Book: Лев Троцкий. Оппозиционер. 1923-1929



Лев Троцкий. Оппозиционер. 1923-1929

Юрий, Фельштинский, Георгий Чернявский

Лев Троцкий. Книга третья. Оппозиционер 1923 – 1929 гг.

Охраняется законодательством РФ о защите интеллектуальных прав. Воспроизведение всей книги или любой ее части воспрещается без письменного разрешения издателя. Любые попытки нарушения закона будут преследоваться в судебном порядке.

Лев Троцкий. Оппозиционер. 1923-1929

Глава 1 Отход от «генеральной линии»

1. Фиктивная оппозиция

Столкновения, происходившие в 1923 г. между Троцким, с одной стороны, и Сталиным, Зиновьевым и Каменевым – с другой, были пока еще только внутренними стычками, не выходившими за пределы самого узкого круга высшей партийной элиты. К сторонникам Сталина в тот период принадлежал также молодой многообещающий вождь партии Бухарин. По существу, борьба велась за идейное наследие сначала еще не умершего, доживавшего последние месяцы в Горках Ленина. О его возвращении к работе не могло быть речи, что сознавали большевистские лидеры. На практике все сводилось к вопросу о том, кто станет преемником Ленина после его смерти (последовавшей 21 января 1924 г.), хотя реальные цели участниками споров всячески камуфлировались различными пропагандистскими ухищрениями и демагогическими формулами типа: «диктатура пролетариата», «советская власть», «общественная собственность», «социалистическая и коммунистическая перспектива». Американский автор Леонард Шапиро писал: «Никто не понимал до Сталина, что подлинная цель пропаганды состояла не в том, чтобы убедить или хотя бы уговорить людей, а в том, чтобы снабдить их однородной системой официальных формул, в рамках которых малейший признак неортодоксальной мысли сразу же обнаруживается как режущий ухо диссонанс» [1] .

В оценке сущности большевистской пропаганды Шапиро был прав. Ошибался он, однако, в определении того, когда таковая возникла и кем она была инициирована. В действительности мифологический характер большевистской пропаганды возник еще в дооктябрьское время, а со времени прихода к власти стал официальным инструментом в руках Ленина, Троцкого, Сталина и других иерархов. Теперь же эту маскировочную одежду использовали все группы и деятели, участвовавшие в борьбе за власть, независимо от того, каковы были их истинные позиции.

Шансы на успех определить было не так-то просто. Сталин со своими союзниками – Каменевым и Зиновьевым – обладали тем главным преимуществом, что они оказывали решающее влияние на партийные кадры на местах (Зиновьев – в качестве руководителя Ленинградской парторганизации, Каменев – как признанный лидер московских коммунистов). У самого Сталина в руках было сосредоточено руководство, назначения и перемещения партийных, государственных и хозяйственных кадров по всей стране – не только в Москве, но и в губернских центрах и союзных республиках. При этом «тройка» не была монолитна во всех вопросах. Между ее членами возникали стычки и дрязги, причем на первом этапе Зиновьев и Каменев не считали, что уступают Сталину в значимости. Лишь постепенно они осознали, что отодвинуты Сталиным на второй план.

В руках Троцкого не было аппаратных нитей, но он обладал другими важнейшими средствами борьбы: авторитетом организатора Октябрьского переворота и побед Советской республики на фронтах Гражданской войны, поддержкой Красной армии, личным интеллектуальным и агитационно-публицистическим потенциалом.

Очередной этап внутренней борьбы, не переходящей пока еще в открытую оппозицию сталинской группе, относится к концу лета – осени 1923 г., когда хозяйственный кризис, в основе которого лежали «ножницы цен», достиг своего апогея. Низкие цены на сельскохозяйственные продукты вели ко все более сокращавшемуся снабжению городов жизненно важными продуктами питания. В начале октября индексы розничных цен на промышленную и сельскохозяйственную продукцию составляли по сравнению с 1913 г. соответственно 187 и 58% [2] , что означало, что промышленные товары стоили почти вдвое дороже, а сельскохозяйственные продукты почти вдвое дешевле. Иначе говоря, «ножницы» раздвинулись более чем в три с половиной раза. Города вновь оказались почти на уровне голода. Стали появляться подпольные группы недовольных, в которых принимали участие бывшие меньшевики и беспартийные. Возникли нелегальные кружки недовольных коммунистов, получили распространение «неофициальные» забастовки – так как официальные запрещались, а профсоюзы к этому времени были полностью подчинены советской власти. Ширились требования дополнить НЭП экономический НЭПом политическим. Сколько-нибудь организованного руководства и четкой программы эти группы и выступления не имели, однако само их возникновение нарушало монополию коммунистической партии на власть и рассматривалось большевиками как опасное явление. Центральные и местные органы ВЧК выявляли и арестовывали участников нелегальных групп, но полностью искоренить их не удавалось.

В мае – июне 1923 г. Троцкий прочитал в Коммунистическом университете имени Свердлова четыре лекции по вопросам промышленности и налаживания планового хозяйства, которые звучали спокойно и оптимистично [3] . Вскоре после этого он отправился на отдых в Кисловодск. Он впервые в это время почувствовал невероятную усталость, нервную истощенность, тем более что как раз в это время у Натальи Ивановны началась малярия с тяжелыми приступами, когда температура достигала 40 градусов. Самому Льву Давидовичу рекомендовано было грязелечение на фоне «абсолютного покоя», как говорилось в медицинском предписании. Когда он получил весточку от старого знакомого по Петербургскому Совету 1905 г. Д.Ф. Сверчкова, жившего теперь на Северном Кавказе, с предложением встретиться, Троцкий ответил утвердительно и согласился поехать с ним в горы пострелять перепелов с одним условием – не вести деловых разговоров [4] .

Возвратившись в августе из отпуска, несколько окрепший Троцкий на заседаниях Политбюро и пленумах ЦК вновь начал свои атаки на курс, проводимый «тройкой» [5] . Троцкий говорил, что все происходившее в СССР было результатом состояния умов членов партии, их чувства разочарования, их недоверия к руководству. Он считал, что утвержденные партийным съездом меры по преодолению «ножниц» не проводятся в жизнь в силу административного консерватизма, назначенчества, недоверия к партийным низам. Даже в годы Гражданской войны система назначенчества не достигала одной десятой того, что происходило теперь. Троцкий признавал, что в требованиях нелегальных групп было зерно демагогии, так как полную «рабочую демократию» в условиях режима диктатуры, который необходимо сохранять, невозможно было развить. Однако «дисциплина периода Гражданской войны» должна уступить место сознательной дисциплине и «широкой партийной ответственности». Вместо этого невиданные размеры получила бюрократизация партийного механизма, а зажим критики ведет к тому, что критические настроения уходят в подполье, приобретая неконтролируемые и опасные формы [6] .

Некоторые из своих соображений, опасений и предложений Троцкий излагал и в официальных документах, которые направлял в ЦК или в Политбюро. В его архиве сохранились четыре таких документа, относящиеся к лету – началу осени 1923 г. Они касаются ошибочности «разделения труда» между членами Политбюро. Троцкий мотивировал это примером Зиновьева, на которого, как на главу Коминтерна, были возложены еще и проблемы Наркомата иностранных дел, что неизбежно должно было привести к слухам о слиянии Наркоминдела с Коминтерном. Троцкий настаивал на необходимости перестройки работы Центральной контрольной комиссии (ЦКК), будучи человеком непьющим, выступал против советского сухого закона – против восстановления «в фискальных целях» свободной продажи крепких спиртных напитков. «Попытка перевести бюджет на алкогольную основу есть попытка обмануть историю», – писал он. Наконец, Троцкий касался и общих вопросов экономического и финансового кризиса, их причин и вероятных последствий [7] .

Пытаясь сгладить углы, Рыков, фактически замещавший Ленина на посту председателя Совнаркома (он будет утвержден на этом посту сразу же после смерти Ленина), предложил организовать неформальное совещание членов Политбюро, но практически ничего для этого не сделал. «Я очень виноват, – писал он Троцкому, – что не ответил на Вашу записку, которую Вы мне прислали в ответ на приглашение устроить совещание с некоторыми членами ЦК» [8] .

Что касается Сталина, по адресу которого направлялись основные стрелы Троцкого, то он вначале пытался действовать обходными путями. В ответ на выдвинутые Троцким обвинения в бюрократизации партии и злоупотреблении властью со стороны партработников ЦКК РКП(б) в сентябре 1923 г. приняла решение образовать специальную комиссию во главе с членом коллегии ОГПУ Я.Х. Петерсом [9] , которая должна была собирать компрометирующий материал об оппонентах сталинскому курсу. Официально задачи комиссии Петерса состояли в отслеживании и борьбе со злоупотреблениями при исполнении служебных обязанностей: приобретением в собственность автомобилей, колясок и лошадей, чрезмерной роскошью при обустройстве частных квартир и служебных помещений за казенный счет, азартными играми, слишком большими расходами в ресторанах, использованием служебного персонала и командировок в личных целях и т. д. [10]

Произошел, однако, конфуз. Основными фигурантами Петерса, который воспринял поставленную перед ним задачу слишком буквально, оказались работники, поддерживавшие группу Сталина. Комиссия была распущена. Краткое ее существование дало лишний фактический материал для критических выступлений Троцкого [11] .

Полагая, что его усилия саботируются сталинским большинством, Троцкий теперь стремился выйти за пределы Политбюро и даже ЦК. Он понимал, что донкихотскими методами он не добьется никакого результата. Очевидно, на протяжении августа – сентября 1923 г. он беседовал с отдельными партийными деятелями, которых считал своими соратниками. Скорее всего, именно в ходе этих бесед постепенно вырабатывался текст документа, который затем был дан на подпись ряду других партийных и хозяйственных лидеров.

Масло в огонь подлило постановление сентябрьского пленума ЦК об изменении состава Реввоенсовета Республики, согласно которому в этот орган, являвшийся главной опорой Троцкого, были введены пять членов ЦК и военный руководитель Н.И. Муралов, членом ЦК не являвшийся. В решении пленума шестерку называли «военными цекистами». В качестве таковых рассматривались Сталин, Ворошилов (командующий СевероКавказским военным округом), Орджоникидзе (первый секретарь Закавказского крайкома партии), Пятаков (заместитель председателя Высшего совета народного хозяйства – ВСНХ), Лашевич (командующий Сибирским военным округом) и Муралов (командующий Московским военным округом). Одновременно при председателе Реввоенсовета образовывался исполнительный орган, в который были включены Сталин, С.С. Каменев, Склянский, Пятаков и другие [12] . В этом втором постановлении главным был пункт о введении в состав исполнительного органа самого генсека, который рассчитывал теперь стать непосредственным надсмотрщиком над председателем РВС и наркомвоенмором Троцким.

Происшедшее довольно живо передал в своих воспоминаниях Борис Бажанов, являвшийся тогда техническим секретарем Политбюро: «Без одной минуты десять с военной точностью входит Троцкий и садится на свое место. Члены тройки входят через три-четыре минуты один за другим – они, видимо, перед входом о чем-то совещались. Первым входит Зиновьев, он не смотрит в сторону Троцкого, и Троцкий тоже делает вид, что его не видит, и рассматривает бумаги. Третьим входит Сталин. Он направляется прямо к Троцкому и размашистым широким жестом дружелюбно пожимает ему руку» [13] .

Каменев вошел вторым. Троцкий отлично понимал показной характер всей этой игры. Он негодовал прежде всего по поводу того, что в состав руководимого им органа включены его заклятые враги – Сталин, Ворошилов и Орджоникидзе. На заседании ЦК наркомвоенмор возражал против включения в Реввоенсовет новых членов, не называя их, правда, по именам, а затем, заявив, что «не намерен выслушивать заранее заготовленные речи», демонстративно покинул заседание пленума. Сталинский секретарь Бажанов в стиле фельетона по существу очень точно передал сцену ухода Троцкого из зала заседаний пленума: «Дверь зала огромная, железная и массивная. Чтобы ее открыть, Троцкий потянул ее изо всех сил. Дверь поплыла медленно и торжественно. В этот момент следовало сообразить, что есть двери, которыми хлопнуть нельзя. Но Троцкий в своем возбуждении этого не заметил и старался изо всех сил ею хлопнуть. Чтобы закрыться, дверь поплыла так же медленно и торжественно… Получилось так: крайне раздраженный человек с козлиной бородкой барахтается на дверной ручке в непосильной борьбе с тяжелой и тупой дверью» [14] .

Слухи о происшедшем стали довольно быстро распространяться за пределами высших партийных кругов, в том числе и в армии [15] , которая пока еще в основном поддерживала Троцкого. Смысл проводимых в Реввоенсовете изменений откровенно сформулировал в разговоре с Троцким В.В. Куйбышев – председатель Центральной контрольной комиссии и нарком рабоче-крестьянском инспекции (на этом посту он сменил Сталина). В ответ на упрек Троцкого, что действительные мотивы кадровых перестановок в РВС не имеют ничего общего с формально названными причинами, Куйбышев ответил: «Мы считаем необходимым вести против вас борьбу, но не можем вас объявить врагом; вот почему мы вынуждены прибегать к таким методам» [16] .

Тогда Троцкий выступил с подробным обоснованием своей позиции. 8 октября 1923 г. он обратился с «совершенно секретным» письмом к членам ЦК и ЦКК РКП(б) [17] . Письмо касалось многих партийных вопросов и общего положения в партии и в стране, но основной смысл документа состоял в том, что после XII съезда ситуация во всех отношениях значительно ухудшилась. Троцкий обращал внимание на в корне неправильный и нездоровый внутрипартийный режим и недовольство рабочих и крестьян тяжелым экономическим положением, сложившимся в результате не только объективных трудностей, но и «коренных ошибок хозяйственной политики»: решения съезда по экономическим вопросам не выполняются; Госплан вместо наделения его административно-распределительными правами (осторожно не говорилось о придании ему законодательных функций) «отодвинут еще более назад»; экономические вопросы решаются в Политбюро наспех, без должной подготовки; сохраняются и еще более раздвигаются «ножницы цен». «Чудовищное несоответствие цен, при тяжести единого налога, тяжелого главным образом своей несогласованностью с реальными хозяйственными отношениями, – писал Троцкий, – вызвало снова крайнее недовольство крестьян. Это последнее отразилось на настроении рабочих и прямо и косвенно. Оппозиционные группировки ожили и усилились. Их недовольство обострилось [18] . Таким образом, смычка: от крестьянина – через рабочего – к партии – повернулась к нам своим другим концом».

Важным положением документа было утверждение о порочном способе подбора кадров со стороны «генерального секретариата». Троцкий употребил этот выдуманный им термин для того, чтобы, не называя Сталина, обратить внимание на образовавшуюся вокруг генсека новую партийно-бюрократическую структуру. Подбираются кадры только с точки зрения того, содействуют они или противодействуют новому партийному режиму, утверждал Троцкий. В качестве примера он привел Украину, где была проведена серьезная кадровая перестановка: председатель Совнаркома республики сторонник Троцкого Х.Г. Раковский, занимавший относительно самостоятельную позицию и отстаивавший определенную степень автономии, был снят со своего поста и отправлен в «почетную ссылку» – полпредом СССР в Великобритании, с которой еще даже не были установлены формальные дипломатические отношения (это произойдет в 1924 г.) [19] .

Троцкий, как уже было сказано выше, теперь резко критиковал режим назначенчества, который раньше он поддерживал, настолько, насколько считал его проявлением диктатуры партии. Ныне же он обоснованно возмущался проявлением «секретарской психологии», подменившей «рабочую демократию» банальным бюрократизмом. Новая партноменклатура, указывал Троцкий, пребывала в убеждении, что «секретарь способен решать все и всякие вопросы без знакомства с существом дела». Даже «в самый жестокий момент военного коммунизма» назначенчество в партии не имело такого широкого распространения, писал Троцкий, и, видимо, если писал искренно, вводил здесь в заблуждение и себя, и читателей, поскольку ничего, кроме назначенства, в большевистской партии после прихода к власти не существовало.



Критикуя бюрократию, бюрократизм, бюрократизацию партийного и государственного аппарата, автор не давал четкого определения этих категорий, но видел в них прежде всего бездумное проведение в жизнь приказов и инструкций сверху. Первопричиной этих весьма негативных явлений он считал низкий экономический и культурный уровень страны, отсутствие подготовленных, компетентных и самостоятельно мыслящих, преданных партии кадров и в то же время стремление Сталина – Зиновьева – Каменева («тройки») обеспечить послушное проведение своей линии и в конечном счете сохранение и укрепление их собственной власти. Осознавал ли Троцкий в этот момент, что бюрократизация партии и государства, основным выразителем которой все более становился Сталин, была внутренним порождением того режима, установленного Троцким и Лениным в 1917 г.? По крайней мере, если и сознавал, то внешне ничем этого не выдавал. Возникновение «секретарской психологии» Троцкий относил только к текущему моменту, то есть к тому времени, когда Сталин стал генеральным секретарем ЦК РКП(б).

Попытка Политбюро «построить бюджет на продаже водки» (против «водочного бюджета» и государственной монополии на водку Троцкий возражал на пленуме ЦК 26 – 27 июня 1923 г. и в своем письме в ЦК и ЦКК от 29 июня [20] ) также связывалась автором документа с «самодовлеющим характером секретарской психологии», ибо бюджет становился в этом случае как бы независимым от успехов экономики страны. Троцкий с удовлетворением отмечал, что попытка введения водочной монополии приостановлена в результате поступавших протестов, но предостерегал по поводу опасности того, что она не отвергнута самым решительным образом. Он был прав. Действительно, с 1 января 1924 г. вступило в силу совместное постановление ЦИК и СНК СССР о возобновлении производства и продажи крепких спиртных напитков, запрещенных большевистским декретом в декабре 1917 г. Повсеместная продажа водки началась с октября 1925 г.

В заключение Троцкий угрожал вынести критику существующего партийного режима за пределы узкого круга лидеров и сделать ее достоянием каждого члена партии, которого он считает «достаточно подготовленным, зрелым, выдержанным и, следовательно, способным помочь партии выйти из тупика без фракционных судорог и потрясений». Упоминая о «фракционных судорогах», Троцкий намекал на то, что оставляет за собой право, в случае если к его доводам не прислушаются и не примут их к руководству, начать фракционную борьбу.

Письмо Троцкого от 8 октября предопределило дальнейшие коллективные и индивидуальные выступления и характер недолгой дискуссии, последовавшей за этим документом. На состоявшемся 11 октября заседании Политбюро Троцкий сообщил, что ознакомил со своим письмом еще и «небольшой круг ответственных товарищей», не входивших в Секретариат ЦК, ЦК и ЦКК. В ответ Политбюро проинформировало Троцкого о принятом решении отложить рассылку письма членам ЦК и ЦКК. Иными словами, Политбюро постановило не распространять письмо Троцкого даже в узком кругу высокопоставленных партийных работников. С этим решением Троцкий, подчиняясь партийной дисциплине, вынужден был согласиться [21] . Собственноручно инициировав рассылку письма в период между 8 и 11 октября, Троцкий, сам тоже не подозревая и, может быть, не желая, нарушил запрет высшего партийного органа.

В результате письмо распространилось достаточно широко. 14 октября оно обсуждалось на заседании бюро Московского комитета партии, где с серьезной тревогой сообщалось, что текст письма разошелся по партийным организациям, что под ним собирают подписи и что попутно выдвигаются требования созыва внеочередного партийного съезда. Московская парторганизация увидела в этом попытку создания Троцким фракции со своей собственной платформой и подвергла резкому осуждению действия будущих оппозиционеров, которые «несут неисчислимые опасности партии, стране и делу мировой революции» [22] . По отношению к Троцкому и его сторонникам предлагалось предпринять санкции, предусмотренные резолюцией X съезда «О единстве партии». Постановлением Политбюро от 15 октября 1923 г., принятым по предложению В.М. Молотова и М.П. Томского, на Троцкого была возложена ответственность за распространение крамольного письма, но, учитывая, что письмо уже разошлось по рукам партийного актива, запрет на рассылку письма членам ЦК и ЦКК был теперь снят. Троцкий, формально демонстрируя подчинение партдисциплине, снял с себя ответственность за дальнейшее распространение злосчастного текста и обратился к партактиву с просьбой не заниматься распространением письма и сбором под ним подписей [23] .

В середине октября в Политбюро было послано письмо, получившее название «Заявление 46-ти» [24] . Оно явилось прямым отголоском письма Троцкого от 8 октября. Вряд ли перо Троцкого касалось этого «Заявления», но то, что с текстом Лев Давидович был предварительно ознакомлен, что он давал свои рекомендации, представляется более чем вероятным. И уж во всяком случае «подписанты», бесспорно, были знакомы с письмом Троцкого от 8 октября. В «Заявлении» констатировались признаки экономического, в частности кредитного и финансового, кризиса, который дополнялся и в значительной мере был обусловлен разделением партии на секретарскую иерархию и «мирян», профессиональных функционеров, назначаемых сверху, и массу, не участвующую в общественной жизни. Авторы шли даже несколько дальше утверждений Троцкого, что легко объяснимо: он был членом Политбюро и вынужден был себя во многом сдерживать.

В «Заявлении 46-ти» [25] утверждалось, что после X съезда РКП(б) в партии сложился «режим фракционной диктатуры», предопределенный резолюцией о единстве партии. «Фракционный режим должен быть устранен – и это должны сделать в первую очередь его насадители, он должен быть заменен режимом товарищеского единства и внутрипартийной демократии», – писали авторы заявления, среди которых не было ни одного представителя высшего партийного руководства. Впрочем, среди подписантов были известные партийные деятели: Альский – заместитель наркома финансов СССР; Антонов-Овсеенко – один из организаторов Октябрьского переворота в Петрограде, а теперь начальник Политического управления Красной армии; Бубнов – заведующий агитационно-пропагандистским отделом ЦК РКП(б); Муралов – командующий войсками Московского военного округа; Преображенский – председатель финансового комитета ЦК и Совнаркома; Пятаков – заместитель председателя Госплана; Сапронов – секретарь Президиума ВЦИКа; Серебряков – заместитель наркома путей сообщения; И.Н. Смирнов – нарком почт и телеграфов СССР. Заявление подписали также известные всей стране партийные журналисты: А.К. Воронский [26] – редактор журналов «Красная новь» и «Прожектор» и Л.С. Сосновский [27] – редактор газет «Беднота» и «Коммунар», острые статьи и жалящие фельетоны которого появлялись к тому же чуть ли не в каждом номере «Правды» и других центральных газетах.

19 октября последовал новый текст Троцкого – письмо в Президиум ЦКК и в Политбюро [28] . Троцкий решительно возражал против того, что он не был приглашен на заседание Президиума ЦКК 15 октября, где обсуждалось его предыдущее письмо, которое собравшиеся члены Президиума объявили фракционной платформой. Он заявил, что не собирался создавать ни фракции, ни платформы, и не слишком убедительно доказывал, что «при действительной решимости рассмотреть вопросы без фракционных конвульсий и потрясений» содержание письма от 8 октября «могло бы не выйти за эти пределы» – узкий круг членов ЦК и ЦКК. В том, что письмо получило сравнительно широкое распространение, Троцкий обвинял руководство партии.

В тот же день, 19 октября, последовал обширный, по объему составлявший целую брошюру ответ членов Политбюро на заявление Троцкого от 8 октября [29] . Имея в виду стиль документа, его словесную расплывчатость, повторение одних и тех же положений в различной форме и некоторую заумную псевдоученость, можно предположить, что писал его Зиновьев (Бухарин в составлении основной части документа участия не принимал; он находился в Петрограде и прислал на имя Сталина и Томского телефонограмму с некоторыми уточнениями по тексту брошюры) [30] . В тексте документа имелись также исправления и дополнения, сделанные Сталиным.

«Ответ» Политбюро Троцкому был отпечатан тиражом 300 экземпляров, то есть был предназначен для сравнительно широкого распространения среди партактива, и свидетельствовал о серьезной озабоченности Сталина и его группы выступлением Троцкого и последовавшим за этим обращением группы его сторонников и присоединившихся к ним членов бывшей группы «демократического централизма». Политбюро называло Троцкого зачинщиком борьбы против ЦК «в трудный момент» и опровергало в основном справедливые суждения возмутителя партийного спокойствия по целому ряду вопросов: об экономической политике партруководства, об оценке политического положения внутри страны, о внешней политике и «германской революции», о введении новых членов в состав Реввоенсовета Республики, о намерении перейти к продаже водки на началах государственной монополии и, наконец, о внутреннем положении в партии. Наиболее «сильным» аргументом, наносившим удар по Троцкому, как создателю фракционной платформы, было убедительное сопоставление его письма от 8 октября и «Заявления 46-ти», в котором были найдены чуть ли не цитаты из письма Троцкого, разумеется раскавыченные. В то же время Политбюро указывало, что нынешний режим в партии был создан после X съезда, то есть при непосредственном участии Ленина.

Заключение выглядело куда более миролюбиво, нежели основная часть текста. Здесь явно чувствовалась рука Сталина, который в рассматриваемый период набрасывал на себя маску умиротворителя и сдерживал распалявшегося Зиновьева. Троцкого призывали признать ошибку и продолжать оставаться «искренним революционером». Но Троцкий этому неискреннему призыву внять не пожелал и накануне пленума ЦК, назначенного на 24 октября, «ответил на ответ» [31] . «Авторы письма считали исключенной необходимость и возможность серьезных изменений в проводимой ныне партийной и хозяйственной политике и совершенно отметали мысль о создании нормальных условий здоровой коллективной работы в руководящих учреждениях партии», – писал Троцкий. Он ссылался на авторитет Ленина, приводил адресованные ему ленинские записки, свидетельствовавшие о поддержке Лениным вносимых Троцким предложений и о попытке Ленина опереться на Троцкого в кампании, направленной против Сталина.

Эти ленинские записки будут вновь и вновь фигурировать в полемике Троцкого – на протяжении многих лет. Отрешиться от ленинского авторитета по психологическим и тактическим соображениям он уже не мог. Это была своего рода «тигровая шкура», некий спасательный амулет, который давал Троцкому право, по его мнению, претендовать на ленинское наследие, так как в последние месяцы сознательной жизни Ленина Троцкий был наиболее верным и самым близким его соратником.

25 – 26 октября на пленуме ЦК основной спор разгорелся именно между Троцким и Сталиным. Оба они выступили с докладами, а затем, после прений, с заключительными словами. Троцкому изменила его обычная выдержанность. Он говорил нервно, сбивчиво, часто отвлекался на смежные или даже совсем посторонние вопросы. С полным основанием оратор отвергал термин «троцкизм», который был изобретен в предыдущие недели и стал усиленно навязываться представителями сталинского большинства, прежде всего Зиновьевым и Куйбышевым. В выступлении содержалось прямое предостережение по поводу того, что намеченное решение пленума с осуждением поведения Троцкого и его сторонников «подготовляет почву для тех, кто хочет уничтожить почву для дальнейшей совместной коллективной работы». Оратор призвал участников пленума хорошо подумать, прежде чем принять решение. «Если вы ступите на тот путь, на который вы как будто бы хотите вступить, вы сделаете огромную ошибку» [32] .

Сталин выступил с короткой речью, спокойно, без эмоционального напряжения, в свойственной ему упрощенно-дидактической манере. Он вновь попытался набросить на себя маску примирителя, при этом серьезно извращая факты и занимаясь откровенной демагогией. Смысл его выступления состоял в том, что новую дискуссию допускать ни в коем случае не следует, что необходимо во что бы то ни стало осудить ошибочные поступки Троцкого и «обеспечить такой порядок, чтобы все разногласия в будущем решались внутри коллегии и не выносились вовне ее». Иронизируя по поводу требования члена ЦК Яковлевой (она поддерживала в это время Троцкого) провести дискуссию, Сталин произнес: «Как чеховская дама: «дайте мне атмосферу». Бывают моменты, когда не до дискуссий… Партия ушла в огромную и важнейшую работу по мелочным [по конкретным] [33] вопросам. Выдумывать сейчас дискуссии преступно… Дискуссия в центре сейчас необычайно опасна. И крестьяне, и рабочие потеряли бы к нам доверие, враги учли бы это как слабость» [34] .

Именно в таковом духе были выдержаны постановления пленума [35] . Помимо резолюции о выступлении Троцкого и «Заявлении 46-ти» было утверждено решение пленума «О внутрипартийной демократии», в котором было указано на намечаемый Политбюро курс на демократизацию партийной жизни. Иначе говоря, осудив Троцкого и следовавших за ним деятелей, пленум фактически утвердил компромиссный курс, который, впрочем, Сталин осуществлять не планировал. Это был банальный обман партийного актива, в том числе и Троцкого, оказавшегося в безвыходном положении. С ним вроде бы согласились, ему вроде бы пошли на уступки. Но в чем именно ему уступили, понять было невозможно. Все прошлые кадровые изменения остались в силе. Инструментов воздействия на секретариат Сталина, Политбюро, где Троцкий был в меньшинстве, РВС, где Троцкий тоже теперь был в меньшинстве, ЦК и ЦКК, где сторонников Троцкого было мало, у Троцкого не было. Курс на демократизацию партийной жизни был обещан, но резолюцию X съезда партии о запрете фракционной деятельности пока что никто не отменял. Что было делать – не ясно.

Чтобы отвлечься от тяжкого нервного напряжения, он, как делал это и ранее, отправился на охоту в местность, известную под названием Заболотье, на подмосковной реке Дубне. Некоторое время назад он познакомился здесь с крестьянином Иваном Васильевичем Зайцевым из села Калошина, с которым и предпринимал свои экспедиции. Обычно в таких походах участвовали также близкие к Льву Давидовичу партийные деятели – Преображенский, Муралов и Пятаков. Седова вспоминала, что утиная охота приносила Троцкому «душевное успокоение благодаря тесному общению с землей, деревьями, водой, со снегом и ветром. Это было одновременно состязанием с природой и временем размышлений» [36] . В последнее воскресенье октября после охоты Троцкий провалился в болото. Все окончилось вроде бы благополучно. Он смог выбраться, дошел до автомобиля, но сильно промок и промерз. На следующий день он слег с сильной простудой. За простудой последовали серьезные осложнения. Температура прыгала, и это его невероятно мучило. Долгое время – весь остаток осени и зиму – он провел в постели.

В начале ноября была объявлена общепартийная дискуссия по вопросам, волнующим партактив. Сохраняя видимость примирения и частичного признания правильности позиции Троцкого, Сталин и другие члены Политбюро предложили Троцкому подготовить совместную резолюцию о внутрипартийной демократии. Троцкий согласился, не просчитав, в какую ловушку попадает. «Можно предвидеть революцию и войну, но нельзя предвидеть последствия осенней охоты на уток», – саркастически писал он в мемуарах [37] . Несколько неформальных встреч между болеющим Троцким и Сталиным и Каменевым прошли в квартире Троцкого, в его домашнем кабинете. Седова вспоминала: «Это были тяжелые дни, дни напряженной борьбы… Я сидела в спальне рядом и слышала его выступления. Он говорил всем своим существом, казалось, что с каждой такой речью он теряет часть своих сил, с такой «кровью» он говорил им. И я слышала в ответ холодные безразличные ответы. Ведь все предрешалось заранее. Зачем им было волноваться? Каждый раз после такого заседания у Л[ьва] Д[авидовича] подскакивала температура, он выходил из кабинета мокрый до костей и ложился в постель. Белье и платье приходилось сушить, будто он промок под дождем. Заседания происходили в то время часто, в комнате Л[ьва] Д[авидовича] с тусклым старым ковром, который мне из ночи в ночь снился в виде живой пантеры: дневные заседания ночью превращались в кошмар» [38] .

Выступления 1923 г. еще не были оппозицией, как это стали утверждать вскоре сталинисты, объявив действительную оппозицию Каменева и Зиновьева в конце 1925 г. «новой оппозицией» и противопоставив ее «старой оппозиции» Троцкого. Вслед за партаппаратчиками легенду об оппозиции 1923 г. повторяли советские историки. Традиционно эта легенда сохранилась до наших дней. На самом деле пока что речь шла о критических выступлениях совершенно закрытого, секретного характера в узких кругах партийной элиты, о критике «недостатков» официального и единственно правильного курса, а не о противопоставлении, тем более открытом, официальному курсу какой-либо принципиально иной (пусть тоже коммунистической) линии. Действительно оппозиционные бои только еще предстояли.



Сталин тем временем не упускал ни одной возможности скомпрометировать или хотя бы уязвить своего врага публично, пусть в замаскированной форме. Он особенно хорошо помнил собственные столкновения с Троцким во время Гражданской войны, в которых, как правило, оказывался побежденным, и теперь прилагал все усилия, чтобы развенчать, бросить тень на репутацию Троцкого как организатора победы. 17 ноября 1923 г., выступая в Военно-научном обществе на заседании в честь 4-летия Первой конной армии, генсек вроде бы делился воспоминаниями, но на деле чернил наркомвоенмора. В Царицын, по его словам, в 1918 г. приехала высшая военная инспекция, которая выступила против конницы. «Дескать, вот положение, утвержденное наркомвоенмором, которых тогда было несколько [39] , и из которого следует, что никакой конницы нам не полагается». Сталин приказал арестовать инспекцию, посадить ее на месяц в тюрьму, дабы «она могла легко убедиться, что без конницы Гражданская война немыслима» [40] . Все это рассказывалось так, будто именно он, Сталин, а не Троцкий, выдвинул известный лозунг «Пролетарий, на коня!». Никто из присутствовавших на заседании с возражениями или вопросами выступить не рискнул. Это молчание для Сталина означало, что «армия» за Троцким уже не идет.

2. «Новый курс»

Для подготовки резолюции о внутрипартийном положении Политбюро образовало комиссию в составе Каменева, Сталина и Троцкого. Как писал Каменев, в кабинете Троцкого в те дни «шла грубая торговля из-за каждой поправки». Троцкий считал необходимым дать более решительную и категорическую формулировку для вроде бы намечаемых шагов по «демократизации» партийного режима, тогда как Каменев и Сталин заверяли, что его опасения необоснованны, что перестраховываться словесными заявлениями не следует, что они действительно намерены обеспечить принципы партийной демократии [41] .

В результате была выработана резолюция «О партстроительстве», утвержденная 5 декабря на заседании Политбюро и Президиума ЦКК и затем опубликованная в усеченном виде [42] . Она состояла из набора общих фраз, которые декларировали добрую волю по отношению к «сверхдемократическим» претензиям Троцкого и должны были в то же время успокоить недовольных, чьи голоса все громче слышались на партийных собраниях. «Только постоянная, живая идейная жизнь может сохранить партию такой, какой она сложилась до и во время революции, с постоянным критическим изучением своего прошлого, исправлением своих ошибок и коллективным обсуждением важнейших вопросов, – говорилось в резолюции. – «Требуется, чтобы руководящие партийные органы прислушивались к голосу широких партийных масс, не считали всякую критику проявлением фракционности и не толкали этим добросовестных и дисциплинированных партийцев на путь замкнутости и фракционности». Прекраснодушные лозунги процитированного документа почти полностью были заимствованы у Троцкого. Троцкий полагал, что одержал победу. Проблема оказалась в том, что лозунги никто не собирался выполнять.

Троцкий отлично понимал, что борьба за власть и за правильный, с его точки зрения, политический курс еще не завершена, но без должных к тому оснований он считал себя победителем на данном этапе схватки. Он стремился закрепить занятую позицию новым циклом выступлений. В то же время он убеждался, что сделать это будет не просто, ибо одновременно с принятием компромиссной резолюции высшие партаппаратчики продолжали нападки на его взгляды и на него лично. Как раз накануне принятия названной резолюции Сталин, выступавший на собрании партактива Краснопресненского района Москвы, получил записку: «Скажите, какое основание имеет слух в среде партийцев о каком-то письме тов. Троцкого? Каково его содержание? Довольно секретов. Сообщите». В ответ Сталин сначала заявил, что содержание этого документа по решению пленумов ЦК объявлено секретным, но вслед за этим якобы разгласил партийную «тайну», умышленно дезинформировав своих слушателей: «Переходить через известную грань дискуссии – это значит создать фракцию, это значит расколоть правительство… Это значит погубить советскую власть… На этом основании пленумы ЦК и ЦКК осудили товарищей».

Троцкий выступил с протестом, указав, что Сталин не имеет права самолично решать, что можно, а что нельзя говорить, раз содержание объявлено секретным. Вопрос обсуждался на Политбюро, которое одобрило поступок Сталина. Собственно, именно тогда Зиновьев в записке несколько параноидального характера предложил сталинскому большинству сплотиться для дальнейшей борьбы с Троцким: «Они действуют по всем правилам фракционного искусства. Если мы немедленно не создадим своей настоящей архисплоченной фракции – все пропадет. Я предлагаю этот вывод сделать в первую очередь. Я предлагаю завтра (в воскресенье) собраться специально по этому вопросу, – может быть у Сталина за городом или у меня. Промедление смерти подобно» [43] .

Разумеется, вечно паниковавший Зиновьев, призывая, вопреки решению X съезда, формально зафиксировать создание фракции, которая и так существовала в действительности, весьма преувеличивал опасность, нависшую со стороны Троцкого. Но теоретически угроза того, что после временного перемирия Троцкий может, перейдя в наступление, овладеть положением и повести за собой значительную часть партактива, бесспорно сохранялась. Поэтому на записке Зиновьева появились подписи Сталина, Томского, Каменева и Рыкова, засвидетельствовавшие согласие с Зиновьевым. По всей видимости, конспиративное совещание сталинской группы состоялось, хотя никаких сведений о нем в источниках нет.

Именно в этих условиях Троцкий 8 декабря написал статью «Новый курс. (Письмо к партийным совещаниям)», в котором развивал основные положения резолюции от 5 декабря. Впрочем, делал он это достаточно хитро, не выдвигая каких-либо принципиально новых предложений. Главным было требование замены «оказенившейся и обюрократившейся части партаппарата свежими силами, тесно связанными с жизнью коллектива или способными обеспечить такую связь». «Новый курс» должен был «начаться с того, чтобы в аппарате все почувствовали, снизу доверху, что никто не смеет терроризировать партию». Кто мог «терроризировать партию», было ясно уже всем партийцам, даже не очень грамотным, – сталинское большинство в партруководстве.

С задержкой в три дня, 11 декабря, Бухарин, являвшийся главным редактором «Правды», решился опубликовать письмо Троцкого в форме статьи [44] . Видимо, сделано это было по согласованию со Сталиным, потому что уже 13 декабря в «Правде» появилась передовая статья «Наша партия и оппортунизм», написанная Бухариным. Весь ее полемический запал был направлен на то, чтобы представить Троцкого в качестве «оппортуниста». Бухарин вспоминал и его антибольшевистское прошлое, и якобы неизбежную связь этого прошлого с настоящим, и то, что статья Троцкого будто бы противоречила резолюции Политбюро, хотя Троцкий предал гласности положения своего письма от 8 декабря под предлогом, что на них была основана резолюция Политбюро.

Троцкий обвинялся Бухариным также в том, что стремился подорвать авторитет центральных учреждений партии, в которых громадное большинство принадлежало ученикам Ленина. И пока Троцкий обдумывал, как отвечать на статью Бухарина и что это означает, в «Правде» 15 декабря появилась статья Сталина под очень длинным заголовком: «О дискуссии, о тов. Рафаиле, о стать ях тт. Преображенского и Сапронова и о письме тов. Троцкого». Сталин пытался связать выступления Троцкого с позицией других оппозиционеров, причем нарочито и пренебрежительно отодвигал Троцкого на последнее место в списке [45] .

Дискуссия разгорелась с новой силой. Но теперь она уже не находилась под покровом глубокой секретности, а вышла на поверхность. Следовали новые и новые заявления Троцкого, Бухарина, «тройки», диспуты на партсобраниях и всевозможных совещаниях и съездах, в которых, однако, Троцкий не принимал участия в связи с продолжавшейся болезнью.

17 декабря было принято и на следующий день опубликовано в «Правде» постановление Политбюро, которое в очередной раз носило лицемерный, двойственный характер [46] . С одной стороны, впервые в отношении сторонников Троцкого употреблялся термин «оппозиция», которая, мол, использовала выступление Троцкого для обострения внутрипартийной борьбы. С другой стороны, высказывалось убеждение, что несогласие с Троцким имеется только «в тех или иных отдельных пунктах», а предположение, будто работа Политбюро ЦК, партийных и государственных учреждений возможна «без активнейшего участия тов. Троцкого», объявлялось злостным вымыслом. В заключение постановление Политбюро указывало на стремление сделать все возможное, чтобы «дружная работа была обеспечена и впредь». В том же духе было написано обращение Петроградской партийной организации, опубликованное в том же номере «Правды». Похоже, что все эти тексты подготовил Зиновьев.

18 декабря Троцкий написал письмо в редакцию «Правды»: «Я не отвечаю на некоторые специфические статьи, появившиеся за последнее время в «Правде», так как полагаю, что это более соответствует интересам партии и, в частности, ведущейся ныне дискуссии о «Новом курсе». На следующий день этот коротенький текст был опубликован в «Правде» с комментариями редакции (Бухарина) о том, что она готова «в любую минуту» предоставить Троцкому свои страницы для ответа» [47] .

Трудно понять, насколько Бухарин писал искренне. В верхах существовала известная растерянность, о чем свидетельствует выступление того же Зиновьева на партконференции Краснопресненского района Москвы 16 декабря [48] . Вся его речь состояла из малосвязанных демагогических фраз очень общего содержания. Оратор утверждал, что в партии существуют «прямо зияющие раны», что культурный уровень коммунистов ниже, чем у беспартийных, что партийные органы заедает бюрократия. «Положа руку на сердце, скажу, что я и сам плохо разбираюсь в законах и целый ряд декретов и законов совершенно не знаю», – признавался Зиновьев, хотя никто не просил его откровенничать. При этом Зиновьев заявлял, что «хаить аппарат – это меньшевистская психология», что партия сплочена и не допустит раскола, что свобода фракций – «лучшее средство загубить диктатуру пролетариата». «У нас, товарищи, партийной спайки мало, надо сознаться, следовало бы побольше, – вещал петроградский партийный руководитель, – но если выражать недоверие ЦК, то это должны делать не определенные лица, а все вместе», – закончил Зиновьев, не очень сознавая, что именно имеет в виду.

Отповедь Зиновьеву на этой конференции дал Преображенский [49] , заявивший, что выступление Зиновьева нанесло чрезвычайный вред ЦК, ибо поставило под сомнение серьезность поворота ЦК к демократии.

Накануне в Петрограде Зиновьев произнес сходную по содержанию, но значительно бо́льшую по объему речь на собрании бюро партколлективов города, которую озаглавил «О борьбе за партию. (О фракционности и ошибках Троцкого)» [50] . В центре этого выступления были угрозы применить к сторонникам Троцкого резолюцию X съезда «О единстве партии» и хвастливые ссылки на свою близость к Ленину и на ленинские негативные оценки Троцкого (которые, правда, никакого отношения к обсуждаемым в 1923 г. вопросам не имели): «Не забуду встречи в коридорах Смольного с тов. Лениным, когда мы получили известие, что немцы, воспользовавшись тем, что у нас были колебания о заключении Брестского мира, двинули войска на Псков. Тов. Ленин сказал мне: «Кажется, все погибло. Один раз в жизни мы уступили людям, которые неправильно вели партию, и, кажется, от этого погибнет вся революция» [51] .

Не называя Троцкого, Зиновьев намекал на «предательство» Троцкого во время брестских переговоров, не указывая, впрочем, что в Бресте Троцкий действовал согласно инструкциям ЦК.

О самом Троцком во всех этих выступлениях оратор говорил сравнительно мягко, хотя горько жаловался, что тот сравнивает его, Каменева, Сталина и Дзержинского с германскими социал-ревизионистами Бернштейном и Каутским. В Петрограде Зиновьев во время речи получил записку: «Неужели Троцкий хочет зла для партии?» В ответ Зиновьев стал рассказывать о заслугах Троцкого и свел конфликт к разногласиям о бюрократизме. Троцкий, хорошо зная госаппарат, не осведомлен о механизме партии и поэтому «не понимает, что без аппарата, без губкомов мы даже единого налога не соберем и никогда не исправим бюрократизма в государственном аппарате» [52] , – ответил Зиновьев.

В этом последнем суждении, исполненном заискивания перед партийными бюрократами, содержалось зерно истины, ибо Троцкий действительно недооценивал ту опору, которую Сталин и его единомышленники последовательно и целеустремленно ковали в лице местного партийного аппарата, являвшегося почти безграничным хозяином российской провинции. В центре же господствовал Сталин. Всеми заброшенный и забытый Ленин тихо умирал в Горках.

Бухарин рассказывал несколько позже, что Сталин встретился тогда с Калининым, Бухариным, Каменевым, Рыковым и Троцким и сообщил, что дни Ленина сочтены. Сталин говорил, что смерть вождя не должна застать партию врасплох, что надо подумать, как организовать похороны. Он заявил, что «товарищи из провинции» против сжигания тела Ленина, что это не согласуется с «русским пониманием любви и преклонения перед усопшим». «Некоторые товарищи полагают, что современная наука имеет возможность с помощью бальзамирования надолго сохранить тело усопшего».

Троцкий был возмущен: «Когда товарищ Сталин договорил до конца свою речь, только тогда мне стало понятным, куда клонят эти сначала непонятные рассуждения и указания, что Ленин – русский человек и его надо хоронить по-русски… Я очень хотел бы знать, кто эти товарищи в провинции, которые, по словам Сталина, предлагают с помощью современной науки бальзамировать останки Ленина и создать из них мощи. Я бы им сказал, что с наукой марксизма они не имеют ничего общего».

Большинство присутствовавших высказалось тогда за предложение Сталина [53] . Решение о бальзамировании еще живого Ленина, «вечно живого вождя», позже реализованное в формате Мавзолея на Красной площади, стало символом советского коммунистического режима, следовавшего старинным языческим традициям.

В декабре 1923 г. Троцкий опубликовал в «Правде» еще несколько статей, подвергавших критике бюрократическое перерождение партийных и государственных органов и содержавших предложения по тем хозяйственным вопросам, которые были обсуждены XII съездом, но на практике не реализованы. Эти статьи вместе с некоторыми новыми материалами Троцкий включил в брошюру «Новый курс», вышедшую в январе 1924 г., как раз накануне смерти Ленина [54] . Параллельно с этим на страницах «Правды» и других партийных газет развернулась дискуссия по основным вопросам политики, в которой ряд старых партийных деятелей, а также солидарных с ними представителей молодого поколения, следуя за Троцким, пытались противопоставить существовавшую в партии (как им казалось) свободу мнений при Ленине и ее отсутствие при новом режиме. 29 декабря Троцкий, Пятаков и Радек выступили с обширным заявлением, протестуя против постоянных искажений, подлогов и фальсификаций, которые допускали партийные периодические издания, прежде всего бухаринская «Правда», при изложении взглядов и позиции оппозиционеров. Особенно ярким примером было сравнение подлинной телеграммы РОСТА о собрании в Печерском районе Киева с тем, как она была преподнесена «Правдой». В подлиннике говорилось: «Собрание категорически протестует против недопустимых обвинений Троцкого в оппортунистических уклонах и меньшевизме». В «Правде» же опубликовали: «Собрание категорически протестует против недопустимых обвинений, выдвинутых т. Троцким против ядра партии в оппортунистических уклонах и меньшевизме». По словам авторов заявления, эти изменения были сделаны А.М. Назаретяном, в 1922 – 1923 гг. являвшимся заведующим бюро Секретариата ЦК партии и спешно введенным в редколлегию газеты. «Бесполезно говорить о партийной демократии, – заключали авторы, – если подлог безнаказанно заменяет партийную информацию» [55] .

Перед самым Новым годом, 31 декабря, Политбюро приняло постановление, в котором обвинило Троцкого, Пятакова и Радека во фракционности и в том, что они смотрят на ЦК и его печатный орган как на враждебную силу, выдвигая «неслыханные и огульные обвинения». По существу этих обвинений, однако, ни одного слова произнесено не было [56] . Троцкий же, наоборот, высокомерно не отвечал на личные выпады и ограничивался полемикой касательно «больших вопросов». М. Истмен вспоминал, как спросил Троцкого, почему тот не взял все номера «Правды», где были опубликованы злобные выпады против него лично, и не удалился на неделю, чтобы написать полное и исчерпывающее фактическое объяснение. Троцкий ответил, что эти материалы не содержат аргументации: «Я не могу отвечать на подобные вещи». По словам Истмена, он распростер руки, подчеркивая, что это его решение совершенно очевидно. «Ну, Вы могли бы взять, например, речь Сталина о «шести ошибках товарища Троцкого», – возразил Истмен. «Что это?» – спросил Троцкий, давая понять, что этой статьи Сталина он не читал. «Почему я должен читать то, что они пишут? – спросил он. – Они не обсуждают ничего, что я говорил» [57] .

Будем надеяться, что Троцкий лукавил. Он не мог не читать того, что писали о нем Сталин и члены его фракции. В конце концов, таких публикаций было не слишком много. Но высокомерие Троцкого просто не позволяло ему публично опускаться на уровень «кавказского комитетчика» [58] .

3. Новая культура

В самом начале 20-х гг. Троцкий стал задумываться и над тем, чтобы запечатлеть свой жизненный путь в созданных, сохраненных и доступных для широкого читателя сборниках собственных произведений. Начать эту работу его призвал в 1921 г. руководитель комиссии по истории Октябрьской революции и РКП(б) (Истпарта) М.С. Ольминский [59] : «Почему бы Вам не приступить к подготовке полного собрания своих литер[атурных] работ? Ведь это [Вы] могли бы поручить кому-либо под своим руководством. Пора! Новое поколение, не зная, как следует, истории партии, не знакомое со старой и новой литературой вождей, всегда должно будет сбиваться с линии» [60] . Так что выпуск такового издания Ольминским рассматривался как задача сугубо политическая, а не научная. До собрания сочинений тогда не дошло, но в 1922 г. Троцкий выпустил двухтомник «Война и революция», которому предпослал предисловие и введения к томам, носившим отчасти общеисторический, отчасти автобиографический характер. (Некоторые страницы введений были позже полностью перенесены в книгу воспоминаний «Моя жизнь».) Но мемуарные фрагменты были значительно шире, нежели тема книги. Так, во введении к первому тому довольно подробно рассказывалось о встречах с Плехановым еще в начале века, о контактах с Каутским во время второй эмиграции. Но в основном речь шла о перипетиях собственной судьбы, изданиях, в которых Троцкий участвовал, об их сотрудниках. Порой возникали весьма живые, запоминающиеся образы, например члена Военно-революционного комитета 1917 г. Г.И. Чудновского, погибшего в бою во время Гражданской войны [61] . Всего в двухтомник вошло свыше 250 статей, опубликованных в эмигрантской прессе в 1914 – начале 1917 г.

Политические и культурные выступления, дополняемые документами из прошлого, служили Троцкому опорой в конфликте со сталинской группой. Последняя не могла не замечать этого и, не демонстрируя открыто сугубого недовольства, давала понять, что Троцкий подменяет своими эстетико-публицистическими увлечениями серьезную государственно-партийную работу. Между тем Сталин, который вел еще себя внешне подчеркнуто скромно, уже в 1923 г. видел в Троцком того деятеля, которого необходимо любой ценой устранить со сцены с помощью верных в то время союзников – Зиновьева, Каменева и покорного партийного псевдоинтеллектуала Бухарина.

Ведя напряженную борьбу против сталинской группы, Троцкий пытался использовать не только политические методы. По сравнению с большинством партийного руководства Троцкий был более образован, обладал большим кругозором, знал иностранные языки. Он пытался сочетать «пролетарскую революцию», демагогическое воспевание «простых людей» как носителей власти, всеобщее огрубление нравов, – с показным уважением к ценностям общемировой культуры и ее носителям, с попытками внушить этим самым низшим слоям необходимость приобщения к цивилизации, как чисто бытовой, так и возвышенной – художественной и интеллектуальной. Троцкий был единственным из высших большевистских деятелей, кто не только признавал совместимость «диктатуры пролетариата» и достижений человеческой мысли и культуры (формально на такой позиции стояли все руководители со времени резкого выступления Ленина в 1920 г. против идеологии и практики Пролеткульта [62] ), но и пытался перевести эти общие соображения в конкретную плоскость. Именно поэтому многочисленные выступления Троцкого по вопросам культуры были важной составной частью его политической деятельности, его борьбы за собственное сохранение в высшем эшелоне власти, за расширение своего влияния через противопоставление чисто политической партийной иерархии.

