посвящено отдыху и покою, приносит с собой неуверенность, тревогу и страх.

«Нет, сегодня все хорошо», — подумала Терри.

Спокойно и тихо.

Да, все как обычно.

Оставив дверь в детскую приоткрытой буквально на пару дюймов, она спустилась на первый этаж и направилась в ванную. В этот момент и раздался звонок.


Прежде чем поднять трубку, Терри бросила взгляд на часы. «В такое время ничего хорошего не жди», — пронеслось у нее в голове.

Звонил дежурный ночной смены из центрального диспетчерского пункта:

— Инспектор, у меня тут на другой линии перепуганная мамаша, вся в слезах. По-моему, вы уже разбирались с ее заявлениями. В общем, у нас, кажется, очередной побег из дому.

Инспектор Терри Коллинз сразу поняла, кто у диспетчера на линии. «Интересно, — подумала она, — что на сей раз придумала Дженнифер? Может быть, ей наконец удалось вырваться из этой семейки…» Терри немедленно оборвала себя: что за мысли?! Как профессионал и должностное лицо, она обязана делать свою работу и не соваться в чужие семейные дрязги. Смешивать профессиональную деятельность и личное отношение к происходящему — самое последнее дело.

— Повисите минуту на линии, — попросила она диспетчера. — Я сейчас.

Терри легко и привычно оставила на время роль любящей матери и переключилась в рабочий режим. Умение распределять многочисленные события, наполнявшие ее жизнь, на несколько разных потоков помогало Терри держаться: она старалась все систематизировать, упорядочить и разложить по полочкам. Так было проще разбираться в происходящем и принимать адекватные решения.

Переведя звонок диспетчера в режим ожидания, она набрала номер из списка, что лежал на кухонном столе рядом с телефонным аппаратом. В ходе суровых жизненных испытаний, через какие довелось пройти Терри, человек обретает определенные преимущества, и одно из них — целая сеть дружеских отношений и знакомств с людьми, искренне готовыми прийти на помощь в трудную минуту. Час был поздний, но Терри это не беспокоило: женщина, номер которой она набирала, была самой отпетой «совой».

— Привет, Лори. Это я, Терри. Извини, что на ночь глядя беспокою, но тут такое дело… понимаешь…

— Ага. Тебе небось с работы позвонили по срочному делу, и ты хочешь, чтобы я с детьми посидела. Верно?

Терри с облегчением услышала в голосе подруги нотки если не восторга, то по крайней мере живого интереса.

— В общем, да.

— Сейчас буду. Не переживай. Ты же знаешь, для меня это только в радость. Как думаешь, ты на всю ночь? Или еще вернешься?

Терри слушала Лори и улыбалась. Как же, оказывается, хорошо, когда есть подруги, страдающие бессонницей! Впрочем, она прекрасно понимала, что подобные просьбы действительно Лори в радость: ведь ее собственные дети уже выросли и жили отдельно. Что она делала бы сейчас, не позвони ей подруга — полицейский инспектор? Смотрела бы телевизор или ходила бы по дому из угла в угол, беседуя сама с собой о том, что в жизни не удалось, что было сделано неправильно. А такие разговоры — Терри это знала не понаслышке — могли затягиваться очень и очень надолго.

— Пока что сама точно не знаю. Часа на два как минимум. Скорее всего, конечно, дольше. Может быть, и до утра.

— Ладно, прихвачу с собой зубную щетку, — решила Лори.

Терри нажала на кнопку HOLD и вновь соединилась с диспетчером:

— Передайте миссис Риггинс, что я буду у нее через полчаса. Опросим ее и начнем расследование. Патрульные там?

— Да, их направили по адресу сразу же, как она позвонила.

— Передайте им, что я скоро буду. Пусть пока предварительные протоколы составят, запишут все анкетные данные. Так мы хоть немного времени сэкономим. Да, и пусть попробуют успокоить миссис Риггинс.

Произнося эти слова, Терри прекрасно понимала, что дает коллегам практически невыполнимое задание.

— Звонок десять-четыре, все ясно, — сказал диспетчер и отключился.

Можно было собираться. Лори наверняка приедет через считаные минуты. Так уж у них повелось. Когда Терри звонила подруге и просила посидеть с детьми, та воспринимала свою помощь как посильное участие в полицейском расследовании и относилась к этому делу со всей серьезностью. Она считала себя кем-то вроде внештатного судмедэксперта или дактилоскописта — трогательная и совершенно безобидная амбиция. По крайней мере, Терри была готова поддерживать подругу в этой игре. Сама она тем временем все же добралась до ванной, ополоснула лицо и постаралась привести в порядок волосы. Ей хотелось, несмотря на поздний час, выглядеть на работе если не свежей, то по крайней мере опрятной. Опыт подсказывал, что так будет легче противостоять всем тревогам и неприятностям, которые поджидают ее впереди.


Ночные улицы были погружены во тьму. Почти ни у кого из соседей миссис Риггинс окна в этот час не горели. Даже не знай Терри точного адреса, она бы приехала в нужное место, ориентируясь по единственным в квартале ярко освещенным крыльцу и веранде. В окнах гостиной маячили силуэты людей. Рядом с домом, у тротуара, была припаркована полицейская машина. Не желая попусту беспокоить соседей, патрульные не стали включать проблесковые сигналы на крыше автомобиля, и теперь большой полицейский седан смотрелся как самая обыкновенная машина, одна из многих, дремлющих у обочины в ожидании очередного ежеутреннего исхода из пригородного района в центр — на работу или учебу.

Свою маленькую, потертую за шесть лет службы машинку Терри припарковала следом за патрульным автомобилем. Прежде чем выйти из машины, она перевела дыхание и еще раз проверила свою экипировку. Во-первых, диктофон в чехле, во-вторых, полностью заряженный ноутбук. Личный жетон Терри привычно закрепила на ремешке диктофонного чехла. Кобура с пистолетом лежала на пассажирском сиденье, и Терри пристегнула ее к ремню своих джинсов, не забыв дважды проверить оружие и убедиться, что пистолет на предохранителе и в стволе нет патрона. Еще один глубокий вдох, затем выдох — и она, выйдя из машины, направилась через лужайку к освещенной входной двери.

За последние полтора года ей уже дважды приходилось бывать здесь.

Изо рта Терри вырывался пар. К ночи похолодало — впрочем, ровно настолько, чтобы любой, кто привычен к климату Новой Англии, поплотнее запахнул пальто или, может быть, приподнял воротник, но не более. Холод холодом, но в ночной свежести чувствовалось какое-то не зимнее тепло: что-то наполняло вроде бы стылый воздух дыханием приближающейся весны.

Терри подумала, что, возможно, стоило сначала заехать в управление, заглянуть в кабинет, где вместе с тремя другими стоял и ее рабочий стол, и прихватить с собой дело семьи Риггинс. Впрочем, вряд ли Терри нашла бы в этих бумагах что-то новое для себя. Историю предыдущих побегов Дженнифер Риггинс она помнила едва ли не наизусть. Ей, как и прежде, не по душе было участвовать в этой нечестной игре: пытаться решить загадку, отгадка которой кроется совсем в иной плоскости. «Ладно уж, нет у тебя ничего, кроме догадок, — одернула себя Терри. — Значит, будешь действовать по правилам: заведешь дело о побеге несовершеннолетней, дальше — все в соответствии с инструкциями и схемами, предусмотренными для подобных случаев. В конце концов, скорее всего, даже понятно, где искать пропавшую; понятно и как, и когда примерно будет закрыто дело. Вот только… что-то здесь не так». Мысли инспектора Коллинз пошли по новому кругу. Неспроста Дженнифер так настойчиво пытается скрыться из этого вроде бы такого уютного и благополучного дома. Терри понимала, что вряд ли когда-либо докопается до истины в этом деле. Тем более что никому, похоже, и в голову не приходило заподозрить здесь что-то неладное. Оставалось вновь загнать свои подозрения в самый дальний угол сознания и сосредоточиться на фактах, а для этого взять показания у рыдающей матери и ее приятеля, четко и грамотно внести в протокол все подробности, которые наверняка окажутся, как под копирку, списаны с предыдущего случая.

У Терри Коллинз было поганое чувство, будто ее заставляют участвовать в каком-то обмане.

На крыльце она на мгновение замешкалась; рука, уже занесенная, чтобы постучать в дверь, застыла в воздухе. Терри вдруг представила себе собственных детей, которые сейчас мирно спали, даже не подозревая, что мать их вовсе не дремлет этажом ниже, готовая в любой миг проснуться, лишь только из детской донесется какой-нибудь непонятный или тревожащий звук. «Какие ж они еще маленькие! — облегченно вздохнув, подумала Терри. — Каких бы тревог и проблем ни готовили они матери — а избежать сложностей и неприятностей, разумеется, не удастся, — все это пока в далеком будущем».

Дженнифер раньше ступила на этот путь и уже далеко обогнала ее малышей.

«И не только на этом пути», — поморщившись, подумала Терри. Разобраться бы в этом, понять бы, отчего вдруг так повзрослела эта любительница побегов, что такое особенное она поняла, — глядишь, все стало бы на свои места и картина бы прояснилась.

Терри в последний раз набрала в легкие свежий ночной воздух, будто сделала глоток ледяной воды в жаркий день, и решительно постучалась. Не дожидаясь ответа, она повернула ручку и, открыв дверь, шагнула в прихожую. На стене у лестницы по-прежнему висел портрет Дженнифер — фотография, сделанная, когда девочке было лет девять. Розовая ленточка в аккуратно убранных волосах, расщелинка между передними зубами — один из тех снимков, что родители обожают, а их дети-подростки тихо ненавидят: напоминание о моменте, который одни и другие увидели под разными углами, сквозь разные линзы, который и те и другие по-разному исказили своим восприятием.

По левую руку от Терри, в гостиной, на краешке дивана пристроилась Мэри Риггинс, рядом — ее бойфренд Скотт Вест. Скотт заботливо приобнял женщину за плечи, а второй рукой крепко сжимал ее ладони. В пепельнице на журнальном столике тлели недокуренные сигареты. Обеденный стол был сплошь уставлен банками из-под лимонадов и содовой вперемешку с недопитыми чашками кофе. В одном из углов помещения как-то неловко мялись двое полицейских в форме — немолодой сержант и его напарник, совсем еще мальчишка, фактически стажер, которого в управление взяли всего месяц назад. Собственно говоря, его стажировка еще не закончилась: недаром парня и прикрепили к одному из самых опытных патрульных. Терри кивнула коллегам, перехватила взгляд сержанта, украдкой закатившего глаза, и тут на нее обрушились причитания Мэри Риггинс:

— Инспектор, инспектор, она опять взялась за свое!

Эти слова практически утонули в рыданиях и всхлипах.

Терри присмотрелась к матери Дженнифер: было заметно, что женщина долго плакала. У нее потекла тушь, под глазами застыли черные разводы, отчего лицо стало похоже на маску для Хеллоуина. Сами глаза опухли от слез. Казалось, Мэри постарела: Терри не раз замечала, сколь пагубно сказываются рыдания на внешности женщин средних лет. Слезы словно смывают весь грим, выдавая тщательно скрываемый возраст.

Не утруждая себя дальнейшими объяснениями, Мэри Риггинс повернулась к своему бойфренду Скотту и уткнулась ему в плечо, чтобы поплакать еще немного. Скотт был слегка постарше своей подруги — седовласый, статный, он эффектно выглядел даже в джинсах и застиранной, полинявшей домашней рубашке. Он был врачом новой формации — психологом со специализацией по интегральному (попросту говоря — целостному, а по-современному — холистическому) лечению любого букета нервных и психиатрических заболеваний и имел вполне успешную практику в академическом сообществе, питавшем некоторую слабость ко всякого рода медицинским и психологическим новшествам: люди попроще порой с таким же восторгом воспринимают появление новой, непременно чудодейственной диеты. У Скотта была спортивная «мазда»-кабриолет, и его не раз видели за рулем открытой машины зимой. Убрав крышу, он ездил по городу и окрестностям, закутавшись в куртку-танкер и натянув поглубже меховую шапку-ушанку. В его поведении чувствовалась не просто экстравагантность, скорее, это был демонстративный вызов общепринятым нормам и привычкам. Полиции Скотт Вест был хорошо знаком — и не только благодаря штрафам за превышение скорости, которые регулярно выписывались на его имя. Местной полиции уже не раз приходилось разбираться в последствиях профессиональной деятельности этого горе-психолога. Так, несколько самоубийц — людей с нездоровой нервной системой — в последний период жизни проходили курс лечения у доктора Веста. Совсем недавно еще одна история потребовала вмешательства полиции, хотя дело и не дошло до трагической развязки: пациент того же модного психолога, страдающий параноидальной шизофренией, стал угрожать ножом своим домочадцам после того, как по совету сего эксцентричного эскулапа заменил галдол, назначенный ему более традиционно настроенным врачом, на сушеный зверобой, купленный без всякого рецепта в ближайшем магазине здорового питания.

«А ведь сигаретам, банкам из-под лимонада и даже кофе здесь не место», — мысленно усмехнувшись, подумала Терри. Ведь Скотт принадлежал к той йогокалланетической традиции, в которой употребление диетической кока-колы или, например, капучино из «Старбакса» считалось отрывом от благотворно действующих на неиспорченного человека сил природы, что могло привести к самым страшным последствиям. Терри вообще была склонна полагать, что система, которую исповедовал этот «спаситель» душ человеческих, имела гораздо больше общего с астрологией, чем с психологией.

Будь она не при исполнении, можно было бы и приколоться над этим субъектом, поглумиться над привораживающей силой лжи и двойных стандартов, из которых одни применялись в лечении пациентов, а другие — в собственном быту. Впрочем, за годы работы в полиции Терри успела свыкнуться с мыслью, что в жизни людей порой бывает так много противоречий (в основном между декларируемыми ценностями и реальной ежедневной практикой), что возмущаться двойственностью стандартов — себе дороже будет. Особенно непродуктивно было упоминать об этих противоречиях в разговоре с такими людьми: они, как правило, обижались, замыкались в себе — и о нормальном взаимодействии можно было забыть. Терри предпочитала принимать роль прагматичного, даже чуть циничного профессионала. Если бы при таком подходе кто-то назвал ее не слишком любезной, она бы не обиделась. Другое дело — сознательно портить с трудом выстраиваемые отношения ради того, чтобы кого-то унизить или зацепить. Такого Терри позволить себе не могла.

Скотт подался вперед и заговорил, как обычно говорят врачи, в особенности психологи, — глубоким спокойным голосом, уверенно и в то же время доверительно и проникновенно. Всем своим видом он старался показать, что готов оказать любую помощь в этом деле, что выступает целиком и полностью на стороне Терри, хотя на самом деле (она была в этом практически уверена) все было ровно наоборот.

— Инспектор, Мэри очень расстроена, очень! Несмотря на все наши усилия — ежедневные, ежеминутные… — Он замолчал, выразительно не закончив начатую фразу.

Терри кивнула. В этот момент сержант подошел к ней и протянул лист бумаги — самый обыкновенный листок из блокнота. Такой блокнотик, а то и не один, непременно найдется в рюкзаке любого старшеклассника. Писать в нем удобно, а понадобится — и вырвать лист-другой не проблема. Буквы были выведены ровно и аккуратно: с первого взгляда становилось понятно, что автор записки сделал все возможное, чтобы каждое слово было прочитано и понято правильно. Записки, которые подростки пишут наскоро, чтобы предупредить о чем-то родителей, обычно выглядят совершенно иначе. Над этим листочком явно хорошо поработали. «Скорее всего, — подумала Терри, — я держу в руках второй, если не третий или четвертый вариант, тщательно продуманный и проработанный. Можно представить, сколько ему предшествовало черновиков». А еще инспектор подумала, что, покопавшись в мусорном контейнере у черного входа в дом, можно найти обрывки этих предварительных вариантов записки, адресованной матери. Терри трижды перечла краткий текст, прежде чем сделать выводы. Записка гласила:

Мама!

Я иду в кино с подружками. Мы договорились встретиться в торговом центре. Мы там потом перекусим, и я, может быть, еще загляну в гости к Саре или Кейт. Если решу задержаться у них попозже — позвоню, если нет — приду домой без звонка. Очень поздно задерживаться не буду. Все уроки я сделала, и до следующей недели у меня никаких домашних заданий.

Очень разумно. Весьма убедительно. И при этом заведомая ложь.

— Где она это оставила?

— Повесила на холодильнике, на магните, — ответил сержант. — Не заметить записку там было бы попросту невозможно.

Терри еще дважды перечла текст. «А ты, Дженнифер, я смотрю, быстро учишься, — подумала она. — По крайней мере, записку составила — не придерешься. Лучше не придумаешь».

«Кино»: следовательно, есть законный повод отключить телефон. Даже если мама хватится или надумает позвонить просто так, часа два можно не отвечать, не вызывая особых подозрений. Можно, кстати, и потом «забыть» включить звонок, когда кино кончится.

«Подружки»: не слишком детально, но вполне убедительно и, главное, благонадежно (не «мальчики» какие-нибудь). Пара имен, кстати, в записке имеется. Хотя на самом деле эти Кейт и Сара с готовностью прикроют подругу, если, конечно, сами окажутся в досягаемости для матери Дженнифер.

«Я позвоню»: значит, мать и Скотт будут ждать звонка, а когда всерьез забеспокоятся, драгоценное время будет уже упущено.

«Уроки сделаны»: этим аргументом Дженнифер просто обезоружила мать, выведя за скобки самый очевидный внешний повод для звонка из дому.

Терри не могла не признать, что девочка изощреннейшим образом сумела выиграть этой запиской немало времени, смогла направить мать по ложному следу и скрыть свой настоящий план. Посмотрев на Мэри Риггинс, Терри поинтересовалась:

— Вы ее подругам звонили?

— Ну конечно, инспектор, — ответил за нее Скотт. — После того как закончился последний сеанс, мы обзвонили всех возможных Кейт и Сар. Впрочем, должен признаться, что ни я, ни Мэри никогда не слышали от Дженнифер о подружках с такими именами. Тогда мы стали перебирать всех ее друзей и знакомых — всех, о ком она хоть когда-то что-то рассказывала. В общем, вскоре выяснилось, что никто сегодня ни в какое кино не ходил, да и с Дженнифер никто встречаться не собирался. Короче говоря, подружки и одноклассники не видели ее с того часа, как закончились занятия.

Терри кивнула. «Умная девочка», — почти с одобрением подумала она.

— У нее вообще друзей мало, — сказала вдруг миссис Риггинс сиплым, заплаканным голосом. — Ни в начальной, ни в средней школе она не отличалась компанейским характером. И вообще всегда с трудом устанавливала отношения с ровесниками.

Терри подумалось, что эти слова и формулировки принадлежали не Мэри. Откуда ветер дует — понятно. Причем мать повторяет мысли своего бойфренда без запинки, как свои собственные. Похоже, он не раз вдалбливал ей эти оценки во время домашних дискуссий.

— Но может быть, она все-таки договорилась о встрече с кем-то, кого вы не знаете?

И мать, и новоявленный отчим только покачали головами в ответ.

— А парня у нее, случайно, нет? Вдруг она с кем-то встречается и старательно скрывает от вас свою личную жизнь?

— Нет-нет, — заявил Скотт. — Уж поверьте мне как профессиональному психологу. Случись такое в жизни Дженнифер, я бы, несомненно, определил, что с нею происходит, по целому ряду признаков.

«Это уж точно», — неодобрительно подумала Терри. Чтобы не выдать своего отношения к Скотту, она на всякий случай на пару секунд уткнулась в рабочий блокнот, якобы делая в нем какие-то важные пометки.

Мэри собралась с силами и попыталась поучаствовать в разговоре, не срываясь поминутно в рыдания. Тем не менее голос по-прежнему едва слушался ее, а в интонациях, буквально в каждой фразе, звучал явный, ничем не прикрытый материнский страх за пропавшую дочь:

— Когда стало понятно, что дело неладно, я решила сходить к дочке в комнату. Думаю, а вдруг она еще какую-нибудь записку оставила или еще что… Так вот, я как-то сразу заметила, что ее любимого плюшевого мишки тоже нет. Знаете, обыкновенный такой игрушечный медведь. Она его называла Мистер Бурая Шерстка. Так любила его… Даже на ночь в кровать к себе брала… Эту игрушку отец ей подарил незадолго до смерти. В общем, она теперь без этого медведя никуда — так его любит.

«А вот это прокол, — подумала Терри. — Сентиментальность — плохой помощник в запретных делах. Да, Дженнифер, если бы не этот медведь, ты бы сутки форы получила, пока мама начала бы всерьез волноваться. Впрочем, и без того у тебя часов шесть оказалось — тоже немало».

— В последние дни в ее жизни ничего необычного не происходило? Ничего, что могло бы спровоцировать ее на такой поступок? — поинтересовалась инспектор Коллинз. — Я имею в виду какую-нибудь ссору дома или, например, неприятности в школе…

Миссис Риггинс успела только удивленно всхлипнуть, ответил же за нее Скотт:

— Нет, инспектор. Если вы думаете, что мы с Мэри могли подтолкнуть Дженнифер к каким-то необдуманным действиям, то вы ошибаетесь. Никаких жестких требований мы к ней не предъявляли. Никаких упреков, претензий, наказаний. Никаких конфликтов в семье в последнее время не было. Она, кстати, тоже вела себя вполне пристойно — не капризничала, не устраивала сцен, как это принято у подростков… Ни ругать, ни наказывать ее было просто не за что. В общем, мы с Мэри как-то даже успокоились и решили, что все самое тяжелое в отношениях с Дженнифер уже позади. И вдруг — такое…

«Похоже, девочка давно все это задумала, — поняла Терри. — Усыпить бдительность домашних ей вполне удалось».

Инспектор чувствовала, что за благостными речами Скотта скрывается как минимум фальшь, если не откровенная ложь, и была намерена рано или поздно выяснить, насколько справедливы ее подозрения, и вывести бойфренда Мэри Риггинс на чистую воду — вне зависимости от того, поможет это разыскать пропавшую девочку или нет.

— Вообще-то, инспектор, по моему мнению, Дженнифер — весьма проблемный ребенок, — заявил Скотт. — Она, несомненно, очень умна и восприимчива, но внутренне очень напряжена, неустойчива и уязвима. Я несколько раз пытался заняться ею профессионально, но она и слышать не хочет ни о какой психотерапии. Чего-чего, а упрямства ей не занимать. Какими упертыми бывают подростки, вы, инспектор, и сами прекрасно знаете.

Терри действительно это было известно. Другое дело, что в данном конкретном случае, как ей казалось, проблема заключалась вовсе не в упрямстве подростка.

— Есть какое-нибудь место, куда она могла бы поехать? К кому-нибудь из родственников? К подруге, которая переехала в другой город? Вспомните, не мечтала ли она в последнее время о том, чтобы поработать моделью в Майами? Или стать, например, актрисой и жить в Лос-Анджелесе? А может быть, она упоминала что-нибудь вовсе экстравагантное — например, что было бы неплохо поехать в Луизиану и наняться на рыболовецкую шхуну? Какими бы безумными и далекими от реальности ни казались подобные фантазии, в такой ситуации даже их стоит рассмотреть всерьез.

Ответ на этот вопрос был Терри заранее известен: нет, нет и еще раз нет. Инспектор уже задавала его, когда приезжала в этот дом по поводу предыдущих побегов ребенка, и ответ был абсолютно таким же. Другое дело, что в те разы уйти далеко Дженнифер не удавалось: она сумела преодолеть буквально пару миль в первый раз и добраться до соседнего городка — во второй. Сейчас дело обстояло немного иначе.

— Нет-нет! — сказала Мэри Риггинс, всплеснув руками, и потянулась за очередной сигаретой.

Терри заметила, как Скотт попытался перехватить руку подруги, чтобы не дать ей добраться до лежавшей на столе пачки «Мальборо», но женщина нервно сбросила его ладонь со своего предплечья и закурила, несмотря на то что другая сигарета, недокуренная, еще дымилась прямо перед ней в пепельнице.

— Нет, инспектор, мы с Мэри уже перебрали все варианты, — опять ответил за подругу Скотт. — Но не обнаружили ничего — никакой зацепки. Мы не знаем, куда могла отправиться Дженнифер.

Терри кивнула, погруженная в свои мысли.

— Мне, кстати, понадобится фотография девочки, — сказала она. — Чем свежее, тем лучше.

— Вот, пожалуйста, — с готовностью отозвался Скотт и протянул Терри заранее приготовленный снимок.

Инспектор бросила взгляд на фотографию: ничего особенного — обычная улыбающаяся девочка-подросток. «Какая же за всем этим скрыта ложь!» — мелькнула мысль.

— Мне также понадобится ее компьютер, — продолжала Терри.

— Это еще зачем? — встрепенулся Скотт, но Мэри перебила его и, обращаясь к Терри, сказала:

— Да, конечно. Он на столе в ее комнате. Ноутбук.

— Но ведь в нем может быть информация сугубо частного характера, — запротестовал Скотт. — Мэри, я не понимаю тебя. В конце концов, как мы объясним Дженнифер, когда она вернется, что с нашего разрешения полиция рылась в ее личных файлах?

Скотт замолчал, похоже поняв или, быть может, почувствовав, сколь глупо выглядит в этот момент и сколь смешно звучат его доводы. Впрочем, Терри догадалась, что, скорее всего, волновало его не только то, как он выглядит. Поведение Скотта выдавало страх — проколоться. В чем, интересно?

Терри задала вопрос, которого — она прекрасно это понимала — было бы лучше избежать:

— Где похоронен отец Дженнифер?

В гостиной воцарилось неловкое напряженное молчание. Стихло все — даже всхлипывания миссис Риггинс, которые все это время аккомпанировали разговору.

Терри заметила, как Мэри подбирается, расправляет плечи и берет себя в руки.

— На Северном побережье, инспектор. Неподалеку от Глостера, — сказала Мэри напряженным, но ровным голосом, без всхлипываний и иканий. — Я только не понимаю, какое отношение это имеет к делу.

— Вполне возможно, что никакого, — ответила Терри.

На самом деле она прекрасно понимала, зачем ей нужна эта информация: она представила себя обиженным на весь мир, впавшим в депрессию подростком, которому вдруг страшно захотелось бежать из родного дома куда глаза глядят. Как бы поступила она в таком случае? Не решила бы для начала, перед по-настоящему длинной дорогой, взглянуть на могилу того единственного человека, который, как ей казалось, любил и понимал ее такой, какая она есть?

Чтобы вернуться обратно к реальности, Терри даже пришлось слегка потрясти головой. Сделала она это, впрочем, аккуратно и незаметно — никто в комнате не обратил внимания, что некоторое время она мыслями была совсем в другом месте.

«Кладбище или Нью-Йорк, а может быть, по порядку то и другое, — подумала она. — Кладбище — прощание с прошлым, а Нью-Йорк — отличное место, где можно потеряться навсегда».

Знать бы только, думает ли так же беглянка Дженнифер, или, в ее представлении, к вольной и независимой жизни ведет другой путь.

Глава 5

Где-то в амстердамском офисе…

В спальне в Бангкоке…

В каком-то кабинете в Токио…

В интернет-кафе в Сантьяго…

На экране ноутбука в читальном зале университетской библиотеки в Найроби…

На огромной плазменной панели, висящей на стене просторного зала в шикарном московском пентхаусе. В помещении с телевизором было не протолкнуться: гости отдыхали, веселились и, как и следовало ожидать, пили водку из хрустальных стопок и закусывали икрой. Рвущуюся из мощных колонок техно-музыку сделали тише, и бо́льшая часть собравшихся переключила свое внимание на экран, где беззвучно заканчивалась трансляция футбольного матча. Московский «Локомотив» играл против киевского «Динамо». Высокий властный мужчина, с усами в стиле Фу Манчу, поднял руку, призывая всех к тишине. Он имел на это право: это была его вечеринка и его квартира, балконом выходящая на парк Горького. На мужчине были дорогой черный костюм и сиреневая шелковая рубашка без галстука, из-под расстегнутого воротника которой виднелась толстая золотая цепочка. На запястье у хозяина дома поблескивал драгоценными камнями браслет с роскошными часами «Ролекс». В современном мире криминал очень тесно связан с бизнесом. Порой трудно отличить, кто перед тобой: представитель преступной группировки или добропорядочный успешный предприниматель. Хозяин пентхауса запросто мог быть либо тем, либо другим, либо же — и тем и другим одновременно. Стоявшая рядом с ним молодая, лет на двадцать моложе его, женщина, с прической и ногами супермодели, одетая в свободное вечернее платье с блестками, мало скрывавшее от посторонних взглядов ее ладную, легкую — быть может, чуть по-мальчишески — фигуру, обратилась к гостям поочередно по-русски, по-французски и по-немецки. «Нам сообщили, — объявила она, — что сегодня вечером начнется очередной цикл трансляций нашего любимого онлайн-шоу. Мы думаем, что многим из вас оно также придется по вкусу». Женщина воздержалась от дальнейших пояснений, не без оснований полагая, что гости и так поняли ее правильно. Судя по тому, с какой готовностью собравшиеся стали занимать места в уютных креслах, на диванах и на стульях, принесенных в гостиную, они действительно были в курсе анонсированного зрелища. Более того, по блеску, появившемуся у многих в глазах, можно было сделать вывод, что и собрались они здесь в первую очередь ради этой загадочной интернет-трансляции.

На экране появилась заставка с большой стрелкой и надписью PLAY. Хозяин дома навел курсор на стрелку и щелкнул кнопкой мыши. Послышалась музыка — «Ода к радости» Бетховена. Мелодия исполнялась на синтезаторе. На экране тем временем появилось изображение еще совсем юного Малкольма Макдауэлла в роли Алекса из кубриковского «Заводного апельсина». Алекс был как в фильме — в белом трико, черных клоунских ботинках, с театрально подведенными глазами и в шляпе-котелке. Именно в таком образе этот герой стал знаменит на весь мир, именно таким создали его талант актера и гений режиссера картины, прогремевшей в международном прокате в начале семидесятых.

Этот кадр вызвал оживление и даже аплодисменты у аудитории, собравшейся в пентхаусе в центре Москвы, — особенно у представителей старшего поколения: они отлично помнили и книгу, и пьесу, и, разумеется, знаменитый фильм.

Портрет Алекса исчез, и экран погрузился в напряженную пульсирующую темноту. Через несколько секунд на черном фоне появилась надпись, выполненная острым как бритва кроваво-красным шрифтом: «Что будет дальше?»

Название программы побледнело, и на его месте всплыл очередной титр: «Часть 4».

На экране появилось изображение какого-то помещения, судя по всему — подвала. Изображение было неожиданно зернистым и как будто плоским, одномерным, несмотря на то что для трансляции явно использовалась современная недешевая высококачественная камера. Помещение выглядело пустым, унылым и необитаемым. Ни окон, ни дверей в поле зрения камеры. Догадаться, что это за место, — невозможно. Место без названия, без координат. Гостям московской вечеринки, помимо серых бетонных стен и пола, была видна только старая кровать с металлическим каркасом-сеткой. На кровати лежала молодая женщина, раздетая до белья. Голова ее была укутана в какой-то черный колпак или капюшон. Ноги и руки женщины были пристегнуты наручниками и цепями к вкрученным в стену — как в старинной тюрьме — кольцам. Женщина лежала совершенно неподвижно, и о том, что она жива, говорили лишь колебания тяжело вздымавшейся груди. Была ли она без сознания, одурманена наркотиками или просто спала — понять было невозможно. Прошло, наверное, с полминуты — и женщина в черном капюшоне изогнулась всем телом, отчего сковавшие ее цепи зазвенели.

Кто-то из гостей непроизвольно охнул. Кто-то спросил по-французски: «Est-ce-que c’est vrai?» Но ответа не последовало. Все неотрывно смотрели на экран, стараясь не пропустить ни одного кадра.

Другой участник вечеринки стал рассуждать по-английски: «Да нет, это же просто постановка, перформанс. А девушка — актриса, которую специально наняли для участия в театрализованном представлении».

Женщина в платье с блестками посмотрела на говорящего и покачала головой. В ее голосе слегка угадывался мягкий славянский акцент, но в остальном ее английский был безупречен. «Многие так думали, — сказала она, — когда смотрели трансляции предыдущих серий. Но уверяю вас, посмотрев шоу подольше, хотя бы несколько дней, вы поймете, что охотников играть такие роли нет. Так что никакая она не актриса».

Красавица вновь обернулась к экрану. Фигура в капюшоне вздрогнула. Ее голова непроизвольно повернулась в сторону — туда, где, судя по всему невидимый для зрителей, кто-то зашел в подвальное помещение. Было видно, как пленница вся напряглась, как натянулись удерживавшие ее цепи.

Неожиданно изображение на экране замерло, трансляция сменилась стоп-кадром, а еще через несколько секунд его сменил все тот же черный фон с кроваво-красными титрами. «Хочешь увидеть больше?» — гласила надпись, протянувшаяся через экран.

Вслед за вопросом появилась таблица со списком тарифов и полями для введения данных кредитной карты. Можно было оплачивать просмотр поминутно, можно купить сразу час, можно — целый многочасовой блок. Допускалась и оптовая закупка — сразу целого дня и даже нескольких дней кряду. В одной из строк таблицы было указано: «Часть 4. ПОЛНЫЙ ДОСТУП С ИНТЕРАКТИВНЫМ УЧАСТИЕМ» — и сумма. В нижнем углу экрана виднелся электронный таймер, окошечки которого до поры до времени застыли на нулях. Рядом красовалось краткое объявление: «День первый». Часы вдруг моргнули и стали отсчитывать время. Одна секунда, вторая, третья… Это напоминало работу хронометра, отсчитывающего продолжительность теннисного матча где-нибудь на Уимблдоне или на U.S. Open.

Несколько выбивалась из привычной картины новая надпись, появившаяся на экране: «Часть 4. Предположительная продолжительность — от 1 недели до 1 месяца».

Кто-то из гостей весело крикнул по-русски: «Давай, Дмитрий, вперед! Купи все сразу — от начала до конца! Что, у тебя бабла не хватит, что ли?» Послышался смех, ободряющие возгласы, и вскоре хозяин дома встал с довольным видом, оглядел гостей, чуть театрально поклонился им и, эффектно позируя, лениво набрал на компьютерном терминале данные своей банковской карты. На экране тотчас же появился запрос на пароль. Мужчина нашел глазами свою спутницу в блестящем платье и едва заметно кивнул ей. Та тотчас же подошла к клавиатуре и не задумываясь набрала несколько знаков. Судя по ее загадочно-двусмысленной улыбке, в качестве пароля было использовано известное только ей и ее любовнику ласкательное прозвище, которое произносится вслух только в стенах спальни. Хозяин вечеринки довольно улыбнулся и кивком головы приказал официантам вновь наполнить бокалы гостей, с нетерпением ожидавших подтверждения платежа и начала трансляции.

Того же ждали и многие другие люди по всему миру.


Типичного, «среднего» зрителя трансляций сайта Whatcomesnext?.com, наверное, не существовало. Впрочем, можно было с большой долей уверенности предположить, что среди любителей этого зрелища гораздо больше мужчин, чем женщин. Многолюдная московская вечеринка была скорее исключением: большинство посетителей сайта предпочитали утолять свое любопытство в уединенной обстановке. Создатели сайта разработали эффективную систему защиты контента и весьма сложную схему идентификации посетителей — со множеством степеней проверки паролей и платежных реквизитов. Все платежи осуществлялись через несколько последовательно подключенных поисковых и платежных систем, которые находились в юрисдикции разных стран, в основном в Восточной Европе и Индии. Продуманная система защиты уже доказала свою эффективность, отразив несколько попыток взлома со стороны правоохранительных органов. Впрочем, полиция не слишком интересовалась тем, что происходит на этом сайте: трансляции не несли никакой политической нагрузки, террористические организации в них участия не принимали, детской порнографии тоже замечено не было, — в общем, полиция интересовалась им лишь от случая к случаю и не прикладывала слишком больших усилий, чтобы выйти на создателей интернет-шоу «Что будет дальше?». Можно даже сказать, что умеренное внимание полиции к сайту шло ему на пользу, повышая рейтинг и создавая определенную репутацию.

Whatcomesnext?.com сам воспитывал своих клиентов. Костяк зрителей составляли люди, готовые платить немалые деньги за коктейль из острых впечатлений, которые они получали, наблюдая сексуальное подавление и унижение человеческой личности — издевательства, явно граничащие с криминалом. Когда очередная серия трансляций бывала готова к эфиру, для приглашения потенциальных клиентов использовались самые современные системы поиска и оповещения.

Создатели сайта вовсе не считали себя преступниками, хотя в процессе подготовки и реализации своего проекта они совершили немало преступлений. Не считали они себя и убийцами, хотя убивать им тоже приходилось. Они не стали бы называть свое «творчество» извращением, хотя, с позиции большинства нормальных людей, то, чем они занимались, было именно извращением. С их точки зрения, это был новый вид бизнеса, а сами они — современные предприниматели или даже импресарио, предлагающие клиенту особую услугу: редкое, чрезвычайно востребованное зрелище, находящее отклик в самых темных уголках мира и человеческой души.

Майкл и Линда познакомились пять лет назад на подпольной секс-вечеринке в одном из пригородов Чикаго. Майкл был тогда чуть стеснительным, вкрадчивым молодым человеком — аспирантом со специализацией в области компьютерных технологий; Линда же занимала весьма невысокий пост в известном рекламном агентстве и, для того чтобы свести концы с концами, не брезговала время от времени подработать, предоставляя эскорт-услуги. Ее вкусы выходили за границы привычного и дозволенного; он мечтал о том, чего до поры до времени не мог себе позволить. Линду тянуло к «БМВ»; из стимуляторов она предпочитала такие препараты, как декседрин, — и это предпочтение уже граничило с зависимостью. Майкла еще в ранне-подростковом возрасте задерживали по подозрению в краже соседской собачки. Это тявкающее создание действительно осмелилось цапнуть его за лодыжку, и он, судя по всему, обиды не забыл. У полиции были основания полагать, что сметливый юноша продал безобидную бишон-фризе куда-то в иллинойскую глубинку, на ферму, где, по некоторым данным, натаскивали для нелегальных боев питбулей. Бойцовым собакам нужно было на чем-то тренироваться, и хозяин фермы платил за живое мясо наличными. Двадцать пять долларов. Дело против Майкла рассыпалось после того, как выяснилось, что информатор, снабдивший полицию этими сведениями, замешан в гораздо более серьезных преступлениях, чем похищение собак на убой. Глядя на Майкла, покидающего зал судебных заседаний свободным человеком (досье на несовершеннолетнего абсолютно чистое: ни судимостей, ни приводов), многие полицейские предрекали, что видят его здесь не в последний раз и что по этому парню тюрьма плачет. Однако до поры до времени мрачные предположения по поводу будущей судьбы Майкла оставались лишь предположениями: он по-прежнему был на свободе и вел себя предельно аккуратно.

И у него, и у Линды было весьма темное прошлое, и оба они предпочитали многое не афишировать. Оба тщательно маскировали свои тайные наклонности и стремления. Студент-отличник, активный общественник — и молодая перспективная бизнес-леди. Интеллектуальный уровень у обоих был выше среднего, и они настойчиво продолжали повышать его. Оба могли с законной гордостью сказать, что уже добились в жизни большего, чем светило им при рождении. Впрочем, все эти внешние проявления и достижения имели мало общего с подлинными внутренними стремлениями и убеждениями молодых людей. Каждый уже давно обнаружил в себе эти тайные влечения, а вскоре они открыли их и друг в друге. В тот вечер, когда они познакомились, оба предполагали заняться самообразованием в весьма деликатной сфере и в еще более деликатной форме.

Правила участия в мероприятии были предельно просты: привести с собой партнера противоположного пола, представляться и называть других гостей только по имени, по окончании вечера не обмениваться ни с кем телефонами и электронными адресами, а главное, доведись потом встретить кого-то из новых знакомых в обычной жизни, — ни в коем случае не показывать виду, что общался с этим человеком прежде, во время безумной сексуальной оргии.

С правилами все соглашались легко. Другое дело, что, не считая первого пункта, мало кто следил за их строгим соблюдением. Партнера действительно нужно было привести с собой — иначе тебя просто не пустили бы в дом. А вообще, приезжавшие в загородный коттедж посетители не слишком ревностно относились к каким бы то ни было правилам.

Сам дом, казалось, был соткан из противоречий. У крыльца на лужайке валялись два детских велосипеда. Каминная полка была уставлена книгами доктора Сьюза. Коробки с мюсли и сухими завтраками были задвинуты в угол кухонной столешницы, в центре которой лежало большое зеркало с заботливо выложенными кокаиновыми дорожками. Большой телевизор в семейной гостиной надрывался, показывая один за другим фильмы категории XXX, которые транслировались по кабельному каналу. Никто не следил за происходящим на экране, потому что в реальном пространстве гости занимались именно тем, что придумывали для зрителей самые изощренные режиссеры порнофильмов. Одежды здесь сбрасывались мгновенно. Алкоголь лился рекой. Таблетки экстези подавались как закуска между основными блюдами. Самым старшим из более трех десятков гостей было, наверное, слегка за пятьдесят, большинству же — от тридцати до сорока. Когда Линда появилась в гостиной, когда она стала эффектно и соблазнительно раздеваться, многие мужчины обратили на нее внимание и мысленно занесли в свои планы на вечер новый пункт: обязательно познакомиться с этой красоткой поближе.

Как того требовали правила, и Майкл, и Линда появились на вечеринке не одни, а в сопровождении третьих лиц. Зато ушли они вместе. Изначально партнершей Майкла была его однокашница по аспирантуре, социолог, большая любительница полевых исследований. Впрочем, академический пыл ее несколько поугас, когда ее зажали в углу трое раздетых, явно возбужденных мужчин, которым не было никакого дела до ее по-школьному правильно сформулированных вопросов о том, как их сюда занесло и как они дошли до жизни такой. Гораздо больше этих троих интересовало, как бы им «нагнуть» новенькую поинтереснее. Спасло незадачливую социологиню негласное правило вечеринки: никого ни к чему не принуждать. Интерпретировалась эта заповедь весьма вольно, но ее соблюдение хотя бы в общих чертах помогало избежать прямых уголовных обвинений и просто лишних контактов с полицией.

Партнером Линды в тот вечер был ее клиент. Заказав услуги высококлассного эскорта, он сводил Линду в дорогой ресторан, где и поведал своей наемной спутнице, как хотел бы провести остаток вечера. Предложив девушке составить ему компанию на этом мероприятии, он подкрепил предложение обещанием заплатить ей сверх установленной таксы, которая и так составляла немалую сумму — 1500 долларов. Заявив, что, пожалуй, пересилит себя и согласится на это предложение при условии оплаты вперед и наличными, Линда не стала признаваться клиенту, что пошла бы в такое место даже бесплатно — просто из интереса. Любопытство оказывало на нее такое же действие, как предварительные ласки перед сексом. Вскоре после прибытия на вечеринку партнер Линды потерял к ней интерес и с концами пропал в одной из спален. В последний раз она видела его через полуоткрытую дверь — с кожаной плеткой в руках и абсолютно голого, если не считать плотной черной шелковой маски на лице. Лишившись спутника, Линда тем не менее не страдала от недостатка внимания присутствующих.

Их встреча — как и все встречи и знакомства, случившиеся в тот вечер, — была совершенно случайной. Просто взгляды молодых людей встретились, метнувшись друг к другу через душную полутемную комнату. Как-то по-особому вздрогнули и изогнулись их изнуренные тела, как-то иначе зазвучали голоса. Одного слова, едва заметного кивка, пожатия плечами им оказалось достаточно, чтобы вычислить друг друга в этом помещении, наполненном мужчинами и женщинами, совокуплявшимися в самых невероятных позах и комбинациях. В тот миг, когда их глаза встретились, каждый был занят кем-то другим. И ни один из них не был в восторге от того, чем занимался. В помещении, где, с точки зрения большинства присутствовавших, происходило нечто невообразимое и захватывающее, им было откровенно скучно. Но, увидев друг друга, они сразу же заинтересовались происходящим, сразу же оживились и стали проявлять внимание к новому объекту. В общем-то, в тот вечер у них даже не было секса друг с другом. Они просто присматривались один к другому, замечая друг в друге особую, свойственную обоим целеустремленность при совершении того, чем остальные просто занимались в свое удовольствие под аккомпанемент вздохов и стонов. В какой-то момент Майкл и Линда уже неотрывно смотрели друг на друга, и казалось, что именно эта бесплотная связь вот-вот взорвется самым безумным оргазмом посреди пространства, насквозь пропитанного похотью и вседозволенностью. Незнакомые люди пользовались их телами, а они все смотрели и смотрели друг на друга. Когда Майклу удалось наконец пробраться к Линде сквозь стену из потных тел, он с изумлением почувствовал исходящую от нее волну агрессивности. В другой раз он, наверное, и не сунулся бы к этой роскошной девчонке, как обычно похоронив свои тайные желания под неловкими, стеснительными приветствиями и дежурными скучными комплиментами. Но сейчас он не узнавал себя: к незнакомке он подошел в тот момент, когда над нею «трудился» какой-то мужчина, имени которого ни Линда, ни Майкл не знали. Линда сразу почувствовала, что этот парень направляется к ней не для того, чтобы каким-нибудь хитроумным способом воспользоваться еще не задействованными в процессе совокупления отверстиями ее тела. Нет, ему явно было нужно что-то другое. Чтобы понять, что именно, Линда даже стряхнула с себя очередного партнера, который, прерванный на самом интересном месте, остался не удовлетворен, растерян и весьма недоволен. Впрочем, одного взгляда Линды — властного, полного ненависти и презрения — хватило, чтобы сразу пресечь возможные проявления недовольства со стороны отвергнутого самца. Она встала, шагнула навстречу Майклу и, как была обнаженной, протянула ему, такому же голому, руку, как если бы они были знакомы сто лет. Без лишних разговоров они покинули этот чужой для них праздник. В тот миг, когда Майкл и Линда, рука об руку, направились в самый темный угол гостиной искать свою одежду, они были похожи на изгоняемых из рая Адама и Еву с какого-нибудь полотна или фрески эпохи Возрождения.

За годы, проведенные вместе, они не часто вспоминали о том, где и при каких обстоятельствах познакомились. Очень быстро обоим стало понятно, что их общие интересы, сжигающие их обоих страсти не ограничиваются сексом, пусть даже самым разнузданным. Их грело и возбуждало нечто иное — темное, порочное и оттого еще более притягательное.


Запах бензина ударил ему в нос.

Он чуть было не задохнулся, но, кашляя и почти теряя сознание от удушливых испарений, все-таки довершил начатое: весь ржавый пол фургона был сплошь покрыт радужной пленкой разлитого бензина. Распахнув дверь, он практически вывалился наружу, судорожно хватая ртом чистый воздух.

Немного переведя дыхание, он без лишнего промедления продолжил то, с чем нужно было покончить как можно скорее: облив фургон снаружи, подошел к кабине, дабы удостовериться, что сиденья водителя и пассажира успели насквозь пропитаться удушливо пахнущей горючей жидкостью.

Вполне удовлетворенный результатами проделанной работы, он швырнул в кабину почти пустую пластмассовую канистру. Следом полетели и резиновые перчатки. Галлонная банка с растворителем была припасена заранее. Отойдя на несколько шагов от машины, он сунул в банку кусок хлопчатобумажной ткани. Еще раз осмотрев это подобие напалмовой бомбы, он довольно ухмыльнулся и потянулся за зажигалкой.

Майкл осмотрелся: машину он загнал в абсолютно безлюдное место — на старую, давно заброшенную целлюлозно-бумажную фабрику. Когда-то это предприятие обеспечивало работой сотни людей из ближайшего городка, стоящего на берегу реки, которая служила источником дешевой энергии и воды, необходимой в технологическом процессе. Теперь от былого величия осталась лишь бледная тень — бесплотный призрак: полуразвалившиеся складские ангары, стекла выбиты заезжими подростковыми бандами, двери выломаны… Майкл благоразумно припарковал фургон в некотором удалении от зданий: в его планы вовсе не входило устраивать сильный пожар, который заметили бы из города. Чем позже окрестные жители заметят, что здесь происходит неладное, тем лучше. Он хотел только сжечь угнанный белый фургон, причем сжечь дотла, чтобы опознать уничтоженный огнем автомобиль было практически невозможно. За последнее время он успел приобрести определенный опыт в таких делах. Оказалось, что при умном подходе добиться желаемого результата вовсе не трудно.

Последняя проверка показала, что все сделано верно, ничего не забыто. Скрученные с фургона номера лежали поодаль — их Майкл собирался утопить в ближайшем пруду. Оставалось только снять с себя одежду, скомкать ее, хорошенько залить растворителем и бросить в машину. Поежившись от холода, он щелкнул зажигалкой и, отойдя еще на несколько шагов, поджег импровизированную гранату. Размахнувшись, Майкл швырнул ее в распахнутое нутро фургона и, мгновенно развернувшись, со всех ног бросился бежать прочь. Оставалось только работать ногами да локтями и надеяться, что в темноте в босую ступню не воткнется какой-нибудь кусок битого стекла или ржавой проволоки. Сзади раздался даже не взрыв, а что-то вроде тяжелого, глухого удара — это сработала заброшенная в фургон бомба. Майкл лишь на миг обернулся — удостовериться, что машина действительно объята пламенем. Все шло четко по плану. Над крышей цеха появились клубы дыма, снизу подсвеченные бензиновым костром. Майкл прибавил ходу. Мысленно он посмеивался над этой картиной: абсолютно голый человек, бегущий по заброшенной дороге на фоне языков пламени. «Интересно, — подумал он, — с какими рожами будут описывать полицейским увиденное случайные свидетели, если, конечно, я действительно попадусь на глаза какому-нибудь залетному гуляке или заблудившемуся шоферу».

Майкл по-прежнему чувствовал этот запах: смесь гари, бензина и растворителя. Сейчас, на свежем вечернем ветерке, обоняние у него как будто обострилось. Где же он встречал описание этого запаха, где мог наблюдать нечто подобное? Что это был за фильм? Ну конечно же, это ведь Билл Килгор в «Апокалипсисе наших дней»: «Люблю, когда поутру в воздухе пахнет напалмом…» «Что ж, — подумал Майкл, — поздним вечером этот запах пьянит едва ли не сильнее. А самое главное — в любое время суток он означает одно и то же: аромат победы».

Одежда по-прежнему лежала на водительском сиденье его старенького, видавшего виды пикапа. Ключи в целости и сохранности валялись там, куда он их бросил, — в ногах, под сиденьем. Прямо у порога, под коврик, была заткнута заботливо припасенная упаковка дезинфицирующих салфеток. Из всего многообразия подобных изделий, которые продавались и в аптеках, и в хозяйственных магазинах, Майкл предпочитал те, что предназначались для пожилых людей, страдающих геморроем: в таких салфетках было меньше отдушек, а с главной своей задачей — уничтожать запахи — они справлялись ничуть не хуже прочих. Не залезая в кабину, Майкл быстро, но тщательно обтер себя влажными салфетками. Буквально через минуту он уже натянул джинсы, футболку поло и бейсболку. Последний взгляд назад: никого. Впрочем, иного он и не ждал. В сотне ярдов за его спиной из-за стены старого фабричного цеха поднимались клубы дыма, из-под которых к небу постепенно стали тянуться языки пламени. Майкл сел на водительское место и завел мотор. Для проверки — глубокий вдох через нос: как и следовало ожидать, запах бензина исчез, уничтоженный чудодейственной пропиткой гигиенических салфеток. На всякий случай Майкл все же достал из бардачка аэрозольный баллончик с освежителем воздуха и хорошенько опрыскал весь салон автомобиля. «Может, это уже и лишнее», — подумал он, но сразу же вспомнил свое непреложное правило: меры предосторожности лишними не бывают. Останови его вдруг полицейский — за случайное превышение скорости, или за нарушение правил приоритета движения на перекрестке, или же за проезд под знак «стоп» без остановки, — не хотелось бы запомниться блюстителю порядка тем, что от тебя воняет бензином, как от поджигателя.

Майкл просто обожал планировать и воплощать в жизнь всякого рода меры предосторожности. Он раз за разом просчитывал каждый свой шаг и пытался предугадать все возможные последствия своих действий, разрабатывая схемы для каждого теоретически предсказуемого варианта развития событий. Его сердце начинало учащенно биться от восторга, когда он принимался за любимое дело — на много ходов вперед продумывать свою партию в большой игре под названием «жизнь».

Он включил передачу, и пикап тронулся с места. Теперь — надвинуть бейсболку поглубже на глаза, вытащить из «айпода» наушники и подсоединить его к автомобильной магнитоле. Как всегда, когда Майкл отправлялся делать черную работу, связанную с их маленьким семейным бизнесом, Линда собрала для него специальную подборку музыки. На вспыхнувшем экране плеера он прочел первый пункт меню: «Бензиновая музыка». Шутка пришлась как нельзя кстати — Майкл от души рассмеялся. Откинувшись на спинку сиденья, он прислушался. Так и есть: в колонках зазвучали знакомые стальные аккорды гитары Криса Уитли. Вскоре, перекрывая музыку, в кабине раздался голос вокалиста: «…как прогулка по улице лжи…» «Точно подмечено, — подумал Майкл, выруливая с заброшенной парковки на пустынную дорогу. — Молодец, Линда. Всегда угадывает, что именно я хотел бы послушать».

В целлофановом мешке на пассажирском сиденье лежала аккуратно завернутая кредитная карта, принадлежащая некой миссис Риггинс. Этот трофей Майкл получил, обшарив бумажник, отобранный у Номера Четыре. До встречи с Линдой оставалось совсем немного: нужно было сделать кое-что в Бостоне, да еще завернуть в пару мест по дороге. Двигатель пикапа наконец прогрелся как следует, и печка в салоне заработала в полную силу. Только сейчас Майкл понял, насколько сыро и промозгло было снаружи. «Следующую трансляцию нужно будет организовать где-нибудь во Флориде или в Аризоне», — подумал он. Впрочем, буквально в следующую секунду парень одернул сам себя: заглядывать так далеко вперед — задумываться о следующем деле, когда текущее еще не завершено, — было не в его правилах. Действительно, Майкл всегда гордился тем, что умеет сосредоточиться на самом главном. Ввязавшись во что-либо серьезное, он не позволял себе отвлекаться ни по серьезным причинам, ни тем более по пустякам. Он был уверен, что эта черта роднит его с истинными художниками и успешными бизнесменами. Любой из этих людей наверняка подписался бы под правилом, которое Майкл сделал своим кредо: нельзя написать книгу или сочинить песню, нельзя провернуть сделку или создать бизнес, не подчинив всю свою волю, все внимание и все силы одной главной задаче.

Линда всегда следовала этому правилу не менее строго, чем он сам.

Вот почему они так любили друг друга.

Вдруг у Майкла в мозгу пронеслось: «Какой же я счастливчик! До чего же мне повезло!»

До города было два часа езды. А тем временем там, на арендованной ими, давно заброшенной ферме, все шло своим чередом. «Мы ведь уже почти богаты», — подумал Майкл. Впрочем, любимым делом они занимались не только и не столько ради денег. Четвертая серия началась как нельзя лучше. Эта мысль грела Майкла изнутри — совсем иначе, чем теплый воздух, который дул из дефлекторов на приборной панели. Внутреннее тепло пульсировало в его жилах, билось в такт музыке, звучавшей в салоне автомобиля.

Глава 6

Скрытый за черным мешком на голове Дженнифер, весь мир для нее ограничивался теперь лишь звуками и запахами, да еще вкусовыми ощущениями, но и они едва прорывались сквозь гулкие удары сердца, пульсирующую боль в висках и страх темноты, окутавшей девушку со всех сторон. Она старалась держать себя в руках, но это было бесполезно: она продолжала рыдать, слезы ручьями текли по щекам, пересохшее горло сжимала саднящая боль.

Дженнифер невыносимо хотелось кричать, просить о помощи, хотя она прекрасно понимала, что поблизости никого нет. Губы сами собой твердили слово «мама», но сквозь мрак проступал только образ покойного отца: он будто бы стоял в некотором отдалении, где-то на улице, и не мог слышать отчаянных криков дочери, которые словно разбивались о какую-то стеклянную стену. Вдруг у Дженнифер закружилась голова, да так сильно, будто у ног ее внезапно разверзлась глубокая пропасть и налетевший порыв ветра вот-вот опрокинет ее, стоящую на самой грани.

«Дженнифер, держи себя в руках!» — твердила она себе.

Девушка сама не знала, произносит ли эти слова вслух или выкрикивает их мысленно, пытаясь заклясть раздирающих душу демонов боли и страха, мешающих разуму взять верх над смятением. Она и сама не могла бы сказать, что особенно сильно терзает ее: боль? сомнения? Казалось, в равной степени то и другое. Но главное, нужно было хоть как-то понять, что происходит там, за пределами черной шелковой пелены.

Она заставила себя дышать глубоко. «Дженнифер, давай же!»

Странно, но, разговаривая с собой, она словно бы обретала уверенность. Становилось понятно, что она, по крайней мере, жива и по-прежнему остается собой, и за спиной у нее лежит прошлое, и есть настоящее и, возможно, даже будущее.

«Дженнифер, немедленно перестань плакать!»

Большими, жадными глотками она хватала спертый горячий воздух, плотным комком сбившийся под покрывалом.

«Хорошо… Постараюсь».

Это оказалось не так легко, как хотелось бы. Дженнифер удалось успокоиться лишь через несколько минут. И хотя в конце концов рыдания и горловые спазмы утихли, она ничего не могла поделать с дрожью, пронизывавшей все тело и особенно ноги. Мышцы периодически непроизвольно сокращались, и из-за этого девушка не могла отделаться от ощущения, что ее тело представляет собой некую студенистую массу. Ей казалось, будто распалась цепочка, которая прежде связывала воедино ее мысли, чувства и телесные реакции, и в результате каждая из этих сфер ее личности существовала теперь сама по себе, вне всякого соотношения с остальными. Дженнифер не могла ни на чем сосредоточиться и потому не была способна взять ситуацию под контроль. Ее сознание тщетно пыталось выудить из беспорядочного потока мыслей и ощущений хоть какую-нибудь зацепку, которая позволила бы ей понять, что́ все-таки произошло и чего стоит ждать от будущего.

Дженнифер продолжала дрожать, несмотря на то что ни капельки не замерзла. Более того, в помещении, где она находилась, было жарко. Она почувствовала, как ее обдают потоки теплого воздуха, и в первый раз за все время вдруг осознала, что раздета практически донага. При этом она не могла вспомнить ни того, как ее раздевали, ни того, как она вообще оказалась в этой комнате. Единственное, что врезалось в память, был мужской кулак, сразивший ее, словно пуля, и затем — удар от падения: это ее швырнули в кузов грузовика. Все перепуталось в мозгу девушки, и она не была уверена даже в том, что события, всплывшие сейчас в ее памяти, действительно происходили. В какой-то момент ей подумалось, что это лишь сон. Она вообразила, что, если сохранять спокойствие, она вновь проснется в собственной кровати, у себя дома и, как обычно, выйдет на кухню, чтобы приготовить кофе с печеньем «Поп-Тарт» и в очередной раз поразмыслить над планом побега. Усиленно сжимая веки, Дженнифер твердила себе: «Проснись! Проснись!» — прекрасно понимая, что пробуждения от этого кошмарного сна не последует.

«Ладно, Дженнифер, — вновь обратилась она к своему альтер эго, — сконцентрируйся на чем-то одном, всего лишь на какой-то одной реально существующей вещи. И пусть это станет твоей точкой отсчета».

Внезапно девушка ощутила невыносимую жажду. Она провела языком по губам и почувствовала, что они высохли и растрескались. Во рту остался вкус крови. Затем она ощупала языком зубы: все были на месте. Наморщила нос: боли не было — значит, цел.

«Ну вот, уже кое-какая полезная информация: твой нос не сломан, а зубы не выбиты. И это совсем не плохо».

Дженнифер почувствовала непонятный зуд в районе живота. К тому же в руке было какое-то странное ощущение, природу которого она не могла понять. Это смутило ее еще больше.

Нужно было решить задачу с двумя неизвестными: первое — ее собственное состояние, второе — место, где она находилась. Следовало найти хоть что-то определенное в окружающей тьме, получить хоть какую-то информацию о том, где она и что все-таки с ней происходит.

Решение этой простой на первый взгляд задачи никак не давалось Дженнифер. Чем больше силилась она контролировать происходящее, тем меньше ей это удавалось. Девушке казалось, что темнота, скрывшая от нее окружающий мир, стала просачиваться ей внутрь, — словно черная тряпка, застившая реальность, одновременно закрыла ей доступ к собственному внутреннему миру. У Дженнифер было такое чувство, будто все ее существо сконцентрировалось где-то в районе живота и не желало подчиняться сознанию, которое, в свою очередь, переполнял ужас небытия. В отчаянии ее вдруг посетила мысль, показавшаяся еще более страшной, чем все прежние ощущения: «Дженнифер, ты жива! И хотя ты не знаешь, что именно с тобой случилось, ясно одно: это нечто такое, о чем ты никогда не догадывалась и не могла даже предположить, что с тобой это может произойти. Это будет небыстро. И наверняка нелегко. И сейчас это — только начало».

Пленнице стало казаться, что ее засасывает по спирали вниз некий смерч или водоворот. Или некая черная дыра, зияющая во вселенской пустоте. Ноги Дженнифер продолжали дрожать, и она почувствовала, что вопреки всем стараниям к горлу вновь подступают рыдания. Она не могла сопротивляться страху, и оттого все тело ее пронизывали сильнейшие спазмы. Так продолжалось вплоть до момента, когда Дженнифер услышала звук открывающейся двери.

Всем телом она подалась навстречу этому звуку. Стало ясно, что теперь кто-то был с ней в одном помещении.

В долю секунды девушка четко осознала тот факт, что, хотя главный ужас ее положения состоял именно в совершеннейшем одиночестве, оставаться здесь, в этой комнате, абсолютно одной было бы куда лучше, нежели оказаться в компании тех, кто мог проникнуть сюда. Спина ее рефлекторно изогнулась, все мускулы напряглись. Если бы Дженнифер могла видеть себя со стороны, то, вероятно, подумала бы, что ее тело среагировало на услышанный звук словно на сильный разряд электричества.

* * *

«А я, оказывается, уже старик», — сказал себе Адриан, глядя в зеркало на комоде своей покойной жены. Перед этим небольшим зеркалом в деревянной раме ежедневно, на протяжении многих лет, супруга Адриана, прежде чем выехать из дому субботним вечером, задерживалась на несколько секунд, дабы лишний раз убедиться, что с внешностью ее все в порядке. Адриан подумал, что всем женщинам свойственно перед выходом в свет дважды проверять, как они выглядят: эта незамысловатая процедура укрепляла в них уверенность, что одежда сидит как полагается и все детали костюма сочетаются друг с другом по цвету, размеру и фасону. Что же до самого Адриана, то ему, напротив, всегда было по большому счету все равно, в каком виде он предстанет перед окружающими. Ему по душе была некоторая неряшливость, неизменно присутствовавшая в его внешнем облике: неглаженая рубашка, мешковатые брюки, неровно повязанный галстук — все это, как считал Адриан, соответствовало его академической профессии. «Я всегда выглядел словно карикатура на профессора, но это именно потому, что я был именно настоящим профессором. Я был рыцарем науки». Он поднял с комода несколько седых волос, упавших с его головы, а затем провел рукой по белой щетине на подбородке и потрогал морщины на шее. «Возраст оставляет на теле следы, — подумал Адриан. — Возраст — и жизненный опыт».