Статьей под несколько странным, не вполне грамотным названием «Не о политике единой жив человек» Троцкий открыл серию публикаций о культуре в «Правде». Вскоре эта статья, с дополнениями, была выпущена отдельной брошюрой [63] . Позже – уже как книга – она неоднократно переиздавалась, с новыми и новыми дополнениями, на разных языках [64] . В связи с выходом ее на татарском Троцкий писал: «При писании этой книжки я опирался главным образом на русский опыт и, следовательно, не учел того бытового своеобразия, которое характеризует мусульманские народы… Незачем говорить, что вопросы быта в моей книжке ни в коем случае не исчерпаны, а только поставлены и отчасти намечены. Центральная задача при перестройке быта – освобождение женщины, превращенной старыми семейно-хозяйственными условиями во вьючное животное» [65] .

В брошюре были собраны материалы по самой различной тематике, которую можно было бы в целом охарактеризовать словами Троцкого: «Нам нужна культура в работе, культура в жизни, культура в быту… Но нет такого рычага, чтобы сразу поднять культуру. Тут нужен долгий процесс самовоспитания рабочего класса, а рядом с ним и вслед за ним крестьянства» [66] . Буквально все вопросы быта, охраны материнства и младенчества, физкультуры, работы клубов и библиотек ставились Троцким с точки зрения упрочения большевистской власти и превращения СССР в объект поклонения и подражания за рубежом.

Троцкий придавал важное значение мелочам поведенческой культуры. Одна из его статей так и называлась – «Внимание к мелочам». Здесь он решительно выступал против неопрятности, неряшливости, грязи, объявлял поход против распространенного невнимания к культурным мелочам. Другая нетривиальная статья этого же цикла «Водка, церковь и кинематограф» была опубликована в «Правде» 12 июля 1923 г. Не обрушиваясь еще открыто на «пьяный бюджет», который фактически уже начинал реализовываться через ряд партийных решений, лицемерно допускавших «исключения» из общих правил и по существу поощрявших производство и продажу водки, Троцкий призывал «развить, укрепить, организовать, довести до конца антиалкогольный режим в стране возрождающегося труда».

Поняв ранее других большевистских лидеров несложную истину о необходимости развлечений и их использования в целях воздействия на толпу, автор статьи подчеркивал, что делать это необходимо осторожно, одновременно повышая вкусы масс: «Мы ищем точек опоры в этом живом человеческом материале для приложения нашего партийного и революционно-государственного рычага. Стремление развлечься, рассеяться, поглазеть и посмеяться есть законнейшее стремление человеческой природы. Мы можем и должны давать этой потребности удовлетворение все более высокого художественного качества и в то же время сделать развлечение оружием коллективного воспитания, без педагогического опекунства, без назойливого направления на путь истины».

Любопытно, что в этой статье Троцкий особое внимание уделял кинематографу, который он рассматривал в качестве важнейшего позитивного противопоставления кабаку и церкви (особенно – церкви). «И это соперничество может стать для церкви роковым, если отделение церкви от социалистического государства мы дополним соединением социалистического государства с кинематографом». На деле, однако, оказывалось, что кино вполне может сочетаться с кабаком, более того, при известных условиях превращаться в его дополнение, а борьбу против религиозного сознания большевистские лидеры предпочитали вести путем репрессий. Так что и в этом отношении Троцкий оказался утопистом.

Особый интерес представляла группа материалов, которую позже Троцкий включил в двадцать первый том своего собрания сочинений под общим заголовком «Наука и революция». Помимо краткой статьи «Внимание к теории», предназначенной для первого номера журнала «Под знаменем марксизма», сюда вошли два действительно интересных документа: письмо академику И.П. Павлову [67] и ранее опубликованная в «Правде» статья «К Первому всероссийскому съезду научных работников». Первый материал, написанный 27 сентября 1923 г., до 1927 г. опубликован не был. Троцкий обращался к Павлову не как политик, а как человек, серьезно, хотя и по-дилетантски, интересовавшийся проблемами физиологии и психоанализа. Он вспоминал, что в период пребывания в Вене довольно близко соприкасался с фрейдистами, читал их работы и даже посещал заседания. «Меня всегда поражало в их подходе к проблемам психологии сочетание физиологического реализма с почти беллетристическим анализом душевных явлений» [68] .

Троцкий высказывал предположение, что учение Павлова об условных рефлексах охватывало теорию Фрейда «как частный случай»: «Фрейдисты похожи на людей, глядящих в глубокий и довольно мутный колодезь. Они перестали верить в то, что этот колодезь есть бездна (бездна «души»). Они видят или угадывают дно (физиологию) и делают даже ряд остроумных и интересных, но научно-произвольных догадок о свойствах дна, определяющих свойство воды в колодце». По мнению Троцкого, физиологическое учение Сеченова и Павлова было шагом вперед, ибо оно не удовлетворяется «полунаучным, полубеллетристическим методом вприглядку», а «спускается на дно и экспериментально восходит вверх».

Организаторы I Всероссийского съезда научных работников [69] пригласили Троцкого участвовать в съезде и выступить с докладом. Это, однако, были как раз те дни, когда он простудился на охоте. Появиться на съезде Троцкий не смог. Статья же его отличалась известным либерализмом суждений. Во всяком случае, он призывал ученых к научной объективности, предостерегал их от «создания казенной науки нового, советского образца». Среди отраслей естественных наук, на которые он обращал наибольшее внимание, были физиология (вновь подробно говорилось о достижениях И.П. Павлова) и химия. Не вполне тривиальной мыслью, проходившей через всю статью, была недопустимость «невежественной ограниченности или, еще откровеннее, самодовольного хамства». Естественно, автор выражал надежду «на всестороннее содействие научной мысли, которая определила свою общественную ориентировку в сторону трудящихся масс и их рабочего государства».

2 июня 1922 г. в «Правде» появилась статья Троцкого «Диктатура, где твой хлыст?», направленная против работ критика Ю.И. Айхенвальда, и в частности его новой книги «Поэты и поэтессы». Троцкий обвинял Айхенвальда в защите «чистого искусства», утверждал, что за философией чистого искусства и литературной критикой «всегда и неизменно обнаруживали ослиные уши реакции», что у Айхенвальда «уши длины непомерной», что он стремится найти в художественной литературе «чуть-чуть замаскированный булыжник, которым можно было бы запустить в глаз или в висок рабочей революции». Но у диктатуры «есть в запасе хлыст, и есть зоркость, и есть бдительность. И этим хлыстом пора бы заставить Айхенвальдов убраться к черту, в тот лагерь содержанства, к которому они принадлежат по праву – со всей своей эстетикой и со своей религией». По существу, это был неприкрытый призыв репрессировать автора.

Тогда же, находясь в отпуске и только еще готовясь к затяжным и нервным политическим боям, Троцкий задумал переиздать свои старые статьи по вопросам литературы и искусства и написать к ним предисловие. Предисловие разрослось, и вышла довольно большая книга «Литература и революция», опубликованная в 1923 г. [70] В 1924 г. она вышла вторым, несколько дополненным изданием [71] , а затем многократно переиздавалась на разных языках [72] . Троцкий посвятил ее своему другу Раковскому, занимавшему в то время пост председателя Совнаркома Украины, но вскоре «сосланному» на дипломатическую работу за «национальный уклонизм».

Хотя книга была выдержана в общепринятых для большевистского отношения к художественной литературе тонах, в ней отвергалось особое «пролетарское искусство». Точнее, автор признавал возможность создания «пролетарской культуры» в принципе, но полагал, что у рабочего класса не хватит времени на то, чтобы в переходную эпоху создать свою особую культуру. В сборнике звучали осуждающие нотки по адресу «диктатуры в сфере культуры». Троцкий приветствовал появление «попутчиков», то есть тех писателей и деятелей искусства, которые шли на сотрудничество с советской властью, не будучи ее сторонниками. Он давал им следующее определение: «Попутчиком мы называем в литературе, как и в политике, того, кто, ковыляя и шатаясь, идет до известного пункта по тому же пути, по которому мы с вами идем гораздо дальше». Изобретенный Троцким термин прочно вошел в обиход советского литературоведения и искусствоведения.

Кроме разделов о попутчиках и «пролетарской культуре» выделялись главы о «внеоктябрьской литературе», о футуризме и формальной школе, о партийной политике в искусстве. Более того, в книге высказывалась совершенно крамольная для большевистского социологизма идея, что художественные произведения следует судить по собственным законам искусства (а не по классовым критериям). Тут же, впрочем, автор переходил к противоположным критериям – политической полезности.

Внутренние противоречия книги «Литература и революция» служили свидетельством нестандартности эстетического мышления Троцкого, его избавления от примитивно-упрощенческого подхода к творениям человеческой мысли и души. Социал-демократическое центристское прошлое Троцкого подчас пробивалось наружу сквозь большевистскую оболочку. Отметим попутно, что в написанном в это же время (28 марта 1924 г.) письме крикливому литературному критику и борцу за «чистоту» пролетарской литературы Л. Авербаху [73] Троцкий выступал с явной, хотя и несколько сдержанной защитой «попутчиков»: «Они не повернулись спиной к революции, они глядят на нее, хотя бы и косым взглядом. Они видят многое, чего мы не видим, и показывают нам это… Попутчик, хоть сколько-нибудь расширяющий поле нашего зрения, более ценен, чем художник-коммунист, который ничего не прибавляет к тому, что мы осознали и прочувствовали до него и без него» [74] .

В центре книги был раздел «Формальная школа поэзии и марксизм», предварительно помещенный в «Правде» [75] . Хотя к формализму в области литературы и искусства Троцкий проявлял явно и решительно отрицательное отношение, допускал грубые выражения, характеризуя его, например, как «препарированный недоносок идеализма» или «скороспелое поповство», автор признавал научную ценность достижений формализма и обращал внимание только на наиболее полемически заостренные тезисы литературоведов В.Б. Шкловского и Р.Я. Якобсона (ставшего позже языковедом всемирного класса). Чуть позже во время полемики Шкловский осмелился бросить по адресу Троцкого дерзкие слова: «У вас армия и флот, а нас четыре человека. Так чего же вы беспокоитесь?» [76] Кроме Шкловского и Якобсона речь шла о поэте и лингвисте А.Е. Крученых. У самого Шкловского из-за этой фразы возникли тогда проблемы с ОГПУ, которое поставило его на контроль. При случайной встрече с Троцким Шкловский не нашел ничего более подходящего, как попросить «дать ему что-нибудь, с чем он мог бы ходить спокойно». Троцкий будто бы написал ему записку: «Такой-то арестован мною и никаким арестам больше не подлежит» [77] .

Многие разделы и фрагменты книги Троцкого были посвящены творчеству отдельных писателей (С. Есенина, Вс. Иванова, В. Маяковского). С Есениным Троцкий познакомился летом 1923 г. Нарком произвел на эмоционального поэта самое великолепное впечатление. Есенин даже называл Троцкого «идеальным типом человека» [78] . Троцкий, видимо, тоже тепло относился к Есенину. 20 января 1926 г., после гибели поэта, он опубликовал в «Правде» и «Известиях» глубоко сочувственную статью «Памяти Сергея Есенина», в которой пытался объяснить, обусловить и оправдать крестьянские интонации в лирике поэта, его отчаяние в связи с разрушением сельских идеалов, приведшее к самоубийству. Первые и последние строки статьи Троцкого были проникнуты неподдельным чувством горя, обычно не свойственным большевистским руководителям, да и не слишком характерным для самого Троцкого: «Мы потеряли Есенина – такого прекрасного поэта, такого свежего, такого настоящего. И как трагически потеряли! Он ушел сам, кровью попрощавшись с необозначенным другом, – может быть, со всеми нами. Поразительны по нежности и по мягкости эти его последние строки! Он ушел из жизни без крикливой обиды, без ноты протеста, – не хлопнув дверью, а тихо прикрыв ее рукою, из которой сочилась кровь… И в нашем сознании скорбь острая и совсем еще свежая умеряется мыслью, что этот прекрасный и неподдельный поэт по-своему отобразил эпоху и обогатил ее песнями, по-новому сказавши о любви, о синем небе, упавшем в реку, о месяце, который ягненком пасется в небесах, и о цветке неповторимом – о себе самом».

Трудно было ярче и непосредственнее выразить глубокую человеческую боль в связи с понесенной утратой. Искренность Троцкого становилась особенно очевидной при сравнении его некролога со статьей о Есенине «интеллигентного» и «образованного» Бухарина, опубликовавшего в редактируемой им «Правде» статью на смерть Есенина «Злые заметки», в которой он обрушился на покойного поэта с самыми тяжкими обвинениями, заявив уже в первых строках, что «есенинщина – это самое вредное, заслуживающее настоящего бичевания явление нашего литературного дня» [79] . Это был очевидный ответ сталинского большинства на теплую статью Троцкого. Троцкого пытались дискредитировать еще и с литературного фланга [80] .

Особое внимание Троцкий уделил поэзии А.А. Блока. Имея в виду поэму «Двенадцать», Троцкий утверждал, что Блок создал «самое значительное произведение нашей эпохи». Признание тем более важно, что критик-нарком представлял себе истинный характер этого произведения. В книге говорилось: «Блок дает не революцию и уж, конечно, не работу ее руководящего авангарда, а сопутствующие ей явления… по сути, направленные против нее… [81] Для Блока революция есть возмущенная стихия» [82] .

Одна из глав книги была посвящена творчеству Б.А. Пильняка, которого в высших партийных кругах рассматривали чуть ли не как контрреволюционера [83] . Троцкий же приветствовал произведения писателя и заключал: «Талантлив Пильняк, но и трудности велики. Надо ему пожелать успеха» [84] . В связи с преследованием цензурой произведений Пильняка Троцкий 15 декабря 1923 г. обратился к Луначарскому с официальным письмом, где поставил риторический вопрос: «Что же творит наша милая, но слишком богомольная цензура?» [85]

Следует отметить, что даже к тем писателям, творчество которых было ему совершенно чуждо и в политическом и в культурном смысле, Троцкий не просто относился терпимо, но, в отличие от других высших большевистских функционеров, стремился им помочь. Характерно в этом плане его отношение к писателю Ф.К. Сологубу, с которым Троцкий был знаком с 1911 г., встречался с ним в Мюнхене. Гротескно-сатирический роман Сологуба «Мелкий бес» Троцкому очень не нравился. Тем не менее он несколько раз сочувственно откликался на просьбы писателя, находившегося в крайне бедственном положении. По просьбе Сологуба Троцкий просил пересмотреть решение ВЧК о запрете ему выезда за границу, содействовал предоставлению ему дачи, предпринимал меры для охраны его квартиры в Петрограде, даже ходатайствовал о льготном билете писателю из Костромы в Петроград [86] , наконец, сочувственно отнесся к идее В.П. Полонского [87] , руководившего литературно-издательским отделом Политуправления Красной армии, оказать Сологубу материальную помощь.

По просьбе того же Полонского помощь была оказана также живописцу Б.М. Кустодиеву, который, хотя и придерживался в целом реалистической манеры, отдавал дань модернистским течениям, чего Троцкий не одобрял. В последние годы жизни Кустодиев был разбит параличом, находился в почти катастрофическом материальном положении. Узнав об этом, Троцкий распорядился оказать ему скорейшее материальное содействие. «Опыт с Кустодиевым показал, – писал Полонский Троцкому в июне 1924 г., – что из всех влиятельных товарищей Вы один приняли его дело близко к сердцу. Благодаря Вашему содействию удалось облегчить его положение» [88] .

Еще раньше, в августе 1922 г., накануне отъезда за границу поэта Бориса Леонидовича Пастернака, который отбывал в Германию по официальному разрешению, Троцкий пригласил его к себе, дав получасовую аудиенцию, которая была больше похожа на допрос. Биограф Пастернака Д. Быков пишет: «Это был первый контакт Пастернака с партийным чиновником такого уровня. Накоротке с Троцким была Рейснер, с которой Пастернак был на «ты»; однако лично разговаривать с вождями ему доселе не случалось. Стратегию он с самого начала выбрал безупречную – разговаривал с вождем очень просто, отвечал, как всегда, туманно. Троцкий спросил, не планирует ли Пастернак остаться за границей. Пастернак горячо – и вполне искренне – заверил, что вне России себя не мыслит. Впрочем, утешил его Троцкий, скоро ведь революция шагнет и в Германию, и повсюду… А почему, спросил он, вы не откликаетесь на события текущего момента? Пастернак принялся объяснять, что «Сестра моя жизнь» и есть самый актуальный отклик, что об этом даже пишут – книга революционная, а ничего революционного в ее тематике нет; революция, говорил он, призвана дать прежде всего свободу индивидууму. Разве не так? Троцкий кивнул, в его концепцию это вписывалось. А если так, продолжал Пастернак, то лирика и есть наивысшее проявление индивидуальной свободы… расцвет личности… Троцкий благосклонно отпустил его» [89] .

Отпустил, потому что не в состоянии был вести диалог с Пастернаком: они находились на разных культурных уровнях. В начале 1927 г. Троцкий пригласил к себе в Главконцесском группу писателей, входивших в так называемый ЛЕФ (Левый фронт) или близких к нему. Среди присутствовавших оказался Пастернак. Лев Давидович вспомнил как бы незаконченный прошлый разговор, начатый во время предыдущей встречи, и, желая продолжить с Пастернаком дискуссию о революции, не очень деликатно спросил, искренне ли Пастернак писал поэмы «Девятьсот пятый год» и «Шмидт» (которые в творчестве Пастернака конечно же выделялись прежде своей неискренностью). Пастернак даже опешил от такой прямолинейной постановки вопроса: «Ну, знаете, на такие темы я не разговариваю даже с близкими родственниками!» [90]

Незадолго до того, как Троцкий приступил к подготовке книги «Литература и революция», он познакомился с находившимся в России в качестве представителя итальянской компартии в Исполкоме Коминтерна Антонио Грамши [91] . Этот интеллектуал, ставший коммунистическим лидером в силу приверженности марксистским взглядам, но смотревший на марксизм не как на собрание рецептов, а как на метод, требующий не просто совершенствования, но внесения в него существенных концептуальных дополнений и изменений, приглянулся Льву Давидовичу неортодоксальностью своих суждений, в частности по отношению к литературе и искусству.

Троцкий попросил Грамши написать эссе об итальянском футуризме, которое он включил в «Литературу и революцию» [92] . Оба они были близки в оценке футуризма как «богемно-революционного ответвления буржуазного искусства», понимая под «буржуазным искусством» не классовое происхождение течения, а его существование в эпоху господства буржуазии. И тот и другой, однако, игнорировали факт существования и даже процветания футуризма в России в первые годы большевистской власти, которая поначалу смотрела на него как на революционную струю в литературе и искусстве, и продолжалось это до середины 20-х гг., когда власти начали унификацию культурной сферы. Троцкий и Грамши не вполне одобрительно относились к футуристическим выступлениям, но не в силу стремления к унификации, а по своим художественным вкусам и предпочтениям.

Партийной элитой (неясно, насколько искренно) книга «Литература и революция» была встречена восторженно. «Блестящая книга, блестящий вклад в нашу культуру», – писал нарком просвещения Луначарский [93] , опубликовавший большую статью «Лев Давидович Троцкий о литературе», в которой «с великой радостью» отмечал «появление этой поистине замечательной книги» [94] . Луначарский особенно подчеркивал, что автор выступает против «пролетчванства», выражающегося в том, что «страждущие им думают, что именно с них начинается история культуры». Справедливость требует уточнить, что Троцкий скорее выступал не против пролетарского, а против коммунистического чванства в художественной области.

Политике партии в области художественной литературы Троцкий посвятил свою речь, произнесенную на совещании, организованном отделом печати ЦК РКП(б) 9 мая 1924 г. [95] Она стала главным событием этого совещания и была затем переведена на многие языки. Оставаясь в плену коммунистической идеологии, Троцкий в то же время выступал за максимально допустимую в этих узких пределах свободу самовыражения, то есть предлагал, чтобы писателей держали на поводке, но чтобы этот поводок был подлиннее. Он резко полемизировал с напостовцами (группой литераторов, сплотившихся вокруг редколлегии журнала «На посту» [96] ), решительно возражая против негативного, грубого, презрительного их отношения к литературным попутчикам. Наиболее активную роль среди них играл старый знакомый Троцкого и бывший муж его возлюбленной – Раскольников. Хотя между Троцким и Раскольниковым пока еще сохранялись нормальные личные отношения, именно Раскольников – моряк, дипломат, писатель – стал основным объектом критики наркома. Троцкий настолько увлекся собственным сарказмом, что использовал против Раскольникова даже недавнее возвращение с дипломатической службы в Афганистане, куда Раскольников вместе с Ларисой Рейснер был сослан в почетную ссылку то ли из-за ошибок, допущенных в начальный период Кронштадтского восстания, то ли из-за остывшего к Ларисе Троцкого, желавшего теперь от нее избавиться. И в том и в другом случае вопрос об отсылке Раскольникова в Афганистан решал Троцкий. И он же теперь над Раскольниковым надсмехался: «После долгой отлучки Раскольников выступил здесь со всей афганской свежестью – тогда как другие «напостовцы» немножко вкусили от древа познания и наготу свою стараются прикрыть». Раскольникову слушать от Троцкого про «древо познания» и «наготу» было, наверное, двойне обидно. Троцкий наносил удар «ниже пояса».

Оскорбительно для пролетарских литераторов звучали слова Троцкого о дореволюционных большевистских «поэтах», которые сами себя представляли читателям и которых большевистская печать выводила в качестве «пролетарских» художников. Их публикации, по словам Троцкого, были исключительно политическим, но не литературным фактом. Ориентировать на них современную литературу Троцкий не советовал. Более того, он выступил против монопольной политики партии в области искусства, мотивируя это, в частности, отсутствием за спиной партии необходимых для этого «художественных элементов». Специфику искусства он проиллюстрировал на примере «Божественной комедии» Данте, которая «поднимает переживания современной эпохи на огромную художественную высоту», и на примерах Шекспира и Байрона, которые «кое-что говорят нашей душе». Иллюстрации привлекались из западной классической литературы и вряд ли были случайны – Троцкий хотел продемонстрировать свою эрудицию и свои художественные пристрастия.

Литературу надо воспринимать с литературной точки зрения как совершенно специфическую область человеческого творчества – такова была важнейшая мысль выступления. Нельзя относиться к художественному творчеству как к политике – не потому, что оно «есть священнодействие и мистика», а потому, что оно имеет свои приемы и методы, законы развития и оригинальную природу, в которой огромную роль играют подсознательные процессы. «Художественное творчество данной эпохи представляет собой очень сложную ткань», «Сиюминутным путем» она «не вырабатывается, а создается сложными взаимоотношениями» – таков был вывод докладчика, существенно отличающийся от ленинского принципа партийности литературы, принятого на вооружение советским руководством.

Маяковскому Троцкий впервые написал еще в августе 1922 г., пытаясь разобраться в том, что собою представляет русский футуризм. Тот ответил, может быть не слишком серьезно, что футуризм – это стремление ответить на любую задачу советской власти специфическими средствами языка [97] . У коммунистических функционеров к Маяковскому положено было относиться хорошо и считать его одним из немногих талантливых пролетарских поэтов. Троцкий не был здесь исключением и неоднократно указывал, что высоко ценит поэта. Он считал, однако, художественным провалом поэму «150 000 000», в которой Маяковский, по мнению Троцкого, вышел из своей «творческой подоплеки», вступив на рационалистический путь. Иначе говоря, произведение Маяковского подвергалось критике как раз за нечто противоположное тому, за что поэта травили напостовцы и близкие к ним литераторы. Завершил Троцкий свое оригинальное и весьма необычное для партийного форума выступление словами: «Вы хотите, чтобы партия от имени класса официально установила вашу маленькую художественную пролетарскую диктатуру. Вы думаете, что, посадив фасоль в цветочный горшок, вы способны взрастить древо пролетарской литературы. На этот путь мы не встанем. Из фасоли никакого древа произрасти не может».

Можно полагать, что рассмотренное выступление имело важное, принципиальное значение для тех организационных мер, которые были приняты вскоре. Партийные лидеры вынуждены были прислушаться к мнению Троцкого, тем более что в данном случае оно совпадало с позицией Бухарина, а последний смог убедить в его правильности еще и Сталина, согласившегося пойти по данному вопросу на принятие соответствующего решения ЦК. 18 июня 1925 ЦК РКП(б) утвердил резолюцию «О политике партии в области художественной литературы», основное содержание которой было близко к позиции Троцкого, выраженной на майском заседании 1924 г. С 1926 г. вместо журнала «На посту» стал выходить журнал «На литературном посту», объявивший свою приверженность этому партийному решению, хотя проводил он его в жизнь непоследовательно и от своей прежней позиции полностью не отказался. Через много лет писатель и историк литературы Бенедикт Сарнов расскажет, как случайно «однажды, заказав – так, на всякий случай, не ожидая найти в ней ничего особенного – брошюру с унылым, казенным названием «К вопросу о политике РКП(б) в художественной литературе», я обнаружил в ней прямо-таки золотые россыпи крамолы… Речь была выдержана совсем не в партийно-держимордовском, а вполне либеральном духе» [98] .

За пределами партийных форумов Троцкий продолжал внимательно следить за развитием художественной литературы и искусства, прилагал усилия по привлечению колебавшихся писателей на сторону советской власти, проявлял значительно бо́льшую, нежели другие партийные лидеры, широту взглядов, сохраняя в то же время не только коммунистический утилитаризм, но и высокую степень субъективизма в оценке художественного творчества. Наиболее одобрительно Троцкий отзывался о тех писателях, которые членствовали в партии или в комсомоле и тем самым были его политическими единомышленниками. Он вполне отдавал себе отчет в художественной бездарности Демьяна Бедного и почти не скрывал этого, но написал предисловие к австрийскому изданию его брошюры «Главная улица» [99] . Впрочем, Троцкий отрабатывал аванс, полученный от Бедного в 1923 г., когда тот опубликовал в «Правде» подхалимское стихотворение про переход на сторону Сталина, проигнорировав опального Ленина, но недвусмысленно упомянув Троцкого:

Мне ныне черт не брат. Нежданно у меня

Стальной союзник появился.

Из крепких слов его я выжал крепкий сок

И усладил себя целительным напитком.

Нам Троцкий вексель дал, в грядущее бросок,

Который мы учтем с неслыханным прибытком! [100]

С возвышением Сталина и опалой Троцкого Демьян Бедный стал писать про Троцкого совсем другие тексты, но пока что хранитель «векселя» – концепции перманентной революции – врагом объявлен не был, и Бедный упоминал Троцкого нейтрально-положительно.

Следует отметить, что пролетарский поэт Бедный был старым партийным функционером. В 1910 г. он познакомился с В.Д. Бонч-Бруевичем, будущим секретарем и помощником Ленина. Бонч-Бруевич, в свою очередь, познакомил Бедного со многими большевиками. С 1911 г. Бедный печатался в большевистской «Звезде», позднее переименованной в «Правду». В середине апреля 1912 г. Бедный знакомится со Сталиным, затем с Молотовым и Свердловым. В том же году Бедный вступает в партию, заочно, через переписку, завязывает контакты с Лениным, который ему очень покровительствует и ценит его талант. В 1914 г. Бедный знакомится с Горьким. Во время Первой мировой войны – с сестрами Ленина М.И. Ульяновой и А.И. Елизаровой. В апреле 1917 г. Бедный встречается с Лениным и с апреля по июнь помогает ему при редактировании «Правды», не теряя связи со Сталиным. Сталин публикует в «Правде» статью «Американские миллионы», направленную против министра-меньшевика Церетели. Бедный пишет против Церетели стихотворение «Коалиционное». Сталин пишет в «Правду» статью «Заговор против революции» (против Корнилова). Бедный пишет о том же стихотворение «Песня». После неудавшейся июльской попытки захватить власть, когда Ленин прячется от ареста, Бедный, как и Бонч-Бруевич, рядом с Лениным [101] .

Но самые близкие отношения сложились у Бедного со Сталиным. «В Кремле, как и во всей Москве, шла непрерывная борьба из-за квартир, которых не хватало», – писал Троцкий о 1919 годе [102] . Приближенный Сталина, Бедный умудрился прожить в Кремле с марта 1918 до начала 1933 г., когда развелся с женой – Верой Руфовной Придворовой – и переехал, оставив кремлевскую квартиру жене, в особняк на Рождественском бульваре, 16. Бедный занимал половину особняка. Во второй половине размешался Государственный литературный музей, директором которого был старый знакомый Бедного – В.Д. Бонч-Бруевич.

Квартирный вопрос Бедного всегда очень интересовал. В 1920 г. подробнейшее письмо поэта было написано Троцкому именно по поводу увеличения жилплощади. Обратим внимание на то, как подписано это письмо, – «уважающий и любящий Вас».

...

«Дорогой Лев Давидович!

Препровождаю Вам 5 моих листовок и 1 книжечку, изданные на Западном фронте… В пятницу снова уезжаю для агитации – «До Советской Варшавы!», если не последует иных указаний…

Что касается не разъездной, а оседлой работы, то я предвижу, что, проработав минувшую зиму самое большое в половину своей мощности, скоро я сойду на одну треть… У меня нет рабочего кабинета. Я – писатель, работающий на ночном горшке. Справа у письменного стола – две кровати – семейная и детская. У меня 2 комнаты с третьей – полусортиром.

Естественно, что Кремлевское домоуправление – по своему заявлению – сочло необходимым дать мне соседнюю с отдельным ходом комнату (№ 6 белого коридора) для рабочего кабинета. Ордер был написан, но [член Президиума ВЦИК] Лутовинов его зачеркнул, а Енукидзе исправить такое свинство отказался…

Не поставить Вас в известность об этом я не мог. Моисей как-то ударил по скале палкой – и из скалы брызнула живая вода. Вы меня осенью и зимой ударите партийной палкой десять раз, и ни черта из меня не брызнет. Или брызнет вода, а нужны боевые стихи.

Рядом со мной живут Петропавловские [семья комиссара Кремлевских военных курсов]… а дальше за ними – т. Никитин [зав. финансовым отделом ВЦИК]… Я предлагал: дать мне соседнюю комнату (№ 6) Петропавловских, а им отрезать комнату от Никитина.

Казалось бы, просто. И необходимо. Для дела. И Кремлевское домоуправление в таком смысле и составило ордер, отмененный Лутовиновым. Теперь я упираюсь в милейшего Енукидзе, который рассуждает как ишак…

Хоть для очистки совести: знайте, дескать, дорогие товарищи, что после этого можно с меня спрашивать?

Уважающий и любящий Вас Демьян Бедный .

Приложения: 1) Листовки; 2) План вышеперечисленных квартир» [103] .

После переезда правительства в Москву в начале 1918 г. в Кремле жило все советское руководство. Иногда к Бедному заходил Ленин. Иногда Сталин. Дружил Бедный и с секретарем ЦК Стасовой, бывал в секретариате, по ее словам, чуть ли не ежедневно. Для разъездов по фронтам Гражданской войны в агитационных целях Бедному был выделен личный вагон первого класса (раньше принадлежавший од ному из великих князей), который подцеплялся к поездам. Кажется, Бедный стал единственным писателем, удостоенным такой чести (причем вагон оставался в собственности Бедного чуть ли не до 30-х гг.). Наградам Бедного не было конца. С 1922 г. первым из советских писателей Бедный стал депутатом Моссовета. В Пензенской области его именем назвали город Беднодемьянск. В Одесской губернии – Демьянобедновскую волость. По Волге пустили пароход «Демьян Бедный». В пожизненное пользование Бедный получил дачу в Мамонтовке. К личной даче прибавилась еще и государственная. К личной машине с личным шофером – еще и казенная с казенным шофером.

Может быть, самой большой наградой писателя следует считать его контракт с Госиздатом на издание полного собрания сочинений. Контракт был подписан, видимо, в конце 1922 г. Первый том вышел в 1925 г. До 1934 г., когда Бедный впал в немилость Сталина, успело выйти 19 томов, охвативших произведения до февраля 1932 г.. В августе 1934 года, выступая на съезде писателей, Бедный говорил о 20 томах своего собрания сочинений, еще не зная, что двадцатый том опубликован не будет.

Троцкий открыл для советского читателя молодого коммунистического поэта Александра Безыменского и стал автором предисловий к первому крупному сборнику его произведений и к первой поэме [104] . Вождю перманентной революции, безусловно, пришлись по душе исполненные страсти (но не ритма и рифмы) стихи поэта:

Только тот наших дней не мельче,

Только тот на нашем пути,

Кто умеет за каждой мелочью

Революцию мировую найти.

Троцкий писал не без внешнего изящества: «Из всех наших поэтов, писавших о революции, для революции, по поводу революции, Безыменский наиболее органически к ней подходит, ибо он от ее плоти, сын революции, Октябревич» [105] .

В течение некоторого времени Безыменский поддерживал Троцкого, даже подписал заявление 93 комсомольских деятелей, выражавших с ним солидарность [106] , но вскоре счел благоразумным перейти на официальную точку зрения. Позже, отчаянно боясь за свою судьбу и пытаясь реабилитировать себя в глазах Сталина, поэт, подобно Д. Бедному, написал немало гнусностей о Троцком и «троцкизме».

Троцкий приветствовал появление еще одного молодого поэта – Александра Жарова, с удовольствием цитируя его «Песню о червонце» в предисловии к сборнику «Поколение Октября», выпущенному издательством «Молодая гвардия» в 1924 г., и обращая особое внимание на то, как поэт мастерски увязывает воедино великие потрясения с вопросами мелкого быта [107] . Явное влияние Троцкого было заметно в творчестве начинавшего тогда писать И.Э. Бабеля, причем это влияние усиливалось авторитетом видного советского литературного критика, редактора, организатора художественной периодики Воронского, участвовавшего в дискуссии 1923 г. на стороне Троцкого.

Взгляды Воронского Бабель сначала разделял только в вопросах литературы. Со временем он стал смотреть глазами Воронского и на ситуацию в стране. Как-то в 1926 г. Воронский устроил на своей квартире в гостинице «Националь» выступление поэта Эдуарда Багрицкого, который прочитал свою новую поэму «Дума про Опанаса». На выступлении был Троцкий, который расспрашивал писателей об их судьбах и творческих планах. Бабель тоже был тогда у Воронского, о чем и «показал» на допросе в 1939 г. Если очистить показания от отвратительных оценочных эпитетов вроде «контрреволюционный», «фашистский» и т. п., записанных усердными следователями, можно полагать, что рассказанные Бабелем факты соответствовали действительности: Троцкий одобрительно отозвался о поэме Багрицкого, спрашивал, знают ли присутствующие иностранные языки, следят ли за новинками западной литературы, и заявил, что без этого не мыслит себе творческого роста писателей [108] .

Когда в 1924 г. вышел в свет первый альбом сатирических и юмористических рисунков карикатуриста Бориса Ефимова, по предложению Полонского автор был представлен Троцкому, который воскликнул: «О, да вы совсем молодой!» Ефимов не растерялся и ответил: «В моем возрасте, Лев Давидович, за вами было уже два побега из ссылки». Любезностью, безусловно искренней, ответил и Троцкий: «Что ж, а за вами много хороших рисунков». Просмотрев альбом, высказав одобрительные и критические замечания, Троцкий «благословил» Ефимова на дальнейшее творчество и написал предисловие к новому изданию его карикатур [109] . Предисловие Троцкого 24 июля 1924 г. было опубликовано и в газете «Известия».

Создавая карикатуры и плакаты по заказу советской власти, Ефимов после опалы Троцкого некоторое время уворачивался от заданий высмеять в рисунках бывшего наркомвоенмора. Но после ареста и расстрела родного брата журналиста Михаила Кольцова, понимая, что иначе пойдет по его стопам, Ефимов сдался; и в центральных газетах СССР появилась целая серия клеветнических по содержанию и отвратительных по форме изображений Троцкого как шпиона, агента гестапо и вдохновителя «врагов народа» внутри страны.

Троцкий покровительствовал известному режиссеру-экспериментатору В.Э. Мейерхольду, в частности при подготовке им к постановке спектакля «Земля дыбом» в 1923 г. Для этого спектакля, поставленного по пьесе французского драматурга Марселя Мартине, нарком приказал выделить военную амуницию, прожекторы, полевые телефоны и даже мотоцикл. Спектакль «Земля дыбом» режиссер посвятил «первому красноармейцу Льву Давидовичу Троцкому». Когда в годы Большого террора Мейерхольда арестовали, ему это конечно же припомнили.

Троцкий продолжал поддерживать дружеские отношения с рядом советских издательств и журналов. Довольно тесные связи установились у него с издательством «Молодая гвардия», в котором он выпустил давние воспоминания о своем втором побеге из сибирской ссылки, снабдив их написанным в ноябре 1925 г. предисловием «Молодым читателям» [110] . «Пройдет еще 18 – 20 лет, и сибирская пустыня, по которой совершен был побег на оленях, перестанет быть пустыней, а люди, надо думать, перестанут убегать друг от друга, ибо перестанут преследовать друг друга», – писал он, вряд ли догадываясь о том, во что превратится со временем советская «сибирская пустыня» и насколько невозможно будет убежать оттуда зэку не только за границу, даже за пределы лагеря.

Дважды Троцкий обращался к сотрудникам и читателям журнала «Молодая гвардия» – первый раз в 1923 г. в связи с первой годовщиной журнала, а затем через год по поводу вступления в третий год выпуска [111] . В обоих случаях, особенно четко во втором письме, речь шла о нежелательности формирования замкнутых «школок» или «направлений» под различными громкими названиями, о необходимости «появления, пробуждения и роста молодняка в политике, в публицистике и в художественном творчестве». А в речи на съезде работников военной печати [112] Троцкий остроумно высмеивал не только многочисленные неряшливости, допускаемые советской прессой, но и приукрашивание ею действительности, шаблоны, казенщину, которая есть «смерть всякой мысли».

К молодежной тематике Троцкий обращался и во многих других своих печатных и устных выступлениях. В определенной мере это были отголоски той ориентировки на молодое поколение, которая так не понравилась Сталину и его окружению во время дискуссии конца 1923 – начала 1924 г. Особенно ярко эта связь прозвучала в предисловии к книге Авербаха «Вопросы юношеского движения и Ленин», выпущенной издательством «Молодая гвардия» в 1924 г. [113]

Троцкий оценивал книгу Авербаха как удачную попытку свести воедино взгляды Ленина на молодежное движение. При этом автор предисловия высказывал свои оригинальные мысли по поводу партийной идейной преемственности, которая не решается автоматически: молодежь должна выйти на ленинскую дорогу «не проторенными тропами старшего поколения, а своими собственными»; молодежь не может пассивно воспринимать ленинизм, а должна «активно завоевывать его», ища и находя связь повседневной работы с основными партийными задачами. Иными словами, и в этом предисловии проводилась мысль о самостоятельном, особом пути молодежи в революции, в коммунистическом движении, в тесной связи с компартией, но не под мелочной ее опекой, чего добивалось официальное руководство.

Лев Давидович выступил на открытии юбилейной выставки, посвященной 5-летию Госиздата, 6 июня 1924 г., найдя нестандартные слова, которые явно пришлись по вкусу работникам печати: он говорил, что не знает «более приятного запаха, как запах свеженапечатанной книги, который действует лучше всего на психику, на воображение и лучше всего ободряет» [114] . Троцкий знал, о чем говорил. С еще дореволюционных времен книг у него выходило много, и он относил себя, безусловно, в том числе и к писателям. За публикуемые книги и статьи в советские годы Троцкому начислялись гонорары, которые он не получал, передавая эти средства в пользу издательств и на культурные нужды. Деньги были немалые. В 1924 г. только поступления из Госиздата составляли свыше 7 тысяч рублей, в 1925 г. – 6,5 тысячи рублей, в 1926 г. – свыше 4 тысяч рублей. Как правило, договоры предусматривали выплату авторских гонораров в размере по 100 рублей за печатный лист, а книги издавались объемом 40, 50 и более авторских листов каждая, причем по несколько томов в год различными издательствами [115] . Так что издательства Троцкого любили.

А вот в кругах интеллигенции к Троцкому относились по-разному. Одним «попутчикам» льстило, что он приобщал их к ведущим направлениям общественно-политического развития страны и призывал считаться с их творческой индивидуальностью. Таких, наверное, было большинство. Другим же писателям и литераторам снисходительные и унизительные подачки Троцкого были не нужны, и у них сложилось устойчиво негативное мнение об этом большевистском выскочке, «одетом в военный костюм», как записал о Троцком в дневнике К.И. Чуковский [116] .

Чуковский был как раз из тех интеллигентов, у которых отношения с Троцким «не сложились». Началось все с того, что Троцкий еще до революции опубликовал критическую и даже презрительную статью об историко-литературных этюдах Корнея Ивановича, в которых «нет никакого метода мысли». Возможно, обида забылась бы, но Троцкий включил эту статью в послеоктябрьский сборник, тем самым обратив на нее внимание современников. Язвительный С. Маршак откликнулся на перепечатку эпиграммой:

Расправившись с бело-зелеными,

Прогнав и забрав их в плен,

Критическими фельетонами

Занялся наркомвоен.

Палит из Кремля московского

На тысячи верст кругом.

Недавно Корнея Чуковского

Убило одним ядром [117] .

Чуковский ответил Троцкому взаимностью, хотя и не публично. С явным удовлетворением он записал в дневник 26 ноября 1924 г.: «В Госиздате снимают портреты Троцкого, висевшие чуть не в каждом кабинете» [118] . Но самые искренние свои чувства, и уже не сдерживаясь, хотя снова в формате дневниковой записи, Чуковский высказал в январе 1933 г.; и в этом отрывке звучала вся ненависть к коммунистам русской интеллигенции за истерзанную большевиками страну: «Троцкисты для меня были всегда ненавистны не как политические деятели, а раньше всего как характеры . Я ненавижу их фразерство, их позерство, их жестикуляцию, их патетику. Самый их вождь был для меня всегда эстетически невыносим: шевелюра, узкая бородка, дешевый провинциальный демонизм. Смесь Мефистофеля и помощника присяжного поверенного. Что-то есть в нем от Керенского. У меня к нему отвращение физиологическое. Замечательно, что и у него ко мне – то же самое: в своих статейках «Революция и литература» он ругает меня с тем же самым презрением, какое я испытываю к нему» [119] .

С некоторыми представителями «свободомыслящей» интеллигенции Троцкий поддерживал контакты, когда он считал это лично для себя целесообразным. Особенно это касалось художников, ибо Лев Давидович уже начинал все чаще задумываться о том, как запечатлеть себя в художественных образах. Троцкому необходимы были новые и новые произведения советских мастеров, которые могли бы стать украшением лучших художественных музеев. Так возник заказ портрета Троцкого для художественной выставки, посвященной 5-летию Красной армии (март 1923 г.). Решено было поручить эту работу известному художнику-портретисту Юрию Павловичу Анненкову [120] . Он работал в «ставке» наркомвоенмора в бывшем имении князей Юсуповых Архангельском в начале 1923 г., создал многочисленные эскизы, а затем несколько поясных портретов и большой портрет в полный рост, выполненный в агитационно-конструктивистском стиле. Анненков оставил обширные воспоминания о своих встречах с Троцким, к которому проникся теплыми чувствами (нарком умел производить на своих собеседников хорошее впечатление, когда считал это целесообразным).

Анненков, в частности, вспоминал, что в кабинете Троцкого висел портрет Л.Н. Толстого и что преклонение наркома перед писателем было очевидно. Во время сеансов они много говорили о литературе, о поэзии и, естественно, об изобразительном искусстве. Анненков свидетельствовал, что любимцем Троцкого в те годы был Пабло Пикассо, в искусстве которого, в его постоянных поисках новых форм, он видел воплощение перманентной революции [121] .

Портрет Троцкого работы Анненкова был воспринят публикой настолько благожелательно, что стал одним из важных экспонатов советской экспозиции на художественной выставке в Венеции в 1924 г. В будущем кубофутуристические портреты Троцкого работы Анненкова будут часто печататься в виде репродукций в разных странах. В США после Второй мировой войны один из них был даже выпущен в виде почтовой открытки, которая стала раритетом и до настоящего времени продается коллекционерам за немалые деньги. Любопытно в то же время отметить, что, поощряя создание собственного образа в «нетленных» художественных произведениях, Лев Давидович отнюдь не одобрял создание портретов своих соратников. Посетив художественную выставку в Москве, посвященную 5-летию Красной армии, он оставил в книге отзывов запись, то ли шутливую, то ли грозную: «Хорошо, но я запрещаю портреты генералов на пять лет» [122] .

Мелким эпизодом, имевшим весьма ощутимые последствия, было столкновение Троцкого со студентом-меньшевиком Л.М. Гурвичем, оказавшимся племянником Ю.О. Мартова, происшедшее на молодежной конференции по вопросам НЭПа в начале 1922 г., на которую буквально случайно заглянул Лев Давидович. Юноша смело выступил против однопартийной диктатуры, показав лицемерие власти, продолжавшей закручивать гайки, давая одновременно экономические послабления. Стычка окончилась вничью, но Ленин – тогда еще функционирующий – увидел в ней опасность усиления влияния меньшевиков в молодежной среде и обозвал Гурвича «белогвардейцем». Ленин так комментировал происшедшее в требовательной записке Троцкому: «Я не сомневаюсь, что меньшевики усиливают теперь и будут усиливать свою самую злостную агитацию. Думаю поэтому, что необходимо усиление и надзора, и репрессий против них» [123] .

Действительно, вскоре начались массовые аресты меньшевиков и эсеров, а затем был проведен показательный судебный процесс над эсеровскими лидерами. Впрочем, на проведение суда над меньшевистским активом большевистские власти так и не решились, ограничившись высылкой за границу некоторых наиболее видных из них и подвергнув ограничениям и преследованиям остальных в административном порядке (вплоть до отправки в тюрьмы и лагеря).

В истории с «философским пароходом» – так был назван пароход, вывезший из Советской России виднейших представителей русской интеллигенции – литераторов, литературоведов, деятелей искусства, философов, экономистов, социологов, правоведов, математиков, – Троцкий целиком и полностью был на стороне партии. За пределами советской России в результате этой акции оказалось более 500 представителей российской интеллектуальной элиты [124] . Троцкий не участвовал в комиссии по подготовке высылки, образованной Политбюро. Но после того как 16 – 18 августа 1922 г. в тюрьме или под домашним арестом оказался подлинный цвет русской интеллигенции (с задержанных были взяты подписки с обязательством немедленно выехать за границу за свой счет и о расстреле в случае самовольного возвращения) [125] , Троцкий дал интервью известной американской левой журналистке Анне Луизе Стронг [126] , поддерживавшей большевиков, которое было тотчас опубликовано в «Известиях» [127] .

Троцким была предпринята попытка оправдать высылку неизбежной войной. Он объявил ученых и литераторов «непримиримыми и неисправимыми» врагами советского строя, которые в случае войны должны были бы подлежать расстрелу. «Вот почему мы предпочитаем сейчас, в спокойный период, выслать их заблаговременно. И я выражаю надежду, что Вы не откажетесь признать нашу предусмотрительную гуманность и возьмете на себя ее защиту перед общественным мнением». Именно так и поступала американка, написавшая в западной прессе, что большевики всего лишь обороняются [128] .

Интересно, что именно в 1925 – начале 1926 г., когда Троцкий, оставаясь членом Политбюро, был фактически отстранен от власти, но еще не встал в открытую оппозицию, он стал уделять особое внимание теоретическим проблемам культурного развития, обобщая свою позицию, в основе которой лежали воззрения Маркса и Энгельса. В наиболее концентрированном виде взгляды эти были выражены Троцким в статье «Культура и социализм», опубликованной в начале 1927 г. в журнале «Новый мир» [129] .

Любопытен был подход к самому понятию культуры. Признавая культуру как совокупность всего созданного, усвоенного, построенного, завоеванного человеком, Троцкий обращал особое внимание на ту «драгоценнейшую часть культуры», к которой он относил ее отложения в сознании человека – приемы, навыки, сноровку, благоприобретенные способности, выросшие из материальной культуры и перестраивающие и саму культуру, и всю человеческую жизнь. Подходя сравнительно широко к диалектико-материалистическому пониманию действительности, Троцкий призывал к тому, чтобы марксистская критика науки была осторожной – иначе она может вылиться в лицемерие, фамусовщину. В качестве примера тех научных открытий, которые необходимо было «вписать» в традиционные марксистские представления, он приводил рефлексологию И.П. Павлова и психоанализ З. Фрейда. Накопление физиологического количества в экспериментах Павлова он считал базой нового «психологического» качества. Вслед за этим следовал заумный или парадоксальный, а потому непонятный вывод: «Обобщения завоевываются шаг за шагом: от слюны собаки к поэзии, т. е. к ее психической механике… причем пути к поэзии еще не видать». Похоже, что в этом своем оригинальном описании рефлексологии Павлова Троцкий слегка запутался. Не менее оригинально трактовался фрейдистский психоанализ, который, по мнению Троцкого, стремился взять многие промежуточные ступени одним скачком, «от религиозного мифа, лирического стихотворения или сновидения – сразу к физиологической основе психики».

В науке, в культуре, повторял Троцкий, голое командование может принести только вред. Здесь надо «учиться». Он писал о глубочайших культурных противоречиях, характерных для Советской страны: первая в мире по количеству собранных томов Публичная библиотека в Ленинграде – и бо́льший процент неграмотных, чем в какой-либо другой европейской стране; гигантские проекты Днепростроя и Волго-Донского канала – и семейные избиения в деревне. «От Москвы до Шатуры сто с лишним километров. Казалось бы – рукой подать. А между тем, какая разница условий!.. Отъедешь несколько десятков километров – глушь, снег да ель, замерзшие болота да звери». Так с «черного хода» Троцкий вновь и вновь стремился противопоставить отсталость российской глубинки западноевропейской культуре, в частности – культуре быта, косвенно подводя читателей к убеждению, что желанный социализм в СССР может быть достигнут только в группе цивилизованных наций, куда будет входить еще и Советский Союз.

4. Поражение германской революции

В первые годы НЭПа, когда перспективы международной революции отодвинулись на весьма неопределенное время, Троцкий уделял международному коммунистическому движению значительно меньшее внимание, чем внутренним делам и борьбе в высшем партийном руководстве. Однако его внимание к европейскому коммунистическому движению было значительно бо́льшим, чем у основной части членов Политбюро (Сталина, Рыкова, Каменева и других), которые предпочитали заниматься почти исключительно внутренними делами. Естественно, в качестве председателя Исполкома Коминтерна, внимательно следил за международным рабочим и революционным движением Зиновьев. Тем не менее именно Троцкого – творца концепции мировой революции – в начале 20-х гг. считали главным экспертом в области международных отношений и мирового революционного движения, и он не без самодовольства брал на себя эту роль. В то время Советская Россия переходила к НЭПу. В Западной Европе стало намечаться неблагоприятное для коммунистических сил изменение положения в сторону стабилизации режимов. Штурм капиталистической крепости не удался, и коммунисты вынуждены были перейти к осаде.

В этих условиях в самих европейских компартиях, которые несли на себе отпечаток прежнего социал-демократизма, возникали различные течения, от правых, считавших возможным сотрудничество с другими социалистическими силами, стоявшими на более умеренных позициях, до крайне левых, призывавших к «тактике наступления» во что бы то ни стало и в ближайшее время. Важное отличие внутренней ситуации в компартиях Европы от положения российских коммунистов состояло в том, что европейская ментальность, свойственная и коммунистам, по крайней мере значительной части из них, была значительно более демократичной, и репрессивные постановления вроде резолюции X съезда «О единстве партии» в западных компартиях провести было бы нелегко.