За спиной вновь раздался знакомый голос:

— Ты знаешь, что видел.

— Здравствуй, Посси, — сказал Адриан, улыбаясь. — Ты уже говорила мне это. Всего пару минут назад.

Он помолчал. Сколько времени он уже находился здесь, в спальне, с пистолетом в руке, окруженный воспоминаниями и призраками прошлого? Возможно, час. Или, может быть, два.

Он называл жену Посси: это прозвище было известно только самым близким членам семьи. Оно появилось, когда ей было девять лет. В то лето выводок опоссумов поселился на чердаке их дачного домика. Вот тогда-то будущая жена Адриана и сообщила родителям, а также братьям и сестрам, что любые попытки прогнать незваных гостей будут пресечены всеми возможными способами, какие только имеются в распоряжении одержимого ребенка, — от слез до истерики. В результате, по крайней мере в течение одного лета, семейству пришлось мириться со звуками скребущихся по карнизам когтистых лапок, с угрозой заразиться неведомыми страшными недугами и с вполне естественным чувством отвращения к животным, имеющим привычку наблюдать в сумерках за людьми своими маленькими внимательными глазками. При этом опоссумам не потребовалось много времени, чтобы открыть для себя массу чудесных возможностей, предоставляемых кухней дачного дома, — особенно после того, как они инстинктивно почувствовали, что благодаря девятилетней покровительнице они обладают в этом доме неким уникальным статусом. «Да, такой уж был у Кассандры характер, — с улыбкой вспомнил Адриан. — Она всегда стояла на своем до победного конца».

— Адриан, ты ведь знаешь, чему стал свидетелем! — вновь повторила она, на сей раз более требовательным тоном.

В подобных случаях ее речь приобретала даже определенный ритм. За долгие годы их совместной жизни Адриан пришел к следующему наблюдению: когда Касси пыталась добиться, чтобы что-то было сделано именно так, как ей хочется, она говорила об этом с интонацией, свойственной песням в жанре фолк, популярным в шестидесятых.

Он повернулся к кровати. Касси томно возлежала на ней, приняв соблазнительную позу, подобно натурщице, позирующей художнику. Она была самой прекрасной галлюцинацией, какую он только мог себе представить. Одета Касси была в ночную рубашку василькового цвета, под которой не было нижнего белья, и Адриану казалось, что благодаря легкому бризу, овевавшему эту обворожительную женщину, ее легкая одежда еще выгоднее облегала тело. Он не понимал, откуда могло взяться это дуновение: окно было закрыто, и в спальне не было никакого ветра. Адриан почувствовал, как участился его пульс. Касси, какой она предстала сейчас его взору, было не больше двадцати восьми лет — именно столько, сколько в момент их знакомства. Ее молодая, словно светящаяся кожа, каждый изгиб ее тела, небольшая грудь, узкие бедра и длинные ноги — все это ожило в памяти Адриана. Касси нахмурилась и, прошелестев густой копной темных волос, взглянула на мужа, слегка скривив губы. Это выражение ее лица было хорошо знакомо Адриану — оно означало, что Кассандра настроена в высшей степени серьезно и желает, чтобы к каждому слову, ею сказанному, муж отнесся с максимальной серьезностью. Взгляд жены, предвещающий важный разговор, Адриан выучил еще в самом начале их совместной жизни.

— Хорошо выглядишь! — сказал он. — А помнишь, как однажды ночью в августе мы пошли на мыс купаться в океане совершенно голыми? Течение отнесло нас далеко вдоль берега, и мы не смогли найти место на пляже, где осталась наша одежда.

Кассандра качнула головой:

— Ну конечно помню. Это было наше первое лето. Я помню все. Но я здесь не для того, чтобы предаваться воспоминаниям. Ты знаешь, что ты видел.

Адриан хотел провести кончиками пальцев по ее коже, чтобы вновь испытать все эти волнующие прикосновения прошлого. Но он боялся, что стоит ему протянуть руку — и Касси исчезнет. Он не совсем понимал природу своих отношений с этой галлюцинацией и не знал правил, по которым они могли взаимодействовать. Но одно Адриан знал наверняка: сейчас меньше всего на свете он хотел бы, чтобы этот чудесный призрак его покинул.

— На самом деле все не совсем так, как ты думаешь, — помедлив, возразил Адриан. — Я вообще ни в чем не уверен.

— Понимаю, что это не совсем из твоей области. В смысле, совсем не из сферы твоих научных интересов. Да, ты никогда не принадлежал к числу тех ребят — судебных психологов, которые любили заниматься террористами и серийными убийцами, а потом развлекали студентов жуткими историями из своей практики. Тебе нравились всякие крысы в клетках и лабиринтах, которые подтверждали твои гипотезы, предсказуемо реагируя на стимулы. Но все равно ты прекрасно разбираешься в патопсихологии и поэтому можешь заняться этим случаем.

— Но пойми, тут могло быть все, что угодно. И когда я позвонил в полицию, мне сказали…

Касси перебила его. Но сначала она запрокинула голову и устремила взгляд в потолок, словно надеясь найти там ответ на беспокоящий ее вопрос. Это была еще одна хорошо знакомая Адриану поза, которую Кассандра часто принимала, когда муж проявлял упрямство. Она была художницей, и именно артистическая натура определяла ее подход к действительности — даже в мелочах: «Просто проведи линию, нанеси на холст пару мазков — и все станет ясно». Этот ее взор, устремленный в небеса, обычно предвещал череду настойчивых указаний и требований. Как ни странно, Адриану это нравилось: ему было приятно знать, что Касси чувствует себя абсолютно уверенной всегда и во всем.

— Плевать, что они там тебе наплели. Девочка шла по дороге, а затем внезапно пропала. Совершено преступление, это очевидно. И ты оказался свидетелем. Случайно. Один лишь ты. И сейчас у тебя в руках несколько фрагментов головоломки, которую тебе предстоит собрать. Все в твоих руках. Так собирай же!

Адриан некоторое время поколебался, прежде чем продолжить разговор.

— А ты? Ты мне поможешь? Понимаешь, Посси, я болен. То есть я больной — в буквальном смысле этого слова. И я не знаю, сколько еще времени мне отпущено. Реальность уже начала ускользать от меня. Мое сознание уже не всегда способно поддерживать логические связи между происходящими событиями. И если я решусь заняться этим случаем — что бы за ним ни стояло, — я просто не уверен, что мне хватит сил…

— Всего несколько минут назад ты собирался покончить с собой, — напомнила Касси, как будто это все объясняло.

Она протянула руку и показала на девятимиллиметровый «ругер».

— Я хотел быть с тобой, с Томми и другими. И я подумал, что больше нет смысла ждать.

— Конечно. Если забыть о том, что ты видел девочку на улице, она исчезла и это очень важно.

— Но я ведь даже не знаю, кто она!

— Кем бы она ни была, она заслуживает жизни. И ты — единственный человек, который может спасти ее.

— Не знаю даже, с чего начать…

— С фрагментов головоломки. Адриан, ты должен ее спасти!

— Но ведь я не детектив!

— Ты можешь рассуждать, как детектив, и даже лучше.

— Я стар и болен и не могу мыслить здраво.

— Еще как можешь. Ты еще на многое способен. Сделай усилие над собой — в последний раз. А потом конец все равно наступит.

— Один я не справлюсь.

— А ты будешь не один.

— Но я никогда не мог никого спасти. Я не был способен спасти ни тебя, ни Томми, ни многих других, кого любил. Как я могу спасти кого-то, кого даже не знаю?

— О, ответ на этот вопрос мы все хотели бы знать.

Касси улыбнулась. Она знала, что одержала победу в этой словесной битве. Она выходила победительницей из любого спора, потому что Адриан с первых минут их супружества понял: ему гораздо приятнее согласиться с женой, нежели настоять на своем.

— Какой красавицей ты была в дни нашей молодости! Я никогда не мог взять в толк, как такая красивая женщина могла согласиться связать свою жизнь со мной? — сказал Адриан.

Касси рассмеялась:

— Это может понять только женщина. То, что кажется необъяснимой загадкой с точки зрения мужчины, для женщины — самоочевидный факт. Есть вещи, которые нам не нужно понимать: мы их просто знаем.

Адриан задумался. Ему показалось, что слезы готовы вот-вот навернуться ему на глаза. Он не смог бы объяснить, о чем собирается плакать. Быть может, обо всем сразу?

— Касси, прости меня, я не хотел становиться старым.

Он подумал, что такая фраза, вероятно, могла родиться лишь на устах безумца. Тем не менее ему показалось, прозвучала она весьма оригинально.

Касси вновь рассмеялась. На мгновение Адриан закрыл глаза, чтобы насладиться звуком ее смеха. Ему показалось, будто оркестр исполняет музыку неземной красоты.

— Я ненавижу свое одиночество, — произнес он. — И ненавижу, что ты мертва.

— Зато это сделает нас ближе друг к другу.

Адриан кивнул:

— Да. Думаю, ты права.

Он посмотрел на комод. Рецепты, выписанные неврологом, были небрежно свалены в кучу. Еще совсем недавно Адриан собирался избавиться от них. Однако теперь он решил этого не делать.

— Возможно, кое-что из этого позволит мне рассчитывать на дополнительное…

Адриан обернулся, но Касси уже не было на кровати. Он глубоко вздохнул.

— Что ж, пора браться за дело! — приказал он себе. — У меня очень мало времени.

Глава 7

Она вошла в комнату, закрыла за собой дверь и замерла, чувствуя, как на нее накатывает волна восторженного возбуждения. Ей хотелось если не остановить, то хотя бы немного продлить это прекрасное мгновение.

В повседневной жизни Линда умела наводить порядок не только в окружающем пространстве, но и в своих поступках, и даже в мыслях и чувствах. Для женщины, склонной к столь экстравагантным желаниям, жаждущей весьма экзотических развлечений, она была на редкость пунктуальна и даже получала удовольствие от строгой регламентации всех своих действий. Она любила заранее планировать буквально все — даже самые безумные поступки, самые заветные и запретные наслаждения. То, что приятные переживания оказывались полностью ожидаемы и предсказуемы, ни в коей мере не разочаровывало Линду, — наоборот, получая удовольствие в момент, выбранный ею самою, и в строго определенном объеме, она испытывала еще больший восторг. Ее сознание словно бы разрывалось между двумя половинками личности, тянувшими Линду в противоположные стороны. Ей нравилось это постоянное внутреннее напряжение. Именно благодаря этому чувству она ощущала себя по-настоящему особенным человеком и поистине уникальным, единственным в своем роде преступником, если, конечно, не считать обожаемого ею Майкла.

Линда мысленно сравнивала себя с Бонни, неизменной спутницей Клайда, этого отчаянного сорвиголовы. Она считала себя чувственной и романтической натурой и весьма высоко оценивала свою внешнюю привлекательность и соблазнительность. Столь высокая самооценка была вовсе не беспочвенна: Линда без труда находила ей подтверждение в жизненном опыте. Достаточно вспомнить хотя бы, какой эффект она обычно производила на мужчин при первом знакомстве.

Впрочем, ей не было никакого дела до этих самцов, бросавших на нее порой восхищенные, а порой жадные, сальные взгляды: во всем мире Линду волновал только один мужчина — Майкл.

Она неспешно обвела взглядом подвальное помещение. Белоснежные стены, старая кровать с металлической рамой, выцветший, полинялый матрас, прикрытый белой простыней. В углу — переносной биотуалет, похожий на пластмассовое ведро. Множество ярких светильников под потолком безжалостно высвечивали каждый угол, каждый квадратный сантиметр пола и стен, не оставляя тени ни малейшего шанса на выживание. В густом, перегретом воздухе неприятно пахло каким-то дезинфицирующим средством и свежей краской. Да, Майкл хорошо поработал, готовя помещение к началу съемок четвертой серии. Линда в очередной раз удивилась тому, как быстро он освоился с этой новой для него работой: вплоть до их встречи он имел дело лишь с компьютерами, программами да информационными сетями. Этому его учили и в школе, и в университете. Тем не менее он на редкость легко и быстро освоился с электродрелью, молотком и гвоздями. Линда не ожидала, что Майкл так скоро станет самым настоящим мастером на все руки. «Как знать, — подумала вдруг она, — не за это ли я так его полюбила».

Линда уже давно решила для себя, что их с Майклом связывает не обычная любовь, а какое-то особое чувство — несомненно, более высокого порядка.

Она задержалась у двери еще на несколько секунд, пытаясь представить себя на месте полицейского инспектора или следователя. Нужно было постараться найти в этом подвальном помещении что-нибудь, хоть какую-нибудь зацепку, которая могла бы дать внимательному наблюдателю ключ к его местонахождению. Сможет ли заинтересованный зритель, глядя в экран своего монитора или телевизора, догадаться о том, где именно происходит это странное действо и кто исполняет в нем главные роли?

Линда прекрасно понимала, что даже такая, на первый взгляд малозначительная, деталь, как фитинг на водопроводной трубе, какой-нибудь элемент водонагревателя или даже простой выключатель, может навести толкового полицейского на верный след — разумеется, в том маловероятном случае, если делом заинтересуется полиция. Водопроводные фитинги могли, например, оказаться не метрическими, а дюймовыми, что навело бы наблюдательного и вдумчивого следователя — Линде всегда нравилось представлять себе именно такого, редкого в реальной жизни, противника — на мысль о том, что дело происходит в Соединенных Штатах. Водонагреватель мог запросто быть особенной, не самой популярной модели, которую уже сняли с производства, а до того в течение весьма короткого промежутка времени продавали только в определенном районе — скажем, исключительно на востоке США. Ну а выключатель и вовсе мог навести внимательного человека на какую-нибудь вполне конкретную региональную сеть строительных магазинов.

Мало-помалу Линда все отчетливее представляла себе этого мифического полицейского, способного обращать внимание на подобные мелочи и делать на их основе верные выводы. В образе этого идеального оппонента угадывались черты самых известных сыщиков: было в нем что-то и от мисс Марпл, и от Шерлока Холмса, а что-то, несомненно, роднило его с более поздними персонажами, рожденными в современной телевизионной лжереальности. Этот гений уголовного розыска внешне мог походить на потертого и помятого жизнью Коломбо и в то же время мог действовать в высокотехнологичном стиле Джека Бауэра.

«К счастью, — подумала вдруг Линда, — этот гениальный сыщик существует только в моем воображении».

На самом же деле все, что творилось в этой комнате, интересовало вовсе не полицейских, а совершенно других людей. Линда почти физически ощущала, как клиенты, жаждущие узнать, «что будет дальше», выстраиваются в очередь и суетливо вводят в компьютеры данные своих кредитных карт, готовые заплатить немалые деньги, чтобы стать свидетелями событий четвертой серии.

Линда покачала головой и сделала глубокий вдох: видеть мир через кривое зеркало паранойи было ей по душе. Она кожей чувствовала магнитное поле, притягивающее зрителей к жестокому шоу, которое они с Майклом затеяли, и понимала, что в немалой степени эта мощная тяга обусловлена полной непредсказуемостью происходящего и анонимностью участников действа, которое будет разыгрываться в этой комнате. Никто — ни зрители сериала, уже завоевавшего популярность, ни даже его режиссеры, Линда с Майклом, — не мог с уверенностью сказать, что именно будет происходить в следующем эпизоде нового сезона. От девяноста девяти процентов порнографии, размещенной в Интернете, «Что будет дальше?» отличали именно эти два качества — непредсказуемость и анонимность. Ни один из зрителей не мог предугадать, что будет дальше. Линде представлялось, что она участвует в творческом мероприятии высочайшей пробы.

Темами этого шоу были секс и порнография.

Подчинение и унижение — почему нет?

Лишение свободы — несомненно!

Насилие — само собой.

В этом зрелище моделировалась сама жизнь.

Впрочем, оно могло обернуться не модельной, а самой настоящей смертью.

Вот почему это шоу пользовалось таким успехом у публики.

Линда плотно закрыла за собой дверь. Затем она машинально поправила маску, прикрывавшую ее лицо. Для первого появления на публике в новом сезоне сериала она выбрала простой черный вязаный шлем-балаклаву, наподобие тех, что используют бойцы спецподразделений. Эта шапочка, совмещенная с маской, полностью закрывала голову — и лицо, и волосы. Для контакта с миром была оставлена лишь узкая прорезь для глаз. Пребывать в этом головном уборе долгое время было неуютно: в нем тяжело дышалось, да и голову он стягивал слишком плотно. Тем не менее эффектное появление на премьере того стоило. Помимо черной шапочки-шлема, на Линде был надет мешковатый костюм из какого-то специально обработанного материала — вроде армейской химзащиты. Жесткая ткань топорщилась, сминалась острыми складками и неприятно шуршала при каждом движении. Главным преимуществом этого наряда, помимо внешней эффектности, было то, что он полностью, до неузнаваемости, скрывал очертания фигуры. Глядя на силуэт Линды в защитном костюме и балаклаве, никто не смог бы сказать, стройна эта женщина или толста, молода или стара. Линда прекрасно знала все достоинства своей фигуры, знала, что под одеждой у нее есть за что подержаться, и бесформенный балахон давал ей возможность подразнить не только зрителей, но и себя саму. Грубый шершавый материал защитного комбинезона слегка царапал и натирал ей кожу. Контакт с этой тканью напоминал прикосновения опытного любовника, которому нравится доставлять возлюбленной не только море удовольствия, но также немного боли и других неприятных ощущений.

Линда подтянула повыше хирургические перчатки, доходившие ей почти до локтя. На ногах у нее были бесформенные небесно-голубые бахилы — обувь, обязательная для ношения в операционной. Улыбнувшись под черной маской, Линда подумала: «А ведь это и есть самая настоящая операционная».

Она сделала несколько шагов. «До чего ж я хороша — чертовски хороша!» — решила она.

Еще пара шагов по направлению к кровати, и Линда вновь остановилась. «Дженнифер, — мысленно напомнила она себе. — Ну уж нет. Не существует больше никакой Дженнифер. У нас она Номер Четыре — и все».

Номеру Четыре было шестнадцать лет. Девочка из небольшого университетского городка, живущего уединенной жизнью, далекой от жизни большого мира. Из привычного круга ее вырвала и принесла сюда роковая случайность. Линде были известны адрес Номера Четыре, домашний телефон, имена немногих друзей и подружек, а также некоторые семейные и прочие обстоятельства — все, что можно было выяснить, внимательно просмотрев содержимое рюкзака, бумажника и мобильного телефона девочки.

Линда остановилась в центре комнаты. От железной кровати ее отделяли три-четыре метра. Над спинкой кровати в стену были крепко вкручены металлические кольца для крепления наручников. Да уж, Майкл на этот раз постарался. Закончив с подбором реквизита, он взял на себя роль режиссера: энергичными росчерками мела на полу были намечены несколько прямых и изогнутых линий. Эта «координатная сетка» должна была помочь им обоим ориентироваться в пространстве, учитывая, с какой точки и под каким углом ведет съемку та или иная камера. Остановившись вот на этом перекрестии двух линий, можно было получить отличный план в профиль. Другая камера в этот момент снимала Линду анфас. Не следовало забывать и о том, что съемка велась непрерывно при помощи еще одной камеры, закрепленной на потолке помещения. О комфорте зрителей нужно было помнить ежесекундно. Выложив за зрелище деньги, они ожидали от исполнителей эффектной съемки в различных ракурсах и профессиональной операторской работы.

Что ж, заплатив сполна за впечатления, щекочущие нервы, клиенты имели полное право на лучшие кадры — на картинку, которая давала бы им постоянное ощущение присутствия и даже, быть может, соучастия в происходящем.

Всего в комнате было пять камер, хотя в глаза бросалась только одна — достаточно крупная профессиональная «Sony», снимающая в формате HD. Она была закреплена на штативе и нацелена на железную кровать. Для съемки с других точек — из двух углов, образованных фальшивыми стенами из гипсокартона, и с такого же подвесного потолка — использовались высококачественные, но куда меньшие по размерам веб-камеры. В поле зрения одной из них попадал вход в помещение. Материал, заснятый с этой точки, выкладывался в Интернет только в самые драматические моменты развития действия: в мгновения, когда либо Майкл, либо Линда заходили в комнату. Появление видов с этого ракурса, по замыслу режиссеров, само по себе должно было вызывать у зрителей интерес: попадавшая в кадр дверь знаменовала собой новый, непредсказуемый поворот сюжета. Линда знала, что в данный момент эта камера выключена. Первое посещение пленницы можно было считать первым шагом к завязке нового захватывающего спектакля.

В кармане защитного комбинезона у Линды лежал пульт дистанционного управления камерами и освещением. Одно нажатие на кнопку — и прямая трансляция из потайного подвала сменилась на экранах долгим стоп-кадром. Линде, к ее удивлению, пришлось подождать несколько секунд, прежде чем девочка, голову которой по-прежнему закрывал плотный мешок, медленно повернулась в ее сторону. В тот же миг Линда вновь надавила на кнопку пульта.

«Так станет понятно, что она что-то услышала… но что именно — останется за кадром».

Они с Майклом уже давно поняли, сколь важно в искусстве продажи любого, даже столь экзотического, товара умение подразнить потенциального клиента. Линда медленно подошла к кровати.

По едва заметному движению головы пленницы было видно, что она внимательно прислушивается к приближающимся шагам. Вплоть до этого мгновения она не произнесла ни единого слова. Линда прекрасно знала, что страх действует на людей по-разному: одни начинают неистово кричать и плакать, другие — безутешно молить о пощаде, третьи впадают в истерику, почти по-детски. Впрочем, существовал и еще один тип людей: объятые ужасом, они впадали в отчаяние, замыкались в себе и отказывались от любого контакта со своими мучителями и похитителями. Линда пока не понимала, как поведет себя Номер Четыре, какой именно будет ее реакция на происходящее. Таких молодых «актрис» в их шоу еще не бывало. Это добавляло остроты впечатлений и Линде, и Майклу: ведь непредсказуемость щекотала нервы не только зрителям, но и режиссерам.

Линда встала на отмеченную мелом точку возле изножья кровати. Она заговорила нарочито бесстрастным, монотонным голосом, стараясь скрыть собственные возбуждение и интерес. Ни одной эмоциональной фразы, ни одного слова, подчеркнутого интонацией. Необходимо было остаться внешне холодной и невозмутимой. Впрочем, запугать пленницу это отнюдь не мешало — у Линды был уже накоплен немалый опыт: она умела спокойно, но весьма убедительно высказать самые жуткие угрозы, а затем воплотить их в реальные действия.

— Молчи. Не вздумай сказать хоть слово, пока я тебе не разрешу. Не двигайся. Не смей кричать или дергаться. Просто сиди и внимательно слушай. Будешь вести себя хорошо, и я не сделаю тебе больно. Если хочешь выйти живой из ада, в который ты угодила, придется делать то, что я велю. Ты должна повиноваться мне беспрекословно. Делай что сказано — и не важно, что ты по этому поводу думаешь и нравится тебе это или нет.

Девушка, сидевшая на кровати, напряглась всем телом и задрожала, — впрочем, при этом она не произнесла ни слова.

— Это правило — самое важное. Позже я расскажу тебе остальные.

Линда сделала паузу. В глубине души она была почти уверена, что девушка сейчас либо расплачется, либо наконец начнет молить о пощаде. Но Дженнифер по-прежнему хранила молчание.

— С этого дня тебя зовут не так, как раньше. Твое имя — Номер Четыре.

Линде показалось, что из-под мешка донесся едва слышный сдавленный стон. Что ж, это было вполне допустимо и ожидаемо.

— Если тебя о чем-нибудь спрашивают, ты должна отвечать. Все ясно?

Дженнифер кивнула.

— Отвечай!

— Да, ясно, — поспешно поправилась Дженнифер, голос которой из-под плотной ткани прозвучал неестественно глухо.

На мгновение Линда задумалась: пленница вела себя иначе, чем она ожидала. Попытавшись представить себе, что сейчас ощущает девушка с мешком на голове, она злорадно усмехнулась и подумала: «Что, детка? Это тебе не учительнице у доски отвечать».

Впрочем, вслух она этого не произнесла. В ее планы не входило менять бесстрастную тональность беседы, взятую с первых секунд трансляции.

— Давай-ка я тебе кое-что объясню, — все так же монотонно произнесла Линда. — Итак, Номер Четыре, все, что ты знала о мире, что составляло до сих пор твою жизнь, более не существует. Кем ты была, кем хотела быть, все твои родственники, друзья, все, что было тебе знакомо, — этого больше нет. На всем свете есть только эта комната и то, что в ней будет происходить.

И вновь в наступившей тишине Линде пришлось догадываться о том, что творится с пленницей, по едва уловимым сигналам, посылаемым ее телом. Судя по дрожи, бившей Дженнифер, та вполне поняла услышанное.

— С этого дня ты принадлежишь нам.

Девушка словно застыла: казалось, даже дрожь отступила от этого словно окоченевшего тела. И все же при этом Дженнифер не только не закричала, но и вообще не издала ни звука. Другие к этому моменту уже сдавались. Особенно много возни и суеты было с Номером Три: она все время орала и кусалась, с кулаками кидалась на окружающее пространство. Нельзя сказать, что такое ее поведение сделало шоу менее привлекательным для зрителей. Хотя крики и непослушание были нарушением правил, которые установили для своих жертв Майкл и Линда, но столь яростный протест привнес разнообразие в заранее выстроенную драматургию этой мрачной пьесы. Каждая из пленниц вела себя по-своему, и Линда понимала, что привлекательность шоу от подобной непредсказуемости только выигрывает. Нужно было навязать каждой участнице особенный, именно для нее разработанный свод правил — каждый раз новый: ведь все пленницы были по-своему уникальны. Предвкушение новых сюрпризов и нетерпеливое ожидание того, как поведет себя новая жертва, — эти чувства приводили Линду в экстаз. Ей стоило немалых усилий держать себя в руках и по-прежнему изображать полное бесстрастие. Пристально посмотрев на полулежащую девушку с мешком на голове, она подумала: «А ведь слушает-то она внимательно!»

«Вот молодец. Умница, девочка!»

«Неплохо. Очень неплохо, — мысленно вынесла Линда свой вердикт. — С ней будет интересно. Она не такая, как другие».


Дженнифер молчала вовсе не потому, что хотела кому-то что-то доказать. Наоборот, больше всего на свете ей сейчас хотелось закричать во весь голос. Девушке даже казалось, что если она сумеет заставить себя издать хотя бы звук, который прорвется сквозь мешок, сквозь сковывающие ее цепи, сквозь стены и потолок этого непонятного помещения, тогда она, по крайней мере, поймет, где находится и как она здесь оказалась. Увы, все было напрасно: ни единый звук не сорвался с ее губ, и мир вокруг Дженнифер по-прежнему представлял собой сплошную мрачную тайну без единого намека на разгадку.

Незнакомый голос звучал все ближе. Женщина? Похоже, что так. Та самая, которая была за рулем фургона? Скорее всего, она. Кто же еще?

Дженнифер попыталась вспомнить как можно подробнее все, что ей удалось тогда разглядеть. Портрет женщины из фургона получался несколько смазанным. Вроде она была молодой, конечно постарше, чем сама Дженнифер, но, несомненно, намного моложе ее матери. Черная вязаная шапочка, надвинутая на самый лоб, и выбивающиеся из-под нее светлые волосы. Да, точно: блондинка. Постепенно из омута памяти всплыла еще одна деталь — воротник черной кожаной куртки, но на этом воспоминания обрывались. Удар, обрушившийся на девушку, словно бы стер все, что она могла видеть в следующие секунды.

— Сейчас-сейчас.

Эти слова были произнесены незнакомкой таким тоном, словно та собиралась что-то предложить Дженнифер. Что именно — оставалось только гадать. Услышав металлический лязг, девушка непроизвольно вздрогнула.

— Нет! Сиди смирно. Не дергайся.

Дженнифер послушно замерла.

Через мгновение невидимая рука оттянула складки мешка, закрывавшего ей лицо, а затем послышался звук соприкасающихся друг с другом металлических лезвий. «Ножницы!» — поняла она.

В мешковине — в том месте, где ткань закрывала ей рот, — появилась небольшая дыра.

— Вода.

Через прорезанное отверстие невидимая рука ткнула в губы Дженнифер пластмассовую соломинку. Это прикосновение словно сорвало с предохранителя всепоглощающее чувство жажды: девушка вдруг поняла, что больше всего на свете хочет пить. Прихватив соломинку языком поудобнее, она крепко сжала ее губами и втянула в себя сперва воздух, а затем и какую-то странную, тошнотворно-солоноватую воду. Этот омерзительный привкус был Дженнифер незнаком.

— Ну что, так лучше?

Дженнифер кивнула.

— Сейчас ты уснешь, а когда проснешься, я расскажу тебе, что нужно делать.

Пленница почувствовала, что после странного питья у нее на языке остался какой-то суховатый, словно меловой, налет. Голова у нее закружилась, глаза сами собой закрылись, и она вновь провалилась в полную темноту. «Может быть, меня отравили?» — мелькнула мысль. Но ей на смену тут же пришла другая: что в таком исходе событий нет никакого смысла, учитывая все то, что Дженнифер уже пережила и на что пошли неизвестные мужчина и женщина, похитив ее и доставив сюда. Впрочем, в действиях этой парочки девушка вообще не видела никакого смысла. Уже теряя сознание, она попыталась что-то сказать — как-то опротестовать происходящее, — но подмешанное в воду лекарство сделало свое дело, и буквально через несколько секунд Дженнифер полностью отключилась.

Глава 8

Действовать нужно было быстро и при этом… при этом набраться терпения.

Терри Коллинз прекрасно понимала, что надежда быстро найти Дженнифер тает с каждой секундой. Следовало начать работу сразу в нескольких направлениях, выбрав из всех возможных вариантов именно те, которые могли выстрелить с наибольшей вероятностью. Впрочем, в глубине души инспектор Коллинз испытывала самые серьезные сомнения относительно успеха разыскной операции: в скорый счастливый исход — «Ах! Вот и она!» — почему-то не верилось. Не было уверенности и в том, что ей действительно известны истинные причины, побудившие настырную Дженнифер в третий раз сбежать из дому. «Кругом одни вопросы, — подумала Терри. — А ответы? Пока никаких».

До своего кабинета инспектор Коллинз добралась уже глубоко за полночь. На первом этаже, в дежурной части, не было никого, за исключением диспетчера и двух резервных патрульных. Остальные полицейские, дежурившие в ночную смену, либо патрулировали кампус и окрестные жилые кварталы, либо сидели в ближайшей круглосуточной кондитерской «Данкин Донатс», заправляясь крепким кофе и пирожными.

Терри села за письменный стол и тотчас же взялась за телефон. Первым делом она оповестила о случившемся дежурных в полицейских участках, расположенных на обоих автовокзалах Спрингфилда, а также на железнодорожной станции. Затем она связалась с постом массачусетской полиции, в зоне ответственности которого находились ближайшие пункты оплаты проезда по федеральным скоростным шоссе, и с дежурным отделением бостонской транспортной полиции. Все эти звонки были предельно короткими и деловыми. Терри в нескольких словах описывала коллегам внешность пропавшей девушки, просила передать патрульным, чтобы те внимательнее присматривались к путешествующим в одиночку подросткам, и сопровождала свою просьбу твердым обещанием немедленно выслать по факсу фотографию беглянки, а также наскоро сверстанную стандартную листовку с ее основными данными. Разумеется, если бы ей пришлось действовать по инструкции, то начало поисков отложилось бы как минимум на несколько часов: согласно правилам, для того чтобы выполнить просьбу инспектора Коллинз, ее коллегам требовались официальные запросы с соответствующей визой начальства: «Приступить к осуществлению комплекса розыскных мероприятий». Справедливости ради надо сказать, что не все в этом мире определяется инструкциями и уставами. Терри прекрасно понимала, что ее тревожный выход в эфир на полицейской волне не останется незамеченным. Нет, разумеется, все положенные запросы будут высланы, но получат их коллеги чуть позже. А сейчас — Терри знала — мощная полицейская машина уже начала действовать, не дожидаясь официальных распоряжений. «Если повезет, — прикинула Терри, — то патрульные обнаружат Дженнифер, когда она будет голосовать у въезда на платное шоссе. Или же при обходе вокзала сержант обратит внимание на девочку-подростка, которая будет одна, без взрослых, стоять в очереди за билетом». Если так, то дело можно будет считать закрытым. По крайней мере, до поры до времени. Суровая разъяснительная беседа в полицейском участке, поездка домой под замком, на заднем сиденье патрульной машины, заплаканные глаза (это, разумеется, у матери), мрачная, недовольная физиономия (это, разумеется, у Дженнифер) — и семью можно будет считать воссоединенной, по крайней мере до того дня, пока, усыпив бдительность старших, Дженнифер вновь не решит почему-то сбежать из дому.

Терри продолжала работать, стараясь перебрать все пути, которые могли бы возможно скорее привести это дело к столь желанному счастливому финалу. Свалив кобуру с пистолетом, футляр с полицейским значком и папку с документами на стол, она продолжала обзванивать диспетчеров и дежурных офицеров, которые уже по тону ее голоса понимали, что реагировать на неофициальную просьбу инспектора Коллинз следует незамедлительно.

Очередной звонок — в службу безопасности сотового оператора «Веризон». Представившись дежурному из колл-центра, расположенного в Омахе, она пообещала наутро прислать официальный запрос, попросила немедленно связаться с нею и сообщить о любых звонках, совершенных с телефона Дженнифер, а также о его включениях и выключениях, разумеется с привязкой к ближайшим антеннам сотовой связи. «Дженнифер, конечно, девочка умная, — подбадривала себя Терри Коллинз, — но, дай бог, не настолько, чтобы сообразить, что включенный мобильный телефон — это своего рода маячок, по которому нетрудно определить ее местонахождение».

Связалась инспектор и с отделом безопасности «Бэнк оф Америка» и попросила известить ее в случае, если Дженнифер попытается воспользоваться маминой кредитной картой. Мэри Риггинс и Скотт Вест уверяли Терри, что воспитывают девочку в строгости и что собственной банковской карты, в отличие от того, как принято в других, богатых семьях, ей не полагалось.

Инспектор Коллинз напряженно думала, каким еще способом можно попытаться сорвать с беглянки шапку-невидимку. Формально она уже превысила свои полномочия: по инструкции запрос о признании человека пропавшим принимался только спустя сутки после его исчезновения. Сам факт побега шестнадцатилетней девушки из дому не мог расцениваться как преступление. Предпринимать что-либо можно и нужно было лишь в рамках мер, предусмотренных для предотвращения вполне вероятного преступления, которое могло совершиться против самой сбежавшей девушки. Отдел по работе с несовершеннолетними всегда действовал на упреждение: найти исчезнувшего ребенка следовало до того, как совершится какое-либо преступление. Опытные инспекторы прекрасно понимали, что, скорее всего, совершено оно будет не юным беглецом, а, напротив, в отношении его. Чаще всего подобные преступления оказывались весьма и весьма тяжкими.

Терри сделала все, что могла, и, на мгновение отложив дело, прислушалась к тому, что ей подсказывали интуиция и опыт, накопленный за годы работы. По всему выходило, что на сей раз рассчитывать на везение не стоит.

Завершив обзвон всех возможных инстанций, Терри подошла к высокому металлическому стеллажу, который стоял в углу кабинета, и сняла с полки папку с делом семьи Риггинс. После повторной попытки Дженнифер сбежать из дому эта папка вот уже больше года хранилась на самом видном месте — в отсеке, выделенном под незавершенные дела и возможные рецидивы. Еще тогда, год назад, Терри решила переложить дело Риггинсов на эту полку, подсознательно чувствуя, что к нему еще придется вернуться.

Терри вновь села за стол, положила папку перед собой и открыла ее. Бо́льшую часть информации она, конечно, и так помнила: забыть Дженнифер было непросто. Теперь же инспектора больше всего интересовали детали, вполне возможно стершиеся из памяти за прошедший год. Может быть, именно в этих деталях — в мелочах, которые когда-то побудили совсем юную девушку, почти еще ребенка, сбежать из дому, — найдется ключ и к причинам ее нового решительного поступка. За годы работы в полиции Терри усвоила, что любая, самая малозначительная на первый взгляд подробность может оказаться решающим звеном в долгой запутанной цепочке сведений и умозаключений, которые при удачном раскладе могут помочь следователю докопаться до истины. Кроме того, инспектор хотела сделать все так, чтобы в каждом из ее запросов, направленных коллегам, находилась вся информация, имеющая отношение к делу.

Впрочем, чутье подсказывало Терри Коллинз, что шансы на быстрый успех на этот раз исчезающе малы. Она тяжело вздохнула. Судя по тому, как Дженнифер подготовилась к побегу, искать ее будет нелегко. Оставалась, конечно, слабая надежда на то, что у девочки кончатся деньги и она, сломив в себе детскую гордость, просто позвонит родителям с просьбой о помощи. «И хорошо еще, — промелькнуло в голове у Терри, — если это случится раньше, чем этого ребенка втянут в занятие проституцией, подсадят на наркоту или просто изнасилуют и убьют». А ведь этого никто не мог гарантировать. Судя по характеру Дженнифер, она будет упрямиться и держаться до последнего. Настойчивость и сообразительность могут сыграть с ней недобрую шутку: при первых признаках опасности настырная девчонка не сдастся и не позовет мамочку на помощь. Проблема заключается в том, что Дженнифер, в силу еще детской наивности, не догадывается, что первый сигнал о надвигающихся неприятностях может оказаться последним.

Немного поразмыслив, Терри чуть отодвинула папку с делом Риггинсов, положила перед собой обнаруженный в комнате девочки ноутбук. На крышку компьютера были симметрично приклеены две наклейки с яркими алыми цветами, а на одном из торцов красовался рекламный стикер кампании по спасению китов. «Разумеется, если действовать строго по инструкции, — подумала Терри, — то нужно дождаться утра, связаться с прокуратурой и передать ноутбук специалисту по компьютерной безопасности, авторизованному судом. Но уж нет, — решила она, — хватит с меня этой бюрократии. Ведь не зря же я слушала в университете курс по компьютерной безопасности и борьбе с преступностью в Интернете!» Знаний, полученных ею на лекциях и практических занятиях, вполне хватило на то, чтобы скопировать все содержимое винчестера на внешний жесткий диск и подключить последний к другому компьютеру. Можно было приниматься за дело.

На мгновение Терри отвлеклась от компьютера и посмотрела в окно. Взгляд ее задержался на кроне дуба, заботливо сохраненного строителями при сооружении парковки для полицейских автомобилей. Она далеко не сразу поняла, что именно привлекло ее внимание, и лишь спустя пару секунд сообразила, что крепкие узловатые ветви дерева, покрытые плотной завесой еще не пожелтевшей листвы, уже довольно четко вырисовываются на фоне предрассветного неба. Терри понимала, что усталость после бессонной ночи вот-вот даст о себе знать, но до поры до времени адреналин, хлынувший в ее мозг при вести о побеге Дженнифер, помогал ей сохранять бодрость. «Надо будет кофе выпить», — подумала она и напомнила себе о том, что через час-полтора нужно обязательно позвонить домой, дабы убедиться, что Лори вовремя разбудила детей, накормила их завтраком и посадила в школьный автобус. Конечно, Терри с радостью разбудила бы детей и проводила их в школу сама. Впрочем, понимала она и то, что, увидев вместо мамы тетю Лори, малыши нисколько не расстроятся, а даже обрадуются и немного возгордятся: ведь они были твердо уверены, что всякий раз, когда на горизонте появляется тетя Лори, это значит, что мама отправилась на очень важное, полное опасностей полицейское задание. Терри на мгновение закрыла глаза, и в ее мозгу тут же стремительно пронеслась тревожная мысль: «Проследит ли Лори, чтобы они действительно сели в автобус? Не оставит же она их одних ждать на остановке?»

Терри открыла глаза и потрясла головой. Она знала: во всем, что касалось заботы и внимания по отношению к детям, на Лори можно было твердо положиться.

«Страх живет в каждом из нас, — подумала инспектор Коллинз. — Мы подавляем его, загоняем глубоко в подсознание, но он только и ждет повода вырваться наружу».

Одно прикосновение к кнопке питания компьютера — и содержимое ноутбука Дженнифер начало загружаться. «Ну, девочка… что ты мне на этот раз скажешь?» — спросила мысленно Терри Коллинз.

Она еще раз прикинула, не стоит ли дождаться утра и получить от начальства хотя бы устно добро на вскрытие чужого компьютера, но все же решила, что ждать еще несколько часов будет гораздо более серьезным преступлением, чем формальное несоблюдение одного из разделов инструкции. «Ждать больше нельзя. Сейчас каждая минута на счету», — заключила она.


Майкл был невероятно доволен собой.

Разобравшись с угнанным фургоном, он заехал в придорожное кафе, расположенное рядом с пунктом оплаты на федеральной автостраде. Здесь его ждало несколько небольших, но весьма важных дел, для начала он успешно справился с очень деликатным заданием: подбросил библиотечный читательский билет на имя Дженнифер Риггинс в женский туалет. Для этого он заказал себе большой стакан кофе и занял удобную наблюдательную позицию между окошком «Макдоналдса» и видавшим виды автоматом по продаже йогуртов и молочных коктейлей. Внимательно проследив за перемещениями посетителей фастфуда и ближайшего магазинчика, он очень скоро смог просчитать момент, когда в зоне туалетов точно не окажется ни души. За это время Майкл успел убедиться и в том, что ни одна из камер наблюдения, расположенных в зале, не нацелена в тот сектор помещения, где за неширокой перегородкой скрывались две двери, обозначенные буквами «М» и «Ж». Впрочем, не забывая золотое правило, гласящее, что осторожность никогда не бывает излишней, он надвинул бейсболку пониже на глаза — так, чтобы козырек полностью скрывал лицо, — на тот случай, если ему доведется попасть в поле зрения какой-нибудь хитро спрятанной камеры наблюдения. Выбрав удачный момент, Майкл скомкал картонный стакан из-под кофе, бросил его в мусорную корзину и решительно направился к туалетам. Буквально в последнюю секунду он свернул с траектории, направлявшей его к двери с буквой «М», и оказался в дамской комнате. Задерживаться здесь надолго причин у него не было. Еще секунда-другая — и читательский билет лег на пол рядом с унитазом, вверх лицевой стороной. Уж где-где, а здесь его непременно заметит уборщица, когда придет в очередной раз протирать полы и наводить порядок в туалетах.

Майкл прекрасно отдавал себе отчет в том, что уборщица, вполне вероятно, не захочет брать на себя лишние хлопоты и просто выбросит обнаруженный читательский билет в мусорное ведро. Впрочем, существовала и другая вероятность: персонал кафе может попытаться если не отыскать рассеянную посетительницу, то хотя бы на время сохранить найденный документ. В первом случае Майкл ничего не терял; если же события стали бы развиваться по второму сценарию, это было бы ему только на пользу.

Вернувшись к оставленному на стоянке пикапу, Майкл забрался на водительское место и включил лежавший на соседнем сиденье ноутбук. К его немалому удовольствию, на всей территории парковки действовал беспроводной Интернет.

Как и сожженный белый фургон, этот ноутбук был Майклом украден. Три дня назад он просто взял его со стола в одной из университетских столовых. Сделать это оказалось на редкость легко. Он просто выждал момент, когда хозяин компьютера отошел к стойке, чтобы заказать чизбургер. «Наверное, с картошкой фри», — ухмыльнувшись, подумал в тот момент Майкл. Самым важным в этом деле было заставить себя не уйти и уж тем более не убежать из столовой, сжимая в руках украденный ноутбук. Такое поведение непременно привлекло бы внимание окружающих, и тогда пропажа была бы обнаружена. Другим посетителям не составило бы труда связать пропажу с человеком, столь поспешно покинувшим помещение. Тренируя выдержку, Майкл просто отошел к самому дальнему угловому столику, спокойно упаковал украденный ноутбук в черный неопреновый чехол и убрал в рюкзак. Затем он дождался момента, когда вернувшийся с чизбургером студент обнаружил пропажу. Вместе с несколькими посетителями, которые заинтересовались случившимся, Майкл подошел к ошарашенному хозяину исчезнувшего компьютера и самым обыденным тоном вчерашнего аспиранта и нынешнего молодого преподавателя сказал: «Старик, ты бы вызвал службу безопасности. Пусть объявят тревогу по кампусу. Чем быстрее они начнут искать, тем больше шансов, что поймают вора». Эти слова были встречены всеобщим одобрением. Несколько человек одновременно достали телефоны и стали набирать номер службы безопасности. Разумеется, при этом кто-то предлагал другие способы поиска, кто-то просто обсуждал случившееся, и в этой сумятице Майклу оставалось только спокойно выйти из столовой, закинув за спину рюкзак с украденным компьютером. Миновав охранника, который дежурил у входа в университетский квартал, он вышел на парковку, где в машине ждала его Линда.

«Кое-какие делишки проворачиваются очень легко», — подумалось тогда Майклу.

Теперь, сидя в своем пикапе, он несколько секунд поколдовал над клавиатурой и вышел на сайт автобусной компании «Трейлуэйз», терминал которой располагался в Бостоне. Чтобы заказать билет, он, естественно, воспользовался картой на имя Мэри Риггинс, которую обнаружил в бумажнике Дженнифер. Судя по всему, эта Мэри приходилась ей матерью.

Майкл купил билет на автобус до Нью-Йорка, отправляющийся в два часа ночи. Целью его было навести тех, кто займется поисками девушки, на ложный след. «На след, ведущий в никуда», — с усмешкой подумал Майкл.

Он завел машину и выехал со стоянки. Дальнейший путь в Бостон лежал не напрямую по шоссе, а с заездом в один пригородный квартал, в котором Майкл давно приметил симпатичное офисное здание с еще более симпатичным мусорным баком у заднего подъезда. Мусоровоз ежедневно с утра пораньше, до начала рабочего дня, заменял полный контейнер на пустой. Именно туда Майкл и собирался выбросить ворованный ноутбук. Он даже усмехнулся, представив себе, как удивится человек, у которого хватит ума проследить, откуда и с какого компьютера был зарезервирован билет на автобус. Вычислив IP-адрес ноутбука, пропавшего в университетской столовой, специалист по киберпреступности будет долго чесать репу, не зная, как связать эти два события в одну цепь.

Следующей остановкой на заранее спланированном маршруте был бостонский автовокзал. Это основательное, квадратное в плане здание и площадка перед ним, пропахшая выхлопными газами, были ярко освещены безжалостными неоновыми фонарями, подвешенными так, чтобы практически не оставалось теней, — почти как светильники в операционной. В любое время дня и ночи вокруг вокзала постоянно маневрировали подъезжающие и отъезжающие автобусы, а внутри его вроде бы беспорядочно, но на самом деле по четким маршрутам, предписанным указателями, двигались потоки людей. Это зрелище чем-то напомнило Майклу упавший на пол и разбившийся градусник: точно так же беспорядочно разбегались по полу от места падения крохотные капельки ртути.

Электронный заказ билета вовсе не отменял необходимости получить посадочный талон в одном из автоматических терминалов, расставленных повсюду в помещении автовокзала. Майкл дождался, пока у ближайшего терминала не соберется несколько человек, присоединился к этой небольшой очереди, в нужный момент вставил ворованную кредитку в слот и получил посадочный талон на имя миссис М. Риггинс. Проделывая эту операцию, он старался глядеть себе под ноги и ни в коем случае не поднимать высоко голову. Он прекрасно знал, что бо́льшая часть территории автовокзала хорошо просматривается камерами наблюдения. Толковому полицейскому ничего не стоило сравнить время выдачи посадочного талона с соответствующими фрагментами видеозаписи и убедиться, что никакой Дженнифер в тот момент у терминала не было. «Осторожнее, ой осторожнее!» — напомнил сам себе Майкл.

Получив на руки посадочный талон, он тотчас же направился в мужскую уборную. Убедившись, что, кроме него, в туалете никого нет, он заперся в кабинке и, открыв рюкзак, извлек оттуда другую куртку, круглую парусиновую панамку и накладную бороду с усами. На то, чтобы основательно изменить свою внешность, у него ушло несколько секунд. Выйдя из туалета, Майкл занял удобную для наблюдения позицию в сравнительно немноголюдном углу главного зала и стал ждать.

Полиции здесь, на автовокзале, хватало. Впрочем, было видно, что патрульные держатся немного расслабленно и даже вяло, — спокойная, размеренная, лишенная ярких событий служба непроизвольно притупляла внимание и настраивала стражей порядка на философский лад. Похоже, их работа сводилась в основном к тому, чтобы выдворять из зала ожидания бездомных, которые предпочитали ночлежкам теплые, тихие и абсолютно безопасные помещения автовокзала. Единственным настоящим делом, доставшимся на долю этих патрульных в форме, а также их собратьев в гражданской одежде, наверняка присутствовавших в зале, было предотвращение и пресечение попыток карманных краж. Желающих поживиться за счет рассеянного и уставшего пассажира в таких местах хватало всегда. Несмотря на внешнее спокойствие, автовокзал казался Майклу какой-то пограничной территорией: при всем спокойствии, всей размеренности этого огромного механизма, обеспечивающего бесперебойное автобусное сообщение, в атмосфере чувствовалось что-то нездоровое, даже криминальное. Эти два мира — вполне респектабельных и законопослушных пассажиров, с одной стороны, и преступников всех мастей, с другой, — соприкасались здесь, как и на многих других вокзалах, вплотную, и далеко не всегда соприкосновение оказывалось мирным и комфортным для обеих сторон.

Майкл не без оснований полагал, что внешне он выглядит как вполне типичный представитель мира законопослушных граждан, которому по тем или иным причинам потребовалось поздним вечером воспользоваться услугами автобусной компании. Что ж, личина типичного представителя другого мира — отличный камуфляж для человека, который, как был уверен Майкл, является весьма незаурядным элементом совершенно иной социальной среды.

Некоторое время он просидел в неудобном ярко-красном пластмассовом кресле, стараясь не привлекать к себе внимания. Наконец терпение его было вознаграждено: он увидел то, что ему было нужно. Через зал ожидания по направлению к кассам шли три девушки — судя по виду, студентки — и явно скучающий, похоже провожающий одну из них, парень. Рюкзачки за плечами, непринужденная беседа. Очевидна привычка бодрствовать и даже, наверное, веселиться в столь поздний час, и самое главное — за версту угадывается добропорядочность и несклонность к какой бы то ни было криминальной деятельности. Вполне приличные девочки и мальчик из нормальных респектабельных семей. Такие ребята ни за что не станут присваивать себе что-то чужое, неожиданно попавшее в их распоряжение: не зная, что с этим делать, они непременно обратятся к кому-нибудь за помощью и советом. Именно такие лохи и были нужны Майклу. Запутывая следы пропавшей Дженнифер, он выстраивал одну тайну за другой. Подняв воротник и поглубже натянув панамку, он встал в очередь прямо за понравившимися ему подростками. Действовать нужно было предельно быстро и в то же время незаметно. Пространство перед кассами непременно отслеживалось камерами видеонаблюдения, причем, скорее всего, с нескольких сторон. «Вот они, последствия одиннадцатого сентября, — усмехнулся про себя Майкл. — Прям какое-то полицейское государство». Несмотря на то что в Интернете нетрудно было найти схему точного расположения камер в любом общественном здании, он не слишком доверял такой информации. При желании спецслужбы, действуя в своих высоких интересах, могли поставить дополнительные системы слежения, не оповестив об этом гражданские власти. Майкл дождался момента, когда девушки, намереваясь рассчитаться за билеты наличными, практически одновременно сунули в окошечко кассы три распечатанные заявки, чем немало позабавили дежурившего в ночную смену кассира. Пока они разбирались, чей билет будет оформлен первым, Майкл как бы невзначай чуть наклонился вперед и едва заметным движением опустил кредитку миссис Риггинс в открытый карман одного из девчоночьих рюкзаков.

«Ловкость рук, и только, — похвалил он себя, — зато как сработано: сам Гудини был бы доволен».

Отходя от касс, Майкл непроизвольно улыбался: фокус, который они проделали вместе с Линдой, был бы не под силу даже Гудини: Дженнифер исчезла совершенно бесследно.

Вместо Дженнифер в подвальном помещении на заброшенной ферме, прикованная к кровати и с мешком на голове, спала, опоенная снотворным, безымянная Номер Четыре.

Глава 9

Стоя перед аптечным прилавком, Адриан наблюдал, как фармацевт проворно раскладывает таблетки по баночкам, изредка с робкой улыбкой поглядывая на него. Казалось, какая-то фраза была готова вот-вот сорваться с губ молодой женщины, но ей всякий раз удавалось сдержаться. Адриан хорошо знал это выражение — очень часто он видел его на лицах своих студентов, когда те, начиная высказываться по делу, теряли логическую нить и не могли завершить свою мысль. На мгновение он вновь почувствовал себя профессором перед студенческой аудиторией. Ему захотелось наклониться к прилавку и прошептать: «И ты, девочка, и я — оба мы знаем, кому прописывают такие лекарства. Лично я не боюсь умирать. Нисколечко. Гораздо хуже другое: впасть в растительное существование. Именно этот процесс и должны замедлить прописанные мне таблетки. Впрочем, вряд ли они помогут». Адриан вообразил, как сказал бы все это, но в реальности, кажется, не проронил ни слова. Или все-таки он произнес это вслух, а продавец не услышала? Теперь уже он ни в чем не был уверен.

Видимо по-своему интерпретируя выражение физиономии Адриана, фармацевт наконец решилась с ним заговорить:

— Таблетки эти, конечно, очень дорогие. Даже с учетом того, что ваша университетская страховка покрывает значительную часть цены. Мне искренне жаль.

Фармацевт произнесла эти слова с таким видом, словно действительно сожалела о высокой цене лекарств, но на самом деле она высказывала соболезнования по поводу плачевного состояния Адриана.

— Не беспокойтесь, все нормально, — ответил он и хотел еще добавить: «К тому же мне не придется пользоваться ими долго», однако вновь предпочел промолчать.

Порывшись в кошельке, Адриан достал кредитную карту и, передав ее девушке, стал наблюдать, как ему выписывают счет на несколько сотен долларов. В голову пришла хулиганская мысль: «Вот возьму и не стану проводить платеж. И посмотрим, как эти кровопийцы смогут добиться денег от старого, пускающего слюни придурка, не способного даже вспомнить, какое сегодня число, — что уж говорить об оплате счетов».

С бумажным пакетом, полным лекарств, Адриан вышел из аптеки на улицу, освещенную утренним солнцем. Открыв одну из коробочек, он высыпал на ладонь дозу экселона, приправил ее прозаком и намендой. Последние два препарата призваны были помочь ему сохранять ясность мышления, и Адриан подумал, что пока мог бы без них обойтись. Впрочем, он был готов предположить, что, возможно, подобные мысли как раз и являются признаком тех проблем, с которыми должны бороться эти лекарственные средства. Он лишь мельком взглянул на длинный перечень побочных реакций, приведенный в инструкции. Сколь бы тяжелыми они ни были, вряд ли их можно сравнить с тем, что ждет Адриана в ближайшем будущем. Среди приобретенных им медикаментов был также один нейролептик, но эту баночку Адриан даже не стал открывать, с трудом преодолев искушение выбросить ее в ближайшую урну. Закинув в рот сразу несколько таблеток, он с трудом смог их проглотить.

«Что ж, начало положено», — мысленно сказал он себе.

— Итак, раз уж ты решился на это, пора заняться делом и разузнать, кто такая эта Дженнифер, — бодро предложил ему брат.

Адриан медленно повернулся в ту сторону, откуда раздался голос.

— Привет, Брайан! — расплывшись в улыбке, поздоровался он. — Я надеялся, что рано или поздно ты появишься. Так и случилось.

Брайан сидел на капоте старенького «вольво» Адриана, затягиваясь сигаретой. Кольца густого дыма вились вверх, затуманивая синеву ясного неба. Брат был одет в грязный, рваный камуфляжный костюм оливкового цвета, на котором явно выделялись пятна запекшейся крови. Его бронежилет был местами пробит. Тут же, на капоте, покоилась каска, украшенная крупным изображением «пацифика», нанесенным черной краской, и наклейкой в виде американского флага с нацарапанными под ним словами: «Вестник смерти и похититель сердец». Винтовку М-16 Брайан зажал между колен, удерживая приклад подошвами армейских ботинок. На лице его выступили крупные капли пота; он был худой и мертвенно-бледный, и на вид парню было не больше двадцати трех. Его поза напомнила Адриану старый фотоснимок, сделанный Ларри Барроузом для журнала «Life» незадолго до гибели. Копия этой фотографии стояла на письменном столе в офисе брата. «Как напоминание», — сказал однажды Брайан Адриану, не уточнив при этом, о чем именно она должна была напоминать.

Сейчас эта фотокарточка пылилась в подвале у Адриана: она лежала в большой коробке вместе со множеством других вещей брата, среди них был и орден Серебряной звезды, о котором Брайан никогда никому не рассказывал.

Пока Адриан молча изучал внешность Брайана, тот спустился с капота — двигался он медленно, с выражением мучительной боли на лице. Тем не менее движения его были исполнены самодовольства и лени — качеств, которые Адриан знал в брате с детства. Брайан никогда никуда не торопился. Он не спешил, даже если мир вокруг рушился. Это была замечательная черта: способность мыслить трезво, когда все остальные начинали паниковать. Адриан обожал брата за это спокойствие, неизменное в любой обстановке. Если бы, к примеру, Брайан внезапно оказался подхвачен бурным потоком воды, он смог бы выплыть, когда другие бы только беспомощно барахтались и тонули. За все время, пока братья росли вместе (а у них было всего два года разницы), что бы ни происходило, Адриан всегда оглядывался на младшего брата, чтобы понять, как правильно поступить в той или иной сложной ситуации.

Вот почему смерть брата так и осталась для него загадкой.

Брайан недовольно встряхнулся, подобно внезапно разбуженной собаке, и указал на свой правый рукав: тот был закатан до уровня форменной нашивки. Эмблема Первой кавалерийской дивизии — широкая черная полоса наискось и лошадиная голова на желтом фоне. Брайан потянулся, показав худые жилистые руки, и закинул винтовку на плечо. Он посмотрел в небо, щурясь от ослепительно-яркого солнца.

— Университетский городок, да, братишка? — фыркнув, полушутя-полусерьезно проговорил призрак. — Чистенько так, прилизано. На Вьетнам совсем не похоже, а?

Адриан покачал головой:

— Не похоже. Но и на Гарвард, и на Колумбийский юридический тоже не похоже. Как, впрочем, и на ту шикарную фирму на Уолл-стрит, где ты имел счастье работать. И на квартиру в Верхнем Ист-Сайде, где ты… — Он внезапно осекся. — Прости, — быстро произнес Адриан.

Брайан рассмеялся в ответ:

— И еще много на что не похоже. Ладно, не бери в голову. Ты хотел знать, почему я убил себя? Ну, об этом мы еще успеем поговорить. А сейчас, кажется, есть работенка поважнее. Такое расследование — дело нелегкое. Но железо надо ковать, пока горячо. Пока еще есть возможность идти по теплому следу. Ты и так уже долго тянул резину. Или не слышал, что говорила Касси? Она же сказала: пора шевелиться. Пора начинать, Адриан, времени ждать больше нет.

— Да я не понимаю толком, с чего начать. Все это так… — Он медлил, не находя нужного слова.

— Пугающе? Непонятно? — продолжил брат, все так же смеясь. Брайан часто сопровождал смехом разговоры на самые серьезные темы, словно пытаясь таким образом скрыть беспокойство. — Думаю, таблетки тебе помогут. По крайней мере, какое-то время они не позволят болезни сломить тебя. Итак, давай: что нам известно?

— Так в том-то и дело, что я, по сути, абсолютно ничего не знаю.

Улыбка вновь засияла на лице Брайана.

— Брось, все ты знаешь. Надо только правильно понимать, что значит «знание». Задай своим мыслям определенное направление и не суетись: представь, будто каждый новый вопрос — неизвестное в уравнении, которое необходимо решить.

— Да уж, тебе-то всегда удавалось организовать свою жизнь.

— О, в этом мне помогла армия. Вдобавок еще и юридическое образование. Да, разложить все по полочкам — был мой конек.

— Значит, ты мне поможешь?

— Для того мы и встретились. Я пришел к тебе затем же, зачем и Кассандра.

Адриан помолчал. Покойная жена. Покойный брат. Оба они смотрели на мир по-своему. В этот момент не имело значения, что со стороны люди могли наблюдать, как пожилой профессор ведет оживленную беседу с пустотой. Главное, сам он прекрасно видел и слышал своих собеседников.

Тем временем Брайан вытащил из винтовки обойму и стал набивать ее патронами, опершись о капот «вольво». Адриану вдруг нестерпимо захотелось протянуть руку и пощупать потертую одежду брата, от которой ощутимо пахло застарелым потом, болотной гнилью и чуть-чуть — порохом. Все было как в реальности, и хотя какой-то частью сознания Адриан понимал, что имеет дело лишь с игрой своего расстроенного воображения, это не слишком его смущало.

— Я всегда считал, что мне тоже нужно было поехать туда, — вновь заговорил Адриан после паузы.

Брайан презрительно хмыкнул:

— Во Вьетнам? Я тебя умоляю. Ты не настолько стар, чтобы говорить такие глупости. Эта война — ошибка. И время для нее было выбрано не лучшее. И мотивы, по которым я там оказался, тоже были ошибкой. Нет, конечно: романтика, адреналин, поиск острых ощущений — это все понятно. Но рассуждения о чести, патриотизме, долге и всякие красивые слова, которые обычно возникают при упоминании мужчин, ушедших на войну, — все это полная ерунда. И вот на такую ерунду я истратил уйму времени. Ты это прекрасно знаешь.

Адриан почувствовал себя как после порки. Пытаясь завести с младшим братом задушевный разговор, затрагивающий глубокие личные чувства, он всегда становился немного косноязычным, начинал путаться в словах. Все, что касалось Брайана, всегда вызывало у окружающих восхищение. Он был верх совершенства. Воин. Филантроп. Человек, в жизни которого разум и закон стояли во главе угла. Когда же знания по психологии и психиатрии позволили Адриану найти клиническое объяснение тем жутким депрессиям, которые периодически мучили Брайана, и он смог поставить диагноз — посттравматическое стрессовое расстройство, — направить приобретенные им в университете теоретические знания на то, чтобы как-то облегчить жизнь близкого человека, оказалось непросто. Адриан хотел о многом рассказать брату, но всякий раз слова почему-то застревали у него в горле и, так и не сказанные, отправлялись в пучину забвения.

Брайан нахлобучил на голову каску и сдвинул ее на затылок так, чтобы взгляд его ясных голубых глаз мог свободно обозревать автостоянку возле аптеки.

— Неплохое место для засады, — произнес он с ленцой. — Ладно, вернемся к нашим баранам. Итак, вопрос номер один: кто такая Дженнифер? Давай для начала с ним и разберемся. А потом можно будет перейти к вопросу номер два: почему это произошло?

Адриан кивнул. Непроизвольно он бросил взгляд на розовую бейсболку с эмблемой «Ред Сокс», лежавшую на заднем сиденье машины. Брайан проследил движение его глаз.

— Верно мыслишь, — протяжно проговорил младший брат. — Кто-то должен опознать эту вещь. Ты говоришь, девочка шла куда-то?

— Да-да, шла очень быстро, буквально бежала в сторону автобусной остановки.

— Итак, можно предположить, что живет она в твоем районе.

— Пожалуй, в этом есть смысл.

— Что ж, — решил подытожить свои размышления Брайан, — тебе нужно мысленно нарисовать карту местности и начертить на ней квадрат, ограничивающий пять-шесть кварталов, максимум пару километров. И будь последователен, записывай каждый свой шаг: где ты был, по какому адресу, что сказали там люди. Кто-нибудь, увидев эту бейсболку и услышав имя девочки, непременно укажет тебе, в каком направлении стоит искать ее след.

— Да, но ведь там будет… не знаю, может быть, пятьдесят, может, семьдесят пять домов. И во многих по нескольку квартир…

— И ты будешь звонить в каждую.

Адриан вновь кивнул.

— Послушай, Адри, — продолжал Брайан, называя брата уменьшительным именем, как в детстве, — ты вообще знаешь, чем занимается полиция? По большей части это черная работа, неблагодарный труд. Это тебе не Голливуд и все такое. Придется попотеть, придется вкалывать будь здоров. Ты должен будешь сопоставить множество возможных сценариев с конкретными фактами. Большинство полицейских расследований — головоломки, и зачастую скучные. Авторы триллеров и всякие там телепродюсеры полагают, будто это увлекательные пазлы, где надо собрать Мону Лизу или карту мира из тысячи резных кусочков картона. А на самом деле чаще всего подобные дела как игрушки для дошкольников: нужно вставить коровку или уточку в специальную прорезь, имеющую форму коровки или уточки. Но в итоге такая работа приносит серьезные результаты.

Брайан какое-то время молчал, а затем продолжил:

— Помнишь, я говорил тебе об одном деле, которое мне пришлось расследовать там? Это было в первое лето после моего возвращения, и мы с тобой пошли на мыс, жгли костер и, кажется, немного лишнего выпили. Я рассказал тебе одну историю… ну, о том случае, когда мне пришлось допрашивать целых два подразделения, каждого солдата по отдельности и как минимум по четыре раза. После чего картина начала наконец проясняться.

Конечно, Адриан помнил. Брайан вообще редко говорил о своем пребывании там и, в частности, почти никогда не рассказывал о баталиях, которые разыгрывались в военном суде. В данном случае речь шла о расследовании изнасилования. 1969 год. В деле было много неясностей. Жертва — участница Вьетконга: в этом не было сомнений ни у Брайана, ни у обвиняемых. Таким образом, она была из стана врага, все это знали, хотя доказательств не было ни у кого. И что бы с ней ни случилось, она это заслужила: так рассуждали пятеро упившихся самогоном солдат, продолжавших насиловать ее до тех пор, пока она не оказалась почти что при смерти. В итоге молодчикам не оставалось ничего иного, как прикончить ее. Среди судебных дел встречаются такие, в которых с точки зрения морали ни одна из сторон не может быть признана невиновной, — в них все плохие, хороших нет. И незачем выяснять подробности этой интермедии, разыгравшейся на задворках войны: не будет от этого добра. Да, произошло изнасилование. И командир приказал Брайану расследовать его обстоятельства. И Брайан расследовал с присущим ему профессионализмом, изложив в рапорте все результаты. Виновные были найдены и наказаны. Но что от этого, в сущности, изменилось? Ничего. Война шла своим чередом. Люди продолжали умирать.

Брайан вскинул винтовку и указал стволом в сторону дороги.

— Нам туда, — сказал он. — Путь может оказаться нелегким, но ничего не поделаешь. Как тебе кажется, ты не забудешь, о чем должен спрашивать?

— А ты мне напоминай, — попросил Адриан. — Видишь ли, стоит мне немного отвлечься — и из головы вылетает самое важное.

— Когда тебе потребуется моя помощь, я буду рядом.

Адриану хотелось сказать, что он мечтает о возможности обратиться к брату с такими же словами. Ведь когда Брайан больше всего нуждался в его поддержке, Адриана рядом не оказалось.

Он готов был разрыдаться от душевной боли, которую причиняла ему эта мысль. Впрочем, он пока еще сознавал, что внезапное желание поплакать свидетельствует о неспособности контролировать перепады настроения. Он понимал, что ни в коем случае нельзя разрыдаться прямо здесь и сейчас — этим прекрасным солнечным утром, посреди автостоянки торгового центра, расположенного на краю маленького университетского городка. Давая волю своим расшатавшимся нервам, Адриан рисковал привлечь к себе ненужное внимание посторонних. Что было совершенно ни к чему.

По крайней мере, детективу, которым он собирался стать.

Адриан сел за руль и поехал обратно в свой район, который, несмотря на ослепительное весеннее солнце, внезапно показался ему гораздо более мрачным и таинственным, нежели когда-либо.


Из первых двадцати квартир, в которые он позвонил, примерно в половине никто вообще не откликнулся; от тех же, кто решился отворить дверь, не было никакой пользы. Адриана встречали, как полагается, вежливо, думая, что он торговый агент или собирает деньги на некое общественно значимое дело, вроде очистки водоемов или спасения китов. Но когда он показывал им бейсболку и озвучивал имя ее хозяйки, люди отворачивались и закрывали двери.

На улицах не было никого, только Адриан — да еще Брайан, который шел впереди. Старший брат нацепил темные очки-«авиаторы», чтобы защитить глаза от слепящего солнечного света. Он двигался молодо, энергично и, как всегда, обгонял Адриана на несколько шагов.

Адриан же чувствовал себя совсем стариком, — впрочем, усталости от этого марафона он пока не испытывал и втайне был даже рад, что упругие мышцы его ног безропотно сносят попытки идти в ногу с призраком брата.

Адриан остановился, наслаждаясь теплом весеннего солнца и наблюдая причудливую игру солнечных лучей с тенью. «Вечное противоборство света и тьмы», — подумал он. Эти размышления настроили его на поэтический лад. Все его любимые писатели уделяли большое внимание образам, подчеркивающим зыбкость границы, отделяющей добро от зла.

— Йейтс, — громко произнес Адриан. — Брайан, ты читал когда-нибудь «Битву Кухулина с морем»?

Брайан остановился в нескольких метрах от Адриана, положил винтовку на землю и присел на корточки, припав на одно колено и что-то внимательно разглядывая перед собой. У него был такой вид, словно он не бродит по городскому предместью, а вновь выслеживает кого-то в джунглях.

— Конечно читал. На втором курсе. В семинаре по поэтическим традициям в современной лирике. По-моему, ты тоже его посещал. И кстати, получил в итоге более высокую оценку.

Адриан кивнул:

— Знаешь, какой фрагмент мне особенно нравился? Тот, где главный герой понимает, что убил собственного сына… единственным выходом для него явилось безумие. Словно завороженный, он с мечом и щитом вступил в бой с океанскими волнами.

— «Неуязвимая стихия…» — процитировал Брайан. Он поднял руку, сжатую в кулак, словно приказывая остановиться целому армейскому взводу, а не своему младшему брату. Вдруг глаза его сконцентрировались на мощеной дорожке, ведущей к близлежащему дому. — Ну-ка, Адри, внимание… — прошептал он. — Позвони в этот дом! — Слова прозвучали тихо, однако в них слышался строгий тон приказа.

Адриан оторвался от своих мыслей и посмотрел в сторону, указанную Брайаном. Еще один аккуратненький деревянный домик. Таких в этом районе большинство. Точно в таком же живет сам Адриан.

Вздохнув, он направился к двери, а Брайан остался ждать его на улице. Адриан позвонил раз, позвонил другой, и, когда он уже собирался уходить, за дверью раздались торопливые шаги. Щелкнул замок, и перед Адрианом предстала женщина средних лет, с кухонным полотенцем в руках. На лице ее читалось выражение тревоги, глаза были красными, а светлые волосы — растрепанными. От нее исходил сильный запах табака. Словом, по виду этой женщины можно было предположить, что она не спала уже целый месяц.

— Простите за беспокойство… — начал Адриан.

Взгляд женщины был направлен куда-то мимо него. Голос ее дрожал, но она старалась говорить вежливо.

— Послушайте, дело в том, что я не интересуюсь ни свидетелями Иеговы, ни мормонской церковью, ни сайентологией. Спасибо большое, не нужно…

Столь же порывисто, как открывала дверь, женщина повернулась, чтобы закрыть ее.

— Нет-нет, это не… — торопливо начал Адриан.

Позади раздался приказ брата:

— Покажи ей кепку!

Адриан немедленно выставил вперед руку, в которой держал розовую бейсболку.

Женщина обмерла.

— Я нашел ее на улице. Я разыскиваю…

— Дженнифер… — простонала она.

И разразилась рыданиями.

Глава 10

К тому времени как Терри Коллинз аккуратно перенесла на внешний диск содержимое компьютера Дженнифер, умудрившись при этом ничего не потерять и не стереть, наступило утро. Несмотря на то что Терри удалось ненадолго прикорнуть на кушетке, стоявшей в коридоре, за дверью, ведущей в комнату для допросов, она чувствовала себя совершенно разбитой. Трое ее коллег уже пришли на работу и теперь занимались каждый своим делом: перебирали бумаги, куда-то звонили, договаривались с кем-то о встречах. По электронной рассылке инспектору Коллинз поступил вызов от начальника отдела: примерно к полудню ей следовало представить руководству краткий отчет о ночном происшествии и сформулировать свое мнение о том, насколько вероятно, что Дженнифер угрожает опасность. Терри прекрасно понимала, что должна использовать все свое хитроумие и красноречие: необходимо было создать устойчивое впечатление, что речь идет не об обычном побеге из дому, а о каком-то преступлении в отношении девочки. В противном случае начальник отдела прикажет ей сделать лишь то, что она и без него уже сделала, а именно разослать список примет и фотографию Дженнифер по соответствующим инстанциям, включая Общефедеральный реестр без вести пропавших и разыскиваемых граждан. Затем инспектор обязана будет вернуться к более важным делам: для статистики полицейскому отделению нужны конкретные подозреваемые, задержанные, а еще лучше — обвиняемые, а значит, раскрытые уголовные дела.

Терри бросила виноватый взгляд на пачку папок с документами, которые дожидались ее драгоценного внимания. Среди прочего там было три случая сексуального домогательства и принуждения, один случай агрессивного поведения и хулиганства с применением холодного оружия (речь шла о субботней драке в баре между болельщиками «Янки» и «Ред Сокс»: и какого, спрашивается, черта у второкурсника из более чем приличного бостонского пригорода Конкорд оказался в кармане выкидной нож?). Отдельной стопкой лежало шесть папок с делами по распространению наркотиков — от копеечного косяка с марихуаной до почти килограмма кокаина, который один из университетских студентов пытался втюхать работающему под прикрытием оперативнику из службы охраны кампуса. Каждый из этих случаев требовал и заслуживал внимания, в особенности сексуальные домогательства и насилие. Все они были похожи друг на друга как две капли воды: девушки позволили себе выпить немного лишнего на вечеринке в студенческом клубе или общежитии, чем и воспользовались злоумышленники. Практически все жертвы чувствовали себя неуверенно и словно сомневались, что имеют право на защиту со стороны правоохранительных органов; более того, практически все эти девушки, не говоря уже об их родителях и знакомых, считали, что они сами виноваты в случившемся. Возможно, и так, подумала Терри. По крайней мере, с моральной точки зрения девушки вполне заслуживали порицания за то, что, быть может, выпили слишком много пива, быть может, танцевали излишне откровенно, быть может, даже в пылу веселья шли на поводу у компании и в какой-то момент задирали футболки в ответ на залихватские крики и требования типа: «Давай, детка, покажи-ка нам сиськи!» Такого рода шутки и развлечения на студенческих вечеринках — дело обычное. Может быть, некоторые из этих девчонок вполне сознательно и добровольно шли после танцев на более тесные контакты с однокурсниками, но принуждать к сексуальной близости тех, кто этого не хочет, никто не имеет права. В каждой из папок на столе Терри лежали листки с результатами токсикологической экспертизы и с медицинскими заключениями. Инспектор Коллинз была практически уверена, что в каждом случае в организме пострадавшей были обнаружены следы экстези. В ходе расследования выяснилось, что каждому из инцидентов предшествовала одна и та же, в общем-то вполне невинная, фраза: «Эй, детка, пойдем выпьем, я угощаю!» Естественно, что в душном, битком набитом помещении, где к тому же звучит оглушительная музыка, девушка, не ожидающая подвоха, могла не заметить чуть странного вкуса у напитка, который ей подали в традиционном для молодежных вечеринок пластиковом стаканчике. Все как обычно: одна часть водки, две части тоника… Ну и разумеется, самая малость веселящего, парализующего волю наркотика.

К сожалению, большой опыт, приобретенный инспектором Коллинз при расследовании подобных дел, зачастую оказывался невостребованным: все ее доводы и веские аргументы рушились как карточный домик в тот момент, когда едва пришедшие в себя девушки, не желая огласки случившегося, да еще и под давлением родителей, не намеренных выносить сор из избы, забирали поданные сгоряча заявления. Очередной специалист-«бабоукладчик» со старших курсов оставался безнаказанным. Терри прекрасно понимала, что, получив диплом, какой-нибудь новоиспеченный врач, финансист или менеджер еще долго будет хвастаться среди новых знакомых своими студенческими победами над «безотказными дурами», которых ничего не стоит «уломать на секс» после любой вечеринки. Терри всегда считала своим долгом — не только служебным, но и моральным — по возможности усложнить жизнь этим мерзавцам, сделать так, чтобы их путь к диплому и к вершинам профессиональной карьеры не был усыпан розами и остался в их памяти не только победами, но и серьезными неприятностями и изрядной нервотрепкой.

Терри встала из-за стола, подошла к кофеварке и налила себе очередной стакан кофе — уже четвертый за эту долгую ночь, которая перерастала в не менее долгий и напряженный день.

Еще раз посмотрев на папки, лежащие на столе, Терри подумала, что с формальной точки зрения любое из этих правонарушений и преступлений следовало бы считать приоритетным по отношению к вроде бы незначительному происшествию — побегу девочки-подростка из родительского дома.

Если же в жизни Дженнифер Риггинс действительно сложилась непростая, эмоционально тяжелая ситуация, понудившая ее бежать из дому, и Терри это не померещилось, то решение подобных проблем все равно выходило за рамки компетенции и полномочий инспектора полиции.

Но Терри понимала, что не сможет просто так забыть об этом деле, не сможет позволить девочке пропасть без следа. Помимо ее собственной интуиции, в пользу недобрых подозрений говорила и невеселая статистика, связанная с исчезновениями подростков.

К тому же у инспектора Коллинз был личный опыт побега от привычной жизни, которая стала вдруг невыносимой, и этот факт биографии заставил ее внимательно отнестись к вполне безобидному на первый взгляд проявлению подросткового протеста, который, вот уже третий раз за два года, побуждал Дженнифер бежать из дому.

«Ты же сама однажды убежала. Почему ты думаешь, что у девочки на это меньше причин, почему ты не хочешь оставить ее в покое?»

Ответ на эти вопросы пришел на ум сразу: «Мне было уже не шестнадцать. Я была взрослой женщиной с двумя детьми.

Ну, может быть, почти взрослой».

«Но ты ведь все равно убежала. Твоя взрослость тебя не остановила».

Эти мысли не давали Терри покоя. Она в задумчивости вернулась к своему столу и сделала большой глоток кофе из кружки, подаренной ей детьми. Подарок украшало изображение ярко-красного сердечка и надпись: «Самой лучшей маме на свете». Малооригинальный, но все равно трогательный подарок ко Дню матери. У Терри, конечно, были некоторые сомнения в искренности подобной характеристики со стороны ее малышей. В то же время она прекрасно понимала, что делает и будет делать все для того, чтобы соответствовать столь высокой оценке.

Еще один глоток кофе, тяжелый вдох, и Терри Коллинз взялась за дело: закачав в свой компьютер содержимое ноутбука Дженнифер, она приступила к изучению оказавшегося у нее в руках материала, который, как она надеялась, сможет если и не дать ответ на все вопросы, то по крайней мере наведет на какой-нибудь след или даст хотя бы какую-нибудь зацепку…


Аккаунт Дженнифер в Фейсбуке немало удивил инспектора Коллинз. Список друзей оказался на редкость коротким и, помимо считаных подружек и одноклассников, в него затесались несколько рок- и поп-звезд — от совершенно неожиданного для девочки такого возраста Лу Рида (Господи, да он же старше ее матери!) до Лесли Файст и Шанайи Твейн. По правде говоря, Терри скорее ожидала увидеть в этом списке каких-нибудь «Джонас Бразерс» или Майли Сайрус, но, судя по всему, музыкальные вкусы Дженнифер не слишком типичны для подростков ее поколения. В разделе «Нравится» она написала одно слово — «Свобода», а в рубрике «Не нравится» значились два пункта — «Ложь» и «Лицемерие». «Наверное, — подумала Терри Коллинз, — в окружении Дженнифер присутствуют люди, сполна наделенные этими нелицеприятными качествами».

В разделе «Профиль» Дженнифер демонстративно процитировала пользователя с ником Hotchick99. Эта «Горячая Цыпочка» девяносто девятого года рождения написала на собственной странице в Фейсбуке: «Все, абсолютно все в нашей школе терпеть не могут эту девчонку…»

На что Дженнифер ответила: «Ненависть таких людей, как она, — почетнее ордена. Ни за что не хотела бы стать похожей на тех, кто ей нравится».

Терри улыбнулась. Да, Дженнифер действительно бунтарь и знает толк в этом деле. Инспектор ощутила симпатию к пропавшей девочке, далеко выходящую за рамки сугубо официального отношения. Впрочем, как профессионал, она прекрасно понимала, что подросток с таким характером, оставшись без защиты взрослых, подвергается куда большим опасностям, чем ребенок смирный и покладистый. «Остается только надеяться, — подумала Терри Коллинз, — что у нее хватит здравого смысла смирить гордыню и в критический момент позвонить домой».

Инспектор продолжала копаться в жестком диске компьютера Дженнифер. В последнее время девочка играла в несколько компьютерных игр, при этом она проходила бесплатные демонстрационные уровни, но полную версию не покупала. С ноутбука было сделано немало запросов в «Википедию», выполнялись поиски через Google, при этом практически вся разыскиваемая информация, похоже, была связана с темами школьных уроков. Один раз Дженнифер даже попробовала прогнать какой-то текст (видимо, домашнее задание по испанскому языку) через электронный переводчик. От дальнейшего использования этого несовершенного инструмента девочка отказалась. В общем, инспектор Коллинз довольно быстро поняла, что в отличие от большинства сверстников Дженнифер не жила в виртуальном мире. Игры, социальные сети и Интернет как таковой не слишком занимали ее внимание. Аккаунт в Skype у нее тоже был, но в списке контактов не значилось ни одного человека.

В папке «Документы» Терри открыла и проглядела по диагонали сочинение Дженнифер по американской истории на тему «Развитие метрополитена в США» и реферат по английской литературе, посвященный роману Диккенса «Большие надежды». Она была почти уверена, что эти работы целиком, от первого до последнего слова, скачаны из Интернета либо это отписки, состоящие сплошь из готовых, известных всем штампов, — но нет. Терри втайне порадовалась за Дженнифер, отметив про себя, что девочка, похоже, действительно училась, а не просто отбывала время в школе, а в наше время это скорее исключение, нежели правило.

Похоже, нравились девочке и стихи, причем она любила не только читать, но и сочинять их. В архивах Дженнифер Терри обнаружила отрывки из Шела Силверстайна и Огдена Нэша — тоже весьма неожиданный выбор для современного подростка. Кроме того, Терри наткнулась на файл под названием «Шесть стихотворений к Мистеру Бурой Шерстке». Внутри — рифмованные четверостишия и хайку, посвященные любимому плюшевому мишке. Некоторые из них (стихотворений оказалось гораздо больше объявленной полудюжины) были по-настоящему смешными. Читая их, Терри Коллинз не могла сдержать улыбку. «Молодец, девочка, просто умница!» — вновь подумала она.

Поиски тем временем продолжались. Судя по всему, Дженнифер частенько заходила на сайты и форумы вегетарианцев, а также последователей течения «Нью-эйдж», предвещавших скорое наступление новой исторической эпохи — Эры Водолея. Терри предположила, что таким образом девочка пыталась хоть немного понять, на чем помешана ее мать со своим бойфрендом.

Терри продолжала настойчиво копаться в файлах Дженнифер. Она надеялась рано или поздно найти дневник одинокой девочки-подростка, спрятанный в какой-нибудь ничем не примечательной папке и приоткрывающий дверь в ее внутренний мир. Все было безрезультатно. Никаких намеков на побег, никаких планов, никаких прощальных писем. Листая архив фотографий, Терри до поры до времени тоже не замечала ничего необычного: самые обыкновенные снимки самой обыкновенной девчонки. Вот Дженнифер с немногими подружками весело смеется на каком-то празднике, вот она с ними же в обнимку, вот та же компания у кого-то в гостях — явно после долгих и веселых посиделок. Единственное, что отметила для себя детектив Коллинз, — это то, что Дженнифер практически никогда не оказывалась в центре кадра, во главе компании подруг. Она всегда была где-то сбоку, практически у кромки кадра. Перебирая папки с фотографиями одну за другой, Терри наконец наткнулась на то, что привлекло ее внимание и не на шутку обеспокоило: на глаза ей попалось с полдюжины фотографий обнаженной Дженнифер. Едва присмотревшись к снимкам, Терри немного успокоилась: было видно, что Дженнифер снимала себя сама, то повернув к себе фотоаппарат на вытянутой руке, то поставив его на стопку книг и позируя перед камерой на диване. Судя по всему, снимки были сделаны недавно, не более года назад. Ничего особенно сексуального в них не было. Похоже, Дженнифер просто решила запечатлеть для себя самой изменения своего тела в процессе взросления. Она была еще почти по-детски худой и угловатой, с небольшой, едва оформившейся грудью. Длинные, чуть нескладные ноги она стыдливо закидывала одну на другую — так, чтобы на фотографии лишь едва угадывались появившиеся на лобке волосы. В общем, было видно, что, снимаясь обнаженной, Дженнифер изрядно стеснялась, несмотря на то что в комнате, помимо нее, похоже, никого не было. На двух снимках девочка попыталась изобразить на лице томное и хищно-развратное выражение («Ну что, хочешь познакомиться со мной поближе?»), но почему-то именно на этих кадрах она казалась младше — просто ребенком, играющим в какую-то непонятную ей самой игру.

Терри внимательно пересмотрела все фотографии из этой папки, втайне ожидая обнаружить где-нибудь, хотя бы на самой кромке кадра, фрагмент другого обнаженного тела — мальчишеского. Поиски оказались безрезультатными: судя по всему, Дженнифер действительно фотографировалась одна. Терри Коллинз вздохнула с облегчением. С одной стороны, как мать, она хотела бы верить, что сексуальная активность подростков в этом возрасте не выходит за какие-то здравые рамки; с другой стороны, как инспектор полиции, она прекрасно понимала, что нынешние дети куда более информированы и опытны во всем, что касается интимной сферы, чем могут предположить их родители. Оральный секс, анальный секс, групповой секс, секс «по старинке»… Современные дети прекрасно знают, что значат эти выражения, и познают их значение на собственном опыте в гораздо более юные годы, чем их родители, а уж тем более бабушки и дедушки. В общем, отсутствие на фотографиях рядом с обнаженной Дженнифер какого-нибудь парня, а то и целой компании друзей и подружек в чем мать родила изрядно порадовало Терри.

И все равно почему-то эти фотографии оставили весьма грустное впечатление. Терри задумалась. Наверное, дело было в том, что Дженнифер, обнажаясь перед камерой, чтобы продемонстрировать самой себе, кем она становится, в то же время обнажалась и душевно, демонстрируя свое внутреннее одиночество, обнаженность и ранимость.

Уже заканчивая просмотр файлов Дженнифер, Терри вдруг обратила внимание на пару запросов, сделанных в Google. Один касался «Лолиты» Набокова — книги, которая никак не могла входить в список рекомендованной литературы для несовершеннолетних школьников; другой же был сформулирован так: «Кто такие эксгибиционисты?»

На этот запрос поисковая система выдала больше восьми миллионов ссылок. Дженнифер открыла лишь две из них: «Ответы на Yahoo» и какой-то психологический форум, через который она перешла на сайт с подборкой статей, опубликованных факультетом психиатрии медицинского университета в Эмори, посвященных уточнению классификации всякого рода любителей обнажаться в общественных местах, а то и справлять прилюдно нужду. Статьи были написаны совершенно зубодробительным медицинским языком, а посты в форуме, казалось, сплошь состояли из профессионального жаргона психиатров, едва понятного непосвященному. Шестнадцатилетней девочке эти тексты должны были показаться абсолютно невнятными и неудобоваримыми, тем не менее Дженнифер это, судя по всему, не смутило.

Терри откинулась на спинку кресла. «Ну что ж, теперь все понятно, — подумала она. — Вот он, классический пример преступления, доказать которое нет никакой возможности. Даже если удастся уговорить Дженнифер дать в суде показания против Скотта, он будет все отрицать, а поскольку свидетелей нет, то и дело будет закрыто. Даже мать девочки, скорее всего, в этой ситуации поверит своему бойфренду, а не дочери. Вот так и бывает: с одной стороны, вроде бы ничего и не случилось, а с другой — ребенок почему-то хватает рюкзак и бежит из родного дома куда глаза глядят».

Терри решила вернуться к стихам, посвященным Мистеру Бурой Шерстке. Одно из стихотворений начиналось со строчки: «Ты видишь то, что вижу я…»

«Может быть, он это и видел, — подумала Терри. — Вот только плюшевый мишка не может стать свидетелем обвинения».

На столе у инспектора Коллинз зазвонил телефон. Начальник отдела вызывал ее к себе с докладом по ходу расследования нового дела. Терри прекрасно понимала, что ей придется быть предельно аккуратной в оценках и формулировках. Скотта в городе знали, и он мог смело назвать своими друзьями едва ли не половину мэрии и многих влиятельных горожан. Большинство членов городского совета были его постоянными пациентами, и еще больше людей обращались к нему за помощью время от времени. Впрочем, даже само слово «помощь» в связи с деятельностью Скотта Терри предпочла бы употреблять осторожно и с оговорками. Все это пронеслось у нее в голове за какую-то долю секунды. В трубку же она лишь коротко сказала: «Сейчас буду».

Взяв со стола кое-какие бумаги, она направилась к двери. В этот момент вновь зазвонил телефон. Тихонько выругавшись, Терри развернулась и, выждав пару секунд, после четвертого звонка, взяла трубку — буквально за мгновение до того, как должен был включиться автоответчик.

— Инспектор Коллинз, — представилась она.

— Это Мэри Риггинс, — раздалось в трубке.

Затем послышались всхлипывания и сдавленное дыхание. Судя по всему, говорить миссис Риггинс могла лишь с большим трудом.

— Я вас слушаю, миссис Риггинс. Я как раз собиралась к начальнику отдела с докладом о том, что случилось с вашей дочерью…

— Она… она не убежала. Инспектор, вы слышите меня? Моя девочка не сбежала. Ее похитили, — захлебываясь слезами, с трудом проговорила мать Дженнифер.

Терри не сразу приступила к расспросам: что именно произошло? как? и откуда такие выводы? Некоторое время она молча слушала рыдания и прерывистые вздохи. Слушала и думала о том, что самые страшные ее предположения сбываются, что реальность оборачивается чудовищным кошмаром. Откуда взялось это чувство, она и сама не знала.

Глава 11

Проснувшись, Дженнифер не столько поняла, сколько почувствовала: что-то изменилось. Лишь через несколько секунд она сообразила, что ее руки свободны и ноги больше не привязаны намертво к кровати. Дурман постепенно выветривался из головы, и ощущение у девушки было такое, будто она карабкается на вершину горы по почти отвесному склону, цепляясь руками и упираясь ногами в невидимые выступы, преодолевая силу гравитации, упорно тянущую ее вниз.

Дженнифер поднесла руки к лицу. Оказалось, мешок по-прежнему у нее на голове. Первым желанием было сорвать эту мерзкую тряпку и осмотреться, попытаться понять, где она находится. Тем не менее Дженнифер сумела подавить в себе этот порыв и, проведя ладонями по шелковистой материи, опустила руки. Постепенно она стала осознавать, почему ей так трудно дышится: прикоснувшись пальцами к горлу, девушка обнаружила, что ее шею сдавливает кожаный ремешок с грубыми металлическими шипами — ни дать ни взять дешевый ошейник для крупной злобной собаки. Он не то чтобы полностью перекрывал кислород, но и вдохнуть полной грудью не давал. Проведя рукой вокруг шеи, Дженнифер нащупала кольцо, к которому была пристегнута стальная цепочка. Куда уходила цепь и к чему была пристегнута другим концом, она не знала. Что ж, зато появилась некоторая свобода передвижения — на длину этого поводка. Девушка осторожно нагнулась вперед и ощупала ноги в районе лодыжек. Действительно, веревки исчезли.

Дженнифер стала внимательно ощупывать себя, пытаясь определить, есть ли на ее теле раны, синяки или ссадины. Обнаружить какие-либо следы насилия ей не удалось, но и уверенности в том, что она цела и невредима, у Дженнифер не было. Мало-помалу она осознала, что из всей одежды похитители оставили на ней только тонкое нижнее белье. С трудом свыкаясь с постепенно проясняющейся реальностью, она аккуратно легла на спину, лицом вверх — туда, где теоретически должен быть потолок, над ним крыша, а над нею — чистое небо.

Девушка попыталась оценить свое положение. Несомненно, дела обстояли лучше, чем в последний раз, когда она себя помнила. По крайней мере, она больше не привязана к кровати. Тем не менее предоставленная ей свобода передвижения оказалась весьма и весьма ограниченной. В какой-то момент Дженнифер совершенно неожиданно поняла, что очень хочет в туалет. Кроме того, ее по-прежнему мучила жажда. Она догадывалась, что с момента похищения прошло много времени, и в другой ситуации она наверняка успела бы здорово проголодаться. Впрочем, на сей раз страх и боль вполне эффективно заглушили чувство голода. Щека, скула и подбородок сильно болели: на это место пришелся сокрушительный удар кулаком. Зато наличие всех этих неприятных ощущений давало Дженнифер твердую уверенность, что она, по крайней мере, жива. Она по-прежнему понятия не имела, где находится и что вообще происходит. В памяти у нее сохранились лишь смутные воспоминания о разговоре с женщиной, которая зашла вчера в комнату. Почему-то лучше всего запомнилось, как незнакомка говорила о каких-то правилах. Да, точно, правила! Казалось, этот разговор состоялся когда-то давно — неделю назад или, может быть, год… Может быть, его и вовсе не было: сон, галлюцинация. Чем дальше девушка размышляла о смысле происходящего, тем страшнее становились догадки. Усилием воли Дженнифер заставила себя остановиться в этих чудовищных предположениях и умозаключениях. Мысленно она призналась себе, что дела плохи и, сидя на привязи, к тому же с черным плотным мешком на голове, она вряд ли сумеет разобраться в ситуации. В то же время было чем себя утешить: «Ты жива, ты дышишь, а значит, еще не все потеряно». Она провела рукой по цепочке, намертво пристегнутой к ошейнику, и не смогла нащупать второй конец привязи. Только сейчас она осознала, что до сих пор не проверила длину цепочки — не выяснила, сколько свободы ей выделили похитители.

Вдруг больше всего на свете Дженнифер захотелось вскочить с кровати, дернуть эту цепь посильнее, натянуть ее до предела и проверить, удастся ли разорвать ее или хотя бы выяснить, куда и как прикреплен второй конец. Пленнице стоило огромных усилий сдержать себя, заставить не сделать этого. Что-то подсказывало ей, что такая выходка будет сочтена нарушением «правил».


— Она очнулась.

Человек, прильнувший к экрану монитора в Лондоне, напрягся. Он сидел один в своем рабочем кабинете, расположенном в глубине достаточно просторной квартиры. Письменный стол, на котором стоял монитор, был завален множеством бумаг: распечатанными коммерческими предложениями, какими-то наскоро произведенными расчетами и схематичными чертежами и набросками. Этот человек был художником-оформителем. За его спиной стоял большой, в полкомнаты, стол, за которым он время от времени рисовал заказанные ему иллюстрации. Работал он по старинке — чернилами и тушью. Впрочем, бо́льшую часть заказов он выполнял с помощью множества графических программ, всякого рода компьютерных гаджетов и дивайсов. Он был мастер, творец-одиночка, фрилансер. В последнее время его творческие способности и профессиональные навыки пользовались спросом. Заказы сыпались один за другим, и одинокий волк вполне мог позволить себе поставить в гараж новенький «ягуар», если бы захотел. Сейчас, впрочем, ему было не до работы и не до размышлений о покупке новой машины. С одной стороны, он очень переживал из-за того, что не с кем поделиться восторгами, с другой — прекрасно понимал, что посвящать кого бы то ни было в эту тайну нельзя ни в коем случае. Такой деликатес, как четвертый сезон столь захватывающего сериала, следовало вкушать, смаковать и переваривать в полном одиночестве и с гарантией, что в эти минуты тебя никто не побеспокоит.

Он внимательно разглядывал фигуру в кадре. Номер Четыре показалась ему восхитительно юной. «Она ведь еще почти ребенок!» — восторженно произнес он про себя. У него самого были дети, которые после развода остались жить с его бывшей женой. Впрочем, в последнее время он редко виделся с ними, а сейчас, в эти захватывающие мгновения, ему и вовсе было не до них. Он ласкал восхищенным взглядом стройный силуэт Номера Четыре и чувствовал, как по его телу пробегает волна радостного возбуждения. Он почти физически ощущал перламутровую гладкость юной кожи. Его рука непроизвольно потянулась к экрану монитора, словно стремясь погладить и приласкать такую восхитительно-беспомощную и хрупкую пленницу под номером четыре. Невидимый оператор словно угадал его мысли и переключил трансляцию на другую камеру, которая давала более близкий, почти крупный план. Номер Четыре вытягивала руки, водила ими из стороны в сторону, словно слепец, пытающийся нащупать в окружающем мраке хоть что-то твердое и осязаемое, что-то такое, на что можно опереться и почувствовать себя в безопасности. Каждое неуверенное движение, каждая неудача в попытке найти какую-нибудь опору, равно как и каждое столкновение тонких длинных пальцев со стеной, каждый вдох пленницы приводили лондонского художника в состояние экстаза. Точно так же, как и запертую в незнакомой комнате девушку, его била мелкая дрожь — с той лишь разницей, что она дрожала от страха, а он от восторга и сладостного предвкушения еще больших удовольствий. «Она пытается понять, где находится… — сказал он вслух, прекрасно зная, что его голос никто не услышит. — Но это нелегко. Даже обойдя все помещение, она вряд ли поймет, куда ее забросила судьба…»

Номер Четыре по-прежнему стояла возле кровати, пытаясь на ощупь познать окружающее пространство. С каждым ее движением восторженный лондонский зритель склонялся все ближе к монитору. «А ведь в каком-то смысле, — подумал он, — я не менее одинок, чем она сейчас. С единственной разницей: ей неведомо то, что известно мне… В эту самую минуту за каждым ее шагом с замиранием сердца следят сотни людей по всему миру».

Номер Четыре была пленницей всех этих зрителей, их самых сокровенных фантазий.


Дженнифер инстинктивно чувствовала, что страх вряд ли будет хорошим помощником в ее положении. Тем не менее ей приходилось напрягать всю силу воли, чтобы подавлять накатывавшую волнами панику. Она тяжело дышала, то и дело подскакивал пульс, все тело было покрыто капельками пота, на глаза наворачивались слезы — страх не отпускал ее ни на минуту. Время от времени девушка намертво сцепляла руки, чтобы унять бившую их дрожь, но если это ей удавалось, то в ответ страх начинал издеваться над всем ее телом. Руки и шею сводили судороги, живот схватывали дикие спазмы, ноги начинали дрожать и подкашиваться. Бороться с этим было практически бесполезно. Время от времени у Дженнифер начиналось что-то вроде раздвоения личности: одна ее половина пыталась действовать разумно, чтобы по крайней мере выяснить, что с нею происходит, другая же была готова в любую секунду сдаться и впасть в истерику и безумие.

«Если хочешь остаться в живых, — повторяла она про себя, — не дай истеричке взять верх над собой. Надо приспособиться», — мысленно твердила она. Главное — понять, в каких обстоятельствах придется действовать дальше. Собрать воедино все факты, ощущения, впечатления и постараться прочувствовать, что происходит вокруг. Тогда станет ясно, как себя вести.

Дженнифер никогда не видела Патрика Макгуэна в фильме «Узник» — даже по телевизору. И роман Джона Фаулза «Коллекционер» не читала. Она понятия не имела о том, кто такая Барбара Джейн Мэкл, почему о ней столько написано, почему ее собственная книга пользовалась таким успехом и почему вся страна с замиранием сердца смотрела снятый по этой книге телевизионный фильм. Она не видела ни одной из серий «Пилы» — фильма, который пользовался неизменной популярностью у мальчишек-подростков: они приходили в восторг от этого месива из крови, чудовищных пыток и обнаженных женских бюстов. Более того, Дженнифер не видела и куда более пристойной и глубокой интерпретации тех же проблем — насилия и вуайеризма — в фильме «Шоу Трумена». Не было ей известно и имя сэра Алека Гиннесса, который в роли полковника Николсона изнемогал от жары, запертый в ржавом железном ящике за то, что не приказал своим офицерам работать наравне с рядовыми при строительстве моста через реку Квай. Она ничего не знала о тех произведениях искусства и литературы, в которых описываются психология преступника и душевное состояние попавшей в плен жертвы. Более того, у нее никогда не было домашних животных, свободу которых ей приходилось бы сдерживать. У нее в доме не было даже аквариума с золотой рыбкой, которая то и дело тыкалась бы в прозрачные стеклянные стены, ограничивающие ее мир.

В общем, все, что касалось темы заточения и ограничения свободы, было Дженнифер абсолютно чуждо.

Зато у нее были отлично развиты некоторые инстинкты; и пусть она не смогла бы отчетливо сформулировать, какую модель поведения они ей подсказывают, силы она черпала именно в том, что давала ей интуиция. Девушка заставила себя несколько раз мысленно повторить одну и ту же фразу: «У тебя хватит силы духа сбежать отсюда. Нужно только дождаться подходящего момента». Она была абсолютно уверена в том, что рано или поздно такой момент обязательно настанет, главное — не упустить его, поддавшись очередному приступу ужаса. Чтобы хоть немного успокоиться, Дженнифер заставила себя сделать несколько глубоких вдохов и выдохов.

Чтобы отвлечься от мрачных мыслей, она опустила руки и стала ощупывать кровать. Пальцы ее пробежались по матрасу, опустились ниже и наткнулись на холодный металл стальной рамы. Сверху матрас был прикрыт грубой хлопчатобумажной простыней; почему-то Дженнифер сразу представила себе это постельное белье ослепительно-белым.

«Вот и правильно, вот и молодец, — мысленно похвалила она себя, — попробуем теперь выяснить, до чего отсюда можно дотянуться и из чего все это сделано».

Она осторожно опустила ноги с кровати и провела стопой по полу. Он оказался бетонным — холодным и немного шершавым.

«Такой пол обычно бывает в подвалах», — сообразила Дженнифер, пытаясь вспомнить, где и когда ей доводилось чувствовать под босыми ногами похожую поверхность. В какой-то момент она вдруг с испугом подумала, что, вполне вероятно, говорит сама с собой вслух. Делать этого, она понимала, не следовало. Ни к чему тем, кто за ней сейчас, вполне возможно, наблюдает, знать, о чем она думает и что творится у нее в душе. «Молчи, — мысленно одернула она себя, — не произноси ни слова».

По-прежнему сидя на кровати, она описала ногами полукруг и не встретила никаких препятствий. «Следовательно, — решила Дженнифер, — по крайней мере один шаг я могу сделать».

Впрочем, для того, чтобы шагнуть, нужно было сначала встать с кровати. Девушке пришлось несколько раз давать себе эту команду. Для большей убедительности она даже сделала это вслух. К тому же ей хотелось убедиться, что она по-прежнему может говорить и что голос ее не изменился до неузнаваемости.

— Ну, давай, девочка, вставай, хватит рассиживаться. Вставай, у тебя получится.

Эти слова она произнесла негромко, вряд ли их смог бы разобрать кто-нибудь, даже находясь в нескольких шагах от нее. Тем не менее звук собственного голоса придал Дженнифер уверенности. Она напряглась всем телом и встала с кровати.

У нее закружилась голова. Земля, казалось, ушла из-под ног: девушка чуть было не упала.

Мир ли закружился вокруг нее, или ее голова пошла кругом — Дженнифер не знала. Она с огромным трудом удерживала свое тело в вертикальном положении, не позволяя себе рухнуть навзничь на кровать или лицом вниз на бетонный пол. Только теперь она поняла, как ослабели ее мышцы под воздействием страха и сильного снотворного. Оставалось только пожалеть о том, что тело ее не было настолько сильным, как у некоторых парней из ее школы — спортсменов, помешанных на силовой гимнастике и бодибилдинге.

Едва поборов первый приступ головокружения, Дженнифер сделала отчаянный шаг вперед. Ее вытянутые руки по-прежнему шарили в пустоте, не встречая ни опоры, ни препятствия.

Девушка повернулась влево, затем вправо, и в какой-то момент рука ее уперлась в стену, ощупав которую Дженнифер поняла, что стоит, скорее всего, перед межкомнатной перегородкой из гипсокартона. Воспользовавшись этой преградой как опорой и указателем направления, она стала медленно делать шаг за шагом, постепенно сдвигаясь боком вдоль стены. Время от времени где-то рядом раздавалось металлическое позвякивание: Дженнифер догадалась, что этот звук исходит от цепи, которая разматывалась звено за звеном где-то у изголовья кровати.

Сделав еще несколько шагов, девушка наткнулась коленями на какое-то препятствие. Одновременно в нос ей сильнее ударил специфический запах какого-то дезинфицирующего средства, которым здесь все пропахло. Действуя осторожно, как слепец в незнакомой обстановке, Дженнифер медленно нагнулась и стала ощупывать руками обнаруженное препятствие.

Ей не пришлось долго гадать, что это такое: перед ней у стены стоял переносной биотуалет. Пальцы девушки безошибочно опознали контуры стульчака и знакомую конструкцию опоры треножника. Она вдруг вспомнила, что когда-то давно ей приходилось пользоваться подобным примитивным устройством: отец брал с собой почти такой же переносной туалет, когда они всей семьей выбирались на несколько дней на природу. Маленькая Дженнифер наотрез отказывалась даже на свежем воздухе обходиться без этого подобия одного из важнейших благ цивилизации, привычных с детства.

На этот раз, обнаружив знакомый предмет, она несказанно обрадовалась. Впрочем, ее организм по-своему, рефлекторно, отреагировал на родившийся в мозгу знакомый зрительный и осязательный образ: у Дженнифер еще сильнее заболел живот и желание сходить в туалет стало просто нестерпимым.

От понимания того, что с нею происходит и что ей придется сейчас сделать, Дженнифер стало нехорошо. Она понятия не имела, находится ли в этом помещении одна, или же за ней наблюдают множество людей. К тому же о том, позволяют ли ей установленные здесь правила пользоваться туалетом, можно было лишь гадать. Впрочем, этот вопрос с большой степенью уверенности можно было решить в положительную сторону. Но вот сохранили ли за ней право на личное пространство и неприкосновенность частного существования хотя бы в минуты отправления естественных надобностей? Боль в животе и паху становилась все сильнее. Организм требовал своего. В то же время сознание Дженнифер продолжало сопротивляться: ей становилось плохо от одной мысли о том, что кто-то может увидеть ее в эту минуту.

Едва не согнувшись пополам от резкого приступа боли, она поняла, что выбора нет.

Резким движением спустив трусы до колен, она развернулась и на ощупь присела на стульчак.

Еще никогда в ее жизни столь желанное облегчение не было столь мучительным и омерзительным.


Майкл и Линда удобно устроились в креслах в комнате, расположенной прямо над подвалом, в котором томилась Дженнифер. Камеры бесперебойно передавали изображение на несколько мониторов, и похитителям было отлично видно каждое движение девушки. Ее неловкие, осторожные шаги, ее упорные попытки сориентироваться на ощупь в окружающем пространстве были просто восхитительны. Линда с Майклом физически ощущали, как приходят в восторг зрители их шоу по всему миру. У них на глазах завязывалась интрига четвертого сезона, и они, как режиссеры, прекрасно понимали, что за очередную дозу этого наркотика, за возможность подглядывать за Дженнифер, многие и многие люди будут готовы отдать большие деньги.

Как и подобает толковым наркодилерам, они нутром чувствовали, где проходит граница между удовлетворением спроса и затовариванием рынка, которое чревато снижением привлекательности и цены товара.

Глава 12

Терри Коллинз внимательно посмотрела на пожилого мужчину, сидевшего в дальнем углу гостиной, и подумала: «Не может быть. Не может быть, чтобы я оказалась здесь из-за него».

Под взглядом инспектора профессору Томасу было не по себе. В этом взгляде он чувствовал и скепсис по поводу своей возможной полезности в этом деле, и недоверие, и даже презрительно-покровительственное отношение к своему возрасту. Больше всего он теперь боялся растеряться и сбиться с мысли, как тогда, когда он впервые позвонил в полицию, чтобы рассказать об увиденном. Дожидаясь инспектора, он раз за разом прокручивал в голове немногие сохранившиеся в памяти подробности сцены, невольным свидетелем которой он стал. В этот момент он сам себе чем-то напоминал актера, который готовится к выходу на сцену и мысленно твердит реплики своей роли. При этом он пытался выстроить рассказ по возможности логично и коротко — так, чтобы инспектор не подумала, что перед ней всего лишь путающийся в воспоминаниях старикашка, близкий к состоянию маразма (пусть даже это было действительно так).

Когда инспектор перевела взгляд на Мэри Риггинс и Скотта Веста, Адриан украдкой оглядел комнату, втайне надеясь, что где-нибудь в углу появится Брайан. Уж он-то, военный юрист, подсказал бы, как следует говорить с женщиной-полицейским, и под его руководством беседа бы прошла как по маслу. Увы, в этот момент Адриан был один, в том смысле, что никто из присутствующих в комнате не мог помочь ему в этом нелегком деле.

— Поймите, миссис Риггинс, — медленно и с расстановкой произнесла Терри, — похищение ребенка — одно из наиболее сложных для расследования преступлений. Большая часть похищений совершается либо ради выкупа, либо в конфликтной ситуации это делает один из членов семьи.

Мэри Риггинс энергично затрясла головой, словно намереваясь заранее дать отрицательный ответ на не прозвучавший еще вопрос.

— Между прочим, есть случаи похищений, которые не вписываются в вашу классификацию, — вступил в разговор Скотт, бросив презрительный взгляд в сторону инспектора Коллинз. — Я имею в виду преступления, совершаемые на сексуальной почве, — похищения подростков для удовлетворения половых потребностей. Что вы на это скажете?

Терри кивнула и ответила:

— Да, но это случается крайне редко. Вероятность стать жертвой подобного преступления примерно такая же, как погибнуть в грозу от удара молнии.

— Лично мне кажется, что вам следовало бы сосредоточить внимание именно на этой версии, — наставительным тоном произнес Скотт.

— Хорошо, я учту ваши пожелания, но сперва нужно рассмотреть другие, более вероятные…

— Вы зря потеряете время, — сухо перебил Скотт.

Не нужно было обладать особой проницательностью, чтобы понять, что Скотт Вест настойчиво подталкивает инспектора к разработке именно этой, предложенной им, версии. Все бы ничего, но Терри вовсе не улыбалось плясать под дудку человека, которого она сама, за неимением доказательств, была готова на основании лишь собственной интуиции и косвенных улик обвинить в сексуальных домогательствах и растлении несовершеннолетних. Не желая поддаваться грубому давлению Скотта, Терри решила перейти в контратаку.

— Может быть, вы желаете сообщить мне какие-то данные? Быть может, существуют какие-то обстоятельства, может быть связанные не с самой Дженнифер, а, например… — Терри сделала паузу и, глядя прямо в глаза Скотту, произнесла: — Например, с вашей врачебной практикой. — Увидев, как изменилось выражение лица собеседника, Терри стала наращивать темп наступления. — Может быть, вы подумаете и назовете мне имя человека, которого, как вам кажется, можно было бы заподозрить в совершении подобного поступка? Возможно, какой-нибудь пациент затаил на вас обиду? Скажем, какой-нибудь психически неуравновешенный тип, который задался целью отомстить вам и использует Дженнифер как средство для достижения этой цели…

Скотт решительно поднял руку, словно отгораживаясь от этих предположений, и, перебив Терри, сказал:

— Инспектор, это крайне маловероятно. Я в достаточной мере изучил психику, да и моральную подноготную, всех своих пациентов и могу утверждать, что никто из них не способен на подобного рода преступление.

— Ну а если мы обратимся, — продолжила Терри свое наступление, — к тем пациентам, работа с которыми… скажем так, была не совсем успешна. Наверное, бывали такие случаи. Не отказывался ли кто-нибудь от продолжения терапии, решив, что она неэффективна? Не бывало ли скандалов? Надеюсь, я вас ничем не оскорбила. В конце концов, у каждого специалиста бывают неудачи.

— Ну разумеется, — согласился Скотт, не слишком, впрочем, довольный таким поворотом разговора. — Каждый вменяемый психотерапевт прекрасно понимает, что бывают люди, на которых его методы не действуют. Какой-то процент неудач, как вы совершенно справедливо изволили заметить, неизбежен в практике любого специалиста…

— Так неужели вы не считаете вероятным, что один из ваших пациентов, лечение которого оказалось, как мы уже сформулировали, «не совсем успешным», мог затаить на вас обиду, которая, в силу особенностей его не вполне здоровой психики, переросла в готовность совершить преступление, чтобы поквитаться с вами?

Терри Коллинз постаралась сформулировать свою мысль так, чтобы получилось похоже на вопрос, а не на утверждение. Договорив, она замолчала и пристально посмотрела на Скотта.

— Инспектор, это предположение совершенно неразумно, я бы даже сказал, нелепо, — сухо и профессионально бесстрастно произнес Скотт. — Предположить, что кто-то из недовольных мною пациентов продумал план преступления, я бы даже сказал, разработал целую операцию, для того чтобы отомстить мне… Нет, это попросту невозможно. Будь среди пациентов, с которыми я расставался, не доведя до конца курс терапии, кто-то способный на такое… как профессиональный психолог, я бы об этом догадался.

«Это уж наверняка», — недовольно подумала Терри. Ей приходилось все время одергивать себя, чтобы личная неприязнь к Скотту Весту не заставила ее судить о высказываниях и поступках этого человека предвзято. Даже туманные намеки, обнаруженные в компьютере Дженнифер, не должны были лишить хорошего полицейского объективности. Впрочем, Терри Коллинз все же лелеяла надежду на то, что в один прекрасный день у нее появится возможность задать Скотту некоторые нелицеприятные вопросы.

— Тем не менее я все же хотела бы получить список ваших знакомых и пациентов, которые, пусть даже чисто теоретически, могли бы представлять опасность для Дженнифер.

Скотт сделал неопределенный жест рукой. Его с равным успехом можно было интерпретировать и как согласие, и как отказ. В общем, Терри окончательно убедилась в том, что рассчитывать на Скотта Веста как на союзника в расследовании этого дела не приходится.

Она вновь обратилась к Мэри Риггинс:

— Теперь вернемся к версии с участием члена семьи… Нет ли у вас подозрений относительно родственников вашего покойного мужа?

Этот вопрос явно сбил Мэри с толку.

— Ну, если честно… то отношения у меня с ними складывались не слишком хорошо. Но в любом случае…

— Не была ли ваша дочь источником или причиной какого-либо семейного конфликта?

— Отчасти да, была. Бабушка с дедушкой, родители моего покойного мужа, частенько жалуются, что я редко привожу к ним Дженнифер. Они все время повторяют, что она — единственное, что осталось у них от их сына. Против родителей мужа я, в общем-то, ничего не имею, вот только отношения с его сестрами, тетями Дженнифер, у меня совсем не сложились. А в последнее время я и вовсе не могу с ними общаться. У меня такое ощущение, что они считают меня виноватой в его смерти, хотя вслух, конечно, мне никто этого не говорит. Впрочем, как бы то ни было, наши конфликты и разногласия никогда не заходили так далеко, чтобы…

Терри обратила внимание на то, что во всем этом монологе Мэри Риггинс ни разу не назвала бывшего супруга по имени. Никакого Дэвида, только «покойный муж». Эта вроде бы малозначительная деталь почему-то врезалась в память инспектора. Вдохнув поглубже, она продолжила разговор:

— Тем не менее я хотела бы получить от вас список ближайших родственников Дженнифер по линии отца и, если возможно, их адреса.

За сугубо деловыми формулировками Терри скрывала свои сомнения и неуверенность. Расследуя дело, которое из банального подросткового побега прямо на глазах превращалось в настоящее преступление, инспектор Коллинз обнаружила несколько зацепок, свидетельствующих о том, что внутри этой, внешне вполне благополучной, семьи не так все гладко и спокойно. Вполне вероятно, что причину исчезновения Дженнифер следует искать именно здесь — или в домах других членов семьи. Вот только… Догадок и подозрений было явно недостаточно для того, чтобы выстроить сколько-нибудь связную и осмысленную версию случившегося.

— Ну а что, если похищение совершено ради выкупа? — поинтересовалась она. — Не было ли у вас в последнее время контактов с людьми, которым срочно были нужны крупные суммы денег?

Мэри Риггинс покачала головой.

— Нам самим бы деньги не помешали, — с грустной усмешкой сказала она, — и об этом все наши знакомые знают. Что с нас взять… Я как-то всегда думала, что из-за денег похищают детей либо очень богатых, либо известных людей — политиков, бизнесменов… В общем, тех, у кого есть доступ к большим суммам, причем по возможности — наличными. Это ведь действительно так?

— Как правило, да.

Терри почувствовала, что голос ее звучит устало. Допускать такое — попросту непрофессионально со стороны инспектора полиции.

— Лица, склонные к насилию и преступлению на сексуальной почве, — настойчиво и даже озлобленно повторил свое предположение Скотт. — Сколько таких людей находится у вас на учете? И сколько из них проживают в ближайших окрестностях?

— Я согласна: такие есть, — произнесла в ответ Терри. — Я запрошу полный список. Но вы же сами понимаете: вероятность того, что Дженнифер стала жертвой маньяка, серийного убийцы или насильника, невероятно мала. Подобного рода преступлений совершается очень немного. Мы знаем о них лишь потому, что на подобные случаи всегда обращают внимание журналисты, о судебных процессах рассказывают но телевизору, по материалам и мотивам расследований пишутся сценарии и снимаются фильмы…

— Но тем не менее подобное все же случается, — сказал Скотт, дождавшись, пока Терри закончит свою тираду.

— Ну, случается.

— И даже в наших краях, — продолжил он.

— Да, даже в нашем городе и ближайших окрестностях. — Терри была вынуждена согласиться с неприятным ей собеседником.

«Господи, — подумала она, — и как только к нему пациенты приходят! Это же не психотерапевт, а изверг какой-то».

— Время от времени в нашем университете и в колледжах бесследно пропадают студентки… — продолжал он гнуть свою линию.

— Да, но по большей части это подростки и молодые девушки, злоупотреблявшие алкоголем или наркотиками или же пребывавшие в эмоционально неуравновешенном состоянии в связи с проблемами в личной жизни. Таким образом, я еще раз хочу указать на чрезвычайно малую вероятность…

— А как насчет той девушки из соседнего города, останки которой были найдены в лесу спустя шесть лет после ее исчезновения?

— Я знаю об этом случае. Насколько я помню, в конце концов даже не в нашем и не в соседних штатах, а где-то еще дальше был арестован серийный насильник и убийца, который признался в совершении этого преступления. Но если мне не изменяет память, на территории, где безопасность и порядок обеспечиваются нашим отделением, ничего подобного никогда не происходило…

— Или происходило, но оставалось для полиции неизвестным. — Скотт вновь перебил Терри на середине фразы.

— Само собой, я могу говорить лишь о том, что мне известно из полицейской статистики.

— Но, инспектор…

— Выслушайте, наконец, профессора Томаса… Может быть, его слова заставят вас изменить свою точку зрения, — неожиданно подала голос долго молчавшая Мэри Риггинс.

Терри обернулась к пожилому мужчине. Тот смотрел не на нее и не на других людей, находившихся в гостиной, а куда-то в пространство. Инспектору даже показалось, что его глаза прикрыты какой-то белесой пеленой, какой-то дымкой, природа которой оставалась для нее загадкой. Это наблюдение не на шутку обеспокоило Терри.

— Давайте расскажите мне все по порядку еще раз, — сказала она. — И пожалуйста, постарайтесь не упустить ни одной детали.


Адриан рассказал Терри Коллинз все, что помнил. Он упомянул даже о том, что Дженнифер шла по улице с неожиданно сосредоточенным и целеустремленным выражением лица. Он рассказал про то, как на улице стремительно, словно ниоткуда, появился белый фургон, который столь же неожиданно и резко затормозил, поравнявшись с девочкой. Профессор по возможности точно и подробно описал сидевшую за рулем фургона женщину и мгновенно исчезнувшего из его поля зрения мужчину. Он напомнил о том, что фургон простоял на месте буквально несколько секунд, а затем рванул прочь с визгом проворачивавшихся по асфальту шин. Ну и наконец, Адриан поведал о розовой бейсболке, оставшейся лежать на тротуаре, — о единственной зацепке, которая, после методичного обхода нескольких ближайших кварталов, и привела его сюда, в дом, откуда исчезла шестнадцатилетняя девушка. Профессор Томас изо всех сил старался рассказывать все последовательно и максимально подробно. Он как мог пытался приблизить свой рассказ к стилю, используемому в полицейских протоколах. Умолчал он лишь о той роли, которую играли в его жизни призраки покойных жены и брата, оставив за рамками рассказа все предположения и выводы, которые он сделал под их влиянием. В конце концов, решил он про себя, мое дело — рассказать о том, что я видел, а предположения и выводы пускай делает инспектор.

Чем больше он говорил, тем более заметно становилось, как впадает в отчаяние мать пропавшей девочки и как все сильнее злится ее гражданский муж.

В отличие от родственников Дженнифер, инспектор Коллинз с каждым словом профессора становилась на вид все спокойнее. Она даже напомнила Адриану одного из профессиональных игроков в покер, передачу о которых он как-то раз видел по телевизору: что бы ни происходило у них в душе, о чем бы они ни думали, лица у этих ребят оставались абсолютно непроницаемы.

Адриан Томас ненадолго замолчал, собираясь с мыслями. Терри Коллинз тотчас же опустила голову и, воспользовавшись паузой, стала просматривать свои записи, которые наскоро делала прямо по ходу рассказа пожилого профессора. В этот момент Адриан и услышал знакомый голос.

— По-моему, ты ее не убедил, — негромко, почти шепотом, но абсолютно отчетливо произнес Брайан.

Усилием воли Адриан заставил себя не оборачиваться на голос. Слушая брата, он продолжал внимательно смотреть на инспектора.

— Она задумалась над тем, что услышала, и это уже хорошо. Но она еще не верит в реальность случившегося. Пока не верит, — настойчиво повторил Брайан.

Его голос звучал, как всегда, уверенно и твердо.

Адриан украдкой посмотрел в сторону.

Брат сидел на другом конце того же дивана, на котором расположился сам Адриан. Вместо молодого Брайана, в форме времен вьетнамской войны, соседом профессора Томаса оказался зрелый мужчина — нью-йоркский юрист, каким Брайан стал спустя много лет после демобилизации. Волосы у него на голове немного поредели, тут и там на фоне чуть выцветшей, цвета спелой пшеницы, шевелюры виднелись седые пряди. Вернувшись из Вьетнама, Брайан отрастил себе волосы, не изменив старинной привычке: он всегда носил длинную шевелюру — не до плеч, как у бывших хиппи, но все же вполне достаточную, чтобы можно было создать на голове живописный беспорядок и выразить тем самым протест корпоративному этикету. На Брайане был дорогой темно-синий костюм в едва заметную полоску и рубашка, сшитая, похоже, на заказ. Узел шикарного галстука был слегка ослаблен, воротник рубашки расстегнут. Брайан откинулся на спинку дивана и закинул ногу на ногу.

— Нет, братишка, можешь мне поверить, — заявил покойник своему брату, — видел я, и не раз, вот такой взгляд, такое вот выражение на лице, какое сейчас у этой инспектрисы. Обычно клиенты выглядят так в тот момент, когда собираются соврать тебе. Если такое происходит с человеком впервые, обычно он чувствует себя немного неловко. Присмотрись, представь себе, о чем она сейчас думает. Соображаешь? Она ведь и сама догадывалась, что за очередным исчезновением девочки из дому скрывается что-то большее, чем банальный побег. Другое дело, что она и сама еще не уверена в этом и больше всего на свете хочет сейчас не ошибиться: вот начнет она расследование по статье «похищение», заведет уголовное дело, а потом выяснится, что все это плод ее догадок и силы полиции были потрачены впустую. Что тогда? Правильно, прощай очередная премия.

Почему-то простые и вполне земные фразы об инспекторе Коллинз в устах Брайана звучали как стихи.

— Да, Адри, — продолжал разглагольствовать Брайан, — нелегко нам будет ее убедить…

— Что мне делать дальше? — шепотом произнес Адриан.

При этом он мысленно приказал себе ни в коем случае не поворачиваться в сторону брата, но в какой-то момент не удержался и слегка наклонил голову так, чтобы увидеть его лицо.

— Прошу прощения, вы что-то сказали? — поинтересовалась Терри Коллинз, перехватывая взгляд пожилого профессора.

— Нет-нет, ничего, — поспешил уверить ее Адриан Томас. — Так, мысли вслух.

Инспектор продолжала пристально рассматривать его. Адриану даже стало не по себе от этого изучающего взгляда. Ни мать пропавшей девочки, ни ее неприятный и весьма скользкий бойфренд не обратили внимания на странно прозвучавший, ни к кому из присутствующих не обращенный вопрос старого профессора. Оба были слишком заняты собой, слишком погружены в собственные переживания, чтобы придать значение тому факту, что старик-то, оказывается, говорит сам с собой.

— А она наблюдательная и явно неплохо соображает. — В голосе Брайана послышались нотки уважения к инспектору. — Похоже, свое дело она знает. Вот только на этот раз она никак не может понять, с чем именно столкнулась. Так что, Адри, теперь только ты сможешь убедить ее, только ты сумеешь навести ее на правильный след. Ни мамаша, ни этот самовлюбленный психотерапевт тебе не помощники. Толку от них никакого. Вот инспектор — другое дело. Если сумеешь убедить ее, что подозрения твои не беспочвенны, то она начнет раскручивать эту историю упорно и, самое главное, профессионально. Присмотрись: с этой женщиной явно можно иметь дело.