В обстановке внутренней борьбы в компартиях проходила подготовка к III конгрессу Коминтерна (июнь – июль 1921 г.). Троцкий, согласившийся выступить с одним из основных докладов на конгрессе – «Мировой хозяйственный кризис и новые задачи Коммунистического Интернационала», – тщательно к нему готовился. Еще в апреле 1921 г. он критически оценил так называемое «мартовское выступление» в Германии, когда в районе Галле-Мерзебург произошли вооруженные столкновения рабочих с полицией и войсками, а руководство компартии призвало к интенсификации борьбы и превращению ее в восстание. В тезисах по этому вопросу, не предназначенных для печати (Троцкий назвал их «заметками для себя»), Троцкий отмечал, что в Германии установилось «относительное равновесие», а ЦК компартии сделал ряд тактических ошибок – момент для выступления был неблагоприятным, отчетливость в формулировках была недостаточна [130] .

Вскоре после этого, 29 апреля, Троцкий подготовил анкету для делегатов III конгресса, которые вскоре начали съезжаться в Москву (некоторые с явной готовностью почти постоянно пребывали там в качестве сотрудников руководящих органов Коминтерна). Для подготовки своего доклада на конгрессе Троцкий просил делегатов ответить на ряд вопросов, в частности, произошло ли в последнее время укрепление буржуазных государств, упрочиваются ли позиции и укрепляется ли буржуазия. Были также и вопросы о выступлениях рабочих, условиях труда и быта, безработице и пр. На анкету поступили десятки ответов, которые Троцкий использовал в докладе, а в октябре 1921 г. послал все эти ответы в секретариат Исполкома Коминтерна для обработки [131] , которая, судя по всему, так и не была проведена.

Троцкий встречался с некоторыми делегатами конгресса, а с двумя из них – супругами Альфредом и Маргаритой Росмер, прибывшими из Франции, – у него возобновились неформальные, дружеские отношения, установленные еще в Париже во время мировой войны, которые будут продолжаться на протяжении следующих двух десятилетий, вплоть до гибели Троцкого, несмотря на то что политически они через несколько лет встанут на разные позиции. Именно с подачи Росмеров Троцкий послал 5 июня 1921 г. возмущенное письмо Ленину и другим членам Политбюро по поводу того, как отвратительно идет организационная подготовка конгресса и в каком неблагоприятном положении оказываются делегаты, которые «лишены самых минимальных жизненных удобств». В письме говорилось далее, что «приезжающие делегаты получают сразу же ужасающее представление о наших порядках. Самое возмутительное – это грубое невнимание к приезжающим товарищам. На постелях нет матрацев, подушек, нет умывальников» [132] .

Во время конгресса за Троцким внимательно наблюдал французский делегат А. Моризэ, вскоре вышедший из компартии, возвратившийся к социалистам, но сохранивший определенную степень симпатии к большевистским руководителям. Через два года в Москве была выпущена его брошюра с предисловием Троцкого. В ней содержался не столько политический анализ, сколько живые зарисовки и портреты. Там рассказывалось, например, что Троцкий – «изысканный дипломат», что автор испытывал к нему чувство «великого благоговения» как к человеку действия и организатору, пользующемуся «исключительным влиянием», хотя его больше боялись, чем любили [133] .

Доклад и заключительное слово Троцкого [134] делегаты конгресса встретили бурей восторга, хотя в нем было сказано немало нелицеприятного по адресу некоторых компартий и их деятелей, в частности по адресу группировок в германской партии, как правой во главе с возглавлявшим партию Паулем Леви [135] , так и «левой» во главе с Августом Тальгеймером [136] . В докладе подчеркивалось, что в соотношении сил на мировой арене произошли изменения, темпы мировой революции замедлились, а буржуазия начала наступление на рабочий класс. Речь шла и об антагонизме между Великобританией и США, ведущем к возможному вооруженному конфликту.

Правда, за внешним единодушием, которым завершились довольно острые дискуссии, скрывались сохранявшиеся разногласия. О них, в частности, свидетельствовало письмо Тальгеймера и Эрнста Фрисланда (Рейтера) [137] в ЦК РКП(б) от 16 июня. Оба они заявляли, что германская делегация пошла на уступки по вопросу о тактике «мартовского выступления» только потому, что «в политическом отношении было желательно, чтобы германская делегация работала на конгрессе вместе с русской». Посылая Троцкому этот документ, Ленин презрительно приписал: «Это на 3/4 пустые фразы, не в серьез» [138] .

Жаркие споры о тактике разгорелись на конгрессе 2 июля. Только что вступивший в компартию бывший деятель центристской Независимой социал-демократической партии Германии Эрнст Тельман [139] , весьма энергично пробивавший себе путь к высшему руководству, выступил не просто с левых позиций, но, по словам Троцкого, критиковал внесенный проект тезисов (его автором был сам Троцкий), заявляя, что они «создадут для нас труднейшее положение».

В то же время тезисы критиковали и ультралевые, в частности венгерский коммунист Бела Кун [140] , Карл Радек, считавшийся советско-польско-немецким коммунистом, и другие. Как отмечал Троцкий в письме Ленину, он «солидаризовался» с Зиновьевым, но категорически противопоставил «наши тезисы» многочисленным поправкам. В пояснение того, почему «мы» не можем идти на смягчение тезисов, Троцкий неодобрительно отозвался о речи Тельмана, который «совершенно правильно» напомнил всем, что «настроения руководящих и полуруководящих членов коммунистической партии, которые остались на месте в Германии, целиком еще совпадают с настроениями Бела Куна, Тальгеймера» [141] .

Иначе говоря, Троцкий (как и Зиновьев) занимал тактически очень осторожную позицию. Его главная задача состояла в том, чтобы не оттолкнуть от компартии ни правых, ни левых. Его действия очень напоминали ту примиренческую, объединительную тактику, которой он придерживался в отношении российского социал-демократического движения после революции 1905 – 1907 гг.

По мнению Троцкого, важно было сохранить единство, а уж затем добиваться в компартиях проведения курса, соответствующего его позициям. Все еще сохраняя веру в европейскую революцию в сравнительно недалеком будущем, Троцкий склонялся к мнению, что главная задача компартий должна состоять в неуклонном выполнении воли советских руководителей и в защите их интересов за рубежом любыми самыми неприглядными методами. Но в отличие от Сталина Троцкий балансировал между внутренними и международными задачами, тогда как Сталин и близкие к нему деятели рассматривали Коминтерн исключительно с точки зрения внутриполитических и геополитических задач, как подсобный инструмент своей власти, которым можно было всячески манипулировать.

Тезисы о тактике, предложенные Троцким, конгресс принял единогласно. Правда, прозвучал ряд заявлений с особым истолкованием тезисов, с оценкой их как компромисса, то ли уступки правым, то ли уступки левым. Но это были именно заявления, даже не поправки. Была внесена лишь одна поправка американского делегата [142] . Два важнейших документа, утвержденные III конгрессом по докладу Троцкого и им написанные, – тезисы о тактике и тезисы «Мировое положение и наши задачи» – не только тематически, но и терминологически перекликались. В них подчеркивалось, что в общемировом развитии начался новый этап. «Классовая самоуверенность буржуазии и внешняя устойчивость ее государственных органов несомненно укрепились. Паническое отношение к коммунизму если не прошло, то ослабело. Руководители буржуазии даже хвастают могуществом своего государственного аппарата и во всех странах перешли в наступление против рабочих масс как на экономическом, так и на политическом фронте» [143] .

Детальный анализ экономического положения в мире, колониального вопроса, изменений в положении рабочего класса приводил Троцкого к выводам, что наступил период оборонительной борьбы, который, однако, может внезапно смениться значительно более быстрым темпом революционного движения. Троцкий констатировал, что Коминтерн в большинстве западных стран еще не смог создать свои массовые партии, что в некоторых компартиях «политически неопытные элементы» прибегают к авантюристическим методам и своими нерасчетливыми действиями «могут надолго погубить всю истинно революционную подготовительную работу пролетариата к захвату власти» [144] . В тезисах о тактике Троцкий поддержал выдвижение «частичных требований» рабочих, установление контактов со средними слоями (городской мелкой буржуазией, служащими, интеллигенцией, значительной частью крестьянства).

Троцкий явно склонялся к «правым» элементам в компартиях, в частности в среде германских коммунистов, хотя он был вынужден примириться с тем, что новое руководство компартии во главе с Тальгеймером добилось исключения бывшего партийного руководителя Пауля Леви из партии за «правый уклон». Единственное, чего смогли прямо-таки выторговать российские коммунисты, прежде всего Троцкий, было изменение формулировки. Леви теперь вменялась в вину только «недисциплинированность». В то же время Троцкий не решился поддержать стремление старейшей деятельницы германского рабочего движения Клары Цеткин добиться отмены решения об исключении Леви из компартии [145] .

Так началось формирование новой политики Коминтерна, которая вскоре войдет в историю под названием «единого рабочего фронта». Проводить ее должен был Исполком Коминтерна, в состав которого на III конгрессе был избран вместе с Лениным, Зиновьевым, Бухариным и Радеком еще и Троцкий [146] .

На IV конгрессе Интернационала (ноябрь – декабрь 1922 г.) Троцкий произнес доклад о новой экономической политике Советской России и перспективах мировой революции [147] . Каких-либо новых мыслей в докладе не было. Главным его содержанием была констатация плодотворности НЭПа и смешанной экономики, а также умеренно оптимистическая оценка революционных перспектив в Европе. На конгрессе дискуссии и разногласия между фракциями и группами в компартиях усилились. Дело доходило до прямых расколов и исключений. Особенно тяжелая ситуация сложилась во французской партии. Она буквально раздиралась противоречиями по самым различным вопросам политики и тактики: отношение к социалистам, профсоюзы, «теория наступления», политический курс представителя партии в Исполкоме Коминтерна Бориса Суварина. Съезд партии, состоявшийся в октябре в Париже, оставил все эти противоречия в «подвешенном состоянии» и счел нужным передать их на рассмотрение конгресса Интернационала.

Для выработки позиции по вопросу о положении во французской партии конгрессу пришлось образовать специальную комиссию, в которую вошел Троцкий. Не будучи формально ее главой (председателя просто не выбирали), он фактически возглавил эту комиссию. 22 ноября Троцкий поделился своими соображениями с Зиновьевым (копии его письма были посланы Ленину, Радеку и Бухарину) [148] . Письмо свидетельствовало о том, какими методами управлял Интернационал европейскими партиями, являвшимися всего лишь его секциями, то есть составными частями единой мировой коммунистической партии. «Создавать ли на конгрессе официально новый Центральный комитет французской коммунистической партии?» – ставил вопрос Лев Давидович, озабоченный не самим существом дела – грубым вмешательством в дела одной из партий, причем в то время самой крупной в Коминтерне, – а только тем, какое впечатление это произведет и к каким последствиям приведет. Троцкий опасался, как бы столь кардинальное решение не имело своим прямым результатом разрыв французских коммунистов с Коминтерном. Поэтому он предлагал, чтобы конгресс принял осторожное, рекомендательное решение, означавшее, что «нынешний центристский ЦК просуществует еще некоторое время в качестве руководящего органа партии» [149] .

В результате по докладу Троцкого 1 декабря конгресс решил, что в ЦК французской компартии (ФКП) должны быть представлены все фракции по принципу пропорционального представительства и что оснований для раскола в этой партии не существует [150] . Тем не менее, опять-таки по инициативе Троцкого, конгресс принял документ «Рабочая и боевая программа Французской коммунистической партии» [151] , в котором позволил себе диктовать этой партии, как ей следует себя вести, в частности в борьбе «против Версальского договора и его последствий».

Троцкий высказывался и по итальянскому вопросу, фактически поддерживая левую фракцию Амедео Бордиги [152] , возглавлявшего компартию, против центристов (так называемых «максималистов»), во главе которых стоял Джачинто Серрати [153] , но советовал Бордиге придерживаться значительно более осмотрительной тактики и дать формальное согласие на объединение с «максималистами» при сохранении «величайшей бдительности» к пережиткам центризма [154] .

Если на предыдущих конгрессах Троцкий избирался членом Исполкома Коминтерна, то теперь он оказался кандидатом в члены. Таким же кандидатом был избран Ленин [155] . Казалось, ничто не предвещало новой революционной бури. Но с самого начала 1923 г. развернулись события, которые многие деятели Коминтерна оценили как весьма вероятное начало европейской революции – в Германии, руководители которой систематически саботировали выплату репараций странам Антанты, установленных Версальским договором. Важным средством саботажа была безудержная денежная эмиссия [156] . В течение всей второй половины 1922 г. французские власти угрожали Германии оккупацией. В этих условиях правительство Вильгельма Куно, образованное в ноябре 1922 г., попыталось прощупать, возможна ли поддержка Советской России в случае, если вторжение французских войск в Германию будет осуществлено.

22 декабря 1922 г. посол Германии в Москве граф Ульрих Брокдорф-Рантцау встретился с Троцким и поставил перед ним вопрос, как правительство Советской России относится к военному шантажу со стороны Франции. Наркомвоенмор ответил уклончиво, но благожелательно, и этот ответ удовлетворил немцев. «В момент, когда Франция предпримет военные действия, все будет зависеть от того, как поведет себя германское правительство. Германия сегодня не в состоянии оказать значительное военное сопротивление, однако правительство может своими действиями дать понять, что оно исполнено решимости не допустить такого насилия. Если Польша по зову Франции вторгнется в Силезию, то мы ни в коем случае не останемся безучастными, мы не можем этого потерпеть и вступимся!» [157] – так записал германский посол ответ Троцкого.

Троцкий, таким образом, провоцировал немцев, причем события стали развертываться непредсказуемым образом. 11 января 1923 г. Рурская область Германии – промышленное сердце этой страны – была оккупирована войсками Франции и Бельгии. Французское правительство (Бельгия играла лишь вспомогательную роль) стремилось добиться исправной уплаты репараций. Правительство Куно вместо капитуляции ответило противодействием, объявив «пассивное сопротивление». Предприятия в оккупированной области прекратили работу. В стране начался затяжной тяжелейший экономический, а затем и политический кризис. Развернулись массовые забастовки и демонстрации. Полиция стреляла по уличным шествиям. В июне 1923 г. прошла 100-тысячная забастовка в Силезии. 6 августа Куно ушел в отставку. Новое правительство во главе с Густавом Штреземаном взяло курс на мирное разрешение конфликта.

Ситуация в Германии находилась в центре внимания советского руководства. Особенно бдительно за ней следил Троцкий. Он отлично понимал, что, если кризис в Германии перейдет в стадию вооруженного выступления с участием коммунистов, а тем более под руководством компартии, это будет означать начало германской, а может быть, и европейской социалистической революции.

В августе 1923 г. Троцкий, Зиновьев и Бухарин отдыхали в Кисловодске. Они, однако, продолжали внимательнейшим образом наблюдать за драматическими событиями в Германии [158] . На состоявшемся 9 августа заседании Политбюро решено было вызвать в Москву руководящих представителей германской компартии для обсуждения положения в связи с событиями в Германии. 11 августа Троцкий телеграфировал Сталину: «Считаю необходимым совещание в Москве особенно ввиду того, что [с] нашей стороны своевременно принят ряд подготовительных мер». Имелось в виду, что по приказу Троцкого части Красной армии были выдвинуты к западным границам. Нарком продолжал: «Могу выехать в среду 15 августа, предпочел бы выехать по ходу лечения в субботу 18 августа. Перерыв должен длиться не более недели» [159] .

При немалом внимании к германской революции, Троцкий думал еще и о своем здоровье. В Москву выехали также Зиновьев и Бухарин. При обсуждении вопроса о приглашении в Москву «немцев», то есть представителей компартии Германии, для обсуждения складывавшегося в Германии положения, Зиновьев предложил, чтобы в делегацию вошли Генрих Брандлер [160] , являвшийся вторым лицом в партии (его считали представителем относительно умеренного крыла), и радикально настроенный Тельман [161] . Возражений против этого не последовало. Советское руководство ориентировалось на левый курс при фактическом пренебрежении позицией умеренных. Соответствующие пожелания были переданы германским коммунистам по линии советской разведки.

Немцы приехали в Москву за советами или, точнее, за указаниями, очевидно, 20 августа. Возвратившийся накануне в Москву Зиновьев разослал высшим партийным руководителям свои тезисы о положении в Германии, с которыми в основном солидаризовался Троцкий. Переговоры с делегацией компартии Германии (КПГ) продолжались три дня. С советской стороны в них участвовали Зиновьев, Троцкий и Бухарин. Однако, вопреки позиции Зиновьева, были приняты решения, отвергавшие установки как правого, так и левого течения, причем инициатором этого «центристcкого» курса был именно Троцкий [162] .

В советском руководстве наметились некоторые разногласия. Троцкий и Зиновьев, несмотря на принадлежность к противоположным группировкам, вскоре оказались единодушными в оценке обстановки в Германии. 12 августа по призыву компартии и социал-демократов началась массовая забастовка, в которой участвовало около 3 миллионов человек. Она стала перерастать в вооруженные столкновения с полицией и войсками. Для участия в этих столкновениях КПГ стала формировать вооруженные «красные сотни». После недолгих уговоров к «революционной» позиции, с некоторыми оговорками, присоединился Сталин. На недолгое время по вопросу о «революции в Европе» между Сталиным и Троцким было достигнуто понимание.

Сталин занимал более осторожную, чем Троцкий, позицию, стремясь не дать повода «думать, что революция «продиктована», «инспирирована» из России». «Необходимо действовать только через Германскую компартию и от ее имени», – писал он в замечаниях к тезисам Зиновьева. В то же время Сталин не принимал всерьез лозунга «единого фронта», который Троцкий и Зиновьев были намерены реально осуществлять в Германии. Генсек утверждал, что этот лозунг является только агитационным и речь идет о взятии власти коммунистами без социал-демократов. «Если мы хотим действительно помочь немцам – а мы этого хотим и должны помочь, – заявлял Сталин, – нужно нам готовиться к войне… В тезисах этот вопрос затушеван» [163] . Отсюда вытекали и более мелкие разногласия. Троцкий не считал необходимым выдвигать в Германии лозунг создания Советов, полагая, что их роль сыграют уже существовавшие фабрично-заводские комитеты. Сталин же настаивал на этом лозунге. (Через четыре года, в разгар конфликта между сталинской фракцией и оппозицией, генсек лицемерно возложил на Троцкого ответственность за поражение в Германии в 1923 г. в силу отказа от создания там Советов [164] .)

На заседании Политбюро 22 августа, состоявшемся после первой встречи с немецкой делегацией, при активном участии Троцкого было принято постановление, в котором констатировалось, что «германский пролетариат стоит непосредственно перед решительными боями за власть». Выступление Троцкого на этом заседании дает отчетливое представление о том, что по вопросу о германских событиях разногласия со Сталиным были преодолены [165] . «Точка зрения Сталина правильна – нельзя, чтобы было видно, что мы руководим, не только РКП, но и Коминтерн[ом]». Троцкий учитывал слабость германской компартии с военной точки зрения. Он полагал, что революция может пойти разными путями, и не исключал ее поражения. Тем не менее он был главным инициатором открытого выступления. Германская компартия должна была, по его мнению, поставить вполне определенный срок, к которому готовиться и в «военном отношении, и соответствующим темпом политической агитации». Он настаивал, чтобы этот срок был установлен в пределах ближайших месяцев или даже недель. «Подготовка должна быть построена по календарному плану, должны быть назначены сроки, и к этим срокам должна строиться подготовка». Сталин считал, что «срок решительного выступления назначать нельзя». Троцкий настаивал именно на «календарной программе», мотивируя это тем, что революция может иначе начаться слишком рано, когда необходимые ресурсы еще не будут мобилизованы в полной мере. «Если нет работы по организации, наступит прострация у боевиков, и мы ослабим имеющиеся у нас силы» [166] .

Очевидно, Троцкий вспоминал октябрьские дня 1917 г. в Петрограде, свой курс на организацию вооруженного выступления, приуроченного к определенной дате – открытию II съезда Советов. Теперь нарком пытался применить собственную схему шестилетней давности к событиям в Германии, что отдавало схематизмом. В соответствии с этим формулировались задачи РКП(б): «германский пролетариат стоит непосредственно перед решительными боями за власть» (этот пункт был принят в редакции Троцкого); политическая подготовка трудящихся СССР к грядущим событиям заключается в мобилизации «боевых сил республики»; должна быть также оказана экономическая помощь германским рабочим, проведена «соответствующая дипломатическая подготовка». Для разработки этих задач была образована комиссия в составе Зиновьева, Сталина, Троцкого, Радека и Чичерина [167] .

На следующих заседаниях Политбюро рассматривались конкретные вопросы помощи «германской революции». 21 сентября было решено создать комиссию под руководством Троцкого для проведения мобилизации в случае возникновения военного конфликта [168] . Такой конфликт должен был начаться, если бы в какой-то части Германии к власти пришли революционные силы, обратившиеся за помощью к СССР. Троцкий, правда, скептически относился к руководителям ГКП и считал, что они проникнуты фатализмом и в силу этого германская революция обречена на гибель [169] .

Длительные совещания с немецкими делегатами по вопросу о «германской революции», в которых принимали участие также представители Исполкома Коминтерна и компартий Франции и Чехословакии, вновь происходили 21, 25, 26 сентября, 4 октября. Во всех этих заседаниях участвовал и выступал Троцкий [170] . Решающее заседание Политбюро по германскому вопросу состоялось 4 октября [171] . К этому времени внутренняя обстановка в Германии обострилась до предела. Во второй половине сентября при ЦК КПГ был образован Военный совет для непосредственной подготовки и организации восстания. Правительство Штреземана объявило о введении в стране чрезвычайного положения. Последовало раскрытие причастности берлинского полпредства СССР к организации государственного переворота.

10 октября в Саксонии, а 16 октября в Тюрингии были образованы «рабочие правительства» с участием коммунистов и социал-демократов, создание которых рассматривалось советским правительством как начало революции. Политбюро утвердило предложения комиссии по международным делам, где решающую роль играли Троцкий и Зиновьев. «Согласиться с комиссией в вопросе о назначении срока – 9 ноября с. г., – таков был главный пункт резолюции. – Приложить все политические и организационные усилия к тому, чтобы этот срок был соблюден». Были приняты также решения о военной и продовольственной помощи немецким коммунистам. Позиция Троцкого возобладала.

На заседании Политбюро Троцкий заявил о своей готовности отправиться в Германию для руководства революцией. Зиновьев добавил, что он тоже хотел бы стать «солдатом германской революции», вместе с Троцким. Сталин завершил это одноактное шоу предложением не пускать в Германию «своих любимых вождей». Тогда Троцкий заявил, что просит вычеркнуть его «из числа актеров этой унизительной комедии». В результате Политбюро отклонило инициативу о посылке членов Политбюро в Германию: «Возможный арест названных товарищей в Германии принес бы неисчислимый вред международной политике СССР и самой германской революции. Задачи, стоящие перед СССР в связи с надвигающимися событиями, и организация активной помощи германской революции требуют непременного пребывания этих товарищей в СССР» [172] . В Германию решено было послать двух сторонников Троцкого – Пятакова и Радека и двух сторонников Сталина – Рудзутака и Куйбышева, что свидетельствовало о существовании взаимного недоверия в германском вопросе между сторонниками Сталина и Троцкого. Вместе с Радеком в Германию отправилась и его новая возлюбленная Лариса Рейснер.

Перед отъездом германских делегатов и их российских наставников Троцкий несколько раз встречался с Брандлером, давал ему советы, интересовался мельчайшими техническими деталями подготовки к восстанию. Лев Давидович возлагал на Брандлера большие надежды, считал его способным и трезвым руководителем. Прощание между ними было очень теплым. Троцкий «был действительно тронут; он желал успеха руководителю германской революции накануне великих событий» [173] , – вспоминала немецкая коммунистка Рут Фишер [174] .

Развязывание революции в Германии было теснейшим образом связано с позицией Польши, ибо прямая советская военная интервенция могла быть предпринята только через ее территорию. С конца августа Троцкий требовал каким-то образом заинтересовать Польшу, имея в виду ее территориальные претензии на часть Силезии и другие земли, оставшиеся в составе Германии после окончания мировой войны, предложить ей заключить договор о ее невмешательстве в германские дела и в то же время о косвенном содействии советским акциям. В письме в ЦК и ЦКК от 23 октября он заявлял, что «политика в отношении Польши» должна вестись «в плоскости переговоров о транзите и военном невмешательстве» [175] .

В ответ на инициативу Троцкого польские власти, опасаясь советского вторжения, приступили к сосредоточению войск на границе с СССР. Шифровальщик Реввоенсовета А.И. Боярчиков вспоминал, что однажды в полночь ему позвонил секретарь Троцкого Глазман и попросил немедленно явиться. По просьбе Глазмана он зашифровал и передал приказ командующему «Западным фронтом» (так все еще назывался Западный военный округ с центром в Смоленске) Тухачевскому о приведении войск на польской границе в полную боевую готовность в связи с концентрацией польских войск на границе с СССР. Вскоре приказ был отменен [176] .

Можно высказать только самые осторожные предположения о том, как развивались бы события в случае удачи «германского ноября». Однако революция провалилась. Руководители КПГ давали крайне противоречивые указания своим местным организациям. Не согласившись с установленным в Москве сроком, ЦК КПГ разослал директиву начать вооруженное восстание 23 октября, а вслед за этим, испугавшись, новое указание – об отмене предыдущего решения. 23 октября вооруженное выступление произошло только в портовом Гамбурге, куда не дошло новое указание ЦК. Три дня там продолжались уличные бои, руководимые Тельманом [177] . Восстание не было поддержано в других районах Германии и потерпело сокрушительное поражение. Точно так же полной неудачей завершился «пивной путч» Гитлера в Мюнхене, назначенный на те же дни – 8 – 9 ноября, ставший первой попыткой национал-социалистической партии прощупать возможность прихода к власти. Выступившие против правительства Веймарской республики в разные сроки, германские коммунисты и национал-социалисты ослабили свои шансы на победу и были разбиты.

В связи с подготовкой в ноябре 1923 г. письма Исполкома Коминтерна, о происшедших событиях в ЦК германской компартии, Троцкий выступил с резкой критикой политики германской партии, приведшей, по его мнению, к катастрофе. Он считал, что «низы партии поняли эти перспективы», в то время как ЦК «переселился на саксонские квартиры и прикрывал свою пассивность фаталистическим оптимизмом». В результате массы отхлынули от компартии и от революции, убедившись, что «твердого руководства и шансов на близкую победу нет» [178] .

Поражением окончилось и другое выступление, спровоцированное Коминтерном и советским руководством, – восстание в Болгарии в сентябре 1923 г. Троцкий резко критиковал деятелей болгарской компартии, а вместе с ними и Политбюро РКП(б) за то, что они «не отнеслись своевременно к восстанию как к искусству», и выражал опасение, что германские события разыграются по болгарскому образцу [179] . Сталин был жестким противником тактики «нейтралитета», которая осуществлялась руководством болгарской компартии непосредственно после правого государственного переворота 9 июня 1923 г., и был инициатором включения Троцкого в комиссию по болгарскому вопросу, образованную Политбюро 24 июля [180] . 29 июля комиссия пришла к выводу, что восстание в Болгарии теперь не может считаться актуальной задачей [181] . Очередной этап перманентной революции, на котором сошлись было ненадолго интересы Троцкого и Сталина, завершился провалом. Троцкий снова был загнан во внутреннюю оппозицию.

Глава 2 На пути к оппозиции

1. XIII съезд партии

Дискуссия конца 1923 г. завершилась вничью. Троцкий добился принятия антибюрократической резолюции. Сталин и его группа, закрепив свою власть и влияние в аппарате, смогли свести эту резолюцию, которую никто из правившей верхушки не собирался выполнять, к ничего не значившим фразам, к бессодержательному тексту. Троцкий продолжал оставаться в составе Политбюро, но реально не принимал участия в его деятельности в связи с затянувшейся болезнью. Троцкий продолжал выступать в «Правде» и других центральных газетах, причем его статьи немногим отличались от текстов других партийных лидеров, разве что большей яркостью и образностью.

Январь 1924 г. стал тем рубежом, когда критика и обвинения по адресу Троцкого вышли из плотно закрытых кремлевских кабинетов и стали по партийным, а затем и более широким агитационно-пропагандистским каналам распространяться по всей стране. Связано это было с XIII конференцией РКП(б), проходившей 16 – 18 января 1924 г. Накануне конференции господствовавшая в Политбюро группа приняла решение по «делу» Антонова-Овсеенко – деятеля, близкого к Троцкому еще со времени мировой войны, теперь занимавшего пост начальника Политического управления Реввоенсовета (ПУРа). В этом качестве Антонов-Овсеенко находился в двойном подчинении – он был непосредственно подотчетен председателю Реввоенсовета Троцкому и в то же время обязан был согласовывать свои действия с ЦК партии, так как ПУР считался отделом ЦК. 27 декабря 1923 г. Антонов-Овсеенко обратился в Политбюро и в Президиум ЦКК с письмом в защиту Троцкого. Он протестовал против «бесшабашных и безыдейных нападок на того, кто в глазах самых широких масс является бесспорно вождем – организатором и вдохновителем побед революции». Более того, в письме была высказана весьма неосторожная угроза, что Красная армия сможет «призвать к порядку зарвавшихся вождей» [182] . Эти слова могли рассматриваться как угроза военного переворота.

Репрессии последовали почти немедленно, хотя само по себе наказание следует считать мягким. Антонову-Овсеенко было вынесено «порицание» за то, что он… не согласовал с ЦК вопрос о проведении партконференции военных вузов. Антонов-Овсеенко оспорил партийное решение. 2 января он обратился к Сталину с письмом, в котором объявлял, что нападки на него связаны с его критическими выступлениями во время недавней дискуссии о политике «большинства ЦК». «Вам нужен на руководящих постах подбор абсолютно «законопослушных» людей. Я к таковым не принадлежу» [183] , – писал Антонов-Овсеенко. Ровно через десять дней, 12 января, Антонов-Овсеенко был вызван на заседание Оргбюро ЦК и снят с поста за «неслыханный выпад». 15 января на пленуме ЦК он выступил с ответным заявлением: «Я отнюдь не заблуждаюсь, что этой широко ведущейся кампании дан определенный тон и не кем другим, как товарищем Сталиным» [184] . После этого соратник Троцкого был отправлен в почетную ссылку послом в Прагу.

Троцкий в связи с болезнью не участвовал в XIII партконференции, на которой было произнесено немало осуждающих слов по его адресу. Еще 8 января в «Правде» было впервые опубликовано сообщение о состоянии здоровья Троцкого, в котором говорилось, что он 5 ноября заболел гриппом и что ввиду лихорадочного состояния больного и затянувшейся болезни ему предоставлен отпуск не менее чем на два месяца «для специального климатического лечения». Отпуск действительно был предоставлен решением Политбюро от 14 декабря [185] , 31 декабря состоялся консилиум кремлевских врачей, в том числе личного невропатолога и нейрохирурга Ленина О. Ферстера, констатировавший тяжелое состояние здоровья больного и признавший необходимым на некоторый срок его полное освобождение от всяких обязанностей, а 5 января по докладу наркома здравоохранения Н.А. Семашко Политбюро решило отправить его на лечение в Сухуми [186] .

Это означало фактическое отстранение Троцкого от активного участия в политической жизни страны. В предыдущие два месяца он, несмотря на заболевание, активно выступал в печати. Теперь же все выпады против Троцкого и его сторонников должны были оставаться без ответа. Троцкий оказывался в положении, аналогичном взятому под домашний арест в Горках Ленину. То, что речь шла именно о домашнем аресте Троцкого, свидетельствует письмо члена Коллегии ОГПУ А.Я. Беленького [187] , отвечавшего за охрану высшего руководства страны, главе правительства Автономной республики Абхазии, где находился Сухуми, Н.А. Лакобе [188] : «Доктора прописали товарищу Троцкому полное спокойствие, и, хотя наши люди будут Троцкого охранять, я тем не менее прошу Вас… взять товарища Троцкого под свое крыло… Я уверен, что Вы полностью меня поняли. Конечно, не должно быть никаких митингов или формальных парадов». 5 января с аналогичным письмом к Лакобе обратился его шеф Дзержинский, настоятельно и многозначительно подчеркивавший, что «из-за его состояния здоровья товарищ Троцкий будет не в состоянии покидать дачу, и поэтому главная задача в том, чтобы не дать возможности каким-то посторонним или неизвестным лицам проникнуть внутрь» [189] .

Следует учесть, что именно в это время в «Правде» развернулась беспрецедентная (по масштабам того времени) травля Троцкого серией редакционных статей под общим названием «Долой фракционность (ответ редакции Ц[ентрального] о[ргана] т. Троцкому)» [190] . Сопоставляя эту кампанию с сообщением о болезни, все те, кто следил за развитием политической ситуации, могли сделать вывод, что Троцкий снят со всех постов или, по крайней мере, фактически отстранен от работы. Именно к такому заключению пришел, например, писатель М.А. Булгаков, записавший в дневник: «Комментарии к этому историческому бюллетеню излишни. Итак, 8 января 1924 г. Троцкого выставили. Что будет с Россией, знает один Бог. Пусть он ей поможет» [191] .

Если в «Правде» Троцкого обвиняли в том, что он вступил на путь фракционности, то на партконференции Троцкого стали клеймить в еще более страшном грехе: в отклонении от главного символа новой веры, от «ленинизма». Собственно говоря, постепенно входивший в моду термин «ленинизм» был поначалу только служебным словцом, изобретенным адептами Сталина как раз для того, чтобы противопоставить это квазиучение другой квазитеории, которую все чаще и чаще стали с сугубо осуждающими интонациями называть «троцкизмом». Перед самой конференцией отдельной брошюрой под грифом «Совершенно секретно. На правах шифра» были опубликованы письма Троцкого от 8 и 24 октября, «Заявление 46-ти» и ответы на эти документы. В личном архивном фонде Сталина эта брошюра хранится с его многочисленными пометами. Генсек тщательно готовился к партконференции [192] .

Сталин задал тон «антитроцкистской кампании» 17 января своим докладом на конференции об очередных задачах партийного строительства и особенно заключительным словом, произнесенным на следующий день. Он предъявил Троцкому претензии, что тот создал оппозицию (хотя формальной оппозиции пока еще не существовало), развязал в партии дискуссию, совершает «антипартийные акты», противопоставив партийный аппарат партии, а молодежь – старым партийным кадрам. «Ошибка Троцкого в том и состоит, – указал Сталин, – что он противопоставил себя ЦК и возомнил себя сверхчеловеком, стоящим над ЦК, над его законами, над его решениями» [193] . Он заявил, что оппозиция «имеет свое бюро» и это служит доказательством существования фракции, достаточным для постановки вопроса об исключении из партии. «Вы партию пугаете!» – выкрикнул во время речи Сталина Преображенский [194] . Однако организационные меры против Троцкого на партконференции приняты не были. Сталину необходимо было сначала лишить Троцкого того авторитета, которым он пользовался в широких партийных, административных, военных кругах, среди молодежи и даже среди интеллигенции, и действовал генсек весьма осмотрительно, не торопясь, но и не идя на попятную. Именно этим он нравился тем молодым партийным работникам, которые, подобно Н.С. Хрущеву, поддерживали большинство, но считали, что и выступающие с критикой должны быть выслушаны. Хрущев вспоминал, как во время одного из споров с Троцким Сталин вполне миролюбиво заявил, что сделает все, чтобы сохранить единство партии. «Но раз вы так себя ведете, бог с вами», – заключил Сталин [195] .

Троцкий отбыл в Сухуми на лечение 18 января, в день окончания партконференции. Предостережением Троцкому и его сторонникам должно было послужить решение конференции о рассекречивании пункта резолюции X съезда «О единстве партии», позволяющего исключать из ЦК и даже из партии членов ЦК, вставших на путь фракционности. Путешествие в Сухуми было тяжелым. Седова вспоминала, что Троцкого почти непрерывно лихорадило, временами подскакивала температура. «Но дорога действовала скорее успокаивающим образом. По мере того как отъезжали от Москвы, мы отрывались несколько от тяжести обстановки за последнее время. Но все же чувство у меня было такое, что везу тяжело больного» [196] .

Известие о смерти Ленина 21 января застало Троцкого во время длительной остановки поезда на вокзале в Тифлисе. Сообщил ему о происшедшем генсек специальной секретной телеграммой, на которую Троцкий немедленно ответил телеграфным же запросом: «Считаете ли целесообразным мое немедленное возвращение в Москву. Физическое состояние делает возможным участие в закрытых заседаниях, но не в публичных выступлениях» [197] , – подчеркивал Троцкий. Из текста этой телеграммы становилось ясно, что Троцкий обещал не выступать публично, если ему разрешат вернуться в Москву.

Помимо отправки официальной телеграммы, Троцкий позвонил в Москву, и Сталин сообщил ему, что похороны состоятся в субботу, но что возвратиться ко времени похорон Троцкий все равно не успеет и Сталин рекомендует ему продолжать курс лечения [198] . Этот телефонный разговор был продублирован затем формальной телеграммой Политбюро за подписью Сталина: «Сожалеем о технической невозможности для Вас прибытия к похоронам. Нет оснований ждать каких-либо осложнений. При этих условиях необходимости в перерыве лечения не видим. Окончательно решение вопроса, разумеется, оставляем за Вами. Во всяком случае, просим сообщить телеграфно Ваши соображения о необходимых новых назначениях» [199] .

Фальшивость телеграммы была очевидна. Троцкий легко мог развернуть свой поезд и успеть к похоронам (которые состоялись не в субботу, а в воскресенье, 27 января), «технической невозможности» для такого возврата не было; лечение Троцкого еще не начиналось, так что прерывать было нечего. И хотя «окончательное решение» вопроса было оставлено за Троцким, становилось понятно, что Сталин просто подстраховывается, не желая, чтобы запрет на присутствие Троцкого на похоронах Ленина выглядел как не подлежащий обсуждению приказ.

Во многих своих работах и особенно в воспоминаниях, касаясь этого эпизода, Троцкий объяснял свое невозвращение и неучастие в похоронах Ленина тем, что Сталин его обманул, указав неправильную дату похорон. Но это объяснение представляется до предела надуманным и наивным. Решение Троцкого о невозвращении не носило спонтанного характера, а имело политический смысл. Троцкий пытался продемонстрировать Сталину свою лояльность и готовность в новых условиях, после смерти Ленина, возобновить сотрудничество с генсеком. Это была одна из последних попыток Троцкого сохранить свое положение в высшем партийном и государственном эшелоне как партийного деятеля, подчиняющегося дисциплине и готового добровольно отойти на вторую роль. Он умышленно предоставлял Сталину возможность выступить у гроба Ленина с пресловутой «клятвой» [200] . «Тройка имеет вид наследников Ленина (а Троцкий… даже не счел нужным приехать)», – записал Бажанов [201] .

Совершенно не понимал поведения своего отца старший сын Лев. Он все глубже и глубже погружался в политические споры, приходил к выводу о полной политической правоте своего отца, внимательно изучал его работы и стремился их пропагандировать в молодежной среде. Лев Седов (сыновья носили фамилию матери) почтил память Ленина, пройдя у его гроба в Колонном зале Дома союзов, и с нетерпением, с часу на час, ждал возвращения родителей в Москву. Когда же оказалось, что они не собираются возвращаться, он написал им письмо, в котором «слышались горькое недоумение и неуверенный упрек» [202] .

Через несколько месяцев после кончины Ленина Троцкий поручил своему секретарю Глазману подобрать положительные высказывания Ленина о Троцком периода первой российской революции [203] . Ссылки на авторитет Ленина, бесспорно, имели некоторое значение для того, чтобы удержать своих сторонников, ряды которых начинали постепенно редеть. Сталинская группа воспользовалась этим же инструментом – ленинским авторитетом, но значительно более эффективно и болезненно для Троцкого. Для дискредитации Троцкого были привлечены и умышленно распространяемые слухи, в том числе самого мрачного характера. Ссылаясь на письмо Антонова-Овсеенко, легкомысленно намекавшее на возможность военного выступления в поддержку Троцкого, Сталин стал нагнетать обстановку, утверждая, что Троцкий создает подпольную организацию и приступает к подготовке государственного переворота силами находившейся под его руководством Красной армии.

Некоторые из приближенных к наркому военных, в частности командующий Московским военным округом Н.И. Муралов, действительно предлагали осуществить государственный переворот, арестовать, по крайней мере ненадолго, Сталина, Каменева и Зиновьева, провозгласить Троцкого руководителем партии и правительства, то есть «вождем». Троцкий этот план сразу же решительно отверг, хотя, как можно полагать, что у плана были некоторые шансы на успех [204] , имея в виду популярность Троцкого в Красной армии и учитывая благодарное отношение к нему со стороны высшего командного состава – в основном бывших офицеров и генералов царской армии, которых он взял на службу в армию, дав им возможность заниматься, причем в большинстве случаев успешно, своей профессией, и защитил их от произвола политкомиссарского состава. Именно в таком духе более чем через десять лет давали на следствии показания лица, обвиненные в «троцкизме», и эту малую часть их показаний можно считать правдивой. Бывший председатель Киевского горсовета Р.Р. Петрушанский на допросе в марте 1937 г. признавал, что в 1924 г. у него были «троцкистские колебания», которые как раз и выражались в мнении, что Троцкий должен стать во главе партии и страны [205] .

Тем временем, находясь на лечении и отдыхе в Сухуми, Троцкий продолжал внимательно следить за развитием политической ситуации в партии и стране. Однажды у него появилась целая делегация, приехавшая по «поручению ЦК», то есть по заданию Сталина. Она должна была «согласовать» с Троцким новые персональные изменения в руководстве военного ведомства. Сталин все еще продолжал действовать «дозированно». В делегацию наряду со сталинцами Томским, М.В. Фрунзе [206] и Гусевым входил сторонник Троцкого Пятаков.

Как оказалось, 31 января – 3 февраля состоялся пленум ЦК, на котором рассматривался отчет комиссии ЦК и ЦКК по обследованию армии и ее реформе. Наибольшее внимание первоначально предполагалось уделить вопросам текучести и плохого снабжения армии, но по требованию генсека комиссия вышла далеко за эти пределы. С докладом выступал председатель комиссии Гусев; в состав ее входил ряд недругов Троцкого (Ворошилов, Орджоникидзе, Андреев). В докладе констатировалось «крайне неудовлетворительное состояние общего руководства вооруженными силами страны». Гусев заявил, что «Реввоенсовета СССР как руководящего коллективного органа фактически не существует… Троцкий ничего не делает в Реввоенсовете» [207] . Попытки Склянского и других руководителей Наркомата по военным и морским делам оспорить критику, которая содержалась в докладе и выступлениях членов комиссии, вызывала еще более жесткие нападки. Особенно желчно выступали Ворошилов и Орджоникизде. Ворошилов заявил, что все беды военного ведомства оттого, что Троцкий ведет себя слишком независимо от ЦК, и потребовал уравнять военное ведомство со всеми остальными наркоматами [208] . В свою очередь, петроградский партдеятель, ставленник Зиновьева П.А. Залуцкий [209] предостерегал Политуправление Красной армии от заигрывания с «оппозицией». «Ваша задача работать в Красной армии и вести твердую линию большинства ЦК… Командный состав должен подчиняться партийному большинству» [210] . Тем самым «тройка» недвусмысленно предупреждала, что нового Антонова-Овсеенко на политработе в армии она ни в коем случае не потерпит.

В марте месяце решением Политбюро в наркомате Троцкого были проведены угодные Сталину кадровые изменения. 25 марта был снят заместитель Троцкого по военной деятельности, заместитель председателя Реввоенсовета Республики и самый близкий Троцкому сотрудник и единомышленник – Склянский. Плохим знаком был даже не то, что Склянского сняли, а куда именно его перевели. А перевели его на бессмысленную должность председателя треста Моссукно ВСНХ (под контроль руководителя ВСНХ Дзержинского). Склянского заменяли в формальном отношении почти равноценной фигурой – Михаилом Васильевичем Фрунзе, являвшимся до этого наркомом Украины по военным и морским делам. Существенная разница состояла в том, что между Троцким и Фрунзе были сугубо формальные отношения и последний намечался Сталиным в преемники самому Троцкому.

Фрунзе не был в буквальном смысле слова креатурой Сталина, но являлся для Сталина «наименее нежелательной фигурой» [211] . Кроме того, в состав Реввоенсовета еще осенью 1923 г. был введен И.С. Уншлихт [212] , заместитель председателя ВЧК, ОГПУ и ГПУ, ответственный чекист и «амбициозный и бездарный интриган», по оценке Троцкого [213] . Уншлихт должен был обеспечить контроль за военным наркоматом в переходный период со стороны ГПУ и Политбюро, ибо Сталин явно опасался осложнений при попытке убрать Троцкого из военного ведомства. Введение в Реввоенсовет Буденного, Каменева и некоторых других противников Троцкого было продолжением этой игры. Показательным завершением этого цикла перемещений явилась еще одна перестановка, произведенная в мае 1924 г., – близкий друг Троцкого Муралов, один из авторов «Заявления 46-ти», был смещен с поста командующего Московским военным округом и переведен на Северный Кавказ, а в Москве теперь стал командовать войсками Ворошилов, являвшийся ранее командующим Северо-Кавказским военным округом. Замена Муралова Ворошиловым была произведена решением Политбюро без предварительного согласования с Троцким [214] .

С конца 1923 – начала 1924 г. Троцкий начал терять многих новых своих весьма влиятельных сторонников, которые шестым чувством ощущали, куда дует ветер, и спешили продемонстрировать свою лояльность, если не верность Сталину, который постепенно начинал возвышаться над остальными членами «тройки». Окончательно разошлись политические взгляды Троцкого и Бухарина, сблизившихся во время профсоюзной дискуссии. Правда, чистота теории отходила на задний план. Троцкий вел борьбу за собственное политическое выживание. Бухарин, щеголявший языком философских и экономических трактатов, направил свою деятельность на оправдание и возвеличивание сталинского курса, хотя прикрывалось это глубокомысленными теоретическими рассуждениями. Наиболее ярким проявлением бухаринской беспринципности были те самые редакционные статьи «Правды», направленные против Троцкого, автором которых, по всей видимости, был главный редактор газеты Бухарин. Оказавшись в положении, когда его все больше оттирали с передовых позиций, Троцкий понимал, что он может противостоять своим противникам только путем организации равноценной массовой опоры. Однако таковой возможностью он не располагал. За ним шла только часть старых партийных кадров, убежденных в его идейной правоте и с презрением или ненавистью относившихся к выскочке Джугашвили и его подручным, небольшая группа руководящих и рядовых экзальтированных комсомольцев и большинство военных. Однако даже эти группы сторонников Троцкого не были его безоговорочной опорой, так как сдерживались догмами о необходимости сохранения партийного единства и соблюдения дисциплины. Наконец, большинство просто боялось за свои должности и карьеру. Примеры Раскольникова, Антонова-Овсеенко и Муралова служили весьма конкретными напоминаниями о том, что может произойти с отступниками от «генеральной линии».

После дискуссии конца 1923 – начала 1924 г. Троцкий колебался, следует ли ему вступать в открытый и явно неравный бой с партийным большинством, и если вступать, то в какой форме. В 1929 г., непосредственно после изгнания из СССР, он писал: «И после того, как глубокие политические разногласия определились, оттеснив далеко назад личную интригу, я пытался удерживать споры в рамках принципиального обсуждения и противодействовал форсированию борьбы, чтоб дать возможность на фактах проверить противоречивые оценки и прогнозы. Наоборот, Зиновьев, Каменев и Сталин, который осторожно укрывался на первых порах за первыми двоими, форсировали борьбу изо всех сил. Они как раз и не хотели дать партии время обдумать и проверить разногласия на основе опыта» [215] .

При этом Троцкий нередко допускал политические промахи, которыми весьма умело пользовались его оппоненты и враги. В ряде выступлений он подчеркивал, что Ленин был блестящим практиком, в то же время не отмечая его заслуг в качестве теоретика. В условиях, когда раздувался культ личности Ленина, это была непростительная тактическая ошибка. За нее ухватился, в частности, Бухарин, который уже через месяц после смерти Ленина выступил перед слушателями Коммунистической академии с докладом, подвергая резкой критике позицию Троцкого и одновременно пытаясь лишить его теоретических регалий, заявляя, будто Ленин добился «исторического завершения» марксизма [216] . (Вот тут и сказалась правота Ленина в теоретических вопросах – Ленин в своем «Письме к съезду» обвинил Бухарина в плохом понимании марксистской диалектики, отвергавшей «завершение марксизма». Но тогда на мелочи внимания не обращали, ибо они были выгодны сталинской группе.)

18 мая 1924 г. Крупская официально передала Каменеву записи Ленина с характеристиками руководящих партийных деятелей (о которых Сталин и Каменев знали через своих шпионов – приставленных к Ленину секретарей). В сопроводительном письме она сообщала, что Ленин выражал твердое пожелание довести эти заметки до сведения партийного съезда [217] . На следующий день Сталин, Каменев, Зиновьев, Бухарин и Калинин письменно подтвердили решение довести эти материалы до сведения ближайшего пленума ЦК [218] , а на предстоящем партийном съезде зачитать документы «по делегациям», с запрещением делать какие-либо заметки. На пленарном заседании съезда решено было «завещание» Ленина не зачитывать и о нем не упоминать [219] . Тем не менее непосредственно перед открытием съезда, 21 мая, на заседании сеньорен-конвента – совета старейшин, собрания руководителей местных делегаций и членов ЦК, называемого иногда пленумом ЦК, – был оглашен документ, получивший название «Письмо к съезду» или «завещание» Ленина.

Видимо, только на этом заседании Троцкий впервые услышал полный текст пресловутого документа. Открыл заседание и огласил письмо Каменев. Воцарилась тишина. Лицо Сталина стало мрачным и напряженным [220] . После оглашения письма слово в соответствии с намеченным сценарием взял Зиновьев: «Товарищи, вы все знаете, что посмертная воля Ильича, каждое слово Ильича для нас закон… Но есть один пункт, по которому мы счастливы констатировать, что опасения Ильича не оправдались. Все мы были свидетелями нашей общей работы в течение последних месяцев и, как и я, вы могли с удовлетворением видеть, что то, чего опасался Ильич, не произошло. Я говорю о нашем генеральном секретаре и об опасностях раскола в ЦК» [221] .

Затем было подтверждено решение зачитать письмо Ленина не на пленарном заседании съезда, а только по делегациям без права обсуждения и с запрещением конспектировать текст, причем сам факт оглашения ленинского документа тоже рассматривался как совершенно секретный [222] . «Письмо» зачитывали Каменев и Зиновьев. Нет оснований считать, что они зачитывали текст полностью. Акценты, видимо, расставлялись так, что у слушателей оставалось выгодное Сталину ощущение. Вот что вспоминал об этой процедуре Л.М. Каганович [223] : «Когда письмо Ленина оглашалось и обсуждалось на делегациях, товарищи, при всей своей любви, уважении и верности Ленину, прежде всего ставили вопрос: а можно ли найти такого человека, который обладал бы, как пишет сам Ленин, всеми качествами Сталина и отличался лишь одним перевесом – более терпим, лоялен, вежлив и т. д. Если бы Ленин был уверен, что это легко сделать, то он со свойственной ему прямотой просто предложил бы снять Сталина и выдвинуть такого-то, а он написал осторожно или, может быть, условно. Можно думать, что Ленин и здесь, ставя так вопрос, рассчитывал на исправление Сталиным своих недостатков» [224] .

XIII съезд проходил с 23 по 31 мая 1924 г. Троцкий был избран в президиум съезда. Его поведение на съезде, проявившееся, в частности, в прениях по политическому и организационному отчетам ЦК, было еще одной демонстративной попыткой подчеркнуть свое лояльное отношение к сталинскому большинству, не отказываясь, однако, от особой позиции по основным вопросам внутренней и внешней политики государства [225] . Иными словами, его выступление было своего рода прощупыванием почвы перед принятием решения о возможности нового витка борьбы против «тройки». Троцкий начал свою речь с заявления о намерении устранить все то, что может обострить отношения в руководстве и сделать более трудной ликвидацию затруднений, которые возникли перед партией. Оратор отстаивал верность резолюции от 5 декабря 1923 г. о внутрипартийной демократии, которая была с трудом вырвана им у сталинской группы и которую теперь Сталин всячески стремился выхолостить. Но резолюция оставалась официальным документом, и ее защита не являлась крамолой. Именно на базе этой резолюции Троцкий критиковал продолжавшуюся бюрократизацию партийного аппарата.

В выступлении подвергалась критике «маргариновая демократия», то есть демократия поддельная, искусственная, которая насаждалась в партии. Этим необычным термином, который он впервые употребил еще в 1913 г. по отношению к курсу Ленина, Троцкий теперь именовал чисто формальную статистику собраний: как часто проводятся, каков процент высказывается за различные позиции во время дискуссий и т. п. Он настаивал на том, что демократия в партии – это режим, обеспечивающий «идейное политическое и организационное руководство старого подпольного, богатого опытом поколения большевиков… и в то же время такой режим, который… обеспечивает, с другой стороны, молодому поколению выход на большую дорогу ленинизма не школьным путем… а путем активного, самостоятельного, деятельного участия в политической жизни партии и страны».

При всей демагогичности такого рода заявлений, они свидетельствовали о стремлении Троцкого, а также части его сторонников к оттеснению от власти сталинской группы, к постепенному выдвижению на передовые позиции представителей нового поколения, в первую очередь тех, кто был организационно или политически к нему близок. Именно поэтому Троцкий подчеркивал, что ни в коем случае нельзя считать проявлением фракционности местную критику партбюрократов. Именно бюрократизация верховного партийного аппарата ведет к созданию фракций – высказывал убеждение оратор.

В тщетном стремлении убедить делегатов съезда в отрицательном отношении к фракциям, имея в виду, что с легкой руки Ленина, а затем и «тройки» само слово «фракция» применительно к внутрипартийной группе воспринималось теперь не столько как политическое понятие, сколько как политическое весьма грубое ругательство, Троцкий, говоривший, как всегда, экспромтом, явно хватил через край. Увлекшись ораторскими приемами и стремясь убедить присутствовавших в своей большевистской святости, он повторил тезис, оглашенный им еще на XII съезде: «Товарищи, никто из нас не хочет и не может быть правым против своей партии. Партия в последнем счете всегда права, потому что партия есть единственный исторический инструмент, данный пролетариату для разрешения его основных задач… Я знаю, что быть правым против партии нельзя. Правым можно быть только с партией и через партию, ибо других путей для реализации правоты история не создала».

Перефразировав высказывание англичан «Права или не права, но это моя страна», Троцкий закончил: «С гораздо бо́льшим историческим правом мы можем сказать: права или не права в отдельных частных конкретных вопросах, в отдельные моменты, но это моя партия». Вслед за этим он стал говорить о том, что не только у отдельных членов партии, но и у партии в целом могут быть ошибки, но и в этом случае, если коммунист считает решение неправильным, он полагает: «Справедливо или несправедливо, но это моя партия, и я несу последствия ее решения до конца».

В очередной раз Троцкий протягивал руку Сталину. Он признавал, что партия всегда права, а он, Троцкий (или он – Сталин), являясь всего лишь винтиками большой машины, могут быть не правы. В великой исторической перспективе, называемой всемирной коммунистической революцией, партия была всегда права. Сталин принял протянутую Троцким руку. В своем заключительном слове [226] он снисходительно пожурил Троцкого, что тот преувеличивает всегдашнюю правоту партии, которая не раз ошибалась, не раз ошибется и не может не ошибаться, но умеет исправлять свои ошибки.

Дебаты на XIII съезде показали, что позиции Троцкого в партии явно слабеют. В его прямую поддержку не выступил никто. Даже Преображенский, подписавший «Заявление 46-ти» и в целом отстаивавший правильность этого документа, ни разу не упомянул его фамилию. Крупская, только еще недавно заверявшая в теплом отношении ее покойного супруга к Троцкому, а теперь робко высказывавшаяся за примирение в партии, полностью поддержала курс Политбюро, хотя и она лично Троцкому претензий не предъявляла. Другие же делегаты, отлично чувствуя, куда дует ветер, позволяли себе грубые нападки на Троцкого, борясь не столько за сталинскую линию, сколько за собственную карьеру. Некоторые из них, не обладая достаточной осторожностью и хитростью, подчас проговаривались, почему столь нервно восприняли слова Троцкого о «губкомовской обломовщине» и о необходимости омоложения аппарата. Как сказал К.М. Гулый, избранный от Харьковской губернии, «мы поняли это на местах таким образом, что тов. Троцкий хочет распустить губкомы, распустить товарищей, которые мешают тов. Троцкому вести ту или иную политику». Гулый несколько раз повторил, что Троцкий «заболел от своих ошибок», что ему надо «излечиться от своих ошибок» [227] . Защищать Троцкого от обвинений провинциального депутата никто из участников съезда не стал.

Формально считавшийся в это время то ли вторым, то ли третьим лицом в партии, послушно выполнявший в те дни сталинскую волю, Зиновьев был особенно непримирим к Троцкому. Он заявил, что в «Новом курсе» Троцкого «нет ни грана большевизма» [228] , безапелляционно и директивно отвергал возможность не только существования в партии фракций, но и групп, отстаивающих свои взгляды, на сохранении которых настаивали некоторые партработники, в частности помощник прокурора РСФСР Крыленко [229] . Зиновьев предлагал исключить Троцкого из состава ЦК и даже поставил вопрос об изгнании его из партии. Однако предпочитавший не торопиться Сталин это предложение отверг [230] . Более того, на XIII съезде Троцкий был избран в состав ЦК, а затем и в Политбюро [231] .

2. «Уроки Октября» и «литературная дискуссия»

Троцкому были чужды нравы, удовольствия и развлечения советской партийной среды. Он не скрывал этого. В своих мемуарах он писал:

«Если я не участвовал в тех развлечениях, которые все больше входили в нравы нового правящего слоя, то не из моральных принципов, а из нежелания подвергать себя испытаниям худших видов скуки. Хождение друг к другу в гости, прилежное посещение балета, коллективные выпивки, связанные с перемыванием косточек отсутствующих, никак не могли привлечь меня. Новая верхушка чувствовала, что я не подхожу к этому образу жизни. Меня даже и не пытались привлечь к нему. По этой самой причине многие групповые беседы прекращались при моем появлении, а участники расходились с некоторым конфузом за себя и с некоторой враждебностью ко мне. Вот это и означало, если угодно, что я начал терять власть» [232] .

Таков был характер Троцкого, исправить его наш персонаж не был в состоянии, да и не собирался это делать. Но оружия Троцкий не складывал. Вскоре после съезда он начал переходить от активной обороны к своеобразным фланговым или периферийным наступательным операциям, избрав в качестве средства печатные выступления в жанре исторического очерка и мемуарных фрагментов, насыщенных ярко выраженным политическим содержанием с характеристиками Ленина и других деятелей революции. Троцкому необходимо было показать, что из всех большевистских руководителей он ближе всех стоял к Ленину, что именно эта пара внесла решающий вклад в успешное проведение Октябрьского переворота. Ленинский культ личности, созданный Сталиным, Зиновьевым и Каменевым для борьбы с Троцким, должен был, по плану Троцкого, помочь Троцкому удержаться у власти.

Троцкий действительно был наиболее близок к Ленину в предоктябрьский период и непосредственно после прихода к власти. Это была близость почти исключительно политическая, в отдельные моменты переходившая в личную, хотя и тот и другой предпочитали не иметь подлинных друзей, являющихся неудобной ношей в политике. Не случайно первые историко-политические произведения Троцкого были посвящены именно покойному Ленину, с которым уже нечего было делить.

В первой работе – небольшой брошюре «Ленин как национальный тип» [233] – Троцкий вообще не упоминал о себе. Это были размышления, записанные в первые недели после кончины Ильича. Однако эта брошюра привлекала к себе и, следовательно, к своему автору внимание особенностью трактовки личности Ленина, о чем свидетельствовало уже само ее название. Троцкий стремился, чтобы его работа резко выделилась из массы сугубо другой апологетической литературы, появлявшейся в первые месяцы 1924 г., после смерти Ленина. Именно поэтому Троцкий, известный публике как отъявленный интернационалист и космополит, выделял в Ленине совершенно другие стороны деятельности и характера. «Интернационализм Ленина не нуждается в рекомендации, – говорилось в брошюре. – Но в то же время сам Ленин глубоко национален. Он корнями уходит в новую русскую историю, собирает ее в себе, дает ей высшее выражение и именно таким путем достигает вершин интернационального действия и мирового влияния» [234] .

Ленин представал в брошюре как порождение именно русского пролетариата, свободного, по словам Троцкого, от рутины и шаблона, от фальши и условности и к тому же обладающего совсем еще свежим крестьянским прошлым. Эти и подобные им определения, носившие умозрительный недоказуемый характер, подкреплялись лишь словами, что у Ленина была «мужицкая внешность» и «крепкая мужицкая подоплека». Любопытно, что Троцкий входил в противоречие с марксистскими догмами или, по крайней мере, трактовал их весьма вольно и расширительно, когда писал об «интуиции» Ленина или о «неведомых, наукой еще не раскрытых путях», которые сформировали личность вождя [235] .

В рассмотренной брошюре проявилась важная особенность Троцкого как историка: он оказался способным при всей своей приверженности марксистским догматам оторваться от «классового подхода», выйти за пределы марксистской парадигмы, если этого требовал собственный политический интерес: «Теми неведомыми, наукой еще не раскрытыми путями, какими формируется человеческая личность, Ленин впитал в себя из национальной среды все, что понадобилось ему для величайшего в человеческой истории революционного действия. Именно потому, что через Ленина социальная революция, давно имеющая свое интернационально-теоретическое выражение, нашла впервые свое национальное воплощение, Ленин стал в самом прямом и самом непосредственном смысле революционным руководителем мирового пролетариата» [236] .

Автор явно стремился противопоставить себя тем примитивным, по его мнению, суждениям о Ленине, которые в изобилии появлялись в эти месяцы из-под пера Каменева, Зиновьева и особенно Сталина, но преуспел главным образом в хлесткости стиля, яркости выражений и сравнений, внося свой вклад в прославление покойного.

В несравненно большей степени эти свойства были характерны для значительно более обширной работы, написанной вслед за брошюрой о национальных чертах Ленина. На этот раз речь шла о воспоминаниях, посвященных двум узловым моментам: «старой» «Искре» – то есть первой российской социал-демократической газете, до того времени, как она оказалась в руках меньшевиков, а Ленин перестал в ней участвовать, – и «решающему году», в центре которого стоял Октябрьский переворот, событиям с середины 1917 до осени 1918 г.: «О Ленине. Материалы для биографа» [237] . Это была первая книга воспоминаний Троцкого, для которой характерны в максимальной степени хорошо известные историкам позитивные стороны и недостатки лучших произведений этого жанра. Яркие подробности событий, великолепно вычерченные образы, неизвестные или почти неизвестные факты сочетались в книге с субъективностью оценок, явным подчеркиванием собственной роли и деятельности, приданием им подчас решающего значения, стремлением к минимальному освещению или даже почти полному игнорированию тех эпизодов, которые теперь представлялись автору то ли мелкими, то ли не соответствующими его нынешней позиции, то ли попросту политически невыгодными для передачи современникам. Автор, правда, утверждал, что о всех других персонажах, кроме Ленина, в том числе о самом себе, он рассказывал лишь постольку, поскольку это необходимо, чтобы показать Ленина, но, соблюдая это намерение в отношении всех остальных, он отнюдь не выполнил обязательства применительно к себе, порой сбиваясь на повествование о своей жизни.

Первая часть мемуаров посвящалась в значительной мере сотрудничеству Ленина и Троцкого перед II съездом РСДРП [238] . Разрыв с Лениным на съезде, переход Троцкого в меньшевистский лагерь и острая полемика двух лидеров представлены были лишь в самом конце очерка и крайне бегло. В то же время воспоминания о том сравнительно давнем времени были достоверными, яркими, хлесткими, как это почти всегда было свойственно Троцкому. Но в этом фрагменте Ленин представал уже как зрелый партийный деятель, равный известным руководителям группы «Освобождение труда» Плеханову и Засулич. Ленин в определенной мере противопоставлялся Мартову, статьи которого Ленин находил «недостаточно определенными», а эгоистические свойства Ленина, которые автор, к чести его, не игнорировал, объяснялись объективными условиями и политической необходимостью.

Сходный характер носила и вторая, значительно бо́льшая по объему часть «Вокруг Октября». Но это был материал о событиях более близких и о том периоде, когда Троцкий и Ленин находились на почти идентичных позициях во время подготовки захвата большевиками власти, закрепления большевистской диктатуры, брестских переговоров и начала Гражданской войны. Исключением являлись только разногласия на заключительном этапе переговоров в Брест-Литовске, которые как раз во время подготовки книги воспоминаний Троцкого стали всячески преувеличивать сторонники Сталина, пытаясь превратить их в «особую позицию» Троцкого, приведшую к «срыву» переговоров.

В этой части Троцкий вполне достоверно воспроизводил действительные события и детали революции 1917 г., свидетелем и активнейшим участником которых он был. В данном случае максимально объективная картина являлась в то же время наиболее для него целесообразной с точки зрения его текущих политических задач в борьбе против сталинской группы, которую он попросту игнорировал, как будто ни Сталина, ни Зиновьева с Каменевым вообще не существовало на свете. В числе важнейших моментов, отличавших воспоминания Троцкого от откровенно апологетической литературы, были указания на то, что Ленин был рьяным сторонником большевистского террора, что партия далеко не всегда покорно следовала за Лениным и не ловила глазами каждый взмах его дирижерской палочки; что после 1917 г. в большевистской партии не раз возникали серьезные разногласия, что Ленин был не столько теоретиком, сколько практическим исполнителем заветов Маркса и Энгельса.

Троцкий написал о том, что Ленин весьма необдуманно в первые дни после Октябрьского переворота выдвинул подстрекательский лозунг «Грабь награбленное!», от которого вскоре отказался под предлогом изменившихся обстоятельств. Чуть позже, отвечая на одну из негативных рецензий, Троцкий писал: «Если теперь представить себе, что приведенный у меня по памяти, без всяких политических тенденций разговор происходил после этого знаменательного перелома нашей революционной политики, то все окажется на месте и все станет ясно. Понятно станет политически и не менее понятно психологически: Ленин не раз, с такой же вот досадой, с ироническим отчаянием, с особым этаким выразительным кряхтением отмахивался в тех случаях, когда ему приходилось слышать его же собственные лозунги, формулы или просто выражения, в известных условиях и на известный предмет сказанные, но ходом вещей уже выпущенные в тираж» [239] .

Это были вполне искренние суждения, но они уже не соответствовали тем культовым установкам, на которые «тройка» ориентировала весь пропагандистский аппарат.

Воспоминания Троцкого о Ленине получили весьма позитивную оценку в тех печатных органах, которые редактировались деятелями, близкими к Троцкому по своим взглядам или, по крайней мере, стремившимися сохранить какое-то подобие независимости суждений. В.И. Невский, незадолго перед этим опубликовавший книгу о Николаевском рабочем союзе и роли в нем юного Льва Бронштейна, теперь писал: «Книга тов. Троцкого во многих отношениях не только книга «О Ленине», но и книга о Троцком. Я не собираюсь писать дифирамб тов. Троцкому, так как являюсь противником всяческих и тем более партийных молебнов и акафистов, но хочу только сказать, что образ нашего вождя, зарисованный художественной кистью человека, о котором тоже можно сказать, что он в своем роде primus inter pares [240] , так удачен, так близок и так дорог» [241] .

В журнале «Красная новь», выходившем под редакцией Воронского, подписавшего в 1923 г. Заявление 46-ти, была опубликована весьма лестная рецензия критика Г. Даяна, в которой подчеркивалось, что Троцкий создал образ Ленина в его формировании, становлении и развитии, показал Ильича подчас боровшимся против взглядов, господствовавших в партии, а подчас отступавшего и одинокого. «Художественность образов, мастерство стиля, благородство тона и при этом перлы остроумия, приперченные тонкой, но едкой иронией» – таковы были, по словам критика, черты мемуарной книги [242] .

Естественно, столь благосклонные, подчас даже преувеличенно похвальные отклики никак не могли понравиться партийной верхушке, сталинской группе, которая, однако, вначале почти не реагировала на эту работу, явно выбивавшуюся из стройных рядов стандартного восхваления покойного вождя, переполнявшего газеты и журналы страны. В то же время Сталин внимательно прочитал как саму книгу Троцкого о Ленине, так и появившуюся вслед за ней критическую брошюру секретаря ЦК компартии Украины Э.И. Квиринга [243] , и тут же записал для памяти: «Сказать Молотову, что Тр[оцкий] налгал на Ильича на счет путей восстания» [244] . (Упоминание Молотова здесь не случайно: он уже получил задание Сталина подготовить разгромную брошюру против книги Троцкого.)

В появившемся в том же 1924 г. очерке Горького «В.И. Ленин» Троцкий не увидел прямой конкуренции своим воспоминаниям – очень уж неравными были весовые категории советского наркомвоенмора и эмигрантского писателя. Тем не менее нарком не скрыл своей весьма сдержанной оценки книги Горького, опубликовав в «Правде» и в других центральных газетах 7 октября 1924 г. статью «Верное и фальшивое о Ленине: Мысли по поводу горьковской характеристики». Вопрос, который ставил Троцкий, звучал так: понимал ли Горький до конца и глубоко личность Ленина, соответствовал ли реальности созданный им «прекрасный образ»? Автор приходил к выводу, что Горький пытался создать некий идеализированный тип интеллигента, который доходит «до самоистязания, самоуродования». Но в вышедшем из-под пера Горького образе Ленина больше фальшивого, чем верного. «Не подходит к Ленину, совсем и вовсе не подходит это церковное, сектантское, постное, на конопляном масле слово «праведник». Это был человек, большой и великолепный человечище, и ничто человеческое не было ему чуждо», – писал Троцкий. Особо неприемлемо было для Троцкого утверждение, что Ленин принес себя в жертву. «Как гвоздем по стеклу», – описал ощущение от этого выражения Троцкий. Ленин, по его словам, жил «ключом бьющей жизнью, разворачивая свою личность до конца, на службе цели, которую сам себе свободно поставил». Ленин, по Троцкому, – «суровый реалист, профессиональный революционер, разрушитель романтики, ложной театральности, революционной цыганщины». Если в борьбе ему приходилось разрушать культурные ценности прошлого, он делал это без плаксивой сентиментальности. «Для меня Ленин – герой легенды, человек, который вырвал из груди…» – писал Горький. И на это Троцкий ответил оскорбительным для Горького: «Брр!..»

Некоторые замечания Троцкого Горький все же учел. Во второе и следующие издания «вырвал из груди…» уже не вошло. Что касается оценки Ленина Троцким в этой статье-рецензии, то она была несравненно более реалистичной и трезвой, нежели сентиментальные излияния писателя Горького, создавшего не столько воспоминания, сколько своего рода молебен.

Вторую половину лета и часть осени 1924 г. Лев Давидович провел в Кисловодске [245] , где стремился поправить свое здоровье при помощи целебных минеральных ванн, пил нарзан и проводил другие лечебные процедуры. Отдыхал он в одном из особняков парковой зоны, неподалеку от бювета главной нарзанной галереи. Именно в этом году на базе нескольких особняков здесь был организован правительственный санаторий имени Троцкого (поразительно, но чиновничья инерция продолжала давать себя знать – имя опального деятеля все еще присваивалось государственным учреждениям!), который ныне носит название «Жемчужина Кавказа». Здесь, снятый со всех постов, но еще не вставший в активную открытую оппозицию, а потому располагавший и временем и аппаратом, Троцкий приступил к подготовке издания.

Тома не подготавливались и не выпускались хронологически. В 1925 г. первым был издан третий том, часть первая, посвященная 1917 г. Троцкий приложил силы, чтобы издание носило по возможности научный, хотя и не академический характер. Над его подготовкой к печати работала большая группа помощников и редакторов, которые разыскивали материалы, опубликованные в прессе, лишь изредка проводили селекцию, работали над обширным архивом самого Троцкого, проверяли и сопоставляли факты, писали обширные содержательные предисловия и примечания, которые иногда превращались в миниатюрные научные исследования. Среди этой группы большевиков, большинство которых стали историками не по «партийному поручению», а по призванию, хотя и не имели соответствующего образования и специальной подготовки, и из симпатии к Троцкому, следует назвать М. Глазмана (являвшегося одновременно личным секретарем Троцкого), Н. Ленцнера, Е. Кагановича, В. Эльцина [246] , И. Павлова, Н. Палатникова, М. Любимова, В. Зурабова, И. Румера, С. Соломина. Редактором третьего тома был Наум Ленцнер, который затем удостоился весьма нелестных оценок со стороны Сталина за некоторые комментарии, положительно оценивавшие роль Троцкого в 1917 г. Вскоре Ленцнер, спасая себя, покинул Троцкого, присоединился к его хулителям, был послан на журналистскую работу в Белоруссию, затем стал секретарем провинциального райкома партии, но, как и остальные редакторы сочинений Троцкого, не избежал печальной судьбы – был арестован и расстрелян во время Большого террора.

Всего над собранием сочинений Троцкого работало 25 – 30 человек – большинство в качестве постоянных сотрудников, часть на сдельной оплате [247] . Намечалось выпустить 23 тома, причем некоторые тома в двух книгах. Все издание предполагалось разделить на семь серий: «Подготовление Октября»; «Перед историческим рубежом»; «Война»; «Проблемы международной пролетарской революции»; «На пути к социализму»; «Проблемы культуры»; «Ленин и ленинизм». Впрочем, в ходе работы возникла мысль вне этих серий опубликовать еще и библиографический том, который содержал бы в том числе рецензии и критические статьи Троцкого [248] . В 1925 – 1927 гг. в свет вышли 10 томов (13 книг) Троцкого. Гонорары за них автор получать отказался. В 1927 г. издание было прервано – еще до исключения Троцкого из партии. Госиздат мотивировал это тем, что намеченный объем 500 печатных листов был уже достигнут и даже несколько превышен. Но, разумеется, дело было не в объеме. Это была лишь отговорка, прикрывавшая директиву Сталина [249] .

Посвященный 1917 г. третий том был не вполне грамотно назван «Историческое подготовление Октября» и состоял из двух частей. Первая – «От Февраля к Октябрю», вторая – «От Октября до Бреста». В том вошли доклады, речи, статьи и другие документы, свидетельствовавшие об исключительно важной роли Троцкого на этом решающем для судеб революции и страны этапе. Однако квинтэссенцией тома стала вступительная статья Троцкого, которая называлась «Уроки Октября» (для других томов автор вступительных статей не писал, в лучшем случае ограничиваясь короткими предисловиями).

Главная задача статьи состояла в том, чтобы разрушить авторитет Каменева и Зиновьева и тем самым нанести косвенный удар по Сталину. Для этого автор использовал позицию Зиновьева и Каменева в октябре 1917 г. Он стремился полностью развенчать легенду о том, что они были соратниками Ленина при подготовке Октябрьского переворота. Бесспорным положительным героем статьи был Ленин, верным соратником которого представал сам Троцкий (в основном применительно ко второй половине года это была вполне справедливая оценка), антиподом Ленина фигурировал Каменев, а вторая роль в этом внутреннем враждебном стане отводилась Зиновьеву (в качестве противника Ленина назывался еще и Ногин).

Ленин и Троцкий были представлены как последовательные и непримиримые борцы за превращение демократической революции в социалистическую с тем, чтобы она из России распространилась на другие страны и превратилась в перманентную мировую революцию. Иначе говоря, ставился знак равенства между концепцией перманентной революции Троцкого и линией Ленина на перерастание буржуазно-демократической революции в социалистическую, что применительно к данному этапу в основном соответствовало действительности. В статье приводились многочисленные факты и документы, рисующие Каменева в качестве «правого» большевика, стремившегося к превращению России в демократическую республику и ратовавшего за откладывание социалистической революции как в России, так и за ее пределами на неопределенное время. Фактически Троцкий обвинил Каменева в меньшевизме, а это было самое страшное обвинение для большевика того времени, тем более занимавшего один из высших руководящих постов в партии и государстве. Как можно доверять такому деятелю, как бы спрашивал Троцкий. Вопрос стал внутренним содержанием «Уроков Октября» [250] . Добавим, что вопрос этот по существу относился не только к Каменеву, но и к Зиновьеву и, главное, к стоявшему за их спиной генсеку Сталину. Правда, Троцкий заявлял, что ворошить старые разногласия он не собирается. Но произнесены были эти слова только для того, чтобы «старые разногласия» возвести на подлинно принципиальную высоту: «Еще недопустимее, однако, было бы из-за третьестепенных соображений персонального характера молчать о важнейших проблемах октябрьского переворота, имеющих международное значение».

Автор обосновывал публикацию сенсационной вступительной статьи недавними поражениями революций в Германии и в Болгарии. Он считал необходимым во всей конкретности выяснить причины жесточайших поражений, которые понесли компартии в этих странах, а для этого серьезно проанализировать историю Октября. «Пора собрать все документы, издать все материалы и приступить к их изучению!» – провозглашалось в статье. Далее следовала попытка анализа этих самых материалов и документов, а точнее говоря, оценка Троцким главных коллизий 1917 г., начиная от февральского свержения монархии и завершая Октябрьским переворотом. Рассматривались причины успеха «мелкобуржуазных» партий – меньшевиков и эсеров – на первом этапе революции, который Троцкий объяснял тем, что они смогли опереться на армию, состоявшую в основном из малограмотной, малосознательной, доверчивой по отношению к реформистам крестьянской массы.

Далеко не все в анализе революционных событий 1917 г. было точным и достоверным. Многие оценки Троцкого были в дальнейшем значительно скорректированы. Не выдерживает, например, критики его утверждение, что Апрельская конференция большевиков закрепила победу ленинского курса на подготовку социалистической революции. Сам Троцкий вслед за этим признавал, что и после апреля 1917 г. в партии сохранилось немало сторонников умеренного курса, в том числе и в высшем ее эшелоне. Скорее всего, автор, стремясь завершить свою работу как можно быстрее, просто не заметил возникшего противоречия и, более того, несоответствия его столь высокой оценки Апрельской конференции и главной концепции статьи – о наличии в руководстве партии влиятельного правого крыла.

Именно этому весьма острому вопросу и была в основном посвящена статья. Автор подробно останавливался на совещании большевистской фракции Демократического совещания, на котором впервые выявились острые противоречия между правыми, прежде всего Каменевым и Ногиным, и левыми, во главе которых был Троцкий. Но основной удар приберегался под самый конец. Речь шла о письме Каменева и Зиновьева от 11 октября 1917 г. Оно было написано после заседания ЦК большевистской партии, проведенного 10 октября. После острых споров на этом заседании было принято решение о проведении в ближайшее время вооруженного восстания. Письмом от 11 октября Каменев и Зиновьев предприняли попытку не допустить вовлечения партии в опасную, как они полагали, вооруженную авантюру. Троцкий, таким образом, раскрывал одну из сокровенных тайн высшего большевистского руководства, причем тайна эта касалась людей, которые вместе со Сталиным сегодня управляли государством. Это немедленно сделало историческую по жанру статью «Уроки Октября» важнейшим политическим документом [251] . Политическая злободневность лежала на поверхности работы. Не только изощренные в аппаратных битвах и канцелярских уловках объекты этой весьма острой атаки, но самая широкая читательская масса должна была сразу увидеть и понять, на кого направлены критические стрелы Троцкого.

Рассекреченные Троцким эпизоды недавней советской истории неминуемо должны были всколыхнуть страсти, на что, собственно, и рассчитывал автор. Полагая, что получит немалую поддержку, Троцкий, однако, ошибся в оценках расстановки сил. Он подписал статью «Уроки Октября» к печати 16 сентября 1924 г., в Кисловодске. Через четыре недели появилась первая корректура, которую всполошившиеся цензоры немедленно доставили Каменеву, курировавшему издательское дело. Последний тотчас понял, что он и Зиновьев, а косвенно и Сталин будут безнадежно скомпрометированы, если не предпримут какие-то жесткие контрмеры. На квартире Каменева для обсуждения вопроса, допускать ли статью в печать или наложить на нее запрет, состоялось совещание «тройки». Сталин, однако, счел целесообразным принять вызов и допустить публикацию статьи в качестве вводной к тому сочинений Троцкого с тем, чтобы, используя ее, нанести затем по Троцкому ответный удар. Одновременно Сталин получал первоклассный компромат на двух потенциальных конкурентов на власть Сталина в партии – Каменева и Зиновьева, причем компромат этот высвобождался не руками Сталина, а по инициативе Троцкого, что для Сталина было крайне выгодно.

Направленная против опубликованной Троцким книги кампания получила официальное название «литературной дискуссии». Никакого отношения к дискуссии, тем более к литературе кампания эта не имела, а явилась попыткой всесторонней политической дискредитации и шельмования Троцкого. Был использован богатый фонд ленинских критических и просто ругательных высказываний по адресу Троцкого в период между 1903 и 1917 гг.; было создано впечатление, что эти высказывания Ленина сохранили свою актуальность и после 1917 г. Одновременно решено было обелить Каменева и Зиновьева, изобразив дело таким образом, что их ошибочные взгляды были лишь кратковременным заблуждением, не рассорившим их с Лениным, для которого главным и постоянным врагом оставался Троцкий. В заключение «тройка» утверждала, что Троцкий пытается подменить ленинизм некой особой системой взглядов – «троцкизмом».

Лев Давидович в очередной раз недооценил и степень влияния «тройки» на партийный аппарат, и ее хитрую изощренность, и пассивность подавляющей части членов партии, основную массу которой теперь составляли не «профессиональные революционеры», то есть люди, идейно преданные своему делу, независимо от морально-политической оценки этого дела, а те, кто рассматривал партийный билет в качестве своего рода продуктовой и промтоварной карточки или же купона, гарантирующего карьерное продвижение или хотя бы должностную стабильность. Если во время дискуссии осени 1923 г. Троцкий имел значительную поддержку части партийных и советских работников, а также учащейся молодежи, разделявших его критику «секретарского бюрократизма» и «аппаратной обломовщины», то теперь он оказался фактически в одиночестве. Его бывшие сторонники в основном перешли на сторону Сталина. Но и те, кто сохранил критическое отношение к происходящему и был недоволен «отклонением» революции от «правильной», с их точки зрения, линии, в исторические споры, тем более компрометирующие высших партийных руководителей, втягиваться больше не желали. Так что «литературной дискуссии», как это и замышляла «тройка», по существу дела не было. Имела место открытая и грубая кампания нападок на Троцкого. Последний, возвратившись из недолгого отпуска из Кисловодска, отмалчивался, что не способствовало сохранению остатков его авторитета и отстаиванию правдивости фактов, изложенных в «Уроках Октября».

Против Троцкого развернулась массированная атака на партийных собраниях, конференциях и всевозможных активах, в газетах и журналах, в публицистике. Открыл кампанию, как и должно было быть, Каменев, выступивший 18 ноября с огромной речью на заседании Московского комитета партии и партийного актива. На следующий день он повторил свой доклад на заседании большевистской фракции ВЦСПС, 24 ноября – на совещании сотрудников политотделов военных округов и других военных политработников [252] . Основной смысл аргументации Каменева состоял в том, что Троцкий напал не на него лично, а на партию, извратив партийную историю. Каменев утверждал, что большевизм сформировался в борьбе не только с меньшевизмом, но и с «троцкизмом». В докладе был сделан, таким образом, первый шаг в отождествлении этих течений, из которых второго, конечно, не существовало.

Обвиняя Троцкого в извращении партийной истории, сам Каменев ее грубо фальсифицировал. Троцкий разошелся с Лениным на II съезде РСДРП при обсуждении проекта устава партии. Каменев утверждал, что при выборах ЦК меньшевики хотели протащить туда Троцкого, Ленин на это не согласился, произошел разрыв, и Троцкий объединился с меньшевиками. Все это было ложью. В докладе Каменева не упоминалось, что Троцкий находился во главе Петербургского Совета в 1905 г. Вся первая часть доклада, посвященная дооктябрьскому периоду, почти полностью состояла из ленинских цитат, направленных против Троцкого. Троцкий в представлении Каменева был врагом ленинизма, врагом Октября. Свои же разногласия с Лениным, которые на самом деле в 1917 г. были реальными, тогда как Троцкий являлся тогда союзником Ленина, Каменев в целом проигнорировал. Только в самом конце доклада он формально признал, что его и Зиновьева ошибка «была громадной», но она продолжалась всего несколько дней и не имела каких-либо реальных последствий, причем внимание обращалось не на саму ошибку, а на то, что она не имела реальных последствий и используется теперь только злейшими врагами большевизма. Троцкий же, по словам Каменева, прибег к «отравленному оружию», предпринял «злопыхательскую попытку» создать правое, чуть ли не меньшевистское крыло в большевистской партии.

За Каменевым последовал Сталин. Выступив 19 ноября на том же заседании комфракции ВЦСПС [253] , он в еще большей степени, чем его предшественник, разразился грубыми ругательствами по адресу Троцкого, не гнушаясь прямым искажением и фальсификацией событий. Защищая своих нынешних союзников – Каменева и Зиновьева – от «нападок» Троцкого, которые Сталин объявил личными (в чем был известный смысл, хотя личные моменты здесь неразрывно переплетались с сугубо политическими), генсек всячески преуменьшал роль Троцкого в октябрьских событиях 1917 г. и выпячивал разногласия, связанные с подписанием мирного договора с Германией в начале 1918 г. Сталин ввел термин «новый троцкизм» (в отличие от «исторического троцкизма», то есть взглядов Троцкого до 1917 г.) и утверждал, что цель этого «нового течения» – опорочить партийные кадры и самого Ленина, подменить ленинизм троцкизмом. Генсек, наконец, касался особенно болезненной для него темы – роли Троцкого (а следовательно, своей собственной) в Гражданской войне. Он возражал против «легенды», что Троцкий был создателем Красной армии. Игнорируя слишком уж очевидные в смысле правоты Троцкого события в районе Царицына, Сталин разглагольствовал об ошибках Троцкого в планировании операций против Колчака и Деникина.

К массированной «антитроцкистской» кампании присоединились Зиновьев (выступивший со статьей «Большевизм или троцкизм?») [254] и Бухарин (опубликовавший в «Правде» редакционную статью «Как не нужно писать историю Октября») [255] . В свою очередь Молотов атаковал «политического противника» с другого фланга, написав большую статью, выпущенную брошюрой, с критикой книги Троцкого о Ленине [256] . Выход на полемическую арену «каменной задницы», как почти открыто именовали Молотова в высших партийных кругах, должен был стать для Троцкого особенно оскорбительным, тем более что этот бюрократ был слишком прямолинеен в «разоблачении отступничества». Достаточно показательным было заключение брошюры, отражающее ее догматический, корявый по стилю текст с массой повторений: «Если современный троцкизм пытается кое в чем затушевать разницу между троцкизмом и ленинизмом, если современный троцкизм пытается оправдать в чем-либо троцкизм перед ленинизмом, это нельзя рассматривать иначе, как покушение с дурными средствами, какие бы тут ни были личные намерения… Троцкист в Троцком берет верх над ленинцем. Эта книга, как и «Уроки Октября» и «Новый курс», будет служить материалами для характеристики двойственности теперешней политической позиции Троцкого и тем самым материалами об уроках троцкизма» [257] .

После Молотова по поводу воспоминаний о Ленине стали критически высказываться и другие авторы. Одному из них – И. Вардину (Мгеладзе) [258] , работавшему в аппарате ЦК (позже он в качестве приближенного Зиновьева примкнет к объединенной оппозиции и на недолгое время станет ее довольно активным деятелем), Троцкий резко ответил в «Большевике». Рецензия Вардина была опубликована в 10-м номере журнала за 1924 г. Троцкий написал, что в ней побит «советский рекорд уплотненной путаницы» [259] . Особенно Вардина возмутил эпизод, когда Ленин фактически осудил собственный лозунг «Грабь награбленное!». На сторону Вардина, по существу, стала редакция журнала, написавшая в редакционной статье о глубоких принципиальных разногласиях Троцкого с Лениным до 1917 г. и о том, что Троцкому свойственна «излишняя запальчивость» и что он не учится на собственных ошибках [260] .

Через непродолжительное время вновь выступил Каменев, который на этот раз включился в полемику с Троцким по поводу оценки последним Ленина. Член «тройки» поместил в «Правде», а затем издал отдельной брошюрой текст, в котором развивал уже высказанную рядом «вождей» согласованную ими версию, что Троцкий называет себя ленинцем, не будучи таковым на самом деле, и фактически проповедует под видом ленинизма «подмену ленинизма троцкизмом». Для Каменева приберегли важный документ, призванный окончательно скомпрометировать Троцкого: то самое письмо Троцкого Чхеидзе, написанное в 1913 г., причем Каменев придал этому письму весомость, упомянув его в заголовке памфлета [261] и опубликовав в приложении. Через пять с лишним лет Троцкий сокрушался: «Не имея понятия о вчерашнем дне партии, массы прочитали враждебные отзывы Троцкого о Ленине. Они были оглушены. Правда, отзывы были написаны за 12 лет перед тем. Но хронология исчезала перед лицом голых цитат. Употребление, которое сделано было эпигонами из моего письма к Чхеидзе, представляет собой один из величайших обманов в мировой истории» [262] .

Неясно, правда, в чем состоял обман. Письмо отражало политическую атмосферу того времени. Вражда между Лениным и Троцким была в тот период бесспорным фактом. Оба революционера не жалели нелицеприятных слов, чтобы очернить друг друга. Так что обмана не было. Письмо было передано партийному руководству Ольминским. В сопроводительной записке, которую правильнее было бы назвать доносом, сообщалось, что три года назад Ольминский написал Троцкому об обнаружении этого документа и запросил его о целесообразности публикации, на что последний ответил отрицательно: «Время для истории еще не пришло. Письма писались под впечатлением минуты и ее потребностей, тон письма этому соответствовал». Ольминский также утверждал, что «письма» (на самом деле только одно письмо) – не результат минутного настроения, а «один из этапов политической борьбы между большевиками и меньшевиками» и что в письме «сквозит презрение к партии» [263] . Вопреки воле Троцкого и в интересах «истины» Ольминский пересылал теперь письмо Троцкого руководству для публикации.

Выступления и статьи Каменева, Сталина, Зиновьева и других, направленные против «Уроков Октября», многократно перепечатывались местными издательствами [264] , их содержание вдалбливалось в головы членов партии и беспартийных, которых убеждали в существовании «троцкизма» (которого не было), враждебного «ленинизму» (которого тоже не было). Ради удержания личной власти изобретались фантомы, на которые опирались псевдотеоретики в борьбе против столь же несуществующих других, «враждебных» фантомов. Эта кампания была настолько бесстыдной, что даже ненавидящий Троцкого Чуковский испытал неловкость и записал в своем дневнике в декабре 1924 г.: «Ах, какая грустная история с Троцким!» [265]

Через пару лет, когда Зиновьев и Каменев оказались в оппозиции сталинской группе вместе с Троцким, эта пара не раз повторяла, что «Уроки Октября» стали удобным предлогом для продолжения борьбы с Троцким. На пленуме ЦК в июле 1927 г. Зиновьев говорил: «Я ошибался, когда после заболевания Ленина вошел во фракционную семерку, которая постепенно стала орудием Сталина и его ближайшей группы» [266] . (В «семерку» входили члены Политбюро Бухарин, Зиновьев, Каменев, Рыков, Сталин, Томский и председатель ЦКК Куйбышев.) Радек же дал письменное показание: «Присутствовал при разговоре с Каменевым о том, что Л.Б. [Каменев] расскажет на пленуме ЦК, как они [Каменев и Зиновьев] совместно со Сталиным решили использовать старые разногласия Л.Д. [Троцкого] с Лениным, чтобы не допустить после смерти Ленина т. Троцкого к руководству партии. Кроме того, много раз слышал из уст Зиновьева и Каменева о том, как они «изобретали» троцкизм как актуальный лозунг» [267] .

Массированная кампания против вымышленного «троцкизма», а по существу дела против влияния и авторитета наркомвоенмора, все еще занимавшего как свой административный пост, так и место в Политбюро, ставила своей целью разрушить в общественном сознании образ Троцкого как ближайшего соратника Ленина, как одного из вождей Октябрьского переворота, как ведущего политического деятеля Советской России. Ответственные партийные работники сознавали, что влияние Троцкого, хотя и подорванное ухищрениями «тройки» и «семерки», да и его собственными не всегда расчетливыми действиями, остается весьма значительным. Подвойский, один из практических организаторов Октябрьского переворота 1917 г. в Петрограде и в то время близкий к Троцкому человек, теперь полностью переметнувшийся на сторону сталинской группы, записал в дневник в 1924 г.: «Троцкизм опасно быстро растет… Им питается комсомол и несоюзное юношество, пионеры, начальные школы, фабзавучи, рабфаки и вузы» [268] .

Наиболее враждебную позицию по отношению к Троцкому продолжал занимать Сталин, который, однако, весьма ловко маскировал свои чувства, набрасывая на себя маску «центриста», стремившегося добиться партийного единства. Свою речь против «Уроков Октября» Сталин завершил внешне спокойными, но таившими внутреннюю угрозу словами: «Говорят о репрессиях против оппозиции и о возможности раскола. Это пустяки, товарищи. Наша партия крепка и могуча. Она не допустит никаких расколов. Что касается репрессий, то я решительно против них. Нам нужны теперь не репрессии, а развернутая идейная борьба против возрождающегося троцкизма. Мы не хотели и не добивались этой литературной дискуссии. Троцкизм навязывает ее нам своими антиленинскими выступлениями. Что ж, мы готовы, товарищи» [269] .

Замыслы Сталина были куда более зловещими. Он ставил своей конечной целью устранение Троцкого с политической арены, а при необходимости и возможности – его физическое уничтожение. Об этом рассказали Троцкому Зиновьев и Каменев, пошедшие на недолгий союз с Троцким после того, как Сталин лишил их власти. В конце 1924 или начале 1925 г. Сталин созвал узкое совещание, на котором поставил на обсуждение вопрос о том, не целесообразно ли физическое уничтожение Троцкого. Доводы за были ясны и очевидны: окончательное устранение весьма опасного соперника и критика. Но сам Сталин продолжал колебаться. Главный его довод против физической расправы был таков: «Молодежь возложит ответственность лично на него и ответит террористическими актами». Так что в результате план устранения Троцкого был если не отвергнут полностью, то по крайней мере отложен. Но Каменев предупреждал Троцкого: «Вы думаете, Сталин размышляет сейчас над тем, как возразить Вам?.. Вы ошибаетесь. Он думает о том, как вас уничтожить» [270] .

Троцкий продолжал бороться пером. В ответ на разнузданные обвинения он подготовил в ноябре 1924 г. обширную статью «Наши разногласия», в которой весьма аргументированно развенчал три основные установки сталинской группы: обвинение в ревизии ленинизма; обвинение в особом «троцкистском» уклоне в освещении событий 1917 г.; утверждение, что статья «Уроки Октября» представляла собой особую «платформу» и ставила целью создание в партии особого «правого крыла». Это было именно объяснение, причем по всем пунктам оборонительное, примирительное. В «Наших разногласиях» Троцкий утверждал, что основной идеей «Уроков Октября», и это было действительно так, но лишь отчасти, являлась мысль о решающей роли в Октябрьском перевороте большевистской партии. «Никакие натяжки, никакие софизмы не смогут опрокинуть того факта, что центральное обвинение, выдвинутое против меня – в умалении значения партии – ложно в корне и находится в вопиющем противоречии со всем тем, что я говорю и доказываю» [271] . Правда, Троцкий продолжал развивать и обосновывать критику позиции Каменева и Зиновьева в октябре 1917 г. Вопреки воле Ленина Каменев и Зиновьев пытались противостоять революции, утверждал он. «Именно Ленин разъяснял им, что эта их позиция задерживает необходимое развитие революции. Я лишь конспективно и в явно смягченной форме воспроизвел его критику и оценку. Как же отсюда мог получиться вывод в сторону ревизии ленинизма?» [272] – писал Троцкий, намекая, что он всего лишь пересказывает точку зрения Ленина о Каменеве с Зиновьевым.

Троцкий отвергал «безобразные извращения» своих слов критиками и в то же время подчеркивал, что у него нет разногласий со сталинским большинством по вопросам текущей политики, что лично он строго проводил в жизнь решения XIII партсъезда. Ради возврата к власти и единства партии Троцкий готов был пойти на новые и новые уступки. Однако после того, как статья «Наши разногласия» уже была подготовлена к печати, Троцкий не стал ее издавать. Может быть, он понял бессмысленность новых уступок. Или, наоборот, считал, что в случае публикации она будет использована Сталиным для дальнейшего разжигания страстей. На первой странице текста, сохранившего в архиве Троцкого в Бостоне, рукою автора было помечено: «Единственный экземпляр. Не было напечатано» [273] .

3. Социализм в одной стране

После расправы с Лениным и предпринятыми Сталиным попытками политического и даже физического устранения Троцкого последний не должен был уже надеяться на возможность примирения с партаппаратным большинством советского руководства. Нужно отметить, что к этому времени обозначилось расхождение, которое впервые со времени Брестского кризиса можно было назвать теоретическим, но при этом абсолютно реальным: о возможности строительства социализма в одной отдельно взятой стране. Сталин выступил с теорией, противоречащей, как, по крайней мере, казалось Троцкому, его концепции перманентной революции.

В 1924 – 1925 гг. при активном участии и под руководством Бухарина была сформулирована «теория победы социализма в одной стране в условиях капиталистического окружения». Основана она была на выхваченном из контекста высказывании Ленина 1915 г. о неравномерном развитии капитализма, в результате которого возможен прорыв капиталистического системы первоначально в одной, отдельной взятой стране. Ленин об этом высказывании вскоре просто забыл, переключившись на установку о международной революции, о чем он неоднократно писал и говорил, без которой советский строй в России не может удержаться и обречен на поражение. Но эти совсем еще недавние высказывания Ленина теперь были предусмотрительно забыты, а мимоходом брошенная фраза 1915 г. активнейшим образом взята на вооружение пропагандистской машиной Сталина.

Самому Сталину теория социализма в одной стране настолько понравилась, а факт, что у него появилась собственная теория, соизмеримая с теорией Троцкого о перманентной революции, был настолько важен, что под новую теорию Сталин сменил союзников. Он стал отдалять от себя Каменева и Зиновьева, по инерции ориентирующихся на скорую международную революцию, и сближаться с создателем новой теории Бухариным и умеренным Рыковым, по классификации Политбюро считавшимся «правым».

Троцкий до того, как он оказался в оппозиции, также признавал возможность строительства социализма в России без обязательной увязки с мировым контекстом. Выступая в мае – июне 1923 г. с лекциями перед слушателями Университета имени Я.М. Свердлова, Троцкий указал на ряд признаков, создававших совершенно исключительные условия для строительства социализма в России «в одиночку»: «Если мы подойдем к России, то увидим, что особенности у нее величайшие… У нас на одном полюсе очень концентрированная и квалифицированная индустрия, а на другом тайга, болота, которые нуждаются в самой элементарной обработке… если бы весь мир провалился, кроме России, погибли бы ли мы?.. Нет, не погибли бы при наших средствах, при условии, что мы являемся шестой частью земного шара…» [274]

Сталинско-бухаринская теория тоже не отказывалась от марксистско-ленинской догмы о социализме (коммунизме) во всем мире. Но акцент в сталинской теории делался на военно-административное укрепление СССР, усиление его экономического и военного могущества, расширение советского влияния на соседние и более отдаленные страны и постепенный отрыв новых государств от капиталистического лагеря, в том числе и главным образом при помощи прямой военной интервенции Красной армии. Тот факт, что теория построения социализма в одной стране не исключала «мировой революции», просто другим способом организованной, Троцкий игнорировал.

В статье «К политической биографии Сталина», написанной вскоре после высылки из СССР и затем включенной в книгу «Сталинская школа фальсификаций», Троцкий кратко суммировал переход Сталина к новой доктрине: «1924 год – год великого поворота. Весною этого года Сталин повторяет еще старые формулы о невозможности построения социализма в отдельной стране, тем более отсталой. Осенью того же года Сталин порывает с Марксом и Лениным в основном вопросе пролетарской революции, и строит свою «теорию» социализма в отдельной стране. Кстати сказать, нигде у Сталина эта теория в положительной форме не развернута и даже не изложена… Ни на одно возражение Сталин не ответил. Теория социализма в отдельной стране имеет административное, а не теоретическое обоснование» [275] .

В теории построения социализма в одной стране Троцкий видел прямую ревизию марксизма и позиции Ленина (термин «марксизм-ленинизм» он решительно отвергал). Он приводил многочисленные высказывания Ленина вплоть до 1922 г., когда тот еще функционировал, о том, что советским республикам надо лишь продержаться до победы революции в Европе. Сталинскую теорию Троцкий считал ошибочной, потому что она разрывала «единый диалектический процесс» революционного развития, недооценивала мировой характер современной экономики, переоценивала крестьянство, забывая о его мелкособственнической природе, исходила из предпосылки о возможности затяжного кризиса капиталистического мира. По мнению Троцкого, революционная перспектива классовых боев в мировом масштабе заменялась по Сталину перспективой национально-реформистской, что явилось оборотной стороной глубочайшего неверия Сталина в дело международной пролетарской революции, усыпления революционной бдительности рабочего класса, которому навязывали потерю перспективы. Троцкий не обвинял Сталина в меньшевизме, но, думается, сильно сдерживал себя, чтобы это слово не соскочило у него с языка.

Сталин значительно лучше Троцкого знал настроения и чувства низших партийных слоев. Он не строил иллюзий и не сковывал себя догмами, доктринами и предрассудками, а заботился прежде всего об укреплении своей личной власти. Он был способен на любые тактические повороты, независимо от уровня их политической и житейской беспринципности, и проявлял в этом недюжинную хитрость. Он умело играл на элементарных чувствах, на непосредственных жизненных устремлениях до предела уставшего, изголодавшего и обнищавшего населения, которому давно надоели слова о мировой революции и о необходимости во имя завтрашнего дня туже подтянуть пояса. Революция в России захлебнулась в том смысле, что незначительное число революционеров, осуществивших Октябрьский переворот, составляли теперь абсолютное меньшинство нового правящего класса, как бы его ни называли – элитой, номенклатурой, партийной бюрократией, – и этот новый класс уже не стремился к развязыванию международной революции, а хотел стабильности, внутреннего покоя и житейского благополучия. Эти настроения уловил Сталин и на время сделал их своими.

В то же время сталинская теория косвенно отражала те сдвиги, которые происходили на международной арене. Провозглашенная большевиками, прежде всего Троцким, международная пролетарская революция не начиналась. Революционные выступления, которые с торжественными восклицаниями и шумными митингами каждый раз выдавались за начало революции, прежде всего в Германии, подавлялись относительно легко и быстро. Карлу Радеку, стороннику Троцкого и перманентной революции, принадлежал анекдот: один еврей получил в Москве пожизненную работу – он должен был подниматься каждое утро на башню Московского Кремля, чтобы немедленно сообщить о зареве пролетарской революции.

Говоря простыми словами, Сталин считал, что капиталистические страны со всеми их противоречиями могут существовать вечно и единственный способ нарушить этот длительный «кризис» – ввести в бой главный, бесспорный и единственный ресурс Советского Союза – Красную армию. А она все еще находилась под командованием Троцкого. Понятно, что такое положение сохраняться больше не могло.

4. Назначение и устранение Фрунзе

10 декабря 1924 г. Сталин устроил преемнику Троцкого на посту наркомвоенмора Фрунзе последний экзамен на лояльность. При обмене записками по вопросу о том, почему на политзанятиях в воинских частях проводится беседа под названием «Троцкий как вождь Красной армии» [276] , Фрунзе выразил возмущение. На состоявшемся вскоре после этого пленуме ЦК и ЦКК, заседавшем с 17 по 20 января 1925 г., Троцкий был снят и заменен Фрунзе. Для Троцкого неожиданностью это не было. Из-за нервного стресса, который обычно сопровождался у Троцкого недомоганием с повышением температуры, Лев Давидович в пленуме не участвовал, но обратился в ЦК с письмом, кратко суммировавшим его неопубликованную статью «Наши разногласия»: «Я считал и считаю, что мог бы привести в дискуссии достаточно веские принципиальные и фактические возражения против выдвинутого обвинения меня в том, будто я преследую цели «ревизии ленинизма» и «умаления» роли Ленина. Я отказался, однако, от объяснения на данной почве не только по болезни, но и потому, что в условиях нынешней дискуссии всякое мое выступление на эти темы, независимо от содержания, характера и тона, послужило бы только толчком к углублению полемики, к превращению ее в двухстороннюю из односторонней, к приданию ей еще более острого характера. И сейчас, оценивая весь ход дискуссии, я, несмотря на то что в течение ее против меня было выдвинуто множество неверных и прямо чудовищных обвинений, думаю, что мое молчание было правильно с точки зрения общих интересов партии».