Адриан молча кивнул, но ему никак не приходило в голову, что еще он может сказать инспектору полиции. Все факты он уже изложил, а дальнейшие его размышления были всего лишь догадками и подозрениями.

— Сейчас она, скорее всего, задаст тебе пару уточняющих вопросов, — прошептал Брайан на ухо брату. — Ей нужно больше информации — просто для того, чтобы было с чем идти на доклад к начальству. А тебя она пока по-настоящему всерьез не воспринимает. Она хочет сама убедиться, что ты не старый маразматик, а действительно ценный, наблюдательный и толковый свидетель.

— Профессор Томас, — неожиданно обратилась Терри к Адриану, — или, быть может, вы предпочитаете, чтобы я обращалась к вам «доктор»?

— Как вам угодно.

— Если не ошибаюсь, вы ведь доктор психологии?

— Да. Но в отличие от доктора Веста я не психотерапевт-практик, а, скорее, исследователь-теоретик — типичный представитель так называемых кабинетных ученых, своего рода лабораторная и библиотечная крыса.

Терри улыбнулась, услышав столь ироничную самооценку, и ей даже показалось, что на какое-то время висевшее в комнате напряжение чуть спало.

— Ну что ж, учтем это, — сказала она, продолжая улыбаться. — Теперь я хотела бы уяснить для себя кое-какие моменты. Давайте выясним вот что: как я понимаю, вы не видели, чтобы кто-то заталкивал Дженнифер в фургон насильно, против ее воли.

— Нет, не видел.

— Вы не видели, чтобы кто-то хватал ее, бил, тащил или совершал какие-то другие действия, которые можно было бы охарактеризовать как насильственные.

— Нет. Просто в какую-то секунду она была там, на тротуаре по другую сторону улицы, а затем исчезла. С того места, где стояла моя машина, я не мог рассмотреть, что с нею произошло.

— Вы слышали какие-нибудь крики, стоны? Может быть, звуки борьбы?

— Боюсь вас огорчить, инспектор, но ничего подобного я не слышал.

— Следовательно, мы можем предположить, что если она и оказалась в фургоне, то это могло произойти добровольно, с ее сознательного согласия.

— Видите ли, инспектор, мне так не показалось.

— И в то же время вы не уверены в том, что могли бы опознать водителя или пассажира этого фургона.

— По правде говоря — не знаю. Я ведь видел их с достаточно большого расстояния, только в профиль и буквально в течение нескольких секунд. Не забывайте и о том, что дело происходило поздним вечером, в сумерках. Да нет, точнее будет сказать, что к этому времени уже практически стемнело.

— Адри, что ты мелешь? Почему ты все время стараешься подать информацию так, словно ты толком ничего не помнишь и ничего не видел? На самом деле ты видел очень многое, и, более того, я почти уверен, что ты узнаешь и женщину-водителя, и ее пассажира, если снова увидишь их.

Адриан повернулся было в ту сторону, где сидел его брат, чтобы что-то возразить ему, но заставил себя сдержаться и сделал вид, что просто пересел поудобнее. Оставалось только надеяться, что инспектор не обратила внимания на эти странные движения.

Тем временем Терри Коллинз записала что-то в своем блокноте и, кивнув, сказала:

— Большое спасибо. Ваша информация, несомненно, представляет интерес и, надеюсь, поможет в расследовании этого дела. Сейчас я буду вынуждена прервать нашу беседу, но, как только вы мне понадобитесь, я с вами свяжусь.

— Молодец! Вот ведь молодец инспектор! — сказал Брайан, наклонившись к Адриану практически вплотную. — Все схватывает прямо на лету, ничего не оставляет без внимания. Но, черт возьми, Адри, она по-прежнему не воспринимает тебя всерьез!

Адриан был избавлен от необходимости незаметно для окружающих прокомментировать слова брата, потому что в этот момент в разговор вновь вступил Скотт Вест.

— Инспектор, каковы будут ваши дальнейшие шаги по расследованию этого дела? — требовательно и даже с вызовом в голосе обратился он к Терри Коллинз.

«Вот за то, чтобы он именно таким тоном обсуждал их внутренние проблемы, люди и платят ему деньги», — удивленно подумал Адриан Томас.

— Пожалуй, я начну с того, что попытаюсь выяснить, нет ли какой-нибудь информации о подозрительном фургоне, который описал нам профессор Томас. Этот шаг, я думаю, даст нам возможность четче определить направление дальнейших поисков. Кроме того, я сделаю запрос в федеральную криминалистическую базу по поводу похищений подобного типа, если, конечно, мы действительно будем рассматривать случившееся с Дженнифер как похищение. Вас же я попрошу как можно более внимательно и ответственно отнестись к любым попыткам незнакомых людей войти с вами в контакт.

— А вы не собираетесь сообщить о случившемся в ФБР, чтобы их специалисты подключились к расследованию? Может быть, вы запросите в прокуратуре разрешение на прослушивание и запись всех разговоров, ведущихся по нашей телефонной линии?

— Боюсь, это было бы несколько преждевременно, — сухо ответила Терри Коллинз. — Впрочем, по возвращении в отделение я немедленно доложу руководству о всех ваших просьбах, и, уверяю вас, они будут рассмотрены предельно внимательно.

— А вам не кажется, что нам с Мэри стоило бы присутствовать на вашей встрече с руководством? По-моему, нам есть о чем поговорить с вашим непосредственным начальством, — уже почти враждебно произнес Скотт Вест.

— Если вы считаете, что ваше присутствие будет полезным, — ничего не имею против.

— Инспектор, вы мне лучше скажите сразу начистоту: вам когда-нибудь приходилось расследовать похищения?

Терри на мгновение смутилась. Честный ответ был бы отрицательным. И несомненно, осложнил бы ее отношения с родителями пропавшей девочки, что, согласно методическим указаниям для полицейских, было бы большой профессиональной ошибкой. О том же говорил и ее личный опыт.

Не дав Терри возможности ответить, Скотт обернулся к Мэри Риггинс и громко сказал:

— Дорогая, я думаю, что мне следует поехать с инспектором и встретиться с ее начальством. А ты, пожалуй, останься дома: кто-то должен все время быть на телефоне. Внимательно говори со всеми, кто будет звонить, и обращай внимание на все, что покажется тебе необычным или странным.

Мэри в ответ только всхлипнула, что, впрочем, было истолковано всеми присутствующими как знак согласия.

Адриан вдруг понял, что и Скотт, и инспектор Коллинз в равной мере считают, что он свое дело сделал, что его роль сыграна и что ему больше нет места на этой сцене. Тем временем Брайан подсел к нему совсем близко и негромко сказал:

— Я же тебе говорил: этот козел, приятель мамаши, думает, что ты просто старый дурак, которому повезло увидеть что-то важное и который не воспользовался этой возможностью, не смог сообщить полиции ничего толкового и полезного. Инспектор же считает, что ты ей уже все рассказал и больше тебе добавить нечего. Утешаться можно только тем, что ситуация вполне типичная: люди часто не придают значения показаниям случайных свидетелей.

— Что же мне делать? — спросил Адриан, не отдавая себе отчета в том, говорит ли он вслух или же произносит эти слова про себя.

— Да ничего. Или, если хочешь, — все, — сказал Брайан. — Понимаешь, Адри, дело ведь не только в тебе. Впрочем, и ты еще сделал не все, что мог. Ладно, не волнуйся, что-нибудь придумаем. Есть у меня по этому поводу пара мыслей…

В ответ Адриан молча кивнул. Затем он оглядел комнату в поисках куртки. Он был уверен, что положил ее на диван или, быть может, повесил на спинку кресла. Удивившись тому, что куртки нигде не было видно, он вдруг не без удивления обнаружил, что она по-прежнему на нем: войдя в помещение, он как-то забыл ее снять. Адриан молча улыбнулся, не акцентируя внимания присутствующих на своем проколе, но среди находившихся в комнате был один человек, который, в силу своей наблюдательности, понял, что произошло, и оценил, в сколь неловкое положение поставил себя пожилой профессор.

Глава 13

Научная деятельность Адриана была в значительной мере связана с исследованием страха. Тема эта оказалась гораздо сложнее, чем он предполагал, берясь за нее во время учебы в аспирантуре. Впервые интерес к этому психологическому феномену возник у него лет пятьдесят назад. Тогда, отучившись свой первый семестр в университете, он отправился домой на каникулы. Тот авиаперелет остался в его памяти настоящим кошмаром. Преодолевая черные грозовые облака, самолет содрогался и заваливался то на одно, то на другое крыло. Однако, вместо того чтобы дрожать от страха, Адриан как завороженный наблюдал за реакцией других пассажиров. Увиденное поразило его. Молитвы. Рыдания. Вопли. Побелевшие пальцы, вцепившиеся в подлокотники кресел. В один из моментов, когда содержимое желудка подступало к горлу, а самолет, казалось, падал, чтобы уже навсегда заглушить все крики, Адриан вдруг огляделся вокруг и с ужасом подумал, что, возможно, в этой страшной мышеловке он сейчас — единственная трезвомыслящая мышь.

Позже, уже будучи профессором, он провел несметное множество лабораторных экспериментов, пытаясь выяснить, с помощью каких внешних воздействий можно вызывать строго определенные реакции в человеческом мозгу. Он ставил опыты со зрительными раздражителями, со слуховыми, с тактильными. Некоторые исследования осуществлялись при поддержке правительственных грантов, и, хотя это не заявлялось напрямую, Адриан понимал, что финансирование поступает от Министерства обороны. Вооруженные силы всегда хотели знать, каким образом можно сделать солдат бесстрашными. В течение многих лет своей преподавательской деятельности Адриан вынужден был чередовать чтение лекций и ведение практических занятий со сверхурочной работой в лаборатории, где он, окруженный ассистентами, проводил клинические исследования. Это было крайне увлекательно, полезно и приносило огромное удовлетворение. Однако, достигнув пенсионного возраста, Адриан вдруг понял, что знает о предмете своего научного интереса все — и одновременно почти ничего. Он мог объяснить, к примеру, почему и как изображение змеи вызывает у некоторых людей учащение дыхания и сердцебиения, провоцирует эффект туннельного зрения и даже приступы паники. Адриан поставил целый ряд опытов по десенсибилизации на своих учениках — студентах психологического факультета. Оказалось, что страх уменьшается по мере того, как источник его становится более привычным для восприятия. Сначала Адриан показывал испытуемым пугающие фотографии змей из журнала «National Geographic», затем приносил на занятия мягких игрушечных змей, сшитых из искусственного меха, и наконец демонстрировал в аудитории настоящих живых гадов. Он много раз проводил исследования с использованием методики «наводнения», как именуют ее психологи: испытуемый намеренно помещается в окружение большого количества объектов, вызывающих у него страх. Этот эксперимент очень напоминал эпизод из знаменитого фильма Спилберга, где Индиана Джонс оказался в колодце со змеями. По правде говоря, Адриан не особенно любил подобные опыты: слишком уж много получалось нервотрепки и криков. Ему нравились более щадящие методы.

Его брат — давно, еще до самоубийства, — любил подтрунивать над научными изысканиями Адриана. Однажды он сказал:

— Знаешь, на войне я понял одну вещь: оказывается, страх — наш лучший союзник. Именно он часто приходит нам на помощь в опасной ситуации. И хотя из-за страха мир предстает перед нами в искаженном виде, зато благодаря ему мы ведем себя более осторожно, бережем свою задницу и в конечном итоге доживаем до завтрашнего дня.

Брайан любил шевелить пальцем кубики льда в стакане с виски, так чтобы их легкий звон подчеркивал отдельные его слова.

— И если в какой-то момент тебе кажется, что ты должен чего-то испугаться, — значит, черт возьми, ты действительно должен! Иначе в твоих дальнейших действиях не будет ни малейшего смысла.

Адриан вспомнил об этом разговоре, проходя по хорошо знакомой территории университетского городка. Грустно улыбнувшись, он признался себе, что очень сильно скучает по брату, по этим его остроумным высказываниям, вообще по его манере говорить. Брайан умел рассуждать, как рафинированный философ из Оксфорда; порой же он выражался, как неотесанный уличный гуляка, изрыгающий непристойности. Профессия адвоката подходила ему как нельзя лучше. Брайан мог быть хорошим актером — правда, с той оговоркой, что терпеть не мог ничьих указаний. И если какой-нибудь зарвавшийся режиссеришка пробовал заставить его плясать под свою дудку, Брайан тотчас же уходил со сцены. При этом он мастерски вживался в роль, которая требовалась в ходе того или иного судебного разбирательства. Занимаясь делами состоятельных корпоративных клиентов, он находил время и на безвозмездную работу в Американском союзе защиты гражданских свобод, и в Южном центре правовой защиты бедных. Здесь речь шла обычно о тяжких преступлениях, совершенных в сельской глубинке и тянувших на высшую меру, причем обвинения нередко оказывались ложными. Многие из таких обвиняемых избежали электрического стула исключительно благодаря Брайану.

Адриан подумал, что брат его обладал очень редкой способностью: умел внушить окружающим, что он такой же, как они сами.

Хотя… Адриан покачал головой. Возможно, эта хамелеонья повадка сыграла с Брайаном злую шутку. Не исключено, что именно из-за нее в то ужасное утро брат приставил себе к виску девятимиллиметровый ствол и спустил курок.

Он не счел нужным оставить записку. И в этом, по мнению Адриана, была большая несправедливость. Брайан просто обязан был объяснить свой поступок.

Адриан всегда полагал, что, став психологом, он посвятил свою жизнь изучению глубочайших тайн человеческой природы. Почему мы боимся? Почему в определенной ситуации ведем себя именно так, а не иначе? Чем порождаются наши чувства? В чем корень страха?

И теперь, когда пребывать в здравом уме ему оставалось совсем недолго, профессор понял, что так и не нашел ответов на главные вопросы, которые занимали его в течение всей жизни. И прогрессирующая болезнь с каждым днем делала поиск этих ответов все более трудным.

Адриан продолжил свой путь. За многие годы работы в университете он научился читать по походке студентов, наводнявших пешеходные дорожки кампуса, словно по книге. Тут были и торопливые перебежки: «Я опаздываю на лекцию», и спокойная, размеренная поступь, гласящая: «Я сдал свою письменную работу и теперь свободен, как птица».

Сам Адриан сегодня двигался медленно, не торопясь. Отчасти скорость его ходьбы диктовалась возрастом. К тому же нахлынувшие воспоминания вынуждали его время от времени замедлять шаг.

— Брайан! — неожиданно позвал Адриан во весь голос. — Я думаю, мне нужна твоя помощь.

Две студентки, оторвавшись от мобильников, с ухмылкой посмотрели в сторону пожилого профессора. Девушки шли вроде бы вместе, но каждая вела телефонный разговор с собственным невидимым собеседником.

«Не так уж сильно они отличаются от меня, — подумалось Адриану. — Если не принимать во внимание, что человек на противоположном конце моей телефонной линии давно мертв».

Адриан вспомнил одну из историй, которые Брайан рассказывал порой после нескольких порций виски, — как он был в разведке в долине Ашау.

— До лагеря оставалось всего пара километров. Последний отрезок пути в конце длинного, бесполезного дня. Жара, жажда, невыносимая усталость.

Адриан оглянулся. Он надеялся увидеть Брайана неподалеку. Голос брата, отдаваясь гулким эхом у него в ушах, рассказывал много раз слышанную Адрианом историю. Он звучал совсем рядом, однако Брайан был невидим.

— Иными словами, Адри, это была идеальная ситуация для того, чтобы расслабиться и потерять бдительность.

В их разведотряде было двадцать человек. В предыдущую неделю они уже трижды проходили этим путем, и всякий раз без происшествий. Брайан описал, как выглядела местность вокруг. Справа простиралось широкое рисовое поле, за ним, примерно в семидесяти пяти метрах от дороги, высилась темная стена огромных тропических деревьев. Слева маячили пара хижин и тропинка, ведущая в соседнюю деревушку.

Два крестьянина работали в поле. Картина была хорошо знакомой и настраивала на умиротворенный лад. Все было как обычно. Когда Брайан рассказывал эту историю, последние слова он всегда повторял как минимум трижды. «Как обычно. Как обычно. Как обычно».

Эти слова звучали в его устах словно какое-то заклятие.

Солдаты чертовски устали и мечтали только о том, чтобы поскорее вернуться в лагерь, поесть, отдохнуть, привести себя в порядок. Брайан любил подчеркивать, что у них не было абсолютно никаких причин для того, чтобы делать привал.

Но в тот день — Брайан навсегда запомнил, что это был вторник, — он принял решение остановиться. Люди буквально рухнули на землю. Двадцатикилограммовые рюкзаки на плечах и жара в сорок пять градусов дурно сказались на процессе принятия решений, делился Брайан своими наблюдениями. «Полагаю, ты мог бы изучать этот феномен», — говорил он брату. Солдаты ворчали: делать остановку в подобном состоянии всегда тяжелее, чем продолжать путь. Угрюмые, они жадно глотали последние капли воды из опустевших фляжек, потом курили, в то время как Брайан, глядя в бинокль, прочесывал взглядом лесополосу. Он изо всех сил старался сосредоточиться на темной линии горизонта, тщательно рассматривая каждый силуэт, каждую тень. Ничего подозрительного он не видел. Совершенно ничего. Но от этого ему стало только хуже.

— Адри, тебе должно быть знакомо это чувство, так иногда бывает с каждым. Вроде бы все в порядке, но что-то не то. Именно такое чувство я испытал тогда. Все было слишком хорошо. Чересчур.

И тогда Брайан сделал следующее: он начертил тревоживший его участок леса на своей карте местности и передал координаты на базу огневой поддержки. При этом он солгал артиллерийскому офицеру, сказав, будто заметил какое-то движение в районе деревьев.

Первый залп не заставил себя долго ждать. Он убил двух крестьян и забросал все вокруг кровоточащим мясом буйвола. То, что в результате неточности погибли мирные жители, не смутило Брайана. Он спокойно сообщил по рации уточненные данные для дальнейшей корректировки огня. Через несколько секунд в джунглях загремели мощные взрывы. Земля затряслась. Раздавался омерзительный свист снарядов. Деревья разлетались на мелкие куски, и в небо вздымались смертоносные фонтаны щепок и обломков металла.

Через считаные мгновения все закончилось. Солдаты не хотели обследовать обстрелянную территорию, но Брайан отдал приказ, и они подчинились. Молча прошли они мимо трупов крестьян. Блестящие человеческие внутренности смешались с молодыми побегами риса. Кровь, густая, как нефть, сочилась меж комьев земли. Тем временем на горизонте показались жители деревушки и в знойном вечернем воздухе раздались первые вопли ужаса.

Зрелище, ожидавшее солдат впереди, было поистине кошмарным. В лесополосе, на которую Брайан обрушил артиллерийский огонь, их поджидала целая рота солдат Вьетнамской народной армии. Впрочем, вполне вероятно, что врагов было даже больше. Повсюду, куда бы ни падал взгляд, он натыкался на человеческие тела или отдельные их части. Разбросанные взрывной волной, они свисали тут и там с искореженных стволов. Головы. Руки. Туловища. Едва узнаваемые, они являли собой закономерный результат прямого попадания снарядов семидесятипятимиллиметровой гаубицы. Повсюду были кровь и фрагменты солдатского обмундирования. Весь окружающий пейзаж окрасился в багровый цвет. Слышались стоны раненых. Кто-то из вьетнамцев наверняка отполз в джунгли и затаился там, чтобы дождаться прихода своих или просто умереть. Впрочем, Брайану не было до этого никакого дела.

Ни один из его солдат не проронил ни слова. Кое-кто лишь присвистнул, да слышно было, как у некоторых учащалось дыхание, когда приходилось ступать в лужи крови. Солдаты безропотно выполняли приказ Брайана, методично обследуя расположение врага и отдельными выстрелами добивая раненых. (Сам Брайан говорил, что не помнил, как отдал такой приказ. Но наверное, отдал.) Затем пересчитали убитых. Их оказалось около восьмидесяти. Серьезная победа, особенно если учитывать, что обошлось без сражения. Это был не бой, а скорее бойня. Каждый солдат в отряде Брайана понимал, что если бы они просто прошли через поле, как делали много раз прежде, то нарвались бы на вражескую засаду и были бы убиты все до одного. После этого случая никто и никогда не подвергал сомнению интуицию Брайана. Обо всем этом он рассказал своему старшему брату.

Брайану дали орден.

Адриан чувствовал, что брат, упоминая о своей награде, не испытывал ни малейшей гордости. В его словах звучала только печаль.

Собственное прошлое стало ловушкой для Брайана — так казалось Адриану. «Но не произошло ли и со мной нечто подобное?» — спросил он себя.

— Я думаю, ты прав, Адри.

Адриан посмотрел по сторонам, но вновь не увидел брата. Лишь голос Брайана продолжал звучать где-то рядом.

Студенты небольшими группами переходили от одного учебного корпуса к другому. Где-то вдалеке часы пробили три. Адриан вспомнил, что именно в это время Брайан попросил об огневой поддержке, которая сохранила ему жизнь.

Профессор ускорил шаг. Архитектура университетских зданий представляла собой смешение различных стилей. Модерн соседствовал с классицизмом. Широкие окна больших каменных корпусов с плавными очертаниями смотрели на подстриженную лужайку, по другую сторону которой стояли старые деревянные каркасные дома, отданные под общежития.

Адриану приятно было видеть, что практически ничего здесь не изменилось с тех пор, как он вышел на пенсию.

Кафедра психологии находилась в сравнительно новом здании: кирпичная кладка, широкие двери — словом, ничего особенного, если не считать увившего стены плюща. Адриану нравилось работать в таком непримечательном здании: здесь замысел архитектора не бросался в глаза, не привлекал к себе излишнего внимания, не то что в корпусах бизнес-школы или химического факультета. Несомненное преимущество этой пуританской простоты состояло, по мнению Адриана, в том, что она куда менее занимала и связывала воображение, чем нарочито модерный дизайн, а значит, оставляла больше свободы для научной мысли и всех тех процессов, которые происходили внутри здания. Оно скрывало таящееся в нем сокровище знания, вместо того чтобы громогласно заявлять о нем всем своим видом.

Адриан поднялся на третий этаж. Он постоянно напоминал себе, что направлялся в кабинет номер 302, и губы его шевелились, беззвучно повторяя имя нужного человека. Это был его старый друг и коллега, но в стенах родного факультета Адриану не хотелось дать кому-либо понять, что он серьезно болен. «Будь последователен, ничего не упусти, — твердил он себе, — ни единой подробности».

Он постучался и открыл дверь.

— Роджер? — позвал Адриан, входя в кабинет.

Элегантно одетый человек худощавого телосложения, с проплешиной на затылке, высокий, как баскетболист, сидел за письменным столом, пристально глядя в компьютерный монитор. Рядом сидела привлекательная девушка с выражением беспокойства на лице. Первое, что бросалось в этом помещении в глаза, — множество книг, громоздившихся на черных металлических полках. Одна из стен, прямо как в почтовом отделении, была увешана фотографиями с надписью «Внимание: розыск!», какие рассылает обычно ФБР. На противоположной стене в рамке красовалась афиша «Молчания ягнят», с поставленными на ней черной ручкой автографами режиссера и сценариста нашумевшего фильма.

— Адриан! Знаменитый профессор Томас! Милости просим! — воскликнул профессор Роджер Парсонс, вскочив со стула и приветствуя Адриана пожатием руки.

— Я не хочу прерывать ваше общение со студенткой…

— Нет-нет, что ты, ничего страшного. Мы с мисс Льюис обсуждали ее курсовую работу, которая, кстати, заслуживает самых высоких похвал…

— Роджер, я вот тут подумал: мне нужен совет человека с твоими познаниями.

— Конечно же, о чем речь?! Боже мой, ведь тебя уже сто лет тут никто не видел! И вдруг так неожиданно ты нас осчастливил. Ну, как поживаешь? И чем я могу быть полезен?

— Профессор, быть может, мне лучше уйти? — раздался голос студентки.

Роджер Парсонс посмотрел на гостя в надежде услышать ответ от него. Это обстоятельство обрадовало Адриана: ему, в свою очередь, нисколько не хотелось отвечать на первый вопрос Роджера.

— Известно ли мисс Льюис что-нибудь о нетипичных поведенческих моделях у преступников? — спросил Адриан.

— О да, она в этом неплохо разбирается.

— Ну, в таком случае ей определенно стоит поприсутствовать при нашем разговоре.

Девушка заерзала на стуле в некотором замешательстве, но было ясно, что ей польстило предложение остаться. Не успел Адриан подумать о том, знает ли она, кто он такой, как младший коллега поспешил представить его:

— Это наш самый выдающийся коллега, и мы все тут — его ученики. Его именем хотят даже назвать наш конференц-зал. То, что он заглянул сюда, пусть даже на пару минут, для нас большая честь.

— Жаль только, я плохо разбираюсь в девиантной психологии, — заметил Адриан.

— Ну, я думаю, вы сильно недооцениваете свои познания, профессор. Но если и есть что-то, чего вы не знаете и что при этом известно мне, я буду счастлив с вами поделиться, — ответил Роджер. — Так в чем же состоит вопрос?

— Меня интересуют преступные пары, — тихо произнес Адриан. — Случаи, в которых мужчина и женщина выступают как соучастники.

Роджер понимающе кивнул:

— Что ж… замечательно. Тут возможно несколько вариантов. О какого рода преступлении идет речь в данном случае?

— Речь идет о спонтанном похищении людей. Когда жертвой становится первый встречный, который попадается им на пустынной улице какого-нибудь отдаленного района.

Роджер Парсонс удивленно приподнял брови:

— Такое случается очень редко. Это крайне необычно.

— Так я и думал.

— А в чем мотив? Ради чего они похищают?

— Я пока не уверен.

— Деньги? Секс? Извращения?

— Не знаю. Пока не знаю.

— Могут быть задействованы сразу все три мотива. А вместе с ними и еще какой-нибудь, — сказал Парсонс, размышляя вслух. — Определенно, делают они это не из лучших побуждений. Вероятно, тут кроется какая-то гадость.

Адриан кивнул. Голос его коллеги мгновенно приобрел лекторские интонации и ритм публичной речи:

— Ситуация, конечно, очень непростая. Все, что мы знаем о преступниках такого рода, чаще всего выясняется лишь после раскрытия их преступления. Задним числом мы словно бы складываем по фрагментам психологическую мозаику. И только после этого происшедшее обретает смысл.

— Ну, до этого мне еще далеко. А пока что приходится опираться лишь на имеющиеся обрывочные сведения.

Роджер Парсонс вытянул свои длинные ноги и глубоко задумался:

— Это кто-то из твоих знакомых? Ведь речь не о научном изыскании, не так ли?

— Так и не так одновременно. Речь о подростке, с которым я почти незнаком. Одним словом, я хотел бы помочь соседям. — Адриан помолчал и затем добавил: — Я надеюсь на твой проницательный ум, Роджер. И на ваш тоже, — обратился он к девушке, которая, казалось, была обескуражена тем направлением, которое принял разговор двух ученых мужей. — Мне кажется, это преступление… — Адриан сделал паузу, подбирая наиболее подходящее слово, — оно словно бы разворачивается постепенно. Я не могу это точно сформулировать.

— Жертва… Что тебе о ней известно?

— Она — подросток. С проблемами. Умная. И привлекательная.

— А полиция…

— Пытается связать концы с концами. Они хотят конкретных фактов. И я не уверен, что это правильный подход.

— Да, здесь ты прав. Факты помогают раскрыть преступление, если есть тело. Но это ведь не тот случай?

— Нет. Пока что нет.

— Уже хорошо. И ты совершенно уверен, что мужчина и женщина, похитившие ее, были ей не знакомы?

— Уверен. Насколько это возможно.

Парсонс подумал еще немного:

— Хочешь послушать мои рассуждения? Все, что я могу, — это выдвинуть ряд предположений.

Адриан не ответил. Он знал, что ответа этот вопрос не предполагает.

— Подоплека тут сексуальная, в этом практически не приходится сомневаться. Но дело, видимо, еще и в том, что им нравится власть. Эта парочка получает наибольшее чувственное удовольствие, полностью подчиняя себе другого человека. При наличии общего раба они совместно наслаждаются властью над ним и оттого возбуждаются. Впрочем, здесь возможно множество факторов. Если бы у меня было больше данных, я постарался бы охарактеризовать этот случай точнее.

— Пока это все, что мне известно.

Роджер продолжал напряженно думать.

— И еще одно, Адриан… Ты, конечно, не обязан прислушиваться к моему мнению… Но я бы на твоем месте попытался нащупать во всем этом логику. А для этого нужно в первую очередь сосредоточиться на поисках их настоящей цели.

— Настоящей? Что ты имеешь в виду?

— Каким образом жертва помогает преступникам ощутить свою значимость, силу, могущество? Кроме эротических развлечений, этой парочке нужно что-то еще. Есть какая-то скрытая причина. А может быть, очевидная. Жажда власти. Безграничного обладания. В преступлениях такого рода всегда участвует множество психологических факторов. И, увы, весьма неприятных.

— Но как полиция сможет разобраться… — начал Адриан.

— Вряд ли они разберутся, — перебил его Роджер. — По крайней мере, не раньше, чем найдут тело. Ну, или, как в том деле о мормонских сектантах-многоженцах, когда ребенку удалось сбежать. Но это исключение. Оказавшись в заложниках, самостоятельно покинуть место заточения крайне сложно. Это мы, сидя в своих уютных домах, думаем: «Ну что бы им не убежать оттуда и не позвонить копам?» Но для этого нужно большое психологическое усилие, рывок, и вот совершить его в такой ситуации — самое сложное.

— В таком случае полиция…

Роджер поднял руки, словно загораживаясь от летящих осколков стекла:

— Не раньше, чем у них в распоряжении окажется тело — не важно, мертвое или живое. Лишь тогда они смогут задним числом сделать выводы о мотивах преступления. И то необязательно. В любом случае я не стал бы надеяться на плодотворную работу полиции.

Адриан кивнул. «Но тут есть кое-что еще», — зазвенел в ушах голос Брайана.

— Но тут есть кое-что еще, — тихо произнес Роджер, так, словно бы мертвец и ему нашептывал те же самые слова.

Адриан ждал продолжения.

— В таких преступлениях очень важно время, которого с каждой секундой становится все меньше.

— Время? — переспросил Адриан.

— Время. До тех пор пока жертва эту парочку возбуждает, разжигает в них пыл страсти, она имеет для них огромную ценность. Но как только ее чары прекратят действовать, как только она надоест преступникам или их возбуждение достигнет своего предела, девочка перестанет их интересовать. И тогда они от нее избавятся.

— Освободят ее?

— Нет. Вряд ли.

На какое-то время в кабинете повисло молчание. Два профессора погрузились в размышления. В этот момент внезапный вздох студентки нарушил напряженную тишину, как если бы в комнату залетел прохладный ветерок. Роджер и Адриан одновременно обратили свои взгляды в сторону мисс Льюис.

Она сидела, наклонив голову так, словно собиралась сказать что-то, но с трудом преодолевала стеснение. На ее щеках выступил румянец, и, казалось, ее сильно смущает мысль, неожиданно пришедшая на ум. Тихо и нерешительно она произнесла:

— Иэн Брейди и Майра Хиндли. Тысяча девятьсот шестьдесят шестой год. Англия. «Болотные убийцы».

Роджер Парсонс восторженно хлопнул в ладоши.

— Совершенно верно! — как гром прогремел в маленьком кабинете его голос. — Браво, мисс Льюис! Очень верное наблюдение. Адриан, для начала ты можешь отталкиваться от этого.

Вымученная улыбка показалась на лице мисс Льюис в ответ на хвалебные восклицания научного руководителя. Адриан же подумал, что, должно быть, девушке в столь нежном возрасте нелегко знать о подобных вещах и помнить имена серийных убийц, печально прославившихся своими извращениями.

Глава 14

Во мраке, в который погрузился ее мир, Дженнифер отчаянно пыталась выстроить сколько-нибудь связную последовательность того, что с нею произошло, и понять, где же она находится. Собравшись с мыслями, девушка попробовала собрать воедино все, что ей удалось выяснить с тех пор, как она пришла в себя. Итак, она находится в каком-то, судя по всему, подвальном помещении. Похитители по какой-то причине не убили ее, а оставили в живых. Кроме того, Дженнифер прекрасно отдавала себе отчет в том, что, чему бы ее ни учили в школе, что бы ни подсказывал ей личный жизненный опыт, ни то ни другое не подготовило ее к тому, что случилось.

Она бы и рада была убедить себя, что ошибается, что сможет вспомнить какие-то инструкции относительно поведения в подобных ситуациях. Но это был, конечно же, самообман: никому и никогда не приходило в голову готовить подростка к такому кошмару.

Дженнифер поймала себя на том, что сидит, опустив руки на колени и сложив ладони, словно в молитве. Почему-то эта поза ей не понравилась; она нарочито медленно развела руки и сжала их в кулаки.

Кровать с матрасом, цепь, ошейник, походный туалет на расстоянии нескольких шагов — все это погружало Дженнифер в тоску и уныние. Но еще хуже ей становилось, когда эмоции брали верх над мыслями и боль, усталость, крайнее напряжение мысли в попытках понять, что происходит, сменялись чудовищными картинами будущего, которые рисовало девушке воображение. Волны страха накатывали на нее с новой силой. Дженнифер чувствовала, что в любую секунду может сорваться: разрыдаться, закричать, а то и вовсе потерять разум от ужаса. Ее сознание, как срикошетившая пуля, судорожно металось между поисками рационального объяснения и истерикой.

Едва ли не ежеминутно Дженнифер мысленно повторяла себе: «Ты жива. Несмотря ни на что, ты до сих пор жива».

Как только ей удавалось хотя бы немного подавить в себе страх и отчаяние, она начинала сосредоточенно прислушиваться и принюхиваться. Возможности осязательного восприятия этого нового мира были ограничены длиной цепочки, прикрепленной к ошейнику. Тем не менее девушка не оставляла попыток нащупать, услышать или учуять что-то, что объяснило бы ей, где она находится.

Дженнифер сидела на краю кровати, опустив босые ноги на прохладный бетонный пол. В желудке ныло от голода, хотя она вовсе не была уверена, что в таком состоянии смогла бы что-нибудь съесть, даже окажись в ее распоряжении стол, полный сказочных яств. И хотя ее опять мучила жажда, Дженнифер сильно сомневалась, что у нее хватит духу сделать хотя бы глоток, если даже мучители ей предложат воды.

Если не считать ее собственного дыхания, в комнате не было слышно ни звука.

«Тебе придется привыкать жить в двух мирах», — сказала себе Дженнифер. Меньшим из них было темное пространство, ограниченное объемом наброшенного на ее голову мешка. Большой же мир представлял собой подвальное помещение, в котором ее заперли похитители. Дженнифер дала себе слово, что приложит все силы, чтобы понять, как устроен каждый из этих миров. Ведь если сидеть сложа руки и сдаться на милость похитителей — ничего хорошего не выйдет: непонимание очень быстро уступит место беспросветному отчаянию.

Тогда останется только ждать самого страшного — конца.

Дженнифер приходилось буквально ежесекундно бороться с паникой и отчаянием, готовыми в любой момент полностью овладеть ее сознанием.

Сначала она было решила для себя, что вспоминать о том, что с нею случилось, не нужно: от этого становится только хуже. Затем она все же взяла себя в руки и попыталась вспомнить пережитое — хотя бы для того, чтобы сложить из обрывков воспоминаний образ своих похитителей. Дело это оказалось нелегким: стоило Дженнифер вспомнить свою последнюю прогулку по знакомой с детства улице, по тротуару, на котором она знала каждую трещинку в асфальте, как слезы наворачивались на глаза и вокруг становилось еще темнее. У Дженнифер отобрали все — все, что у нее было, и от осознания этого кошмара сердце девушки готово было остановиться. Тем не менее, преодолев очередной приступ головокружения, она собрала в кулак всю силу воли и твердо сказала себе: «Дженнифер, не отвлекайся на то, что сейчас тебе не нужно. Сосредоточься на главном». Она сама себе удивилась, улыбнувшись при воспоминании о том, что в школе ей больше всего на свете не нравилось, когда учителя обращались к ней примерно с теми же словами: «Дженнифер, сосредоточься на том, что мы сейчас проходим, не отвлекайся. Ты была бы круглой отличницей, если бы перестала отвлекаться на все подряд…»

«Ну хорошо! — с вызовом произнесла она про себя, будто бы в ответ на претензии учителя. — Я вам покажу! Я сосредоточусь!»

Она сидела на кровати и вспоминала: вот глаза того мужчины, вот вязаная шапочка на голове женщины, натянутая почти до самых глаз. «Давай вспоминай! — понукала саму себя Дженнифер. — Большие они были, эти глаза? Что вообще было на ней, кроме шапочки?»

Девушка закрыла глаза и сосредоточилась. Вскоре она вновь, как наяву, почувствовала исходивший от мужчины запах, почти физически ощутила, как ее вдавливает в пол фургона вес его тела, помноженный на недюжинную силу. Она непроизвольно стала вытирать руки, словно пытаясь таким образом снять омерзительное ощущение чужих пальцев, прикоснувшихся к ее коже. Избавиться от этого ощущения ей удалось далеко не сразу. Дженнифер казалось, что теперь не только боль от ссадин и синяков, но и прикосновения похитителя к ее телу останутся с ней навсегда, словно какое-то ядовитое растение впилось ей в кожу корнями и оплело руки и ноги. Почувствовав, что еще немного — и из едва затянувшихся ссадин вновь станет сочиться кровь, Дженнифер поняла, что нужно переключить внимание на что-то другое. Это оказалось непросто.

«Ну хорошо, займемся-ка женщиной…»

Девушка вздрогнула, вспомнив бесстрастный, бесцветный и вместе с тем властный голос. Наверняка это была одна и та же женщина — та, что сидела за рулем фургона, и та, что заходила в подвал и говорила о каких-то правилах. Дженнифер попыталась дословно вспомнить все, что ей говорили, но слова незнакомки будто бы утонули в тумане, в который погрузилось сознание пленницы, когда она выпила воды с подмешанным в нее зельем.

В одном она теперь была уверена наверняка: то, что с нею случилось, произошло наяву. Женщина, заходившая к ней в подвальную комнату, поившая ее дурманящей водой и говорившая ей про правила и про то, что от нее теперь требуется только подчинение, — все это было не плодом воображения, а пусть и чудовищной, но все же реальностью. Это действительно произошло в ее жизни, а не приснилось в кошмарном сне и не привиделось в бреду. Дженнифер знала, что нужно отбросить даже малейшую надежду на то, что она в любой момент может проснуться у себя в комнате посреди ночи и услышать через тонкую стену, как мама со Скоттом торопливо и как-то воровато занимаются любовью. Дженнифер вдруг вспомнила, как ей не нравились эти звуки и как она в то же время, сама того не желая, ждала их перед сном или просыпаясь ночью. Воспоминания о собственной спальне и ночных видениях навели Дженнифер на мысль о том, что, вполне вероятно, все эти события действительно происходят в реальности, с одним лишь уточнением: в реальности, наступившей после ее смерти, а умерла она, скорее всего, во сне, прямо у себя дома.

Дженнифер чуть наклонилась вперед и обхватила голову руками. «Я умерла, — мысленно произнесла она. — Тогда все понятно. Вот как, оказывается, это происходит. А здесь, на том свете, прямо скажем, невесело. Никакого рая, естественно, нет — этого и следовало ожидать. Никаких тебе ангелов, никакого трубного гласа, никаких райских врат над белоснежными облаками. Здесь все как в аду».

От этой мысли у Дженнифер перехватило дыхание, и она стала поспешно ее отгонять: «Нет-нет, это не так. Если у тебя по-прежнему болят синяки и ссадины, это значит, что ты жива».

С одной стороны, вроде логично. С другой стороны, стоило попытаться хотя бы чуть-чуть уточнить эту мысль — например, задавшись вопросом, почему она еще жива и надолго ли похитители сохранили ей жизнь, — как логика становилась бессильна.

Дженнифер села поудобнее и стала вспоминать, что именно ей сказала та женщина. Она постаралась сосредоточиться на этих воспоминаниях так, словно от полноты восстановленной картины зависело что-то важное. Она как будто искала в словах, стертых из ее памяти воздействием снотворного, какую-то разгадку, какой-то ключ к пониманию случившегося. Делом это оказалось нелегким: в противостоянии памяти и неизвестного химического вещества первая, увы, проигрывала последнему. Дженнифер поймала себя на том, что начала водить перед собой руками, словно пытаясь нащупать в воздухе и схватить ускользавшие из памяти слова.

«Подчиняйся, соблюдай правила — и останешься в живых».

Вроде бы так говорила женщина. Или почти так. Получилось, что до тех пор, пока Дженнифер не станет сопротивляться тому, что с ней делают, смерть не грозит ей.

«Чему подчиняться? — ничего не понимая, спрашивала она себя. — Что соблюдать, какие правила?»

Неспособность вспомнить эти самые правила настолько огорчила Дженнифер, что она стала всхлипывать и, казалось, готова была разрыдаться.

Мысль о том, что, возможно, она не справится с этим выплеском эмоций, привела Дженнифер в еще больший ужас.

Ей приходилось бороться с собой: часть ее сознания была готова погрузиться в пучину отчаяния и сдаться на милость судьбы, какой бы страшной та ни была. Другая часть личности Дженнифер отчаянно противостояла пораженческим настроениям. Эта волевая Дженнифер была готова сражаться до конца. За что и против кого сражаться, да и есть ли в этой борьбе смысл, она не знала. Но сам факт противостояния внешним силам уже свидетельствовал о том, что она жива, и это само по себе было неплохо.

И все-таки, против чего и против кого нужно бороться? На этот вопрос у Дженнифер ответа действительно не было.

«Я для них — Номер Четыре, — вспомнила Дженнифер. — Значит, я не первая и они уже занимались чем-то подобным раньше».

Она пожалела, что знает совсем мало про тюрьмы и про то, как люди живут в заключении. Впрочем, ей было известно, что некоторым похищенным удавалось выжить и вернуться обратно в свой мир после заточения, продолжавшегося много месяцев или даже лет. Возможность сбежать из того места, где тебя держат, может представиться далеко не сразу. Кроме того, люди выживали, даже оставшись в полном одиночестве в непроходимых джунглях, в горах, в открытом море после кораблекрушения. «Если очень захотеть, можно выдержать многое, едва ли не все, — повторяла про себя Дженнифер. — Я знаю, это правда. Я смогу, я выдержу». Эти слова, словно магическое заклинание, позволили ей победить в себе казавшееся непреодолимым желание свернуться на кровати калачиком и смириться с чем угодно, с любым кошмаром, который заготовили для нее загадочные похитители.

Вдруг она не без удивления посмотрела на свою жизнь с другой точки зрения: «Ты ведь уже была в тюрьме. Да-да, именно в тюрьме. Именно из тюрьмы ты и решила бежать. Пусть не сразу, пусть не с первой попытки, но у тебя получилось… Ну, скажем так, почти получилось. А значит, ты знаешь о тюрьмах и побегах гораздо больше, чем сама думаешь».

Следующая мысль заставила Дженнифер оживленно заерзать на краешке кровати: «Туалет! Если бы они хотели просто убить меня, то вряд ли бы принесли сюда туалет».

Девушка нашла в себе силы улыбнуться: это наблюдение показалось ей важным и ценным. По крайней мере, оно, несомненно, придало ей сил и подняло настроение.

Дженнифер потребовала от себя не сидеть без дела и попытаться для начала хоть как-то измерить то пространство, которое оказалось в ее распоряжении. Нужно было прочувствовать все, что только можно потрогать, услышать или учуять. А затем, на основе этих впечатлений, нужно придать окружающим предметам максимально отчетливые очертания. Например, тот же самый туалет: он вполне реален, до него шесть приставных шагов от кровати вдоль стены. Когда на него садишься, цепочка, пристегнутая к ошейнику, натягивается. Следовательно, граница доступного пространства в этом направлении определена. В другую сторону от кровати Дженнифер пока ходить не пыталась, но понимала, что сделать это необходимо, причем в самое ближайшее время. Она попробовала представить себе комнату, в которой ее заперли. Кровать она поместила сначала в центр помещения, а затем мысленно передвинула ее к середине одной из стен. Судя по всему, ей, как ножке циркуля, была предоставлена возможность двигаться по полуокружности, центр которой располагался где-то в изголовье кровати.

Дженнифер заставила себя внимательно прислушаться к окружавшей ее тишине. Она долго сидела неподвижно, слегка подняв голову, — точь-в-точь как дикий зверь, прислушивающийся к незнакомому звуку или принюхивающийся к незнакомому запаху где-нибудь в лесу. Несколько раз Дженнифер даже задерживала дыхание, чтобы не упустить даже слабого шороха.

Тишина по-прежнему была абсолютной.

— Эй, — произнесла Дженнифер вслух.

Мешок, конечно, приглушил звук ее голоса, но любой человек, находящийся на расстоянии нескольких шагов, все равно бы услышал ее.

— Есть здесь кто-нибудь?

Тишина.

Дженнифер вздохнула и встала с кровати.

Как и в прошлый раз, она нащупала руками стену и стала пробираться приставными шагами в сторону туалета. Но на сей раз она не только внимательно считала шаги, но и старалась, чтобы каждый следующий был равен по длине предыдущему.

«Двенадцать дюймов», — напомнила она себе, обрадовавшись возможности наконец измерить хоть что-то в знакомых единицах.

Не отрывая рук от стены, она подошла к туалету. Ровно шесть шагов — и ее колено коснулось края стульчака. Девушка наклонилась вперед и потрогала пластмассовую крышку. Действительно, цепочка натянулась и ошейник крепче сжал горло. «Ну хорошо, — подумала Дженнифер. — А теперь медленно пойдем в другую сторону».

Сделав шаг от стены, она в испуге остановилась. Дженнифер даже не предполагала, как много значит для человека, который не видит окружающего пространства, ощущение опоры. Удерживать равновесие оказалось гораздо труднее, чем она думала. Гладкая поверхность пола не могла дать никакой дополнительной информации о ее местонахождении. Ориентироваться в окружающем пространстве можно было только по натяжению цепочки и по тому, насколько сильно ошейник сдавливал горло. Преодолевая страх, девушка все же заставила себя сделать еще один шаг в сторону — прочь от уже знакомой стены и стоявшего рядом туалета.

В этот момент Дженнифер не пыталась оценить, насколько полезны совершаемые ею действия. Пленнице достаточно было самого ощущения, что она занята важным делом. Именно так, ей казалось, и должен вести себя человек, попавший в подобную ситуацию. Подсчет количества шагов давал девушке утешение: она чувствовала, что делает нечто полезное, ищет способ хоть как-то выкарабкаться из своего, казалось бы безнадежного, положения. Дженнифер прекрасно понимала, что беглым обследованием окружающего пространства дело не ограничится, что выкарабкиваться ей придется еще очень долго. «И пусть, — подбадривала она себя. — По крайней мере, с чего-то нужно начать».


Майкл и Линда лежали нагишом на кровати в комнате первого этажа, в том самом доме, в подвале которого была заперта Дженнифер. Они только что занимались любовью, и покрытые потом тела еще не успели остыть и обсохнуть. Рядом на покрывале стоял ноутбук, и они внимательно следили за тем, что происходило на маленьком экране.

Комната, где они находились, была обставлена весьма скудно: помимо широкой двуспальной кровати с мятым, влажным, сплошь покрытым пятнами бельем, в ней стояли лишь пара крепких надежных чемоданов и несколько дорожных сумок с одеждой. Помещение было освещено одной яркой лампой без абажура, висевшей под самым потолком. Некоторое разнообразие в обстановку этого любовного гнездышка вносил лишь стоявший в углу простой деревянный стол, точнее, даже не сам стол как предмет мебели, а то, что на нем лежало. По столешнице в живописном беспорядке было разбросано самое разное стрелковое оружие: два револьвера под патроны «Магнум-357», три девятимиллиметровых полуавтоматических пистолета, помповое ружье двенадцатого калибра и безошибочно узнаваемый в любом уголке мира безотказный АК-47. Картину дополняли вскрытые и нераспечатанные коробки с патронами и запасные магазины к оружию. Этим арсеналом можно было бы вооружить целую банду.

Открытый на кровати компьютер был «Макбук» последней модели — самый мощный из этой линейки. Беспроводная локальная сеть связывала его со студией, расположенной в соседней комнате.

— Быстро отправь всем предупредительный сигнал, — потребовала от Майкла Линда.

Она наклонилась к экрану, внимательно наблюдая за тем, как Дженнифер неверным шагом, покачиваясь, идет от стены к середине комнаты.

— Ты только посмотри! Это же круто, по-настоящему круто! — восторженно произнесла Линда.

Майкл не смотрел на Дженнифер. Его внимание было сосредоточено на спине Линды. Он провел пальцем вдоль ее позвоночника, обнял подругу за плечи, откинул ее волосы в сторону и нежно поцеловал шею. Чуть не мурлыкая от удовольствия, Линда все же нашла в себе силы сказать:

— Ну подожди… Не забывай: клиенты деньги платят.

— Ничего, несколько секунд могли бы и подождать, — возразил Майкл.

После этих слов он аккуратно пощекотал языком ухо Линды.

Линда захихикала, но, взяв себя в руки, резко отодвинулась от Майкла, а затем повернулась к нему лицом, села, скрестив ноги, и поставила ноутбук к себе на колени, экраном в сторону Майкла. Эта поза оказалась по-театральному эффектной: с одной стороны, компьютер перекрывал доступ к самому интимному месту Линды, а с другой — Майклу стало понятно, что, если он хочет добраться до своей цели, ему придется сперва выполнить свои рабочие обязанности. Линда даже склонилась над крышкой компьютера так, чтобы ее обнаженная грудь нависла над экраном монитора.

— Ну вот, — сказала она с улыбкой, — может быть, так тебя все-таки удастся заставить хоть ненадолго сосредоточиться на работе…

Майкл кивнул и рассмеялся:

— Да, разве что так.

Он ввел несколько кодовых команд, и всем подписчикам шоу «Что будет дальше?» был отправлен условный сигнал. Каждый клиент мог выбрать понравившийся ему рингтон из списка, предложенного организаторами трансляции, и в нужный момент условный сигнал, переданный через мобильную сеть, извещал подписчика о том, что Номер Четыре проснулась и начала что-то делать. Бо́льшая часть постоянных зрителей с удовольствием подписалась на эту дополнительную услугу, чтобы ни в коем случае не пропустить ничего интересного.

— Ну вот, дело сделано, — объявил Майкл, весело улыбаясь. — Оповещение разослано, недовольных не будет. Ну что, заработал я положенную награду?

— Заработал, заработал, — усмехнулась в ответ Линда. — Только подожди немного, давай посмотрим, что она будет делать.

Майкл демонстративно скорчил печальную мину, сделав вид, что вот-вот расплачется. Линда вновь рассмеялась и поспешила успокоить его:

— Не волнуйся, мы недолго.

Майкл вновь повернулся к экрану и несколько секунд понаблюдал за Дженнифер.

— Думаешь, найдет? — спросил он.

Майкл не назвал ту вещь, которую могла найти или не найти пленница: он лишь ткнул пальцем в монитор.

— Я положила его там, куда она сможет дотянуться. Если, конечно, обследует весь доступный периметр.

— Это зависит от ее терпения и отваги, — задумчиво проговорил Майкл, и Линда кивнула ему в ответ.

— Терпеть не могу, когда они просто сидят на одном месте, — заявила она. — Как достала меня Номер Три! Я с ума сходила от злости, глядя на эту неподвижную колоду.

Майкл промолчал. Он прекрасно помнил, как злилась Линда, когда Номер Три подолгу не проявляла какой бы то ни было активности. Им даже приходилось прерывать трансляции и менять расписание.

— Нужно дать общий план комнаты, — сказал Майкл, глядя на экран ноутбука. — Пусть зрители увидят эту штуку и заинтересуются.

Кивнув, Линда сказала:

— Только не торопись и не переводи камеру в режим съемки крупным планом. Пусть клиенты тоже гадают, что же это такое. Я все положила так, что сразу не догадаешься. Нужно внимательно присмотреться, причем лучше с близкого расстояния. Зато когда все поймут…

Она закатила глаза, предвкушая реакцию зрителей.

Майкл потянулся и со вздохом сказал:

— Пойду-ка я в студию. Нужно немного поиграть с камерами.

Линда отложила ноутбук в сторону и мстительно улыбнулась: настал ее черед провоцировать Майкла. Она медленно провела ногтями по его груди, затем наклонилась и поцеловала его бедра.

— Сначала — работа, удовольствие — позже, — томным шепотом произнесла она.

— Ты прям ненасытная, — с притворной усталостью произнес Майкл. — За что я тебя и люблю, — добавил он.

Линда медленным движением закинула руки за голову и легла на спину, призывно раздвинув ноги. Майкл наклонился и поцеловал ее.

— Соблазнительно, — заметил он.

— Но сначала — работа, а уж потом — удовольствие, — напомнила Линда, медленно сводя ноги.

Любовники рассмеялись, затем, как шаловливые дети, они спрыгнули с кровати и, все так же раздетые и босые, наперегонки взбежали по лестнице, ведущей из спальни в гостиную, словно ожидая увидеть там под елкой рождественские подарки. Здесь, в самом просторном помещении взятого внаем дома, Майкл оборудовал студию. Мебели в гостиной, как и в других комнатах пустующей фермы, было немного. В центре комнаты стоял длинный стол с тремя большими мониторами. Вокруг стола все было опутано настоящей паутиной кабелей для передачи данных и обычных электрических проводов. Некоторые из них, по-змеиному извиваясь, тянулись по деревянному полу и исчезали в отверстиях, в нем просверленных. По углам помещения были расставлены динамики, а перед мониторами были разложены клавиатуры, джойстики и другие, менее очевидные приспособления для управления периферийными устройствами. Разумеется, в комплект оборудования, заготовленного для съемок, входили цифровой монтажный стол для обработки изображений и профессиональный микшерский пульт для обработки звука. В общем и целом Майклу удалось собрать в этой комнате абсолютно все оборудование, необходимое для полноценной интернет-трансляции их с Линдой шоу. За окном на стене дома была закреплена параболическая антенна. Благодаря всей этой обстановке студия напоминала помещение оперативного штаба, созданного для проведения военной операции. Всем этим дорогим профессиональным оборудованием можно было управлять, сидя в одном из двух эргономически безупречных офисных кресел производства фирмы «Аэрон», которые стояли перед монитором центрального компьютера.

В комнате оказалось достаточно прохладно. Линда ненадолго вышла в прихожую и вернулась с парой зимних курток от L. L. Bean, отороченных искусственным мехом. Одну из них она надела сама, прямо на голое тело, а вторую накинула на плечи склонившемуся над компьютером Майклу. Затем Линда выглянула в окно: ночную тьму за стеклом не нарушал ни единый огонек. Поблизости не было ни одного жилого дома. Во многом именно из-за этой уединенности они с Майклом и выбрали для своего проекта эту давно заброшенную ферму.

— Как думаешь, Номер Четыре догадывается, который час? — спросила Линда.

— Уверен, что нет, — ответил Майкл, а затем, помолчав, добавил: — И если уж мы с самого начала так ее запутали, то нужно и дальше держать ее в неведении. Ты, главное, сама не давай ей подсказок. Корми ее нерегулярно, через разные промежутки времени. Ни в коем случае нельзя допускать того, чтобы она поняла, когда ей приносят завтрак, а когда обед или ужин. Тебе, кстати, самой так будет проще: давай ей подряд несколько раз какие-нибудь мюсли, а потом гамбургеры, тоже один за другим. Она тогда совсем запутается.

— Да знаю, знаю я все это, глупенький ты мой, — ласково сказала Линда.

Майкл лишь улыбнулся в ответ. Ему очень нравились эти минуты, когда они вдвоем с Линдой обсуждали все более изощренные способы манипуляции Номером Четыре. Эта составляющая работы над проектом нравилась ему, пожалуй, больше всего. Кроме того, такие разговоры заводили Линду, отчего их секс становился еще более страстным. Если же эмоции хотя бы чуть-чуть угасали, Майкл всегда знал, что́ нужно сделать, за какие ниточки подергать, чтобы их с Линдой чувства запылали с новой силой.

Он положил руку на джойстик, помеченный кусочком белого скотча с цифрой 3, и слегка повернул его. Изображение на одном из мониторов тотчас же немного сдвинулось, и на экране появился предмет, лежавший на полу в подвале, в нескольких шагах от кровати со стороны, противоположной туалету. Еще одно чуть заметное движение джойстиком — и изображение непонятного предмета чуть приблизилось.

Линда села рядом с Майклом и, придвинув к себе одну из клавиатур, стала быстро набирать какой-то текст.

На главном мониторе — том, на который выводилось изображение, передававшееся в данный момент зрителям, — внизу экрана, прямо поверх Дженнифер, по-прежнему медленно шедшей по комнате, стали появляться набранные Линдой фразы.

«В комнате есть некий предмет, который Номер Четыре должна найти… Что же это такое?»

Майкл дал панорамный вид подвальной комнаты с камеры 3 и при помощи «зума» еще немного приблизил изображение какого-то непонятного бесформенного пятна, находившегося на самой границе той зоны, куда могла дотянуться Дженнифер. Девушка была в этот момент на расстоянии нескольких шагов от этого предмета и обнаружить его смогла бы только при одном условии: если бы продолжила методично осваивать имеющееся в ее распоряжении пространство и попыталась четко определить для себя границы своего нового мира.

Линда вновь склонилась над клавиатурой, и на экране появилась новая надпись:

«Найдет ли Номер Четыре этот предмет?»

Майкл рассмеялся.

— Давай продолжай, — ободряюще прошептал он Линде.

«И если найдет, станет ли Номеру Четыре от этого лучше?»

Линда продолжала лихорадочно набивать фразу за фразой:

«Или, наоборот, только хуже?»

— Молодец. Теперь задай им вопрос, — сказал Майкл.

Линда вывела на экран одну из заранее заготовленных таблиц. Несколько нажатий на клавиши — и в большой ячейке слева появился вопрос:

«Найдет?»

Кликнув мышкой на квадратик справа, зрители могли высказать свое согласие с этой точкой зрения.

«Не найдет?»

Рядом точно такой же квадратик.

Следом в таблице появились еще два вопроса.

«Станет лучше?»

«Станет хуже?»

Линда повернулась и посмотрела на один из вспомогательных экранов. На нем электронный счетчик голосов начал выдавать стремительно меняющиеся цифры полученных ответов.

— Похоже, зрители в нее поверили, — сказала Линда, задумчиво глядя на растущие столбики процентной диаграммы ответов. — Зато тех, кто считает, что эта штука ей поможет, и тех, кто думает, что ничего хорошего находка ей не принесет, — примерно поровну, — с улыбкой прокомментировала Линда результаты голосования. — Не зря мы с тобой придумывали все эти интерактивные штучки. Только посмотри, сколько людей считают себя уже не только зрителями, но и в какой-то мере соучастниками происходящего! Я уверена, что тех, кто проголосовал, теперь за уши не оттащишь от экрана.

Слушая Линду, Майкл тем не менее не отрывал взгляда от монитора и продолжал настраивать камеры так, чтобы они давали максимально четкое изображение с самых удобных для наблюдения ракурсов.

На главном мониторе было видно, как Дженнифер медленно двигается вперед, прямо на камеру. Руки она вытянула перед собой, пальцы были широко растопырены, но ей никак не удавалось нащупать что-либо, кроме пустоты. Фигура девушки становилась крупнее, она уже занимала бо́льшую часть экрана. Когда она все же остановилась, почувствовав у себя на шее удавку натянувшейся цепочки, от ее пальцев до камеры оставалось всего несколько дюймов.

— Это им понравится, ой как понравится… — прошептала Линда.

Камера словно изучала тело Дженнифер: сначала в фокусе оказалась ее грудь, затем объектив скользнул ниже, к бедрам. Тонкое белье не столько скрывало что-то от жадных взглядов, сколько дразнило похотливых зрителей, оставляя неудовлетворенным их желание видеть все и сразу. Линда представила себе, как сейчас во всех уголках света, в разных странах множество людей в едином порыве протянули руки к мониторам и телевизорам, словно стремясь дотронутся до Номера Четыре. Майкл инстинктивно чувствовал, что́ нужно зрителям, и управлял камерами, как хороший дирижер оркестром. Изображение на экране главного монитора ни секунды не оставалось статичным, оно все время двигалось в ритме какого-то неспешного и вместе с тем чувственного танца.

Дженнифер чуть подалась назад и одновременно сдвинулась немного левее.

— Смотри-ка, по-моему, есть шанс… — сказала Линда.

Она бросила взгляд на второй монитор, где прямо на глазах росли столбики диаграмм, отмечающие количество и процентное соотношение зрительских голосов.

— Я думаю, что она все-таки найдет наш «подарочек».

Майкл в ответ покачал головой:

— Вряд ли. Эта штука лежит на полу, и обнаружить ее она может лишь случайно, если заденет ногой… У нее пока не было ни повода, ни времени, чтобы понять, что исследовать помещение нужно не только в горизонтальной плоскости, но и по вертикали — всюду, куда она сможет дотянуться. Ничего, постепенно сообразит и начнет изучать окрестности не только на уровне вытянутых рук, но и от пола до самого верхнего предела, до которого ей удастся дотянуться.

— Ты у меня прям настоящий ученый, — с улыбкой сказала Линда, — все время сомневаешься и никак не хочешь поверить в простую удачу. Найдет она то, что ей подложили, вот увидишь.

— Хочешь, поспорим?

Линда рассмеялась и спросила:

— А на что?

Майкл на мгновение перевел взгляд с монитора на свою подругу и, выразительно облизнувшись, сказал:

— Предлагай ты.

— Я что-нибудь придумаю, когда выиграю, — ответила ему Линда.

Она аккуратно прикоснулась пальцами к его руке, сжимавшей джойстик. От этого прикосновения по всему телу Майкла пробежала легкая приятная дрожь. Обменяться рукопожатием у них сейчас не было возможности, но касание пальцев стало знаком того, что Линда приняла пари.

Они оба уставились в монитор, в нетерпении ожидая, что будет дальше: найдет Номер Четыре этот загадочный предмет или нет?


Дженнифер считала про себя каждый сделанный шаг.

Двигалась она предельно осторожно. Кровать осталась позади, но она продолжала двигаться вперед, чтобы исследовать все пределы имеющегося в ее распоряжении пространства. Каждый новый шаг был пронумерован в ее памяти.

Руки с растопыренными пальцами она держала перед собой и слегка водила ими из стороны в сторону. До сих пор она ощущала впереди лишь пустоту.

Ошейник постоянно давил ей на горло, и Дженнифер подумалось, что она похожа на собаку, сидящую на цепи. Вот только в отличие от животного она четко чувствовала границу и не бросалась изо всех сил вперед, а потому и не рисковала свернуть себе шею.

Отсчитывая шаги, Дженнифер дошла до восемнадцати, и вдруг пальцы ее левой ноги наткнулись на какой-то предмет, лежащий на полу.

Это случилось так неожиданно, что Дженнифер чуть не упала.

Незнакомый предмет показался ей мягким, покрытым шерстью и — живым. Девушка испуганно отступила назад, и воображение тотчас же нарисовало ей весьма неприятную картину: крыса!