Решительно отвергая само понятие «троцкизм», Троцкий, демонстрируя свою лояльность и дисциплинированность, просил освободить его от обязанностей председателя Реввоенсовета и заявлял о готовности выполнять любую работу под любым партийным контролем [277] . Назвать этот текст иначе, как полной капитуляцией перед Сталиным, поистине трудно.

Январский пленум ЦК справедливо оценил письмо Троцкого как проявление слабости, но не принял капитуляцию Троцкого, а поставил своей целью добить раненого противника. Пленум утвердил резолюцию, в которой были суммированы выдвигаемые против Троцкого в последние два месяца обвинения. Хотя «литературная дискуссия» объявлялась завершенной, к партактиву предъявлялось требование развивать работу по разъяснению «антибольшевистского характера троцкизма», проводя ее не только в партийных организациях, но и среди беспартийных [278] .

Относительно того, какие именно административные и карательные меры принять против Троцкого, полного согласия не было. Об этом можно судить по характеру резолюций местных парторганизаций, которые в огромном количестве публиковались в те дни и которые, вне всякого сомнения, диктовались или по крайней мере инспирировались высшим руководством. Если ленинградские коммунисты по указанию Зиновьева требовали исключить Троцкого из партии, то в других резолюциях с мест речь шла об удалении Троцкого только из ЦК или даже об оставлении его в ЦК при снятии с поста председателя Реввоенсовета [279] . Сталин и на этот раз выступил в качестве наиболее «умеренного», причем вновь сумел использовать свою позицию для изменения расстановки сил в Политбюро к собственной выгоде. «Триумвират» Сталина уже не устраивал. Отказавшись от поддержки неформальной «тройки» (Сталин – Зиновьев – Каменев), он переключился на другой им же созданный неформальный орган: «семерку» (Сталин, Зиновьев, Каменев, Бухарин, Рыков, Томский, Куйбышев). Сталин взял под временную защиту Троцкого, возражая против его исключения из партии и Политбюро ЦК, используя его имя и публикации для дальнейшего ослабления Зиновьева с Каменевым, которых задумал уничтожить вслед за Троцким. Именно генсеком были спровоцированы разногласия с Зиновьевым и руководителями Ленинградской партийной организации во главе с Петром Антоновичем Залуцким, которые проявились на январском пленуме ЦК в связи с вопросом о санкциях в отношении Троцкого.

Несколько позже, на XIV партсъезде в декабре 1925 г., выступая с заключительным словом, Сталин «доверительно» рассказал о начале «размолвки» с Зиновьевым и Каменевым, которую генсек связывал с вопросом о том, «как быть с Троцким». «Мы, т. е. большинство ЦК, не согласились» тогда исключить Троцкого из партии, сказал Сталин, и «имели некоторую борьбу с ленинградцами и убедили их выбросить из своей резолюции пункт об исключении. Спустя некоторое время после этого, когда собрался у нас пленум ЦК и ленинградцы вместе с тов. Каменевым потребовали немедленного исключения Троцкого из Политбюро, мы не согласились с этим предложением оппозиции, получили большинство в ЦК и ограничились снятием Троцкого с поста наркомвоена. Мы не согласились с Зиновьевым и Каменевым потому, что знали, что политика отсечения чревата большими опасностями для партии, что метод отсечения, метод пускания крови – а они требовали крови – опасен, заразителен: сегодня одного отсекли, завтра другого, послезавтра третьего, – что же у нас останется в партии?» [280]

Трудно представить более лицемерное заявление, исходящее от человека, ставшего палачом миллионов людей, в том числе и сотен тысяч членов партии. На самом деле Сталин считал, что время для снятия Троцкого еще не пришло. Накануне январского пленума он доверительно разъяснял своему окружению: «Еще не наступил момент для исключения Троцкого. В партии и стране такой шаг… будет неверно понят» [281] . В результате подавляющее большинство членов ЦК и ЦКК проголосовало за снятие Троцкого с поста председателя Реввоенсовета и наркома (именно за снятие, а не за удовлетворение его просьбы об освобождении), но оставило его членом Политбюро. Правда, Троцкого перевели в категорию заложника: в случае нарушения или неисполнения им партийных решений ЦК «будет вынужден, не дожидаясь съезда, признать невозможным дальнейшее пребывание Троцкого в составе Политбюро и поставить вопрос перед объединенным заседанием ЦК и ЦКК об его устранении от работы в ЦК» [282] .

После январского пленума в течение нескольких месяцев Троцкий оставался без должностей, формально сохраняя только пост члена Политбюро, не дававший Троцкому реальных рычагов власти. Зато в мае он получил сразу три назначения, но все они носили издевательский характер. Троцкий стал председателем Главного концессионного комитета при Совнаркоме (в условиях, когда концессионный курс все более сворачивался [283] ); начальником электротехнического управления ВСНХ (хотя никогда не имел ни малейшего отношения к электротехнике); и председателем научно-технического отдела все того же ВСНХ, отдела по сути бездействовавшего. Как в свое время Склянского, Троцкого переводили под Дзержинского, являвшегося по совместительству и руководителем ВСНХ, и председателем ОГПУ. Таким образом Троцкий был передан под начало своего противника, чекиста, организовывавшего ранее и изоляцию Ленина в Горках, и домашний арест Троцкого в Сухуми.

Пост председателя Реввоенсовета на недолгое время занял Фрунзе. Это было буферное замещение. Сталин считал опасным ставить на место Троцкого стопроцентно своего человека. 31 октября 1925 г. Фрунзе скончался в результате хирургической операции язвы желудка, которая с медицинской точки зрения не представлялась необходимой, но на которую Фрунзе вынужден был пойти, ибо по этому вопросу было принято соответствующее решение Политбюро (3 ноября Фрунзе похоронили). Пост наркома занял ставленник Сталина Ворошилов, единомышленник Сталина и враг Троцкого еще с царицынских времен [284] .

После смерти Фрунзе распространились версии о том, что Фрунзе был убит по указанию Сталина. «Вы помните, что Фрунзе умер при невыясненных обстоятельствах – неожиданная операция, поползшие по Москве слухи, что он был убит и т. д.» – писал 4 августа 1927 г. советологу Исааку Дон Левину известный анархист Александр Бекман [285] . Тридцатью годами позже ту же версию высказывал историк и архивист Б.И. Николаевский в письме Суварину: «Между прочим, встретил человека – профессор военной академии [им. М. В.] Фрунзе, который рассказал, что Тухачевский (они были товарищами по Михайловскому училищу) ему в 1925 году говорил, что «операция» у Фрунзе была убийством, совершенным с согласия самого Фрунзе, чтобы избежать разоблачения, так как раскрылись, де, его связи с Охранкой» [286] .

Но предоставим слово более информированному современнику тех лет – самому Троцкому, поскольку в контексте последующих событий важно даже не то, убил ли Сталин Фрунзе, а что именно считал на эту тему Троцкий. В его архиве среди черновиков незаконченной биографии Сталина о Фрунзе была сделана следующая запись:

«На посту руководителя вооруженных сил ему суждено было оставаться недолго: уже в ноябре 1925 г. он скончался под ножом хирурга. Но за эти немногие месяцы Фрунзе проявил слишком большую независимость, охраняя армию от опеки ГПУ; это было то самое преступление, за которое погиб 12 лет спустя маршал Тухачевский. Оппозиция нового главы военного ведомства создавала для Сталина огромные опасности; ограниченный и покорный Ворошилов представлялся ему гораздо более надежным инструментом. Бажанов изображает дело так, что у Фрунзе был план государственного переворота. Это только догадка и притом совершенно фантастическая. Но несомненно, Фрунзе стремился освободить командный состав от ГПУ и ликвидировал в довольно короткий срок комиссарский корпус. Зиновьев и Каменев уверяли меня впоследствии, что Фрунзе был настроен в их пользу против Сталина. Факт, во всяком случае, таков, что Фрунзе сопротивлялся операции. Смерть его уже тогда породила ряд догадок, нашедших свое отражение даже в беллетристике. Далее эти догадки уплотнились в прямое обвинение против Сталина. Фрунзе был слишком независим на военном посту, слишком отождествлял себя с командным составом партии и армии и несомненно мешал попыткам Сталина овладеть армией через своих личных агентов.

Из всех данных ход вещей рисуется так. Фрунзе страдал язвой желудка, но считал, вслед за близкими ему врачами, что его сердце не выдержит хлороформа, и решительно восставал против операции. Сталин поручил врачу ЦК, т. е. своему доверенному агенту, созвать специально подобранный консилиум, который рекомендовал хирургическое вмешательство. Политбюро утвердило решение. Фрунзе пришлось подчиниться, т. е. пойти навстречу гибели от наркоза. Обстоятельства смерти Фрунзе нашли преломленное отражение в рассказе известного советского писателя Пильняка. Сталин немедленно конфисковал рассказ и подверг автора официальной опале. Пильняк должен был позже публично каяться в совершенной им «ошибке».

Со своей стороны, Сталин счел нужным опубликовать документы, которые должны были косвенно установить его невиновность в смерти Фрунзе. Права ли была в этом случае партийная молва, я не знаю; может быть, никто никогда не узнает. Но характер подозрения сам по себе знаменателен. Во всяком случае, в конце 1925 года власть Сталина была уже такова, что он смело мог включать в свои административные расчеты покорный консилиум врачей, и хлороформ, и нож хирурга».

Говоря о писателе Б. Пильняке, Троцкий имеет ввиду «Повесть непогашенной луны». Законченная в январе 1926 г. и опубликованная в «Новом мире» (1926. № 5), повесть не увидела света, так как весь тираж журнала был конфискован [287] . Пильняк располагал информацией об обстоятельствах смерти Фрунзе, так как дружил или был хорошо знаком со многими партийными деятелями. Вот что вспоминает жена Л.П. Серебрякова Галина: «Воронский обычно приводил с собой писателей. Тогда-то зачастил к нам Всеволод Иванов, затем Есенин, Клюев, Пильняк, так и оставшийся близким к Серебрякову. Позже они вместе ездили в Японию. Мы также бывали у Пильняка и его красивой жены, артистки Малого театра» [288] . Серебряков, в свою очередь, был посвящен в дело Фрунзе, так как с незапамятных времен дружил с Дзержинским. Бывал у Серебрякова в гостях и Г.Г. Ягода, который, вероятно (по приказу Сталина), руководил операцией по устранению Фрунзе. «Приезжал Ягода поиграть в китайскую игру мадзян, – писала Серебрякова. – Он был азартен, нетерпим, если проигрывал. Однажды он привез и назвал своим приятелем Суварина, юркого маленького француза» [289] – одного из руководителей французской компартии, с которым позже вел оживленную переписку Николаевский. В общем, был «узок круг этих революционеров»… Все знали друг друга и все друг о друге.

5. «Новая оппозиция»

Подозрительный Сталин не мог поверить в то, что на январском пленуме Троцкий, в последние месяцы много болевший и постоянно плохо себя чувствовавший, действительно сдался. Он считал, что теперь уже опальный бывший наркомвоенмор при первом благоприятном случае объявит Сталину войну и найдет новые подходы для критики и разоблачения официального курса партии, пойдя на союз с теми группами и лидерами, с которыми будет выгодно объединиться по тактическим соображениям прежде всего для критики новой сталинской теории. В целом Сталин был прав. Троцкий сдался.

«Теория социализма в одной стране» означала не только продолжение НЭПа, но и обещание сытой социалистической жизни не в отдаленном будущем, после победы мировой революции, а в самое близкое время. Она предусматривала более осторожную внешнюю политику и провозглашала отказ от курса на революцию в Европе и от ориентирования руководимого Зиновьевым Коминтерна на немедленные национальные революции. Запустив новую теорию, Сталин перевел ее в практическую плоскость. На пленуме ЦК 23 – 30 апреля 1925 г. были приняты решения о серьезных экономических уступках крестьянству, которыми могли воспользоваться все его слои, включая «кулачество»: допускалась сдача земли в долгосрочную (до 12 лет) аренду, организация хуторских и отрубных хозяйств выделившимся из общины крестьянам, снимались ограничения на применение наемного труда, понижался единый сельскохозяйственный налог, причем платить его теперь нужно было деньгами. Изъятие налога в натуре запрещалось [290] .

Эти нововведения нельзя было назвать иначе как экономической либерализацией, направленной на повышение благосостояния населения, и советские граждане восприняли их положительно. Но в правительстве единства в этом вопросе не было. Очередной пленум ЦК, состоявшийся в октябре 1925 г., принял компромиссную резолюцию и даже осудил «кулацкий уклон», на чем настояли Зиновьев и Каменев. Сталин и Бухарин оказались в сложном положении. Троцкий самым внимательным образом наблюдал за происходившими многочисленными перестановками, а главное – назревавшим и затем разразившимся конфликтом внутри «триумвирата», еще вчера единого в своей борьбе с Троцким. 9 декабря он сделал объемистую дневниковую запись под заголовком «Блок с Зиновьевым» [291] . Троцкий анализировал позиции «ленинградской группы», возглавляемой Зиновьевым и поддержанной Каменевым, ее аргументацию, сущность того, что он называл «аппаратной оппозицией против ЦК». Он раздумывал, следует ли идти на риск сближения с этой группой: «Глухой верхушечный пока что характер борьбы придает ее идейным отражениям крайне схематический, доктринерский и даже схоластический характер. Придавленная аппаратным единогласием партийная мысль при столкновении с новыми вопросами или опасностями прокладывает себе дорогу обходными путями и путается в абстракциях, воспоминаниях, бесчисленных цитатах. Сейчас партийное внимание как бы сосредоточивается печатью на теоретическом определении нашего режима в целом» [292] , – философски размышлял Троцкий на языке не доступном и не понятном никому, кроме него самого.

Заголовок этой записи совершенно не соответствовал содержанию: ни о каком блоке с Зиновьевым в тексте речи не было. Создается впечатление, что в данном случае сработало подсознание. Находясь на стадии формирования будущих принципиальных политических установок, Троцкий отмечал необходимость поставить во главу угла промышленное развитие на основе комплексного хозяйственного плана, «опирающегося на могущественный комбинат промышленности, транспорта, торговли и кредита», на «сознательную постановку больших хозяйственных задач» и «создание условий для их выполнения». В написанных через три дня заметках «Обвинения в хозяйственном пораженчестве», черновых записях для возможного выступления, Троцкий писал, что критику методов партийно-хозяйственного руководства группа Сталина пыталась отождествить с пораженчеством, то есть расчетом на ухудшение экономического положения страны и вытекающее отсюда недовольство масс. «Трудно представить себе более чудовищную клевету. Только новые, более сложные задачи, вырастающие из хозяйственного подъема, способны воспитывать партийную мысль, закалять ее, поднимать ее на более высокую ступень» [293] .

В заметках значительно четче, чем раньше, проявилась критика введенной недавно государственной монополии на продажу крепких спиртных напитков. Аргументация этой критики была следующей. Отнюдь не решив официально поставленную задачу вытеснения из деревни самогона, который продолжали гнать и пить крестьяне, используя его также в качестве некоего денежного суррогата, и давая лишь минимальные фискальные выгоды, водочная политика захватила город, подрывая материальное благосостояние рабочих, понижая их культурный уровень, нанося им еще и физиологический удар, понижая авторитет государства. Критика Троцким политики спаивания населения стала в последующие годы одним из важных пунктов экономической платформы объединенной оппозиции. Недаром Троцкий сделал на документе приписку: «Очень важно развить».

Накануне XIV съезда партии, открывшегося в декабре 1925 г., Троцкий анализировал представленные на его рассмотрение, как члена Политбюро, тезисы о путях дальнейшего развития экономики и те разногласия, которые возникли у сталинского большинства с Зиновьевым, Каменевым и их союзниками. Так появилась «новая оппозиция», прежде никогда не существовавшая и противопоставленная «старой оппозиции» Троцкого и группы сорока шести, тоже в общем-то не существующей как организованная сила. «Новая оппозиция», возглавляемая Зиновьевым и Каменевым, была незначительной группой партийных работников, рыхлой и полной внутренних противоречий. Она проявила какие-то черты активности только накануне съезда, существовала всего лишь несколько недель, а после съезда, потерпев на нем сокрушительное поражение, прекратила существование. Сталин признал наличие разногласий с ленинградскими коммунистами ровно за десять дней до открытия съезда – 8 декабря, обратившись с письмом к Ленинградской губернской партийной конференции, в котором призывал к «единству ленинцев» [294] , а в написанном тогда же шифрованном письме секретарю Северо-Кавказского крайкома партии Микояну сообщал «для сведения», что «верхушка Ленинградской парторганизации перешла в атаку» против ЦК, что «раскольнической политикой руководит» Зиновьев. «Посмотрим, что будет на съезде. Если сунутся воевать на съезде, придется принять меры обороны» [295] , – писал Сталин.

Если «тройка» уже распалась, то «семерку» (включая Каменева и Зиновьева) генсек пытался сохранить. Весьма важно в этом смысле его письмо от 14 декабря, адресованное «членам семерки» [296] . Оно полностью подтверждало факт существования этого неуставного, фракционного органа самим обращением Сталина, где тот высказывал беспокойство по поводу возможности выступлений на съезде членов Политбюро друг против друга. Сталин предлагал «семерке» собраться «для обсуждения вопроса о нашем поведении на съезде». Сохранить единство Политбюро на съезде Сталин, однако, не смог – Зиновьев и Каменев выступили против генсека.

22 декабря Троцкий сделал для памяти новую заметку: «О ленинградской оппозиции» [297] . Он обращал внимание, что ораторы, принадлежавшие к большинству, характеризуют эту группу как продолжение и развитие «старой оппозиции» 1923 – 1924 гг. Не оспаривая самого термина «оппозиция», Троцкий признавал, что таковое сближение заключает в себе некую частицу истины. Какую же? Троцкий указал на существование «кулацкого уклона» в партруководстве, который он неразрывно связывал с лозунгом «лицом к деревне», с провозглашением теории замкнутого национального хозяйства и замкнутого построения социализма, то есть того, что Сталин назвал «социализмом в одной стране в условиях капиталистического окружения». Троцкий готов был объединиться со своими вчерашними противниками – Зиновьевым и Каменевым – в «левом» блоке, который он готов был противопоставить «правому», «кулацкому» блоку Сталина и Бухарина.

Против этого сталинско-бухаринского курса выступали теперь ленинградские «оппозиционеры», которые, как полагал Троцкий, вновь демонстрируя свой классовый догматизм, «вынуждены приспособляться к классовой восприимчивости ленинградского пролетариата». Он отнюдь не переоценивал качеств Зиновьева и прочих ленинградских лидеров, отмечал их «агитаторскую крикливость» и «местническую заносчивость», но все же считал выступление ленинградцев положительным фактором, хотя и относился скептически к возможности завоевания этой группой сколько-нибудь существенного влияния. Во враждебности к ленинградской верхушке он видел враждебность к «идейной диктатуре города над деревенской страной». «Провинция ухватилась за оппозицию Ленинграда Москве, чтобы подготовить удар по городу вообще», – пугал Троцкий. Противовесом этой тенденции могли стать, по его мнению, мощные пролетарские организации промышленных центров, прежде всего Москвы и Ленинграда. Но на съезде наблюдалось обратное явление. «Скованный целиком аппаратным режимом Ленинград на сто процентов послужил делу борьбы против оппозиции под лозунгом «Лицом к деревне» и помог, таким образом, тенденциям национал-деревенской ограниченности развернуться и достигнуть уже достаточно яркого выражения на нынешнем съезде партии».

До установления контактов и тем более совместных действий дело пока не доходило. На XIV съезде партии Троцкий, избранный как член Политбюро в президиум, не выступал. С политическим отчетом ЦК на этом съезде впервые выступил Сталин. Зиновьев, добившийся предоставления ему слова для содоклада, непоследовательно и растянуто изложил установки «ленинградской группы» и Каменева, который их разделял. При этом он непрерывно ссылался на авторитет Ленина и подчеркивал, что в основном солидарен с большинством съезда. Каменев на съезде осмелился подвергнуть критике непосредственно Сталина, за что в порядке наказания не был избран в состав Политбюро и был переведен в кандидаты (хотя в ЦК Каменева все-таки избрали). Вслед за этим Каменев был снят со всех должностей и назначен директором Института Ленина при ЦК партии. А вот промолчавшего весь съезд Троцкого оставили и в ЦК, и в Политбюро.

Во время дебатов на съезде имя Троцкого почти не упоминалось. Одно из таких упоминаний имело место во время выступления Крупской, которая, поддерживая ряд положений «ленинградской группы», заявила: «Большинство не должно упиваться тем, что оно – большинство, а беспристрастно искать верное решение. Если оно будет верным… оно направит нашу партию на верный путь». Когда растерянная Крупская произнесла эти в общем почти ничего не значившие слова, из зала раздалась едкая реплика: «Лев Давидович, у вас новые соратники» [298] .

Более показательным было примирительное выступление Калинина, выполнявшего указание Сталина: «Мое расхождение с тов. Зиновьевым началось с истории с тов. Троцким. Это было первое практическое расхождение. В чем суть этого расхождения? Мне казалось, что тот накопленный авторитет, который носит персонально тов. Троцкий, есть капитал, накопленный партией; растрачивать этот капитал надо очень и очень осторожно; поэтому и формы борьбы с ним должны быть таковы, чтобы при достижении максимальных результатов минимально пострадал накопленный партией авторитет Троцкого» [299] .

Нелегко было понять действительный смысл этой речи. И борьбу против Троцкого надо вести, и сохранять авторитет Троцкого, возводимый в партийный авторитет… В любом случае через «всесоюзного старосту» Сталин подавал сигнал и Троцкому, и партактиву, что не готов окончательно разрывать с Троцким. В то же время непосредственно после съезда Сталин тщательнейшим образом отслеживал реакцию на решения прежде всего по организационным вопросам со стороны республиканских и местных партийных организаций, стремясь не допустить, чтобы Троцкий, Зиновьев и Каменев смогли привлечь на свою сторону деятелей с периферии. Когда же такая опасность, по мнению Сталина, возникла на Украине, где еще в апреле 1925 г. пленум ЦК КП(б)У принял резолюцию, выглядевшую как уступка «троцкизму», Сталин принял немедленные организационные меры: генеральный секретарь ЦК КП(б)У Квиринг был снят со своего поста и заменен присланным из Москвы безоговорочно верным Сталину Кагановичем [300] . Формально замена была проведена под предлогом того, что Квиринг уделял недостаточное внимание «украинизации» кадров. Квиринг был переведен в Москву и занял второстепенный пост заместителя председателя ВСНХ. Сменивший его Каганович под видом «украинизации» проводил нейтрализацию и исключения сторонников Троцкого, Зиновьева и Каменева [301] .

О том, насколько неоднозначно было отношение большевистского руководства к вопросу о вытеснении Троцкого, 20 января 1926 г. коряво, но доступно в публичной речи на Путиловском заводе рассказал выступавший там Томский:

«Какие были разногласия и как они нарастали, с чего они начались? Я на этом остановлюсь, но не буду слишком глубоко входить в историю. Они начались после того, как мы плечо с плечом дрались против Троцкого. Троцкий был побежден идейно, он был разбит. Сущность его идей была ясна для всей партии. После этого встал вопрос об организационных выводах. Вы знаете, какую страстность вносят в вопрос об организационных выводах, но мы, большевики, знаем, что резолюция может руководить массой только через людей. Поэтому для проведения той или иной резолюции или идеи требуются соответствующие люди в соответствующей расстановке. Из каждого политического спора вытекают определенные организационные выводы. Этому нас учил Ильич. Каковы должны были быть по отношению к Троцкому организационные выводы и о чем шел спор? В Ленин граде наши товарищи слишком круто хотели завернуть винт. Говорили, что Троцкий должен быть удален из ЦК, а порой проговаривались, что он должен быть выгнан из партии. Мы говорили, что организационные выводы нужно сделать так, чтобы у беспартийной крестьянской, рабочей массы не создалось такого впечатления, что только для того, чтобы придавить к земле, у нас был принципиальный спор и разногласия. Конечно, после спора Троцкий не мог оставаться председателем РВС. Мы это знали. Надо ли было выгонять его из партии? Большинство считало, что не нужно, а меньшинство рассматривало это как мягкотелость и жалость к Троцкому. Нас в этом упрекали. Но большинство – это большинство, и проголосованное решение надо проводить в жизнь. Были различные споры по этому вопросу. Последний спор свелся к тому, чтобы вывести Троцкого немедленно из Политбюро или до съезда не трогать его в партийном отношении. Вот как шел спор. Большинство ре шило не трогать Троцкого, оставить его в Политбюро.

Оглянемся назад на этот спор. Правы мы или не правы? Правы. Ибо это шел спор не только о том, что делать с Троцким. Это шел спор о том, как должно руководящее большинство руководить партией, с какими методами оно должно подходить к оппозиции, в том числе и к теперешней, будущей. Вот о чем спор шел. Нужно ли человека за его ошибку отсечь, постараться его рядом толчков вышибить из партии, отрезать; поступить ли по-евангельски: рука твоя загноилась – отруби ее; или иначе: ошибки не замазывать, ошибки вскрывать, ошибки разъяснять, идейной пощады не давать. А работников, особенно выдающихся, которых у нас мало, нужно для партии беречь. И этот спор сказался в речи Сталина на Московской конференции. Он был выражен в том, что Сталин сказал: «У нас в упряжке бегут семь лошадей. Одна вдруг брыкаться, лягаться начала… Стоит ли ее выпрячь, или нужно ее постегать, и заставить запряжкой бежать?» Это была правильная, картинно выраженная мысль, потому если каждой лошадке, которая забрыкается, переламывать хребет, то в конце концов поедешь не на лошадке, а на одном дышле. А на нем далеко не уедешь ( смех ). Вот как вопрос стоял.

В вопросе о разногласиях с Троцким мы считаем (я думаю, теперь можно задним числом и всем согласиться), что правы были мы, большинство. Никакой бы особенно роковой ошибки со стороны меньшинства не было бы, если бы не стали эту ошибку возводить в квадрат. В ответ на это из Ленинграда посыпались летучие словечки. То мимоходом [один] руководитель той или иной ленинградской организации обронится словечком вроде того, что необходима решительная борьба не только с троцкизмом, но и с полутроцкизмом, то другой. Нас это заинтересовало – где же полутроцкисты? (Троцкизм – понятно.) На это отвечали: возможно, что та кой существует. Что касается полутроцкизма, то мы сказали: если не можете указать, где он, – не пускайте лету чих слов. Для чего вам это нужно? Мы понимаем многое с намеков и понимаем, что в данном случае стали, обидевшись, что остались по вопросу о Троцком в меньшинстве, подводить стали здесь идейный фундамент. И другие летучие словечки, вроде того, что мы – стопроцентные большевики. Мы на это отвечаем: бросьте все словечки о стопроцентных большевиках. Был один стопроцентный большевик, да и тот умер, а остальные – так, около ста да поблизости, не дошли, так 84, 92, 96 процентов ( аплодисменты )» [302] .

Смещение Троцкого с должности наркомвоенмора и председателя РВС весьма живо обсуждалось за рубежом, прежде всего в русских эмигрантских кругах. Выделялся в этом отношении еженедельный журнал «Иллюстрированная Россия», выходивший в 1924 – 1939 гг. в Париже под редакцией М.П. Миронова, которого в начале 30-х гг. на некоторое время сменил писатель А.И. Куприн. Проявляя вполне естественный интерес ко всему, что происходило в СССР, журнал поместил немало материалов о Троцком, в частности очерк анонимного московского корреспондента «Толки о Троцком». При этом передавались самые разнообразные слухи, которые по этому поводу ходили в Москве. По мнению собеседников, с которыми беседовал автор статьи, время Троцкого еще далеко не завершилось [303] . Спустя месяц тот же журнал поместил выдуманное сатирическое интервью с Троцким за подписью «Летучий голландец». Автор издевался и над Троцким, и над правившей в СССР партией. В придуманной беседе Троцкий делился впечатлениями и размышлениями после кавказского лечения, во время которого у него нашли «разжижение мозгов. Это, знаете, у нас в партии наследственное». Что же касается приверженности партийной дисциплине бывшего наркомвоенмора, то Троцкий соглашался работать там, куда пошлет партия (в этой части статьи автор попал в точку): «сегодня – Главкомштык, завтра – Главинструктор по комсомольским абортам, послезавтра – живоцерковный Главстароста» и т. д.

Нужно отметить, что острила не только антисоветская эмигрантская пресса. Коммунисты тоже острили. В папке документов, собранных Зиновьевым в 1925 г. и касавшихся обсуждения проекта его доклада и статьи Сталина об итогах пленума Исполкома Коминтерна, оказалась ироническая циничная ремарка, сделанная Бухариным: «Тезисы о статье тов. Сталина, хитроумно названные тезисами о расширенном пленуме ИККИ. Издание исправленное и дополненное, частию переделанное наоборот с использованием общего внутреннего врага, маркиза Троцкизы де Сухумо. Постановка ЦК РКП(б). Отв. режиссер «Семерка» [304] .

Для непосвященного обывателя и для прессы Троцкий оставался «великим вождем». Он не был предан публичной анафеме, его речи публиковались в центральной, республиканской и областной прессе, издавались отдельными брошюрами. Вот как описывала приезд Троцкого с докладом в Тифлис республиканская газета «Советский юг», редакция которой, разумеется, хорошо знала, на что она имеет право, а не что – не имеет, и больше всего боялась нарушить волю вышестоящего московского начальства: «Вдруг, к 18-ти часам дня, быстро пронеслась по мастерским радостная весть о прибытии тов. Троцкого, собирающегося выступить перед рабочими. Со всех концов огромных мастерских потекла лавина рабочих, собравшая до 7-ми тысяч людей. Разместились кто где мог, стало тесно. Под сокрушительное «ура» тов. Троцкий входит на наскоро сделанную трибуну» [305] .

Во многих выступлениях на местах, говоря о социалистических задачах, Троцкий сосредотачивал внимание на необходимости развития крупной промышленности. Именно такой характер носила, например, его речь на заседании Кисловодского горсовета 8 ноября 1925 г., выпущенная отдельной брошюрой [306] . На вечере сибиряков Лев Давидович высмеял идею поворота сибирских рек, сказав, что такое может произойти только в Театре Мейерхольда, но к индустриализации Сибири и к освоению Северного морского пути призвал отнестись крайне серьезно. Верный своей традиции воедино увязывать внутренние и международные дела, он говорил: «Сибирь есть сейчас великий мост между Москвой и Кантоном… Чем больше упрочивается советский порядок в северной и центральной Азии, тем увереннее становится поступь китайских народных масс» [307] .

Результатом размышлений о задачах и перспективах советской экономики явилась брошюра (исходно: серия статей) «К социализму или к капитализму?», в которой основным объектом изучения стали разработанные Госпланом СССР контрольные цифры развития народного хозяйства на 1925 – 1926 гг. Автор всячески подавлял здесь свои критические суждения, которые, безусловно, имели место, поскольку ориентация делалась на поощрение экстенсивного развития сельского хозяйства и легкой промышленности, и лишь во вторую очередь – на развитие тяжелой промышленности, производство средств производства.

Весь текст был пронизан примирительным тоном. Троцкий приветствовал усиление социалистической тенденции в экономике, в которой за год, по его подсчетам, частная промышленность была оттеснена на 3%. Анализ сводной таблицы контрольных цифр давал ему возможность с пафосом провозгласить, что «в этих сухих статистических колонках и почти столь же сухих и сдержанных пояснениях к ним звучит великолепная историческая музыка растущего социализма» [308] . Вместе с тем Троцкий указывал на возможность и необходимость строительства социализма в СССР. Троцкий оставлял открытым вопрос о том, как именно видится достижение этой цели в существовавших условиях и при сохранении капиталистического строя в странах Европы и Америки. Он не отказывался от концепции, утверждающей, что полная и окончательная реализация столь грандиозной задачи возможна только в масштабах группы передовых в экономическом отношении стран, хотя и не полемизировал по этому вопросу в своей брошюре. (Чуть позже, на XV партконференции в ноябре 1926 г., Сталин ухватится за эту «особую» позицию Троцкого для того, чтобы обвинить его в неверии в социалистическую перспективу [309] ).

Вместе с тем в названной брошюре ставились некоторые принципиальные вопросы мирового развития: как долго будет существовать капиталистический строй, как он будет изменяться, в какую сторону будет развиваться. Автор предусматривал три возможных варианта: гибель капиталистической системы в относительно близком времени, как наиболее вероятный исход происходивших событий; сохранение капитализма на несколько десятилетий и возгорание мировой революции в финале; новый «расцвет производительных сил» капиталистической системы и сохранение ее на многие годы. Более того, Троцкий приходил к выводу, что «капитализм не исчерпал своей исторической миссии и что развертывающаяся империалистическая фаза является вовсе не фазой упадка капитализма, а лишь предпосылкой его нового расцвета» [310] . Из этого следовало, образно писал Троцкий, что «мы, социалистическое государство, хотя и собираемся пересесть и даже пересаживаемся с товарного поезда на пассажирский, но догонять нам придется курьерский» поезд.

6 июля 1925 г. Троцкий выступил на заседании Особого совещания по качеству продукции при Президиуме ВСНХ с докладом «Качество продукции и социалистическое хозяйство», изданным затем отдельной брошюрой [311] . В докладе обращалось особое внимание на материальную личную заинтересованность работников промышленности, на необходимость преодоления бюрократических тенденций управления народным хозяйством, снижения издержек производства, сосредоточения внимания на качестве продукции и прекращение обмана потребителя. Троцкий приводил массу примеров такого обмана при помощи рекламы, неверного указания производителя и т. п. Показательным был, в частности, пример очень плохих советских карандашей с надписью на английском языке, создающей впечатление, что карандаши импортные.

Троцкий подчеркивал, что в сложной экономической динамике ведущим началом должна становиться тяжелая индустрия. В сознании автора постепенно, но во все большей степени формировалась установка на необходимость индустриализации страны, которую он понимал как развитие в первую очередь тяжелой промышленности. В этом подходе зрело расхождение, переросшее затем в противостояние господствовавшей в то время установке Сталина и Бухарина на развитие, по образцу западных держав, сначала легкой промышленности и лишь в перспективе – значительно более трудоемких и энергоемких отраслей: металлургии и машиностроения, требовавших массивных капиталовложений и не дававших быстрой заметной отдачи в повседневной жизни.

То, что Троцкий не выражал публично, он формулировал в записях, не предназначенных для печати. В заметках, являвшихся результатом раздумий по поводу возможности заключения блока с Зиновьевым, имея в виду конфликт, возникший между Зиновьевым и Каменевым, с одной стороны, и Сталиным – с другой [312] , Троцкий в целом позитивно оценивал тенденции экономического развития СССР. Учитывая, что в экономике все более значительное место занимала государственная промышленность, он полагал, что после введения НЭПа ленинское определение советского хозяйства как государственного капитализма теряло смысл или, по крайней мере, становилось формальным. В то же время он критиковал получившую хождение установку (ее ведущим проводником был Бухарин, и пока она имела полную поддержку Сталина), что чрезмерно быстрое развитие промышленности, не имеющее достаточного потребительского рынка, представляет для экономики страны серьезную опасность. Троцкий считал, что ведущим началом является именно промышленность, что она должна постоянно обгонять сельское хозяйство, вести его вперед и это ускорит общее экономическое развитие СССР. Он призывал преодолевать нерешительность, минимализм, недооценку действительных возможностей. Наконец, останавливаясь на зарождавшемся экономическом планировании и критикуя «карикатурно преуменьшенные» пятилетние и прочие программы хозяйственного развития, Троцкий определял основную задачу экономического плана в «сознательной постановке больших хозяйственных задач и в создании условий для их выполнения».

Основная установка хозяйственного развития нацеливалась им на учет международного разделения труда и мирового рынка, на то, чтобы государственная промышленность стала «стержнем хозяйственного планирования, основанного на твердом, действенном соподчинении составных частей государственного и общественного хозяйства, как в его внутренних взаимоотношениях, так и в его взаимоотношениях с частным хозяйством». Отнюдь не предлагая ликвидации частнокапиталистического сектора в промышленности, по крайней мере в ближайшее время, Троцкий, таким образом, считал необходимым взять основной курс на развитие не только государственного, но и общественного хозяйства, понимая под последним, по всей видимости, коллективное, кооперативное предпринимательство.

Вновь и вновь призывая к концентрации внимания на развитии промышленности, Троцкий в декабре 1925 г., проголосовав на XIV партсъезде за разработанные плановыми органами СССР тезисы о развитии народного хозяйства, представил Политбюро свои соображения, в которых критиковал установку Бухарина о построении социализма «черепашьим шагом» [313] : «Вопрос о сравнительных количественных и качественных коэффициентах не есть вопрос промышленной статистики и бухгалтерии, а есть вопрос о судьбе нашего хозяйственного развития. В нынешних условиях темп определяет не только скорость движения, но и направление его».

Деятельность всех хозяйственных государственных органов, прежде всего Наркомата финансов и Госплана, рассматривалась Троцким сквозь призму необходимости поворота к интенсивному промышленному развитию. Именно такой курс рассматривался им как соответствующий лозунгам «Лицом к военной опасности!» и «Лицом к мировой революции!» (выдвинутыми Троцким в противовес сталинско-бухаринскому лозунгу «Лицом к деревне!»). Троцкий снова разворачивал свою аргументацию во внешнеполитическую сторону, непосредственно увязывая индустриализацию с перспективами грядущего, неизбежного военного столкновения с капиталистическим миром, чреватого революциями на Западе и на Востоке.

В том же духе Троцкий выступал на заседаниях Политбюро. При рассмотрении вопроса о работе Центрального статистического управления (ЦСУ) СССР в области хлебофуражного баланса 10 декабря 1925 г. он призывал принимать во внимание не только существующую в данный момент степень расслоения крестьянства, но и динамику этого расслоения, преувеличивая, с точки зрения Сталина, опасность и степень этой дифференциации. В конце февраля 1926 г. при обсуждении хозяйственных мероприятий на ближайший период, обосновывая необходимость ускоренного развития промышленности, Троцкий подчеркивал, что только это может способствовать в конечном итоге прогрессу сельского хозяйства, и предлагал максимально вкладывать накопления в промышленность [314] .

В 1925 г. Троцкий несколько раз посещал Украину, в частности район днепровских порогов и город Запорожье, где эксперты-гидростроители уже в течение нескольких лет предлагали начать строительство крупной гидроэлектростанции (первоначальные наметки и даже чертежи этого строительства появились еще в начале века). Здесь проводились подготовительные изыскательские работы, которые, однако, шли крайне медленно, так как принципиальное решение о сооружении Днепрогэса высшие парторганы никак не принимали. Вот как описывал эту поездку Троцкий: «В качестве начальника Электротехнического управления я посещал строящиеся электростанции и совершил, в частности, поездку на Днепр… Два лодочника спустили меня меж порогов по водоворотам на рыбачьей ладье, по старому пути запорожских казаков. Это был, разумеется, чисто спортивный интерес. Но я глубоко заинтересовался днепровским предприятием и с хозяйственной точки зрения, и с технической. Чтобы застраховать гидростанцию от просчетов, я организовал американскую экспертизу, дополненную впоследствии немецкой. Свою новую работу я пытался связывать не только с текущими задачами хозяйства, но и с основными проблемами социализма» [315] .

Убедившись в экономической и технической обоснованности, в перспективности вносимых предложений, считая создание такой ГЭС важным для индустриализации страны и развития сельского хозяйства, Троцкий выступил на Политбюро за строительство Днепрогэса. Предложение наткнулось, однако, на сопротивление Сталина и Бухарина, которые продолжали пока еще ориентироваться на развитие мелкого крестьянского хозяйства и связанных с ним отраслей легкой промышленности. Кроме того, Сталин воспринял инициативу Троцкого как попытку создать «новый плацдарм». «Я не преувеличу, если скажу, – вспоминал Троцкий, – что значительная доля творчества Сталина и его помощника Молотова была направлена на организацию вокруг меня прямого саботажа. Получать необходимые средства стало для подчиненных мне учреждений почти невыполнимой задачей. Люди, работавшие в этих учреждениях, боялись за свою судьбу или, по крайней мере, за свою карьеру» [316] .

Тем не менее на апрельском пленуме ЦК 1926 г. Троцкий вновь выступил с предложением перейти от слов к делу, вложить в Днепрострой свыше 100 миллионов рублей и еще 200 – 300 миллионов рублей в создание предприятий – потребителей новой энергии. Сталин отверг это предложение: «Речь идет… о том, чтобы поставить Днепрострой на свои собственные средства. А средства требуются тут большие, несколько сот миллионов. Как бы нам не попасть в положение того мужика, который, накопив лишнюю копейку, вместо того, чтобы починить плуг и обновить хозяйство, купил граммофон и… прогорел. ( Смех ). Можем ли мы не считаться с решением съезда о том, что наши промышленные планы должны сообразовываться с нашими ресурсами? А между тем тов. Троцкий явно не считается с этим решением съезда» [317] .

Прошел год. Начав поворот к индустриализации, Сталин стал ярым приверженцем идеи строительства Днепровской электростанции и уже не мог вспомнить своих слов по поводу «покупки граммофона». Тогда Троцкий 13 апреля 1927 г. выступил со специальным заявлением по личному вопросу, в котором привел подлинную цитату из сталинской речи годичной давности, а в следующие годы не раз тыкал в нос Сталину его крайне неосторожные слова, сравнивающие постройку Днепрогэса с покупкой крестьянином граммофона [318] .

Рассматривая экономическое развитие страны в неразрывной связи с культурным, Троцкий во многих своих выступлениях подчеркивал, что борьба за качество продукции является в то же время борьбой за культуру. Именно так называлась его обширная статья, приуроченная к 8-й годовщине Октябрьского переворота [319] . Повторяя утвердившееся положение, что победа нового строя зависит в первую очередь от повышения производительности труда, Троцкий в то же время был весьма далек от позитивной оценки достижений в этой области. Статья выявляла некоторую растерянность автора, ибо, выдвигая задачи в самой общей форме, он оказывался не в состоянии конкретизировать пути реального повышения производительности труда: «Те производственные и культурные знания, приемы и навыки, которые достались нам в наследство от прошлого, мы исчерпали. Дальше – накатанных капитализмом не только дорог, но и тропинок почти нет. Чтобы продвигаться, нужно пролагать новые пути, закладывать новые технические основы, вырабатывать новые навыки, искоренять безграмотность, повышать квалификацию, учиться и учиться у врагов, поднимать культуру. Нам нужно одновременно повышение культурного «качества» во всех областях».

Когда же вопрос переходил в практическую плоскость, как именно «учиться у врагов», выводы повисали в воздухе. Отмечая, что частный предприниматель действует личной заинтересованностью и «хозяйским глазом», автор оставлял в стороне «заинтересованность», подменял «хозяйский глаз» «общественным контролем», то есть все той же бюрократической структурой, против которой он еще совсем недавно вел энергичную борьбу. По главным, стратегическим вопросам его линия, разумеется, существенно не отличалась от тех позиций, которые занимало официальное партийное руководство. И в статье, посвященной очередной годовщине Октября, он констатировал факт длительного сосуществования советской страны «бок-о-бок с капиталистическими государствами всего мира», напомнив, впрочем, что в дни Октября большевики ждали «более быстрого развития революции» [320] .

6. Куда идут Англия и другие страны?

Внутренние социально-экономические и культурные проблемы были далеко не единственным объектом внимания Троцкого в это переходное для него время. Он продолжал тщательно следить за социально-экономической эволюцией государств Запада, соперничеством отдельных стран и групп стран, их взаимоотношениями с СССР. Этому интересу способствовала и новая должность Троцкого, полученная им после снятия с военных постов, – руководитель Главконцесскома.

Особый интерес Троцкий проявлял к Великобритании, которая традиционно продолжала рассматриваться в советской политике как одна из ведущих капиталистических держав, главный организатор различных антисоветских блоков и провокаций, как основная сила в неизбежной антисоветской войне в будущем. Пытаясь разобраться в расстановке политических сил в Британской империи, уяснить причины постепенного снижения ее удельного веса в мировой экономике и политике, Троцкий поручил своим секретарям особенно тщательно следить за всем, что публиковалось в центральной советской печати об Англии, за ведущими британскими и американскими печатными органами, за стенографическими отчетами британского парламента, изучая затем этот обширный материал.

Весной 1925 г. он написал довольно большую книгу «Куда идет Англия?», отдельные фрагменты которой исходно публиковалась в «Правде» в виде газетных «подвалов» [321] , после чего книга была издана на русском [322] , а затем появилась в переводах на английском, французском, немецком, итальянском, японском и других языках [323] . Было очевидно, что на эту работу обратили внимание не только компартии и примыкавшие к ним левые организации, но и экономисты и политологи иностранных держав. Лейтмотив книги состоял в том, что Англия приближается к эпохе великих революционных потрясений, причем к этой революции Англию, по мнению Троцкого, подталкивала не Москва, а Нью-Йорк. Иными словами, могущественное и все возраставшее мировое давление Соединенных Штатов было той силой, которая загоняла британскую промышленность, торговлю, финансы, равно как и внешнюю политику и дипломатию, в безысходную ситуацию.

Троцкий признавал, что наряду с экономическим соперничеством между США и Великобританией существует еще и политическое содружество, но он считал его внешним фактором, прикрывающим «глубочайший мировой антагонизм между этими двумя державами» [324] . Предусмотрительно не определяя конкретных хронологических рамок предрекаемого Троцким весьма пессимистического сценария развития событий, Троцкий тем не менее испытывал серьезные сложности с обоснованием выдвинутых тезисов, а тем более с подтверждением их доказательным материалом и историческими фактами. Из описываемой им же картины никак не вырисовывался скорый упадок Великобритании, стоящей на пороге социалистической революции.

В то же время для работы Троцкого был характерен высококачественный для своего времени историко-социологический и политологический анализ. Кратко остановившись на революционных традициях страны, выделив революцию XVII в. – первую великую буржуазную революцию, приведшую к ликвидации монархии, казни короля и созданию, хотя и на непродолжительное время, демократической республики, остановившись на чартистском движении XIX в., являвшемся первым в мире организованным и самостоятельным рабочим движением, Троцкий как бы подводил исторический фундамент под свои будущие выводы. Читатель должен был подспудно почувствовать, что Великобритании предстоит возвращение на тот революционный путь, который она по различным причинам покинула в середине прошлого столетия.

Большое внимание уделялось в книге проблемам мировой гегемонии. Опираясь на многочисленные статистические данные и конкретные факты, автор показывал, что выход Соединенных Штатов «из стадии заокеанского провинциализма» постепенно передвинул Великобританию на второстепенное место в мировой экономике и политике. Именно англо-американский антагонизм рассматривался в книге в качестве основного, решающего фактора будущего мирового развития. Обращая внимание на быстрый прогресс в области военной техники, в особенности на развитие авиации и химических средств ведения войны (танкам и подводному флоту уделялось второстепенное внимание), автор показывал, что эти военно-технические новшества работали против безопасности Великобритании и сводили на нет геополитические преимущества ее островного положения. «Наиболее жизненные центры Англии и прежде всего Лондон могут подвергнуться в течение нескольких часов убийственной воздушной атаке со стороны Европейского континента», – писал Троцкий, и в этом частном выводе оказался очевидным образом прав. Через всего лишь полтора десятилетия началась воздушная «битва за Англию», правда – не с Соединенными Штатами, и в этом главном принципиальном тезисе книги Троцкий оказался абсолютно не прав, – а с Германией.

Другая тема, которую Троцкий стремился проанализировать в книге, – непосредственное участие Англии в международных делах континента. Великобритания более не в состоянии была, по мнению автора, проводить политику «блестящей изоляции», от которой она отказалась еще до мировой войны, но после завершения войны вплетенность страны в европейскую политику и особенно в военные союзы превращает ее из «владычицы морей», из международного арбитра в одну из крупнейших континентальных держав, учитывающей намерения и силы как возможных партнеров, так и вероятных противников, не ввязываясь в непродуманные односторонние действия. Троцкий особенно детально останавливался на опасности германской экономической конкуренции, имея в виду возрождавшуюся в значительной степени при помощи американского капитала германскую промышленность, преимущества немецкой техники, дисциплины и хозяйственной организации. (О помощи советского правительства Германии в деле восстановления немецкой военной машины, вопреки соглашениям, навязанным Германии Версальским мирным договором, Троцкий деликатно молчал.)

Утрата мировой гегемонии, развивал далее Троцкий свой анализ, завела в тупик целые отрасли британской промышленности. Смертельный удар нанесен торговому и промышленному капиталу среднего размера, что привело к общему ослаблению экономики этой империалистической державы. Далее начинались рассуждения автора о характере современного рабочего движения Великобритании и его лидерах, к которым Троцкий относился презрительно, находя у них черты консерватизма, религиозности, национального высокомерия. Он приводил тенденциозно подобранные цитаты из выступлений лейбористов и руководителей британских тред-юнионов, не находя для этих людей ни одного доброго слова. Единственным британским деятелем, о ком Троцкий отозвался со сдержанной похвалой, был известный писатель, в прошлом социалист, один из лидеров Фабианского общества, Джордж Бернард Шоу. Со слабым налетом иронии Троцкий назвал его «столь критическим» мыслителем.

Троцкий, изначально заявлявший, что мировая революция начнется с Германии, переключившийся затем на Восток и планировавший разжечь пожар в Афганистане и Индии, теперь утверждал, что маршрут международной революции пролегает через Англию. Он предсказывал, что компартия сможет стать во главе британского рабочего движения, оговариваясь, правда, что это произойдет только в том случае, если пролетариат окажется в непримиримом противоречии с консервативной бюрократией тред-юнионов и Лейбористской партии. «Коммунистическая партия может подготовиться к руководящей роли только беспощадной критикой всего руководящего персонала английского рабочего движения, только повседневными обличениями его консервативной, антипролетарской, империалистической, монархистской, лакейской роли во всех областях общественной жизни и классового движения» [325] .

В этом заключительном выводе содержалась доля значительной условности, допустимости, предположения, ставившая под сомнение непререкаемо перед этим высказанное главное положение книги о перспективах социалистической революции в Великобритании, которая неминуемо произойдет там в близком будущем. Троцкий делал очередную попытку вернуться к своему детищу: концепции перманентной революции, существенно модифицированной применительно к новым условиям, противопоставляемой сталинской теории построения социализма в одной, отдельно взятой стране. Он готовился к обоснованию своей позиции в неизбежной скорой дискуссии с партийным большинством и лидерами Политбюро по этому вопросу.

В мае 1926 г., после того как безрезультатно завершилась массовая политическая забастовка в Великобритании, являвшаяся выражением солидарности населения со стачкой углекопов, Троцкий подготовил второе издание своей книги (предисловие было датировано 19 мая 1926 г.) [326] . К этому времени уже имелись отзывы критиков и почитателей. Премьер-министр Англии Стенли Болдуин [327] произнес перед консервативной аудиторией в городе Лидсе слова Троцкого, что англичане «должны учиться работать более производительно». «Хотел бы я знать, – продолжал Болдуин, – сколько голосов было бы подано за революцию в Англии, если бы сказать заранее населению, что единственным результатом ее будет необходимость работать более производительно. ( Смех, аплодисменты )» [328] .

Остальные отзывы были более академичны. Троцкий поместил во второй выпуск книги статьи известного либерального философа Бертрана Рассела [329] и одного из руководителей Независимой рабочей партии Великобритании Генри Ноэла Брейлсфорда [330] , перепечатанные из британских изданий [331] , а также выдержки из статей и рецензий бывшего премьер-министра правительства Великобритании лейбориста Рамзея Макдональда [332] , которому в книге было высказано немало претензий, и других авторов, опубликовавших свое мнение в британских и американских газетах и журналах [333] . Тут же Троцкий дал и свои ответы Расселу и Брейлсфорду. Последнего Троцкий корил за «покровительственное предисловие» к английскому изданию книги и отмечал, что Брейлсфорд маскируется революционной фразой для борьбы против пролетарской революции, защищает демократические иллюзии и парламентский фетишизм. Троцкий весьма резко отвечал на «умеренные порицания» по поводу содержания книги, но был явно польщен теми «неумеренными похвалами», которые были сделаны по поводу литературной формы.

Что касается Рассела, то здесь полемика по существу отсутствовала. Троцкого возмутило высказывание Рассела, что иностранец (Троцкий) не способен понять британские нравы и традиции. «Мистер Бертран Рассел, философ в математике, математик в философии, аристократ в демократии и дилетант в социализме, счел долгом приложить свою руку, не в первый уже раз, к разрушению тлетворных идей, исходящих из Москвы и враждебных англосаксонскому духу» [334] , – писал Троцкий. При этом его особое негодование вызывали слова Рассела о самом Троцком: «Большинство из нас предпочитает остаться в живых без него, чем умирать с ним» [335] .

Уже в книге об Англии немало суждений было высказано о возраставшей после мировой войны мощи Соединенных Штатов и о конкурировавших с Великобританией крупных европейских странах. Руководство Концессионным комитетом не рассматривалось Львом Давидовичем в качестве первостепенной важности государственного занятия, хотя в своем кабинете в бывшей гостинице на Мясницкой улице – крохотном по сравнению с прошлыми обширными резиденциями наркомвоенмора – он подчас принимал иностранных визитеров, вел с ними переговоры о концессиях и нередко подписывал соглашения. Свои представления о концессионной политике и об экономических отношениях с зарубежными странами Троцкий подробно изложил в беседе с германской рабочей делегацией, состоявшей в основном из профсоюзных функционеров, в июле 1925 г. [336] К тому моменту в СССР действовали 103 концессии, производящие продукции на 1 миллион рублей, что было каплей в море по сравнению с общим объемом продукции, поскольку только тяжелая промышленность страны за шесть месяцев 1923 – 1924 хозяйственного года дала национального продукта на 1,2 миллиарда рублей.

Отмечая незначительный удельный вес концессий в советской экономике, председатель Главконцесскома подчеркивал скромность сферы деятельности, на которую ему пришлось переключиться по решению Политбюро ЦК. В то же время он пытался объяснить столь крохотный объем иностранного капитала в экономике стремлением правительства СССР не допустить хозяйственной зависимости от капиталистического мира. При этом, в чем-то противореча себе, Троцкий признавал, что концессии способствовали преодолению советской технической отсталости. А для того чтобы немецкая делегация не забывала, что беседует не с рядовым советским руководителем, а с автором концепции мировой революции, выражал надежду, что положение скоро изменится, так как рядом с СССР будет находиться не капиталистическая, а социалистическая Германия.

Троцкий пытался расширить масштабы своей деятельности в Главконцесскоме. За 1925 г. были рассмотрены 253 концессионных предложения (отчитываясь, Троцкий предусмотрительно сообщал о рассмотренных, а не о подписанных концессиях), а за первые восемь месяцев 1926 г. – свыше 400. В разных стадиях разработки находились крупные концессионные предложения – американской нефтяной компании, концерна «Форд» о постройке тракторного завода, фирмы «Ундервуд» о строительстве завода пишущих машинок и т. д. [337] Помощь Троцкому оказывал Иоффе, ставший его заместителем по Главконцесскому. Он давал компетентные советы, особенно относительно Дальнего Востока, с которым познакомился во время дипломатической работы в Китае [338] . По просьбе Троцкого известный экономист Е.С. Варга [339] подготовил информационную записку о перспективах концессионной политики. На ее основе и на базе собственных выкладок Лев Давидович направил 7 декабря 1926 г. свои соображения в Политбюро. Полагая, что в ближайшие годы приток иностранного капитала в СССР усилится, что возникнет бо́льшая свобода в выборе партнеров по концессиям, Троцкий предлагал включить в перспективный промышленный план меры по привлечению иностранного капитала [340] . В ряде других документов Троцкий защищал необходимость сохранения и расширения концессионной политики, убеждая, что концессии важны для увеличения золотовалютного запаса страны и, следовательно, для развития промышленности [341] . Закончилось все, однако, тем, что заместитель председателя СНК и СТО сторонник Сталина Рудзутак обвинил Троцкого в раздувании штатов. (12 октября 1926 г. Троцкий ответил на эти обвинения заявлением в Политбюро ЦК, доказывая необоснованность критики.) В итоге, по объективным причинам, результаты деятельности Троцкого в концессионном комитете были более чем скромными [342] .

Но об одном концессионном проекте Троцкого следует сказать особо, так как он оказался судьбоносным для его участников и, выдержав испытание временем, стал важной частью советско-американских отношений и истории. В рамках главного концессионера Троцкий поддержал двух симпатизировавших Троцкому американцев, связанных с компартией США: Джулиуса (отца) и Арманда (сына) Хаммеров. Джулиус, врач образованию и бизнесмен по призванию, в 1919 г. стал одним из основателей компартии США. Он сколотил капитал, мошеннически использовав американский сухой закон для производства под видом лекарств крепких спиртных напитков, а затем начал вести активную торговлю с СССР, поставляя туда зерно в обмен на меха и черную икру. При содействии Троцкого Хаммеры получили несколько концессий. Главной из них была карандашная фабрика в Москве, которая почти сразу же стала приносить высокую прибыль. 1 июня 1924 г., еще до открытия своей фабрики, Д. Хаммер писал Троцкому, сообщая, что намерен оказать финансовую помощь ему и его сторонникам для ведения пропаганды и политической борьбы: «Я бы хотел, чтобы мое участие осталось секретным, дабы не портить мою дальнейшую полезность делу». Позже, в начале 30-х гг., Джулиус и Арманд Хаммеры финансировали сторонников Троцкого и были спонсорами некоторых американских изданий его работ, о чем со временем стало известно советской разведке, считавшей, что Хаммеры по заданию Троцкого осуществляют связь с «троцкистским подпольем» в СССР [343] . В 1930 г. – через год после высылки Троцкого – концессионный договор был расторгнут, а национализированная карандашная фабрика имени Сакко и Ванцетти [344] почти сразу же стала убыточной. Предприимчивый Арманд, однако, смог переметнуться и убедить советское руководство в том, что является «лучшим другом» СССР. Он представлял интересы СССР в деловом мире США, стал лауреатом советского ордена Дружбы народов, его приветливо принимали все советские лидеры вплоть до Горбачева [345] .

В середине 1924 г. Троцкий опубликовал книгу «Пять лет Коминтерна» [346] , в которую включил свои доклады и выступления на первых четырех конгрессах Коминтерна, а также посвященные Интернационалу статьи и выступления. Имея в виду, что в этот период ему принадлежала весьма значительная часть основополагающих документов мировой коммунистической организации, становится очевидным, что этим сборником, служившим напоминанием тем, у кого была короткая память, Троцкий в свою очередь стремился укрепить свое положение в Интернационале, существенно пошатнувшееся. Предисловие к книге автор посвятил попыткам объяснения причин поражения германского пролетариата в 1923 г., причем продолжал настаивать, что в Германии в это время была «революционная ситуация» (в отличие от 1921 г., когда партия приняла «собственное нетерпение за созревшую революционную ситуацию») [347] . Ни одного своего текста, посвященного «германскому Октябрю» (провалившемуся в 1923 г.), Троцкий в книгу не включил, дабы не подставляться критикам. Автор признавал, что результатом поражения стало наступление капитала и «фашистской реакции» в Европе, но все еще считал весьма вероятным новый революционный взрыв в ближайшем будущем. «Безвыходность Европы, маскируемая ныне международными и внутренними сделками, снова вскроется в своем революционном существе. Нет сомнения, что коммунистические партии к этому моменту окажутся более подготовленными» [348] , – писал Троцкий.

В зарубежных компартиях в 1924 г. стали появляться группы сторонников Троцкого. Обычно они были немногочисленными, и руководству сравнительно легко было заставить их замолчать или исключить из партии. Исключение составляла Коммунистическая рабочая партия Польши, руководящие органы которой в конце 1923 г. приняли во внутрипартийной дискуссии в РКП(б) сторону Троцкого и обратились к Исполкому Коминтерна и Политбюро ЦК РКП(б) с письмом от 23 декабря 1923 г., в котором указывалось, что авторы не располагают достаточно достоверными данными для того, чтобы судить о степени серьезности разногласий в РКП(б) в области экономической политики. Далее в документе говорилось: «Но мы знаем твердо одно: имя т. Троцкого для нашей партии, для всего Интернационала, для всего революционного пролетариата мира неразрывно связано с победоносной октябрьской революцией, с Красной Армией, с мировым коммунизмом и революцией. Мы не допускаем возможности того, чтобы т. Троцкий оказался вне рядов вождей РКП и Коминтерна. Но нас тревожит мысль, что разногласия могут выйти далеко за пределы конкретных спорных вопросов, и некоторые печатные полемики ответственных руководителей партии заставляют нас опасаться худшего» [349] .

Представитель компартии Польши в Исполкоме Коминтерна Эдвард Прухняк продолжил ту же линию, выступив 21 января 1924 г. с заявлением: «Так как Ленин, величайший и наиболее авторитетный лидер революционного мирового пролетариата, более не участвует в руководстве Коминтерном, и так как авторитет Троцкого, руководителя, признанного революционным мировым пролетариатом, поставлен под сомнение русской компартией, существует опасность, что пошатнется авторитет руководства Коминтерна» [350] .

Такая позиция польских коммунистов всерьез встревожила Москву. В начале 1925 г. в Минске (под непосредственным контролем советского руководства) был созван III съезд польской компартии, который прошел под лозунгами большевизации и разоблачения оппортунизма. В копилку ненависти к полякам Сталин вложил и инцидент с поддержкой Троцкого. Не только Прухняк, но и руководители следующего десятилетия, включая сторонника Сталина Юлиана Ленского (Лещиньского), были расстреляны в СССР во время Большого террора.

Не вполне еще разобравшиеся в хитросплетениях интриг советского руководства деятели Коминтерна то и дело обращались к Троцкому, как к одному из вождей международного коммунистического движения. Секретарь Исполкома Коминтерна болгарин Васил Коларов даже попросил его написать в связи с созывом конгресса Коминтерна воззвание по поводу 10-летия начала мировой войны [351] . Предполагалось также, что Троцкий выступит с докладом по национальному вопросу на V конгрессе Коминтерна. Это решение, однако, вскоре было отменено, дабы Троцкий таким образом не выдвинулся снова на первый план, к тому же перед лицом международной коммунистической общественности. 8 мая 1924 г. Политбюро постановило вместо Троцкого назначить докладчиком близкого Зиновьеву функционера: заведующего Восточным отделом и члена Исполкома Коминтерна Г.И. Сафарова. По уставу докладчик утверждался Исполкомом Коминтерна, который, разумеется, Сафарова предпочел Троцкому [352] . Может быть, именно из-за этого эпизода Троцкий в ноябрьских заметках 1924 г. остро критиковал руководство компартий, отстававших, по его мнению, от движения масс, что он именовал «кризисом революционного руководства». «Низы пролетарской партии гораздо менее восприимчивы к давлению буржуазно-демократического общественного мнения, но известные элементы партийных верхов и среднего партийного слоя будут неизбежно, в большей или меньшей мере, поддаваться материальному и идейному террору буржуазии в решающий момент. Отмахиваться от этой опасности нельзя» [353] , – писал Троцкий.

V конгресс Коминтерна, состоявшийся 17 июня – 8 июля 1924 г., объявил борьбу против «правых уклонов», сочтя, что «правая опасность» является весьма серьезной. Конгресс принял резолюцию о фашизме, который был объявлен боевой организацией крупной буржуазии (мелкобуржуазные корни итальянского фашизма, германского нацизма и подобных им движений попросту игнорировались). Тем не менее, несмотря на очевидно возрастающую новую потенциальную угрозу – фашизм, Зиновьев провозгласил на конгрессе, что социал-демократия является не естественным союзником коммунистов в борьбе с фашизмом, а левым крылом фашизма. В этот момент и были заложены основы советской доктрины о «социал-фашизме». Подхваченный и растиражированный Сталиным термин «социал-фашизм» стал фундаментом коминтерновской политики вплоть до начала Второй мировой войны. Кроме того, Конгресс утвердил лозунг «большевизации» компартий, предусматривавший, что зарубежные компартии должны учиться у РКП(б) и копировать методы ее работы, не задумываясь о специфических особенностях своих стран. По существу, этот лозунг означал дальнейшее подчинение мирового коммунистического движения контролю Москвы. При Центральных комитетах национальных компартий создавался нелегальный аппарат, работники которого финансировались из партийного бюджета, пополняемого, в свою очередь, тайными денежными вливаниями СССР. Финансовая зависимость компартий от Москвы стала абсолютной.

Оставаясь членом Президиума ИККИ, Троцкий, однако, к принятию решений не имел отношения. Между тем на V конгрессе Коминтерна осуждение Троцкого впервые стало предметом обсуждения международного коммунистического форума. Правда, непосредственно «дело Троцкого» не рассматривалось. Зато возникло «дело Суварина» – французского коммунистического деятеля, в числе ошибок которого называлось опубликование «без ведома руководящих партийных инстанций» перевода брошюры Троцкого «Новый курс». Вина Суварина «усугублялась» тем, что он написал предисловие, «направленное против партии и против Коммунистического Интернационала». В предисловии, в частности, говорилось: «Ошибается тот, кто думает, что можно умалять Троцкого, не умаляя в то же время русской революции и Интернационала, которым он отдал лучшую часть самого себя» [354] . Этим Суварин, по мнению советского руководства, «внес дезорганизацию в ряды коммунистической партии Франции» и в результате был исключен из партии и Интернационала [355] .

На конгрессе был заслушан доклад Рыкова об экономическом положении СССР, в конце которого кратко было сказано о сравнительно недавней «литературной дискуссии». Выступление Рыкова дало повод образовать «русскую комиссию», которая подготовила соответствующую резолюцию, доложенную болгарским коммунистическим лидером Василом Коларовым. В этом документе, содержание которого было продиктовано Кремлем, заявлялось, что предложения оппозиции представляют опасность для диктатуры пролетариата и единства РКП(б), а следовательно, Коминтерна. Резолюция, принятая единогласно, предлагала отвергнуть эти взгляды, как враждебные интересам мировой революции [356] . Теперь позиция Троцкого была объявлена направленной не только против Коминтерна, но и революции в целом.

V расширенный пленум ИККИ (март – апрель 1925 г.) в очередной раз бросил камень в огород Троцкого. В резолюции по итальянскому вопросу, в которой критиковалась левацкая политика генерального секретаря компартии Амедео Бордиги, было сказано, что «он сходится с Троцким» в вопросах кадровой политики итальянской компартии и, как и Троцкий, «видит прежде всего роль вождей в революции и упускает из виду или недооценивает роль партии как массовой организации пролетариата» [357] . Другая резолюция пленума обвиняла в троцкизме германских коммунистов Брандлера и Тальгеймера, а также Радека. Про Тальгеймера было, в частности, указано, что его статья, отклоненная журналом «Коммунистический Интернационал», содержала выпады «против русской старой большевистской гвардии» «совершенно в духе» «Уроков Октября» Троцкого [358] . Фамилия Троцкого и термин «троцкизм» все больше и больше превращались в пугала, от которых надо было держаться как можно дальше.

В написанном в августе 1925 г. и, по всей видимости, согласованном с Троцким «Предварительном наброске тезисов о политике Коминтерна» [359] Радек дал весьма пессимистическую картину положения в Коминтерне и в его партиях после V конгресса: «В промежуток времени, отделяющий нас от Пятого конгресса, произошли события, доказывающие, что постоянному провозглашению необходимости централизованного руководства со стороны ИККИ не соответствовали факты. Пока не происходили катастрофы, ИККИ занимался персональным составом центральных комитетов, но не их политикой. Основные вопросы, стоящие перед Коминтерном, которые решить самостоятельно компартии Запада не в состоянии, которые могут быть решены только совместными усилиями лучших элементов Интернационала, не выдвигаются и не разрабатываются ИККИ».

Радек, как и Троцкий, подвергал острой критике политику компартий Германии, Франции, Польши, Чехословакии, США. Особое внимание привлекала внутренняя нестабильность руководящих партийных органов, борьба в них различных течений, стремление одних групп отстранить другие от руководства, и это при общем слабом влиянии компартий на рабочих. Троцкий, Радек и другие деятели, ведшие работу в органах Коминтерна, с удовлетворением отмечали, что в компартиях к руководству приходили левые группы, солидаризировавшиеся скорее с Троцким, чем с Зиновьевым. Но они считали, что эти группы самостоятельно не в состоянии справиться даже с вопросами коммунистической пропаганды, не говоря уже о задачах организации массовых экономических и политических выступлений. Единственной работой, которая должна была служить пропаганде «ленинизма» на Западе, была книга германского коммуниста, эмигранта из России Аркадия Маслова [360] «17-й год», но и ее Радек подверг сокрушительной критике, как «безграмотную попытку ревизии ленинизма» [361] .

Иначе говоря, результаты V конгресса Коминтерна оппозицией оценивались негативно. «Левый курс» в Коминтерне, приведший к отстранению от руководства ряда опытных деятелей промосковской ориентации (в их числе назывались группа «Спартак» в Германии, поляки Варский [362] и Валецкий [363] , чехи Шмераль [364] и Запотоцкий [365] , американец Фостер) [366] , имел результатом отрыв от социал-демократических масс и ослабление национальных компартий. Положение в Коминтерне, по мнению близких к Троцкому деятелей, требовало радикальных перемен, главные из которых должны были состоять в предоставлении партиям значительно большей самостоятельности от Москвы при выработке своих решений и проведении их в жизнь, прекращении травли тех, кого объявляли «правыми», восстановлении в партийных рядах некоторых исключенных.

В предыдущие годы Троцкий отодвинул на второй план свой излюбленный лозунг социалистических Соединенных Штатов Европы. В начале 1926 г. полагая, что стабилизационные процессы капитализма подходят к концу и предстоят новые крупные международные и внутренние потрясения капиталистического мира, Троцкий счел необходимым этот лозунг восстановить, дополнив его требованием рабоче-крестьянского правительства [367] . Правда, лозунг рабоче-крестьянского правительства фигурировал в документах Коминтерна с 1922 г. и был прикрытием столь же умозрительного лозунга пролетарской диктатуры. К тому же Троцкий обусловливал сотрудничество с социал-демократами в этом теоретически вероятном правительстве такой массой оговорок, которые делали такое сотрудничество исключенным.

Что касается Востока, особенно Китая, где развертывалась национально-демократическая революция, то еще в пору временного примирения со сталинским большинством под руководством Троцкого, возглавлявшего соответствующую комиссию, был разработан документ «Вопросы нашей политики в отношении Китая и Японии» [368] . Документ был направлен на имя секретаря Сталина И.П. Товстухи [369] . В нем формулировался решительный отказ от военной интервенции Советского Союза в Китае и указывалось на необходимость договориться с генералом Чжан Цзолинем [370] , фактическим руководителем Маньчжурии.

Сам Троцкий очень осторожно и даже несколько неопределенно подходил к утвердившейся пока что только на юге страны, в городе Кантоне и его окрестностях, власти Гоминьдана (Народной партии) во главе с Сунь Ятсеном [371] , считая, что положение его правительства при враждебных действиях со стороны Великобритании и Франции может оказаться крайне тяжелым. Сдержанную позицию Троцкого еще более подкрепил Сталин своим дополнением к документу, с которым он в основном выразил согласие. Сталин считал, что кантонское правительство должно сосредоточить все свои усилия на проведении реформ и «решительно отклонить мысль о военных экспедициях наступательного характера и вообще о таких действиях, которые могли бы толкнуть империалистов на путь военной интервенции» [372] .

О том, насколько важен был еще Троцкий для Сталина, можно судить по его записке помощникам от 29 мая 1925 г. по поводу комплектации и классификации его личной кремлевской библиотеки. Сталин просил расположить книги не по авторам, а по тематике, однако изъять из этой классификации издания нескольких авторов, которые он перечислил в следующем порядке: Ленин, Маркс, Энгельс, Каутский, Плеханов, Троцкий, Бухарин, Зиновьев, Каменев, Лафарг [373] , Люксембург, Радек [374] . В числе тех, работы которых следовало расположить по авторам, Троцкий, как мы видим, занимал место сразу после «классиков» и двух основных их теоретических толкователей. Время убрать с полок книги Троцкого еще не пришло.

Глава 3 Формирование объединенной оппозиции

1. Интрига с книгой Макса Истмена

Весь 1926 год Троцкий внешне пытался продемонстрировать формальное подчинение партийной дисциплине, однако это получалось далеко не всегда. Мелкий, но показательный инцидент произошел с написанием краткой биографии Ленина, которая была заказана Троцкому редакцией Британской энциклопедии в 1925 г. Троцкий, с согласия Политбюро, быстро выполнил заказ, для чего ему был предоставлен 17 февраля 1926 г. отпуск на восемь дней («исключая заседания Политбюро», на которых он обязан был присутствовать) [375] . Согласно существовавшим правилам, Троцкий передал рукопись на рассмотрение членов Политбюро. Сталин испестрил рукопись мелочными придирками [376] , а затем 20 марта обвинил автора в том, что тот не подчеркнул роль Ленина как теоретика, мало сказал о ленинском учении о партии, о строительстве социализма и пр. [377] 1 апреля на заседании Политбюро работа Троцкого была обсуждена, но не получила одобрения. Собственно говоря, и отказа в публикации тоже не было [378] . Вопрос о судьбе рукописи оказался подвешенным в воздухе. Тем не менее Троцкий послал статью для публикации, и она появилась в Британской энциклопедии [379] . Вот эта публикация и дала повод для жестких нападок на Троцкого на апрельском пленуме ЦК 1926 г.

Статьей о Ленине – так, как она была написана, – Троцкий отрекался от своего дооктябрьского и непосредственно послеоктябрьского прошлого, но не в полной мере, не так, как хотел бы этого Сталин. Сталин в своем письме и в замечаниях на полях статьи Троцкого ловко подметил акценты, свидетельствовавшие о том, что Троцкий не готов был отказаться от своего прошлого безоговорочно. В частности, по поводу Брестского мира, где Троцкий пытался разъяснить читателям сложную историю переговоров, Сталин сделал пометку: «К чему это? Зачем так пространно?» [380]

Однако наиболее явственно двойственное и противоречивое положение Троцкого в тот период можно было проследить по его отношению и по реакции на его отношение к появившейся на Западе в 1925 г. книге американского журналиста Макса Истмена «После смерти Ленина». Это был тот самый журналист, который в начале 20-х гг. приехал в Россию, женился на коммунистке Елене Васильевне Крыленко, сестре Н.В. Крыленко, сблизился с Троцким, получил возможность записывать его воспоминания и написал книгу о юности Троцкого. Свою новую работу Истмен опубликовал после того, как с большим трудом смог выехать из России при содействии заместителя наркома иностранных дел Литвинова, включившего его в состав советской делегации на одну из международных конференций [381] . Скорее всего, советское правительство просто решило избавиться от биографа Троцкого. Оказавшись за рубежом, Истмен попытался проанализировать борьбу за власть в ВКП(б) и в СССР, причем сделать это на фоне «завещания» Ленина, исходя из предпосылки, что наибольшими правами на наследование места Ленина в революции обладал Троцкий. В опубликованной книге сам текст «завещания» Истмен излагал по памяти и в ряде мест очень неточно, ссылаясь, в частности, на то, что Троцкий потребовал от него рассматривать этот документ как «абсолютную тайну» [382] . Правда, позже Троцкий изменил свою точку зрения, сочтя, что «завещание» должно стать достоянием широкой общественности. Но текста самого «завещания» в распоряжении Истмена не было.

Автор писал, что находился в Москве во время дискуссии 1923 г., посещал собрания, владел русским языком в достаточной степени, чтобы правильно воспринимать все то, что там происходило; что он несколько месяцев колебался, прежде чем взяться за подготовку книги, и в конце концов убедился, что должен служить не только исторической правде и личной справедливости, но и «реальной стратегии революции» [383] . Истмен явно колебался между необходимостью воспроизведения фактов, как они есть, и политической целесообразностью и вступал в сделку со своей совестью, находя возможным совместить несовместимое.

В книге кратко воспроизводилась история взаимоотношений Троцкого и Ленина, то есть в известном смысле она являлась продолжением ранее опубликованной работы о юности Троцкого; шла речь и о «большой дубинке» Ленина на съезде 1903 г., и о революции 1905 г., и о пребывании Троцкого между большевистским и меньшевистским лагерями. «Было бы чудом, – писал Истмен, – если бы молодой человек угнетенной расы, поднявшись на высоту в возрасте 26 лет, остался бы свободным от чувства гордости и стремления выражать собственное мнение». На протяжении всей книги о Троцком говорилось в самых высокопарных выражениях: он «гордый человек», ему свойственна «бескорыстная, безбоязненная и святая преданность революции», это «красочная и захватывающая личность», «вождь от природы» и даже «просто великий человек». Правда, автор пытался как-то сбалансировать свое восторженное изложение, отмечая некоторые недостатки своего героя: он «не знает, как собрать вокруг себя людей», временами он ведет себя «с глупой самонадеянностью ребенка» и т. п. [384]

Истмен давал исключительно высокую оценку деятельности Троцкого в революции и Гражданской войне, допуская при этом некоторые искажения, которые потом были ловко использованы сталинистами. Он писал, например, что Троцкий не работал и не мог работать до революции с меньшевиками, а это было не так. Он утверждал, что Ленин после 1917 г. верил Троцкому (в этом утверждении конечно же сквозила очевидная идеализацию Истменом Ленина). Он рассказывал, что Ленин предложил Троцкому пост председателя правительства и Совета труда и обороны, то есть «назначил» его своим наследником, что также не соответствовало действительности. По словам Истмена, «тройка» скрыла «завещание» Ленина от членов ЦК, и тут же указывалось, что этот документ был прочитан делегатам XIII съезда (среди которых находились, естественно, все члены ЦК) и именно съезд решил «завещание» не публиковать [385] (что было неверно).

На Западе последовали немедленные отклики на эту сенсационную книгу. Особенно щедры были британские печатные органы. Популярные и авторитетные газеты «Дейли геральд»; «Дейли хроникл» и другие опубликовали хвалебные рецензии. Известный лейборист и деятель Независимой рабочей партии Брейлсфорда, редактировавший газету «Нью лидер», посвятил этой книге целую полосу под заголовком «Почему пал Троцкий». Опираясь на книгу Истмена, он характеризовал Троцкого как блестящего оратора и организатора, человека огромной популярности. Почему же такой одаренный лидер был снят с поста в созданной им же армии? – сокрушался лейбористский деятель. Сам же он и ответил: причины отставки Троцкого лежали в личной зависти, несходстве характеров, в том, что Троцкий имел смелость придерживаться собственного мнения [386] . Француз А. Росмер отмечал, что книга нашла живой отклик в рабочих кругах, что она представляла собой «серьезное, углубленное, неофициальное исследование последнего кризиса в РКП(б), написанное человеком, который с 1917 года не переставал бороться за русскую революцию и коммунизм» [387] .

Значительно осторожнее книгу Истмена оценивали в коммунистических кругах. Те компартии, которые напрямую зависели от советских финансовых вливаний, естественно, ожидали официальной реакции Москвы, чтобы затем включиться в «разоблачение» Истмена. Когда же соответствующие указания поступили, реакция стала молниеносной. Британский коммунистический еженедельник «Уоркерс уикли» озаглавил свою рецензию созвучно с английским названием книги Истмена: «С тех пор как Истмен лжет», а его американский собрат ежемесячник «Уоркерс мансли» объявил, что выступление Истмена, «обывателя Гринвич-Виллидж» (по названию района Нью-Йорка, где традиционно обитала левая и творческая интеллигенция), является подготовкой военного нападения на республику Советов [388] . И понятно почему: Истмен тоже не сильно сдерживался в выражениях. Выделяя Ленина и Троцкого, он писал, что из выступлений и статей советских руководителей создается впечатление, будто они учились «в школах для дебилов» [389] .

Книга Истмена поставила Льва Давидовича в весьма неловкое положение. С одной стороны, он разделял многие из оценок, сделанных американцем, которому сам рассказал немало из того, что потом было изложено Истменом. С другой стороны, был вынужден соблюдать то, что именовалось партийной дисциплиной и солидарностью руководства, к которому он еще принадлежал, будучи и членом ЦК, и членом Политбюро. Он не был готов идти на развязывание открытой политической борьбы по такому незначительному, с его точки зрения, поводу, как появление книги американского журналиста. Весьма неудобным для Троцкого моментом было чрезмерное восхваление его автором. В результате во имя сохранения крайне непрочного перемирия со сталинским большинством Троцкий вынужден был пойти на новые уступки и унижения. Его обязали первым откликнуться на издание. 9 мая 1925 г. в «Правде» был опубликован весьма показательный обмен репликами. Англичанин Джексон, редактор лондонской газеты «Санди Уокер», близкой к левому крылу Лейбористской партии, обратился с письмом к Троцкому. Джексон, в частности, писал: «Книга Истмена широко цитируется в буржуазной прессе. Вас описывают как жертву интриги. Проводится идея, что вы выступаете за демократию и свободную торговлю».

Последнее утверждение не соответствовало действительности и облегчило положение Троцкого. На нем он и сконцентрировался, проигнорировав основной смысл запроса Джексона. Троцкий ответил, что ничего не знает о книге Истмена, и продолжил: «Грубейшим вымыслом являются сообщаемые Вами утверждения прессы, будто я сочувственно отношусь к буржуазной демократии и свободе торговли. Вместе со всеми членами партии, я считаю советскую систему диктатуры пролетариата и монополию внешней торговли неотъемлемыми условиями социалистического строительства».

Это было даже хуже, чем дезинформационные сообщения, которые Троцкий давал иностранным журналистам ради пропагандистских целей советского правительства. Дезавуируя Истмена, Троцкий изменял себе.

Просто так отделаться от вызвавшей сенсацию на Западе книги было не так-то просто. Летом 1925 г. Сталин занялся разоблачением Троцкого в связи с «завещанием» Ленина и решил использовать для этого книгу Истмена. Генеральный секретарь приложил максимум усилий, чтобы заставить Троцкого раскритиковать Истмена и его книгу в самых жестких тонах. В конце 1925 г. Сталин писал «членам семерки» (именно так адресовал текст сам Сталин, подтверждая, что неофициальный фракционный орган, созданный в нарушение постановлений партии, действительно существовал): «Меня больше всего интересует то, чтобы определить отношение Троцкого к делу о брошюре Истмена и поставить вопрос об открытом отмежевании Троцкого от Истмена и его «труда». Я думаю, что брошюра написана с ведома (а может быть, даже по директиве Троцкого») [390] .

Явное тактическое преимущество генсека состояло в том, что вопрос о «завещании» оставался в весьма неопределенном состоянии, что официально этого завещания как законченного формального документа не существовало, что по поводу ленинского «Письма к съезду» передавались самые разнообразные версии, которые распространялись, кстати сказать, самими делегатами XIII съезда, воспринимавшими этот документ на слух, когда его зачитывали по делегациям. При этом версии и даже сплетни распространялись под большим секретом, передавались из уст в уста, так как делегатам было запрещено делать записи, да и вообще рассказывать об этом документе.

Сам Истмен не утверждал, что Троцкий передал ему «завещание» Ленина. Он писал, что Троцкий под большим секретом рассказал ему об этом документе [391] , на что Троцкий конечно же, как и другие делегаты съезда, не имел права. Излишне говорить, что, публикуя эту информацию, Истмен подставлял Троцкого, о чем он не мог не знать. Неточности в пересказе документа Истменом подтверждали, что Троцкий не передавал ему документа и что американский журналист довольствовался именно пересказом. Но тем не менее Истмен поставил Троцкого в очень сложное положение и сразу же после известий о публикации книги проинформировал Политбюро о своих контактах с автором. Он подчеркивал, что хорошо Истмена не знал (что не вполне верно, так как он встречался с журналистом неоднократно). Троцкий утверждал, что никаких документов Истмену не передавал, но что тот неплохо говорил по-русски и у него был широкий круг знакомых среди коммунистов [392] . И здесь Троцкий попытался сделать вид, что информация о «завещании» пришла к Истмену не от Троцкого, а кого-то другого, и выглядело это объяснение не слишком убедительно. Сталин Троцкому конечно же не поверил.

Прочитав книгу Истмена в переводе на русский язык, Сталин распорядился передать русский текст книги членам Политбюро. 17 июня он послал членам и кандидатам в члены Политбюро, а также членам Президиума ЦКК обширное письмо, в котором выражал недовольство в связи с «уклончивым» поведением Троцкого после появления книги Истмена, а также попыткой Троцкого подменить прямой ответ ссылкой на то, что действительный ответ дан в его только что вышедшей книге «Куда идет Англия?». По существу, Сталин составил проект ответа Троцкого с оценкой книги Истмена как «лжи и клеветы» на руководителей РКП(б). Используя неточности, имевшиеся в книге, Сталин требовал от членов Политбюро поставить перед Троцким ультиматум – отмежеваться от книги американского журналиста и выступить в печати с категорическими опровержениями или быть готовым к тому, что против него будут приняты соответствующие меры [393] .

18 июня 1925 г. на расширенном заседании Политбюро Сталин гневно обрушился на Троцкого. Он настаивал, чтобы Троцкий объявил книгу клеветнической и получил в этом вопросе, как и ожидалось, полную поддержку большинства [394] . От Троцкого требовали «решительно отмежеваться от Истмена и выступить в печати с категорическим опровержением по крайней мере тех извращений, которые изложены в восьми пунктах записки т. Сталина» [395] . По существу, Сталин предлагал, чтобы Троцкий совершил политическое самоубийство.

23 июня состоялась встреча Сталина, Бухарина и Рыкова с Троцким. Генсек вновь потребовал, чтобы Троцкий выступил с разоблачением книги. Троцкий сопротивлялся. Он направил Сталину два письма, в которых высказывал мнение, что надо быть идиотом или преступником, чтобы поднимать шум вокруг этого «документа», делать из него сенсацию [396] . В итоге он написал заявление «По поводу книги Истмена «После смерти Ленина» [397] . Но Сталин счел этот текст неудовлетворительным и недостаточно жестким. Сталин считал, что Троцкий лишь формально отмежевался от Истмена. Поэтому Бухарин, Зиновьев, Рыков и Сталин (подписи шли в алфавитном порядке) послали Троцкому весьма резкое письмо, настолько резкое, что письмо, похоже, не сохранилось. О его содержании можно судить лишь по отдельным цитатам, попавшим в другие документы, и по ответу Троцкого от 27 июня. Сталин и его соратники требовали, чтобы Троцкий использовал такие термины, как «клеветник» и «контрреволюционер», и продолжали: «Вы спорили с нами в плоскости именно этих вопросов, сопротивлялись, в конце концов согласились с нами и, тем не менее, кончили тем, что, к нашему удивлению, отказались на деле зафиксировать в своем последнем проекте письма предложенные нами и принятые вами квалификации, заменив их туманными и неопределенными квалификациями, выгодными для Истмена и невыгодными для нашей партии».

Троцкий, прямо скажем, критиковал Истмена мягко. Он писал в том смысле, что книга Истмена «лишена политической ценности», что автор подходит к политической жизни в СССР не опираясь на серьезные критерии, чисто психологически, что произведение сооружено на совершенно недостаточном фундаменте. Все это были конечно же лишь отговорки, которые члены Политбюро сочли неудовлетворительными и неприемлемыми [398] .

В самый разгар этого скандала находившийся в Париже коминтерновский деятель Д.З. Мануильский, не посвященный во все хитрости дела, передал в газету французских коммунистов «Юманите» текст заявления Троцкого о книге Истмена, забракованный Сталиным. Мягкая критическая заметка Троцкого была опубликована. Но Троцкого это не спасло. Используя публикацию Троцкого в «Юманите» как пример коварства Троцкого, Сталин сумел наконец добиться своей цели. Троцкий написал требуемое письмо, которое удовлетворило правившую группу. По каналам Коминтерна оно было отправлено в Центральные комитеты всех компартий и в их печатные органы, чем была исправлена «ошибка», допущенная Мануильским [399] .

Одновременно в Москве в журнале «Большевик» была опубликована подборка материалов, сопровождаемая предисловием «От редакции», написанным, судя по стилю, самим Сталиным [400] . Здесь саркастически обращалось внимание на «богатую» политическую литературу в стане врагов революции, которую породила последняя дискуссия о троцкизме (так теперь называлось то, что еще совсем недавно скромно именовалось «литературной дискуссией»!). Брошюра Истмена объявлялась клеветнической и содержавшей «пышный букет гнуснейших сплетен и клеветнических наветов на ленинскую коммунистическую партию». Попутно лживо утверждалось, что Истмен был исключен из компартии США, в которой он никогда не состоял. За этим следовали заявление Троцкого «По поводу книги Истмена «После смерти Ленина» [401] и письмо Крупской «Издательству Sunday Worker» [402] . Заявление Троцкого, будучи лишь в незначительной степени более сдержанным по форме по сравнению с предисловием, представляло собой причудливую смесь фактов, преподнесенных с неточностями, и вымыслов. Книгу Истмена ему якобы прислал секретарь компартии Великобритании Альберт Инкпин [403] с просьбой ее прокомментировать. Понятно, что Инкпин обращался с такой просьбой к Троцкому по указанию из Москвы и с целью дальнейшей компрометации Троцкого.

Троцкий заявлял, что Ленин вообще не писал завещания, что такого документа не существует, что последние письма Ленина были адресованы только руководящим парторганам и касаются советов «по организационным вопросам», что XIII съезд воспринял эти документы с величайшим вниманием и сделал соответствующие выводы. В то же время Троцкий намекал, что его заявление носит вынужденный характер. Он, мол, не собирался ни читать «книжку» Истмена, ни реагировать на нее. «Однако ближайшие товарищи по партийной работе, успевшие ознакомиться с книжкой, высказались в том смысле, что ввиду заключавшихся в книжке ссылок на беседы со мной мое молчание может оказать косвенную поддержку книжке, полностью направленной против нашей партии». Далее шла жесткая критика Истмена, и в заключение Троцкий заверял читателей, что «книжка… может сослужить службу только злейшим врагам коммунизма и революции, являясь, таким образом, по объективному своему смыслу контрреволюционным орудием».

Дезавуировав «завещание» руками Троцкого, Сталин подключил затем к компрометации Троцкого в глазах международной коммунистической общественности вдову Ленина Крупскую. Ее обязали написать письмо, объявляющее книгу Истмена набором обыкновенных сплетен. Крупская подтверждала подлинность своего письма Троцкому о теплых чувствах Ленина к Троцкому, но отмежевывалась от политических взглядов последнего, особенно в связи со статьей «Уроки Октября». В завершение Политбюро приняло резолюцию по докладу представителя финской компартии Отто Куусинена о предоставлении Исполкому Коминтерна всех материалов, касающихся книги Истмена, и ответам Троцкого «для осведомления ЦК важнейших компартий». Все названные материалы, а также русский перевод книги Истмена были направлены еще и губкомам партии, членам ЦК и ЦКК ВКП(б) на правах закрытого письма [404] .

Троцкий, видимо, осознал наконец, что дальнейшие уступки с его стороны все равно ни к чему не ведут, что надежды на изменение ситуации в стране и партии в его пользу утопичны, что соотношение сил продолжает меняться только в благоприятную для Сталина сторону и что для него, Троцкого, это во всех случаях чревато политической, а быть может, и физической гибелью. Позже он неоднократно давал понять, что его заявления против книги Истмена не носили искреннего характера, и даже предпринимал попытки как-то оправдать свое поведение. Уже находясь в ссылке в Алма-Ате, он в ноябре 1928 г. дал Истмену очень высокую оценку, отметив, что тот «вошел близко в нашу внутреннюю жизнь, чтобы увереннее и лучше защищать Советскую республику перед народными массами Америки» и что он «стоит несколькими головами выше многих из тех чиновников, которые его травят».

К этому времени Истмен, получивший полный текст «Письма к съезду» Ленина [405] , 18 октября 1926 г. опубликовал его в «Нью-Йорк таймс» со своей сопроводительной статьей. Кроме того, резюме «завещания» Ленина, с согласия Истмена, было распространено французским информационным агентством «Гавас» по всему миру. Правда, американская газета «для баланса» в том же номере поместила и статью сторонника Сталина журналиста Уолтера Дюранти [406] , который объявил, что оппозиция в СССР потерпела полное поражение. Тем не менее новое выступление Истмена привело Сталина в ярость, а Троцкий, наоборот, перешел к словесному нападению: «Заявление Ленина не является государственной или партийной тайной. Опубликование его не есть преступление. Наоборот, преступлением является сокрытие его от партии и рабочего класса. Сейчас сотнями печатаются мелкие и случайные заметки Ленина, писавшиеся им заведомо для себя самого (например, на полях книг), если эти заметки можно хоть косвенно, но использовать против оппозиции. Но скрываются многие сотни статей, речей, писем, телеграмм и заметок Ленина, поскольку они прямо или косвенно направлены против нынешних руководителей или за нынешнюю оппозицию».

Свое поведение в 1925 г. Троцкий пытался теперь оправдать тем, что это было решение «руководящей группы оппозиции»: «Во всяком случае мое тогдашнее заявление об Истмене может быть понято как составная часть тогдашней нашей линии на соглашение и на умиротворение. Так оно и было понято всеми сколько-нибудь осведомленными и мыслящими членами партии. Никакой тени – ни личной, ни политической – это заявление на Истмена не бросало» [407] . Убедительным такое заявление не выглядело, поверить в него было невозможно, и у «осведомленного и мыслящего» читателя оно могло вызвать только горькую усмешку, поскольку в 1925 г. не было «руководящей группы оппозиции», которая могла бы принять какое бы то ни было решение, более того – не было и самой оппозиции, от имени которой выступал Троцкий. Что же касается самого Истмена, то речь шла не о бросаемой на него «тени», о резких выпадах, которые правильнее было бы назвать оскорблениями.

2. Выбор союзников

Почти сразу после XIV съезда партии, на котором Каменев, Зиновьев и их сторонники, вышибленные из «тройки», потерпев поражение, были лишены части своих постов, но остались на партийно-государственном олимпе, Троцкий начал постепенный поиск возможных контактов с этими деятелями. Он продолжал относиться к ним недоброжелательно, считая их карьеристами, лицемерами, теоретически малокомпетентными и слабыми в организационном плане партработниками. Со своей стороны бывшие сталинские соратники смотрели на Троцкого весьма подозрительно и завистливо, считая, что он остается претендентом на высшую власть в партии и в стране и в случае достижения таковой явно не будет делить с ними добычу. Тем не менее Троцкий и его немногочисленные сторонники сочли возможным пойти на контакты, вначале очень осторожные, затем все более прочные, для совместной борьбы против сталинского большинства, дабы вернуть себе рычаги управления и право считаться преемниками Ленина.

После разрыва с Зиновьевым и Каменевым Сталин начал маневрировать, чтобы предотвратить возможный их блок с Троцким. В марте 1926 г. Бухарин и Сталин встречались с Троцким, вели с ним разговоры о возможности возобновления совместной работы. О том же по поручению Сталина Троцкому сообщил Л.П. Серебряков. После состоявшейся беседы последний 27 марта 1926 г. проинформировал Сталина о том, что и Троцкий рассчитывал на возможность восстановления конструктивного, делового сотрудничества. 20 января 1926 г. в выступлении на рабочем собрании на Путиловском заводе в Ленинграде Ворошилов, очевидно, что по поручению Сталина, даже похвалил Троцкого, сказав, что Троцкий «ведет себя неплохо, исправляется, работу, порученную ему, выполняет добросовестно, по-большевистски, не без пользы», что «есть все надежды на его полное выправление» [408] .

Сигнал был услышан, и Троцкий заявил, что готов продолжить контакты с генсеком, но выражал недоумение по поводу закулисных маневров, которые при этом предпринимаются [409] . Он продолжал работу на тех трех постах, на которые он был назначен, но основное внимание сосредотачивал на аналитической и публицистической деятельности.

Вскоре Троцкий опубликовал брошюру «Европа и Америка», куда поместил две свои речи, в которых отстаивал и развивал идею Соединенных Штатов Европы, на этот раз мотивируя ее недосягаемым материальным перевесом Соединенных Штатов над европейскими странами, исключавшим для капиталистической Европы возможность хозяйственного подъема и возрождения. Американский капитализм революционизирует Европу, был убежден Троцкий. Выход из европейского тупика он видел только в пролетарской революции в Европе, в устранении таможенных перегородок и в создании европейских Социалистических Соединенных Штатов, которые вступили бы в федеративное объединение с СССР [410] – то есть создали бы одну гигантскую Советскую империю.

0 современном американском капитализме Троцкий отзывался почти восторженно. Он предрекал мощный хозяйственный расцвет Америки, утверждая, что «Европа выбрасывает за океан, волну за волной, такие элементы населения, которые лучше всего были пробуждены, подготовлены, закалены для развития производительных сил». Особое восхищение Троцкого вызывало развитие в США серийного промышленного производства. «К числу этих стандартизированных предметов потребления относятся между прочим детская коляска и гроб. Так что американцы рождаются в стандарте и умирают в стандарте. Я не знаю, удобнее ли это, но это дешевле на 40%», а европейские страны в смысле займов «стоят в очереди у окошка дяди Сама» [411] .

Естественным результатом прогресса США Троцкий вынужден был теперь признать принципиальные изменения в американском организованном рабочем движении. Он обращал внимание на функционирование «компанейских профсоюзов» на Западном континенте, то есть рабочих организаций, возникших по инициативе предпринимателей и их объединений, тесно с ними сотрудничавших. Хотя действовавшая ранее Американская федерация труда и являлась организацией реформистской, она все же противопоставляла рабочих капиталистам и прибегала к традиционным средствам борьбы, прежде всего к забастовкам. Теперь положение значительно изменяется, констатировал автор. Отмечая, что капитал резко увеличивает свои оборотные средства и все более заинтересовывает рабочих в процветании промышленности через их участие в прибыли, он считал, что, по существу дела, это «означает уже полное признание тождества интересов труда и капитала» [412] .

Сами по себе печатные выступления Троцкого откровенно оппозиционными не являлись, но в условиях, когда официальная пропаганда наращивала свои усилия в преподнесении населению обещаний о социализме в одной стране, выглядели весьма необычными и даже подозрительными, особенно имея в виду прошлый опыт остро критических выступлений. В самом же Политбюро, членами которого оставались как Троцкий, так и потерпевшие поражение Каменев и Зиновьев, изменения в их взаимоотношениях были очевидны. Если раньше Зиновьев и Каменев были острыми критиками Троцкого, нападали на него с остервенением и получали столь же нелицеприятные ответные удары, то теперь взаимные нападки постепенно были смягчены, а затем и вовсе прекращены. Происходили закулисные маневры и интриги, неофициальные встречи с выяснением позиций по конкретным вопросам без взятия на себя каких бы то ни было обязательств, результатом которых являлись официальные заявления, но они были облечены в эзопову форму с обилием общих фраз и минимумом конкретики. Уловить действительный смысл этих заявлений с трудом могли только весьма искушенные в советской политике деятели.

Непосредственно после XIV съезда Троцкий пошел на негласный контакт с Бухариным, а через него и со Сталиным, которые опасались блока Троцкого с бывшей «ленинградской оппозицией» [413] . При этом Троцкий даже попытался оторвать Бухарина от Сталина или, по крайней мере, добиться ослабления их связей. Чрезвычайно характерным было письмо Льва Давидовича Бухарину от 9 января 1926 г., в котором отмечалась близость их позиций (скорее выдуманная, нежели реальная) и выражалась надежда на возрождение коллективной работы Политбюро [414] . Троцкий принял предложенные ему правила игры и почти всерьез делился с Бухариным своими опасениями по поводу болезней партаппарата, идейный авторитет которого понижается, а власть поддерживается демагогией. «Я вполне готов к продолжению нашего объяснения, – писал Троцкий, – которое – я хотел бы надеяться – не затруднит, а хоть отчасти облегчит путь к действительно коллективной работе в Политбюро и в ЦК, без чего не будет коллективной работы и во всех нижестоящих партийных организациях» [415] . Однако Бухарин, очевидно по указанию Сталина, на дальнейшие контакты пока не шел, и Троцкий потянулся к Каменеву и Зиновьеву.

Вначале возможности для сближения с теми, кого называли «новой оппозицией», стали ощущаться на заседаниях Политбюро в сходной аргументации, в основном по вопросам хозяйственного развития. Заметив, что Зиновьев и Каменев постепенно сближаются с ним в вопросе о необходимости форсированного промышленного развития СССР, Троцкий стал еще активнее настаивать на индустриализации. Он использовал для этого все заседания, на которых рассматривались хозяйственные проблемы. Так, уже 11 января 1926 г., то есть через полторы недели после окончания XIV съезда и через два дня после обращения к Бухарину (Политбюро рассматривало в тот день вопрос о состоянии валютных резервов СССР), Троцкий заявил, что червонец, то есть твердая валюта, необходим не сам по себе, а как инструмент социалистического строительства и что именно промышленность должна играть ведущую роль в развитии народного хозяйства. «Выход из кризиса в энергичном форсировании экспорта, в переработке импортных планов под углом зрения индустриализации, в уплотнении бюджета под углом зрения индустриализации и в ясной и отчетливой директиве всем плановым и хозяйственным органам, что разрешение кризиса и предупреждение его… в лозунге «тверже шаг в сторону индустриализации» [416] , – утверждал Троцкий. Каменев и Зиновьев в основном отмалчивались, хотя сочувственно прислушивались к тому, что говорил Троцкий. Бухарин и стоявший за его спиной Сталин продолжали настаивать на первоочередном внимании к сельскому хозяйству.

Под индустриализацией Троцкий понимал не судорожный рывок вперед в промышленном развитии страны, как это произойдет вскоре, когда индустриализацию начнет проводить Сталин, а пропорциональное, сбалансированное развитие тяжелой и легкой промышленности, хотя и при существенном преимуществе производства средств производства. Троцкий считал возможным проводить такую индустриализацию на базе национализированной советской промышленности, существенного расширения концессионной политики и при участии частных западных фирм. На заседании Политбюро 25 февраля 1926 г., обсуждавшего хозяйственные мероприятия на ближайший период, Троцкий вновь подчеркивал необходимость индустриализации, причем на этот раз увязывал индустриальный рост с перспективами развития сельского хозяйства, доказывая, что именно максимальное вкладывание накоплений в промышленность приведет к поднятию уровня земледелия и животноводства [417] .

Острая перепалка произошла на одном из очередных заседаний Политбюро – 18 марта. Собственно говоря, именно на этом заседании наметились первые шаги к прямому сближению между Троцким и бывшими лидерами «новой оппозиции». Обсуждался вопрос о снятии Зиновьева с поста председателя Ленинградского Совета за нарушение партийной дисциплины и фракционную деятельность. Троцкий выступил со спокойной речью, в которой обращал внимание на то, что пресловутая резолюция X партсъезда о единстве партии была документом текущего момента, что сам Ленин не обращал на нее серьезного внимания, когда считал это политически целесообразным, что, например, в том же 1921 г. Ленин, Троцкий и Каменев создали фракцию против Зиновьева, Бухарина и Радека, чтобы провести на Политбюро решения, связанные с курсом III конгресса Коминтерна, направленным против планов авантюрных выступлений в Германии, и сам Ленин признал тогда факт создания им своей фракции.