Первым порывом было — бежать. Но сделать это у Дженнифер не было никакой возможности. Инстинкт подсказал другой путь к спасению: забраться с ногами на кровать, чтобы противная тварь не смогла до нее добраться. Дженнифер в страхе отпрыгнула в одну сторону, затем в другую, ее руки по-прежнему хватали воздух, не находя опоры… Она вдруг осознала, что в приступе паники с ее губ сорвался испуганный крик и, вполне вероятно, что кричала она не раз и не два.

О том, чтобы считать шаги, уже не могло быть и речи. Более того, все результаты измерений мгновенно стерлись у Дженнифер из памяти. Она сделала еще несколько беспорядочных шагов, уже не понимая, в какой стороне от нее находится стена и где теперь искать кровать. Мир под шелковым мешком стал еще более темным и мрачным. Дженнифер начала задыхаться. Едва не теряя сознание от омерзения и страха, она вдруг во весь голос прокричала: «Пошла прочь отсюда, прочь, кому говорю!»

Звук ее голоса эхом отразился от стен и, как ей показалось, с удвоенной силой ударил девушке в уши. Сердце бешено колотилось у нее в груди, все тело дрожало. Она нащупала цепь, тянувшуюся от ее шеи к стене, и подумала, что, перебирая по этой привязи руками, сможет добраться до кровати и влезть на нее, чтобы крыса или какая-нибудь другая тварь, сидевшая там, на полу, не смогла до нее добраться.

Дженнифер пару раз перехватила руками цепь, но затем замерла и прислушалась.

В комнате по-прежнему стояла полная тишина. Звука топающих крохотных лапок слышно не было.

Дженнифер сделала глубокий вдох. Она вспомнила, что однажды в их доме завелись мыши. Жили они, судя по всему, между листами гипсокартона, из которого были сделаны внутренние перегородки. Чтобы избавиться от непрошеных соседей, мама и Скотт повсюду расставили мышеловки и насыпали отравы. При этом главным и неопровержимым свидетельством присутствия маленьких грызунов в доме был шум, который они издавали, бегая по пустотам внутри стен и в перекрытиях.

На сей раз никаких таких звуков Дженнифер не услышала.

В следующую секунду девушка подумала: «Да она же дохлая. Это не живая крыса, а холодный неподвижный трупик».

Дженнифер опять замерла, внимательно прислушиваясь к тому, что происходит в комнате.

Сколько она ни напрягала слух, единственным звуком во всем помещении было ее собственное тяжелое дыхание.

«Да что же это такое?»

Усилием воли она заставила себя прогнать прочь мысли о крысе. «Даже то, что меня держат, скорее всего, в подвале, — старательно убеждала себя Дженнифер, — еще не значит, что здесь есть крысы».

Девушка постаралась восстановить в памяти ощущение, которое возникло у нее в то короткое мгновение, когда ее нога соприкоснулась с чем-то мягким и пушистым. Выяснилось, что впечатлений, не подавленных приступом омерзения и страха, осталось немного. По крайней мере, никакой конкретной картинки ее воображение нарисовать не смогло.

Дженнифер сделала еще один глубокий вдох и стала мысленно рассуждать: «Ну хорошо, вот доберешься ты сейчас до кровати, залезешь на нее и будешь сидеть, умирая от страха, потому что так и не поймешь, что это было».

Ничего хуже Дженнифер представить себе не могла. С другой стороны, альтернатива тоже была не самой приятной: выбирать приходилось между неизвестностью и необходимостью вернуться обратно, чтобы потрогать пушистый трупик и определить, что за зверюшка здесь сдохла.

От этой мысли Дженнифер передернуло. По всей поверхности тела выступили капельки пота, хотя жарко ей не было. Наоборот, ее бил озноб.

«Вернись туда, выясни, что это такое».

Губы и язык у девушки пересохли еще сильнее, если такое вообще можно себе представить. От одной мысли о том, что́ ей нужно сейчас сделать, Дженнифер начинало тошнить.

— Я боюсь, — шепотом призналась она себе, — я никогда не была особенно храброй. И потом, я ведь всего лишь ребенок.

Впрочем, в глубине души она прекрасно понимала, что здесь, под черным мешком, который скрыл от нее окружающий мир, никакому ребенку места не осталось.

— Давай, Дженнифер, вперед! — прошептала она себе.

Дженнифер чувствовала, что если не выяснит, чего именно она так неожиданно коснулась ногой, то ее существование, и без того полное страхов, превратится в подлинный кошмар. Причем кошмар этот будет становиться все хуже и хуже. «Так и с ума сойти недолго», — рассудила Дженнифер.

И сделала первый шаг. Затем второй. На сколько шагов и в какую сторону загнал ее приступ страха, она не знала. Сейчас ей было не до измерений. Дженнифер просто вытянула носок левой ноги и стала водить им взад-вперед перед собой, с каждым взмахом чуть-чуть поворачиваясь на месте. В этот момент она чем-то напомнила себе не то балерину, не то купальщицу, осторожно пробующую ногой воду, чтобы удостовериться, что та не слишком холодна для принятия водных процедур.

Девушка боялась наткнуться на то, что попалось ей под ноги несколько минут назад. Но еще больше она боялась не обнаружить этот предмет в зоне досягаемости. Да-да, именно предмет: любая неодушевленная вещь, пусть даже дохлая крыса или какое-нибудь другое животное, меньше пугали ее, чем мысль о том, что где-то в комнате прячется невидимая живая тварь.

Дженнифер, пожалуй, не смогла бы ответить на вопрос, сколько времени заняли у нее поиски неизвестного предмета. Может быть, несколько секунд, но вполне возможно, что и целый час. Она понятия не имела, с какой скоростью передвигается по комнате.

Коснувшись ногой того, что так долго искала, Дженнифер с огромным трудом поборола искушение изо всех сил пнуть этот предмет, отшвырнув его тем самым как можно дальше.

Собрав в кулак всю силу воли, она заставила себя сначала нагнуться, а затем и встать на колени на шершавый бетонный пол.

Двигаясь предельно медленно и аккуратно, девушка протянула руки к найденному предмету.

Он был довольно плотным на ощупь и, судя по всему, не живым. Вся его поверхность оказалась покрыта мехом.

Дженнифер с облегчением ненадолго отняла от него руки. Чем бы на самом деле ни была эта штука, непосредственной опасности она не представляла. Девушке даже захотелось прервать дальнейшее обследование и просто оставить безжизненную мохнатую вещь в покое, по крайней мере на некоторое время. К немалому удивлению Дженнифер, в ней вдруг заговорили и другие чувства, какой-то внутренний голос словно приказал ей вновь вытянуть вперед руки и внимательнее обследовать найденный предмет.

Дженнифер не поверила собственным пальцам: ощущения от прикосновения к этой вещи были ей знакомы! Она ловко обхватила пальцами мягкий пушистый предмет и, подняв его, поднесла поближе к лицу. Он как-то подозрительно естественно лежал в ее руках, и девушка, словно перечитывая давно известную ей книгу, напечатанную шрифтом Брайля, на ощупь узнавала все новые и новые знакомые черты: вот маленький, едва заметный разрыв, вот потрепанный, чуть разошедшийся шов…

Самого мгновения, когда произошло узнавание, Дженнифер даже не запомнила.

Просто она вдруг осознала, что прекрасно понимает, что именно оказалось у нее в руках.

Она крепко прижала мягкую игрушку к груди и едва слышно простонала сквозь сжатые зубы: «Мистер Бурая Шерстка…»

Это был он — ее любимый плюшевый мишка.

Сдерживать эмоции было выше ее сил. Дженнифер разревелась и стала машинально гладить изрядно потертую шерстку того единственного друга детства, которого она решила взять с собой, сбегая из дому.

Глава 15

Терри Коллинз настойчиво требовала от себя профессионального подхода к любому делу. «В рассуждениях нужно опираться на факты, а не на собственные эмоции и домыслы», — твердила она себе в сотый раз.

Вот только фактов у нее было очень мало, зато сомнений — хоть отбавляй.

Вернувшись в свой кабинет, она решила первым делом заняться фургоном, который описал ей профессор Томас. Эта ниточка показалась ей наиболее перспективной. Именно в этом направлении ей подсказывал действовать профессиональный опыт, накопленный за долгие годы работы в полиции тихого, спокойного городка. В отличие от Терри, Скотт был склонен видеть в любом происшествии глобальные заговоры каких-то темных сил и требовал немедленного принятия соответствующих по масштабу мер. По правде говоря, инспектор Коллинз даже удивилась, когда на ее запрос пришел ответ из полиции Массачусетса: в электронном письме сообщалось о краже комплекта номеров, начинающихся буквами «QE», с автомобиля, припаркованного на долговременной стоянке в международном аэропорту Логана. Случилось это три недели назад.

Терри Коллинз подалась вперед, нагнулась поближе к экрану монитора и стала внимательно изучать материалы дела, которые прилагались к письму.

О краже номеров с машины некоего бизнесмена стало известно далеко не сразу: к немалому удивлению Терри Коллинз, да и ее коллег, расследовавших это дело, вор взял на себя труд, а следовательно, и риск прикрепить вместо украденных табличек другой комплект номеров, пропавший с другой машины — на стоянке у торгового центра, в сотне миль к западу, на другом конце штата. Факт пропажи этого комплекта был зарегистрирован в полиции еще за месяц до второй кражи. Хозяин же автомобиля, оставленного на несколько дней в аэропорту, судя по всему, просто не заметил подмены. «Ничего удивительного в этом не было, — мысленно согласилась Терри с мнением коллег. — В конце концов, кто из нас регулярно обращает внимание на номера собственной машины?» Все это обнаружилось, когда бизнесмена задержали на дороге за управление автомобилем в нетрезвом виде. В одном клубке сплелось несколько происшествий, случившихся в разное время и в разных местах: сначала в другом конце штата пропадают номера с одной машины, затем их обнаруживают на другом автомобиле; последним управляет к тому же исполненный пьяной храбрости «герой», который не только словесно оскорбляет остановивших его патрульных, но и бросается на них с кулаками. Терри даже посочувствовала коллегам, которым пришлось заполнить немало формуляров и написать огромное количество рапортов, разбираясь с этим, вроде бы не слишком значительным, но запутанным, делом. И несмотря на все предпринятые усилия, вопрос о том, куда подевались «родные» номера с машины любителя пьяной езды, так и остался без ответа.

Два комплекта пропавших номерных знаков — это было уже что-то интересное. Кое-кто явно перестраховался и был готов на определенный риск для того, чтобы гарантировать удачный исход какого-то важного и явно криминального дела.

— Ну-ну, — сказала себе инспектор Коллинз, — это уже кое-что.

Профессор Томас, судя по всему, перепутал и цифры, и третью букву в номере, закрепленном на фургоне. «Q» и «Е» совпадали с маркировкой украденного комплекта, ну а букву «D» пожилой ученый, скорее всего, приплел по инерции. Аббревиатура «QED» от латинского выражения Quod Erat Demonstratum — «что и требовалось доказать» — слишком часто попадалась ему на глаза во множестве научных статей и книг, которые он читал всю свою сознательную жизнь, и память профессора сыграла с ним злую шутку, заменив забытую третью букву в автомобильном номере той, которая наиболее логично продолжала комбинацию первых двух.

И все же, совпадение двух букв в номере, который видел и частично запомнил профессор, с украденным комплектом знаков заставило инспектора Коллинз внимательнее отнестись к этой зацепке. Она тотчас же разослала запросы в соответствующие подразделения полиции Массачусетса, Нью-Гемпшира, Род-Айленда и Вермонта, попросив предоставить ей информацию по недавним угонам белых фургонов. Если Дженнифер действительно была похищена и похищение совершили не ради выкупа, то было очевидно, что люди, подготовившие это преступление и провернувшие комбинацию с двойной кражей автомобильных номеров, могли пойти на дело лишь на угнанной машине.

На свой запрос Терри Коллинз получила три ответа, в которых фигурировали недавно украденные белые фургоны с глухими стенами, без окон. Одна машина — абсолютно новая, только что с завода, — была украдена с дилерской стоянки в Бостоне. В Нью-Гемпшире с парковки для трейлеров кто-то угнал древнюю двенадцатилетнюю развалюху, а со стоянки прокатной фирмы, расположенной в центре Провиденса, был украден трехлетний фургон, также соответствующий приблизительному описанию, данному профессором Томасом.

Именно эта машина больше всего заинтересовала Терри. Она представила себе стоянку фирмы, сдающей грузовые фургоны в аренду: десятка два-три машин, скорее всего однотипных и одноцветных, припаркованы в несколько рядов где-нибудь на пустыре, на месте снесенного здания. Если угонщик не оставил после себя вполне очевидных свидетельств совершенного преступления — сорванной с ворот пожарного въезда цепи или перекушенной гидравлическими ножницами дужки замка, — то вполне могли пройти сутки, а то и больше, прежде чем сотрудники фирмы, пересчитав машины и сверившись с документами, поняли бы, что одного фургона не хватает. Более того, призналась себе Терри Коллинз, если ребята, работающие на этой стоянке, относятся к своему делу спустя рукава, то пропажу могли заметить и вовсе через несколько дней.

Ни один из трех пропавших фургонов не был найден. Этот факт ничуть не удивил инспектора. Она прекрасно знала, что бывают такие преступления, для совершения которых краденую машину используют только один раз: например, налет на небольшой магазин бытовой техники и электроники, единичная поставка партии марихуаны в Бостон, да мало ли что еще. Терри также отлично знала, что, выполнив задуманное, преступники обычно стараются избавиться от подобных машин как можно скорее. Более того, зачастую ворованные автомобили стараются не продать, а уничтожить, чтобы не оставлять лишних улик.

Компьютерные поиски продолжились: запросы от инспектора Коллинз разлетались по полицейской информационной сети во все концы страны.

Один из полученных ответов сразу же привлек ее внимание. Управление пожарной охраны Девенса, штат Массачусетс, сообщило о вызове в связи с возгоранием автомобиля той самой марки и модели, которые указывались в документах по делу о фургоне, угнанном в Провиденсе. Пожар произошел на территории заброшенной фабрики, и к тому времени, как пожарные подъехали к месту происшествия, фургон успел сгореть дотла. Разумеется, при отсутствии человеческих жертв полицейские не стали откладывать более важные дела ради расследования причин возгорания пустого фургона вдали от жилых кварталов. Оставалось ждать, пока эксперт, работающий на страховую компанию, доберется до стоянки аварийных и сгоревших автомобилей в окрестностях Девенса, раскопает в обгоревшем кузове один из выгравированных на металле серийных номеров и предоставит своему начальству заключение о том, что сгоревший фургон действительно является тем автомобилем, который был у них застрахован. Разумеется, никто, кроме компании-владельца угнанного и сгоревшего фургона, не будет заинтересован в скорейшем завершении этого расследования.

Ускорить ход дела и привлечь к расследованию не только специалистов страховой компании, но и не менее компетентных экспертов из полиции можно было очень легко: Терри было достаточно связаться с центральным полицейским управлением штата и сообщить о том, что фургон мог быть использован для совершения преступления, подпадающего под статью «похищение несовершеннолетнего»… Вот только не факт, что такое преступление действительно было совершено.

В этом Терри по-прежнему не была уверена на все сто, но с каждой минутой она все больше убеждалась, что в истории с исчезновением Дженнифер все непросто.

Она встала из-за стола и подошла к висевшей на стене карте нескольких ближайших полицейских округов. Три точки, которые интересовали ее, находились на расстоянии многих миль друг от друга. Если соединить их, получившийся треугольник включал в себя старые районы Провиденса, тот квартал, где жила и исчезла Дженнифер, и удаленную от города заброшенную промышленную зону в окрестностях Девенса. Несмотря на взаимную удаленность этих трех точек, их связывали не только несколько прямых, как стрела, шоссе, но и множество извилистых дорог, проложенных между полями от одного поселка до другого. В общем, затеряться в этом дорожном лабиринте было нетрудно.

Терри вернулась к своему компьютеру и отправила дополнительный запрос в пожарную службу. Ее интересовала одна деталь: дата и время поступления сигнала о горящей машине.

В ожидании ответа инспектор внимательно глядела на экран компьютера. Она вся напряглась. У нее подвело живот так, словно она ничего не ела, долго не спала и к тому же совершила изнурительный забег на длинную дистанцию.

Ответ пришел быстро: анонимный звонок в службу 911 с сообщением о возгорании автомобиля в районе заброшенной фабрики поступил вскоре после полуночи, то есть формально — на следующие сутки после исчезновения Дженнифер. При этом следовало учесть, что, прибыв на место происшествия, пожарные обнаружили лишь полностью выгоревший кузов. Из этого следовало, что сам поджог произошел значительно раньше: за пять минут автомобиль дотла не сгорает.

Терри попыталась выстроить в уме возможную последовательность событий. Итак, в диспетчерскую службу поступает звонок с сообщением о пожаре. Дежурный диспетчер вызывает из штаба службы волонтеров пожарную команду, заступившую на смену. Волонтеры срываются с места и едут на пожарную станцию, где их ждут штатный командир расчета и водитель пожарной машины. Им нужно какое-то время, чтобы переодеться в огнестойкие комбинезоны, после чего они пересаживаются в пожарный грузовик и едут к месту возгорания. «Интересно, — подумала Терри, — сколько времени на это уходит?»

Один вопрос тянул за собой другой. При этом инспектор пыталась найти ответ на каждый из них, решая задачу, исходя из двух разных точек зрения: своей собственной — как инспектора полиции и чужой — точки зрения неизвестного ей преступника. Она всегда считала, что полицейскому полезно мысленно встать на место «плохого парня» и представить себе, что думает по тому или иному поводу человек, готовый на преступление или уже совершивший его. Вот и на этот раз она задала себе вопрос: «Знал ли кто-нибудь о том, через какое время пожарные приедут на место происшествия? Не потому ли местом сожжения фургона была выбрана безлюдная промышленная зона, расположенная далеко от центра города?

Вполне возможно, что этот выбор был сделан совершенно осознанно. Если бы мне нужно было избавиться от машины, ставшей орудием преступления, я не стала бы поджигать ее там, куда пожарные доберутся раньше, чем огонь сделает свое дело…»

Терри не без интереса прочла прилагавшийся к общему отчету рапорт лейтенанта, командовавшего расчетом, в котором он указал на «вероятное использование неопределимых без специальной экспертизы веществ, усиливающих и ускоряющих процесс горения».

«Ну, если уж фургон не только подожгли, но и помогли ему сгореть, предварительно хорошенько облив бензином или еще какой-нибудь горючей жидкостью, — подумала Терри Коллинз, — то никаких отпечатков пальцев, никаких выпавших волос, волокон одежды, никакого материала для анализа ДНК там, конечно, не осталось».

Терри оторвалась от компьютера и в очередной раз подошла к потрепанной, видавшей виды кофеварке — совершенно необходимому атрибуту любого полицейского отделения или управления. Она налила себе черного кофе без сахара и сделала изрядный глоток. В менее напряженные дни инспектор Коллинз предпочитала капучино со сладкими сливками, но сегодня сладкое почему-то просто не лезло ей в горло.

Постояв немного посреди кабинета с чашкой в руках, Терри вновь вернулась к столу и, прежде чем сесть в кресло, достала из сумки, висевшей на его спинке, небольшую кожаную папку. В ней, в прозрачных пластиковых конвертах, лежало с полдюжины фотографий ее собственных детей. Она медленно перебирала одну знакомую фотографию за другой, подолгу разглядывая каждый снимок. Терри отлично помнила, когда и при каких обстоятельствах был сделан каждый из них. «Вот это мы снимали в день рождения. Эта фотография была сделана прошлым летом, когда мы выбрались на выходные на природу. А это — первый снег позапрошлой зимой».

Почему-то иногда именно эти фотографии помогали ей вновь ответить самой себе на вопрос: «Почему я все-таки работаю именно здесь, в полиции?»

Инспектор Коллинз внимательно посмотрела на распечатку сверстанной ею собственноручно стандартной полицейской листовки с фотографией и приметами Дженнифер. Она прекрасно знала, что нельзя, поддаваясь эмоциям, смешивать работу и свою личную жизнь. Этот урок она усвоила давно, в первые же месяцы службы в полиции. Работа — это работа, а семья — это семья. Как только эти два мира начинают пересекаться или сталкиваться — жди неприятностей. Ничего хорошего точно не выйдет. По крайней мере, думать и принимать те или иные решения на работе следует с холодной головой, не забивая ее мыслями о доме и семье.

Терри вновь посмотрела на фотографию Дженнифер. Она прекрасно помнила, как после второго побега девочки проводила с ней положенную в таких случаях воспитательную беседу. По правде говоря, инспектор уже тогда догадывалась, что этот протокольный разговор результатов не даст. Да, девочка была в тот момент взволнована и даже напугана, но испытываемые эмоции не лишали ее главного: рассудительности, целеустремленности и даже некоторой упертости. Да, быть не такой, как все, в школе, где полно претенциозных, внешне эксцентричных, избалованных и самоуверенных сверстников, — дело нелегкое. Зато закалку Дженнифер получила будь здоров.

При этом в поведении девочки практически не было столь свойственной подросткам бравады и дешевого бахвальства. Она не настаивала на том, чтобы ей разрешили сделать татуировку просто потому, что это «круто», и не заявляла, что сама может считаться «крутой», потому что якобы послала матом учительницу по английскому и втихаря от родителей курит позаимствованные у них же сигареты. Инспектор Коллинз даже поймала себя на мысли о том, что Дженнифер во многом похожа на нее саму в том же возрасте. Более того, на некоторые жизненные проблемы Дженнифер еще подростком реагировала точно так же, как сама Терри реагировала на них, уже будучи взрослой женщиной с двумя детьми: не в силах единолично переломить сложившуюся жизненную ситуацию, обе они выбрали один и тот же способ решения проблемы — побег. В этом отношении Терри видела в Дженнифер себя, только гораздо более юную.

Инспектор Коллинз тяжело вздохнула. «Все, так дальше продолжаться не может, — сказала она себе. — Ты не должна вести это дело. Напиши рапорт, передай его другому инспектору и займись чем-то другим. Иначе эмоции будут захлестывать тебя и мешать работе».

С одной стороны, такое решение было абсолютно правильным, с другой — что-то не отпускало Терри, не давало ей с чистой совестью поручить поиски исчезнувшей девочки кому-то из коллег. Сама не понимая почему, она чувствовала в себе какую-то внутреннюю ответственность за судьбу Дженнифер.

Более того, инспектор Коллинз была абсолютно уверена, что не сможет жить спокойно, самоустранившись от этого дела, и не простит себе, если с пропавшей девочкой что-нибудь случится лишь потому, что она вовремя не взялась за расследование сама.

Так толком и не решив, как быть дальше, Терри наскоро набрала на компьютере короткое письмо начальнику отделения и дежурному по смене: «Полученная дополнительная информация позволяет сделать предположение, что данный случай серьезнее, чем обычный подростковый побег из дому. Для выяснения всех обстоятельств потребуется дополнительное расследование. Возможно, мы имеем дело с насильственным похищением. Я сообщу все детали, как только в моем распоряжении появятся достоверные данные. Все полученные документы и свидетельства будут предоставлены в ваше распоряжение».

Подписав письмо, она уже собралась было его отправить, но в последнюю секунду передумала и решила перечесть его еще раз. Ей вовсе не хотелось поднимать лишний шум и беспокоить начальство, по крайней мере в данный момент. Слишком мало у нее было доказательств, слишком много неподтвержденных догадок и предчувствий. Кроме того, она очень боялась утечки информации в местную прессу. Терри аж вздрогнула, представив себе, как по периметру стоянки у отделения полиции выстраиваются журналисты и телевизионные бригады с камерами, требующие интервью и новых подробностей о ходе расследования. Такая шумиха ни в коей мере не пошла бы на пользу делу, а, скорее наоборот, могла бы помешать полиции найти пропавшую девочку.

Если, конечно, предположить, что шанс найти Дженнифер живой еще есть.

Инспектор Коллинз вновь надолго задумалась. Она вспомнила все кампании по розыску пропавших детей, перебрала в уме все новые технологии и методы, применяющиеся в таких случаях: все эти фотографии с ориентировками на упаковках с молоком, интернет-сайты, телевизионные программы, посвященные пропавшим и похищенным детям, обращения к населению через прессу, — и в очередной раз была вынуждена признаться себе, что от привлечения общественности к поискам не было никакого толку. Ну, или почти никакого.

Терри глубоко вздохнула и произнесла про себя: «Обычно это оказывается бессмысленным, но иногда…» Усилием воли она заставила себя отвлечься от этих мыслей. Что толку размышлять об эффективности тех или иных мер, если она до сих пор не знает, с чем имеет дело: с банальным побегом или же с хорошо спланированным похищением.

Немного подумав, инспектор Коллинз удалила из письма фразу о возможном похищении.

Она прекрасно понимала, что для обоснования столь серьезного заявления у нее не хватает доказательств. Стоит ей только заикнуться о том, что Дженнифер, вполне вероятно, похищена, как начальник сразу же перебьет ее и спросит: «С чего вы это взяли? Какие у вас доказательства?»

В общем, нужно было еще поработать над теми крохами информации, которые оказались в ее распоряжении. Терри вновь села за компьютер. Ей предстояло проделать большую работу: сопоставить имеющиеся в ее распоряжении сведения с отчетами о ходе расследования других преступлений, с тем чтобы выявить возможные общие черты и закономерности. Нужно было получить досье на всех подозреваемых в склонности к сексуальному насилию, проживающих в приблизительно очерченном ею треугольнике, и хотя бы бегло ознакомиться со всеми материалами. Также Терри требовалась информация обо всех попытках неустановленных лиц совершить насильственные или иные действия сексуального характера в отношении несовершеннолетних подростков: не было ли среди этих сообщений ложных, не звонили ли обеспокоенные родители в полицию по поводу того, что в их квартале появился подозрительный незнакомец, поведение которого вызывает у них тревогу за безопасность детей, и прочее. Терри прекрасно отдавала себе отчет в том, что на нее вот-вот обрушится лавина информации, из которой придется выуживать то немногое, что так или иначе может иметь отношение к расследуемому делу. При этом анализ всей полученной информации должен быть проведен в самые сжатые сроки.

Инспектор Коллинз также понимала, что если Дженнифер действительно похищена, то шансы на ее спасение тают с каждой минутой. «Если, конечно, они вообще были, эти шансы, — подумала Терри и тут же ужаснулась этой мысли. — Вполне вероятно, что девочка была обречена с самого начала. Может быть, ее похитили, чтобы изнасиловать и убить. Так чаще всего и происходит: ребенок пропал, над ним надругались, а затем… Затем, спустя много времени, если повезет, полиции удается найти труп».

Терри постаралась отогнать от себя эти страшные мысли.

Вдруг она вспомнила, о чем рассказывал ей пожилой профессор: «Там, в фургоне, было два человека — мужчина и женщина».

Такой поворот дела и вовсе сбил инспектора Коллинз с толку. Какой смысл похищать ребенка вдвоем? Маньяки-насильники обычно действуют в одиночку. При этом они всячески скрывают свои склонности от окружающих, и порой делают это так успешно, что даже ближайшие родственники не догадываются об их чудовищных похождениях.

Терри не знала, что и думать. Может быть, в Восточной Европе или Латинской Америке и существует индустрия международной секс-торговли, основанной на похищении детей. Но о существовании такого «бизнеса» в Соединенных Штатах инспектору ничего не было известно, и, само собой разумеется, она прекрасно знала, что в их маленьком университетском городке о подобном не слыхивали.

В каком же направлении следует развивать поиски? На какой гипотезе сконцентрировать усилия?

Этого Терри Коллинз не знала.

Она еще раз прикинула, не могут ли ей чем-либо помочь Мэри Риггинс и Скотт Вест. По всему выходило, что толку от них будет мало: Скотт явно имеет склонность бессмысленно усложнять ситуацию и требовать немедленной реакции на любые свои домыслы и догадки, а Мэри бы попросту впала в истерику, если бы в ее присутствии кто-нибудь произнес слова «сексуальное насилие» или «маньяк».

Оставалась единственная возможность, единственный потенциальный союзник и помощник.

Терри никак не могла взять в толк, в чем именно состояла странность профессора Томаса. Но он определенно вел себя странно — в этом не было никаких сомнений. Пожилой ученый чем-то напоминал инспектору дрожащее пламя свечи. Она вспомнила, как он то возвращался к их разговору, то словно проваливался в какой-то другой, параллельно существующий мир. «Что-то с ним не то, — подумала Терри Коллинз, — как-то не так он себя ведет. Хотя вполне вероятно, что дело просто в старческой рассеянности и забывчивости и что все мы будем вести себя точно так же, если, конечно, доживем до его лет».

Инспектор Коллинз немало удивилась, поймав себя на столь сентиментальных рассуждениях. Впрочем, на данный момент преклонный возраст Адриана Томаса был единственным логическим объяснением странностей в его поведении.

Глава 16

«Какие же они страшные люди, — подумал он, — просто чудовища».

На самом деле слово «чудовище» казалось более чем мягкой характеристикой. Для того чтобы выразить отношение к их деяниям, в человеческом языке просто не было подходящих слов.

Адриан внимательно разглядывал фотографии Майры Хиндли и Иэна Брейди, напечатанные на обложке «Энциклопедии убийств» — книги, которую дал почитать Адриану Томасу его старый друг, профессор кафедры психологии девиантного поведения. Адриан был потрясен и подавлен прочитанным. В книге содержалось столько информации о совершенных убийствах и столько мелких подробностей, что читатель в какой-то момент переставал реагировать эмоционально на все эти ужасы. «Жертву зарубили топором. Предсмертные крики были записаны на магнитофон. Фотографии того, что они проделывали с ребенком, охарактеризованы экспертами как жесткая порнография с элементами садизма. Тело жертвы было брошено в неглубокую яму, вырытую на краю болота». Чтение журналистских репортажей и полицейских протоколов казалось чем-то сродни прогулке по полю боя: увидев первый труп, человек приходит в ужас и в то же время не может отвести глаз от страшной находки. Когда же счет мертвым телам переваливает за сотню, их зрелище перестает вызывать какие-либо эмоции.

Адриан пролистал книгу до закладки, отмечавшей раздел с описанием «Болотных убийц».

Как и подобает настоящему исследователю, профессор Томас полностью погрузился в изучение предмета. Долгий опыт работы научил его поглощать и перерабатывать огромные объемы информации в самые сжатые сроки. При этом он полагался не только на сугубо исследовательский опыт, но и на навыки, полученные за долгие годы работы со студентами: преподавателю часто приходится формулировать свои мысли таким образом, чтобы изложить самое важное, не утонув при этом в море информации, представляющей определенную ценность, но не важной для понимания сути проблемы. Адриан даже порадовался за себя: несмотря на прогрессирующую болезнь, выработанный им за долгие годы навык впитывать, структурировать и осмысливать информацию практически не пострадал в отличие от многих других форм высшей нервной деятельности.

За прошедшую бессонную ночь и бо́льшую часть утра Адриан сумел создать для себя более-менее упорядоченную картину той области психологических знаний, которая прежде была ему совершенно чужда: теперь он вполне ясно представлял себе основные черты, характерные для устойчивых преступных пар. «На что способна любовь? — спросил сам себя профессор Томас. — На чудо, на великие и прекрасные поступки или же — на самые страшные преступления?»

Наслаждаясь тем, как устойчиво и эффективно работает его мозг, поглощая и перерабатывая информацию, Адриан Томас прекрасно понимал, что далеко не во всех сферах его сознание функционирует столь же безупречно. Ему, например, очень не хотелось, чтобы кто-то вдруг застал его врасплох вопросом из серии «сколько будет шесть плюс девять?» или «какое сегодня число какого месяца?» и (о ужас!) даже «какого года?». Профессор Томас вовсе не был уверен в том, что сумел бы правильно ответить на любой из этих вопросов, даже если бы в тот момент к нему на помощь пришел кто-нибудь из людей, им когда-то любимых и ушедших в лучший мир. «Призраки, — подумал Адриан, — они, конечно, ребята полезные, но только до определенного предела». Более того, он и сам до сих пор не знал, насколько полезной и применимой в реальном мире может быть та информация, которой они с ним порой делились.

Вне всяких сомнений, профессор Томас прекрасно понимал, что содержание всех его галлюцинаций основывается на опыте прошлого, на его личных воспоминаниях о близких людях и на его подсознательном проецировании того, что Кассандра или Брайан когда-то говорили, на то, что они могли бы сказать, будь они сейчас живы. Он сознавал, что дорогие ему образы, которые порой казались такими реальными, на самом деле представляют собой плод сложнейших химических реакций, происходящих в его мозгу, в первую очередь в лобных долях, испытывающих постоянное воздействие болезни, перегруженных и конфликтующих друг с другом. И все же… эти образы были не только невероятно реалистичными, но и порой оказывались весьма полезными в той или иной житейской ситуации. Именно такая помощь Адриану сейчас была необходима.

Знакомый голос оторвал его от размышлений:

— Ну что? Что там в твоих книжках пишут?

Адриан обернулся и увидел стоявшую в дверях кабинета Кассандру. Она была бледной, усталой и — старой. В ее глазах стояла та самая безысходная печаль, которая была в них в последние дни перед аварией. Трагедия, случившаяся с их сыном, сломила ее навсегда. Стройная, сексуальная, соблазнительная Касси, какой Адриан знал ее с первых лет совместной жизни, исчезла навсегда. В последние месяцы она не только постарела, но и выглядела уставшей и тяжелобольной. Она, казалось, сама ждала и даже искала смерти. Увидев ее такой, Адриан встал было с кресла, чтобы подойти к ней, обнять и попытаться хоть как-то утешить. Впрочем, в ту же секунду он заставил себя вернуться на место, потому что не только понимал, что явившийся к нему призрак бесплотен, но и прекрасно помнил, что ни успокоить жену, ни хоть как-то подбодрить ее в те последние месяцы перед ее смертью ему не удавалось.

На глаза ему навернулись слезы, и, забыв, о чем она его спросила, он стал судорожно подыскивать слова, чтобы сказать покойной жене то, что должен был сказать тогда, раньше, но что так и осталось несказанным. Впрочем, вполне возможно, что Адриан говорил ей это уже сотни раз, но почему-то сказанные слова не сохранились в его собственной памяти и не проникли в душу Кассандры.

— Касси, прости меня, — медленно выговаривая каждое слово, произнес Адриан. — Пойми, ни ты, ни я — мы не смогли бы ничего сделать. Не смогли бы предотвратить то, что случилось. Он делал что хотел. Он поступил так, как считал нужным…

Взмахом руки Кассандра отвергла извинения мужа.

— Терпеть не могу все это, — с горечью в голосе сказала она. — Особенно пошлую ложь, будто «мы все равно ничего не смогли бы сделать». Каждый из нас всегда может что-то сказать, что-то сделать, а Томми… он всегда прислушивался к тому, что ты говоришь, всегда уважал твое мнение.

Адриан закрыл глаза. Он прекрасно понимал, что, если он их откроет, его взгляд непроизвольно устремится на дальний угол письменного стола — туда, где стояла фотография еще одного близкого ему и ушедшего из жизни человека: его сына Томми. Фотография была сделана в день вручения дипломов. В магистерской шапочке и мантии, он стоял, весело улыбаясь светящему с неба солнцу, на фоне увитой плющом университетской стены. Прекрасный снимок, аллегория надежд и грядущих успехов.

Сквозь пелену болезненных, режущих сердце воспоминаний до слуха донесся голос жены. Адриан заставил себя открыть глаза и посмотреть на нее. Кассандра говорила настойчиво и уверенно — как всегда, когда бывала убеждена в своей правоте. Противостоять этой уверенности у Адриана почти никогда не хватало ни сил, ни настойчивости. Он был готов смириться со своими поражениями, потому что признавал, что, помимо доступной им обоим логики и рассудительности, у Кассандры всегда был еще один козырь: творческая интуиция художника. Если человеку хватает духа и чутья, чтобы положить первый, безошибочно правильный мазок краски на белый холст (сам Адриан так и не решился даже подойти к мольберту), то у него, наверное, есть право на то, чтобы убежденно доказывать свою правоту.

— Я спрашиваю, что ты там вычитал в своих книгах и в Интернете? — требовательно обратилась к мужу Кассандра.

Адриан привычным движением поправил очки. Этот непроизвольный жест всегда означал, что профессор Томас готов действовать: докладывать, убеждать, спорить.

— Эта парочка негодяев убила в общей сложности пять человек. — Немного помолчав, он добавил: — По крайней мере, английской полиции удалось вменить им в вину пять убийств. Вполне вероятно, что жертв было больше. Некоторые историки-криминалисты настаивают на цифре восемь. В шестьдесят третьем и шестьдесят четвертом годах пресса писала, что с этим судебным процессом для человечества наступил «конец невинности». Господи, стольких людей убить без причины, просто для удовольствия…

— Людей, говоришь?

Адриан склонил голову и сказал:

— Да, ты права. Нужно быть точным. Не просто людей — детей. Жертвам этой парочки было от двенадцати до шестнадцати, может быть, до семнадцати лет.

— Дженнифер сейчас столько же.

— Да, но полагаю, это простое совпадение.

— Насколько я помню по твоим исследованиям и докладам, ты всегда, мягко говоря, недолюбливал совпадения и даже высказывался в том смысле, что вообще в них не веришь. Психологи, как я понимаю, вообще предпочитают давать толкование и объяснение любому набору случайных, не связанных между собой событий.

— Ну, последователи Фрейда, конечно…

— Адриан, ты прекрасно знаешь, о чем я говорю.

— Прости, Касси, это я пошутить хотел. Наверное, неудачно.

Он устало улыбнулся жене. Она по-прежнему стояла в дверном проеме, как делала часто при жизни. Она останавливалась в дверях кабинета, когда ей нужно было о чем-то спросить мужа, не отвлекая его от работы. Ей казалось, что если задать вопрос, не заходя в комнату, то сосредоточенным размышлениям Адриана будет нанесен меньший ущерб.

— Может, зайдешь все-таки? — спросил профессор Томас свою покойную жену и указал взглядом на второе кресло.

Кассандра покачала головой и сказала:

— Нет-нет, у меня дел полно.

Судя по всему, выглядел Адриан совсем измученным и растерянным, и, продолжая разговор, Касси обращалась к нему более мягко и не столь категорично, как раньше.

— Адри, ты ведь и сам все понимаешь, — с расстановкой произнесла она. — Времени остается совсем мало, я имею в виду — у вас обоих, и у тебя, и у Дженнифер.

— Согласен, — кивнув, согласился Адриан. — Думаешь, я не понимаю? Просто…

— Просто что?

— Нужно как-то преобразовать твое понимание в реальные действия. Вот эта парочка — «Болотные убийцы», Брейди и Хиндли, — они ведь прокололись, когда решили втянуть в свои чудовищные похождения кого-то третьего. Тот человек, которому они предложили поучаствовать в очередном «развлечении», сообщил в полицию. А до тех пор, пока они действовали только вдвоем, пока им хватало друг друга для получения своего извращенного удовольствия, они могли чувствовать себя в полной безопасности. Только желание произвести впечатление еще на кого-нибудь — на того, кто, при всех своих недостатках и криминальных наклонностях, оказался меньшим садистом, — в конце концов и подвело их.

Адриан на мгновение замолчал, но покойная супруга тотчас же поспешила ободрить его:

— Продолжай, продолжай…

Он вспомнил, что так всегда бывало в их отношениях: его размышления и теоретические выкладки требовали некоторого толчка со стороны жены, чтобы воплотиться в какой-то реальный поступок, в какое-то дело. Порой только с ее творческой помощью ему удавалось создать на основе лабораторных исследований методические разработки, инструкции и учебные пособия, вполне применимые на практике. Сердце Адриана преисполнилось нежности. «Как же мне повезло! — подумал он. — Я встретил и полюбил женщину, у которой был дар превращать все мои замыслы в реальные победы и достижения».

Словно подгоняемый этой волной эмоций, он, как это не раз бывало во время таких вот бесед в кабинете или в гостиной у камина, стал говорить все быстрее и все четче формулировать свои мысли:

— Психодинамика гетеросексуальных пар, склонных к насилию и убийству, — проблема малоизученная и с трудом поддающаяся анализу. Совершенно ясно, что сексуальный компонент их отношений играет огромное значение в их преступной деятельности. В то же время очевидно и другое: подобные связи держатся далеко не только на сексе и чувственности. На чем именно — лучше не спрашивай, я сам как раз пытаюсь понять это. Есть ощущение, что, помимо полового влечения, этих людей привязывает друг к другу и некое интеллектуальное взаимопонимание: они с удовольствием обсуждают свои похождения, планируют новые преступления, просчитывают все до мельчайших подробностей, поддерживая друг друга, корректируя принятые решения и указывая партнеру на допускаемые ошибки. Но самое страшное заключается в другом. Понимаешь, Касси, эти люди словно подпитывают друг друга. Каждый из них по отдельности не способен принести окружающим и десятой доли того зла, которое они творят вдвоем. Стоит мне об этом подумать, и эмоции буквально переполняют меня. Я теряю способность к логическому анализу.

Кассандра как-то криво и даже, как показалось Адриану, несколько презрительно усмехнулась и, махнув рукой в сторону стопки книг, лежащих на столе перед мужем, сказала:

— Хватит, не умничай.

Адриан Томас оказался не в силах сдержать улыбку. Этот голос, эта интонация — он узнал бы их среди миллионов и миллионов других. Прожитые совместно годы эхом отозвались в его сердце. Сама же Кассандра по-прежнему стояла в дверном проеме и продолжала гнуть свою линию:

— Пойми, это же не научная работа, не теоретические изыскания. Тебе не нужно сдавать статью в журнал, не нужно читать доклад или лекцию студентам. Речь идет о реальной, совершенно конкретной девочке-подростке, и от тебя зависит, останется она в живых или погибнет.

— Да, но нужно же разобраться…

— Конечно нужно. Но я думаю, ты разберешься гораздо лучше, если начнешь действовать, — твердо заявила Кассандра.

Профессор Томас кивнул и, вдруг перейдя на шепот, почти заискивая, обратился к покойной жене:

— Ты бы все-таки зашла… Побудь со мной еще немного. Понимаешь, все это… — он показал рукой на «Энциклопедию убийств», — все это пугает меня.

— Могу себе представить, — понимающе кивнула Касси, не переступая тем не менее порога кабинета.

— С другой стороны, — как мог, рассудительно и убедительно произнес Адриан Томас, — то, о чем здесь пишут, случилось давно, в шестидесятые годы…

— Ну и что? Ты думаешь, с тех пор что-то изменилось?

На этот вопрос Адриан не ответил. У него в голове промелькнуло: «Мы тогда, пожалуй, были более наивными».

Касси не то прочла его мысли, не то просто догадалась, о чем он думает, и буквально в следующую же секунду возразила:

— Нет, уверяю тебя. Люди не изменились. Изменились лишь средства, при помощи которых они добиваются своей цели.

Адриан почувствовал себя вконец разбитым и измотанным. Полсуток, проведенные за изучением психологии убийц и насильников, не прошли даром для его организма.

— Ну скажи ты мне, — взмолился он, — как все то, о чем я прочел в этих книгах, может на деле помочь мне разыскать и спасти Дженнифер?

Касси пристально посмотрела на него и улыбнулась. Улыбнулась уже не иронично, а по-доброму, нежно.

— Ты ведь сам знаешь, кого нужно об этом спросить, — сказала она.


Адриан еще немного посидел, покачиваясь взад-вперед и обдумывая последние слова жены. Скорее всего, решил он, Касси имела в виду Брайана. Остается только научиться вызывать привидения умерших родственников в тот момент, когда нужен дельный совет.

Адриан в очередной раз посмотрел на стопку книг, посвященных убийцам и педофилам, и решительно отодвинул ее от себя — недалеко, буквально на несколько дюймов, к краю стола. Он словно установил для себя карантинную зону, решив, что если не подпускать эти страшные книги слишком близко, то он не заразится чудовищными недугами, которые они в себе таят. Затем профессор повернулся к книжному стеллажу и, не глядя на бесконечные ряды научных трудов и учебников, протянул руку к одной из полок, специально выделенных под поэзию. В каждой из комнат его небольшого дома стояло как минимум по одному книжному шкафу или стеллажу, и в каждом из них с давних пор хотя бы одна полка предназначалась для поэтических сборников и собраний сочинений самых разных поэтов. Профессор Томас специально не держал всю поэзию, имевшуюся в домашней библиотеке, на одном стеллаже. Стихи были ему нужны всюду — во всех комнатах, где были хоть какие-то книги, потому что он никогда не знал, в какой именно момент ему вдруг потребуется срочная инъекция хотя бы нескольких поэтических строчек, нескольких образов, нескольких рифм, нескольких фраз, пронизанных единым ритмом.

Он провел указательным пальцем по корешкам книг — по правде говоря, и сам не зная, что именно ищет. Однако Адриан был твердо намерен найти самое правильное, самое нужное в этот момент стихотворение. «Должно же быть что-то, что полностью соответствовало бы моему настроению, что подходило бы к ситуации, в которой я оказался», — думал он.

Рука профессора остановилась на небольшом томике: это был сборник стихотворений поэтов — участников Первой мировой войны. Адриан раскрыл книгу наугад. Итак, Уилфред Оуэн, «Dulce et Decorum Est», отсылающее к фразе Горация («Отрадно и почетно умереть за отечество»). Адриан впился взглядом в первую строчку: «Мы шли, хромая, истекая кровью».

«Да, — подумал он, — это оно: то, что мне нужно, и тот, кто мне нужен».

Он трижды перечел короткое стихотворение, а затем закрыл глаза и сделал глубокий вдох.

Первыми на него обрушились не зрительные, не слуховые, не осязательные ощущения. Первое, что он почувствовал, был запах.

Пахло густым горячим маслом и раскаленным ржавым металлом. Вскоре к запаху добавился и привкус горячего железа на языке. Дым начал разъедать глаза, стало невыносимо жарко. Так, словно кто-то большой и сильный скомкал весь мир и швырнул его в раскаленную докрасна печь. Адриан Томас задыхался. Воздух был настолько густым и горячим, что с трудом проникал через гортань в легкие. Адриан перестал понимать, что с ним происходит. Он прекрасно знал, что не спит, и в то же время подсознательно требовал от себя проснуться. Неожиданно его швырнуло куда-то вперед, затем подбросило вверх и вновь впечатало в сиденье и спинку кресла, которое показалось почему-то очень жестким. Затем на него обрушился шум. Нет, не шум — страшный грохот и рев задыхающегося, терзаемого на предельно высоких оборотах мотора. Его продолжало швырять в разные стороны, словно по палубе катера, несущегося по штормовому, кипящему морю. Неожиданно, перебивая рев двигателя, до его слуха донесся голос, невероятно знакомый и такой родной:

— Отец! Ты, главное, держись, дальше будет хуже.

Ошарашенный, Адриан Томас открыл глаза.

Куда-то пропало его любимое кресло, исчезли стеллажи с книгами. Не было больше и самого кабинета.

Его швыряло от борта к борту в тесном кузове «хаммера», несущегося по пересеченной местности.

Послышался металлический лязг, переходящий почти в хруст, и мотор завыл свою оглушительную песню на еще более высоких оборотах. Адриан Томас повернулся к человеку, сидевшему рядом, и одними губами прошептал:

— Томми…

Судя по всему, вид у него при этом был достаточно жалкий и комичный. Сын профессора в это время держался одной рукой за поручень над головой, а другой прижимал к себе телекамеру. И смеялся — смеялся в полный голос. Кевларовая каска с надписью «Пресса» сползла ему на глаза. Темно-синюю куртку с такой же надписью Томми обмотал вокруг шеи, чтобы было удобнее держать камеру. «Какой же он молодой, — подумал Адриан, — какой молодой и какой красивый!»

— Отец, ты хотел поговорить? Говори. Давай обсудим то, что тебя волнует. Учти, времени у нас в обрез. Мы вот-вот подъедем к тому месту, где я погиб.

Услышав эти слова, сидевший за рулем молодой морской пехотинец в камуфляжной полевой форме, с лицом, замотанным какой-то черной тряпкой, из-под которой виднелись такие же темные, почти непрозрачные, солнечные очки, повернулся к ним и деловито пояснил:

— Гребаный фугас под песком. Хрен ты его увидишь из машины. С самого начала было понятно, что не хрен было сюда ехать. Отымеют нас здесь, ой как отымеют. Соберутся всей Фалуджей и отымеют, на хрен.

Эти слова были исполнены какого-то непонятного Адриану черного юмора. По крайней мере, выслушав водителя, все сидевшие в кузове морпехи засмеялись. Вот только получилось это у них как-то невесело.

Адриан огляделся. Рядом с ним в пассажирском отсеке сидели несколько бойцов с оружием на изготовку. Отсмеявшись, они в знак согласия с высказанной водителем мыслью покивали, а один еще и добавил: «Какого хрена мы сюда поперлись? Видели же, что лучше места для засады не придумаешь». В полумраке набитого людьми кузова лица этого человека было не разглядеть, но в его голосе Адриан услышал не только озлобленность, но и какую-то обреченность, готовность вновь пережить то, что должно было вот-вот случиться. Затем в разговор вступил пулеметчик, заглянувший внутрь кузова из люка в крыше, где он сидел, высунувшись по пояс. Парню было не больше двадцати-двадцати одного года. Его глаза закрывали большие мотоциклетные очки; остальная часть лица была покрыта толстым слоем пыли и грязи. Он разомкнул губы и, сверкнув зубами, прокричал, стараясь перекрыть рев двигателя: «Не нужно было сюда ехать. Вообще не нужно». Он явно обращался непосредственно к Адриану и старался избегать в присутствии пожилого человека крепких выражений. «И зачем нас погнали на это дурацкое задание? С первой мили все было понятно». В этот момент сидевший на переднем пассажирском сиденье чернокожий лейтенант, с суровым лицом и холодным взглядом профессионального военного, отложил микрофон рации и, обернувшись, посмотрел на своих подчиненных.

— А ну, прекратить нытье! — скомандовал он. — Обрадовались, понимаешь ли. Увидели нового человека — и давай вешать ему лапшу на уши. Не всех нас сегодня накрыло. Ты, Мастерс, и ты, Митчелл, — вы вообще везунчики. Выберетесь из этой передряги с парой царапин да с расквашенными носами. Ты, Симмс, считай, тебе тоже свезло: хреново, конечно, без ног остаться, но ты, по крайней мере, будешь жить. Тебя отправят в госпиталь, а потом… потом ты полетишь домой на большой железной птице. Ну а все остальные — мы дорого продадим свою жизнь. Я успею вызвать по рации огневую поддержку с воздуха, но еще до того, как этих уродов в тюрбанах накроет ракетами и бомбами, мы и сами их хренову тучу в капусту покрошим. Так что не хрен на судьбу жаловаться.

Неожиданно лицо лейтенанта смягчилось, на губах появилось что-то вроде улыбки, и, подмигнув одному из солдат, он, ткнув пальцем в Томми, сказал:

— А благодаря этому парню с телевидения ваши задницы, ребята, прославятся на весь мир. Верно я говорю, Томми?

Томми улыбнулся в ответ и сказал:

— Сделаем в лучшем виде, лейтенант. Картинка будет — закачаешься.

Один из морпехов наклонился к Томми, хлопнул его рукой по колену и прокричал:

— Давай, журналист, твою мать, не подведи! Сделай нас звездами Интернета!

Адриан повернулся чуть боком и попытался рассмотреть в узкое окно бойницы пейзаж, проносящийся за окном «хаммера». Вдоль дороги тянулись глинобитные дома, многие из которых были сожжены или разрушены огнем крупнокалиберного оружия. Поваленные пальмы лежали вдоль обочины. Проезжавшей бронетехникой в придорожную канаву были сброшены черные кузовы сгоревших дотла машин. В какой-то момент «хаммер» вильнул и объехал огромную груду развороченного взрывом и обгоревшего металла: прямое попадание ракеты, детонация боеприпасов и последующий пожар изменили силуэт танка практически до неузнаваемости. Из водительского люка свисало к земле обгоревшее тело механика, который так и не смог выбраться из огня. Кто-то из морпехов, сидевших рядом с Адрианом, процедил сквозь зубы: «С авиацией шутки плохи. Против самолетов на танке не попрешь».

«Хаммер» несся вперед по истерзанной взрывами дороге, а Томми, наклонившись к самому ветровому стеклу, продолжал снимать. Большую профессиональную камеру «Sony» он прижимал к плечу как свое единственное оружие. Что он видел в крохотном зрачке визира — оставалось только догадываться: мир вокруг был затянут пеленой пыли и дыма. У Адриана першило в горле, он закашлялся. Не отрываясь от камеры, Томми сказал:

— Да, отец, тут не курорт, особенно с непривычки. Ничего, скоро освоишься. И потом, это ведь просто пыль, остатки кордита из снарядов, ну, нефть где-то в скважинах горит… Это все ерунда. Вот когда наткнешься на пролежавшие пару дней под палящим солнцем трупы, вот тогда тебя и начинает по-настоящему наизнанку выворачивать.

Томми опустил камеру и, помолчав, вновь обратился к отцу:

— Я за этот репортаж кучу премий посмертно отхватил. Да ты, наверное, сам знаешь. Мне удалось заснять все, от начала до конца: от той самой секунды, когда машина подорвалась на фугасе и нас стали расстреливать из засады, до авианалета на позиции противника, когда наши прикрывали нас с воздуха. Даже когда меня убили, я не выпустил из рук камеру, и она продолжала снимать уже после моей смерти. Запись сначала выложили в Интернет. Ты, кстати, знаешь, что этот ролик был просмотрен и скачан больше трех миллионов раз? Ну а уже потом его показали по телевидению. Один из самых опытных и заслуженных ведущих собрал на показ множество журналистов и произнес перед собравшимися вступительную речь. Ты знаешь, мне она даже понравилась. Он говорил о военных журналистах. Начал с Фрэнка Капры и Эрни Пайла, потом перешел к тем ребятам, которые освещали войну во Вьетнаме. Я, кстати, думаю, что дядя Брайан наверняка встречался с некоторыми из них. Они ведь шли в бой рядом с солдатами, только со своими пленочными «Никонами» на шее да с блокнотами в руках. У них в те годы даже бронежилетов не было. Ведущий проникновенно и, пожалуй, даже искренне говорил о традициях, о верности профессии, без лишнего пафоса завернул что-то о профессиональном долге и даже о священном служении обществу. Но мы-то с тобой, отец, знаем, что я здесь оказался просто потому, что мне нравилось снимать. А в обычной жизни мне не хватало впечатлений. Экстрима хотелось. Сам понимаешь: где, как не здесь, можно получить все это с лихвой. Для журналиста-телевизионщика нет ничего лучше, чем нестись через пустыню с отделением отмороженных морских пехотинцев и снимать, снимать, снимать… Пусть даже в конечном итоге это и будет стоить тебе жизни.

— Это ты точно заметил, что мы отмороженные, — перекрывая завывания ветра в открытом люке, прокричал пулеметчик, — отмороженнее не придумаешь.

— Томми, я вот хотел… — преодолевая удушливый кашель, прохрипел Адриан.

— Нет, папа, послушай ты меня. У нас мало времени. Сейчас все так закрутится — не до разговоров будет. Я потом попытаюсь к тебе заглянуть, когда все немного успокоится, но сейчас нам нужно разобраться в главном…

— Томми, пожалуйста…

— Нет, отец, слушай…

Выбравшись на более-менее ровный участок дороги, «хаммер» стал набирать скорость. Морской пехотинец, который сидел за рулем, присвистнул и сказал:

— Ну что, ребята, скоро самая хрень и начнется. Что я могу вам сказать, мужики? Берегите яйца. Кое-кому из нас они, может быть, еще пригодятся.

Адриан никак не мог понять, как люди, которых, как он прекрасно знал, уже нет в живых, могут говорить о собственной смерти, причем, судя по всему, еще до того, как она наступила. Сам-то он прекрасно знал по сообщениям в прессе, чем все это кончилось тогда, уже шесть лет назад. Ему оставалось только крепче сжимать руками поручень над головой и слушать спокойный и уверенный голос сына.

— Вернись к тому, что ты уже знаешь. Ты ведь немало понял, читая эту «Энциклопедию убийств». Все, что тебе нужно, есть в этой книге. Попробуй представить себе то же самое, но учитывая, что прошло время и мир изменился. Вспомни про новые возможности, новые технологии…

— Но, Томми, как же я смогу… — попытался возразить Адриан, но сын резко обернулся к нему и, посмотрев прямо в глаза, сказал:

— Папа, подумай: почему я здесь оказался?

— Ты хотел снять документальный фильм. Ты мечтал об этом. Ты обошел множество кабинетов, прежде чем тебе дали разрешение не просто поснимать морских пехотинцев, а пожить среди них. Практически стать одним из них. Я прекрасно помню, как ты радовался, отправляясь в эту командировку…

— Ладно, отец, давай только без лишних эмоций. Наш разговор сейчас о другом.

— Если бы ты знал, Томми, как мне тебя не хватает! А мама… она ведь так и не оправилась после твоей гибели. Я никогда больше не видел ее такой, как прежде. Твоя смерть убила и ее.

— Я знаю, отец. Все знаю. Я прекрасно понимаю, что нет ничего страшнее для матери, чем потерять ребенка. Не важно, в какой ситуации, при каких обстоятельствах. Вот почему так важно разыскать эту пропавшую девчонку Дженнифер.

— Но, Томми, ты ведь прекрасно знаешь, что мне осталось недолго. Я, считай, уже умираю…

Один из морпехов, сидевший за пулеметом, выставленным в боковое окно «хаммера», обернулся к Адриану Томасу и сказал:

— Слушай, старикан, мы все умираем. И это дело начинается прямо со дня нашего рождения. Родился — и, считай, начал умирать. Так что лучше заткнись и послушай Томми. Это я тебе говорю. Сколько раз мы с ним спорили — и он всегда прав оказывался. Наш Томми знает, что говорит.

Остальные солдаты, не отрываясь от прицелов, покивали в знак согласия.

— Дженнифер! Отец, слышишь, что я говорю: Дженнифер. Ты пойми, меня уже нет, мамы нет, дяди Брайана нет. Умерли многие, многие люди, друзья, родственники, собаки, наконец. — Он засмеялся, хотя Адриан никак не мог взять в толк, что смешного было в этих словах. — Мы все уже умерли. Но Дженнифер — жива. Пока жива. И ты это прекрасно знаешь. А если не знаешь, то чувствуешь. Весь накопленный тобой опыт, твое образование, бесчисленное количество книг, которые ты прочел, — все это вселяет в тебя уверенность, что девчонка жива.

— Твою мать! Держись крепче! — донеслось вдруг с водительского сиденья, и машина, подпрыгнув на какой-то кочке, чуть не перевернулась.

Томми придержал отца за колено, чтобы тот не взлетел над сиденьем слишком высоко, а Адриан в свою очередь непроизвольно вскинул руки, чтобы обнять сына, защитить его, оградить от того, что вот-вот неминуемо должно было случиться. Он потянулся вперед, но его поднятые руки, не найдя опоры, вновь бессильно повисли в воздухе.

— Отец, ты пойми: главное — уметь видеть. Ты это умеешь. И не менее важно уметь объяснить и показать людям, что ты увидел. Ты же преподаватель, ты ведь этим всю жизнь занимался. Сложи эту мозаику, проанализируй всю имеющуюся информацию — и ты увидишь, как все встанет на свои места. Ты станешь мудрее, сильнее. Давай же, вперед! Вспомни, что ты чувствовал, когда читал про тех англичан, которые убивали детей пятьдесят лет назад. Вспомни все фотографии, вспомни записи допросов. А теперь скажи: зачем, зачем они это делали? Давай, отец, это же по твоей части. Ты в этом разбираешься, как никто другой.

— Но, Томми…

— Нет, отец. Времени нет на лишние разговоры. Сейчас начнется. Ты разве не помнишь, как я однажды сказал тебе, почему хочу снимать документальное кино? Да потому, что изображение — это истина, без всякой примеси. Когда я показываю то, что снял, никто не может упрекнуть меня во лжи. Так работаю не я один, мы все — журналисты, документалисты, операторы, — все хотим донести до людей правду. Камера — вот наше оружие. Она не даст нам соврать. Когда так живешь — понимаешь, что жизнь проходит не зря. Подумай об этом, отец. Ч-черт! Ну вот. Все, конец.

Адриан хотел было что-то сказать, но взрыв, раздавшийся под днищем машины, казалось, расколол мир на части. «Хаммер» взлетел в воздух так, словно на него перестал действовать закон всемирного тяготения. Пламя и дым, мгновенно заполнившие кузов машины, отбросили Адриана к заднему борту. На мгновение стало темно. Адриан Томас даже подумал, что теряет сознание. В то же время все запахи еще сильнее ударили ему в нос, все звуки стократно усилились. У старого профессора кружилась голова. Все его тело болело, словно впечатанное в стальной лист борта взрывной волной. Он попытался оглядеться и разыскать Томми, но ему сразу же бросились в глаза истерзанные, разодранные в клочья тела тех, кто еще недавно ехал с ним рядом в кузове ревущей машины. Живые люди в доли секунды превратились в мешанину из фрагментов человеческих тел.

Вдруг каким-то чудом — как будто кто-то невидимый мгновенно перемотал вперед пленку с этим кошмарным фильмом — Адриан Томас перенесся из исковерканных внутренностей «хаммера» туда, где после неожиданно прогремевшего взрыва завязался бой. Сначала он увидел над собой бледное голубое небо, затем ощутил невыносимую, безжалостную жару. То, что сначала он принял было за жужжание огромного роя каких-то насекомых, оказалось звуковым сопровождением перестрелки, которую вели десятки автоматов и пулеметов. Буквально рядом с собой Адриан увидел морпеха без ноги: молодой парень стонал и, изо всех сил хватаясь руками за землю, пытался отползти к невысокому, полуобвалившемуся глиняному забору, чтобы спрятаться там от свистевших повсюду пуль. Адриан обернулся, высматривая Томми, но первым ему на глаза попался тот самый лейтенант, который ехал на переднем сиденье их машины. Офицер что-то кричал, судя по всему отдавая какие-то распоряжения, но Адриан не мог разобрать ни единого слова из того, что тот говорил. Шум боя нарастал с каждой секундой: к тарахтению легкого стрелкового оружия прибавился грохот от крупнокалиберных пулеметов и гранатометов, которые открыли огонь с других «хаммеров», двигавшихся в той же колонне. Адриан непроизвольно закрыл уши руками и, продолжая озираться по сторонам, стал кричать во весь голос: «Томми! Томми!»

Наконец он заметил сына. У Томми из ушей ручьем лилась кровь, и даже со стороны было видно, что одна нога у него сломана. Преодолевая боль, Томми подтаскивал ее за собой, при этом продолжая снимать, ни на мгновение не выпуская из рук камеру. Он прижал ее к плечу и впился глазом в окошечко визира. Эта камера действительно стала его единственным и последним оружием, его победой должны были стать кадры, снятые в этом бою. Адриан понимал, что раскрывает рот, что из его легких через гортань выливается воздух, но при всем этом ни единого звука не слетало с его губ. Он не мог произнести ни слова — даже имени сына. Он видел, как Томми повернул камеру и нацелил объектив на лейтенанта, лежащего в луже крови, уже покрывшейся слоем пыли. Сквозь шумовую завесу стрельбы Адриан услышал нарастающий звук реактивных двигателей. Вскоре в небе показались две точки, которые быстро приближались, разрастаясь, и вскоре превратились в безошибочно узнаваемые силуэты штурмовиков А-10, прозванных за их странную, нетипичную для современных самолетов форму «бородавочниками». Чтобы получше разглядеть приближающиеся самолеты и понять, успеют ли летчики помочь морским пехотинцам, ведущим бой на земле, Адриан встал во весь рост. Он огляделся. Почему-то все вокруг вдруг стало происходить неспешно и плавно, как в замедленной съемке. Вновь обернувшись к Томми, Адриан попытался крикнуть сыну: «Берегись, спрячься куда-нибудь!» Даже если бы ему удалось произнести эти слова, Томми его все равно не услышал бы. Он лежал на открытом месте, продолжая снимать все, что происходит вокруг. Адриан попытался броситься к сыну, упасть на него, закрыть его своим телом, но не смог сделать ни шага.

— Томми, — еле слышно прохрипел он.

Адриан отчетливо видел, как к его сыну потянулась цепочка мгновенно распускавшихся над землей цветков из пыли и песка. Он понимал, что это пули, выпущенные очередью из пулемета, стоявшего в глинобитной хижине на расстоянии каких-то пятидесяти ярдов, прямо по курсу стремительно приближавшихся «бородавочников». «Ну почему, почему эти самолеты такие медленные, — с ужасом осознавая то, что сейчас должно произойти, думал Адриан. — Почему они не взлетели чуть раньше, почему пилоты не зашли на боевой разворот хотя бы на две, нет, даже на одну секунду раньше?! Если бы…»

А фонтанчики от пуль неумолимой чередой приближались к его сыну. Адриан увидел, как Томми в буквальном смысле слова снял свою смерть. Его убило за долю секунды до того, как в дом, превращенный в огневую точку, попала ракета, до того, как это ветхое строение взлетело на воздух в огненном шаре взрыва.

«Как же жестоко бывает время», — подумал Адриан Томас.

Он закрыл руками лицо, словно пытаясь защититься от того, что обрушилось на него за эти последние минуты. Он словно пытался спасти остатки своего разума, еще не тронутые болезнью. В объявшей его темноте звуки боя вдруг стихли, и, когда пожилой профессор убрал руки с лица и вновь открыл глаза, он оказался дома, в своем тихом кабинете и в полном одиночестве. Перед ним на столе лежали лишь книги, посвященные серийным убийцам.

У Адриана было такое ощущение, что какая-то часть его самого погибла там, в далекой стране, в том бою, где встретил свою смерть его сын.

Он хотел что-то сказать Томми, хотел поговорить с Касси, но никого из них не было рядом. В ушах у него по-прежнему звенело. Адриан решил, что этот странный звук — следствие его пребывания в самой гуще боя, среди взрывов и выстрелов. Оставалось лишь надеяться, что отголоски галлюцинации исчезнут сами собой. Но звук не становился тише, наоборот, он все сильнее вспарывал тишину, давно висевшую в практически пустом доме. Этот вроде бы мелодичный, но в то же время до ужаса неприятный звук терзал барабанные перепонки Адриана Томаса и становился почти невыносимым, и тут пожилой профессор с изумлением осознал, что это вовсе не галлюцинация: кто-то настойчиво трезвонил в звонок у входной двери его дома.

Глава 17

Она не знала, сколько времени проспала. Минуты? Часы? Дни? Разбудил ее плач ребенка.

Она не понимала, что следует делать. Плач был очень тихим, отдаленным, и она не сразу сообразила, что это такое. Сильнее прижав Мистера Бурую Шерстку к груди, она принялась поворачивать голову в разные стороны, пытаясь определить, откуда происходят эти заунывные звуки. Девушке казалось, что плач было слышно достаточно долго, хотя, может быть, на самом деле он затих всего через пару секунд. «Что бы это могло значить?» — подумала она с недоумением. Дженнифер никогда еще не приходилось сидеть с детьми. Она была единственным ребенком в семье, и поэтому все ее представления об уходе за младенцами сводились к набору элементарных инстинктов, присущих каждому человеку. Возьми дитя на руки. Покачай его. Покорми его. Улыбнись ему. Положи его обратно в кроватку, пусть спит.

Дженнифер осторожно повернулась, боясь своей возней заглушить еле слышные звуки. Плач, тревожный, призывный, вызвал у нее смешанные чувства. Он что-то означал, и девушка пыталась определить, что именно, заставляя себя быть рассудительной, мыслить четко, использовать всю свою проницательность.

Дженнифер преодолела в себе желание вновь уснуть.

На какой-то миг ей показалось, что плач почудился ей во сне. Ей потребовалось несколько секунд, чтобы окончательно определиться: «Нет. Это не сон. Звуки были на самом деле».

Но что-то еще было не так. Дженнифер потрясла головой: мрачное предчувствие росло, словно оживали ее недавние кошмары. «Что это? Что это?» Ей захотелось громко закричать.

Что-то изменилось.

Она это чувствовала. От охватившей ее паники Дженнифер начала задыхаться. Она судорожно хватала воздух ртом и вдруг, словно от удара током, закричала.

По помещению прокатилось эхо от ее голоса. Это привело девочку в еще больший ужас. Судороги пронизывали ее тело. Руки дрожали. Спина напряглась. Она кусала свои сухие, растрескавшиеся губы.

Мешка у нее на голове больше не было.

Но ее все равно со всех сторон окружала темнота.

В первый момент Дженнифер показалось, что она что-то видит, — она подумала, что различает в темной комнате какие-то предметы. Но вскоре ей стало ясно, что она ошиблась. Что-то продолжало закрывать ей глаза.

Дженнифер совсем растерялась. Она недоумевала, почему ей потребовалось так много времени, чтобы сообразить, что тряпку заменило что-то другое. Для такой перемены должна была быть какая-то причина, но какая именно? Девушка знала: причина эта должна быть важной. Но в чем она? Это ускользало от понимания пленницы.

Осторожно перевернувшись на спину, Дженнифер подняла руки к лицу. Ощупав пальцами щеки, она затем прикоснулась к глазам. Вместо прежнего покрывала теперь на лице девушки оказалась шелковая маска, закрепленная на затылке. Она нащупала узелок, в котором уже запутались ее волосы. Потом потрогала цепочку на шее: та осталась на месте. Дженнифер понимала, что сможет снять маску без больших усилий. Вероятно, это будет стоить ей пучка волос, который придется вырвать вместе с завязкой. Но зато она увидит место своего заточения. Она бережно положила Мистера Бурую Шерстку на кровать рядом с собой и начала работать пальцами над мягкой, податливой материей. Вскоре ей пришлось прерваться.

Откуда-то издалека вновь послышались крики младенца.

Во всем этом не было никакого смысла. Как мог здесь оказаться ребенок? Дженнифер попыталась привести свои мысли в порядок. Детский плач имел какое-то отношение к тому месту, в котором она находилась. Что это такое: квартира? Дом, плотно примыкающий к другому дому? Или у мужчины и женщины, похитивших ее, есть маленький ребенок? Ребенок — значит, материнство, ответственность, что-то нормальное, естественное. А в том, что случилось с ней, не могло быть ничего нормального. Вокруг ребенка выстраивается целый мир: мини-вэны, кроватки, коляски, прогулки в парке, — но все это, казалось, осталось в другой жизни. «Колпака на моей голове больше нет. Теперь — маска. И я могу ее снять. Может быть, они этого и хотят от меня. А может, и нет. Я не знаю. Я хочу делать так, как будет лучше для меня, но я не знаю, что в данном случае для меня лучше».

Вдруг Дженнифер стала задыхаться, как от удара в живот.

«Они были здесь. В этой комнате. Пока я спала. Они сняли колпак с моей головы и надели на меня маску, и я при этом даже не проснулась. О господи боже…»

Казалось, уже в сотый раз она не смогла сдержать слез. Удушье. Рыдания. Она чувствовала, как маска намокла от слез. Обняв Мистера Бурую Шерстку, Дженнифер принялась шептать ему: «Слава богу, хотя бы ты все еще со мной! Только благодаря тебе я не в полном одиночестве».

Будто в агонии, Дженнифер каталась по кровати. Наконец ей удалось взять себя в руки, ее дыхание стало выравниваться, она успокоилась, и судороги, бившие ее тело, утихли.

Но как только она перестала рыдать, ребенок издал протяжный душераздирающий вопль. Этот звук эхом прокатился по темному миру, в который была заключена Дженнифер. Далекий. Неуловимый.

Девушка снова наклонила голову, пытаясь сообразить, откуда шел звук. Она в очередной раз встретилась с чем-то недоступным ее пониманию. Словно на секунду-другую детские крики напомнили ей о том, что за черной пеленой, скрывающей ее глаза, существует целый мир. Затем звуки смолкли — так же внезапно, как проникли в ее сознание, — вновь оставив пленницу во тьме неизвестности.

Дженнифер опять принялась бороться с захватившими ее чувствами. «Так, больше никаких слез. Хватит плакать. Ты же не маленький ребенок».

Она не позволяла себе думать, что, вероятно, она все-таки еще ребенок.

На мгновение ее посетила ужасающая мысль, что это был ее собственный плач, ее всхлипывания и вопли, что она слышала саму себя, вернувшуюся в младенческое состояние.

Она сделала глубокий вздох. «Нет! — сказала она себе. — Это была не я. Я — здесь. А звуки — там. Будь бдительна!» — внушала она себе.

Дженнифер и раньше говорила себе это уже много раз, но ей до сих пор не было понятно, на что именно должна быть направлена ее бдительность.

Со свойственной ей проницательностью, девушка заметила одну закономерность: как только она пыталась обуздать свои чувства, происходило нечто, что сводило на нет все ее усилия; и тогда ей не оставалось ничего иного, кроме как вновь предаться безысходному отчаянию, столь же мрачному, как обступившая ее тьма.

«Именно это им от меня нужно», — подумала она.

Дженнифер вновь вся обратилась в слух. Она не понимала, как реагировать на звуки, производимые ребенком: поверить в надежду? наоборот, испугаться?

Было ясно, что они значат что-то важное, но Дженнифер не могла понять что. Сознание собственного бессилия опять довело ее почти до слез. Но мысль о том, что все рыдания до сих пор ничем не помогли ей, удержала Дженнифер от очередного приступа истерики.

Девушка вновь улеглась на кровати. Она испытывала жажду, голод, страх и боль. Впрочем, ей было бы трудно сказать, какая именно часть ее тела болела. Казалось, ее ранили в самое сердце. Но даже это чувство отходило на второй план по сравнению с ощущением сухости в горле. После той газировки у нее во рту не было больше ни капли — сколько времени прошло? год? — а ела она последний раз лишь в первой половине того дня, когда ушла из дому. Сколько часов или дней минуло с тех пор?

Дженнифер понимала, что находится в заключении. Но зачем, почему этот плен — выходило за пределы ее разумения. Она подумала о том, что даже хладнокровные убийцы, осужденные на пожизненный срок, знают, за что их посадили в тюрьму. Перед глазами у нее стоял образ из какого-то кинофильма — она не помнила ни названия его, ни актеров, ни сюжета, лишь только одну картинку: узник отмечал на стене своей камеры каждый прошедший день. Дженнифер не было позволено даже этого. Она теперь понимала, что для узника знание — это большая роскошь.

То же немногое, что было известно Дженнифер, приводило ее лишь в еще бо́льшую растерянность.

Женщина сказала, что она должна подчиняться.

Но до сих пор никто ни о чем ее не просил.

Чем больше Дженнифер размышляла обо всем этом, тем более нервными становились движения ее пальцев, перебиравших шерсть плюшевого медведя. Прикосновения к этой игрушке пробуждали в ней какие-то особые чувства. Мистер Бурая Шерстка был единственным, что связывало ее нынешнее положение с той жизнью, которую она вела до момента, когда неожиданно открылась дверь грузовика и ее ударил незнакомый мужчина. Теперь же, раздетая почти донага, она находилась в помещении, которого не могла видеть. Она знала, что в нем имеется дверь. Знала, что есть туалет. И где-то поблизости — какой-то ребенок. Об этом она тоже знала. Пол был бетонный. Кровать — скрипучая. Цепь, прикрепленная к надетому на нее ошейнику, позволяла сделать шесть шагов в ту или иную сторону. В комнате было жарко.

Она была жива, и с ней был ее любимый медведь.

Окруженная тьмой, Дженнифер сделала глубокий вздох. «Ладно, Мистер Бурая Шерстка, будем отталкиваться от того, что нам известно. Только ты и я. Как, собственно, оно и было после того, как отец умер и мы с мамой остались одни».

Она не имела представления о том, сколько времени ей еще отпущено жить.

Она не знала, что ждет ее впереди.

Она не знала, какую роль она должна играть в происходящем, но в существовании некой роли, задуманной для нее похитителями, сомнений быть не могло.

Тут Дженнифер впервые задумалась о том, ищет ли ее кто-нибудь.

В тот самый момент, когда эта мысль посетила ее, ребенок издал очередной крик. Пронзительный, отчаянный вопль. Затем, как и прежде, звук смолк, и она вдвоем с медвежонком вновь оказалась в полной тишине. И хотя Дженнифер до конца этого не сознавала, звук детского плача выручил ее, отогнав самую мрачную мысль: как вообще кто-то может узнать, где искать ее?


— Включи-ка еще раз, — сказал Майкл. Он возился с главной камерой, пытаясь наладить систему автоматического слежения. — Не хочу переусердствовать, просто еще слегка улучшить…

Линда нажала какое-то сочетание клавиш.

Ребенок закричал вновь.

— Ты уверен, что она его вообще слышит?

— На все сто. Посмотри, как она вертит башкой. Все она прекрасно слышит.

Линда наклонилась к монитору, чтобы посмотреть, что показывает основная камера.

— Ты прав, — согласилась она. — Думаешь, клиенты тоже слышат?

— Уверен. Но им придется напрячь свои мозги, чтобы понять, что происходит.

На физиономии Линды появилась кривая усмешка.

— Я смотрю, тебе нравится загадывать им загадки? Не даешь им расслабиться?

— Да, это не в моем стиле, — усмехнулся в ответ Майкл.

Заложив руки за голову и потянувшись, он затем принял расслабленную позу, словно служащий какой-нибудь крупной компании после долгих часов, проведенных у экрана компьютера.

— Полагаю, им понравятся эти пронзительные вопли Номера Четыре. Такая бурная реакция делает происходящее на экране более реальным.

Парадоксальным образом Майкл презирал тех, кто смотрел шоу «Что будет дальше?». И хотя он с удовольствием получал от этих людей деньги, предоставляя взамен то, что им было нужно, он считал, что их увлечение подобной забавой свидетельствует о слабости и зависимости. Майклу казалось, что развращенная фантазия его заказчиков куда более паталогична, чем их с Линдой бизнес-проект. Среди тысяч пользователей Интернета, плативших за возможность видеть то, что передавали установленные в подвале дома веб-камеры, подавляющее большинство, по мнению Майкла, были одинокими, несчастными людьми, без какой бы то ни было личной жизни. Вот почему им не оставалось ничего другого, кроме как с головой погрузиться в сюжет, разработанный влюбленной парочкой.

Линда, в свою очередь, вообще редко задумывалась о клиентах, а если это и случалось, то ее мысли не имели ничего общего с представлениями Майкла. Она не видела в них людей, которые, движимые своими темными страстями, попадали в порочную зависимость от их с Майклом сайта. Для нее они были лишь множеством пользовательских профилей, зарегистрированных по всему миру, множеством сочетаний из пятнадцати цифр, соответствующих номерам их кредитных карт. У Линды была черта, присущая истинной бизнес-леди, — способность быстро производить сложные математические расчеты, и поэтому все учетные записи зарегистрированных на сайте пользователей связывались в ее сознании с крупными денежными суммами, хранящимися на безымянных банковских счетах, специально созданных ею для проекта «Что будет дальше?». Она не думала о том, кто там, на другой стороне земного шара, следит за развитием сюжета; ее волновали лишь вопросы бухгалтерии и то, что делает Майкл, чтобы события «Части четвертой» обрели особый драматический накал и не повторяли бы предыдущих частей.

Итак, за развитие сюжета отвечал Майкл. Линда же должна была обеспечить спрос на интернет-услугу. От того и другого в равной мере зависел успех всего предприятия. Линда была уверена, что подобные отношения и есть настоящая любовь.

В свободное время и в промежутках между съемками серий Линда любила почитывать желтую прессу, раскрывающую тайны личной жизни поп-музыкантов и кинозвезд. Она еженедельно следила за тем, кто из них с кем начал встречаться и у кого произошел разрыв с прежним партнером. Она давала волю своему воображению, пытаясь представить, что Брэд, Анджелина, Джэн или Пэрис выкинут в ближайшее время и каким образом себя скомпрометируют. Интерес к звездным схождениям и размолвкам она считала своим величайшим недостатком, но готова была простить себе эту слабость.

В течение долгого времени Линда мечтала о том дне, когда проснется знаменитой. Она думала о том, что, если бы только у людей была возможность оценить успех проекта «Что будет дальше?», о них с Майклом уже давно бы писали в журналах «Us» и «People».

Линду раздражал тот факт, что преступный характер их деятельности мешает им обоим прославиться. Она считала, что плод их с Майклом творчества гораздо важнее, нежели объект этого творчества. Они продавали людям воображаемый мир. И это само по себе стоило дороже любых денег. Они с Майклом давно уже были звездами — Линда в этом нисколько не сомневалась. Просто никто об этом не знал.

Со своей стороны, Майкл понимал, что Линда жаждет признания. И хотя он стремился сделать все для того, чтобы доставить ей максимум удовольствия, он все же предпочитал держаться в тени.

— Пора дать ей что-нибудь поесть, — сказал Майкл.

— Ты сам это сделаешь? Или пойти мне? — спросила Линда.

Майкл залез в компьютер, затем порылся в куче листков, вырванных из записной книжки. На этих листках он фиксировал все изменения первоначального сценария. Майкл был из тех, кто предпочитает тщательную подготовку. Задолго до того, как они с Линдой начали снимать «Часть четвертую», он придумал и изложил на бумаге множество возможных сюжетных ходов. Он любил составлять разнообразные планы и перечни, делал пометки на специальных карточках, называвшихся «Зритель / Видеоряд № 4». Ему нравилось сознавать, что грядущие события скрупулезно продуманы, и при этом обладал живостью ума, свойственной творческим личностям. Во время учебы в университете он посещал семинар по теории кино и написал курсовую работу, в которой анализировал фрагмент из фильма «В порту», где Ева Мари Сейнт роняет свою белую перчатку и ее поднимает Марлон Брандо. Режиссер этой картины Элайа Казан, повинуясь творческой интуиции, сделал так, что камера зафиксировала момент, которого не было в сценарии, и в результате эпизод стал классическим. «Я бы тоже так мог», — думал Майкл. Он тоже не любил следовать за сценарием и не относил себя к числу тех режиссеров, которые только и ждут, чтобы прокричать: «Стоп! Снято!» Он был гибок, ему нравилось импровизировать. Когда Майкл видел перед собой на экране, как Номер Четыре, вся в слезах, судорожно стискивает в объятиях плюшевого медвежонка, он не сомневался, что все великие кинематографисты были ничто в сравнении с ним. Ведь он создавал нечто единственное в своем роде, нечто гораздо более жизненное, захватывающее и непредсказуемое, нежели все они когда-либо могли себе вообразить.

— Давай лучше ты, — решил Майкл после некоторых размышлений. — Кажется, она все еще не отошла от испуга. Мой выход на сцену мы отложим до того момента, когда надо будет устроить ей настоящую встряску.

— Как скажешь, босс, — ответила Линда.

— Какой я, на хрен, босс? — возразил, смеясь, Майкл.

Заставив себя оторваться от компьютеров, он подошел к столу, на котором было разложено оружие. Пошарив несколько секунд взглядом, он выбрал кольт под патрон «Магнум-357». Отдав пистолет Линде, он вновь вернулся к своим бесчисленным записям, энергично перетасовал их и наконец нашел нужный листок:

— На вот, прочти.

Линда пробежала глазами написанное.

— Чудненько, — сказала она с ухмылкой и взглянула на часы. Начало первого ночи.

— Думаю, самое время для завтрака.


Линда медленно отворила дверь и вошла в полуподвальное помещение. Как и в прошлый раз, на ней был мятый защитный костюм белого цвета и черная маска-колпак с прорезями для глаз. В руках она держала поднос, наподобие тех, что можно увидеть в кафе. На подносе стояла пластиковая бутылка с водой, с которой были сорваны этикетки, и миска овсяной каши моментального приготовления — американский продукт, продающийся во всем мире. Композицию дополнял апельсин. Столовых приборов на подносе не было.

Едва заслышав звук открывающейся двери, Номер Четыре всем телом подалась вперед.

Линда встала на один из крестов, которые Майкл начертил мелом на полу, и услышала тихое жужжание: Майкл включил систему электронного наведения камеры.

— Сиди. Не двигайся, — приказала Линда.

Затем она повторила приказ по-немецки, по-французски, по-русски и по-турецки. Линда плохо знала иностранные языки, помня лишь несколько общеупотребительных фраз и ругательств, которыми она по необходимости пользовалась время от времени. Она знала, что говорит с ужасным акцентом, что, впрочем, нисколько ее не беспокоило. Ну а в английской речи она часто заменяла американизмы их британскими эквивалентами, говоря, к примеру, слово «лифт» вместо «подъемник» или «колпак» вместо «капюшон». Она, правда, не верила в то, что столь незначительные искажения привычной для нее речи смогли бы запутать опытного следователя, особенно если бы он воспользовался современными средствами распознавания голоса. Но, как уверял ее Майкл, вероятность того, что в полиции найдется сотрудник, настолько дотошный, чтобы ломать себе голову, пытаясь их вычислить, практически сводилась к нулю. Майкл — вечный студент — тщательно изучил все сомнительные с юридической точки зрения моменты, связанные с их бизнесом, и пришел к выводу, что ни у одного сыскного агентства не хватит терпения, чтобы распутать этот клубок.

То, чем они занимались, было с правовой точки зрения слишком неоднозначно. Так думала Линда.

— Поверни голову, будто смотришь прямо перед собой. Руки по швам.

Линда вновь повторила приказ на нескольких языках, порой используя слова разных языков в одной фразе. Она знала, что делает ошибки, но кому какая разница?

— Я поставлю тебе на колени поднос. После того как я дам сигнал, можешь есть.

Линда увидела, что Номер Четыре кивнула.

Она подошла к кровати и опустила поднос Дженнифер на колени. Некоторое время Линда молча стояла рядом, наблюдая за девочкой. Она заметила, что все тело Номера Четыре начинает подрагивать от пронизывающих его мелких спазмов. «Она, должно быть, сильно мучится», — подумала женщина. Впрочем, за исключением этих непроизвольных подергиваний, Номер Четыре ничем не выдавала своего состояния, молча и послушно выполняя все требования похитительницы.

— Ладно. Теперь можешь есть, — разрешила Линда.

Она проверила, не закрывает ли собой какую-нибудь из камер. Линда знала, что клиенты будут поражены зрелищем этого элементарного процесса — кормления Номера Четыре. Именно благодаря подобным моментам их интернет-трансляции были столь привлекательны. Майкл и Линда превращали наиболее примитивные, повседневные действия человека в нечто особенное, исключительное. Когда любой прием пищи мог стать для Номера Четыре последним, эта простая обыденная процедура приобретала особенный смысл. Понимая это, зритель втягивался в происходящее, словно лично присутствуя в комнате. Полная неизвестность, окружавшая судьбу Номера Четыре, придавала самым банальным ее поступкам характер интриги.

Линда считала, что именно в этом состоит гениальность их с Майклом идеи.

Она наблюдала, как Номер Четыре поднесла руки к подносу, как нащупала миску, апельсин и бутылку с водой. Прежде всего девочка принялась за воду, с жадностью делая большие глотки из бутылки. «Как бы она от этого не заболела», — подумала Линда, но вслух ничего не сказала. Тут Номер Четыре внезапно прервалась, словно сообразив, что надо оставить немного воды, чтобы запить пищу. Оторвавшись от бутылки, девушка перешла к миске с овсянкой. Сначала она помедлила в нерешительности, затем пошарила руками по поверхности подноса в поисках ложки или вилки. Ничего не найдя, она сделала движение губами, словно собираясь задать вопрос, но сразу же осеклась.

«Схватывает на лету, — пронеслось в голове у Линды. — Молодец».

Номер Четыре поднесла миску ко рту и начала выковыривать из нее языком овсянку. Сперва она лишь осторожно коснулась еды, но, узнав знакомый вкус, стала с жадностью поглощать кашу, тщательно вылизав миску в конце.

«Как трогательно, — заметила про себя Линда. — Зрителям очень понравится».

Она все еще продолжала стоять рядом с кроватью. Но как только Номер Четыре начала счищать кожуру с апельсина, Линда медленно извлекла из кармана револьвер. Она старалась согласовать свои движения с действиями Номера Четыре, так чтобы пистолет появился на экране в тот самый момент, когда девочка вонзит зубы в мякоть апельсина.

Когда Номер Четыре поднесла апельсин ко рту, Линда подняла руку, в которой держала оружие. Она наблюдала, как сок начинает стекать у девочки по подбородку.

Затем Линда положила палец на курок и сняла пистолет с предохранителя.

Услышав металлический щелчок, девочка, собравшаяся было надкусить апельсин, замерла.

«Она не знает, отчего бывает такой звук, — подумала Линда, — но она должна понимать, что он несет в себе смертельную опасность».

Звук взводимого курка привел Номер Четыре в оцепенение. Апельсин застыл всего в нескольких дюймах от ее губ. Она дрожала всем телом.

Линда сделала шаг вперед и поднесла ствол пистолета к самому лицу девушки, чуть-чуть не касаясь черной маски, скрывавшей ее глаза. Помедлив несколько секунд, она с силой прижала ствол к переносице Номера Четыре.

«Запах оружейной смазки, давление тяжелого металлического ствола — эти ощущения подскажут ей, что это за предмет», — решила Линда.

Стоя рядом с девушкой, она слышала, как рыдания клокочут у жертвы в груди. Тело Номера Четыре, казалось, готово было взорваться от напряжения. Тем не менее бедняжка не двигалась и не издавала ни звука.

— Бах! — шепнула Линда тихо, но так, чтобы микрофон смог зафиксировать ее голос.

Неспешным движением руки она вновь поставила пистолет на предохранитель. Намеренно растягивая каждое действие, Линда отстранила оружие от лица девушки и убрала его обратно в карман.

— Завтрак окончен! — объявила она бодрым голосом.

Затем забрала несъеденный апельсин из рук девочки и подняла поднос у нее с колен. Линда увидела, что Номер Четыре вновь с головы до пят трясется в конвульсиях: хотелось бы, чтобы камеры запечатлели эти телодвижения. «На истерику у нас спрос хороший», — подумала Линда.

Идя по бетонному полу так, чтобы шаги ее производили как можно меньше шума, Линда вышла из помещения, оставив Номер Четыре одну на кровати.

Наверху, в аппаратной, Майкл надрывался от хохота. На экране светилась панель интерактивной системы ответа. «Масса отзывов, масса мнений». Майкл знал, что позже нужно будет подробно их все изучить. Особенно большое внимание он уделял просмотру чатов в разделе, специально созданном для обсуждения «Части четвертой».

Линда глубоко и с наслаждением вздохнула, сорвав с себя маску и прикрыв глаза. «Я настоящая актриса», — с уверенностью думала она.


Ни Линда, только что покинувшая подвальную комнату, ни Майкл, сидевший наверху в окружении мониторов, не обратили внимания на то, что произошло дальше. Это заметили лишь некоторые пользователи их сайта, намертво прилипшие к своим мониторам. Услышав стук закрывающейся двери и поняв, что она вновь одна в помещении, Номер Четыре рухнула на кровать. Она крепко обняла потертую плюшевую игрушку, прижав мордочку медвежонка к ямке между своими маленькими грудями, гладя его по голове, как ребенка, и что-то тихо ему нашептывая. Никто из зрителей не смог бы понять, что именно она говорила своему плюшевому другу, хотя некоторые были настолько прозорливы, что сообразили: девочка повторяет одну и ту же фразу. Но конечно, никому не приходило в голову, какую именно фразу она твердит, словно заклинание: «Меня зовут Дженнифер меня зовут Дженнифер меня зовут Дженнифер меня зовут Дженнифер».

Глава 18

Адриан Томас организовал для инспектора Коллинз что-то вроде следственного эксперимента: он даже перегнал машину на то самое место, где она была припаркована в вечер, когда пропала Дженнифер, и остался сидеть за рулем, чтобы показать, с какой именно точки все видел. Терри с некоторым сомнением наблюдала за пожилым профессором и прохаживалась взад-вперед по тротуару. Она даже позволяла себе иногда отвлечься на то, чтобы сбросить попадавшиеся под ногами камешки с пешеходной дорожки на газон. Увидев, что профессор Томас наконец перестал суетиться, она вежливо уточнила:

— Значит, именно здесь вы припарковались в тот вечер, когда все случилось?

Адриан молча кивнул. Он понимал, что отвлекать сейчас инспектора лишними разговорами не нужно: было видно, как Терри оценивает дистанции и освещенность места происшествия, мысленно перенося время действия на поздний, уже темный вечер.

— Не видит она, понимаешь? Не ви-дит, — заявил Адриану Брайан.

Брат профессора сидел рядом с ним в машине на переднем пассажирском сиденье. Он тоже внимательно смотрел на то место, где несколько дней назад резко затормозил белый фургон и откуда после короткой остановки он, с визгом шин, унесся прочь.

— Что ты имеешь в виду? — шепотом спросил Адриан.

— Что слышал, — буркнул Брайан, явно недовольный недогадливостью старшего брата. — Она словно не позволяет себе поверить в случившееся, не хочет нарисовать в своем воображении картину этого преступления. По крайней мере, пока не хочет. Она слушает тебя, смотрит на это место, но мысленно пытается убедить себя в том, что ничего не было. Так что теперь, братишка, твой выход. Давай, вперед! Убеди ее, заставь ее сделать следующий шаг. Нужно будет рассуждать логично, и ты это умеешь. Нужно быть убедительным — и на твоей стороне огромный опыт преподавания. Давай, Адри, приступай.

— Но ведь…

— Твоя задача сделать так, чтобы она увидела то, что ты видел в тот вечер. Реконструировать картину преступления. Именно с этого начинают работу все следователи. Правда, если прямо спросить их об этом, они ни за что не признаются: очень уж эти ребята боятся, что стороннему наблюдателю их методика покажется как минимум странной, а то и вовсе граничащей с безумием. Хотя фактически они просто пытаются представить себе все так, словно сами были на месте преступления в тот момент, когда оно происходило, и видели все в мельчайших деталях. Чем более полной и точной оказывается эта мысленно восстановленная картина, тем больше вероятность того, что следующий шаг в ходе расследования будет сделан в нужном направлении.

Брайан опять был одет в свою полевую форму. Он задрал ноги и положил грязные, изрядно потертые армейские ботинки на приборную панель автомобиля, так что ребристые подошвы оказались почти перед лицом Адриана. Сам же Брайан при этом откинулся на спинку сиденья и закурил. Молодой Брайан, Брайан в зрелом возрасте, мертвый Брайан… «Да, — подумал вдруг Адриан, — мой покойный брат не просто привидение, а какая-то галлюцинация-хамелеон». Призраку Брайана действительно были подвластны самые разные перевоплощения: казалось, он является то прямиком из Вьетнама, а то и с Уолл-стрит. Впрочем, точно так же могли себя вести и Касси, и Томми, и любой другой человек из прошлого, который надумал бы явиться к Адриану — в его недолгое, с каждым днем убывающее настоящее. Профессор сделал глубокий вдох, и ему в нос ударил обжигающе-горький табачный дым, смешанный с кисловатым душным запахом жарких, вечно влажных тропических джунглей. «И куда только подевалась свежесть ранней весны в Новой Англии?» — подумал Адриан и в следующую же секунду понял, что прохлада сменилась удушающей жарой лишь для него одного.

— Почему больше никто ничего не видел? — спросила Терри Коллинз.

Адриан не был уверен в том, что вопрос был обращен именно к нему и что инспектор ждет ответа от него лично: слишком уж с отсутствующим видом были произнесены эти слова, слишком тихо и слишком спокойно.

— Я, конечно, наверняка не знаю, — осторожно сказал Адриан, — но посудите сами: люди возвращаются домой с работы. Чего они хотят? Спокойно поужинать, пообщаться с родными. Они закрывают за собой входную дверь, оставляя за порогом прошедший день и все проблемы, касающиеся внешнего мира. Ну кто, спрашивается, смотрит в окно в это время? Кому придет в голову, что именно сейчас, прямо у них под окнами может произойти преступление? Уверяю вас, инспектор, таких людей наберется очень и очень немного. Люди склонны действовать по привычным схемам, им комфортнее там, где все знакомо, где ничто не выходит за рамки нормы — как они ее понимают. Именно к этим схемам и нормам люди стремятся, возвращаясь домой с работы. Вот почему никто не станет выглядывать в окно и уж тем более высматривать, не происходит ли на улице чего-то необычного. Уверяю вас, что, появись в окрестных кварталах единорог и проплутай он целый вечер по нашим улицам, он с огромной долей вероятности остался бы незамеченным. Если же кто-нибудь и увидел бы это сказочное чудо природы, то, скорее всего, не обратил бы на него внимания.

Договорив эти слова, Адриан на мгновение зажмурился. В этот момент ему очень не хотелось, чтобы воображение сыграло с ним очередную шутку, пустив легкой рысцой по улице белоснежного сказочного единорога, который — в полном соответствии с предсказаниями его лечащего врача — остался бы невидим для всех, кроме него самого.

— Должен же был кто-нибудь что-то заметить, — продолжала рассуждать Терри, словно не расслышав того, что сказал ей профессор Томас.

Это заставило Адриана насторожиться: вот еще не хватало! «Неужели я не могу контролировать себя настолько, что не знаю наверняка, произнес ли я что-то вслух или только подумал об этом».

— Так уж получилось, инспектор, — сказал он. — Никто ничего не видел, кроме меня.

Инспектор Коллинз обернулась в его сторону. «Отлично, — подумал профессор, — по крайней мере это она услышала».

— Ладно… И что же нам теперь делать? — спросила Терри.

Инспектор Коллинз прекрасно понимала, что отвечать на этот вопрос придется ей, а не пожилому профессору. При этом она внимательно наблюдала, как он повернул голову в сторону пассажирского сиденья и затем, как-то неловко поерзав на своем, стал выбираться из автомобиля, по-прежнему глядя не на собеседницу, а куда-то в сторону. Почему-то ей вспомнилось, как она беседовала с шизофреником в стадии обострения. Тот человек постоянно менял тему разговора, ему мерещились какие-то звуки, но терпение и такт, проявленные инспектором Коллинз, сделали свое дело: в конце концов она получила всю нужную информацию — пусть и не слишком связное, но достаточно полное описание недавнего ограбления, которое произошло у несчастного на глазах. Кроме того, ей не раз и не два приходилось беседовать со студентами, которые вроде бы оказались свидетелями чего-то «нехорошего», но не были уверены, что именно им довелось увидеть или услышать. Слишком много наркотиков. Слишком много выпивки. Ну и прочих факторов, снижающих способность замечать и анализировать происходящее. Терри прекрасно чувствовала, что профессор Томас ведет беседу иначе — не как шизофреник и не как пьяный студент. Тем не менее в поведении этих людей она чувствовала что-то общее, отчего ей становилось как-то не по себе. Она не могла не заметить, что профессор Томас не просто стар, но и, по всей видимости, тяжело болен. Ощущение было такое, словно он становится тоньше и легче, бледнее и словно прозрачнее с каждой секундой. Терри даже поймала себя на мысли, что нужно выяснить у старого профессора все известные ему подробности дела как можно скорее, пока он не исчез, не растаял, не превратился в зыбкую, бесформенную тень.

Чтобы вернуться обратно, в прохладный весенний день, Адриан сделал глубокий вдох, стараясь набрать в легкие не сигаретный дым и удушье джунглей, а свежий воздух, который по-прежнему заполнял все пространство вокруг автомобиля.

Брайан шепотом продолжал инструктировать старшего брата.

— Пойми, это самое важное. Слышишь, Адри: не упусти ее, не дай ей уйти, не дай усомниться в твоих словах. Без нее ты Дженнифер не найдешь. У тебя просто сил не хватит. Так что давай действуй! И постарайся не напугать ее своими странностями. Если она поймет, что у тебя проблемы с головой, — пиши пропало.

— Видите ли, инспектор, я так понимаю, что загадку нам подкинули не из легких. — Адриан произнес эти слова как мог спокойно и вместе с тем уверенно. — Если то, что я видел, действительно похищение, а я в этом практически уверен, то, как я понимаю, мы столкнулись с весьма редким в наших краях преступлением.

— Молодец, — прошептал Брайан из машины.

— Ну, допустим. — В голосе Терри по-прежнему было больше сомнения, чем доверия. — И что вы по этому поводу скажете?

— Такого рода происшествия случаются у нас настолько редко, что их можно назвать случайными. Я же, как и все профессиональные психологи, терпеть не могу слова «случайность». Обычно к этому термину прибегают в тех случаях, когда не могут найти здравого объяснения. Поймите, я всю жизнь — как ученый и как преподаватель — доказывал, что в человеческом поведении практически не бывает случайностей. Если постепенно, кирпичик за кирпичиком, разбирать стену непонимания, стоящую между вами и исследуемым поступком или явлением, то в конце концов вы доберетесь до истины, которая заключается в том, что любое событие предсказуемо, мотивировано и в какой-то мере неизбежно. Если попытаться сформулировать эту идею совсем коротко, можно выразить ее одной фразой: во всем, что происходит, есть какой-то смысл.

Давайте я приведу вам пример. Человек планирует некую поездку и покупает билет на самолет. По какому-то еще неведомому нам стечению обстоятельств именно этот самолет захватывают террористы и врезаются на нем в южную башню Всемирного торгового центра. Разумеется, мы вполне можем списать этот случай на элементарное невезение: ну какого, спрашивается, черта нужно было покупать билет именно на этот день и на этот рейс? Впрочем, тут наше исследование и закончится. Если же подойти к этой трагедии с другой стороны, то придется признать, что в любом совпадении, в любом ходе развития событий есть некий смысл. Если не вдаваться в подробности, то можно, по крайней мере, предположить, что кто-то обязательно должен быть где-то. Нашему воображаемому объекту исследования нужно было быть дома, или на работе, или в командировке, или, может быть, в дороге. При таком подходе его местонахождение в данный момент времени в самолете уже кажется не фантастически невероятным, а более чем допустимым. Шансы на то, что человек, стоявший в очереди на посадку прямо за ним, окажется террористом-смертником, несомненно, выражаются невероятно малыми, но вместе с тем вполне измеримыми величинами. Я настаиваю на том, что практически все, даже самые невероятные, совпадения можно как-то объяснить и, соответственно, предсказать дальнейший ход развития событий.

Терри в удивлении даже отступила на шаг назад, после чего произнесла нечто, отдаленно напоминающее комплимент:

— Профессор, вы говорите так, словно читаете доклад или лекцию.

— Отлично, — раздался за спиной у Адриана ободряющий шепот брата. — Давай хватай ее тепленькой.

— Ну что ж, в некотором роде это действительно можно считать лекцией. Я только хотел обратить ваше внимание на то, что, с моей точки зрения, единственная возможность найти Дженнифер живой заключается в том, чтобы начать расследование, исходя из моей территории, то есть применяя мои знания о человеческой психологии.

— Правильно, — продолжал комментировать Брайан. — Это предложение не может не заинтересовать ее.

Инспектор Коллинз замолчала и явно о чем-то задумалась. Судя по всему, она осмысливала то, что сказал пожилой профессор. В наступившей тишине голос Брайана зазвучал особенно громко и отчетливо. Адриан представил себе, что, должно быть, именно с такими интонациями брат отдавал приказы на войне или, словно клещами, вытягивал в суде информацию из свидетеля, не горевшего желанием сотрудничать ни со следствием, ни с присяжными.

— Давай, братишка, соображай, — торопил Брайан. — Вспомни, что тебе говорил Томми.

Адриан немного растерялся. Он чуть было не повернулся к Брайану и не спросил его вслух: «О чем ты? О том, что сказал Томми перед взрывом?» Впрочем, в ту же секунду он отчетливо вспомнил слова сына: «Отец, главное — уметь видеть, а ты это умеешь».

— Понимаете ли, инспектор, тут дело такое: если мы с вами признаемся себе в том, что Дженнифер, очень вероятно, стала случайной жертвой неизвестного садиста, и не предпримем решительных действий, то нам останется только спокойненько разойтись по домам и посидеть некоторое время сложа руки, дожидаясь, пока труп или, скорее, едва узнаваемые останки девочки не всплывут где-нибудь в реке или не обнаружатся на обочине дороги. Это может случиться через неделю, через месяц, на следующий год или вообще лет через десять. Перспектива вырисовывается безрадостная. Ведь совершенно очевидно, что Дженнифер похитили не ради выкупа: в противном случае преступники уже вышли бы на контакт с ее матерью. Не менее очевидно, что речь идет не о внутрисемейном похищении: во-первых, Дженнифер уже не бессловесное дитя и родственникам вряд ли удалось бы удержать ее взаперти против воли, а во-вторых, судя по всему, отношения ее матери с родственниками Дженнифер по линии отца не были настолько конфликтными. Еще одну возможную версию вы сами озвучили и сами же, кажется, для себя отмели. Я имею в виду похищение с целью доставить неприятности отчиму Дженнифер, Скотту Весту. Мне, по правде говоря, это и в голову не пришло, и я немало удивился высказанному вами предположению и порадовался вашей проницательности. По крайней мере, «прощупать» эту версию нужно было обязательно. Тем не менее мы оба прекрасно понимаем, что никто из потенциальных недоброжелателей Веста не стал бы похищать его падчерицу, не известив его об этом тем или иным способом. Итак, перебрав все очевидные версии, мы можем признаться себе в том, что остается единственный вариант: Дженнифер похитили ради чего-то иного. Надеяться мы можем лишь на то, что похититель не был банальным насильником, который, поиздевавшись над девочкой, убил ее и выбросил труп в каком-нибудь безлюдном месте. Возможно, преступники похитили Дженнифер с какой-то особой, не очевидной для нас целью. С какой именно — это мы с вами и должны попытаться выяснить, ибо только тогда у нас появится шанс найти ее. Я имею в виду — найти живой.

Адриан поймал себя на том, что говорит, с одной стороны, достаточно убедительно, а с другой — несколько сбивчиво.

— Понимаете, инспектор, эта девочка… она кому-то для чего-то очень нужна. Все остальные толкования случившегося будут для нас бесполезными, потому что в любом ином случае мы будем вынуждены сделать болезненный для нас, но неопровержимый вывод: Дженнифер уже мертва. Таким образом, рассматривать какую бы то ни было иную версию не имеет смысла. Это будет просто пустой тратой времени. Нужно понять, зачем этот человек или люди — возможно, их несколько — пошли на это преступление, что они задумали, зачем им понадобилась эта девочка, причем понадобилась именно живой, а не мертвой.

— Ну ты даешь, нельзя же так напрямик, — раздался прямо над ухом профессора недовольный голос брата.

От неожиданности Адриан Томас даже поморщился.

Терри казалось, что она сходит с ума вслед за своим собеседником. В том, что этот старикан слегка помешался или даже окончательно выжил из ума, у нее уже почти не оставалось сомнений. Слишком уж ярко горели у него глаза, слишком очевидно дрожали руки, так, словно через них пропускали электрический ток. В общем, не будучи медиком, инспектор Коллинз, конечно, не могла поставить ему точный диагноз, но болезненность его состояния была совершенно очевидна. Впрочем, сама Терри едва ли чувствовала себя лучше: сказывались и усталость, и отсутствие иных, сколько-нибудь убедительных объяснений исчезновения Дженнифер. Инспектор вдруг поймала себя на том, что втайне надеется: вот сейчас, в этот самый миг, из-за ближайшего угла с визгом шин вырулит белый фургон, из которого кто-то невидимый вытолкнет на тротуар пропавшую Дженнифер. Пусть в синяках и ссадинах, пусть даже пострадавшую от сексуального насилия — не важно. Главное, чтобы она оказалась жива. Ну а с последствиями физических издевательств и психологической травмы, как подсказывал опыт инспектора Коллинз, рано или поздно справляются совместными усилиями материнская любовь, помощь профессионального психолога и болеутоляющие и успокоительные лекарства. Главное — чтобы девочка была жива.

Терри даже не заметила, как стемнело. В свете уличного фонаря профессор Томас показался ей похожим на большую странную птицу, которая почему-то не летала в воздухе, а сидела на одном месте, оседлав, словно жердочку, свою тщательно продуманную версию.

«В конце концов, другого выбора у меня нет», — подумала Терри Коллинз и сказала:

— Ну хорошо. Я готова вас выслушать.

Несколько секунд оба молчали, затем Адриан кивнул и жестом пригласил инспектора зайти в дом. Он и сам с трудом верил в то, что произошло, — в то, что эта женщина действительно согласна выслушать его точку зрения. Кроме того, он немного растерялся, потому что на самом деле его так называемая лекция вовсе не была подготовлена должным образом: он и сам не знал, что именно собирается говорить.

— Чувствуешь, свежим ветерком потянуло? — не без удовольствия прошептал вслед брату Брайан. — По-моему, это хороший знак. Похоже, у Дженнифер появился шанс.


Адриан открыл дверь в дом и пропустил инспектора Коллинз вперед. Сам он немного замешкался на пороге, по-прежнему придерживая дверь, словно дожидаясь, пока за гостьей в дом зайдет и Брайан. К сожалению для профессора, покойный брат остался на ступеньках крыльца в паре шагов от двери. При этом Брайан сказал:

— Ты уж извини. Мне сейчас туда нельзя.

Эти слова он произнес таким тоном, словно озвучил какую-то очевидную, всем известную истину.

Адриан не смог скрыть своего удивления, и брат, заметив это, добавил:

— Адри, галлюцинации тоже живут по определенным правилам. Разумеется, иногда эти правила меняются под воздействием внешних обстоятельств — а для нас внешними являются как раз те изменения, которые, с твоей точки зрения, происходят внутри тебя. Но в общем и целом мы стараемся соблюдать установленные рамки.

Адриан кивнул. Такое объяснение его вполне устроило и, более того, показалось совершенно логичным. Почему — этого он и сам объяснить не смог бы.

— Дальше будешь действовать один, по крайней мере некоторое время. — Брайан по-военному четко отдавал последние распоряжения. — В человеческой психике и поведении ты разбираешься лучше, чем кто бы то ни было. Девиантное поведение и склонность к совершению преступлений — для тебя это не темный лес и не китайская грамота. Кроме того, твой приятель — я имею в виду того парня из университета, который снабдил тебя книгами о серийных убийцах и маньяках, — навел тебя на тот единственный след, который, несмотря на все трудности, может быть, и приведет нас к успеху. Следующий ход — твой. Ты должен приложить все усилия для того, чтобы убедить инспектора в обоснованности своих подозрений. Давай, братишка, вперед!

— Но я не знаю, получится ли у меня…

В это мгновение до его слуха донесся откуда-то из пустоты голос покойной жены: «У тебя все получится, дорогой, обязательно получится…» Голос Касси звучал настолько уверенно, что приободрился даже Брайан, похоже, услышавший эти слова. Провожая Адриана взглядом, он вскинул сжатую в кулак руку в ободряющем жесте.

— Сюда проходить? — спросила Терри Коллинз замешкавшегося в дверях Адриана.

Профессор Томас отвлекся от беседы с собственными галлюцинациями и сказал:

— Да-да, направо, пожалуйста. Проходите в гостиную. Хотите кофе? — Эти слова он произнес машинально, не задумываясь над их смыслом.

В следующую секунду он вдруг осознал, что кофе у него, скорее всего, нет, да и как его готовить, он толком не знает. Сбитый с толку, Адриан даже нерешительно потоптался несколько секунд в прихожей, словно забыв, где у него в доме кухня, а где гостиная. Наконец он взял себя в руки и напомнил себе, что прожил здесь много лет и что прекрасно осведомлен о планировке дома. Итак, кухня — за столовой, не доходя лестницы, под которой находится дверь в гостевой санузел. Лестница ведет на второй этаж — туда, где находятся спальня и кабинет. Все как обычно, все на своих местах — там, где и должно быть.

Терри Коллинз покачала головой и сказала:

— Нет, спасибо. Давайте лучше сразу к делу.

С этими словами инспектор вошла в гостиную. Книги были повсюду. Не только в шкафах и на стеллажах, но и на столе, на креслах и даже на полу. Разбавлено это «книжное царство» было чашками с недоеденными засохшими мюсли и свернувшимся молоком, а также грязными тарелками с остатками еды и валявшимися тут и там столовыми приборами. Многочисленные бумажки-самоклейки с разными напоминаниями «украшали» комнату, как разноцветные праздничные флажки — боевой корабль. В углу мерцал работающий телевизор: какой-то спортивный канал, звук выключен. Ко всему прочему в гостиной было довольно душно. «Полный беспорядок, — без особых эмоций отметила про себя Терри, но тотчас же поправилась: — Ну, или почти полный». Действительно, гостиная не была настолько запущена, чтобы ее нельзя было привести в порядок одной хорошей уборкой. Пара часов, может быть, полдня работы — и здесь воцарятся чистота и уют. С точки зрения матери двоих детей, это помещение (а судя по всему — и весь дом) находилось в том состоянии, в которое приводят любое жилище дети младшего школьного возраста, подростки и старики. Разница заключается только в том, при помощи каких именно предметов порядок в доме быстро сменяется на кавардак. В одном случае это, скорее, игрушки и не убранная в шкаф одежда, а в другом — книги и бумажки со всякого рода записками. «В общем, — подумала Терри, — что старый, что малый: ни детям, ни старикам не свойственно особо задумываться о поддержании порядка».

— Вы уж извините меня за беспорядок, — сказал Адриан, заходя в гостиную. — Я в последние годы один живу… как-то руки не доходят…

— Не волнуйтесь. У меня двое детей, — успокоила Терри, — так что беспорядком меня смутить трудно.

Инспектор решительно сдвинула с одного из кресел какие-то бумаги и села на освободившееся место. При этом она успела наметанным взглядом рассмотреть, что это за бумаги: поверх нескольких номеров «Бостон глоуб» примерно трехнедельной давности лежали какие-то справки, заключения и рецепты, явно полученные в медицинском учреждении. Некоторые из них были заполнены не до конца. Терри попыталась разглядеть, что именно там написано, но за секунды, имевшиеся в ее распоряжении, сделать это ей не удалось.

— Ну хорошо, — сказала она. — Расскажите, что, по вашему мнению, мы можем сделать.

Адриан, в свою очередь, также переложил пачку книг на пол и опустился в освободившееся кресло. Только что он чувствовал себя вполне уверенно, ободренный словами брата и жены, но теперь, оставшись один на один с инспектором, опять начал смущаться и сомневаться в убедительности своих доводов. Он и сам понимал, что его голос звучит очень робко и нерешительно.

— Видите ли, инспектор… Я бы очень хотел, чтобы она осталась жива. Я имею в виду Дженнифер… Понимаете, она… я бы хотел…

Терри энергично подняла в воздух руку и, поймав очередную паузу в словах собеседника, сказала:

— Хотеть — это одно дело, быть способным сделать что-то — другое. К сожалению, наши желания далеко не всегда совпадают с нашими возможностями.

Адриан кивнул в знак согласия и продолжил говорить:

— Просто для меня это очень важно. Я считаю себя обязанным найти ее. Вы поймите, я человек старый, мне жить осталось совсем недолго, а она… У нее вся жизнь впереди. Пусть она и настрадалась больше, чем нужно, пусть ей даже пришлось пережить что-то жуткое… Мы все равно не можем допустить, чтобы эта едва начавшаяся жизнь оборвалась так рано…

— Я вас прекрасно понимаю, — заметила Терри, — но все это общие слова и прописные истины. К работе инспектора полиции эти материи не имеют ни малейшего отношения.

Адриану было не по себе. Он вдруг понял, что никогда раньше ему не доводилось иметь дело с полицией. После самоубийства Брайана соответствующий отдел нью-йоркской полиции сработал быстро и профессионально. Никто не мучил родственников лишними расспросами, все должностные лица были предельно корректны и даже тактичны. Впрочем, в том случае требовалось лишь формальное расследование: все было очевидно. Когда Касси попала в аварию, с Адрианом связался прибывший на место патрульный полицейский, который тоже был не только профессионально вежлив, но и оказался человеком заботливым и способным сопереживать чужому горю. С Томми все получилось еще проще: неожиданно раздался звонок и представитель Управления по связям с общественностью Министерства обороны сообщил Адриану о том, что случилось с его сыном. Родственники были проинформированы в общих чертах о том, как погиб молодой журналист, а затем им сообщили о дате и времени прибытия специального авиарейса, который доставит на родину гроб с телом покойного. Адриан прикрыл глаза и в наступившей темноте услышал множество зазвучавших одновременно голосов. Ощущение было такое, словно несколько человек именно в эту секунду решили во что бы то ни стало докричаться до него, не задумываясь о том, что в этой какофонии он может расслышать лишь отдельные слова и обрывки фраз.

— Профессор, вам нехорошо?

Адриан Томас открыл глаза:

— Нет-нет, инспектор, прошу прощения…

— У меня возникло ощущение, что вы словно выпали из разговора. Вы как будто были мысленно где-то далеко. По правде говоря, я испугалась, что вы можете потерять сознание.

— Неужели я так выглядел?

— Да.

Адриан изучающе посмотрел на инспектора и осторожно задал очень болезненный для себя вопрос:

— Как долго это продолжалось?

— Я думаю, больше минуты. Может быть, две.

Это показалось Адриану невероятным. Он пребывал в полной уверенности, что прикрыл глаза на секунду-другую, не больше.

— И все-таки, профессор, вы действительно хорошо себя чувствуете? — вновь обратилась к нему Терри.

При этом она изо всех сил старалась сменить сухой профессиональный тон на более мягкий, свойственный скорее заботливой матери, склонившейся над кроватью заболевшего ребенка.

— Не волнуйтесь, все нормально.

— Если честно, то, глядя на вас, я бы так не сказала. Это, конечно, не мое дело, но…

— Просто мне недавно прописали новые лекарства и организм еще до конца не привык к ним.

В глубине души профессор Томас прекрасно понимал, что инспектор Коллинз вряд ли поверит этому на ходу придуманному объяснению.

— Может быть, вам следовало бы поговорить с врачом? Позвольте напомнить, что такие симптомы могут представлять опасность не только для вас, но и для окружающих. Вдруг нечто подобное случится с вами, когда вы будете сидеть за рулем? А если…

Адриан позволил себе перебить собеседницу:

— Извините, давайте вернемся к нашему разговору. Дайте мне собраться с мыслями… На чем я остановился?

— Мы говорили о Дженнифер… О Дженнифер и о том, почему…

— Ну да, конечно, о Дженнифер. Так вот, инспектор, я вам скажу начистоту: практически все версии, все сценарии этого исчезновения, которые только придут на ум вам или мне, можно представить в виде довольно сложных уравнений, которые при решении сводятся к простому и одинаковому во всех случаях ответу: икс равно смерть. Таким образом, с чисто научной точки зрения я не вижу особого смысла в том, чтобы пытаться распутать все эти версии или даже, не распыляя силы, ограничиться теми вариантами, которые обещают самый скорый формальный успех. Если добавить к этому еще и эмоциональную составляющую, то мне, по правде говоря, не хотелось бы искать решение задачи, самый страшный вариант ответа на которую известен заранее. Я предлагаю попробовать взглянуть на проблему с другой стороны. Давайте, исходя из заданных условий, попытаемся сформулировать уравнение, в котором искомая переменная икс равнялась бы слову «жизнь».

— В общем-то, этого я от вас и жду.

— Ну конечно. Итак, в этой задаче нам «дано»… То есть что нам известно.

Адриан вновь замолчал, пытаясь сформулировать в нескольких словах то немногое, что ему в самом деле известно. Он заметил, что Терри Коллинз в этот момент уже не смотрит по сторонам, а сидит, чуть подавшись вперед, и, похоже, не без интереса ждет, что он скажет. Он почувствовал, как что-то теплое прижалось к его боку и как ему на плечи легла приятная необременительная тяжесть. Он хотел было оглянуться, но сдержался: не надо лишний раз пугать инспектора своими странностями, а что это за тепло и тяжесть — он и так прекрасно знал. В следующую секунду у Адриана Томаса прямо над ухом раздался шепот покойной жены: «Объясни ей, что дело не в Дженнифер… Не в том, кто именно пропал, а в том — какой человек пропал. Какая она, эта девочка. Постарайся объяснить ей это».

Адриан, собравшись с мыслями, взялся за дело:

— Видите ли, инспектор, у меня сложилось впечатление, что в нашем случае речь идет о том типе преступлений, которые совершаются не в отношении того или иного конкретного человека, а в отношении определенного типа людей.

Терри машинально закрыла и отложила в сторону свой блокнот. От нее не ускользнули странные движения профессора, который как-то неловко поерзал в кресле, будто что-то невидимое не сильно, но вполне ощутимо надавило на него сбоку и сверху. Впрочем, сути дела это не меняло: в том, что говорил этот странный старик, явно был смысл.

— Итак, нам известно следующее: шестнадцатилетняя девочка бесследно исчезла, и у нас есть все основания предполагать, что ее похитили. Произошло это на соседнем перекрестке, буквально в двух шагах от ее дома. Далее: все, что нам известно о самой Дженнифер и ее семье, не имеет никакого отношения к делу. Если я не прав, поправьте меня. Следующее: что нам нужно выяснить? Я бы сформулировал это так: зачем она кому-то понадобилась? Или, еще точнее, — зачем кому-то понадобился человек именно этого типа? Неплохо было бы попытаться понять, почему эти люди приехали за своей жертвой именно сюда, в ближайшие к этому дому кварталы. Ну и последнее — мы должны понять, почему, увидев Дженнифер, они захотели похитить именно ее. Да, кстати, в раздел «дано» нужно внести еще одно уточняющее условие: мы исходим из того, что преступление было совершено парой — мужчиной и женщиной. Таким образом, задача не то чтобы упрощается, но, по крайней мере, сектор поисков резко сужается.

К сожалению, я вынужден сделать вывод, что мы, судя по всему, имеем дело с очень редким и специфическим типом преступлений, которые, повторюсь, к моему еще большему сожалению, чаще всего заканчиваются весьма неблагоприятно для жертвы. Говоря коротко и начистоту, в таких случаях похищенного человека обычно рано или поздно убивают.

Голос Адриана вновь звучал сильно и уверенно. Эту властную, чуть покровительственную манеру говорить он приобрел в результате бессчетного количества часов, проведенных за кафедрой. Подобные выступления перед студентами в учебных аудиториях или коллегами на конференциях были для профессора столь же привычным и любимым делом, как чтение столь горячо любимой поэзии — например, сонетов Шекспира или стихотворений Фроста. Адриан Томас почувствовал себя гораздо лучше: впервые за много дней он ощутил, как какая-то часть его личности, вроде бы безвозвратно утерянная, вновь возвращается к нему, пусть и на время.

— Но если в таких ситуациях жертву все равно убивают…

— Спешу внести одно уточнение: я хотел сказать, что жертву непременно убивают, но происходит это не сразу. Я не случайно сказал: рано или поздно.

— Но ведь…

— Мы просто должны помешать преступникам. Найти их раньше, чем они решат избавиться от уже ненужной им жертвы.

— Но как…

— А здесь, инспектор, у нас особого выбора нет. Шанс на успех существует только в том случае, если девочку похитили не для того, чтобы убить ее сразу же, поиздевавшись над ней день или два. Другими словами, я хочу сказать, что Дженнифер до сих пор жива только в том случае, если ее жизнь, сам факт ее существования имеет какую-то ценность для похитителей. Как только этот ресурс будет исчерпан — от нее избавятся. Ну а для нас с вами единственная надежда на успех заключается в том, чтобы каким-то образом просчитать логику похитителей и понять, зачем им могла понадобиться именно такая девочка, и уже затем попытаться восстановить ход событий… Ну а дальше — все по вашим правилам и инструкциям: вычислить, кто мог это сделать и где они держат заложницу. В общем, если мы с вами не справимся, то останется только смириться с тем, что случилось, и ждать, пока кто-нибудь где-нибудь не обнаружит труп. — Немного помолчав, Адриан Томас все же заставил себя произнести последнее, уточняющее замечание в своей лекции: — Не просто труп, инспектор, — труп Дженнифер.

— Ну хорошо, — сказала инспектор Коллинз, — давайте вместе подумаем. Я полагаю, что у вас уже есть какие-то соображения по поводу причин и мотивов случившегося.

Адриан почувствовал, как Кассандра ободряюще сжала ладонью его плечо и чуть сильнее надавила на него весом своего тела. Он непроизвольно повернулся, и ему на глаза попалась та самая «Энциклопедия убийств», которую дал ему почитать коллега по факультету. Книга словно повисла в воздухе. Какая-то невидимая рука открыла ее, и тяжелый том, словно под порывом ветра, стремительно зашелестел страницами.

«Макбет», — подумал профессор Томас. Точно: та самая сцена, в которой у леди Макбет начинаются галлюцинации и она видит оружие, которым было совершено убийство. «Что это, что я вижу? Неужели кинжал?» Разница заключалась лишь в том, что перед глазами пожилого профессора повис не стальной клинок, а страница из книги, посвященной описанию и классификации убийств, на первый взгляд неисчерпаемых в своем разнообразии.

— Есть у меня одна мысль, — задумчиво произнес Адриан. — Я, конечно, не уверен… но, с другой стороны, может быть, эта догадка и есть наш единственный ключ.

Глава 19

Когда в тот вечер Терри Коллинз наконец добралась домой, она была убеждена в том, что Адриан окончательно сошел с ума и что, вероятно, сумасшествие и есть то единственное состояние, в котором можно разрешить сложившуюся ситуацию.

Двое детей, оторвавшись от экрана телевизора, со всех ног бросились маме навстречу, лишь только заслышали звук открывающейся двери. На Терри тут же обрушился целый водопад требований, детских проблем и забот: малыши хотели, чтобы мама выслушала рассказы о том, как прошел школьный день и что случилось на уроках физкультуры и чтения. Она словно опоздала к началу фильма и, не желая в этом признаться, пыталась теперь из различных отзывов и обсуждений извлечь упущенные моменты сюжета. Лори, подруга Терри и по совместительству нянька ее детей, была занята на кухне: хлопотала над раковиной, полной посуды. Она прокричала оттуда приветственные слова и одновременно поинтересовалась, не голодна ли Терри, на что получила отрицательный ответ. Старший ребенок — мальчик восьми лет, неугомонный, как малое дитя, — встретил мать вопросом:

— Ты сегодня много плохих дядей арестовала?

Девочка, двумя годами младше своего брата и спокойная настолько, насколько он был шумным, буквально вцепилась в ногу матери одной рукой, держа в другой руке какой-то цветной рисунок, которым она размахивала.