Понизив таким образом накал страстей в отношении «фракционной работы» Зиновьева в Ленинграде и показав сиюминутность ленинского решения о запрещении фракций и готовность самого Ленина идти на нарушение резолюции X съезда, когда это было выгодно Ленину, Троцкий затем несколько сменил тональность. Он подверг критике «аппаратный режим» в Ленинграде, то есть режим Зиновьева, но не за стиль работы руководителя «новой» оппозиции Зиновьева, а за поддержку им общепартийного режима, режима Сталина: «Тов. Сталин совершенно прав был в той части речи, когда говорил, что победа над ленинградской оппозицией была обеспечена не только давлением центрального аппарата, но и благодаря стремлению ленинградских партийцев освободиться от чрезмерного зажима местного аппарата. Правильно! Но что, если окажется, что они попали из огня да в полымя? Разве нынешний режим в Москве позволяет думать, что новый режим в Ленинграде будет «мягче»?» [418]

При всем показном стремлении Троцкого подняться над схваткой, сохранить позицию судьи это было выступление в пользу Зиновьева, ибо оратор выражал уверенность, что снятием бывшего сталинского соратника с руководящего поста в Северной столице коренные проблемы, стоявшие перед партией, не будут решены и что для этого необходимы кардинальные меры общего порядка. В результате возникла перебранка, которую инициировал Молотов и поддержал Сталин [419] , понимавший, что без его поддержки не сильный в аргументации, не обладавший красноречием, да еще и страдавший заиканием Молотов не выдержит полемики с Троцким. «Кто первый выдвинул у нас вопрос о перерождении вождей нашей партии? – спрашивал Сталин. – Тов. Троцкий. Кто об этом заговорил первый? Тов. Троцкий». И хотя Сталин деликатно называл Троцкого «товарищем», по существу он обвинил его в том, что Троцкий выступает против решений XIV съезда партии, а это, с учетом резолюции X съезда партии, было нарушение партийной дисциплины. На это Троцкий ответил: «Вы прочитайте, т. Сталин, что я на деле писал, вы так много искажали меня, что сами уже поверили этому».

На заседании Политбюро Троцкий поднял еще один вопрос: об антисемитизме. Дело в том, что постепенное оттеснение от власти сначала Троцкого, а теперь еще и Зиновьева с Каменевым даже при самом непредвзятом (чего в еврейском вопросе никогда не было) подходе к делу походило на изгнание из руководства евреев. На высшем партийном уровне Троцкий впервые коснулся этой проблемы 4 марта. В этот день он написал Бухарину, что получил от рабочего-коммуниста личное письмо, в котором рассказывалось об антисемитском выступлении в Москве на собрании в заводской ячейке: партсекретарь ячейки сказал, что «в Политбюро сидят жиды», а Троцкий продает свои статьи буржуазии, читает доклады за деньги. «Правда, у него, мол, семья большая, рабочим он не читает, зашибает деньгу, берет в свою пользу процент». «Вы спросите: не вздор ли? – риторически спрашивал Троцкий в письме Бухарину. – Нет, к горю нашему, не вздор. Я проверил».

Оказалось, что об этом высказывании партсекретаря ячейки несколько членов партии хотели сообщить в ЦК или в ЦКК, но затем испугались: «Выгонят с завода, а мы семейные». «Другими словами, – комментировал Троцкий, – члены Коммунистической партии боятся донести партийным органам о черносотенной агитации, считая, что их, а не черносотенца выгонят». Бухарину Троцкий предложил поехать в ту ячейку для личного расследования произошедшего, но осторожный Колечка Балаболкин (как прозвал его Троцкий) уклонился [420] .

18 марта на Политбюро вопрос об антисемитизме в рабочей среде был обсужден. Большинство считало, что пережитки антисемитизма имели место, но постепенно искоренялись партией. Обмен репликами был в какой-то момент прерван Троцким: «Вы меня не понимаете: не проявления антисемитизма страшны, а то, что большевик может бояться рассказать о них своему ЦК». На это Сталин, сильно смещая акценты, напомнил Троцкому, что разногласия с Зиновьевым в Политбюро начались именно из-за Троцкого: «У нас размолвки начались с того, что Зиновьев ударил по вопросу о Троцком. Это ясно. Мы имеем резолюцию Ленинградского губкома о том, чтобы исключить тов. Троцкого из партии, разве это не факт? Мы спорили с ним» [421] .

Там, где Троцкий пытался намекнуть на расправу с евреями – членами Политбюро, в угоду низменным интересам черносотенной партийной массы, там Сталин выставлял себя защитником еврея – Троцкого от нападок еврея – Зиновьева. Зиновьев был снят с поста Председателя Ленинградского Совета. На следующий день Троцкий в последний раз обратился к Бухарину с письмом, в котором предлагал выработать общую политическую линию: «Николай Иванович, хотя из вчерашнего заседания Политбюро мне стало совершенно ясно, что в Политбюро окончательно определилась линия на дальнейший зажим, со всеми вытекающими отсюда последствиями для партии, но я не хочу отказаться еще от одной попытки объяснения, тем более что Вы сами мне предложили переговорить о создавшемся положении. Сегодня я целый день – до 7 часов вечера – буду ждать Вашего звонка. После 7 часов у меня Главконцесском» [422] .

Бухарин уклонился от встречи. Объяснение с Бухариным не состоялось. Троцкий был вынужден идти на союз с Зиновьевым и Каменевым. В следующие недели взаимные прощупывания, выяснения настроений и поиски контактов между Троцким и его сторонниками и теми, кто поддерживал Зиновьева и Каменева, продолжались. Уже в апреле Сталину донесли, что Троцкий и близкий к нему Пятаков «делают попытку повести за собой Каменева-Зиновьева в борьбе за власть» [423] . Луначарский, в разные годы относившийся к Троцкому то с восторгом, то с настороженностью, публично стал намекать на «бонапартизм» Троцкого, на его стремление получить неограниченную власть в партии и над партией. Как принято было в большевистском руководстве, Луначарский говорил на эту тему весьма двусмысленно, паясничая, иезуитствуя. Разобрать, что же именно он имеет в виду и на чьей он стороне, было достаточно сложно даже искушенному слушателю, не говоря уже о темной в своем большинстве партийной массе.

В марте 1926 г. в Большом театре на собрании работниц Москвы по случаю Международного женского дня без какой-либо логической связи с темой доклада Луначарский немало внимания уделил расчетам «обывателей», «стоящих правее партии» и могущих обрести в Троцком своего вождя. Каким образом «правый обыватель» мог обрести своего вождя в «левом» Троцком – Луначарский не пояснял. Зато он обрисовал слушателям живописную картину, согласно которой эти «элементы» готовы преподнести Троцкому корону на бархатной подушке и провозгласить его Львом I. Описав пожелания абстрактных «правых обывателей», Луначарский конечно же заключал, что у Троцкого «и в мыслях не было вступать в борьбу с партией» и «Троцкий такой же коммунист, как и другие».

Понятно, что такое выступление не могло пройти для Троцкого незамеченным, и он дал понять Луначарскому о своем недовольстве. Тот ответил Троцкому письмом внешне дружелюбным, но полным недосказанностей и предостережений. В частности, Луначарский обращал внимание Троцкого на «тревогу партии» по поводу того, что «сейчас тот или другой деятель, может быть, сам того не понимая, может чрезвычайно легко оказаться организатором несомненно существующего в одной части пролетариата, которая живет сумеречным сознанием, глубокого недовольства медленностью и извилистостью нашего пути» [424] . Таким образом, Луначарский намекал, что за Троцким могут пойти разочаровавшиеся в партийной политике «левые» коммунисты.

Троцкий ответил Луначарскому гневным письмом, означавшим разрыв отношений. «Из Вашего письма, Анатолий Васильевич, я вижу, что Вы не отдаете себе достаточно ясного отчета ни в обстановке, ни, простите, в своих собственных словах» – так начинался этот примечательный документ. Троцкий подчеркивал, что против него начата война «НА ИСТРЕБЛЕНИЕ» (именно так, заглавными буквами, были написаны эти слова). «В этих условиях разговоры насчет бархатной подушки и короны как нельзя лучше сочетались с ядовитой и подлой сплетней о бонапартизме, о военных замыслах и пр.». Троцкий затем последовательно и настойчиво, по пунктам, развенчивал приписываемые ему зловещие антипартийные планы и описывал искажения его позиции в письме Луначарского [425] .

Возможно, именно конфликт с Луначарским заставил Троцкого попытаться сформулировать свое отношение к решениям XIV партсъезда. 27 марта 1926 г. он закончил работу над документом, который назвал резолюция оппозиции по отчету ЦК XIV съезду партии [426] . Это был конспект, который можно было в дальнейшем использовать в качестве резолюции. Выражая формальное согласие с основными решениями съезда, Троцкий подчеркивал, что вопрос сводится к их истолкованию и тому, как эти резолюции будут использоваться на практике. Троцкий явно вынашивал мысль о создании объединенной оппозиции, однако это были пока лишь умозрительные заключения. Развитием документа стало письмо Троцкого Серебрякову от 2 апреля [427] . Оно касалось слухов о том, что Троцкий, Пятаков, Радек и сам Серебряков организовали фракцию, уклоняющуюся от ответа на вопрос о безоговорочном признании решений XIV съезда. На признании группой решений съезда настаивал в личном разговоре с Серебряковым Сталин. Серебряков прямого ответа не дал. Троцкий увидел в происходящем не более как провокацию: «Какое право имеете вы предполагать или подозревать, что я, как член партии или как член ЦК, могу выступать иначе, как с защитой решений XIV съезда?» – писал он Серебрякову.

Для пленума ЦК 6 – 9 апреля 1926 г. Троцкий набросал тезисы к выступлению. В основной своей части они были посвящены индустриализации и изменению в этом вопросе позиции Каменева: «Тов. Каменев считает, что поворот на индустриализацию закончен с момента поворота самого тов. Каменева. Я и по отношению к прошлому не вижу полного совпадения этих двух процессов… Тов. Каменев имел в своем распоряжении почти два года для того, чтобы прийти к выводу о необходимости более решительного курса в сторону индустриализации» [428] .

Троцкий внес ряд поправок к проекту резолюции о хозяйственном положении СССР, предложенной председателем Совнаркома Рыковым. Существо поправок состояло в стремлении преодолеть как диспропорцию между промышленностью и сельским хозяйством, так и отставание государственной промышленности от общего народно-хозяйственного развития. В то же время, что было весьма показательно, Троцкий с известными оговорками высказался за поправки, внесенные Каменевым [429] , потенциальным союзником Троцкого. В ответ Сталин предпринял очередную попытку компрометации своих недавних соратников. 12 апреля по телефону было проведено голосование членов Политбюро по поводу «рассылки членам ЦК и ЦКК письма т. Ленина». При этом изначально не было ясно, о каком именно письме шла речь: о документе, описывающем «предательскую» позицию Зиновьева и Каменева в октябре 1917 г. в отношении намеченного Лениным вооруженного восстания, или о «завещании» Ленина. Секретарь Сталина Товстуха, обзванивавший членов Политбюро, объяснил, что речь идет о письме 1917 г.

Троцкий по телефону ответил, а на следующий день специальным заявлением в Политбюро еще раз зафиксировал свою позицию, что все письма Ленина, имеющие политический характер, должны быть доведены «по крайней мере» до членов ЦК, если по тем или иным причинам им нельзя дать более широкого распространения. Однако, понимая замысел Сталина, Троцкий «со всей энергией» возражал теперь против ознакомления партактива с одиночным документом: «Было бы совершенно неправильно выделять один документ, умалчивая о других. Такой образ действий с нашей стороны мог бы вызвать подозрение в том, что мы пользуемся произвольно в тот или иной момент теми или другими письмами Владимира Ильича для тех целей, для коих эти письма не предназначались. Хуже того, такой образ действий мог бы возбудить подозрения в сознательной политике «компрометации» и тем самым нанести ущерб авторитету ЦК» [430] .

Компрометировать Зиновьева и Каменева, потенциальных союзников Троцкого, не компрометируя одновременно Сталина, Троцкому теперь, разумеется, было невыгодно. Поэтому Троцкий требовал публикации или по крайней мере доведения до ведома ЦК «Письма к съезду» (которое было лишь зачитано по делегациям во время XIII партсъезда). К мнению Троцкого присоединилась Крупская [431] . Неожиданно Сталин оказался в сложном положении. 24 апреля он ответил обширным издевательским и демагогическим посланием, направленным главным образом против Троцкого [432] .

Вполне возможно, что выяснение позиций происходило бы в течение сравнительно длительного времени, но международные события резко ускорили этот процесс. Основным предметом разногласий стали сначала события в Великобритании, а затем – разразившаяся китайская революция. Только после этого расхождения оппозиции со сталинским большинством распространились на внутрипартийные, хозяйственные и другие аспекты советской политики, постепенно приобретя форму открытой, почти непримиримой борьбы.

На начальном этапе к оппозиции примкнула существовавшая в 1919 – 1921 гг. и длительное время не дававшая о себе знать группа демократического централизма. Теперь ее возглавляли Сапронов и В.М. Смирнов. Децисты выступали против бюрократических методов управления партией, государством и экономикой, по-прежнему требовали децентрализации управления промышленностью, ослабления режима коммунистической диктатуры. По двум последним вопросам децисты существенно расходились с линией Троцкого, почему их участие в объединенной оппозиции оказалось непрочным. Уже в октябре 1926 г. В.М. Смирнов заявил о прекращении связей с оппозицией, так как она не разделяет его мнения о необходимости создания в СССР второй партии. Летом 1927 г. группа «децистов» выступила с «платформой тринадцати», критиковавшей «примиренческие» установки Троцкого, в результате чего произошел окончательный разрыв. Децисты продолжали теперь самостоятельную критику политики партийного руководства; заявляли об окончательном мелкобуржуазном перерождении ВКП(б) и необходимости создания новой пролетарской партии, то есть существенно расходились с Троцким.

Удивительно, что и в это время Сталин рассматривался большинством наблюдателей как «голос партии» [433] , как руководитель, партию объединяющий и уж ни в коем случае не угрожающий ее единству, тогда как Троцкий, по мнению партактива, явно представлял такую угрозу. Как писала одна из американских левых журналисток, «десятки тысяч людей раньше отдали бы свои жизни за Троцкого, даже за его ошибки. Таковых немало и теперь, но меньше, чем раньше. Никто не отдал бы свою жизнь за Сталина. Но все растущие сотни тысяч отдали бы свое здоровье и жизнь, хотя и без энтузиазма, но как часть повседневной работы, за организацию, в которой он служит в качестве секретаря и общепринятого глашатая». Троцкий, несколькими годами ранее – в революцию, – выдвинувшийся на передний план, в связи с переходом к мирной жизни, демилитаризацией и экономической либерализацией, был отодвинут в сторону. А на первый план выдвинулся малоприметный грузин, плохо владевший русским, неспособный выступать на многолюдных митингах, но прекрасно разбиравшийся в аппаратных связях высшего и среднего уровня.

3. Первые совместные выступления объединенной оппозиции

Важным толчком к формированию объединенной оппозиции стала массовая забастовка в Великобритании, начавшаяся 4 мая 1926 г. В то время принято было называть эту забастовку, явившуюся актом солидарности с бастовавшими углекопами, всеобщей, но на самом деле она до всеобщего уровня не поднялась, хотя по своим масштабам была для этой страны действительно невиданной. Как только правительство признало стачку незаконной, законопослушные британские тред-юнионы объявили стачку прекращенной. Горняки продолжали бастовать, но выступление их без всеобщей поддержки было обречено на провал. В СССР каждая из сторон вновь назревавшего внутрипартийного конфликта в ВКП(б) (партия была переименована из Российской во Всесоюзную на XIV съезде) пыталась использовать итоги английской стачки в своих интересах. Но оппозиционеры получили здесь явное преимущество, так как могли критиковать тезисы сталинского большинства о «стабилизации капитализма» и «правые ошибки» ЦК [434] .

Главным объектом критики и противостояния стал так называемый Англо-русский профсоюзный комитет (АРК). Этот комитет существовал в 1925 – 1927 гг. Он был образован ВЦСПС и Британским конгрессом тред-юнионов на англо-советской профсоюзной конференции в Лондоне в апреле 1925 г. с целью, как указывалось в соответствующем соглашении, координации поддержки профсоюзного движения, сотрудничества профсоюзов обеих стран и развития мирных отношений между ними. Согласие советских властей на его создание было связано с проведением политики НЭПа, курсом на единый рабочий фронт, проводимым Коминтерном, отказом от развязывания немедленной мировой революции и являлось следствием сосредоточения внимания правительства на «построении социализма в одной стране». Комитет был распущен в сентябре 1927 г. из-за разрыва дипломатических отношений между СССР и Великобританией после публикации сенсационного «письма Зиновьева» английским коммунистам с требованием об организации восстания. (Письмо, как впоследствии выяснилось, оказалось фальшивкой.)

Пока же существование АРК было фактом, вызвавшим самые ожесточенные споры. В течение предшествующего года и Троцкий, и Зиновьев с Каменевым относились к этому органу весьма сдержанно и подозрительно. С одной стороны, они рассматривали сотрудничество с Британским конгрессом тред-юнионов в качестве непростительной уступки реформизму, уступки, на которую партийное руководство пошло под влиянием «правых», в частности председателя ВЦСПС Томского и вопреки позиции Зиновьева, являвшегося председателем Исполкома Коминтерна. С другой стороны, Троцкий вообще рассматривал АРК как мертворожденный орган, особенно в свете «перманентной революции», которая, как он полагал, должна была продолжиться, скорее всего, именно в Великобритании, о чем он говорил и писал многократно, хотя и весьма противоречиво. Прекращение массовой забастовки в Великобритании как раз и стало сигналом для объединения усилий обеих групп, недовольных сталинско-бухаринским «правым курсом», практически проводимым Томским, представлявшим советские профсоюзы в АРК.

В апреле – первой половине мая 1926 г. Троцкий инкогнито находился на лечении в Германии в связи с продолжавшимся уже несколько лет плохим состоянием здоровья, выражавшимся в часто повышавшейся температуре, слабости и других недомоганиях. Особенно беспокоило Троцкого, что порой у него возникали затруднения в изложении своих мыслей на бумаге. Сама организация этой поездки сопровождалась необычной бюрократической волокитой. Московские врачи, оказавшиеся не в состоянии определить, чем страдал Троцкий, настаивали на заграничном обследовании уже в течение долгого времени. Текущие дела заставляли Троцкого откладывать поездку за границу. Но в конце концов он поставил этот вопрос перед Политбюро, которое должно было принять решение о лечении своего непокорного члена.

Вопреки обычной практике, когда такого рода вопросы решались однозначно и положительно, Политбюро приняло уклончивое постановление: исходя из политической обстановки, поездка была сочтена опасной, тем более что ОГПУ также возражало против отъезда. Окончательное решение оставалось за Троцким, а постановление Политбюро отправлено в «особую папку» [435] . Сталину явно не хотелось выпускать Троцкого за границу. Он опасался его бесконтрольных контактов с деятелями международного коммунистического, левого и леволиберального движений, создания некой сплоченной или только аморфной интернациональной группы сторонников опального вождя, хотя, конечно, не опасался, что Троцкий может стать невозвращенцем и уже не вернется в СССР [436] . Кроме того, Сталин конечно же не желал Троцкому выздоровления.

После недолгих колебаний Троцкий решил ехать в Берлин. Путешествовал Троцкий по дипломатическому паспорту на имя члена коллегии Наркомпроса Украины Кузьменко. «Зиновьев и Каменев прощались со мной почти трогательно: им очень не хотелось оставаться со Сталиным с глазу на глаз», – писал Троцкий с оттенком иронии [437] . С ним отправились жена, секретарь Сермукс и один сотрудник ОГПУ, для охраны.

Берлинские врачи не смогли поставить диагноз. По рекомендации одного из них была сделана операция: из гортани удалены миндалевидные железы. Эта считавшаяся легкой операция прошла, однако, с осложнениями, сопровождалась большой потерей крови и, по всей видимости, не дала ожидаемого результата. Правда, обследования, проведенные немецкими медиками, и назначенные ими процедуры позволили несколько улучшить состояние здоровья Льва Давидовича. Приступы беспричинного повышения температуры, которые привели Троцкого в Берлин, стали более редкими и легкими по форме. По возвращении Троцкий смог в полной мере возобновить свою нервную и напряженную работу. В Германии Троцкий углубленно изучал немецкую прессу, наблюдал за общественной жизнью в Берлине. Впечатления бы ли крайне противоречивыми. Вот как они суммировались в мемуарах: «Берлин изменился. Он не имел теперь физиономии вовсе, по крайней мере, я не находил ее. Город медленно оправлялся после долгой и тяжелой болезни, сопровождавшейся рядом хирургических операций. Немецкая аккуратность и чистота за тяжкие годы войны, поражений и версальского грабежа, были побеждены нищетой. Человеческий муравейник упорно, но безрадостно восстанавливал свои ходы, коридоры и склады, раздавленные сапогом войны. В ритме улицы, в движениях и жестах прохожих чувствовался трагический оттенок фатализма: ничего не поделаешь, жизнь есть бессрочная каторга, надо начинать сначала» [438] .

Вместе с женой Троцкий наблюдал празднование 1 мая 1926 г. в германской столице и даже на непродолжительное время затесался в марширующую толпу. Он, разумеется, оставался только наблюдателем, причем наблюдателем, не заметившим ничего особенного в этом традиционном шествии. Наслаждаясь «полной гаммой немецкой республиканской политики» [439] , он не ощутил и не осознал назревавшую поляризацию сил – появление и постепенное укрепление Национал-социалистической рабочей партии Германии, конкурирующей с коммунистами в деле противостояния германской социал-демократии. Национал-социалисты, вновь наращивавшие силы после недолгого запрета их партии в результате «пивного путча» 1923 г., почти ежедневно выводили на улицы штурмовые отряды, устраивавшие скандалы и потасовки и вступавшие в столкновения с коммунистическими боевыми группами. Но угрозы в них Троцкий не видел. Поразительно, что, описывая впечатления от своей берлинской поездки, он вообще не упомянул эту партию.

Впрочем, пребывание в Берлине не обошлось без скандала. Немецкому МИДу было, разумеется, известно, кто именно проживает под фамилией Кузьменко. Из дипломатических кругов слух распространился в берлинские салоны, стали поговаривать о возможном покушении на жизнь Троцкого «русских монархистов». Вокруг больницы, где он лечился, были установлены полицейские посты, появились десятки вездесущих репортеров. В результате Троцкий перебрался в советское представительство, где был гостеприимно принят полпредом Н.Н. Крестинским. За пределы слухов, правда, вся эта история не вышла. В печать проникли лишь слабые ее отголоски, сошедшие за дешевую сенсацию.

Троцкий возвратился в Москву через несколько дней после окончания в Великобритании забастовки солидарности с горняками. 18 мая он писал в Политбюро: «Что создание Англо-советского комитета как элемента в политике единого фронта было правильным, об этом спора не было и нет. Но неправильно было наше политическое отношение к этому организационному мероприятию… Соглашение, основанное в значительных мерах на организационно-дипломатических началах, не выдержало испытания борьбы, что обрушилось на неподготовленные рабочие массы в виде совершенно неожиданного отказа Генерального совета от принятия нашей помощи, а затем и прямого предательства стачки» [440] .

Непоследовательность и противоречивость заявлений Троцкого лежали почти на поверхности. Троцкий подменял Генсовет британских тред-юнионов Англо-русским комитетом, неоправданно разграничивал политический и организационный подходы к АРК и, главное, отрицал свое прежнее негативное отношение к АРК. Правда, через несколько дней в печати проявилась значительно бо́льшая оценочная определенность. 25 – 26 мая 1926 г. в «Правде» была опубликована статья Троцкого «Вопросы английского рабочего движения (изо дня в день)». Внешне она содержала нападки на британский реформизм и оппортунизм, но за этой канвой четко прослеживалось осуждение курса руководства ВКП(б) на сотрудничество с реформистами. В статье говорилось: «Вся нынешняя надстройка британского рабочего класса – во всех без исключения оттенках и группировках – является аппаратом революционного торможения. Это предвещает на длительный период напор стихийного и полустихийного движения на рамки старых организаций и формирование на основе этого напора новых революционных организаций».

В данном случае можно считать второстепенным вопрос о том, насколько объективно и реалистично характеризовал Троцкий перспективы британского рабочего движения в обозримом будущем. Можно утверждать, по крайней мере на основании последующего опыта, что он явно и непростительно переоценивал этот самый «революционный напор» – стихийный или полустихийный. Главное состояло в том, что Троцкий открыто осудил в партийной газете курс руководства своей собственной партии на сотрудничество с «аппаратом торможения» в Англии. Так британские события стали предметом внутрипартийной борьбы в ВКП(б).

Вслед за этим Троцкий потребовал немедленного обсуждения вопроса о том, что происходило в Великобритании, на заседании Политбюро. Он писал 2 июня: «Политика недомолвок и дипломатической двусмысленности находит теперь свое естественное продолжение в стремлении сохранить видимость того, что развалилось» – и требовал принять решение, которое в полной мере соответствовало бы установкам борьбы против оппортунизма [441] . Уже на следующий день, 3 июня, вопрос об уроках английской забастовки был поставлен на Политбюро. Это заседание было особенно знаменательно тем, что на нем впервые, скорее всего по предварительно достигнутой договоренности, Троцкий, Зиновьев и Каменев выступили солидарно.

Прения начал Троцкий заявлением, что вопрос об английской стачке в полном объеме не обсуждался, хотя появилось «нагромождение», как заявил оратор, документов [442] . Вслед за этим долгую речь произнес Зиновьев, выдвинувший требование порвать с тред-юнионами [443] . Троцкий и Зиновьев внесли совместное предложение о содержании декларации ВЦСПС об уроках английской забастовки. Основной упор делался на то, что декларация должна вместить беспощадную критику британских «левых» и оценку их поведения как главных виновников поражения забастовки [444] . Однако принятие такой декларации означало бы, что на Политбюро победила точка зрения Троцкого – Зиновьева – Каменева. «Это вопрос, на котором пытаются политически совсем сблизиться тов. Троцкий и Зиновьев», – заметил Молотов. Он вообще считал политической ошибкой публикацию статьи Троцкого в «Правде», назвав ее выступлением против Коминтерна и ЦК [445] .

Отвечая Молотову, Троцкий попытался опровергнуть очевидный для всех уже заметный факт формирования объединенной оппозиции. Про самого Молотова Троцкий сказал, что есть специальность, в которой Молотов более силен, чем в английских делах: отыскивание платформ оппозиции. У Молотова обнаруживалось, по словам Троцкого, «противоречие между аппаратным могуществом и идейной скудостью» [446] . Это, разумеется, была атака не столько на Молотова, сколько на генсека.

Основную часть своей речи Троцкий посвятил итогам английской стачки, положению в британских тред-юнионах и вопросу целесообразности сохранения АРК. Этот последний пункт был, собственно говоря, главным. Фактом вхождения в АРК «мы говорили: у нас и английской головки есть нечто политически общее, что отличает нас от всех остальных руководящих групп профсоюзов во всем мире». Троцкий обвинял руководство советских профсоюзов, а следовательно, и партийное руководство в том, что было присуще (по признанию большевистских руководителей) тред-юнионам: в реформизме, соглашательстве с предпринимателями, курсе на постепенное преобразование трудовых отношений. Все это считалось крамолой и в Москве, и в компартиях Коминтерна. Обвиняя советские профсоюзы в «сползании в Амстердам», то есть в политическом сближении с реформистской Международной федерацией профсоюзов (ее обычно называли по месту, где располагались руководящие органы этой организации, Амстердамским интернационалом), Троцкий требовал разрыва «единого фронта сверху». Не уметь это сделать, провозглашал он, – значит «совершить величайшее преступление по отношению к фронту массы» [447] .

Выступившие затем Зиновьев и Каменев полностью поддержали Троцкого. Зиновьев, формально остававшийся пока председателем Исполкома Коминтерна, представил тезисы, с которыми Троцкий в основном согласился. Правда, когда Каменев упомянул о коллективном руководстве, Лев Давидович бросил реплику, что таковым именовали правление «тройки» и «семерки»: «Коллективное руководство – это и есть, когда все мешают одному или все на одного нападают», – заявил Троцкий, имея в виду прежде всего свое единоборство с большинством. Досталось и Бухарину, которого Троцкий обвинил в фетишизме формы из-за возражений против выхода из АРК. «Так ставите вопрос вы, известные диалектики, в противовес нам, бедным схематикам» [448] , – острил он по адресу Бухарина, популярность которого как ведущего теоретика партии с благословления Сталина все более раздували послушные и недалекие ученики из так называемой «бухаринской школы».

Если Бухарин на реплики Троцкого не реагировал, по крайней мере прилюдно, Молотов воспринял их куда более болезненно. Он обиженно заявил, что Троцкий – это «мелкий барин, из которого никак не выходит настоящий барин» (затем Молотов эти слова из стенограммы вычеркнул) [449] .

18 июня на заседании делегации ВКП(б) в Исполкоме Коминтерна Троцкий предложил проект резолюции, по существу обвиняющий сталинское большинство в правооппортунистическом уклоне [450] . На следующий день он направил в Политбюро заявление об АРК, в котором требовал созыва заседания Политбюро для объявления о «разводе» с АРК, прекрасно зная о том, что накануне Политбюро приняло решение не распускать АРК [451] . 7 июля Троцким было направлено в Политбюро письмо с требованием выйти из АРК и этим разорвать «жизнью превзойденный верхушечный блок с оппортунистами», причем сделать это так, чтобы виновником разрыва был выставлен британский Генсовет тред-юнионов (предъявить радикальные ультимативные требования, которые не могут быть выполнены, а после отклонения – объявить о разрыве) [452] .

Обсуждение «английского вопроса» на Политбюро и в ИККИ побудило Троцкого подготовить обширное заявление по вопросам международного коммунистического движения, которое он 28 июня направил в делегацию ВКП(б) при Исполкоме Коминтерна [453] . Судя по контексту, это был уже документ не личный и не группы сторонников Троцкого, а тех, кого вскоре стали именовать объединенной оппозицией: деятелей, подписавших Заявление 46-ти; немногочисленных последователей Зиновьева и Каменева; децистов, от имени которых обычно выступал В.М. Смирнов. Представляя это заявление, Троцкий по существу брал на себя роль руководителя коммунистической оппозиции не только в СССР, но и в международном масштабе.

Предупреждения о бюрократизме как «источнике оппортунизма», адресованные ранее высшим партийным органам, теперь были распространены на режим в Коминтерне. Автор отмечал любопытную особенность коминтерновских резолюций, точнее говоря, резолюций руководящих органов отдельных партий Коминтерна – «готовность принимать радикальные решения за чужой счет», то есть осуждать «правые уклоны» в других странах при пассивности «перед буржуазным общественным мнением собственной страны». Источником такого курса, утверждал Троцкий, является «аппаратно-бюрократический режим в самом Коминтерне и в его руководящей партии». Бюрократизм в иностранных компартиях являлся, таким образом, отражением и дополнением бюрократизма в ВКП(б).

Это был первый документ, в котором Троцкий подверг открытой критике теорию социализма в одной стране. Она рассматривалась им как прикрытие Сталиным всех внутренних противоречий в стране и в партии, как политика, питающая фаталистический оптимизм, за которым «укрывается бюрократическое безразличие к судьбам социализма и международной революции» [454] . Троцкий призывал к серьезному и деловому обсуждению положения в партиях Интернационала, особенно во французской компартии, из которой необоснованно – по мнению Троцкого – была исключена группа революционных синдикалистов во главе с Пьером Монаттом и А. Росмером (эта группа будет особенно близка Троцкому, а в эмиграции станет одной из немногих его опор во Франции). Синдикалисты отрицали необходимость существования пролетарской политической партии и признавали профсоюзы высшей формой рабочей организации.

Появившееся на свет 11 июля совместное заявление Зиновьева и Троцкого на имя Политбюро, переданное через Сталина, а затем совместное заявление Троцкого и Каменева от 9 августа завершило создание объединенной оппозиции [455] . Поставив свои подписи под едиными документами, они подтвердили единство своих политических позиций и готовность к открытому противостоянию большинству. Заявление касалось лицемерной позиции редакции «Правды» и ее главного редактора Бухарина. Последний, заявляя, что ни партия, ни ее ЦК не желают дискуссии, на самом деле изложил в газете, причем в искаженном виде, прения на заседании Политбюро по вопросу об Англо-русском комитете, способствуя «путем намеков и инсинуаций» началу новой дискуссии. Зиновьев и Троцкий рассматривали действия Бухарина как провоцирование открытой дискуссии, на которую оппозиция идти не хотела, рассчитывая разрешить все споры «нормальным путем», то есть в закрытом формате. Каменев и Троцкий, кроме того, в очередной раз требовали выхода из АРК, который теперь «не мост, соединяющий нас с массами, а барьер, отделяющий нас от них».

Таким образом, к лету 1926 г. существование объединенной оппозиции стало фактом, а Троцкий стал ее лидером, формально – на паритетных началах с Зиновьевым, реально – единолично. Троцкий при этом оставался членом Политбюро; Зиновьев – еще и председателем Исполкома Коминтерна. Но сталинская номенклатура в республиках и на местах уже понимала, куда дует ветер. На собрании в Харькове в июне 1926 г. член Политбюро ЦК КП(б) Украины А.Ф. Радченко [456] заявил, что надо отсечь от партии такую шваль, как Троцкий и Зиновьев [457] . Его никто не остановил и не поправил. В схватке оппозиции и сталинского большинства силы изначально были неравны.

Глава 4 Выработка общего антисталинского курса

1. Июльский пленум и «дело Лашевича»

Со второй половины июня – начала июля 1926 г. почти на всех заседаниях Политбюро Троцкий, как правило при поддержке Зиновьева и Каменева, выступал с разного рода обоснованиями курса оппозиции. На заседании 26 июня, обсуждавшем работу Всероссийского союза сельскохозяйственной кооперации, острые споры вызвал вопрос об участии зажиточных крестьян, которых именовали «кулаками», в кооперативном движении. Прямо не высказываясь против принятия «кулаков» в кооперативы, Троцкий заявил: «Кооперация «сама по себе» не социалистична, как она «сама по себе» не капиталистична. Она – возможная дорога к социализму, но надо знать, кто и с каким грузом по этой дороге идет» [458] . Продолжая выступать за постепенное производственное кооперирование крестьянства, считая, что оно представляет собой путь к поднятию производительности крестьянского труда, Троцкий не требовал преградить части крестьян путь в кооперативы, как часто позже писали и говорили о нем его политические противники, но энергично возражал против того, чтобы считать сельхозкооперацию дорогой к социализму. Он расходился при этом с замечанием, может быть случайным, Ленина о том, что рост кооперации ведет к росту социализма (а этим замечанием все активнее спекулировали сталинцы).

Все тот же аграрный вопрос был в центре внимания заседания 5 июля, рассматривавшего состояние и перспективы развития сельскохозяйственного кредита. Cравнительно спокойный тон дискуссии резко изменился, когда с критикой того, что большинство именовало «социалистической революцией» в деревне, выступили лидеры оппозиции Троцкий и Зиновьев [459] . 2 августа Политбюро рассматривало вопрос о совхозном и колхозном строительстве. Троцкий, стремясь избежать особо острых заявлений, сделал акцент на критике организационной неразберихи в колхозном движении. Он считал необходимой конкуренцию колхозов и совхозов, полагая, что жизнь в будущем на практике покажет, какая из этих двух форм организации сельскохозяйственного производства окажется более эффективной [460] . Однако за всеми этими частными, конкретными расхождениями скрывались принципиальные разногласия, которые только облекались в форму дискуссий по частным вопросам. Споры вспыхивали по все новым и новым поводам, часто из-за догматических установок обеих сторон. Достаточно ясное представление об этом дает подготовленный оппозицией обзорный материал «К истории разногласий» [461] . Из него видно, что особенно острым был спор по вопросу о том, какая власть существует в СССР: диктатура пролетариата или диктатура партии. Стороны изощрялись в выдумывании доводов того, что пролетарская диктатура находит выражение в руководящей роли партии, но сталинцы с лживой изощренностью делали упор на пролетариате, а оппозиционеры – на партии, хотя на деле ни те ни другие не собирались допускать к власти широкие массы рабочих, а уж тем более народ, и на практике расширять демократию [462] .

Различия по вопросу о характере власти между аппаратным большинством во главе со Сталиным и оппозиционерами заключались в следующем. Первые, ссылаясь на политическую неграмотность 60 – 70% рядовых коммунистов, стремились на словах, да и то произносимых неофициально, полушепотом, сохранить незыблемой диктатуру партийных органов во главе с ЦК. В их понимании речь шла не о диктатуре пролетариата и даже не о диктатуре партии, а о власти небольшой группы партаппаратчиков, имевшей свои полностью послушные ответвления на местах в виде руководителей губкомов и окружкомов партии. Именно на эту группировку опирался Сталин в своем неодолимом стремлении к обеспечению личной власти. Вторые выступали за участие во власти всей партии, правда при условии контроля со стороны «верхов». Для аппаратчиков это было неприемлемо, они боролись против оппозиции привычными методами: искажая высказывания, напоминая о прежних ошибках, обвиняя в отходе от большевизма и наклеивая политически компрометирующие ярлыки, все чаще квалифицируя оппозицию как социал-демократический уклон от большевизма. Это было весьма дискредитирующее определение для оппозиции, имея в виду отрицательное отношение Ленина к социал-демократии.

Сам факт возникновения объединенной оппозиции был до поры до времени прикрыт завесой секретности в силу того, что острые споры происходили негласно, а сами оппозиционеры, Троцкий прежде всего, обычно предваряли свои заявления в Политбюро и ЦК надписью «Совершенно секретно». Секретная замкнутость становилась все большим нормативом, общепринятым способом общения в кругах правившей элиты. Одновременно возникала и секретность второго уровня, когда по тем или иным причинам от Троцкого и других оппозиционеров скрывались разного рода текущие материалы, которые они должны были получать в силу своего официального положения, но которые оппозиционерам не выдавались, так как с точки зрения аппаратной верхушки они могли ослабить позиции сталинского большинства или усилить оппозиционеров.

На этом фоне выдвигались и распространялись всевозможные легенды, которые Троцкий вынужден был разоблачать, не имея на руках первоисточников (например, о том, что он считал британскую компартию «реакционной организацией», по поводу чего Троцкий 3 июня 1926 г. направил обращение в Политбюро) [463] . Когда же Троцкий запросил стенограмму доклада секретаря Московского губкома партии Н.А. Угланова [464] на пленуме Замоскворецкого райкома, где оппозиционеров подвергли резкой и несправедливой критике, секретариат затеял нудную бюрократическую переписку и доклад Троцкому в конечном итоге так и не предоставил [465] .

Все эти споры, однако, вышли на поверхность на долгом объединенном пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б), происходившем 14 – 23 июля 1926 г. На этом пленуме обсуждались вопросы о международном положении, о хлебозаготовках, о перевыборах Советов, о жилищном строительстве, а также доклад ЦКК о «продолжавшейся фракционной антипартийной деятельности оппозиции» в связи с так называемым «делом Лашевича».

Накануне пленума Зиновьев от своего и Троцкого имени обратился через Сталина к членам Политбюро в связи с предстоящим обсуждением на пленуме «острых вопросов внутрипартийной жизни». Оппозиционеры обращали внимание на резкое расхождение между официальными заявлениями о стремлении избежать дискуссии и назначенными одновременно с этим на ближайшие дни собраниями московских партийных ячеек, контролируемыми секретариатом Сталина, на которых предполагалось принять резолюции, направленные против оппозиции и поддерживающие большинство ЦК [466] .

Было очевидно, что Сталин планирует использовать пленум для нанесения по оппозиции решающего удара. В связи с безвыходностью ситуации Троцкий и его единомышленники приняли вызов. Тринадцать оппозиционеров, в том числе Троцкий, Зиновьев, Каменев, Крупская, И.П. Бакаев [467] , Лашевич, Муралов и Пятаков, обратились к членам ЦК и ЦКК с обширным заявлением [468] , ставшим первым наброском постепенно формировавшейся оппозиционной платформы, ибо в нем выдвигались те требования, которые затем фигурировали во многих новых документах. В их числе была критика бюрократизма партийного аппарата, который «чудовищно вырос в период после смерти Ленина и продолжает расти», предложение повысить зарплату рабочих за счет сокращения расходов на бюрократический аппарат, ускорить темп развития промышленности, усилить налоговый нажим на капиталистические элементы, активнее поддерживать международное революционное движение.

В заявлении содержалось обвинение по адресу Сталина и его группы во фракционности и приводились тому доказательства. Речь шла о фракционной «семерке», куда входили шесть членов Политбюро и председатель ЦКК Куйбышев, об участии в тайных заседаниях «семерки» членов ЦКК Ярославского и Янсона, которые на словах вели «беспощадную борьбу» против «фракций» и «группировок», а на деле сами потворствовали их функционированию, об организованных партаппаратом секретных собраниях в Москве, Ленинграде, Харькове и других крупных городах, где читались секретные документы, за несанкционированную передачу содержания которых исключали из партии. «Утверждение, будто «большинство» не может быть фракцией, явно бессмысленно, – отмечалось в документе. – Истолкование и применение решений съезда должно совершаться в рамках нормальных партийных органов, а не путем предрешения всех вопросов правящей фракцией за кулисами нормальных учреждений. В правящей фракции есть свое меньшинство, которое ставит фракционную дисциплину выше партийной».

Оппозиционеры обращались к пленуму с «предложением», как было сказано в документе, восстановить в партии режим, который позволил бы разрешать спорные вопросы в соответствии с партийными традициями, «с чувством и мыслями пролетарского авангарда». Нечего говорить о том, что «партийный демократизм» был в заявлении невероятно переоценен и идеализирован. Однако то, что на заре большевистской власти кровавое подавление воли народа сочеталось с «демократическим централизмом» в самой партии, голоса ее членов были слышны, а существование оппозиции допускалось, было фактом. Правда, конец всему этому был положен резолюцией X съезда при участии Ленина, Троцкого и других ныне входивших в оппозицию большевиков. Так что ссылки оппозиционеров, включавших вдову Ильича, на авторитет Ленина звучали не слишком убедительно. Тем не менее на Ленина ссылались: «Вместе с Лениным, который ясно и точно формулировал свою мысль в документе, известном под именем «Завещания», мы на основании опыта последних лет глубочайшим образом убеждены в том, что организационная политика Сталина и его группы грозит партии дальнейшим дроблением основных кадров, как и дальнейшими сдвигами с классовой линии».

К основному тексту оппозиции спешно было дописано «Дополнительное заявление» в связи с тем, что так называемое «дело Лашевича», внесенное в порядок дня пленума, было решением ЦКК от 20 июля превращено в «дело Зиновьева» [469] . Оппозиционеры видели в этом реализацию давно намеченного и систематически проводимого плана – «отсечь ряд работников, принимавших участие в руководящей работе при Ленине, и заменить их новыми элементами, которые могли бы составить надлежащую опору для руководящей роли т. Сталина». Первым шагом на этом пути они считали перевод Каменева из числа членов Политбюро в кандидаты. Теперь, по мнению оппозиции, начался новый этап «очищения» руководства от противников Сталина.

Оппозиционеры напоминали, что непосредственно после съезда в различных городах, прежде всего в Москве и Харькове (Харьков являлся тогда столицей Украины), была открыта кампания против Троцкого. «В этот период вопрос о предстоящем изъятии тов. Троцкого из Политбюро обсуждался в достаточно широких кругах партии, не только в Москве, но и в ряде других мест». Дело Лашевича не внесло ничего нового в этот план «реорганизации» партруководства, но побудило сталинскую группу подумать о некоторых изменениях в способах проведения плана. Ближайший удар было решено теперь нанести по Зиновьеву, предварительно его скомпрометировав [470] , что было не сложно хотя бы из-за опубликованного Троцким документа о позиции Зиновьева и Каменева в октябре 1917 г. «Вопрос идет о руководстве партии, о судьбе партии, – взывали оппозиционеры. – Ввиду изложенного, мы категорически отклоняем фракционное и глубоко вредное предложение Президиума ЦКК». Этими словами завершалось их «Дополнительное заявление».

В чем же состояло «дело Лашевича», которому было уделено столь большое внимание на июльском пленуме и на которое очень часто ссылались Троцкий и другие оппозиционеры? Как было объявлено, группа лиц, принадлежавших к оппозиции, во главе с кандидатом в члены ЦК Лашевичем, в то время занимавшим должность первого заместителя наркомвоенмора и председателя Реввоенсовета СССР Ворошилова, устроила 6 июня 1926 г. в лесу в дачной местности по Савеловской железной дороге «нелегальное собрание», на котором весьма критически обсуждалась деятельность высшего партийного руководства. Скорее всего, речь шла о лесной прогулке группы оппозиционно мысливших единомышленников, во время которой звучали нелицеприятные разговоры о Сталине и его окружении. Во всяком случае, никаких «нелегальных акций» в полном смысле слова Лашевич и другие участники этого «лесного сборища» (в основном здесь были военные среднего ранга) не замышляли. Тем не менее установление этого факта агентурным путем (кто именно донес о «собрании в лесу» – неизвестно) стало серьезным козырем в руках сталинской группы в ее борьбе против объединенной оппозиции [471] . Не случайно в «Дополнительном заявлении» Троцкого, Зиновьева и других, включенном в общий текст заявления оппозиционеров по поводу июльского пленума, основное внимание фиксировалось не на самом «деле Лашевича», а на попытке сталинской группы притянуть к нему Зиновьева, хотя Зиновьев никакого отношения к собранию в лесу, разумеется, не имел.

Оппозиционеры внесли тогда на пленум проект еще одной резолюции [472] – о ненормальном режиме в партии: «В целях борьбы за единство партии пленум требует от всех партийных организаций, комитетов и контрольных комиссий принятия действительных мер для введения режима внутрипартийной демократии. В пределах программы и устава партии и решений ее съездов каждый член партии имеет право свободно отстаивать свои взгляды внутри партии». Однако ни один из лидеров оппозиции, в том числе и Троцкий, даже этот, до предела осторожный проект, не подписал, чтобы не ставить себя в невыгодное положение организаторов или, по крайней мере, защитников «конспиративной деятельности», от которой все оппозиционеры отрекались. В то же время Троцкий, Зиновьев, Каменев, Крупская, Пятаков, Муралов, Лашевич и член ЦКК ВКП(б) Альвина Августовна Петерсон, в 1926 – 1927 гг. являвшаяся членом объединенной оппозиции [473] , обратились к пленуму с заявлением, обосновывавшим их отказ голосовать за резолюцию, внесенную Молотовым и Кагановичем по вопросу о перевыборах Советов [474] . Оппозиционеры сводили эту проблему к неверной оценке резолюцией ситуации на селе, в частности в области сельскохозяйственной кооперации, которая, по их словам, оказалась в руках деревенских верхов, что обязано превратить кооперацию из орудия социализма в орудие капитализма. (Совсем недавно Троцкий выступал на заседании Политбюро в ином духе, вполне терпимо относясь к ситуации с кооперацией на селе.) Скорее всего, проект был делом рук Зиновьева и Каменева, к которым из солидарности или из нежелания разрушить только что сколоченную оппозицию присоединился Троцкий.

На июльском пленуме Троцкий выступил также с заявлением по поводу предложений наркома труда В.В. Шмидта о заработной плате [475] . Лидер оппозиции обращал внимание, что внесенный Шмидтом проект касался не столько зарплаты, сколько интенсификации труда на промышленных предприятиях. Рабочие оказывались в таком положении, которое возвращало трудовые отношения к «довоенному типу», то есть к капиталистической эксплуатации довоенного времени. Резолюция Шмидта, в частности, ничего не говорила о реальном понижении зарплаты и ее несвоевременной выплате. Троцкий предлагал разработать меры по преданию уголовной и иной ответственности лиц, задерживавших выплату заработной платы, возвратить реальную зарплату на уровень 1925 г., защитить ее от понижения и при заключении новых коллективных договоров обеспечить повышение зарплаты прежде всего в тех отраслях, где она была наиболее низкой (горное дело, металлургия, транспорт).

Наконец, на этом пленуме была предпринята еще одна попытка противопоставить Сталина воле покойного вождя. Каменев при поддержке Троцкого и Зиновьева огласил содержание записки Ленина Сталину от 5 марта 1923 г., в которой говорилось об оскорблении Сталиным Крупской и содержалась угроза разрыва личных отношений. После этого Зиновьев в выступлении 21 июля огласил данную Лениным в «Письме к съезду» характеристику Сталина. Но большинство присутствовавших на пленуме решительно стало на защиту генсека, который не остался в долгу и в очередной раз зачитал письмо Троцкого Чхеидзе с весьма нелицеприятными характеристиками Ленина [476] . После этого Сталин выступил с заявлением «по личному вопросу» [477] , в котором формально пытался представить себя дисциплинированным партийным членом, подчинявшимся решениям большинства. По существу же его заявление было новым выпадом против Троцкого, которого он противопоставлял себе самому. Троцкий не прав, утверждая, что Ленин настаивал на снятии Сталина с поста. Ленин предлагал съезду обдумать вопрос о перемещении Сталина. А съезд «решил единогласно оставить Сталина на посту секретаря, каковому решению Сталин не мог не подчиниться». Троцкий заявляет, что, если бы Сталин не был секретарем, «не было бы и нынешней борьбы. Не думает ли т. Троцкий, что его августовский блок с Потресовым и Алексинским объясняется «нелояльностью» Сталина?»

Генсек обширно цитировал пресловутое письмо Троцкого Чхеидзе, называя его «важнейшим партийным документом, вошедшим уже в историю нашей партии». Отмечая «беспринципность и интриганство» Троцкого и Зиновьева, Сталин указывал, что «глупо объяснять разногласия в партии личным моментом», хотя именно личными отношениями было пронизано все заявление Сталина, официально объявленное документом «по личному вопросу». Ловко играя на принятых решениях, генсек в очередной раз заявлял, что «Троцкий не прав», говоря, что Сталин назвал его ревизионистом ленинизма. Это не мнение его лично. Так оценили Троцкого партийные форумы – XIII партконференция, XIII съезд и V конгресс Коминтерна. В склочной демагогии Сталин явно имел преимущество по сравнению со своим соперником. Троцкий пробовал объяснить партийной массе свое письмо к Чхеидзе, но выглядела эта защита не слишком убедительно: «Письмо это было написано в один из моментов острой фракционной борьбы. В этой борьбе Ленин был прав на сто процентов. Самая борьба давно отошла в прошлое. Письмо, написанное 13 лет назад, звучит сейчас для меня самого так же дико, как и для всякого другого члена нашей партии. Рыться в мусорном ящике старой фракционной борьбы можно только для того, чтобы ошарашить молодых членов партии, не знающих прошлого, т. е. исключительно для кляуз и интриг».

В попытке перехватить инициативу Троцкий указал, что именно такого рода нелояльность Сталина имел в виду Ленин, когда настаивал на снятии того с поста генсека [478] , то есть в очередной раз вернул аудиторию к «завещанию» Ленина. Наверное, в ответ на это он должен был ожидать, что Сталин вновь зачитает письмо Троцкого Чхеидзе…

Драматизм обстановки на июльском пленуме еще более усилило происшедшее во время его работы трагическое событие. 20 июля с докладом о состоянии экономики выступил Дзержинский, который истерически обрушился на Пятакова, назвав его «самым крупным дезорганизатором промышленности», и Каменева, которого Дзержинский обвинил в том, что тот не работает, а занимается политиканством. После доклада Дзержинскому стало плохо. Он некоторое время полежал на диване в кулуарах пленума, затем отправился домой, отказавшись от госпитализации, но в тот же день скончался от инфаркта. Дзержинского похоронили у Кремлевской стены, а смерть его списали на праведное дело борьбы с оппозицией.

Июльский пленум ЦК постановил снять Зиновьева с поста члена Политбюро ЦК, а Лашевича исключить из состава кандидатов в члены ЦК. Одновременно кандидатами в члены Политбюро стали несколько «молодых товарищей», в том числе Каганович и Микоян, уже зарекомендовавшие себя в борьбе против оппозиции, а в следующие годы еще ярче проявившие свои качества как верные соратники Сталина, которого пленум поддержал по всем вопросам. Это должно было продемонстрировать лидерам оппозиции, прежде всего самому Троцкому, что в рамках действовавшего устава, действовавших дисциплинарных документов, особенно резолюции «О единстве партии» 1921 г., без обращения к партийным низам добиться какого бы то ни было результата они не смогут. Однако на путь нелегальной или хотя бы внепартийной деятельности Троцкий становиться не желал. Он все еще надеялся повернуть за собой партийные кадры, которым, впрочем, сам доверял все меньше и меньше. Стремление сохранять верность догматическим установкам оборачивалось против него самого.