— Сегодня ни одного, — ответила Терри. — Но, думаю, завтра или послезавтра обязательно арестую.

— Настоящих преступников?

— Ну конечно. Я всегда арестовываю только настоящих преступников.

— Ну и правильно, — подытожил восьмилетний мальчуган, стремглав бросившись назад к телевизору.

Терри посмотрела сыну вслед. В каждом его движении, в звучании любого слова, в выражении лица — во всем она пыталась найти приметы схожести его с отцом. Терри чувствовала, будто в ее доме находился неразорвавшийся снаряд. Она не знала, в какой мере сын унаследовал черты характера ее бывшего мужа, и боялась увидеть какие-то новые тревожные приметы. Она понимала, насколько опасна наследственность, и уже замечала, что у мальчика такая же беззаботная улыбка и обаятельная манера общения, как у его отца. Малыш пользовался всеобщей любовью и в школе, и среди соседских ребят. Терри опасалась, не окажется ли это обаяние обманчивым, а сам мальчик, подобно отцу, милым и злым одновременно. Бывший муж Терри всегда улыбался окружающим, отпускал остроты и говорил комплименты. Так было до тех пор, пока они с Терри не оставались одни, и тогда он становился мрачным, скрытным и принимался безжалостно избивать ее. Об этих сокрытых от мира чертах его личности знала только жена. Посторонние и вообразить не смогли бы таких превращений. Поэтому, когда Терри сбежала из дому, она не сомневалась, что многие родственники, коллеги и друзья станут удивленно восклицать: «Как она могла? Это просто уму непостижимо!»

Но проблема действительно существовала. Просто никто о ней не догадывался.

Мальчику быстро наскучил телевизор, и он плюхнулся в кресло, взяв с полки книжку с картинками. «Успела ли я уйти от него вовремя?» — подумала Терри. Она просыпалась посреди ночи, разбуженная ужасной мыслью о том, что бывшему мужу каким-то образом удалось заразить ребенка некой страшной болезнью вроде чумы и эта зараза теперь дожидается своего времени, чтобы в один прекрасный день проявиться в полную силу. Каждый день мать ждала, что ей позвонят из школы и в трубке раздастся голос директора: «У нас большие неприятности с вашим сыном». Когда же наступал вечер и становилось ясно, что сегодня никто уже не позвонит и Терри вновь получила отсрочку, ее накрывало новой волной страха: она начинала бояться, что страшное превращение непременно произойдет завтра.

Терри готовилась к побегу незаметно, занимаясь сборами лишь тогда, когда знала наверняка, что муж будет отсутствовать в течение нескольких часов. Она была очень осторожна, не давая ни единого повода для подозрений и занимаясь теми же повседневными делами, что и обычно. Терри сделала так, что ее исчезновение стало для всех полной неожиданностью. Она не взяла с собой практически ничего, кроме небольшой суммы денег и, конечно, детей. Все свои вещи она оставила мужу. Ей было все равно.

Мысленно она все время твердила себе, как заклинание: «Начать все с нуля. Начать все с нуля».

Впоследствии Терри удалось добиться развода, по условиям которого право бывшего мужа видеться с детьми было сильно ограниченно; решением суда ему также запрещалось приближаться к самой Терри. Официальные бумаги, где сообщалось об этом, она отправила в Северную Каролину, на базу дислокации Первой военно-десантной дивизии, командиру той части, где он служил.

Ей пришлось пережить не одну встречу с военными адвокатами, которые — порой осторожно, а порой и настойчиво — пытались убедить ее вернуться к мужу. Она отвечала решительным отказом, сколько бы ей ни твердили, что отец ее детей — Герой Америки.

«У нас слишком много героев», — думала Терри.

Но побег не принес ей ощущения полной безопасности. Она была вынуждена скрываться, пользоваться подставными именами, переезжать с места на место и сохранять анонимность — что очень непросто в сегодняшнем мире, в котором все, что только может быть известно о человеке, делается достоянием публики. Терри чувствовала, что в какой-то мере муж продолжает постоянно присутствовать в ее жизни. Отчасти поэтому она вновь решила пойти учиться и приложила огромные усилия для того, чтобы стать полицейским. Она надеялась, что полуавтоматический пистолет в кобуре и полицейский жетон станут своего рода оберегом, способным отразить любую порчу, которую этот человек может навести на свою бывшую семью.

Обнимая детей, Терри мысленно произнесла короткую молитву: «Слава Богу за еще один спокойный день». Ей хотелось поставить свечку в церкви и попросить, чтобы ее бывший муж стал алкоголиком, наркоманом или чтобы его направили в Ирак или Афганистан — словом, куда-нибудь, где свистят пули, взрываются бомбы, где смерть поджидает на каждом шагу.

Она понимала, что желать этого ближнему — жестоко и бессердечно и о таких вещах нельзя просить в церкви. Но ей было все равно.

Придумав детям занятия — почитать, порисовать, посмотреть мультики, Терри пошла на кухню, где Лори раскладывала еду по тарелкам.

— Мне кажется, ты немного слукавила, сказав, что не голодна, — заметила Лори.

Терри взглянула на горячий мясной рулет и холодный салат. Она взяла тарелку, достала вилку с ножом и, по-прежнему стоя, стала есть, опершись о кухонный шкаф.

— Ты могла бы стать сыщиком, — промямлила Терри с набитым ртом.

Лори кивнула. Для человека, который провел многие часы над книгами Рэймонда Чандлера, сэра Артура Конан Дойля и Джеймса Эллроя, это был лучший комплимент.

В соседней комнате дети тихо занимались своими делами. Для Терри это была маленькая победа. Она начала наливать себе молоко, но, подумав, вспомнила, что у нее оставалось полбутылки белого вина. Она извлекла из шкафа два бокала.

— Побудешь еще немного? — спросила она у Лори.

Лори снова кивнула:

— С удовольствием. Выпить белого вина, уложить детей в постель… Для меня это лучший способ провести вечер. По крайней мере, пока я не вернусь обратно к телику, чтобы посмотреть очередную серию «Места преступления».

— Но ты ведь знаешь: все, что показывают в этих сериалах, не имеет никакого отношения к реальности.

— Знаю, конечно. Но они похожи на моралите. В Средние века крестьяне собирались на площади перед какой-нибудь церковью и смотрели, как актеры разыгрывают сцены из Библии, чтобы преподать зрителям урок христианской морали, проиллюстрировать какую-нибудь заповедь. Например, не убий. Ну а в наши дни мы включаем телевизор и смотрим «Горацио в Майами» или «Гас в Лас-Вегасе». Ведь там речь, в общем-то, о том же самом, только те же идеи подаются в современной форме.

Подруги рассмеялись.

— Десятиминутная готовность! — прокричала Терри в направлении комнаты, где находились дети.

В ответ, как обычно, послышались стоны.

Терри знала, что Лори очень хочется спросить о том деле, ради которого ее соседку вытащили из дому на ночь глядя, но, с присущей ей тактичностью, она не решалась первой коснуться этой темы.

Терри отрезала себе кусок мясного рулета.

— Побег из дому, — сказала она, отвечая на молчаливый вопрос Лори. — Но с точностью сказать нельзя. Может быть, похищение. А быть может, кто-то помог ребенку сбежать. Пока неясно.

— Ну а ты что думаешь? — спросила Лори.

— В большинстве случаев, когда похищают детей, это делается с какой-то конкретной целью. И как правило, рано или поздно пропавшие дают о себе знать. По крайней мере, об этом говорит статистика.

— Но…

Терри заглянула в соседнюю комнату, чтобы убедиться, что дети не подслушивают.

— Я настроена не слишком оптимистично, — тихо сказала она и подцепила вилкой немного салата, а затем сделала большой глоток вина. — Я реалист. Надейся на лучшее, ожидай худшего.

Лори кивнула.

— Хеппи-энды… — начала она.

— Тот, кому нужны хеппи-энды, пусть смотрит телевизор, — выпалила Терри. Вопреки желанию, в ее голосе прозвучала твердая уверенность в печальном исходе. После разговора с профессором ей верилось только в худшее. — Там они встречаются гораздо чаще.

* * *

«Обычно преступления расследуются с другим настроем», — подумала Терри.

Подруги засиделись допоздна, и, уходя, Лори, как обычно, предложила звонить в любое время дня и ночи… Дети спали. Терри, обложившись книгами и журналами, сидела за ноутбуком, допивая третий бокал вина. Она пребывала в странном состоянии: нервное истощение граничило с приятным возбуждением.

«Понимаете, инспектор, преступление, которое было совершено прямо на моих глазах, — это только начало. Действие первое. Явление первое. Выход отрицательных персонажей. И тот минимум информации, который имеется в нашем распоряжении, вероятно, никуда нас не приведет. Особенно если мы имеем дело с опытными преступниками».

Она слышала, как голос старого профессора эхом раздавался в стенах ее маленького, аккуратного, наполненного игрушками дома.

«Опытными…» Терри не рассказала ему об украденном фургоне и о пожаре, наверняка уничтожившем все улики, которые преступники могли случайно оставить. Да, люди, знающие, как делаются подобные дела, должны были позаботиться о том, чтобы замести следы.

«И сейчас, когда мы с вами разговариваем, это преступление продолжает совершаться».

Идеи профессора были совершенно безумными, а его предположения — невероятными. Но в них было что-то, что не давало Терри покоя, некий скрытый смысл. Прислушиваясь к его словам, инспектор пыталась найти путь к решению двух загадок. Первая, разгадка которой была где-то на поверхности, состояла в том, что с ним не так? Вторая была на порядок сложнее: как найти Дженнифер, бесследно исчезнувшую из этого мира? Терри подумала, что на некоторые странности профессора стоит просто закрыть глаза. Его рассеянность, периодическое витание в облаках и то, что он отвечал на вопросы, которые никто не задавал, — все эти слабости не особенно мешали делу. И где-то среди его беспорядочных мыслей мог обнаружиться путь к истине.

На ноутбуке Терри была открыта «Энциклопедия убийств». Инспектор дважды прочла статью «Болотные убийцы», а затем поискала в Интернете, что еще известно об этом преступлении. Она никогда не переставала удивляться тому, что скрывалось в отдаленных уголках виртуального мира. Ей встретились фотографии вскрытых трупов, планы мест преступлений, сканированные копии полицейских отчетов — все это можно было найти на сайтах, посвященных серийным убийствам и сексуальным извращениям. Терри поборола в себе искушение заказать одну из многочисленных книг, посвященных Майре Хиндли и Иэну Брейди: ей не хотелось, чтобы сочинения подобного рода стояли на полке рядом с «Котом в сапогах», «Ветром в ивах» и «Винни-Пухом».

Терри позаботилась о том, чтобы удалить из списка недавних просмотров ссылки на все сайты об убийствах, на которых она побывала. Она боялась, что старший ребенок уже знает, куда нужно кликнуть, чтобы открыть не предназначенные для его глаз интернет-страницы. «Все дети — вуайеристы, — подумала она, — но у любопытства должны быть пределы». Полагая так, Терри не сомневалась, что поступает в высшей степени правильно, как и положено настоящей матери. Но, даже тщательно поработав мышкой и отправив всю запретную информацию в «чистилище» своего компьютера, Терри чувствовала, что все еще находится под воздействием прочитанного и увиденного. По мысли профессора, прославленную парочку убийц подвело желание рассказать миру о своих подвигах.

«Это ключевой момент, — говорил Адриан. — Им хотелось, чтобы кто-то еще, помимо них двоих, проявил интерес к этим увлечениям. Если бы они могли реализовывать свою страсть к насилию только лишь в обществе друг друга — никто не знает, как долго бы это еще продолжалось».

Слушая импровизированную лекцию профессора, Терри делала для себя краткие заметки.

«Всегда имея очень четкий план, избегая встреч со случайными свидетелями, они могли бы заниматься этим еще многие годы».

Несмотря на то что в академии Терри потратила много времени на изучение серийных убийств и громких преступлений, у нее не было достаточного опыта для расследования подобного дела. Несколько лет в должности инспектора полиции маленького университетского городка, где набор возможных криминальных ситуаций был весьма ограничен, стерли из ее памяти многое.

«Если я возьму двух совершенно идентичных белых крыс и помещу их в одну и ту же психологическую ситуацию, вполне вероятно, что, реагируя на один и тот же раздражитель, они будут вести себя немного по-разному. Но при этом все равно в поведении обеих будет заметна некая общая, основная тенденция».

Старик говорил энергично, убежденно. Терри подумала, что, произнося все эти тирады, профессор мысленно представлял себе, как в полутемной лаборатории, окруженный студентами, он наблюдает за поведением животных, тщательно регистрируя их реакции.

«Но если в однотипной ситуации крысы демонстрируют отклонения от известной нормы, вот тогда дело начинает принимать интересный оборот».

Одна беда: исчезновение Дженнифер — не лабораторный эксперимент.

«По крайней мере, — размышляла Терри, откинувшись на спинку кресла, — я думаю, что это не эксперимент».

Она сделала глубокий вздох и задумалась о том, может ли она ошибаться.

Ситуация, в которой оказалась инспектор, была непростой. Ей приходилось напоминать себе, что надо быть бдительной. Терри любила свою работу, при этом понимая, что каждое очередное расследование может оказаться определяющим для ее карьеры. Провали она дело об изнасиловании в университетском общежитии, и ей придется вновь патрулировать городские улицы. Не найди наркоторговца или не раскрой квартирную кражу, и запись об этом в личном деле станет для нее позорным клеймом. Вместо того чтобы потрясать своим инспекторским значком в виде золотого щита перед мелкими воришками и студентами, допившимися до уголовщины, она будет вынуждена отвечать на телефонные звонки.

В какой-то момент Терри даже рассердилась на Дженнифер: «Твою мать! Почему бы тебе просто не курить траву и не шляться допоздна, как делают нормальные трудные подростки? Ведь ты могла бы пить и заниматься незащищенным, пусть даже слишком ранним для твоего возраста сексом и таким образом пережить переходный возраст! Какого хрена тебе надо было убегать из дому?»

Силы оставляли Терри. В полусне ей мерещились образы двух мертвых убийц, потрясших мир полвека назад, на фоне которых маячило видение Дженнифер. Терри хотелось пообещать девочке: «Я обязательно тебя найду!» — но она понимала, что вероятность этого на самом деле очень мала.


Шеф департамента полиции, в котором служила Терри, сидел за своим столом. Сзади на стене красовалась фотография — он же, шеф, в бейсбольной форме, в окружении детей. Соревнования на звание чемпиона Малой лиги. Неподалеку — маленький, незамысловатый, но сияющий на солнце кубок и в рамочке грамота с надписью: «Лучшему тренеру всех времен и народов», со множеством едва различимых подписей под ней. Остаток стены занимали дипломы многочисленных курсов повышения квалификации: программа профессионального развития ФБР, курсы Государственного университета в Фитчбурге, аспирантура колледжа Джона Джея в Нью-Йорке. Терри знала, что последний диплом — особенно престижный.

Шеф любил ходить на работу в форме, однако сегодня ее заменил простой костюм, явно узковатый для его обширного живота и мускулистых, как у штангиста, рук. Терри показалось, что еще секунда, и шеф лопнет, как тот мультяшный персонаж, которого наполнили газом для воздушных шаров. Начальник медленно потягивал кофе и барабанил карандашом по бумагам — скупому отчету, который представила Терри.

— Послушайте, Терри, — медленно начал он, — это какой-то странный отчет. В нем больше вопросов, чем ответов.

— Так точно, сэр.

— Как думаете, стоит ли нам обратиться за помощью к ребятам из управления штата или к федералам?

Терри ждала этого вопроса:

— Я думаю, что нам стоит доложить о ситуации, как мы ее понимаем, и тем и другим. Но без конкретных улик они не продвинутся дальше, чем я.

Шеф носил очки, и у него была привычка постоянно теребить их в руках: разговаривая с кем-нибудь, он обязательно их снимал, читая — надевал другие. Из-за этого руки его пребывали в непрерывном движении.

— Итак, если я правильно понял ваши объяснения…

— Девочка-подросток, уже дважды пытавшаяся сбежать из дому, предприняла третью попытку. Свидетель, в достоверности показаний которого я не уверена, утверждает, что видел, как ее схватили на улице и увезли в неизвестном направлении. Проверка этой информации показала, что угнанная машина, похожая на ту, что видел свидетель, возможно, была сожжена несколькими часами позже.

— Так. И?..

— И на этом все. Никто не просит выкуп. Ни от пропавшей девочки, ни от кого-либо еще не поступало никаких сообщений. Иными словами, если речь идет о похищении, то причины его неясны…

— Боже мой! И что вы думаете?

— Я думаю… — Терри замялась. У нее был заранее заготовлен ответ, но она внезапно поняла, что он небезопасен для ее репутации. Инспектору не нужны были неприятности. — Я думаю, что нам следует действовать с осторожностью.

— Это как же?

— Наш единственный свидетель — Адриан Томас, почетный профессор университета, пенсионер. Я приложила к отчету его характеристику. Так вот, он полагает, что мы имеем дело с похищением с целью сексуального насилия. И не просто насилия, а с элементами извращения. Предлагаю изучить все имеющиеся у нас досье по преступникам с сексуальными отклонениями. Может быть, там мы встретим какой-нибудь намек на то, где стоит искать. И одновременно нам следует разослать как можно больше сообщений об исчезновении девочки. Может быть, есть смысл сообщить в офис ФБР в Спрингфилде, — возможно, они подключились бы к расследованию…

— Очень в этом сомневаюсь, — перебил шеф. — По крайней мере, не ранее, чем у нас появится что-то конкретное.

Терри не пыталась ответить: она знала, что теперь будет говорить он.

— Ладно, продолжайте заниматься этим делом, пусть оно будет у вас на первом месте по важности. Все эти сбежавшие из дому рано или поздно дают о себе знать. Будем надеяться, что люди, которых случайно заметил профессор, были знакомыми девочки, о которых ее мать просто не знала. И пока мы ждем, что девчонка позвонит и скажет: «У меня кончились деньги, я хочу домой», продолжим собирать информацию.

Терри кивнула. Она видела, что шеф боится того же, что и она сама. Он хотел бы, чтобы ему никогда не пришлось, в окружении репортеров, перед множеством камер произнести: «У нас была возможность предотвратить это, но мы ею не воспользовались». Терри не раз приходилось видеть, как коллеги из других ведомств, оказавшись в подобной ситуации, были вынуждены признать свои поражения и распрощаться с карьерой. И она сомневалась, что шеф, несмотря на поддержку со стороны мэра и симпатию, которой он пользовался в городском совете, хотел бы предстать перед суровым судом общественного мнения.

Несложно было догадаться, что также ему не хотелось бы, выступая перед городским советом, пусть даже на закрытом заседании, делать, к примеру, такое заявление: «Возможно, в нашем маленьком, тихом, уютном университетском городке появился серийный насильник и убийца». Эта весть тоже произвела бы эффект разорвавшейся бомбы.

Прекрасно все понимая, Терри читала в словах начальника скрытый смысл, который сводился к следующему: «Сделай все, что в твоих силах. Используй все доступные средства. Но позаботься о том, чтобы у нас был защищен тыл. Не иди напролом. Будь последовательна. На тебя вся надежда… И имей в виду: если что-то пойдет не так, виноватой окажешься ты».

Терри кивком головы дала шефу понять, что сделает все возможное.

— Я сообщу вам, если появится что-то новое, — сказала она.

— Выполняйте, — ответил начальник и потуже затянул галстук на шее.

«Выступление с речью, — догадалась инспектор. — Наверное, в масонском обществе или в местном отделении „Лайонз-клуба“». Именно в таких местах любят слушать о том, как снижается статистика совершаемых преступлений и с каким профессионализмом наш департамент раскрывает каждое из них. В том, чтобы создать у публики подобное впечатление, шеф был большой специалист.

Терри решила, что прежде всего она сделает две вещи. Во-первых, поднимет старые дела. Может быть, окажется, что ее предшественники уже встречались с подобными случаями. Во-вторых, изучит досье на всех лиц с сексуальными отклонениями, зарегистрированных в округе. «Придется здорово помотаться по городу, — подумала инспектор. — Но ничего не поделаешь».

Она поднялась со стула и вышла из кабинета начальника. И ни словом не обмолвилась о теориях профессора Томаса. Большинство преступлений можно подвести под определенную модель, под статистику, вогнать в известные рамки — все это изучается в университете и потом успешно применяется в реальной жизни. Но на сей раз, по мнению профессора, от известных моделей придется уйти.

Терри понимала, что в этом вроде бы нет никакого смысла. Впрочем, не было смысла и в том, чтобы следовать этим моделям.

Глава 20

Майкл был доволен.

Почтовый ящик для входящих сообщений по теме «Части четвертой» просто ломился от предложений, настойчивых просьб и требований. Здесь было все: от робкого «я хочу увидеть ее глаза…» до куда как более предсказуемого «трахни ее, трахни ее, трахни ее». Встречались и сторонники радикального комплексного подхода, заключавшегося в жестком требовании: «Убейте ее, убейте немедленно!»

Майкл прекрасно понимал, какое значение для всех этих людей имеют его ответы, и формулировал каждый свой комментарий, каждое индивидуальное сообщение, тщательно подбирая слова. Особенно заботливо он подходил к ответам на письма тех зрителей, которые впервые обращались к авторам проекта. Он прекрасно понимал, что постоянные зрители и так уже никуда не денутся и что гораздо важнее не спугнуть неофитов, заинтриговать их еще сильнее.

Эту часть работы Майкл выполнял, пожалуй, с каким-то особым удовольствием. Он чувствовал, что обязан подходить с душой ко всем тайным страстям и потребностям любителей шоу «Что будет дальше?». Работая над перепиской, он воображал себя настоящим писателем, подлинным творцом новой эпохи, может быть, даже — поэтом будущего. Традиционных писателей, тратящих месяцы, а порой и годы на придумывание сюжета и на изложение его на бумаге или же в недрах компьютера, он считал своего рода динозаврами, обреченными на вымирание. От этих людей его отличало слишком многое. Например, он создавал свое гениальное творение на универсальном языке, не нуждавшемся в переводе ни на английский, ни на русский, ни на японский. Он был не обычным художником, чей творческий порыв ограничен пространством холста и набором красок, — нет, он мог моделировать и конструировать сами кисти и мазки таким образом, что каждая следующая линия и цветовое пятно оказывались совершенно непредсказуемыми. В отличие от кинорежиссера, он не был ограничен бюджетом и мог творить все новые образы по своему усмотрению, не обращая внимания на требования предварительно написанного сценария и на согласование с реквизиторами и организаторами натурных и павильонных съемок. Он не был привязан ни к языку, ни к средствам выражения. Он чувствовал себя пионером нового искусства, в котором смешивались воедино кино, телевидение, Интернет, литература и театр. И именно он сейчас стоял у истоков этого нового искусства, именно он формировал его будущий язык. Он был режиссером, оператором, продюсером нового жанра и ощущал себя частью будущего. Искусство должно быть спонтанным — под этим лозунгом Майкл и собирался творить свои шедевры.

Тот факт, что его творчество замешано на преступлении, нисколько не смущал Майкла. Создатели всех подлинно новаторских произведений мирового искусства так или иначе выходили за принятые в обществе рамки, нарушали законы и правила, искренне считал он.

Майкл отвлекся от компьютерного монитора и посмотрел на Линду, спавшую на кровати буквально на расстоянии вытянутой руки от него. Она лишь слегка прикрылась мятой простыней, которая не столько прятала от взгляда Майкла ее соблазнительные формы, сколько, наоборот, подчеркивала их. На лице Линды застыло безмятежное выражение, и Майкл искренне порадовался за подругу: судя по всему, ее сны были спокойны и приятны.

Майклу нравилось смотреть на спящую Линду. Впрочем, иногда его посещала странная мысль: он пытался представить себе любимую женщину постаревшей — с дряхлой морщинистой кожей, с обвисшей, потерявшей упругость грудью, с животом, изрезанным глубокими складками. Его воображение отказывалось выстроить такую кошмарную картину. Теоретически он, конечно, понимал, что когда-нибудь они с Линдой состарятся, но пока что его разум не желал воспринимать такую перспективу. «Нет, — в очередной раз с негодованием отмел он от себя эту мысль, — мы не постареем, мы всегда будем молодыми».

Отвечая на письма, размышляя о будущем и своей роли творца нового искусства, Майкл тем не менее не забывал поглядывать на мониторы, на которые выводилось изображение того, что происходит с Номером Четыре. Похоже, в эти минуты девушка тоже спала, — по крайней мере, на протяжении последнего часа она практически не шевелилась. Майкл прекрасно понимал, что вряд ли ее сны столь же безмятежны и приятны, как у Линды. Он помнил, как Номер Один и Номер Два то кричали, то стонали во сне. Номер Три порой начинала рычать, чего-то требовать и при этом пыталась сорвать с себя ограничивавшие ее свободу цепи и веревки. Впрочем, еще более активно она предавалась этому занятию в часы бодрствования. С нею вообще было достаточно скучно, вспомнил Майкл, она только и делала, что пыталась сорвать оковы. Они с Линдой даже были вынуждены прервать трансляцию «Части третьей» раньше, чем им того хотелось бы: слишком уж тяжело было управляться с Номером Три и слишком однообразными получались сюжеты. Впрочем, именно у Номера Три Майкл многому научился и теперь собирался использовать весь полученный опыт в работе с Номером Четыре.

Несколько нажатий на клавиши, движение джойстиком — и одна из камер вывела на экран монитора крупный план пленницы. Ее губы были полуоткрыты, а челюсти тем временем, казалось, свело судорогой. «Неплохо, — подумал Майкл, — скоро она начнет стонать».

Бывает, человек стонет и кричит от того, что видит во сне. Бывает и так, что стон из груди вырывается от того, что видишь вокруг себя, когда просыпаешься. Что может быть страшнее: кошмарный сон или чудовищное пробуждение, — Майкл не знал. «Ничего, — мысленно усмехнулся он, — зато Номеру Четыре это отлично известно».

Он вздохнул, провел руками по длинным волосам и поправил очки. «Не сходить ли в душ, — подумал он, — все равно пока ничего не происходит». Вдруг Номер Четыре изогнулась всем телом и непроизвольно потянулась рукой к ошейнику на своем горле. «Интересно, что именно ей снится? — мелькнуло в голове у Майкла. — Может быть, она тонет во сне или ее кто-то душит? А может, ей кажется, что ее завалило землей и она вот-вот задохнется?»

Он решил не отходить от мониторов, потому что ему показалось, что девушка может с минуты на минуту проснуться. По опыту наблюдения за предыдущими пленницами он уже знал: мрачные кошмары порой настолько пугают людей, что те просыпаются от пережитого ужаса. Именно этого он и ждал сейчас от Номера Четыре, именно на это и рассчитывал.

Одной из его режиссерских задач было обеспечение своего рода «временно́го карантина» для узницы. Нужно было окончательно сбить с толку ее внутренние часы, чтобы она перестала воспринимать жизнь как последовательность каких-то привычных циклов: пробуждение утром, бодрствование днем, сон ночью. Такая дезориентация требовалась не только для того, чтобы окончательно запутать девушку, но и для того, чтобы облегчить задачу Майкла и Линды как продюсеров и промоутеров этого шоу. За «Частью четвертой» сериала «Что будет дальше?» наблюдали люди, живущие во всех часовых поясах мира, и чем менее предсказуемым и упорядоченным был ритм жизни Номера Четыре, тем с большей вероятностью каждый подписчик мог увидеть в удобное для себя время что-то интересное и зрелищное. С другой стороны, непредсказуемость сюжета представляла собой определенные трудности для Линды и Майкла как для непосредственных ведущих шоу: после бурного начала, требовавшего присутствия в студии и на площадке их обоих, они все чаще были вынуждены нести дежурство по очереди — просто для того, чтобы иметь возможность хотя бы немного отдохнуть и поспать. От этого ни Линда, ни Майкл не были в восторге. Им больше всего нравилось наблюдать за событиями вместе — делиться впечатлениями, предлагать новые идеи, возбуждаясь от увиденного. Увы! По мере того как накапливалась усталость, они все чаще были вынуждены лишь пересказывать друг другу то, что произошло на «съемочной площадке» за последние несколько часов. Майкла такая ситуация угнетала, но поделать он ничего не мог.

Во время съемок первых двух серий проблема усталости режиссеров оставалась неразрешенной. В итоге и Майкл, и Линда так измучились, что под конец у них едва хватило сил на то, чтобы «достойно» завершить работу.

После долгих споров и обсуждений они все же пришли к выводу о том, что прямую непрерывную трансляцию нужно заменить частично отредактированным и смонтированным видеорядом. Камеры по-прежнему фиксировали все, что происходит с пленницей: как она спит, что и как делает. Но при этом в четвертой серии в эфир выходили и повторы наиболее интересных моментов, и смонтированные фрагменты тех записей, в которых развитие событий казалось затянутым: все скучное попросту вырезалось. Судя по отзывам зрителей, большинство из них не возражали против такого «ретуширования» действительности и вмешательства режиссера и монтажера. Майкл стал профессиональным пользователем Final Cut и других программ для видеомонтажа. Он сумел добиться того, что смонтированные им эпизоды воспринимались большей частью публики как органичная и непрерывная последовательность действий.

Майкл многому научился у режиссеров, снимающих порнофильмы. Он убедился в том, что типичный потребитель порнопродукции, заинтересованный происходящим на экране, готов смотреть повторяющиеся многократно кадры совокупления актеров, воспринимая при этом каждый их стон и каждое движение так, словно видит их впервые.

Главным же недостатком и, пожалуй, даже врожденным пороком порнографии, как понял Майкл, была ее предсказуемость: как ни старались актеры и режиссеры разнообразить позы совокупляющихся и антураж, в котором происходят их встречи, все равно каждый ролик неизменно заканчивался практически обязательным семяизвержением партнера над жадно раскрытым ртом партнерши.

Майкл твердо решил, что в их шоу никакой предсказуемости, никаких стереотипных сюжетных ходов не будет.

Никто не сможет заранее догадаться, что случится с жертвой в следующую секунду. Непредсказуемым будет и время трансляции, и тема следующего эпизода.

Почти голая девушка, прикованная цепью к стене в абсолютно безликой комнате, была для Майкла лишь холстом, на котором ему предстояло написать еще до конца не продуманную, но, конечно же, шедевральную картину.

Майкл был бесконечно горд собой. В неменьшей степени он был горд за Линду. Кстати, признался он себе, именно она настояла на том, чтобы для «Части четвертой» «найти кого-нибудь помоложе и посвежее». В долгих спорах она сумела убедить Майкла в том, что увеличение риска, связанное с появлением в шоу слишком молодой героини, совершенно непропорционально всплеску популярности, а следовательно, и сумме платежей, которые они получат, как только по Интернету пройдет слух о пикантной режиссерской находке. Судя по всему, Линда не зря когда-то училась в бизнес-школе и на «отлично» сдала экзамен по курсу «Ведение коммерческих переговоров». Ее аргументы звучали логично и веско, а уверенность в собственной правоте эмоционально дополняла математические выкладки.

Майкл признался себе, что в этом вопросе — как, впрочем, и во многих других — Линда оказалась права.

Шоу с участием Номера Четыре обещало стать самой интересной пьесой, какую они когда-либо ставили.

Линда во сне перевернулась, потянулась, и на ее лице заиграла улыбка. Майкл улыбнулся ей в ответ и хотел было погладить ее обнаженную ногу, показавшуюся из-под простыни, но в последний момент передумал. Линде нужно было отдохнуть. Это он понимал прекрасно. Не стоило беспокоить ее лишний раз, даже самым нежным прикосновением.

Он вновь вернулся к компьютеру. На экране высветилось очередное короткое сообщение, отправителем которого значился некий Magicman88, который не то просил, не то требовал: «Пусть Номер Четыре делает зарядку, тогда можно будет лучше рассмотреть ее фигуру».

В ответ Майкл написал: «Отличная мысль. Будет подходящая минута — обязательно попробуем».

Он твердо усвоил главное правило общения с подписчиками: нужно обязательно давать им возможность почувствовать себя соучастниками происходящего, самыми настоящими соавторами. Чтобы не забыть об этом занятном предложении, он сделал заметку в предварительном плане трансляций: «Не забыть: пусть поотжимается, поприседает, может быть, побегает на месте».

Он откинулся на спинку кресла и задумался над новым поворотом сюжета. «Если я заставлю девчонку заниматься физкультурой, на какие мысли это ее наведет?»

Затем он сформулировал свой вопрос в более общем виде: «Интересно, когда ягненка начинают кормить до отвала, он догадывается, что его готовят на убой?»

Ответ пришел сам собой, и Майкл от возбуждения даже прошептал: «Ну уж нет, на это у нее мозгов не хватит. Она, конечно, задумается, зачем это нужно, но представит себе что-нибудь другое. Весь масштаб задуманной постановки ее умишком не охватить».

Линда перевернулась с боку на бок. Майкл, с одной стороны, испугался, что разбудил ее своим шепотом, а с другой — ему было приятно, что подруга настолько настроена на одну волну с ним, что готова реагировать практически на каждое его слово, даже произнесенное самым тихим шепотом.

В ту же секунду Номер Четыре поднесла руки к лицу и, в который уже раз, прикоснулась пальцами к маске, закрывавшей ей глаза. Майкл присмотрелся: судя по неуверенности движений, девушка по-прежнему спала.

Тут он вновь ощутил прилив гордости. Ведь это именно он создал систему обеспечения контроля, которая позволяла наблюдать за каждым движением жертвы. Более того, именно он продумывал, какую реакцию у зрителей должно вызвать то или иное действие жертвы. Все, что происходило в подвальной комнате, он просчитывал с двух точек зрения: какое действие это возымеет на Номер Четыре и как это будет воспринято зрителями. Ему было очень важно добиться того, чтобы бо́льшая часть наблюдателей, с одной стороны, идентифицировала себя с узницей, а с другой — всей душой жаждала управлять, манипулировать ею.

Главное в такой ситуации — держать все под контролем, не упускать ни единой мелочи.

Майкл вновь посмотрел на монитор, а затем перевел взгляд на Линду. Когда они стали готовиться к съемкам первой серии шоу «Что будет дальше?», он всерьез занялся теоретической подготовкой и стал подбирать учебники и документальные материалы по теме лишения свободы, содержания в неволе, захвата заложников и психологического взаимодействия в системе «узник — тюремщик». Не было, наверное, ни единой статьи, посвященной «стокгольмскому синдрому», которую бы он не проштудировал от начала и до конца. Он пожирал том за томом воспоминания американских военнопленных времен Второй мировой войны. Ему удалось собрать разрозненные публикации бывших летчиков, переживших ужас плена во вьетнамской тюрьме, которую они с мрачной иронией называли Ханойским Хилтоном. Ему удалось раздобыть даже некоторые инструкции, выпущенные ЦРУ под грифом «для служебного пользования». В этих «методических указаниях» речь шла о том, как вести допрос пленного, представляющего особую ценность, владеющего важной информацией и вместе с тем проявляющего упорство в нежелании ею делиться. Условно эти методы можно было разделить на две категории: «выбивание» нужной информации посредством причинения страшной боли, без риска причинения смерти или непоправимых увечий, и «вытягивание клещами» тех же сведений с использованием мер психологического воздействия. Кроме того, Майкл перечел практически все биографии известных тюремщиков и записанные с их слов рассказы о том, как они обращались с людьми, которых содержали в неволе. О «Птицелове из Алькатраса» он знал абсолютно все и не хуже любого специалиста по истории кино мог прочесть целую лекцию о том, насколько образ, созданный Бертом Ланкастером в фильме о Роберте Страуде, далек от оригинала.

Вобрав в себя всю эту информацию, Майкл преисполнился уверенности в том, что прекрасно разбирается в психологических аспектах содержания человека в неволе. Вот и сейчас, вспомнив об этом, он гордо вскинул голову и улыбнулся. При этом он прекрасно понимал, что между ним и другими профессионалами в этой области существует огромная разница. Все эти люди либо пытались чего-то добиться, лишив свободы других, — выпытывали у пленных информацию или же просто из садистских побуждений причиняли им боль, — либо просто выступали как некая функция, обеспечивавшая исполнение наказания, назначенного узнику обществом.

Они же с Линдой, по глубокому убеждению Майкла, творили искусство. В этом и состояла уникальность их тандема.

Ласково посмотрев на Линду, которая вновь перевернулась на другой бок, Майкл тихо встал с кресла и прошел в ванную. Он хотел принять душ, чтобы немного освежиться: ближайший намеченный контакт с Номером Четыре наверняка потребует от него сосредоточенности и ясности мысли.

На стене, над раковиной, висело небольшое зеркало. Майкл ненадолго задержался перед ним, вглядываясь в собственное отражение. Он расслабил застывшие от напряжения мышцы, и ему показалось, что в его аскетически-тонких чертах есть что-то монашеское или, по крайней мере, напоминающее одержимого бегуна-марафонца на последних километрах дистанции. Он отбросил со лба прядь волос и провел рукой по щетине на подбородке. При этом он залюбовался своими тонкими пальцами, которые, как ему прежде казалось, просто созданы для того, чтобы скользить по клавишам фортепиано. С тех пор прошло много времени, многое изменилось, и теперь его главным инструментом стала клавиатура компьютера. Пару раз плеснув себе в лицо водой, он вновь посмотрел в зеркало и отметил про себя, что выглядит несколько бледным и усталым. «Да, нам с Линдой, — подумал он, — обязательно нужно больше бывать на свежем воздухе. Нельзя все время сидеть взаперти. Нужно хотя бы время от времени выбираться на прогулку. А еще… — заиграла фантазия Майкла, — после того как четвертая серия будет закончена, нужно будет обязательно съездить куда-нибудь на юг, чтобы по-настоящему отдохнуть». После такой работы они заслужили право на отпуск, более того — на санаторий. Наверное, стоит махнуть в тропики, куда-нибудь в Коста-Рику или еще дальше — например, на Гаити. Денег хватит на любой люкс, любой первый класс, на любые капризы. Четвертая серия действительно была гораздо более успешна, чем предыдущие. Все новые и новые подписчики с готовностью расставались со своими деньгами, переводя их на специально открытые Майклом счета. Он вдруг вспомнил, что еще не закончил монтировать сокращенную версию предыдущих трансляций. Она была нужна для того, чтобы зрители, которые подключились к просмотру не сразу, не чувствовали себя ущемленными и были в курсе предшествующих событий. Не без труда Майкл заставил себя отвлечься от мыслей о работе и несколько минут провести в праздном безделье, просто сбривая многодневную щетину. Он включил горячую воду, отчего зеркало почти мгновенно запотело, выдавил на руку крем для бритья, взял с полочки бритву и, подражая герою известного фильма, подмигнул с трудом различимому отражению в зеркале и многозначительно прошептал: «Шоу начинается».


Дженнифер вновь впала в странное состояние, пограничное между сном и бодрствованием. В темноте за плотно закрывающей глаза маской она потеряла счет времени, и ей стало казаться, что в мире нарушились все привычные связи, что сила тяжести ослабела, что предметы перестали плотно прикасаться друг к другу, что все вокруг стало зыбким и хрупким. Она не знала, день сейчас или ночь, утро или вечер. Она даже примерно не могла бы сказать, сколько суток провела в этой странной комнате. «Время», «пространство» — эти знакомые слова вдруг потеряли привычный смысл. Все изменилось, все перевернулось с ног на голову. После сна она не чувствовала себя отдохнувшей. Еда не насыщала ее. Питье не утоляло жажду. А главное — она по-прежнему сидела на цепи, не имея права даже на то, чтобы увидеть окружающий мир.

В тысячный или, быть может, даже миллионный раз она прижала к себе Мистера Бурую Шерстку. Кроме этого плюшевого мишки, ничто не связывало ее с прошлой жизнью.

Она вновь провела подушечками пальцев по мордочке потертой игрушки. Оставалось лишь догадываться, зачем мучители оставили ей медвежонка. Дженнифер прекрасно понимала, что это было сделано не из сострадания и не для того, чтобы как-то помочь ей. Наверное, это было нужно «им». Зачем — этого она, естественно, не знала. В какой-то момент она решила, что нельзя поддаваться на «их» провокации и что нужно показать «им», что она не нуждается в «их» поблажках. Как это сделать? Элементарно: размахнуться и изо всех сил швырнуть медвежонка куда-нибудь подальше, туда, где она, сидя на цепи, его никогда больше не найдет. Что ж, в какой-то мере это действительно будет актом неповиновения. Она покажет этому мужчине и этой женщине, что не позволит делать с собою все, что им заблагорассудится, и что она вовсе не собирается играть по их правилам и подчиняться во всем.

Девушка крепко сжала в руках знакомое мягкое тельце, мускулы ее напряглись, как у бейсболиста, собирающегося с силами для решающего броска. Вдох, и…

— Нет! — прокричала она, обращаясь к самой себе.

Прокричала? Или, быть может, только подумала — на этот вопрос у Дженнифер ответа не было. Она прислушалась, не отразится ли ее крик эхом от стен. Но в помещении по-прежнему стояла полная тишина.

Она вновь прижала медвежонка к груди и, погладив его по спине, прошептала:

— Прости меня. Я ведь не хотела… Пусть я не знаю, зачем они оставили мне тебя, но раз уж так получилось, то мы будем вместе — как всегда, как раньше.

Дженнифер замолчала и прислушалась, чуть наклонив голову. Она почему-то подсознательно ждала, что именно сейчас скрипнет открывающаяся дверь или вновь послышится плач младенца. Она даже удивилась, когда поняла, что ни один звук, если не считать ее собственного дыхания и сердцебиения, не нарушает тишину в помещении. Она впервые за все это время почувствовала себя лучше, услышав свой собственный голос. Этот звук словно напомнил ей, что она, по крайней мере, по-прежнему может говорить, а следовательно, по-прежнему остается собой, пусть не на все сто процентов, но хотя бы чуть-чуть, хотя бы самую малость.

Неожиданно Дженнифер действительно стало легче, и она, к своему изумлению, чуть было не рассмеялась. Господи, сколько же раз вечерами и ночами она вот так же лежала у себя в комнате, погасив свет и беседуя с Мистером Бурой Шерсткой. Ему, и только ему, она доверяла свои сокровенные мысли, свои переживания, свои печали и радости. Только эта потертая мягкая игрушка могла понять, что происходит в сердце подростка. Сколько же было их — этих тихих полуночных бесед с медвежонком, сколь о многом они успели поговорить, как много тем обсудили, сколькими секретами делились друг с другом. Он был с Дженнифер уже много лет, с того самого дня, когда она вскрыла блестящий подарочный пакет с надписью «С днем рождения», в котором оказался этот замечательный плюшевый медвежонок — подарок отца. Сам отец к тому времени был уже совсем плох, и эта игрушка оказалась его последним подарком. Буквально на следующий день отца увезли в больницу, откуда он уже не вернулся. Так вот все и получилось: умирая, он подарил ей игрушку — игрушку, ставшую ее единственным другом. Сам он оказался бессилен справиться со свалившейся на него напастью. Рак был безжалостен. Дженнифер вспомнила, что тогда, несколько лет назад, горечь утраты почему-то обернулась в ней чувством недоверия и даже неприязни по отношению к матери. Ей, тогда еще ребенку, казалось, что мама виновата в том, что не смогла спасти отца, не смогла отбить его у этой страшной болезни.

Дженнифер вздохнула и снова погладила медвежонка по голове. «Может быть, они и убийцы, — подумала она, обращаясь к игрушке так, словно была уверена, что медвежонок умеет читать ее мысли, — ну и что? Мы их не боимся. Они ведь все равно не сильнее и не страшнее рака».

Она стала убеждать себя в том, что, кроме рака, не боится ничего в этом мире, ничего — и никого. «Главное, что это не рак, а с остальным — справимся».

Вновь тяжело вздохнув, Дженнифер перевернулась с боку на бок и стала шептать в потертое плюшевое ухо:

— Нам как-то нужно осмотреться здесь. Слышишь меня? Мы должны понять, где находимся. Когда не видишь ничего вокруг, с тобой очень легко справиться. Не успеешь оглянуться — и ты уже покойник.

Дженнифер даже вздрогнула, когда произнесла это слово, — слишком уж правдоподобно и убедительно оно прозвучало.

— Ты оглядись вокруг, — вновь зашептала она, обращаясь к медвежонку, — оглядись и запомни, а потом расскажешь мне, что здесь к чему.

Прекрасно понимая, что все это полная глупость, она тем не менее приподняла мишку чуть повыше и поводила его мордочкой из стороны в сторону, так чтобы маленькие стеклянные бусинки, обозначавшие глазки, могли не торопясь оглядеть всю комнату. «Ну и что с того, что это глупо, — мысленно возразила сама себе Дженнифер. — Пусть глупо, пусть по-детски, зато я чувствую себя сильнее и увереннее».

В чем-то Дженнифер оказалась права: когда в очередной раз она услышала, как открывается входная дверь, она не впала в ступор, а ее тело не свело судорогой. Она просто повернулась на звук и стала ждать, надеясь на то, что ничего страшного не произойдет, что ее просто в очередной раз покормят или дадут попить. При этом в глубине души она каждую секунду ждала чего-то другого, нового и, несомненно, более страшного.

Она уже поняла, что, какие бы унижения и издевательства ни заготовили для нее похитители, не стоит рассчитывать на то, что это обрушится на нее внезапно и без предупреждения. Впрочем, не стоило ждать и того, что боль и позор будут недолгими. Мучить ее будут, судя по всему, от души. Дженнифер вдруг заметила, что ее руки привычно затряслись от страха. Тем не менее она заставила себя отвлечься, предоставив телу бояться самостоятельно, а разуму — также самостоятельно ждать и осмысливать происходящее. Каждая прожитая здесь секунда, каждый новый элемент окружающего мира, погруженного в темноту, — все это могло оказать ей помощь, быть может, даже спасти, а могло причинить страшную боль или, вполне возможно, убить.

Глава 21

Адриан лежал на кровати, свернувшись калачиком и положив голову на колени беременной — на шестом месяце — жены. Он медленно-медленно вдыхал исходивший от нее аромат и погружался во времена их далекой молодости. Она стала тихо напевать — что-то из песен Джони Митчелл, которые остались там, в забытых, безвозвратно ушедших шестидесятых. Кассандра гладила мужа по голове, перебирая пряди волос, а когда ее пальцы пробегали у него за ушами и спускались к затылку, Адриан начинал не на шутку волноваться: то, что он испытывал, уже выходило за рамки простой нежности и вплотную приближалось к чему-то более земному и давно забытому.

Он старался лежать неподвижно. Это напоминало ему о тех давних мгновениях, о тех минутах, которые он также проводил в неподвижности после того, как они с Кассандрой занимались любовью. Восторг и изнеможение, счастье и бесконечная слабость… Адриану вдруг захотелось закрыть глаза, провалиться в глубины собственного подсознания и — умереть. Умереть прямо в это мгновение. Если бы человеку было дано выбирать миг своей смерти, то Адриан, не задумываясь, попросил бы свое сердце остановиться прямо сейчас. Лучшей смерти представить себе было невозможно.

Касси наклонилась над ним и прошептала:

— Ты помнишь, сколько часов ты провел, лежа вот так, прижавшись к моему животу, в ожидании, когда Томми наконец начнет шевелиться?

Ну конечно он помнил. Ни одно из этих драгоценных мгновений не погрузилось в пучину забвения. Пожалуй, это было счастливейшее время в его жизни. Казалось — все впереди, казалось — кругом столько возможностей. Он только-только защитил диссертацию, и его пригласили преподавать в университет, на его любимую кафедру. У Касси совсем недавно состоялась первая выставка — в одной из престижных нью-йоркских галерей, неподалеку от Пятой авеню. Рецензии, опубликованные в «Арт уолд» и «Нью-Йорк таймс», были как минимум уважительными, а если внимательно вчитаться, то и хвалебными. Страсть Адриана к поэзии, которую он готов был сравнить с нездоровой привязанностью или даже зависимостью, начинала оформляться во что-то здравое и поддающееся систематизации. Он продолжал открывать для себя поэтов одного за другим. За Йейтсом следовал Лонгфелло, которого сменяли Мартин Эспада и Мери Джо Солтер. У Адриана и Касси вот-вот должен был родиться сын. Сам Адриан встречал каждый новый день с радостным чувством ожидания чего-то прекрасного. Энергия переполняла его. Чтобы избавиться от ее излишка, он взял себе за правило совершать каждое утро пробежку. На рассвете он выходил из дому и, не останавливаясь, преодолевал бегом как минимум шесть миль. Лишь после этого он мог здраво соизмерять свой энтузиазм с реальными возможностями, предоставляемыми ему жизнью. Даже сборная университета по кроссу и спортивному ориентированию — ребята, для которых бег был главной страстью в жизни, если не сказать, религией, — относилась к новому преподу психфака с уважением и некоторой опаской. Как-никак этому чудаку удавалось немыслимое: «перебегать» их.

— Сколько же у нас в жизни было хорошего! — задумчиво и чуть сентиментально сказала Касси.

— Да, было, но от этого «было» ничего не осталось.

От звука собственного голоса Адриан очнулся и, открыв глаза, осознал, что рядом никого нет, а сам он лежит на диване, уткнувшись головой не в живот беременной жены, а в подушку. Он инстинктивно вытянул руку, словно пытаясь удержать Кассандру, продлить наяву то чувство близости, которое так ярко сохранилось в его памяти.

Он даже не удивился, ощутив ее ладонь в своей руке. При этом, чувствуя прикосновение жены, он по-прежнему не видел ее.

— Тебе пора приниматься за дело, — неожиданно сухо сказала Касси.

Этот голос звучал словно со всех сторон сразу — сверху, снизу, из-за спины… А главное — он звучал у Адриана внутри.

— Давай, Адри, принимайся за работу. У тебя каждая секунда на счету.

Касси была рядом, и в то же время ее не было нигде.

Адриан сел, протер глаза и сказал:

— Дженнифер.

— Да, правильно: Дженнифер.

— Вот видишь, я с трудом вспомнил, как ее зовут, — не без упрека в голосе произнес Адриан.

— Перестань, Адри, ты прекрасно все помнишь. Ты видишь ее, ты видишь ту девочку, какой она была до того, как пропала. Ты же заходил в ее комнату, ты помнишь, как она была одета. Надеюсь, розовую бейсболку ты не забыл? Так что с памятью у тебя все в порядке. Но если даже она тебя подведет, я всегда буду рядом. Не пытайся сделать вид, будто все это тебя не касается. Найди ее, обязательно найди.

Эти слова многократно отразились эхом в голове Адриана, словно Касси произнесла их, стоя на краю глубокого каньона. Он попытался было по привычке что-то возразить: сказать, что он уже слишком стар, слишком болен и просто не в своем уме, но вдруг понял, что Кассандра не будет слушать его оправдания. В таких ситуациях она никогда его не слушала.

Он выглянул в окно: утро еще не наступило. «Прохладно там, наверное, — подумал Адриан, — но, скорее всего, не так промозгло, как зимой. Если пойти прогуляться, то наверняка весну почувствуешь. Не увидишь, конечно, в темноте, но почувствуешь по легкому ветерку, по запахам».

С мыслью о том, что нужно бы прогуляться, Адриан Томас встал с кресла и сделал шаг по направлению к входной двери. Впрочем, в ту же секунду он замер на месте, потому что его внимание отвлекло его собственное отражение в зеркале над туалетным столиком Кассандры, стоявшим в спальне. Адриан вдруг заметил, что за последнее время сильно похудел. Болезнь словно пожирала его фунт за фунтом. Он покопался в памяти и сообразил, что не знает, ел ли что-нибудь толком за последние несколько суток или нет и даже ел ли вообще. Он не знал, сколько времени уходит у него на сон: считаные минуты или долгие часы. «Нужно принимать лекарства, — приказал себе профессор Томас, — нужно попытаться избавиться от галлюцинаций». При этом он прекрасно понимал, что шансы на это невелики, вне зависимости от того, сколько таблеток он примет. А кроме того… ему нравились эти галлюцинации, они стали частью его жизни — частью более живой и насыщенной, чем то существование, которое влачили его ослабевшее от старости тело и на глазах отмирающий, пусть формально и сохраняющий остатки рассудка мозг. Адриан не без удовлетворения почувствовал в себе упрямство. Да-да, он действительно вел себя как несговорчивый, упертый мальчишка. «Что ж, — подумал он, — если ты готов сопротивляться — это уже неплохо». Тем не менее он заставил себя подойти к комоду и вынуть из ящика коробку с таблетками, которые вроде бы должны были помочь ему бороться с подступающим слабоумием. Не помня, когда и в каком количестве он в последний раз принимал таблетки, Адриан — частично по инструкции, а частично наугад — отсыпал себе пригоршню пилюль и одним махом заставил себя проглотить их, даже не запив водой. После этого он вышел из спальни и вернулся в кабинет. Несколькими решительными движениями он расчистил письменный стол от книг и бумаг, оставив рядом с компьютером лишь карту шести близлежащих штатов. Массачусетс, Коннектикут, Вермонт, Род-Айленд, Нью-Гемпшир, Мэн. Повернувшись к компьютеру, профессор Томас ввел в поисковой строке название нужного ему справочника: «Регистр преступлений, совершенных на сексуальной почве». В графе территориальной локализации он отметил все эти шесть штатов. По правде говоря, он даже не догадывался, что инспектор Коллинз в это самое время занимается примерно тем же делом.

Пробежавшись пальцами по клавиатуре, он выделил интересующий его список и навел курсор на первое попавшееся имя.

На экране появилась протокольная полицейская фотография в фас и в профиль: мужчина с маленькими, глубоко посаженными глазами, редеющими волосами и в целом — это было видно даже по неподвижной фотографии — какой-то скользкий и изворотливый. Чего-то подобного Адриан и ожидал. К фотографии прилагался список задержаний, обвинений и судебных решений. Кроме того, на сайте был опубликован адрес «любителя поразвлечься» и краткое описание его «предпочтений». На экране высветилась также условная шкала опасности этого человека и его склонности к рецидиву. Открыв дополнительную сноску, можно было ознакомиться с кратким описанием того, как именно действовал мужчина, совершая свои преступления. В общем, все было ясно, понятно и четко структурировано. Тексты написаны сухим полицейским языком, без излишних эмоций. Прокололся он в окрестностях Молла, где его и арестовали. О таких подробностях, как мера раскаяния, выраженного преступником, и глубина психологических травм, полученных жертвами, на полицейском сайте, естественно, не сообщалось.

Адриан откинулся на спинку кресла и тяжело вздохнул. Скорее всего, информация, которую предоставило ему полицейское управление, имела какую-то ценность для профессионала — оперативника или следователя, но для него — ученого-психолога… Всю свою жизнь Адриан Томас исследовал поведенческие модели. Вне зависимости от того, ставил ли он опыты на лабораторных крысах или же изучал поступки, совершенные людьми, его задачей была формулировка смысла и цели тех или иных действий. Идентифицировать или описать ту или иную модель поведения, в общем-то, нетрудно: на это способен любой образованный человек, владеющий навыками вербализации наблюдений над предметами и явлениями окружающего мира. Работа же профессора психологии заключалась в том, чтобы выяснить подлинные мотивы, двигавшие объектом исследования, внутренний смысл и значение его поступков. От исследователя требовалось дать заключение по поводу того, как этот и другие возможные поступки того или иного человека могут воздействовать на окружающих. Кроме того, предполагалось, что психолог-профессионал может дать достаточно точный прогноз поведения исследуемого объекта на будущее.

Адриан наугад ткнул курсором в другую строку списка. Теперь на него с экрана смотрел другой человек — крепко сложенный бородатый мужчина с длинными, до плеч, вьющимися волосами и с огромным количеством татуировок, покрывавших, судя по всему, все его тело. Специальная сноска содержала несколько крупных планов: огнедышащие драконы, размахивающие мечами валькирии и щит — эмблемы какого-то байкерского клуба. Вернувшись на основную страницу, можно было получить все ту же официальную, скупую на мотивировки и детали информацию о совершенных этим человеком преступлениях.

Посмотрев некоторое время в глаза сфотографированному преступнику, Адриан понял, что по этому бесстрастному снимку, сделанному только в целях безошибочной идентификации арестованного, и по скупым строчкам описания его преступлений вряд ли можно сказать что-то существенное по поводу психологических особенностей этого человека.

В итоге профессор пришел к неутешительному для себя выводу: по всей видимости, та информация, которую он мог получить в открытом доступе в Интернете, вряд ли окажется для него полезной. Ничего нового о людях, которые похитили Дженнифер, на основании этих скупых данных он не сможет сказать.

— Ну что ж, раз такое дело… — задумчиво протянула Касси, опершись на плечо Адриана и бегло просмотрев страницу, открытую на экране его монитора, — похоже, выбора у тебя не остается. Ты должен сделать… то, что должен.

Адриан чувствовал ее теплое дыхание на своей щеке. Едва заметно кивнув, он сказал:

— Да, конечно. Но…

— Ты же сам всегда говорил, что испытываешь смешанные и противоречивые чувства, когда читаешь о результатах экспериментов, проведенных без твоего участия. В глубине души ты стопроцентно доверял только тем исследованиям, которые проводил лично. Изучая страх и его эмоциональное воздействие на человека, ты ведь всегда говорил, что должен сам увидеть происходящее. Разве я не права?

Ну конечно же она была права. Касси всегда задавала мужу только те вопросы, на которые заранее знала единственно правильный ответ. Адриан давно свыкся с этой манерой жены и признавал, что такой подход в большинстве случаев срабатывал безошибочно, по крайней мере на протяжении долгих лет их совместной жизни.

Адриан не знал, что делать… С одной стороны, этот сверлящий вопрос он давно хотел задать Кассандре, с другой — не был уверен, что имеет на это право. Сам не сознавая, что делает, он поделился с покойной женой мыслью, которая сидела у него в мозгу уже долгие годы:

— То, что произошло с тобой тогда… это же не несчастный случай. — Впервые за долгое время он осмелился задать жене встречный вопрос. — Я имею в виду ту аварию, в которую ты попала через месяц после смерти Томми. Никакая это не случайность, никакое не стечение обстоятельств. Я ведь прав, скажи! Ты просто хотела, чтобы все приняли это за несчастный случай, за самую обыкновенную аварию. Ну, не справилась с управлением на мокрой дороге, ну, выбросило машину с проезжей части, ну, влетела она в это злосчастное дерево. Дождь, поздний вечер, темно… В таких условиях на дороге всякое может случиться. Вот только… ты, как я понимаю, «справилась с управлением» как раз очень хорошо. Все было рассчитано абсолютно верно, и не ты виновата в том, что все закончилось не сразу, не в один миг. Ты все тщательно продумала. В такой аварии ни один полицейский, ни один страховой агент не заподозрили бы самоубийство. Вот только не все вышло так, как ты планировала. Ты ведь не ожидала, что очнешься в больничной палате, вся переломанная и сплошь в гипсе. Ну что, я все правильно понял?

Адриан затаил дыхание, словно школьник, наговоривший учительнице лишнего в эмоциональном порыве и теперь чувствующий себя неловко и опасающийся возможных неприятных последствий своей дерзости. Тем не менее ему очень хотелось услышать от Касси ответ.

— Само собой, доживать жизнь инвалидом не входило в мои планы, — довольно сухо ответила Кассандра. — И к тому же, если ты с самого начала, со дня аварии, знал правду, то зачем, скажи на милость, формулировать это вслух спустя столько лет и требовать от меня подтверждения?

Адриан не знал, что ответить на этот упрек.

— Мы с тобой никогда об этом не говорили, — сказал он. — Я всегда хотел обсудить это… но не знал, как спросить тебя… пока ты была жива.

— Скажем так: едва жива.

— Да, ты была вся переломана…

— Знаешь, смерть Томми переломала и перемолола меня куда сильнее, чем тот дуб на обочине дороги, в который я влетела на шестидесяти милях в час. Ты сам прекрасно знаешь, что душевная боль была гораздо страшнее физической.

— Ты решила уйти… и я остался совсем один.

— Нет, ты не прав. Я тебя не бросала. Я просто умерла. Умерла потому, что… не могла, не имела права жить. Пришло мое время. Пережить смерть Томми было свыше моих сил. Ты просто не ожидал, что у меня хватит воли на то, чтобы уйти. Уйти не от тебя, а из этой жизни. Но ты ошибаешься…

— Ошибаюсь? В чем?

— Ты никогда не оставался один.

— Знаешь, у меня сейчас такое ощущение, что я и сам вот-вот умру.

— Неужели?

Руки Кассандры опустились на его плечи. Она выглядела старше, чем в тот кошмарный день, когда им сообщили о смерти их единственного сына. Несколько дней Кассандра провела будто в оцепенении: она сидела в кресле практически неподвижно, часами разглядывая одну и ту же фотографию Томми. Затем она словно очнулась и несколько дней не отходила от компьютера, выискивая новости о других журналистах, операторах и документалистах, работающих в Ираке. В тот момент в душу Адриана закралось подозрение: а не мечтает ли она о том, чтобы и они все погибли, чтобы смерть ее сына перестала быть чем-то особенным, чтобы это событие затерялось в череде ему подобных, и тогда, быть может, эта трагедия перестала бы быть настолько страшной, а вызванная ею боль — невыносимой. Адриан вдруг осознал, что ведет себя примерно так же, как его жена в те дни, с той лишь разницей, что он столь же отчаянно и безнадежно пытается найти в потоке информации и новостей хоть что-нибудь, что подсказало бы ему, где нужно искать Дженнифер.

Он наклонился над клавиатурой и ввел в строку зоны поиска название города, где сам жил и работал.

— Ну вот, ты только взгляни, — негромко, с нескрываемым удивлением сказал он.

В ответ на его запрос компьютер выдал список из семнадцати осужденных насильников и извращенцев, проживающих в радиусе нескольких миль от университета и окрестных школ.

— Знаешь, когда я сажал крысу в лабиринт, когда вводил ей какие-то препараты… — Почему-то Адриан Томас сделал паузу, не договорив начатое предложение до конца.

Кассандра была совсем рядом. Он чувствовал, как она крепко обнимает его, видел ее отражение в экране монитора, но не решался оглянуться: он боялся, что любое резкое движение может спугнуть призрак и он вновь останется на какое-то время один. А ему так нравилось чувствовать присутствие жены, ощущать ее ласковое прикосновение! Помолчав, он вдруг улыбнулся и продолжил начатую фразу.

— …мне всегда хотелось спросить подопытного зверька…

— «Что ты чувствуешь? Что ты сейчас думаешь? Почему ты поступаешь именно так, а не иначе?»

Договорив за мужа, Кассандра рассмеялась тем легким мелодичным смехом, который Адриан так хорошо помнил с далеких дней, когда они оба еще были живы и к тому же — счастливы.

Неожиданно Касси звонко хлопнула его по спине, словно давая понять, что сеанс нежного массажа окончен.

— Ну что ж, — строгим, даже командным тоном произнесла она, — вперед! Сделай то, о чем всегда мечтал: расспроси крысу, что она чувствует, что думает и почему поступает именно так, а не иначе.