2. На пути к оппозиционной платформе

Единственным достижением Троцкого на июльском пленуме 1926 г. был тот факт, что информация о разногласиях в высшем партийном руководстве без каких-либо усилий со стороны Троцкого вышла за стены пленума. Именно в этом увидела высшая партийная бюрократия особую опасность выступлений объ единенной оппозиции, которые все более нарастали. Состояние здоровья Троцкого оставалось нестабильным. Вторую половину августа и сентябрь Троцкий вновь провел на Кавказских минеральных водах, в Кисловодске, где с первых лет после окончания Гражданской войны исправно работал правительственный санаторий и широко применялись целебные нарзанные ванны.

Августовско-сентябрьский отдых Троцкий использовал для уточнения своих политических позиций, для попытки закрепления союза с зиновьевцами и распространения новых оппозиционных документов. Совместно с Зиновьевым было написано новое обращение в ЦК [479] , в котором констатировалось возникновение серьезного партийного кризиса, явившегося результатом «нынешнего партийного режима». Этот режим «наглухо закрывает партии возможность оказать необходимое воздействие на свое собственное руководство. Партия лишена какого бы то ни было влияния на собственный аппарат. Фракция, подобранная постепенно вокруг генерального секретаря при помощи партийного аппарата, сосредоточила в своих руках всю силу власти. Бесчисленные разъяснительные кампании означают, что партии только разъясняют то, что решил аппарат за ее спиной, без ее согласия, без ее ведома».

В документе были, наконец, поставлены все точки над і в том смысле, что главный противник был назван по имени, что взамен безличного «генерального секретаря» появился, наконец, злоупотреблявший аппаратной властью Сталин. Троцкий и Зиновьев предупреждали, что теперь речь идет не только о плане разгрома оппозиции и устранении ее из руководящих партийных органов и учреждений, а «о создании такого руководства, которое исключало бы возможность какой бы то ни было оппозиции по отношению к Сталину».

Радек, с которым Троцкий в это время политически особенно сблизился, в 1926 – 1927 гг. проявлял обычно несвойственную ему стойкость. В августе 1926 г. он написал своего рода «катехизис» – вопросник с ответами, что собой представляет объединенная оппозиция, каковы ее позиции и требования по основным политическим и хозяйственным вопросам [480] . Можно не сомневаться, что по главным формулировкам, по постановке важнейших из 22 вопросов, на которые были даны сравнительно подробные ответы, Радек консультировался с Троцким. Документ Радека стал новым шагом на пути выработки платформы оппозиции. Среди вопросов, на которые давались ответы, наиболее важными были: в чем оппозиция обвиняет большинство ЦК, в чем большинство ЦК обвиняет оппозицию, в чем выражается бюрократический режим в партии, к чему стремится оппозиция. В ответе на последний вопрос Радек подчеркивал, что оппозиция стремится не к расколу, а к воссозданию единства партии, для чего требует восстановления внутрипартийной демократии, «решительной борьбы против сползания партии на мелкобуржуазные рельсы», в частности в деревне. Завершался этот своеобразный «катехизис» торжественным провозглашением исключительной правоты оппозиции: «Только политика оппозиции обеспечивает единство партии как рычага революции и развитие революции. Только единая большевистская партия, руководящая растущим социалистическим строительством, может обеспечить единство и развитие Коминтерна, представляющего теперь осколки созданного Лениным революционного объединения революционного пролетариата».

Троцкий в то время придавал позиции Радека, его аргументации существенное, видимо, даже в какой-то мере преувеличенное значение. В письме Радеку от 30 августа, посвященном в основном вопросу о положении в Китае, в частности взаимоотношениям между компартией этой страны и Гоминьданом (Народной партией), Троцкий интересовался в то же время: «Как поживают «вопросы и ответы»?» [481]

Находясь на лечении на Кавминводах, Троцкий общался с отдыхавшими в санаториях руководящими членами партии и правительства. Он выступал с краткими речами, осторожно касаясь существовавших в высших эшелонах власти разногласий. Такое общение, несмотря на то что было оно в основном протокольным (дружеские рукопожатия, совместное фотографирование), не нравилось пребывавшим здесь же представителям сталинской группы, например председателю Совнаркома Рыкову, который тоже отдыхал в это время в Кисловодске. В общении Троцкого небезосновательно видели стремление использовать личный авторитет и обаяние для расширения политического влияния. Видимо, именно партийным руководством было спровоцировано анонимное письмо, полученное Троцким в конце августа: «Лев Давидович! Не находите ли вы не совсем тактичным ваше «хождение по массам» (по санаториям) в связи с последними событиями в Цека? Кажется, другие члены П[олит]бюро этого не делают!»

Письмо имело характерную подпись: «Член КПБУ п[арт] б[илет] 294557 и другие» [482] . Троцкий ответил «анонимному коммунисту» разъяснением, что не он (Троцкий), а отдыхающие в санаториях являются инициаторами встреч, что во время этих встреч он касается только того, что «является общим политическим достоянием нашей партии», что, в отличие от автора письма, настроенного «фанатически-раскольнически», настроение подавляющего большинства тех, с кем он встречался, направлено на обеспечение партийного единства [483] .

Получал Троцкий и более «конструктивные» по форме письма. Б. Никитин, то ли проживавший в Ессентуках, то ли отдыхавший там, спрашивал, правда ли, что Троцкий боится хорошего урожая, верно ли, что он предлагает ограбить крестьянство в интересах промышленности, правда ли, что он отрицает существование диктатуры пролетариата в СССР; отрицает ли он капиталистическую стабилизацию в промышленности и считает ли британскую компартию тормозом рабочего движения [484] . Троцкий отвечал подробно, 5 сентября. Особое его возмущение вызвал вопрос об ограблении крестьянства: «Крестьянина грабит частник путем чудовищных розничных накидок, которые являются результатом отставания промышленности. Деревенского бедняка, отчасти середняка и промышленного рабочего грабит кулак, придерживающий свой хлеб. Налоговый нажим на кулака – в интересах как промышленности, так и деревенских масс. Кто называет фискальный нажим на кулака грабежом крестьянства, тот преступно затушевывает расслоение деревни, т. е. скатывается к эсеровщине» [485] .

Троцкий, весьма склонный к наклеиванию ярлыков на своих оппонентов, теперь вплотную приблизился к позиции тех оппозиционеров, которые считали необходимым взимать сверхналог с крестьянства для «первоначального социалистического накопления» и получения стабильных и значительных источников промышленного развития, как об этом многократно писал специализировавшийся по экономическим вопросам левый оппозиционер Преображенский [486] .

Эта концепция, весьма далекая, разумеется, от гуманных принципов, во многом возвращающая советскую экономику к продразверстке времен военного коммунизма, преподносилась сталинским руководством как требование оппозиции о взимании с крестьянства «дани», налагаемой в том числе и на его беднейшую часть [487] . Как и в случае с индустриализацией, Сталин позиционировал себя в этом вопросе умеренным руководителем, не требующим от крестьянина излишних жертв ради сверхиндустриализации (Троцкий отвергал этот термин), на которой настаивала левая оппозиция.

Отпускной период Троцкий использовал для подготовки целого ряда статей, тезисов, текстов для памяти, набросков, касавшихся главным образом вопросов экономического развития СССР. Вновь и вновь речь шла об индустриализации страны, причем подчеркивалось, что имеется в виду не сверхиндустриализация (в чем его обвиняли Сталин и Бухарин), а необходимость осуществить те, по его мнению, жизненно необходимые задачи преодоления разрыва между сельским хозяйством и промышленностью, которые были основаны на подсчетах теоретиков-экономистов и хозяйственных практиков. Об этом Троцкий писал, в частности, в документе под названием «Развитие промышленности и народного хозяйства в целом» [488] . Именно в этой статье содержались размышления и были сделаны первые наброски перспективного планирования народного хозяйства СССР в расчете на пять лет, которые уже вскоре стали известны всему миру как первая советская пятилетка, причем инициатива Троцкого при этом будет, разумеется, самым тщательным образом скрыта сначала партийными пропагандистами, а затем и историками.

Троцкий базировался на довольно пессимистических расчетах Особого совещания по восстановлению основного капитала (ОСВОК), согласно которым к 1929 г. душевое потребление промышленных товаров в СССР, составлявшее в 1913 г. 47 рублей, в 1926 г. сократилось до 25 рублей, а в 1929 г. может подняться при существующих темпах хозяйственного развития до 44 рублей (в ценах 1913 г.), то есть и тогда не достигнет еще довоенного уровня. Он в полной мере отдавал себе отчет, хотя и не формулировал этого, что разглагольствования о достижении к середине 20-х гг. в СССР довоенного уровня развития производства были элементарной ложью. В то же время, согласно тем же расчетам ОСВОК, предполагалось, что темп производства сельскохозяйственной продукции будет таковым, что она достигнет к 1929 г. 106% довоенного уровня. Кроме того, крестьянское хозяйство, по мнению Троцкого, из-за отмены земельных платежей увеличило свою покупательную способность на примерно 500 миллионов рублей в год. Все это означало, что на протяжении ближайших лет, по мысли Троцкого, товарный голод будет усиливаться, если против него не будут приняты эффективные меры, поскольку у крестьянина денег становится больше, чем было в 1913 г., а товаров производится меньше, чем в довоенный период.

Троцкий приходил к выводу, что «необходимо перестать отделываться от вопросов промышленности общими фразами, а подойти к делу с конкретными расчетами», понять, что темп развития промышленности явно недостаточен, что необходимо начать перераспределение хозяйственных накоплений по линии, способной обеспечить смягчение диспропорции между промышленностью и сельским хозяйством. «Необходимо прекратить легкомысленную болтовню о сверхиндустриализаторстве, перевести резолюцию XIV партсъезда на язык цифр и точных директив и приступить к ее выполнению в полном объеме». И хотя в этом документе Троцкий не предрешал вопроса о том, как именно может быть обеспечено перераспределение хозяйственных накоплений, было очевидно, что он постепенно приближался к взглядам Преображенского по поводу «первоначального социалистического накопления», двигаясь в сторону теории «сверхиндустриализации», проводимой за счет крестьянства.

Об этом можно судить, в частности, по еще одному тексту, подготовленному в отпуске: нового варианта вопросов и ответов, которые Троцкий написал, повторяя по форме аналогичный документ Радека [489] . Отвечая на поставленный самим Троцким вопрос: «Верно ли, что оппозиция хочет без оглядки перекачивать крестьянские накопления в промышленность?», Троцкий давал очень осторожный ответ. С одной стороны, он повторял, что «накопления в стране распределяются неравномерно между промышленностью и непромышленными слоями населения, откуда и возникает товарный голод, питающий частника и ослабляющий социалистические элементы нашего хозяйства». С другой – заверял, что решающее значение имеет не то, сколько рублей отложил про запас крестьянин, а то, что он может купить на эти деньги. «Крестьянство в целом выиграло бы, вложив бо́льшую, чем сейчас, долю своих накоплений в государственную промышленность, которая с избытком вернула бы ему эти накопления в виде более дешевых товаров».

Наверное, со сказанным можно было бы согласиться, если бы речь шла об экономике развитого рыночного хозяйства. Но проводимое советским правительством временное тактическое отступление от социалистических принципов, называемое НЭПом, было далеко от капиталистических рыночных отношений и развитой рыночной экономики, в которой крестьянин добровольно, не опасаясь политических репрессий правительства и доверяя ему, вкладывает свои деньги в промышленность страны. НЭП, в основе которого лежали временно допускаемые компартией капиталистические отношения в деревне, для советского руководства был главным раздражающим фактором в социалистической экономике и должен был умереть в ту ми нуту, когда в нем отпала бы жесткая необходимость. Говорить о добровольном вложении крестьянином «своих накоплений в государственную промышленность», зная, что крестьянство является мелкобуржуазным врагом социализма, которому на практике возвращать «с избытком» государство ничего не планировало, мог только оторванный от земной действительности «перманентный революционер» Троцкий, обманывавший в данном вопросе и себя, и своих соратников, и крестьянство. Речь шла не о том, даст ли город деревне «более дешевые товары». Речь шла о том, предоставит ли город возможность крестьянину выжить физически. Или же – ради увеличения темпов промышленного развития отнимет у крестьянина все.

«Левый» оппозиционер Троцкий, противопоставлявший себя «правому» большинству Сталина – Бухарина, вряд ли предполагал, что «правый» Сталин, внимательно изучив материалы оппозиции, настаивающей на сверхиндустриализации, отвергнет эти планы, как обременительные для экономики и населения страны, но встанет затем на путь «сверхсверхиндустриализации», куда более радикальной, чем те проекты, которые намечали Троцкий и Преображенский. Троцкий конечно же не догадывался и о том, что вместо поощрения вкладывания крестьянином «накоплений» в промышленность Сталин, проанализировав программу оппозиционеров в аграрном вопросе, встанет на путь сплошной коллективизации крестьянского сельского хозяйства и не просто разорит деревню, а уничтожит миллионы крестьянских душ. Проводимые Сталиным индустриализация и коллективизация были логическим продолжением того, что неуверенно предлагал партии и правительству левый оппозиционер Троцкий в 1926 – 1927 гг. Как и в случае с пятилеткой, Сталин просто украл идеи Троцкого, а нанятые генсеком советские пропагандисты и историки сделали все возможное для того, чтобы об этой краже как можно скорее забыли.

После завершения отпускного периода, когда и Троцкий, и ряд сторонников Сталина, поднакопив силы, возвратились в Москву для продолжения политических схваток, оппозиция стала терпеть в противостоянии со сталинским большинством очередные поражения. 3 октября Зиновьев, Пятаков и Троцкий направили в Политбюро протест против распространения про оппозицию всевозможных слухов и сплетен. Авторы подчеркивали, что только открытая дискуссия и скорейшее проведение съезда способны вывести партию из состояния перманентного кризиса [490] . На следующий день последовало еще одно заявление группы с предложением найти «мирный выход» из создавшегося положения [491] . Ничего принципиально нового в этом документе не было. По всей видимости, он был направлен в различные партийные органы с тем, чтобы об оппозиции стало известно широким партийным массам.

5 октября оппозиционеры потребовали немедленного созыва заседания Политбюро «для обсуждения практических мер, которые должны иметь своей целью ограждение партии от потрясений и революции от опасностей». В ответ на это Бухарин и Томский подготовили и распространили документ с резкими обвинениями по адресу «партийных баронов», которые «разыгрывают на спине партии свои фантазии» [492] , а партийный фельетонист и поэт Демьян Бедный сообщил читающей публике (по указанию Сталина) о разногласиях в коммунистических верхах. Его творение было опубликовано в бухаринской «Правде» под ничего хорошего не предвещавшим Троцкому названием «Всему бывает конец». По адресу организатора октябрьского восстания и бывшего наркомвоенмора, председателя РВС Республики и члена Политбюро автор на страницах центрального органа партии выдвинул обвинения в стремлении к политическому и даже военному перевороту:

Что ж это в Москве без меня творится?

Троцкий, закусив удила,

Такие отмачивает дела!

Какого нам всаживает клина!

А я думал – у нас в партии… дисциплина!..

Троцкий гарцует на старом коньке,

Блистая измятым оперением.

Скачет этаким красноперым Мюратом

Со всем своим аппаратом [493] .

Описанная официозным поэтом картина требовала, безусловно, вмешательства на высшем уровне. Допустить, чтобы «закусивший удила» Троцкий продолжал «гарцевать» на лошади, Политбюро не могло. Советскому Мюрату (Марату) должен был прийти конец (о чем придворный поэт провозгласил уже в заглавии стихотворения). А как именно кончил Марат, всем было хорошо известно: его зарезала контрреволюционерка.

3. Попытки смягчить разногласия

8 и 11 октября на заседаниях Политбюро рассматривался вопрос о внутрипартийной ситуации. Каменев предложил было компромиссную резолюцию, но она была отвергнута. Оппозиционеры в очередной раз вынужденно заняли оборонительную позицию. 13 октября лидеры объединенной оппозиции, включая Троцкого, выступили с заявлением, в котором, сделав ряд существенных оговорок, признали все же, что они допустили нарушения партийной дисциплины. Теперь они заявляли об отказе от фракционных методов, о роспуске всех своих группировок, об ошибочности и опасности использования фракционных методов борьбы [494] . Через несколько дней пленум ЦК исключил Троцкого из состава Политбюро и отстранил от должности председателя Научно-технического комитета.

Зиновьев тоже потерял все свои посты. Еще в январе 1926 г. была образована «русская делегация» в ИККИ. Формально делегация работала под председательством Зиновьева и имела право лишь «рекомендовать» те или иные решения, но реально в ней доминировали сторонники Сталина, и с января 1926 г. Зиновьев был фактически отстранен от руководства Коминтерном. В июле он был выведен из состава Политбюро. Теперь же его формально сняли с поста председателя Исполкома Коминтерна [495] . Одновременно Каменев был исключен из кандидатов в члены Политбюро и снят с поста директора Института Ленина [496] (вместо него директором был назначен И.И. Скворцов-Степанов) [497] . Во всех этих смещениях Сталин играл роль второй скрипки. На первом плане были «правые», против которых главным образом вела огонь оппозиция: Бухарин, Рыков и Томский.

Попытки оппозиции сохранить позиции в высшем эшелоне власти не дали результатов. Троцкому, Зиновьеву и Каменеву оставалось теперь вести торг по поводу отдельных формулировок, связанных с прекращением фракционной борьбы. По инициативе Бухарина в ЦК готовилось некое «извещение» об отказе от группировок. Видимо, текст этого извещения был написан Троцким с тем, чтобы под ним поставили подписи и другие оппозиционеры. Бухарин предложил ряд поправок, закрепляющих победу над оппозиционерами и затрудняющих какое бы то ни было возобновление борьбы. Специальным постановлением Политбюро эти поправки были утверждены.

Троцкий, однако, счел, что часть поправок он подписать не может, и выступил по этому поводу со специальным заявлением [498] . Он обращал внимание на то, что Бухарин дополнял отказ оппозиционеров от участия во фракции развернутым обоснованием принципиальной вредности «теории и практики фракционности». Троцкий считал рискованным подписывать такой текст, ибо он сковывал бы его и его единомышленников в случае принятия решения о возобновлении оппозиционной борьбы. В поправках Бухарина, утвержденных Политбюро, указывалось также, что оппозиция нарушила постановление XIV съезда о недопустимости всесоюзной дискуссии. На самом деле такого постановления не существовало. Фракции были запрещены, но дискуссии постановлением съезда не запрещались; и Троцкий требовал внесения в этот вопрос полной ясности. Были и другие спорные моменты, на которых останавливался Троцкий. Но главное состояло в том, что Троцкий уступал только под давлением, демонстрируя партийному активу, что оппозиционеры отступают лишь во имя партийного единства. Весьма показательными были заключительные слова заявления Троцкого: «Мы, разумеется, полностью признаем, что подчинение ЦК партии предполагает в известных случаях со стороны меньшинства открытую защиту таких взглядов, с которыми это меньшинство не согласно. Если Политбюро считает, что мы обязаны принять поправки, формулированные тов. Бухариным, в порядке партийной дисциплины , то мы подчинимся и подпишем всякое заявление, какое ЦК найдет отвечающим интересам партии в настоящий момент. Но в этом случае необходимо формальное постановление Политбюро, обязующее нас такого рода заявление подписать».

Было ясно, что речь идет только о временном, тактическом отступлении оппозиционеров, необходимом для собирания сил, перестройки и укрепления авангардных рядов, о поисках новой, более четкой аргументации с целью не допустить или, по крайней мере, свести к минимуму отступничество, о привлечении новых сторонников из числа тех членов партии, которые по разного рода причинам не были удовлетворены курсом «правых», каковыми Троцкий считал Бухарина, Рыкова и Томского, и центристов, к которым он относил в это время Сталина вместе с его ближайшим окружением.

С самого начала формирования объединенной оппозиции за ней было установлено пристальное наблюдение не только партийных, но и карательных органов. Подготовленное совершенно секретное «Информационное письмо о состоянии и перспективах оппозиционного движения» предписывало документ этот «хранить наравне с шифром». Это была высшая форма секретности для тиражируемых текстов. «Письмо», датированное 1928 г., представляло объемистую брошюру и было помечено как № 44. Подписан документ был заместителем председателя ОГПУ Ягодой, заместителем начальника секретно-оперативного управления ОГПУ Т.Д. Дерибасом [499] и заместителем начальника секретного управления ОГПУ Я.С. Аграновым [500] . Начало деятельности оппозиции «Письмо» относило к октябрю 1926 г. Особое внимание уделялось тому факту, что после заявления руководителей оппозиции о прекращении фракционной работы и роспуске фракции из состава объединенной оппозиции вышла группа децистов во главе с Сапроновым, стоявшая за продолжение оппозиционной активности.

Тем не менее, по данным ОГПУ, «политический центр» оппозиционеров не прекратил существования и продолжал обсуждать все вопросы, стоявшие на повестке ЦК ВКП(б). Оппозиционеры утверждали тезисы для выступлений, намечали тактическую линию. Хотя фракционная работа не велась, о происходящих событиях оппозиционеры друг друга конечно же информировали [501] , причем в аналитической записке ОГПУ эта достаточно естественная форма человеческого общения преобразовывалась в формально-бюрократическую деятельность «политического центра», которого на самом деле не существовало. Были лишь связи между оппозиционерами в центре и на местах.

Важным средством активизации своих сторонников, привлечения новых приверженцев, донесения своих взглядов до всех членов партии и до той части беспартийных, которая интересовалась политическим курсом ВКП(б), Троцкий считал новую партийную дискуссию. Он надеялся, что в ходе ее сможет рассеять те произвольные, а порой намеренно извращенные клеветнические оценки его взглядов, которые распространяли бухаринцы и сталинцы, действовавшие в тот период вместе. Проведение дискуссии, как Троцкий полагал, позволило бы ему перевести пропаганду своих взглядов в легальное русло. В октябре 1926 г. именно этому вопросу Троцкий посвятил целый ряд своих документов (статей, тезисов, заявлений, записок).

В статье под названием «Нужна ли дискуссия?» [502] Троцкий настаивал на проведении таковой немедленно, уже накануне партконференции. Он предлагал обсудить вопросы о падении реальной заработной платы рабочих, о товарном голоде и отставании промышленности, о снижении удельного политического веса пролетариата и его опоры в деревне – деревенской бедноты, то есть был обеспокоен прежде всего усилением капиталистического сектора в советской нэповской экономике. Тот, кто заявляет, что дискуссия вредна и опасна, по существу дела уже ведет дискуссию, утверждал Троцкий, но в таком случае дискуссия носит односторонний характер, не встречает отповеди. «Сейчас сверху заводится дискуссия о том, что не нужно дискуссии». «Дискутировать надо не о дискуссии, а об основных жизненных вопросах, от которых зависит судьба пролетариата и социалистического строительства в нашей стране», – продолжал Троцкий, критикуя сталинско-бухаринскую политику «слева».

Эти пламенные речи бывшего вождя партии уже не производили впечатления ни на партийный аппарат, ни на общество в целом, чувствовавшие себя при НЭПе куда более комфортно, чем при военном коммунизме и трудармиях Троцкого. Дискуссия перед партконференцией проведена не была. По мере обострения политической ситуации все больше и больше чувствовались коренные пороки Троцкого как руководителя, оттесняемого от власти – по сравнению со Сталиным, одерживавшим над ним все более и более ощутимые победы. В политической борьбе на стороне Сталина было одно из решающих преимуществ. Троцкий искренне и фанатично верил в то, что говорил и писал. Он готов был идти на компромиссы, допускал тактические отступления, но только до определенного предела. Для Сталина же теоретические догмы были лишь одним из инструментов обретения и укрепления власти, и он готов был отступать от них тогда, когда интересы сохранения власти этого требовали. Вот как описывал состязание Троцкого и Сталина Милован Джилас [503] : «Троцкий был превосходным оратором; блестящим, искусным в полемике писателем; он был образован, у него был острый ум; ему не хватало только одного: чувства действительности. Он хотел оставаться революционером и возродить революционную партию в то самое время, когда она превращалась во что-то совершенно иное – в новый класс, не заботившийся о высоких идеалах и интересовавшийся только жизненными благами… Он ясно сознавал отрицательные стороны этого нового явления, происходившего на его глазах, но всего значения этих процессов он не понял… Сталин не оглядывался назад, но и не смотрел далеко вперед. Он стал во главе новой власти, которая зародилась в то время, – власти нового класса, политической бюрократии и бюрократизма и сделался ее вождем и организатором. Он не проповедовал: он принимал решения» [504] .

Сами понятия «троцкизм», «троцкисты», возникшие в ходе кампании против Троцкого еще в 1924 г., превратились в устах Сталина в ярлык, являвшийся сначала предостережением, затем угрозой изгнания из партии, а позже – приговором, грозившим гибелью всем тем, к кому этот ярлык был приклеен. Каменев и Зиновьев, совсем недавно являвшиеся союзниками Сталина и великолепно знавшие повадки генсека, предостерегали Троцкого о планах Сталина «оклеветать, подкинуть военный заговор, а затем, когда почва будет подготовлена, подстроить террористический акт». «Сталин ведет войну в другой плоскости, чем Вы. Ваше оружие против него» недейственно [505] , – говорил Каменев Троцкому, сопротивлявшемуся исключительно языком и пером.

Сам Троцкий считал, что «призрак троцкизма нужен для поддержания аппаратного режима» [506] . В том числе и по этой причине попытки Троцкого несколько смягчить накал борьбы и пойти на уступки Сталину были неизбежно обречены на неудачу. Троцкий очень скоро это осознал и возобновил политическую борьбу. На объединенном пленуме ЦК и ЦКК 23 – 26 октября 1926 г. разыгралась весьма драматическая сцена. Активно жестикулируя, почти показывая на Сталина пальцем, Троцкий во всеуслышание заявил: «Генеральный секретарь выставляет свою кандидатуру на пост могильщика революции». Сталин побледнел, потом покраснел, затем поднялся и покинул зал заседания, хлопнув дверью. В этот же вечер домой к Троцкому прибежал в состоянии полного отчаяния Пятаков. Н.И. Седова вспоминала: «Он налил стакан воды, выпил ее залпом и сказал: «Вы знаете, мне приходилось нюхать порох, но я никогда не видел ничего подобного! Произошло худшее, что только могло произойти! Почему, почему Лев Давидович сказал это? Сталин никогда не простит ему и его потомкам до третьего и четвертого поколений!» Пятаков был настолько расстроен, что не мог ясно передать, что же произошло. Когда Лев Давидович наконец вошел в столовую, Пятаков ринулся к нему, вопрошая: «Но почему, почему вы сказали это?» Взмахом руки Лев Давидович отмахнулся от вопроса. Он был опустошен, но спокоен» [507] .

XV партийная конференция проходила с 26 октября по 3 ноября. Для Сталина и его сторонников конференция имела огромное значение и была приравнена ими к партийному съезду, так как на конференции сталинцы и бухаринцы поставили своей целью прочно закрепить победу над объединенной оппозицией и, главное, над Троцким. На конференции обсуждались самые разнообразные проблемы. О международном положении докладывал Бухарин, о хозяйственном положении страны и задачах партии – Рыков, о задачах профсоюзов – Томский. Однако в центре внимания стоял вопрос об оппозиции и внутрипартийном положении. Докладчиком по этой теме выступил генеральный секретарь партии Сталин.

Тезисы Сталина к конференции назывались «Об оппозиционном блоке в ВКП(б)». Сталин доложил, что летом 1926 г. был образован троцкистско-зиновьевский антипартийный блок, чьи лидеры занялись ревизией учения Ленина и решений XIV конференции и XIV съезда ВКП(б) по вопросу о возможности построения социализма в СССР. Установки оппозиции Сталин объявил социал-демократическим уклоном в партии [508] . В результате конференция осудила фракционную деятельность троцкистско-зиновьевского блока, причем теперь речь шла уже не о коммунистической оппозиции, а о социал-демократической, оппортунистической, ревизионистской, иначе говоря – классово чуждой.

С подачи Сталина конференция объявила ошибочными и вредными предложения лидеров троцкистско-зиновьевского блока о проведении индустриализации страны за счет высокого налогообложения крестьянства и повышения цен на промышленные товары. Сталин утверждал, что это неизбежно привело бы к подрыву сельского хозяйства и к падению темпов индустриализации. Принятая конференцией резолюция «Об оппозиционном блоке в ВКП(б)» характеризовала троцкистско-зиновьевский блок как социал-демократический, меньшевистский уклон в партии в том, что касалось характера и перспектив Октябрьской революции. Сталин закрепил свою установку на победу социализма в СССР в условиях капиталистического окружения и объявил о пораженческой сущности идеологии «троцкизма», отрицавшего возможность построения социализма в одной стране, если на помощь не придут революции развитых стран Европы.

На этом самом важном вопросе Троцкий и сосредоточил свое внимание. 12 декабря 1926 г. он закончил на эту тему статью, которую начал писать еще в сентябре [509] . Опубликовать статью, однако, не удалось, и она полулегально распространялась среди сторонников оппозиции. «Вопрос о возможности построения социализма в отдельной стране, – писал Троцкий, – выросший из замедления развития европейской революции, стал одним из главных критериев внутренней идейной борьбы в ВКП. Вопрос ставится Сталиным в высшей степени схоластически и разрешается не анализом мировой хозяйственной и политической обстановки и тенденций ее развития, а чисто формальными доводами и старыми цитатами, относящимися к разным моментам прошлого».

Главным доводом против сталинской теории являлось то, что она исходила из предпосылки замкнутого экономического и политического развития СССР, что ее ни в малейшей степени не интересовали перспективы хозяйственного развития Европы и всего мира. Троцкий признавал теперь, что международная или европейская революция – это дело неопределенного отдаленного будущего и пока что Советский Союз будет неизбежно развивать связи с европейским и мировым рынками. В статье рассматривались различные варианты развития капитализма в Европе в ближайшие десятилетия: подъем, упадок, сохранение нынешнего состояния с теми или иными отклонениями. Анализ каждого представлял собой добротный образец абстрактного мышления Троцкого, причем при каждом из вариантов, описанных автором, становилась ясной полная бесперспективность построения в СССР социалистического общества. Вот как описывался наиболее оптимистичный для капитализма вариант: «Напор европейской индустрии на наше хозяйство в виде дешевых товаров получил бы в этих условиях непреодолимый характер. Столь же неблагоприятно сложилась бы военная и политическая обстановка. Буржуазия вернула бы себе самоуверенность вместе с материальной силой… Надеяться в этих условиях на противодействие европейского пролетариата было бы очень трудно, ибо капиталистический расцвет, как показывает опыт довоенной Европы, нынешней Америки, позволяет буржуазии во всех вопросах, решающих для жизни страны, подчинять своему влиянию очень значительную часть пролетариата. Мы попали бы с нашим социалистическим строительством в безвыходное положение».

Понятно, что эти теоретические выкладки не имели (как показали события) никакого отношения к ближайшей действительности. В них не было и намека на важнейшие европейские военно-политические процессы, связанные с приходом к власти нацистов (всего лишь через шесть лет) и началом Второй мировой воны. Но в отдаленной перспективе, включавшей в себя послевоенный расцвет современного капитализма, выводы Троцкого выдержали испытание временем.

Естественно, свою критику теории социализма в одной стране Троцкий теснейшим образом связывал с политикой Коминтерна и революционным движением за рубежом. Он пытался убедить зарубежных коммунистических деятелей, что эта теория отодвигает на второй план роль и значение иностранных компартий, отводя им только функцию противодействия «интервенционистским покушениям империализма». Троцкий уверял коммунистических деятелей, что речь идет об очередной передышке, то есть о более или менее длительном периоде между революцией в России и скорой революцией в одной из крупных капиталистических стран. В том, что эта революция в конце концов последует, он был убежден.

Решительное выступление с критикой теории о возможности построения социализма в одной стране – главной и единственной теории Сталина – означало, что Троцкий и лидеры оппозиции отказываются от попыток примирения и пытаются перейти в контрнаступление. Не случайно на следующий день после завершения статьи от 12 декабря Троцкий написал от имени оппозиции заявление, носившее теперь уже открыто конфронтационный характер [510] . Заявление было адресовано VII расширенному пленуму Исполкома Коминтерна, который как раз в это время собрался в Москве и на рассмотрение которого был представлен доклад Сталина, названный им «Еще раз о социал-демократическом уклоне в нашей партии» [511] . В этом огромном докладе и в еще большем по объему заключительном слове [512] Сталин уверял зарубежных коммунистических деятелей, что образовавшийся под главенством Троцкого оппозиционный блок является сборищем всех оппортунистических течений, объединившихся для организации борьбы против партии, против ее единства, что он представляет собой зародыш новой партии, что задача ВКП(б) и Коминтерна состоит том, чтобы разбить и ликвидировать этот блок. Совершенно очевидно, что генсек и его окружение теперь вступили на путь прямой политической (еще не физической) расправы с оппозицией.

Пленум ИККИ полностью поддержал советское руководство. Доклад Сталина был встречен бурей аплодисментов и неоднократно прерывался криками «ура!». Впрочем, не все коминтерновские деятели выражали полное согласие с бичеванием Троцкого и оппозиции. В октябре 1926 г., перед самым арестом фашистскими властями, Антонио Грамши от имени руководства компартии Италии обратился к ЦК ВКП(б) с письмом, в котором, считая лидеров «левой оппозиции» в первую очередь ответственными за раскол работавшей с Лениным руководящей группы ВКП(б) и Коминтерна, одновременно обращался с просьбой к большинству ЦК ВКП(б), чтобы оно не стремилось злоупотреблять победой в борьбе и проявило готовность избежать крайних мер. Отмечая, что руководство большевистской партии было «организующим и стимулирующим фактором для революционных сил всех стран», Грамши предостерегал советских руководителей: «Но сегодня вы разрушаете плоды своих деяний, вы деградируете и рискуете уничтожить руководящую роль, которую Коммунистическая партия СССР завоевала под руководством Ленина».

Пальмиро Тольятти (Эрколи) [513] , который в это время становился фактическим руководителем итальянской компартии и через которого Грамши переслал из тюрьмы свое письмо, показал его только Бухарину, а тот в свою очередь «посоветовал» не отправлять официально письмо в ЦК ВКП(б), поскольку-де такой шаг ухудшит отношения между компартиями двух стран. Указание Бухарина было выполнено [514] .

VII пленум ИККИ в значительной своей части был посвящен атакам на тех, кого считали сторонниками Троцкого и Зиновьева в международном коммунистическом движении. Рассматривались «дела» Аркадия Маслова и Рут Фишер, Брандлера и Тальгеймера, Суварина [515] . Троцкий выступил с обширной речью, отстаивая правильность позиций своих сторонников. Пленум, однако, стал на сторону тех, кто финансировал компартии, – на сторону сталинского большинства ВКП(б) и Коминтерна. В резолюциях утверждалось, что Троцкий и его зарубежные сторонники недооценивают противоречия между важнейшими империалистическими государствами, а в резолюции по «русскому вопросу» оппозиционный блок в ВКП(б) обвинялся в том, что по существу он представляет собой правую опасность, «прикрытую иногда левыми фразами». Пленум вменил в обязанность всем компартиям вести борьбу против влияния оппозиции, «охранять единство ленинской партии, руководительницы первого в мире пролетарского государства». Не удовлетворившись этим, пленум утвердил в качестве собственной резолюции специальную резолюцию XV конференции ВКП(б) «Об оппозиционном блоке в ВКП(б)» [516] , которая обрушивалась на «революционные слова и оппортунистические дела» оппозиционного блока.

Заявление Троцкого от 13 декабря, ставившее своей целью вскрыть хотя бы важнейшие фальсификации и передергивания в сталинском докладе и других материалах VII пленума ИККИ, начиналось утверждением: «Мы снова и категорически отвергаем обвинение во фракционном характере наших выступлений. Если открытое изложение своих взглядов перед руководящим органом мировой коммунистической партии есть фракционность, то какие же другие пути существуют для отстаивания своих идей?»

Декабрь 1926 г. стал рубежом и для Сталина, отказавшегося допустить в партии хоть какую-либо критику и отклонения от общей линии, и для Троцкого, понявшего, что надежд на соглашение со Сталиным через различного уровня компромиссы уже нет. Троцкий наконец-то осознал, что тактика отступлений была порочной. Именно после того, как оппозиция дрогнула, Сталин обрушился на нее на XV партконференции с грозными обвинениями, а затем обратился еще и к формально высшему международному коммунистическому форуму – расширенному пленуму Исполкома Коминтерна. Этап компромиссов (или их видимости) закончился. Началась открытая борьба.

Глава 5 Платформа оппозиции

1. Позиция по китайскому вопросу

Если внутриполитический курс Троцкого как руководителя объединенной оппозиции формировался постепенно, на протяжении нескольких лет, и к началу 1927 г. сложился в относительно стройную концепцию, то позиция по основным международным вопросам вырабатывалась значительно более быстрым темпом под влиянием происходивших крупных событий, но подвергалась весьма существенным конъюнктурным изменениям. Первоначально важнейшим из международных событий представлялась массовая забастовка в Великобритании, к которой добавился переворот Пилсудского в Польше, поначалу поддержанный польской компартией. Но главным событием на международной арене в 1926 – первой половине 1927 г. была революция в Китае, приковавшая к себе пристальное внимание во всех странах мира и ставшая водоразделом между сторонниками Сталина и Троцкого.

Троцкий и другие оппозиционеры, в частности Радек [517] , взяли курс на углубление китайской революции, далеко не полностью учитывая национальную специфику Китая и преувеличивая сходство между Китаем и предреволюционной Россией. Сталинская группа занимала несравненно более осторожную позицию. Со времен буферной Дальневосточной республики, созданной советским правительством из-за угрозы японской оккупации Дальнего Востока, Япония оставалась главным внешнеполитическим врагом СССР. И политика Сталина в отношении китайской революции 1926 – 1927 гг. была связана прежде всего с «извечным» советско-японским конфликтом.

Отказ советского правительства от открытого вмешательства в китайскую революцию, на чем так настаивала «левая оппозиция» Троцкого, был очередным «Брестским соглашением». Все развивалось по схеме 1918 г., только на месте Ленина был Сталин, на месте левого коммуниста Бухарина (1918 г.) – Троцкий. Подобно левым коммунистам, левая оппозиция убеждала партийный актив, что поли тика советского правительства в отношении китайской революции непременно приведет к ее поражению. Подобно Ленину в 1918 г., Сталин не хотел рисковать, так как понимал, что активное вмешательство в китайские дела приведет к советскому конфликту с Японией, а к нему СССР готов не был. Кроме того, Сталину нужен был не слабый в военном отношении раздробленный коммунистический Китай, ввергнутый в многолетнюю Гражданскую войну (типа той, которая происходила в свое время в Советской России), а сильный объединенный национальный Китай, способный противостоять Японии. Сталин пожертвовал революцией в Китае точно так же, как Ленин пожертвовал революцией в Германии, – ради передышки. Китайская революция действительно завершилась поражением, но время было выиграно, и первый серьезный конфликт с Японией вспыхнул лишь в 1938 г., когда Советское государство было куда сильнее, чем в 1927-м [518] .

Калейдоскоп китайских событий менялся с головокружительной быстротой. В июле 1917 г. в Кантон (ныне Гуанчжоу) прибыл находившийся перед этим в эмиграции Сунь Ятсен – лидер национальных революционеров и их партии Гоминьдан (Народной партии). Здесь были образованы парламент и правительство, вскоре провозгласившие себя верховной властью Китая. Сунь Ятсен был избран президентом, но затем отказался от этого поста и стал главнокомандующим гоминьдановской армией. Он пытался опереться на прогрессивные круги западных держав, но вскоре разочаровался в Западе и стал присматриваться к северному соседу, в столице которого, в свою очередь, внимательно следили за событиями на юге Китая.

С 1918 г. начались визиты представителей Советской России к Сунь Ятсену, с которым было установлено сотрудничество [519] . В 1922 г. в Южный Китай был направлен представитель Исполкома Коминтерна Генрикус Снефлит (Маринг) [520] , для которого Радек разработал инструкцию, предусматривавшую вступление в Гоминьдан компартии в целях формирования в Китае единого антиимпериалистического фронта [521] . В августе 1922 г. ЦИК компартии Китая (КПК) принял рекомендацию Коминтерна о вступлении коммунистов в Гоминьдан. В резолюции ИККИ от 12 января 1923 г. вновь подчеркивалась не только необходимость координации действий Гоминьдана и КПК, но и признавалось целесообразным для коммунистов «оставаться внутри партии Гоминьдан». Тем не менее многие руководители компартии (Чжан Готао, Цай Хэсэнь и другие) были убеждены в ненадежности и классовой чуждости Гоминьдана и считали, что блок с Гоминьданом наносит ущерб идеологической и организационной самостоятельности и «классовой чистоте» КПК. С самого начала единства по вопросу о статусе КПК в Гоминьдане не было, несмотря на то что из Москвы давались однозначные и настоятельные рекомендации о вхождении в Гоминьдан.

В начале 1923 г. в Кантоне побывал с секретной миссией (она почти сразу стала для всех очевидной) связанный с Троцким Иоффе, обещавший советскую поддержку в создании объединенного сильного и демократического Китая. По просьбе Иоффе комиссия Политбюро во главе с Троцким (в нее входили также Чичерин и Радек) подготовила соответствующую инструкцию [522] . Результатом миссии было подписание совместной декларации, в которой Суня заверили, что в борьбе за национальное освобождение и независимость Китая СССР окажет ему полную поддержку [523] . После этого Сунь Ятсен направил в Москву группу деятелей Гоминьдана во главе со своим молодым, но многообещающим помощником Чан Кайши [524] для получения из первых рук информации о политической ситуации в СССР и о возможностях советского правительства оказать Китаю военную помощь. В китайскую делегацию входили в том числе коммунисты. В Москве делегация провела примерно три месяца [525] .

27 ноября 1923 г. (накануне отъезда из Москвы) гоминьдановско-коммунистическая китайская делегация посетила наркомвоенмора Троцкого. Последний высказал мнение, что Сунь Ятсен сосредоточен исключительно на военных операциях, тогда как необходима политическая подготовка широких масс. «Хорошая газета… лучше, чем плохая дивизия», – поучал Троцкий китайцев и обещал открыть советские военные школы для обучения китайских революционеров военному делу [526] . Троцкий и Чан Кайши обсуждали также революционное движение в Азии и неудачи СССР в Германии и Польше. «Троцкий заверил меня, что, помимо непосредственной помощи вооруженными силами, Советская Россия сделает все от нее зависящее, чтобы помочь воплощению в жизнь программы национальной революции в Китае, оказывая нам действенную экономическую поддержку и помощь оружием» [527] , – вспоминал Чан Кайши.

Вскоре после московской миссии Чан Кайши в Кантон приехала целая группа советско-коминтерновских политических и военных советников. Политическую часть возглавил М.М. Бородин [528] , сменивший Снефлита (Бородин имел опыт нелегальной деятельности за рубежом, в частности в США). Военную – полководец Гражданской войны, а затем военный министр буферной Дальневосточной республики В.К. Блюхер [529] (он пребывал в Китае под псевдонимом генерал Гален). По настоянию советских представителей с огромным трудом и далеко не всегда успешно началась перестройка Гоминьдана в соответствии с большевистским принципом «демократического централизма».

В 1924 г. китайское руководство стало принимать в Гоминьдан коммунистов как частных лиц. Фактически это означало, что компартия присоединилась к Гоминьдану. «Невозможно переоценить влияние Бородина и его помощников на молодых китайских революционеров. Они были закаленными и способными пролетарскими революционерами и принесли в Китай технику организации, агитации и пропаганды большевистской революции и Гражданской войны», – писал американский историк [530] . Однако после смерти Сунь Ятсена в марте 1925 г. в Гоминьдане и кантонском правительстве развернулась борьба за власть. Левым гоминьдановцам (коммунистам и сочувствовавшим) покровительствовала группа Бородина. Им противостояла группировка, настаивавшая на объединении страны и наведении порядка без участия коммунистов. Промежуточная группа Чан Кайши, возглавлявшего вооруженные силы Гоминьдана, маневрировала и колебалась. 20 марта 1926 г. под нажимом правых Чан Кайши произвел нечто вроде государственного переворота. Опасаясь коммунистического мятежа, он ввел военное положение, посадил советских советников под домашний арест (Бородин заблаговременно улизнул) и отправил в отставку левого гоминьдановца Ван Цзинвея [531] – своего основного соперника.

Через две недели Чан Кайши сменил гнев на милость, Бородин возвратился в Кантон. В апреле 1926 г. ЦИК Гоминьдана принял решение о запрещении коммунистам занимать руководящие посты в партии и правительстве, с чем китайская компартия по настоянию Москвы согласилась. В июле 1926 г. Национально-революционная армия Китая под командованием Чан Кайши начала стремительный поход на север. Города и провинции, находившиеся под властью коррумпированных генералов, творивших там суд и расправу, легко оказывались в руках национально-патриотических сил. В августе войска Чан Кайши достигли реки Янцзы, в октябре заняли Ханькоу и соседние города, составлявшие мегаполис Ухань; в марте 1927 г. Чан Кайши занял Нанкин. Революционное гоминьдановское правительство перебралось из Кантона в Ханькоу. Однако в руководстве Гоминьдана вновь произошел конфликт между левой группой, доминировавшей в правительстве, и Чан Кайши. В марте 1927 г. Чан Кайши был исключен из руководства Гоминьдана и снят с поста главнокомандующего. В ответ на это 12 апреля он устроил в Шанхае, только что занятом его войсками, расправу над коммунистами и другими левыми: «Революционные войска при поддержке местных профессиональных союзов и торгово-промышленных палат разоружили красные рабочие пикеты, взяв коммунистических саботажников под стражу» [532] , – скромно писал в своих мемуарах Чан Кайши. Тогда ЦИК Гоминьдана отдал приказ об аресте Чан Кайши, а последний возложил ответственность за события на компартию, которая, по его словам, создала в Гоминьдане «царство террора», оторвала его от рабочих и крестьянских организаций, привела к созданию единого фронта империалистических государств против национально-патриотических сил Китая. В Нанкине Чан Кайши сформировал альтернативное правительство и потребовал передачи ему всей власти.

В конце мая 1927 г. в руки левых гоминьдановцев попала секретная инструкция советского правительства, приказывавшая китайским коммунистам прекратить сотрудничество с Гоминьданом, начать конфискации помещичьих земель и сформировать собственную независимую от Гоминьдана рабоче-крестьянскую армию. Эти требования соответствовали программе Троцкого, хотя составлялась инструкция сталинским большинством. Но реализованы они не были. Китайские коммунисты были изгнаны из гоминьдановского правительства, утвердившегося в Ханькоу; начались их аресты. Бородин и его миссия были отозваны в СССР.

В сентябре несколько гоминьдановских групп вышли из левого Гоминьдана и вошли в альтернативное правительство в Нанкине. Теперь уже перевес был явно на стороне Чан Кайши, который стал главой ЦИКа Гоминьдана и вернул себе пост главнокомандующего армией. Был взят Пекин. Советские советники были заменены германскими офицерами. Началось примирение Гоминьдана с западными державами. Попытка коммунистического путча в Кантоне в декабре 1927 г., организованная эмиссарами Коминтерна немцем Гейнцем Нейманом [533] и Виссарионом Ломинадзе (Бесо) [534] , потерпела провал и завершилась жестоким кровопролитием. В феврале 1928 г. Коминтерн возложил вину за провал сталинского курса на компартию Китая, обвинив ее руководство в «правом оппортунизме». Генеральный секретарь партии Чен Дусю [535] был снят со своего поста, а китайской компартии было предложено начать создание «советских баз».

Что же касается Троцкого, то до 1924 г. он в основном разделял установку на сотрудничество компартии с Гоминьданом и на вхождение компартии в его состав. Об этом свидетельствует первый обстоятельный оппозиционный документ по китайскому вопросу – «Китайская компартия и Гоминьдан», написанный 27 сентября 1926 г. [536] В нем содержалась попытка провести границу между «настоящим» и «прошлым» революционного движения в великой восточной стране, и в качестве грани между разными этапами был назван 1925 год. С этого времени революционная борьба в Китае, по мнению Троцкого, «вступила в новую эпоху», которая характеризовалась «прежде всего активным выступлением широких пролетарских масс, стачками и созданием профсоюзов. В движение вовлекаются в несомненно возрастающей степени крестьяне. Одновременно с этим торговая буржуазия и связанные с нею элементы интеллигенции откатываются вправо, занимая позицию против стачек, коммунистов и СССР».

Троцкий считал, что компартия должна была участвовать в Гоминьдане в период, когда она «представляла пропагандистское общество, только подготовлявшееся к будущей самостоятельной политической деятельности и стремившееся в то же время участвовать в текущей национально-освободительной борьбе». Но к сентябрю 1926 г. перед китайскими коммунистами встала принципиально новая задача: руководить самостоятельным, пробужденным рабочим классом. Подвергая критике решения руководства китайской компартии не только об участии в Гоминьдане, но и о принятии «суньятсенизма» как своей собственной идеологии, Троцкий отмечал, что эта линия была продиктована из Москвы сталинским руководством и китайским коммунистам не оставалось ничего иного, как «принять те политические выводы, которые вытекали из этой организационной заповеди».

С переходом в оппозицию Троцкий стал уделять китайским проблемам значительно большее внимание, стремясь противопоставить свою позицию по вопросу о Китае политике Сталина. В том же сентябре 1926 г. к XV партконференции он подготовил еще один документ по китайскому вопросу. В нем делался упор на борьбу сталинской фракции против ленинизма под видом борьбы с «троцкизмом». Позиция Сталина по отношению к Гоминьдану определялась как носившая «совершенно оппортунистический характер». Речь шла о том, что национально-демократическое движение в Китае все более расчленяется по классовому признаку, что пролетариат вступает в борьбу путем стачек, охватывающих «миллионы рабочих», а профорганизации включают в себя десятки и сотни тысяч. Троцкий ставил вопрос о необходимости деятельности в Китае самостоятельной пролетарской партии, которая вела бы борьбу за гегемонию в национально-освободительном движении. «Самостоятельность компартии исключает ее организационное вхождение в Гоминьдан, но не исключает, разумеется, ее длительного политического блока с Гоминьданом». Сталинцы же, как писал Троцкий, прикрывают саму постановку вопроса об организационном размежевании словами об «ультралевизне», «ликвидаторстве» и другими бранными терминами [537] .

Полемика о Китае во многом напоминала средневековые схоластические трактаты. Таковыми, в частности, были дискуссии Радека и Бухарина о степени капиталистического развития Китая, о сохранении в нем феодальных элементов. Эти споры в значительной степени основывались на эмоциях и в лучшем случае на логических предположениях, а не на скрупулезном анализе фактов, в частности статистических данных. Спорщики расходились в том, создавать ли Советы в Китае сразу или брать курс на их организацию при определенных условиях [538] . Даже Сталин продолжал на эту тему дискутировать с Троцким. Сохранилась ответная записка Сталина Троцкому от 23 марта 1926 г.: «Если Вам удобно, давайте поговорим о китайских делах сегодня в 4 часа в ЦК» [539] . Но постепенно установка на конструктивный диалог с оппозицией по китайскому вопросу отступала перед общим курсом на разрыв с оппозицией.

Весной 1927 г. Троцкий выступил с целой серией писем, которые обосновывали его взгляды по общим и конкретным вопросам китайской революции. Первое из этих писем было написано 27 марта, как только поступили сведения, что Шанхай занят национально-революционной армией Гоминьдана [540] . «Марксизм забыт окончательно», – писал Троцкий, оспаривая утверждения советской прессы о том, что национальное правительство Китая представляет интересы всех классов этой страны. Он предполагал, что по мере захвата новых территорий Китая национальное правительство совершит резкий поворот в сторону США и Великобритании. «Мы окажемся курицей, которая высидела утенка», – образно выражался Троцкий и требовал вновь поставить в Политбюро вопрос о взаимоотношениях между китайской компартией и Гоминьданом, хотя отдавал себе отчет, что вместо обсуждения этого вопроса