Глава 22

Адриану пришлось подождать всего полчаса до того момента, когда мужчина, выбранный им из списка семнадцати лиц, осужденных за преступления на сексуальной почве, появился на пороге дома и торопливо направился к своей машине. Рабочий день только начинался. На мужчине были дешевенький красный галстук и синий кардиган. Он нес потертый кожаный портфель. В целом, как показалось Адриану, внешне этот человек ничем не отличался от всех, кто, живя в пригороде, вынужден каждое будничное утро ехать на свою скучную работу с маленькой, но стабильной зарплатой.

В облике мужчины не было ничего особенного, как не выделялась на фоне других и та улица, на которой он жил. Средних лет, невысокого роста, худощавого телосложения, на вид кажется слегка застенчивым, волосы пепельного цвета, очки в черной оправе. Простецкая серая куртка была перекинута у него через руку, — похоже, он не совсем верил прогнозу, обещавшему теплый день. Внешность выдавала в нем заштатного клерка — более всего ему подошло бы продавать подержанные машины или сортировать письма на почте.

Припарковавшись на противоположной стороне улицы, Адриан наблюдал за тем, как мужчина сел в маленький японский автомобиль бежевого цвета. Одноэтажный дом в стиле ранчо — где, согласно сведениям, которые Адриан распечатал из Интернета, этот человек жил вместе с матерью, — находился на приличном расстоянии от дороги, имел крайне ухоженный вид и был недавно покрашен. По обеим сторонам от крыльца стояли ровные ряды глиняных горшков, в которых уже расцвели те синенькие и желтенькие цветочки, которые обычно появляются первыми в начале весны.

Все вместе создавало впечатление, что перед Адрианом — ничем не выдающийся, среднестатистический человек, живущий в самом обычном пригородном районе, в типичном доме. Здешняя атмосфера в гораздо большей степени походила на сельский мир с его фермами и вспаханными, готовыми к посеву кукурузными полями, нежели на город с его пульсирующей энергетикой — город, в котором Адриан и Касси прожили долгие годы вместе, воспитывая Томми и передавая знания многим поколениям студентов. Человек, которого отыскал Адриан, жил в удалении от бурной городской жизни с ее оживленными кофейнями, пиццериями, где можно перекусить стоя, недорогими книжными магазинами, сувенирными лавками. Конечно, жизнь университетского города нельзя было сравнить с нью-йоркской, бостонской или даже хартфордской. Тут не было ни каждодневных выматывающих пробок, ни этой жуткой одержимости карьерой и успехом, которая столь свойственна столичным жителям. И хотя царившая здесь академическая атмосфера также могла быть претенциозной, претензии местных жителей ограничивались желанием быть избранными по конкурсу на должность профессора.

Мужчина, за которым наблюдал Адриан, не принадлежал ни одному из этих миров.

Он был сам по себе.

«То, что этот тип выглядит со стороны самым что ни на есть обычным, непримечательным, еще не значит, что он таков на самом деле», — напомнил себе Адриан. Он медлил, не зная, что делать дальше.

— Поезжай, ну, скорее! Проследи за сукиным сыном, — поторопил его Брайан. — Узнай, где он работает. Тебе нужно понять, кто он такой на самом деле.

Адриан бросил взгляд в зеркало заднего вида и заметил в нем отражение покойного брата. Брайан, на сей раз в обличье адвоката средних лет, наклонившись вперед, размахивал руками так, словно хотел в буквальном смысле подтолкнуть Адриана к действию, сдвинуть его с места. Длинные волосы Брайана были растрепаны, будто он провел бессонную ночь за рабочим столом. Его шелковый представительный галстук от Brooks Brothers свободно болтался на шее, голос был полон решимости и нетерпения.

Адриан сразу завел машину и на безопасном расстоянии поехал за извращенцем.

В зеркале было видно, как Брайан с усталым видом расслабленно откинулся на сиденье.

— Ну наконец-то. Черт возьми, Адри, тебе нужно перестать быть таким… медлительным. Чтобы разобраться в этой истории с Дженнифер, нужно действовать быстро. Ты же сам знаешь. Так вот, начиная с этого момента всякий раз, когда ты в поисках информации и улик или в выслеживании нужных людей станешь подходить к делу по-профессорски — неспешно и рассудительно, — говори себе: «Шевелись, черт тебя побери!»

Голос Брайана звучал слабо, почти шелестел — казалось, ему нужно собрать все свои силы, чтобы произнести хоть одну фразу. Поначалу Адриан подумал было, что брат болен, но затем вспомнил вдруг, что на самом деле он мертв.

Старенький «вольво» Адриана выехал на шоссе.

— Мне никогда раньше не приходилось ни за кем следить.

Адриан надавил на газ, и в ответ двигатель автомобиля взвыл, не желая подчиняться требованию хозяина.

— В этом нет ничего сложного, — ответил Брайан со вздохом. Судя по голосу, он немного успокоился. Казалось, сам факт того, что они наконец поехали, избавил его от некоего внутреннего напряжения. — Если бы мы делали все по правилам, как настоящие сыщики, тогда у нас было бы три машины, которые, сменяя друг друга, остались бы незамеченными. Тот же принцип работает, если преследуешь кого-то на улице. Но мы не можем позволить себе такие ухищрения. Просто езжай за ним следом.

— И что потом?

— Что потом — будет видно потом.

— Думаешь, он догадывается, что я его преследую?

— Со временем узнаем. Сейчас это не важно. В конце дня нам предстоит побеседовать с этим молодым человеком.

В зеркале было видно, что Брайан внимательно просматривает листы с информацией о преступниках, распечатанной Адрианом.

— Я понял, почему ты остановил свой выбор на этом подонке. — Брайан негромко рассмеялся, хотя Адриану казалось, что ни в одной из рубрик веб-сайта, содержащего данные о маньяках, насильниках и прочих преступниках, не было ничего смешного. — Совпадение по возрасту. Все три раза, когда ему выносили обвинение или он сам сознавался в содеянном, речь шла о совсем молоденьких девушках, от тринадцати до пятнадцати лет… — В словах Брайана звучала непререкаемость адвоката, на стороне которого были факты. — Нимфоман, ясное дело.

Последнее замечание было сказано с нескрываемым сарказмом. Та же мысль действительно пришла Адриану в голову, когда он просматривал список из семнадцати человек. Фокус состоял в том, чтобы подойти к каждому случаю с научной точки зрения, не увлекаться подробностями преступления, но попытаться увидеть некую патологию, лежащую в основе их всех. Из перечисленных людей большинство обвинялись в насилии, в том числе на бытовой почве. Но человек, которого выбрал Адриан, заметно выделялся на общем фоне. Его арестовывали за хранение детской порнографии. Вместе с ним обвинение пало и на его бывшую жену: оно касалось ее обращения с падчерицей. Найдено было несколько фотографий девочек с обнаженной грудью.

Все крысы были одинаковые. Все, кроме одной.

— Он демонстрировал им свое добро.

— Ага! Любитель поразмахивать сосиской? Копы их так называют, — сообщил Брайан тоном знатока. — По крайней мере, в Нью-Йорке. Хотя, мне кажется, выражение это должно быть известно и в вашей глуши — какая, в сущности, разница…

— Конечно, ты прав, разницы нет. Но, Брайан, взгляни на последнее, за что его судили, и ты поймешь…

Адриан замолчал. Его глаза находились в постоянном движении: он то посматривал в зеркало на Брайана, читавшего на заднем сиденье, то следил за бежевым автомобилем, ехавшим впереди.

— О, так он сидел за… Ну, Адри, я впечатлен. Вижу, ты этим серьезно увлекся.

— Незаконное лишение свободы.

— Да… — Брайан присвистнул. — Но ты понимаешь, ведь это преступление менее тяжкое, чем похищение… И тем не менее из той же серии, верно?

— Полагаю, что так.

Брайан хмыкнул:

— Девочки-подростки. Так-так. И он хотел прибрать к рукам одну из них, так получается? Интересно, что он собирался делать потом? Ну, он-то сам говорит, что много чего… — Брайан снова захохотал. — Но тут есть одно…

— Я знаю. У него не было сообщников. В связи с этим у меня и возникли вопросы.

— Не потеряй его, Адри. Смотри, он направляется в город.

Поток машин на дороге стал увеличиваться. Несколько седанов и пикап отделяли Адриана от человека в бежевой легковушке. За Адрианом, чуть ли не касаясь бампера его «вольво», ехал школьный автобус. Адриан, совершая всевозможные маневры, старался не отстать от интересующего его человека.

— Помнится, Брайан, у тебя была шикарная спортивная машина…

— О да. «Ягуар». Он был классный.

— Будь мы сейчас на нем, гораздо проще было бы гоняться за этим типом.

— Я его продал.

— Да, помню. Я никогда не мог понять, зачем ты это сделал. Ведь, кажется, машина тебе очень нравилась?

— Я ездил на ней слишком быстро. Так было каждый раз. Терял всякую меру. Садясь за руль, я не только превышал допустимую скорость, Адри, нет — я выходил за грани рассудка. Гнал под сто — и приходил в исступление. Сто двадцать сводили меня с ума. Но если стрелка спидометра доходила до ста тридцати, тогда я становился откровенным психом. И самое главное — мне это нравилось. Но было очевидно, что это — верная смерть. Несколько раз, разогнавшись, я практически отключался. И я понял, что на кону стоит нечто большее, нежели удовольствие. И я ее продал. Самая большая ошибка в моей жизни. Эта машина была прекрасна, и мне следовало бы лучше…

Брайан замолчал. Адриан увидел, как брат закрыл лицо руками.

— Прости, Адри. Я совсем забыл. То, что произошло с Касси. — Голос Брайана был совсем слаб, слова доносились будто издалека. — Она и я, мы были очень разными людьми. Я знаю, ты думаешь, что мы с ней не ладили, но это не так. Просто в каждом из нас было нечто пугавшее нас обоих. И кто бы мог подумать, что мы оба отправимся на тот свет одним и тем же путем.

Адриан хотел что-то сказать, но не смог произнести ни слова. На глаза ему навернулись слезы. Боль, с какой Брайан произнес последнюю фразу, была Адриану знакома: когда-то она прозвучала в голосе Кассандры.

— Я должен был догадаться. Я ведь психолог. Мозгоправ… У меня был колоссальный опыт…

Брайан рассмеялся:

— Разве Касси не сняла с тебя эту вину? Она должна была это сделать. Эй, не зевай! Наш чувак поворачивает. Черт возьми, это ли не то самое место, где, как ты полагал, и должен работать такой ненормальный, как он?

Адриан не ответил. Он увидел, как бежевый автомобиль подкатил к гигантскому супермаркету бытовой техники и товаров для дома, занимавшему чуть ли не целый квартал сразу за городской чертой. Машина обогнула здание и подъехала к нему сзади, миновав табличку «Стоянка для сотрудников». Адриан припарковался недалеко от входа для покупателей. Пятнадцать минут прошли в тишине. Казалось, Брайан задремал на заднем сиденье. По крайней мере, он молчал. Адриан попытался придумать что-нибудь, что он мог бы купить здесь, чтобы стороннему наблюдателю его приезд в магазин не казался бессмысленным. Однако сосредоточиться не получалось, так как единственное, чего профессор на самом деле желал, — это убедиться, что мужчина действительно приехал сюда на работу.

— Пошли, — обратился он к Брайану. — Мы должны удостовериться в том, что он пробудет здесь до конца дня.

Адриан вышел из машины и пересек огромную стоянку, ступая по дорожкам, посыпанным щебенкой. На парковку то и дело въезжали пикапы и мини-вэны. К дверям супермаркета тянулся нескончаемый поток строителей, сантехников, плотников и унылых отцов семейств из пригорода. Адриан направился вслед за этими людьми, не оборачиваясь и не проверяя, следует ли за ним Брайан, несмотря на то что ему очень хотелось быть уверенным в помощи брата: даже находясь в толпе, он чувствовал себя до крайности одиноко. Оказавшись в громадном сводчатом зале, Адриан поначалу испытал приступ отчаяния. Здесь было несметное число отделов: товары для сада, материалы для кровельных работ, кухонные принадлежности, электроинструменты… Богатейший ассортимент всевозможных устройств, приборов и предметов домашнего обихода располагался на стеллажах, ряды которых уходили в бесконечность. Всюду сновали продавцы обоих полов, в красных жилетах с беджами, отвечая на вопросы покупателей и предлагая им свою помощь. Со стороны кассовой линии уже вовсю слышались пищание устройств для считывания штрихкода и потрескивание кассовых аппаратов, выбивающих чеки. Адриан принялся бродить меж стеллажей с кафельной плиткой и деревянными панелями, меж смесителей и раковин из нержавейки, шпателей, молотков и электродрелей. Он был готов уже развернуться и уйти прочь, как вдруг заметил продавца из отдела электротоваров, активно консультирующего парочку из разряда «любим все делать своими руками». Мужчина и женщина, оба на вид чуть старше тридцати. Мужчина в неуверенности покачивал головой, но, судя по заинтересованному выражению лица женщины, она, в свою очередь, была убеждена, что с помощью нужных инструментов и доброго совета они вдвоем могли бы заменить в своем доме всю электрическую проводку. Вид у мужчины был такой, как у всех молодых мужей, которые, поняв, что взвалили на себя непосильную задачу, сознают в то же время, что поделать с этим уже ничего нельзя. В другой ситуации, увидев подобную картину, Адриан непременно бы улыбнулся или даже рассмеялся, вспоминая, сколько раз он сам, живя с Касси, оказывался в подобном положении. Но сейчас он подумал о том, что, если бы молодые люди догадывались, с кем разговаривают, они в ужасе убежали бы прочь от этого человека.

Адриан еще несколько секунд наблюдал за этой группой, а затем, поняв, что может вернуться сюда через восемь часов, когда закончится рабочая смена, развернулся и направился к выходу. У него было такое ощущение, словно ему удалось к чему-то приблизиться, но он не смог бы сказать наверняка, к чему именно. Возможно, он почувствовал, что рядом с ним оказался человек, способный указать ему направление дальнейших поисков.

Однако добиться от него этих указаний представлялось задачей не из простых, и Адриан отнюдь не был уверен, что ее решение ему по силам.


Остаток дня он провел, думая о грядущей встрече, хотя не имел ни малейшего представления о том, чего именно следует от нее ждать. Как бы глубоко ни копался он в научных описаниях извращений, сколь бы подробно ни изучал мотивы поведения девиантной личности, ничто не могло вывести его на след Дженнифер. Адриану не нужны были понукания со стороны Касси и Брайана, призывавших его делать все быстро и не тратить впустую время, с каждой секундой приближавшее девочку к смерти, если, конечно, она вообще еще жива. В своих предостережениях милые призраки были абсолютно правы. Хотя, быть может, в чем-то они и ошибались. У профессора не было оснований принять какую-то определенную точку зрения, и он решил пока сосредоточиться на главной идее: что возможность спасти Дженнифер все еще существует.

«Спаси ее! — внушал себе Адриан. — Тебе еще ни разу не удалось спасти никого, кроме самого себя. Сделай же это теперь».

В какой-то момент он вдруг испугался, что, брось он это дело, Брайан, Касси и даже Томми навсегда исчезнут, оставив его наедине с обрывочными, спутанными воспоминаниями и болезнью, тянущей куски прошлого из его души, как резиновый жгут, готовый лопнуть от натяжения.

Оказавшись теперь в полном одиночестве и недоумевая, куда делся Брайан, отчего Касси не может выйти из дому, почему Томми навестил его всего лишь раз, и надеясь, что сын однажды вернется вновь в его призрачный мир, Адриан очутился перед входом в уже знакомый ему супермаркет. На улице смеркалось, и он подумал, что, возможно, когда нужный ему человек будет уезжать с работы, то попросту не узнает его старенький «вольво» при таком освещении.

Бежевый автомобиль выехал со стороны служебного входа почти в то самое время, когда, по расчетам профессора, должен был закончиться рабочий день продавца. Адриан поехал за ним вслед, стараясь максимально сократить дистанцию между двумя машинами, так чтобы через лобовое стекло можно было разглядеть фигуру водителя, хотя это и было крайне трудно сделать из-за сгустившихся сумерек.

Он предполагал, что автомобиль продавца вновь приведет его к симпатичному домику, быть может, с промежуточной остановкой у продуктового магазина.

Он ошибся.

Автомобиль съехал с шоссе и покатил в город по одной из улиц. Это явилось для Адриана неожиданностью, и он, рискуя столкнуться с другими машинами, был вынужден спешно перестроиться в другой ряд, услышав в свой адрес чьи-то недовольные гудки — вероятно, какого-нибудь студента.

Старенький «вольво» изо всех сил старался не отставать.

От бежевой машины, выезжавшей на улицу, параллельную главному проспекту города, Адриана отделяли почти тридцать ярдов. В этом районе находились офисные здания, многоквартирные дома и одна или две художественные мастерские, располагавшиеся по соседству с приходской церковью и мастерской по ремонту компьютеров. Адриан увидел, как автомобиль сделал резкий поворот и прошмыгнул на маленькую стоянку, протиснувшись между пятью-шестью другими машинами и заняв единственное свободное место.

— Что он делает? — в полный голос спросил Адриан. Он ожидал, что Брайан ответит ему, но брат так и не появился. — Черт возьми, Брайан! — закричал он. — Мне срочно нужна твоя помощь! Что мне делать?

В ответ не раздалось ни звука.

Бормоча проклятия, Адриан промчался дальше по улице. Ему потребовалось несколько минут, чтобы найти место у парковочного автомата в квартале от стоянки. В университетском городе действовало множество запретов, созданных для того, чтобы студенты не могли оставлять свои машины на тротуарах, которые были полны народу в течение учебного года и абсолютно пусты летом.

Адриан выскочил из машины и захлопнул за собой дверцу. Стараясь идти как можно быстрее, он направился туда, где видел нужного ему человека в последний раз.

Вскоре он мог уже разглядеть бежевый автомобиль. Но приехавшего на нем маньяка нигде не было видно. Рядом со стоянкой высился дом старой постройки. Это было величественное двухэтажное строение, обшитое досками, в котором размещались различные офисы. Адриан заметил дорожку, ведущую к главному входу в здание, и направился туда. Мужчина должен был находиться где-то внутри, полагал он, — оставалось только понять, где именно.

Адриан вошел в здание. На стене около входа висела табличка, на которой были обозначены шесть офисов. Над их номерами, одна на всех, красовалась надпись: «Центр психологического здоровья Вэлли».

Прием вели три медика и три психолога — все кандидаты наук.

В вестибюле стояла тишина. Поглощая все посторонние звуки, в углу гудел генератор белого шума. Помещение напоминало зал ожидания: диван, напротив него — несколько стульев, выстроенных в ряд у стены. Три офиса находились на первом этаже и еще три — этажом выше. Администратора на рабочем месте не было: обычное явление в частных клиниках, где запись на прием осуществляется заранее и пациенты редко приезжают раньше чем за несколько минут до назначенного времени. В отличие от прочих медицинских учреждений, здесь им не приходится долго ждать приглашения в кабинет.

«Стало быть, в одном из шести», — подумал Адриан. Он не знал, каким путем выяснить, в какой именно офис зашел водитель бежевой машины. Тем не менее он снова обратил свой взгляд на табличку с именами врачей. Город был маленький, и Адриан справедливо предположил, что, возможно, знаком с большинством из этих специалистов.

Почти со всеми из них Адриан сталкивался неоднократно и лишь с одним — единственный раз в жизни. Его имя было Скотт Вест.

— Ну вот! — раздался полный самодовольства шепот Брайана. Казалось, он с самого начала знал, что происходит внутри этого здания. — Бойфренд матери Дженнифер консультирует известного маньяка. Любопытное совпадение. Интересно, удосужился ли он упомянуть об этом инспектору Коллинз, когда на днях отвечал на ее вопросы?

Адриан не обернулся в ту сторону, откуда раздавался голос брата. И он не стал спрашивать его: «Где ты был, когда я тебя звал?» Вместо этого он только кивнул и, чуть помедлив, промолвил:

— Но ведь он может быть и в другом кабинете.

— Конечно, — подтвердил Брайан. — Может. Но я думаю, что он все-таки в том самом кабинете. И ты сам думаешь точно так же.

Глава 23

Инспектор Коллинз оторвала взгляд от монитора и с изумлением обнаружила, что в дверях ее кабинета стоит профессор Томас. Из-за его спины выглянул дежурный по отделению, всем своим видом пытавшийся показать, что он ничего не мог противопоставить натиску пожилого джентльмена.

Терри только-только поговорила по телефону с Мэри Риггинс, которая в своей неизменно плаксивой манере рассказала о том, что ей позвонили из службы безопасности платежной системы VISA. Звонок касался пропавшей кредитной карточки. Оказалось, что карточку нашли и вернули в отделение банка в штате Мэн. При этом в последний раз карточкой воспользовались для того, чтобы купить автобусный билет до Нью-Йорка.

Само собой, Терри внимательно выслушала рассказ и всхлипывания миссис Риггинс и записала контактный телефон представителя службы безопасности, которому поручили связаться с владелицей найденной карточки. Больше всего в этой ситуации инспектора Коллинз настораживал тот факт, что кредитка каким-то образом уехала в направлении, противоположном купленному билету. Это было по меньшей мере нелогично. Тем не менее новость давала еще одну зацепку, и Терри как раз собиралась связаться с полицейским участком, расположенным на бостонском автовокзале, когда на пороге ее кабинета нарисовался профессор Томас.

Стол инспектора был завален документами и справочными материалами, касающимися исчезновения и поисков Дженнифер. Естественно, Терри тотчас же собрала все бумаги в одну стопку и перевернула пачку лицевой стороной вниз. Она прекрасно отдавала себе отчет в том, что профессор все это видит, и рассчитывала, что он правильно поймет недвусмысленный намек на то, что ему не стоит соваться не в свое дело. Совсем отказываться от общения с Адрианом Томасом она, конечно, не собиралась, но и посвящать его в такие странные подробности дела, как необъяснимое путешествие кредитки VISA, не входило в ее планы. Впрочем, вопрос, с которым обратился к ней пожилой профессор, поставил инспектора в тупик.

— Вы уже получили от Скотта Веста список его пациентов? — спросил Адриан. — Если память мне не изменяет, вы просили его об этом.

Терри Коллинз и не ожидала, что этот весьма пожилой джентльмен так внимательно отнесется к не самой важной, с ее точки зрения, детали неприятного разговора, состоявшегося между нею и отчимом Дженнифер.

Адриан поспешил заполнить неловкую паузу новым комментарием:

— Он обещал, что составит такой список, и, насколько я помню, чуть ли не клялся в том, что никто — понимаете, никто — из его пациентов ну просто никак не может иметь отношения к исчезновению Дженнифер. Или я не прав? Если что не так, то поправьте меня.

Терри кивнула. Она ожидала, что Адриан начнет задавать ей вопрос за вопросом — из тех, что, по ее мнению, не представляют особой важности для расследования, — но он замолчал и продолжал лишь нетерпеливо смотреть ей в глаза. Этот взгляд, это выражение лица, эти интонации — все это было профессором отработано за десятки лет, когда ему приходилось принимать экзамены и вести семинарские занятия со студентами. «Попробуй-ка еще раз, дочка, — говорили его глаза, — на пятерку твой ответ не тянет».

Терри пожала плечами и не самым теплым и любезным тоном ответила:

— Этот список он обещал мне предоставить завтра. Но предупреждаю, профессор: информация, содержащаяся в нем, имеет конфиденциальный характер, и я не считаю себя вправе делиться ею с вами.

— А как насчет списка окрестных маньяков, насильников и прочих извращенцев? По-моему, мы с вами четко договорились, что это будет следующим этапом нашей работы.

Такого напора Терри от Адриана не ожидала. Кроме того, она предполагала что он — просто в силу возраста и отсутствия опыта — будет продолжать витать в облаках всякого рода теоретических построений и предположений. Лекция о психологии преступников ушедших десятилетий — тот жанр, в котором, по мнению инспектора, Адриан Томас смотрелся наиболее органично. Терри, по правде говоря, и предположить не могла, что старик когда-нибудь явится к ней в кабинет. Сегодня он выглядел совсем другим человеком. Целеустремленность и жажда реальных, активных действий изменили его почти до неузнаваемости.

— Профессор, я просмотрела эти списки и внимательно ознакомилась с материалами по тому делу шестидесятых годов, на которое вы обратили мое внимание. Но, простите, связывать напрямую ту английскую историю с исчезновением Дженнифер — это, скорее, подход университетского ученого-теоретика, но для инспектора полиции…

Адриан Томас не дал собеседнице углубиться в рассуждения о методах ведения расследования и, перебив ее, задал следующий вопрос:

— Марк Вольф — это имя вам что-нибудь говорит?

Терри задумалась. Действительно, оно было ей смутно знакомо. Когда-то она его слышала, что-то, по всей видимости, читала об этом человеке…

Профессор вновь решил не дожидаться ответа.

— Преступления на сексуальной почве. Рецидивист, — отчеканил он. — Склонен к эксгибиционизму, жертвы в основном — девочки-подростки. Живет совсем недалеко от известного нам обоим места. Ну что, вспомнили что-нибудь?

Терри продолжала копаться в памяти. Она уже наверняка знала, что названное профессором имя значится в одном из тех списков, которые она так поспешно перевернула, стремясь скрыть от взгляда незваного гостя. Вскоре у нее перед глазами нарисовался смутный образ, составленный по скупым протокольным фотографиям. Очки? Да, очки в толстой оправе, затем — еще кое-какие детали…

Она откинулась на спинку стула и жестом предложила профессору сесть. Тот остался стоять посреди кабинета. Вид у него при этом по-прежнему был решительный и сосредоточенный. «Интересно, — подумала Терри, — куда подевался тот старичок, то и дело выпадающий не только из разговора, но и вообще из реальности? И насколько продолжительным окажется период ремиссии?»

— Я его видел сегодня, когда…

— Ах, вы, значит, его видели?

— Да. И хочу сказать…

— А откуда вы, собственно говоря, знаете, кто он такой и как выглядит?

Адриан молча вынул из кармана пачку помятых листков и протянул ее Терри. Это были те самые списки насильников-рецидивистов, которые любой желающий, при наличии определенных навыков поиска в Интернете, мог получить в свое пользование, не выходя из дому.

— Ну хорошо… А почему именно Вольф?

— Эта кандидатура показалась мне наиболее подходящей. С психологической точки зрения.

— Интересно было бы услышать обоснование этой самой точки зрения.

— Эксгибиционисты живут в мире фантазий. Они представляют себе, что, обнажаясь перед женщиной — а в данном конкретном случае перед очень молодой женщиной, — они вызывают у нее интерес и сексуальное желание, а не отвращение и страх, как это обычно бывает в реальной жизни. Сам факт обнажения перед жертвой словно спускает с цепи их больное воображение.

Терри отметила про себя, что голос профессора звучит уверенно и размеренно, как и подобает голосу преподавателя, читающего студентам лекцию.

— И все же… — возразила она, — какое отношение это имеет к…

— Я видел, как он после работы заходил в кабинет, в котором ведет прием Скотт Вест.

Терри старательно сохраняла невозмутимое выражение на лице, хотя давалось ей это нелегко. Внутри у нее все кипело. Некоторые детали профессорского «доклада» особенно удивили ее. Откуда, спрашивается, он знает, что это произошло после работы? Он что, следил за ним? С трудом сдерживая эмоции, инспектор с нарочитой небрежностью поинтересовалась:

— Ну и что с того?

— Как это — что? Инспектор, разве это не кажется вам странным или, по крайней мере, заслуживающим внимания?

— Пожалуй, да… — Терри нехотя призналась в очевидном.

— Насколько я помню, наш знакомый психотерапевт клялся и божился, что среди его пациентов нет ни одного человека, так или иначе имеющего отношение к…

— Да, профессор. Все это я тоже слышала. Но выводы, которые вы делаете из того, что нам известно… Я бы на вашем месте не торопилась…

Терри замолчала. Замолчала просто для того, чтобы не сказать очевидную глупость.

Адриан Томас пристально посмотрел ей в глаза.

— А вам не кажется, что случайность этого «совпадения» стоило бы проверить? — спросил он.

— Да, кажется, — согласилась инспектор.

На пару секунд разговор прервался, а затем профессор огорошил ее неожиданным заявлением:

— Учтите, если вы не собираетесь искать девочку, я займусь этим сам.

— Профессор, я как раз занимаюсь именно тем, что разыскиваю ее. Просто это не такое простое дело, как может показаться на первый взгляд. Дженнифер ведь не за дверью моего кабинета прячется и не дома в шкафу. Она действительно пропала, а учитывая противоречивую и скудную информацию, которой мы располагаем…

И вновь она замолчала, не желая показаться глупой.

Из-под пачки перевернутых документов Терри вытащила листовку, которую сверстала собственноручно. Все как всегда: фотография Дженнифер под надписью крупным шрифтом «Пропал человек», приметы девушки, кое-какая дополнительная информация и список контактных телефонов и электронных адресов. Такими объявлениями обычно увешаны стены в полицейских участках и специальные стенды во многих государственных учреждениях. Выглядела листовка лишь чуть более официальной и профессионально сделанной, чем объявления о пропавших собаках и кошках, которыми расстроенные хозяева обклеивают столбы и деревья на окрестных улицах.

— Я ищу ее, — повторила Терри Коллинз. — Вот, например, эта информация была направлена во все полицейские участки и подразделения по всем штатам Новой Англии.

— И что, ваши коллеги так прямо бросят все дела и возьмутся за поиски Дженнифер по вашему запросу?

— Надеюсь, это вопрос риторический?

— Видите ли, инспектор, есть некоторая разница между тем, чтобы действительно искать человека, и тем, чтобы сидеть на месте и ждать, пока кто-нибудь что-нибудь не заметит и не позвонит по указанному номеру.

Терри нахмурилась. Она вовсе не была в восторге оттого, что этот полоумный старик вменил себе в обязанность читать ей лекции о ее же собственной работе.

— Видите ли, профессор, я прекрасно знаю и понимаю эту разницу, — холодно произнесла она.

Адриан посмотрел на листовку. С фотографии на него смотрела беззаботно улыбающаяся Дженнифер — девушка, у которой нет и, казалось, не может быть никаких неприятностей, которой не грозят никакие опасности.

И профессор, и инспектор полиции прекрасно понимали, что фотография лжет им обоим.

Адриан, словно завороженный, смотрел на листовку. Вдруг он увидел, как его рука стала комкать ее, зажимая в кулак, словно стремясь спрятать счастливый образ, не позволить ему ускользнуть.

Непроизвольно он отступил на шаг. В его голове послышались странные звуки: не знакомые и привычные голоса близких людей, а какой-то неприятный шум, словно где-то там, в глубине его мозга, кто-то рвал плотную бумагу и гнул металлические пластины. У него подвело живот — словно от голода, хотя есть ему в эти минуты совершенно не хотелось. Мышцы его затекли, спина заболела, словно он провел много часов неподвижно, не меняя позы. Он отчаянно боролся с накатившей усталостью, с появившимся вдруг желанием отложить все дела и спокойно уснуть. Что-то подсказывало ему, что если он сейчас прекратит поиски, если хотя бы на минуту расслабится и закроет глаза, то Дженнифер будет потеряна для него навсегда.

Дженнифер стала для Адриана Томаса еще одним призраком, еще одним наваждением. Как и другие галлюцинации, она когда-то была, а затем исчезла из его жизни, и теперь ему приходилось прикладывать все силы к тому, чтобы она не пропала раз и навсегда. Добиться этого можно было только одним способом: продолжать искать ее во что бы то ни стало.

Розовая бейсболка. Адриан уже пожалел, что отдал ее матери Дженнифер. Останься эта безделица у него, она напоминала бы ему о Дженнифер, была бы вещественным доказательством того, что девушка ему не привиделась. Адриану казалось, что он, как охотничья собака, смог бы взять след и найти ее.

Он дышал часто и неровно.

Кто бы мог подумать: закоренелый насильник-рецидивист — и так близко связан с семьей Дженнифер!

Адриан чувствовал, что это не простое совпадение. Но каков истинный смысл такого стечения обстоятельств, он объяснить не мог.

— Профессор?

«Ничего, я сам все сделаю. Сам поговорю с ним».

— Профессор?

«Я прижму его к стенке. Он мне все выдаст. Он сам меня приведет к Дженнифер!»

— Профессор!

Он очнулся и, посмотрев вниз, увидел, что вцепился в край рабочего стола инспектора с такой силой, что у него побелели пальцы.

— Да. Что-то случилось?

— Вы хорошо себя чувствуете?

Мертвенно-бледное лицо Адриана мало-помалу вновь обретало нормальный оттенок. Глубоко вздохнув, он виновато сказал:

— Простите… Кажется, я…

— Кажется, вы опять «выпали» из разговора, да и вообще из реальности на какое-то время. К тому же вы явно вознамерились отломать край столешницы. Вы действительно хорошо себя чувствуете?

— Да-да, безусловно, — поспешил заверить инспектора Адриан. — Вы уж простите меня. Возраст, понимаете ли… Да и лекарства, о которых я вам говорил. Эти препараты, прямо скажем, не способствуют концентрации внимания.

Терри смотрела на профессора и думала: «Не такой уж он старый. И сейчас он явно обманывает меня, явно что-то недоговаривает».

Адриан медленно приходил в себя.

— Еще раз прошу прощения. Понимаете ли, инспектор, я слишком близко к сердцу принял судьбу пропавшей девушки. А кроме того, должен признаться, сам процесс расследования всерьез увлек меня. Я никак не могу смириться с тем, что на каком-то этапе мои познания в психологии могут оказаться бесполезными. Я очень рассчитывал на свой опыт, но столкнулся с тем, что вы тоже действуете не свободно, а в соответствии с инструкциями, правилами и, разумеется, опираетесь на свой собственный опыт. Я, между прочим, тоже прекрасно понимаю непреложность некоторых правил. В моей работе это тоже очень важно. Знание, полученное вне строго прописанной последовательности проведения эксперимента, зачастую оказывается бесполезным — вне зависимости от его кажущейся ценности.

На этот раз слова, вновь прозвучавшие как фрагмент университетской лекции, не обидели Терри Коллинз. «Он ведь ничего плохого не хотел сказать, — подумала она. — Пусть старик действительно время от времени выпадает из разговора. Пусть он что-то и привирает относительно лекарств и их воздействия. Делает он это явно без злого умысла». Терри вновь внимательно посмотрела на профессора — так, словно могла взглядом поставить диагноз, выяснить причину такой странной, накатывающей волнами рассеянности. Сам же Адриан Томас вновь набрался сил и с вызовом в голосе заявил:

— Если хотите, я могу сам вести часть расследования, не утруждая вас незначительными подробностями…

Именно этого Терри Коллинз никак не хотела.

— Я бы предложила вам предоставить полиции заниматься тем, что ей положено по закону. Не нужно лезть в то, в чем вы совершенно не разбираетесь.

— Ну разумеется, — с улыбкой сказал Адриан. — Особенно если речь идет о каком-то стандартном происшествии. Но, как мне кажется, эта задачка не слишком легко поддается решению с помощью рутинных полицейских методов и приемов.

— Профессор, я вас что-то не понимаю.

— Инспектор, я ведь действительно нахожусь в положении более выигрышном по сравнению с вами. Вы по-прежнему прилагаете огромные усилия для того, чтобы свести это преступление к какой-нибудь категории, прописанной в ваших стандартах, чтобы потом уже действовать по соответствующим инструкциям и протоколам. Я же свободен от подобных ограничений. Мне гораздо проще. Я знаю и помню, что видел. Кроме того, я профессионально разбираюсь в поведении людей: всю свою сознательную жизнь я посвятил изучению и классификации тех или иных моделей поведения человека и животных в условиях различных изменений окружающей среды. Так что, скажу откровенно, лично ваше поведение в данной конкретной ситуации меня ничуть не удивляет и более того — представляется весьма предсказуемым.

От таких слов Терри опешила. Адриан тем временем продолжал свою обвинительную речь.

— Я, конечно, проявил непростительную наивность, предположив, что полиция примет какие-то реальные меры для раскрытия этого преступления, — заявил он онемевшей от изумления Терри.

Сама она уже ни на что не обижалась и дивилась лишь тому, каким разным может быть этот человек. Вот он — рассеянный, отрешившийся от мира старичок, а в следующую секунду — вновь волевой, упрямый, даже настырный профессор, вознамерившийся добиться своего любой ценой.

— Что ж, я, наверное, пойду…

— Эй, подождите, — окликнула его Терри. — Куда это вы собрались?

— Как вам сказать… Я, конечно, не специалист по беседам с сексуальными маньяками — по крайней мере, никто из моих знакомых в подобных «слабостях» открыто не признавался, — но что-то всегда приходится делать впервые. Я думаю, этот парень — неплохой кандидат для того, чтобы именно на нем отточить мастерство общения с извращенцами.

— Нет, — твердо заявила Терри. — Подобная самодеятельность, несомненно, помешает расследованию, которое я веду.

Адриан недобро улыбнулся и, покачав головой, сказал:

— Неужели? Я лично так не думаю. Да и особой активности в вашем расследовании я что-то не наблюдаю. Но, в конце концов, воля ваша: не хотите принимать мою помощь — не надо. Я просто буду считать себя вправе действовать самостоятельно, не оглядываясь на вас.

Терри решительно схватила Адриана за локоть. Не крепко и грубо, как делают копы при задержании, а как-то даже неловко, словно в эмоциональном порыве стараясь остановить собеседника.

— Постойте-постойте, — сказала она. — По-моему, мы не совсем правильно поняли друг друга. Вы же понимаете, что у меня есть работа, есть дела, которые я веду…

— А у меня в этом деле есть личный интерес. Я буду им заниматься вне зависимости от того, нравится вам это или нет. Уверяю вас: вряд ли ваши служебные соображения пересилят мои эмоции и личные устремления.

Терри оставалось лишь тяжело вздохнуть. У хорошего полицейского — а она относила себя именно к этой категории служителей закона — с годами вырабатывается чутье на людей. Она почти всегда могла при первой же встрече сказать, будет ли тот или иной человек ей помощником и союзником в расследовании очередного дела, или же от него жди неприятностей. Профессор Адриан Томас, совершенно очевидно, попадал сразу в оба разряда.

Такое положение дел было, в общем, типично для городка, где жила и работала Терри. Почему-то именно здесь, в университетской среде, было принято считать, что каждый знает чужую работу лучше специалиста, что совет дилетанта может оказать неоценимую помощь профессионалу.

— Постойте, профессор, — сказала инспектор. — Давайте поступим так, как подобает здравомыслящим людям, делающим общее дело…

Терри понимала, что рискует и, поступая так, приоткрывает дверь, которую лучше всего было бы держать закрытой на все замки, но в данный момент выбора у нее не было. Больше всего на свете ей сейчас не хотелось, чтобы этот полубезумный пенсионер наломал дров, затеяв собственное расследование, не согласованное с действиями полиции. «Пусть хлебнет дозу-другую настоящей полицейской работы, — подумала она. — Глядишь, наиграется, устанет и уймется».

Терри по собственному опыту знала, что людям, в особенности находящимся под воздействием стереотипов, навязанных массовой культурой, свойственно романтизировать работу полицейских. Когда же им приходится столкнуться с рутиной — со скучной и однообразной бумажной работой, со скрупулезным подбором и сопоставлением мельчайших деталей, улик и фактов, — они не на шутку пугаются такого «веселья» и без лишних уговоров возвращаются к более привычным для них делам и заботам.

Инспектор Коллинз окинула взглядом письменный стол, заваленный бумагами. Итак, что она собиралась делать? Позвонить в участок на бостонском автовокзале и договориться с ребятами, несущими там службу, о том, чтобы они предоставили ей записи с камер видеонаблюдения за тот день (а точнее, вечер), когда пропала Дженнифер. Больше всего инспектора интересовали те минуты, когда был куплен билет на имя сбежавшей из дому девушки. Впрочем, положа руку на сердце, Терри должна была признаться себе, что это дело может и подождать пару часов.

— Ну хорошо, профессор, — сказала она. — Мы с вами съездим к этому человеку, я поговорю с ним, расспрошу его кое о чем. Но после этого сделайте и вы мне одолжение: воздержитесь на некоторое время от самостоятельной разыскной деятельности. Кроме того, я попрошу вас еще об одной любезности: если вас посетит какая-нибудь гениальная мысль, позвоните мне прежде, чем врываться сюда, пробиваясь через пост дежурного офицера и прочие заслоны. Давайте начистоту: я не хочу, чтобы вы вели слежку за кем бы то ни было. Я не хочу, чтобы вы допрашивали кого бы то ни было. Мне совсем не по душе то, что вы вмешиваетесь в ход расследования. Пообещайте мне, что вы оставите попытки самостоятельно разобраться в этом деле.

Адриан улыбнулся в ответ.

Жаль, ни Касси, ни Брайана нет сейчас рядом. Было бы приятно увидеть, как они слушают эти слова, свидетельствующие о признании инспектором маленькой, но такой важной победы Адриана. Оставалось надеяться, что там, откуда являлись ему покойные брат и жена, не нужно видеть что-то собственными глазами, чтобы знать, как оно произошло.

— Я полагаю, — спокойно, с расстановкой, произнес он, — что в вашей просьбе есть здравый смысл.

Разумеется, эту фразу нельзя было расценивать как полноценное обещание, но инспектор, похоже, осталась удовлетворена словами профессора. Кроме того, Адриан был в восторге оттого, что ему удалось задействовать словосочетание «здравый смысл», причем задействовать к месту и с полным на то правом. Почти с полным. Он действительно не знал, как долго этот самый здравый смысл будет ему верен, как долго он сможет здраво судить о происходящем, но в любом случае он был твердо намерен использовать свой разум до последней секунды и на полную катушку.


— Давайте договоримся вот о чем, — начала инструктаж Терри. — Вы будете молчать и не станете вступать в разговор до тех пор, пока я сама прямо не попрошу вас об этом. Вас сюда пригласили только в качестве наблюдателя. Причем наблюдателя безмолвного. Все ясно? Разговор веду я!

Инспектор Коллинз вновь посмотрела на человека, сидевшего рядом с ней в машине. Профессор согласно кивал, но Терри вовсе не была уверена, что он станет следовать предложенным ему правилам. Затем она перевела взгляд на дом, у которого они остановились, и на маленькую бежевую машину, припаркованную у входной двери. Пока они с профессором ехали сюда, успело стемнеть. Наружного освещения у дома, который интересовал их, не было, и с темнотой пытались бороться лишь несколько освещенных окон: из одного шел голубовато-стальной свет от экрана включенного телевизора, а в другом — скорее всего, в гостиной — за тонкой занавеской даже мелькнул едва различимый силуэт, перекрывший на миг свет от включенной люстры.

— Итак, уважаемый профессор, — произнесла Терри, слегка передразнивая преподавательские интонации, свойственные речи Адриана, — сейчас мы практически в лабораторных условиях поставим эксперимент, имитирующий работу полиции. Опыт будет несложным. Учтите: на кинодетектив или тем более боевик это будет совсем не похоже. Я задаю вопросы, он отвечает. В чем-то он будет со мной откровенен, о чем-то умолчит, где-то даже приврет, но только ради того, чтобы избежать моего дальнейшего внимания к его персоне. Неприятности и общение с полицией ему совершенно не нужны. А вы — очень прошу вас об этом — просто сидите и слушайте наш разговор.

— Мы что, просто так позвоним к нему в дверь? Без видимого повода, без ордера или предписания?

— Да.

— Разве это законно?

— В данном случае — да. У него непогашенные судимости, он насильник-рецидивист, находящийся под надзором полиции. Я отправила извещение инспектору, которому поручено наблюдать за его поведением, и этого будет достаточно. Нравится Вольфу или нет, ему придется впустить нас. Любой отказ от контактов с полицией повлечет за собой большие неприятности для него. И уверяю вас, профессор, меньше всего на свете ему хочется получить на свою голову именно те неприятности, которые могу доставить ему я, просто в силу моей должности и круга расследуемых мною дел.

Адриан кивнул. Затем он непроизвольно огляделся, рассчитывая увидеть где-нибудь поблизости Брайана. Обычно, стоило делу хоть в какой-то мере коснуться юридических проблем, Брайан был тут как тут. Адриан уже привык рассчитывать на его адвокатский совет. На сей раз он, впрочем, не был уверен, встанет ли брат на сторону инспектора полиции, или же в нем возобладают либертарианские взгляды неформала-правозащитника и он начнет отстаивать право насильника-рецидивиста на неприкосновенность частной жизни.

— Идемте, — сказала Терри. — Фактор внезапности будет на нашей стороне. Надеюсь, он еще не обратил внимания на машину, припаркованную подозрительно близко ко входу в его дом. Да, и еще я попрошу вас держаться позади меня.

С этими словами инспектор Коллинз вышла из машины. Она быстро шла по направлению к входной двери, в то же время прислушиваясь к шагам профессора Томаса: ей не хотелось, чтобы он именно сейчас отстал и сбился с заданного ею энергичного ритма. Пока что, судя по всему, пожилой джентльмен держался молодцом и не подавал признаков того, что вот-вот впадет в прострацию. Подойдя к входной двери вплотную, Терри, ни на миг не задерживаясь, громко постучала в нее кулаком и требовательным тоном объявила:

— Откройте! Полиция!

До слуха Адриана донесся звук шаркающих шагов, затем щелкнул замок, и на пороге появилась очень пожилая женщина — лет на десять-двенадцать старше профессора. Страдающая ожирением старуха с явным неудовольствием посмотрела на незваных гостей сквозь очки с очень толстыми линзами, точно такими же, как у ее сына.

— Ну и что вам от нас нужно? — спросила хозяйка и, не дожидаясь ответа, начала отчитывать собеседников: — Мне сегодня дадут посмотреть любимый сериал или нет? Когда же вы все, наконец, оставите нас в покое?

Не придавая особого значения причитаниям старухи, Терри прошла мимо нее в прихожую и спросила:

— Где Марк?

— Как где? Дома, конечно.

— Мне нужно с ним поговорить.

Терри жестом предложила Адриану следовать за ней и смело шагнула вперед, в небольшую гостиную.

Воздух в этой комнате был несколько спертым, словно окна в ней давно не открывались, но в остальном помещение можно было назвать образцово убранным и чистым. Вышитые вручную салфеточки и покрывала, украшавшие практически каждый предмет довольно старомодной и потертой мебели, разительно контрастировали с огромным, на полстены, экраном самого современного плазменного телевизора. Перед этим чудом техники, водруженным на стойку-подставку строгого скандинавского дизайна, подлокотник к подлокотнику стояли два кресла — старые, явно с распродажи, но оттого не менее удобные и уютные. Рядом с одним из кресел Адриан заметил большой пакет с вязаньем: несколько клубков шерсти ощетинились ворохом длинных спиц. Одну из стен гостиной украшали фотографии в строгих аккуратных рамках. Присмотревшись, профессор понял, что эти снимки отражают этапы жизненного пути одного человека — сына хозяйки дома. Вот — семейная пара с младенцем на руках, вот — те же люди, но уже с ребенком постарше. Дальше все шло достаточно однообразно: мама — папа — сыночек, мама — папа — сыночек, мама — папа — сыночек. Когда ребенку исполнилось лет девять, отец с фотографий исчез и больше не появлялся. Умер он или родители Марка развелись — этого Адриан не понял. В остальном на фотографиях все было мило и чинно — как в любой нормальной семье. Оставалось лишь догадываться, почему именно в этом чистеньком и благопристойном доме из очаровательного мальчика вырос серийный насильник.

«Да, вопросов и тайн в этом доме, пожалуй, больше, чем ответов, — подумал профессор Томас. — Интересно, понимает ли это инспектор Коллинз?» Судя по ее уверенному, даже излишне напористому поведению, первостепенной задачей инспектора было произвести определенное впечатление, но никак не составить собственное.

Пожилая женщина, не переставая ворчать себе под нос, вышла из комнаты, чтобы позвать сына. На экране телевизора, под закадровый смех зрителей, искрометно шутили герои какого-то комического сериала. Несколько спиц с недовязанной салфеточкой так и остались лежать на подлокотнике кресла — там, где оставила их хозяйка. С кухни доносились запахи готовящегося ужина.

— Будьте начеку! — шепнула профессору Терри.

Обернувшись, она увидела Марка Вольфа. Тот зашел в гостиную со стороны кухни и первым же делом заявил:

— Я ничего незаконного не делал. — Затем он вгляделся в гостей и, выразительно ткнув пальцем в сторону Адриана, спросил: — А это еще кто?

Глава 24

Ей пришлось проделать несколько упражнений, прежде чем она получила обед. Женщина вошла в комнату и, как обычно, грубо приказала подняться с кровати и лечь на пол. Сначала ее заставили прыгать, затем она была вынуждена приседать и качать пресс, последним упражнением был бег на месте. Все это слегка напоминало урок физкультуры в начальной школе, только вслух никто не считал.

Дженнифер чувствовала, как по лбу струится пот, под конец она почти задыхалась от напряжения, не зная, зачем похитителям надо, чтобы она делала все это, но догадываясь, что такая гимнастика могла быть ей даже полезна. Девушка не понимала, по какой причине эти люди велят ей делать то, что может улучшить ее состояние, однако была рада, что в череде своих страданий может найти и что-то хорошее. На самом деле, когда женщина сказала: «На сегодня достаточно», Дженнифер, не повинуясь приказу, пять раз наклонилась вперед, коснувшись руками пальцев ног. Она считала, что растяжка пойдет ей на пользу. Женщина рявкнула: «Я сказала — достаточно!» Пленница, не проронив ни слова и лишь звякнув цепью на шее, забралась обратно на кровать и в итоге была вознаграждена обедом.

На сей раз в миске были холодные спагетти с консервами — жирными тефтелями. Все это она с жадностью запила неизменной бутылкой воды, ни на секунду не забывая о том, что женщина оставалась в комнате, молча наблюдая за ней и ожидая, пока она закончит есть. Женщина больше ни о чем с ней не говорила, ничего не делала и не приказывала, ничего как будто бы не происходило — по крайней мере, насколько Дженнифер могла судить. Она по-прежнему оставалась в одном лишь белье, глаза ее были закрыты тряпичной повязкой, а движения скованы ошейником и цепью. Она привыкла пользоваться биотуалетом, который стоял в нескольких шагах от ее кровати; кто-то очищал его, пока девушка спала, и она была благодарна за это. Однако неистребимая вонь дезинфицирующего средства заглушала все ароматы, которые могли бы исходить от еды.

При других обстоятельствах Дженнифер стала бы воротить нос, возмущаться и отшвырнула бы прочь эту отвратительную пищу. Однако Дженнифер, которая поступила бы так, осталась там, в прежней жизни, которой, кажется, больше не существовало. Это была вымышленная Дженнифер, жившая только в воспоминаниях: ее отец умер от рака, а мать-истеричка собиралась замуж за извращенца. Та Дженнифер жила в мрачном доме в пригороде, где у нее была маленькая комнатка, в которой она скрывалась от всего мира среди своих книг, компьютера и мягких игрушек и мечтала о другой, более интересной жизни. Та Дженнифер ходила в скучную школу, где у нее совсем не было друзей. Та Дженнифер ненавидела практически каждый миг своего повседневного существования. Но та Дженнифер исчезла. Может быть, она когда-нибудь и жила на белом свете, но ее больше не было. Новая Дженнифер, которую заточили в темницу, поняла, что должна цепляться за жизнь, и, если ей приказывали заниматься физическими упражнениями, она это делала. Какую бы еду ей ни предлагали, она ее ела, вне зависимости от того, чем пахла эта еда.

Она тщательно вылизала миску, стараясь поглотить все до последней крошки: ведь любой дополнительный грамм пищи делал ее сильнее.

Когда девушка закончила есть, раздался звук открывающейся двери. В то время как женщина, забрав поднос, на котором была принесена еда, направилась в сторону выхода, ухо девочки уловило какой-то легкий шелест. Голова Дженнифер машинально повернулась туда, откуда послышался шум: она ожидала, что дальше последуют какие-то реплики.

Говорили шепотом, и она не смогла расслышать ни единого слова.

Раздался какой-то плеск. В своем воображении Дженнифер попыталась представить то, что могло бы издавать подобный звук. Казалось, к ней приближается какая-то неведомая волна.

Она поняла, что кто-то прошел по комнате. Дженнифер не шевелилась, она отчетливо ощущала чье-то присутствие рядом с собой. Принюхавшись, она уловила запах мыла.

— Итак, Номер Четыре, тебе надо помыться.

У Дженнифер перехватило дыхание.

На этот раз голос был мужской.

Приказы мужчины звучали холодно, без всяких эмоций:

— В двух шагах от кровати стоит таз с водой. Вот полотенце и мочалка. Вот кусок мыла. Встанешь рядом с тазом и вымоешься. И даже не пытайся снять повязку с глаз — я все время буду следить за тобой.

Дженнифер кивнула. Если бы она была постарше и была бы участницей Корпуса мира или же имела бы опыт военной подготовки, была бы в прошлом скаутом или посещала бы курсы выживания, она наверняка знала бы способ тщательно вымыться, имея в своем распоряжении лишь кусок мыла и немного воды. Но все вылазки на природу, которые она успела совершить вместе с отцом, происходили в местах, где можно было найти душ, ванну или в крайнем случае реку или пруд. А сейчас ситуация складывалась иначе. Дженнифер понимала, что действовать нужно четко и продуманно.

Она медленно повернулась на кровати и, вытянув ногу, нащупала носком таз. Наклонившись, она потрогала воду — та была чуть теплая. Дженнифер поежилась.

— Снимай одежду.

Девушка остолбенела.

Ее бросило в жар. То, что она испытывала, не было смущением в обычном смысле. Вернее было назвать это чувство унижением.

— Да нет, я… — начала было Дженнифер.

— Я не давал тебе разрешения говорить, Номер Четыре, — перебил мужчина.

Дженнифер почувствовала, что он подошел ближе. Ей представилось, как вздымается его кулак; еще мгновение — и ее станут бить. Или того хуже.

Клубок обрывочных мыслей, подобно электрическому разряду, в течение доли секунды пронесся в ее голове: внутренние запреты, теперь утратившие всякий смысл; желание сохранить свою личность; полнейшая неизвестность: где она? чего от нее хотят? И самый главный вопрос: что делать, чтобы остаться в живых?

— Вода остывает, — раздался стальной голос.

Она никогда прежде не раздевалась ни перед одним мужчиной.

Дженнифер почувствовала, что от стыда вся залилась краской.

Несмотря на то что все это время она была практически обнаженной и не исключала, что кто-то мог видеть, как она ходит в туалет, ей тем не менее нисколько не хотелось раздеваться догола. Вдобавок, помимо смущения, девушку беспокоило и нечто другое. Она боялась, что, сняв с себя нижнее белье, едва прикрывающее тело, она уже не сможет надеть его вновь: либо оно потеряется, либо его заберет мужчина — и в итоге останется абсолютно нагой.

«Как новорожденный младенец», — подумала Дженнифер.

В то же время она прекрасно понимала, что выбора у нее нет. Требования мужчины были вполне определенными.

Словно бы в подтверждение этому, он прорычал:

— Мы все ждем тебя, Номер Четыре.

Дженнифер медленно расстегнула лифчик и положила его на край кровати. Затем сняла трусики. Проделывая все это, она ощущала почти физическую боль. Одной рукой она инстинктивно прикрыла низ живота, в то время как другая рука пыталась спрятать от чужих взоров ее маленькие груди. Не видя ничего из-за повязки на глазах, она кожей чувствовала, как мужчина прожигает ее глазами, осматривая каждый сантиметр ее тела, изучая ее, словно какой-нибудь кусок мяса.

— Принимайся за дело! — скомандовал он.

Дженнифер наклонилась к тазу, пытаясь, насколько это возможно, прикрывать интимные места своего тела, намочила и намылила мочалку. Затем она выпрямилась и стала тщательно, не торопясь, мыться. Ступни. Ноги. Живот. Грудь. Подмышки. Лицо. Ее движения были осторожными: она боялась случайно сдвинуть повязку с глаз и старалась всячески демонстрировать свою покорность.

К удивлению девушки, прикосновение мыльной воды к ее коже доставляло ей наслаждение едва ли не эротического свойства. Начав мыться, буквально через несколько секунд она поняла, что никогда прежде не испытывала столь большого удовольствия от ощущения чистоты собственного тела. Комната, в которой она была заточена, цепь на ее шее, кровать — все это как будто исчезло. Вода словно бы растворила ее страхи и внезапно позволила ей почувствовать себя гораздо более раскованной, нежели прежде. Она прошлась мокрым полотенцем по грудям, промежности и бедрам. Ей казалось, будто кто-то ласкает ее. Что-то подобное в прошлом она испытывала всего лишь дважды: во время купания нагишом на мысу в начале лета, когда соленая волна накрывала ее всю полностью, с головой, и другой раз — в жаркий августовский полдень, когда она резвилась в прохладной речке с быстрым течением. Сейчас же она усиленно терла тело мочалкой, словно желая, подобно змее, избавиться от старой кожи и взамен обрести новую, сверкающую чистотой. Дженнифер понимала, что мужчина наблюдает за ней, но всякий раз, когда сознание этого факта грозило испортить ей удовольствие от мытья, она мысленно произносила одну и ту же фразу, словно мантру: «Пошел на хрен пошел на хрен пошел на хрен мудак вонючий». От этого ей становилось еще лучше.

Добравшись до плеч, она внезапно услышала:

— Нет, здесь не надо.

Дженнифер остановилась.

Мужчина продолжил спокойным, но требовательным тоном:

— У тебя в нижней части живота, почти в промежности, приклеено кое-что, напоминающее бактерицидный пластырь. Не трогай его.

Дженнифер нащупала на себе то, о чем говорил мужчина. Она кивнула.

— А волосы? — спросила она. Девушке очень хотелось вымыть голову.

— Как-нибудь в другой раз, — ответил мужчина.

Дженнифер продолжила гигиенические процедуры, периодически ополаскивая мочалку в тазу и вновь намыливая ее. Она умыла лицо и, несмотря на отвратительный вкус мыла, кончиком мочалки почистила зубы и десны. Везде, где только могла, она старалась помыть дважды.

— Заканчивай! — потребовал мужской голос. — Мочалку положи в таз. Возьми полотенце, вытрись насухо. Смени нижнее белье. Возвращайся в кровать.

Дженнифер послушно выполнила все, что ей приказали. Она обтерлась полотенцем из грубой хлопчатобумажной ткани, затем, подобно слепцу, ощупав руками кровать, нашла на ней трусы и лифчик и с усилием натянула их на себя, слегка прикрыв наготу.

Она услышала, как кто-то поднял таз и чьи-то глухие шаги протопали в сторону двери.

В ту самую секунду на нее что-то нашло — она сама не поняла что. Может быть, проделанные упражнения сообщили свежий заряд энергии ее сердцу и мышцам, или это был прилив сил после еды, или же она просто почувствовала себя обновленной, приняв ванну, но внезапно она резким движением руки на миг приподняла с глаз повязку.


К тому моменту, когда Майкл забрал из комнаты таз с водой и, сняв с себя облегающее черное трико и шерстяную маску, скрывавшую его лицо от камер, вновь влез в свои потертые джинсы и вернулся к компьютерам в аппаратной, Линда уже яростно стучала пальцами по клавиатуре. На ней по-прежнему был помятый защитный комбинезон. Не отрывая взгляда от экрана и продолжая набирать что-то на клавиатуре, она воскликнула:

— Ты только взгляни! Интерактивная панель прямо дымится!

В окне, предназначенном для зрительских комментариев, каждую секунду появлялись новые сообщения, поступавшие со всех концов света. Выражения страсти, возбуждения, восторга сменяли друг друга. Зрителям понравилась голая Номер Четыре, они с удовольствием наблюдали за тем, как она выполняла физические упражнения, как с жадностью, подобно голодному зверю, поглощала пищу. Признания в любви сыпались одно за другим.

Многие желали бы знать о героине побольше. Зрители просили информации. Кто такая Номер Четыре? Откуда она? Каково ее прошлое?

Читая подобные сообщения, Майкл и Линда испытывали беспокойство. Они понимали, что между анонимностью и открытостью проходит тонкая грань и что им следует быть осторожными по отношению к просьбам неизвестных людей.

«Я чувствую, что она принадлежит мне…» — писал мужчина из Франции. Линда читала его сообщение через переводчик Google: «…как моя машина, мой дом или моя работа. Нам с Номером Четыре нужно лучше узнать друг друга. Она — моя».

«Больше крупных планов. Мы все хотим быть еще ближе к ней», — требовал клиент из Шри-Ланки.

Последняя просьба, как понял Майкл, относилась к технической стороне дела. Исполнить ее можно было довольно легко: сделать это позволяла любая камера в комнате Дженнифер. Но ему хватало прозорливости для того, чтобы понять, что словосочетание «крупный план» означало нечто большее, чем просто угол наведения камеры.

Майкл повернулся к Линде.

— По-моему, нам стоит подумать о том, как события будут развиваться дальше, — сказал он. — И видимо, черт возьми, мне придется внести в сценарий ряд корректив. — Майкл вновь взглянул на комментарии, поступающие на сервер бесконечным потоком. — Необходимо постоянно держать ситуацию под контролем, — продолжал он. — Все согласно сценарию. Строго по плану. Но чтобы они там думали, — Майкл указал на экран, — что все происходит само собой. Только мы всегда должны точно знать, что будет дальше.

Линда испытывала одновременно некоторую неуверенность и восторг. Она говорила неровным, порой сбивавшимся на визг голосом:

— Кажется, Номер Четыре — самый популярный объект из всех, что были у нас до сих пор. На ней мы можем сделать реальные деньги. Много денег. Но это опасно.

Майкл кивнул. Он коснулся руки Линды:

— Нужно соблюдать осторожность. Они хотят видеть и знать как можно больше. Но мы должны быть внимательны. — Он засмеялся, хотя в его словах не было ничего смешного. — Кто бы мог подумать, что похищение юной девушки способно… — Майкл задумался. — Не знаю, как выразиться точнее. Завораживать стольких людей? Это подходящее слово? Неужели же весь мир мечтает совратить шестнадцатилетнего подростка?

В ответ Линда громко расхохоталась.

— Думаю, ты прав. Вот только «совратить» — неудачное слово, — сказала она, глядя на осклабившегося Майкла.

Он имел своеобразную манеру слегка подворачивать верхнюю губу, реагируя на что-то, что находил забавным. Эта его кривая ухмылочка приводила Линду в умиление. Она не сомневалась, что они с Майклом оставались единственными непорочными созданиями на земле. Все остальные были давно и безнадежно испорчены. Они же вдвоем были предназначены друг для друга. Линда передернула плечами, дрожь пробежала по ее спине. Она полагала, что с каждой минутой, потраченной на съемки «Части четвертой», они с Майклом становились все ближе. Ей казалось, что оба они существуют в каком-то особом измерении, недоступном простым смертным. Это был мир эротических фантазий. Чувство опасности привело ее в возбуждение.

Линда вновь повернулась к экрану, чтобы дописать свой лаконичный ответ на все полученные комментарии: «Номер Четыре живет в сегодняшнем дне — и кто знает, что будет завтра?»

Она кликнула значок «отправить», и сообщение помчалось по необозримым просторам Интернета к тысячам посетителей сайта.

Вставая из-за стола с компьютерами, Линда напоследок бросила взгляд на монитор, через который можно было наблюдать за Номером Четыре. Девочка вновь лежала на кровати, сжимая в объятиях плюшевого медведя. Линда заметила, что губы у пленницы слегка шевелятся: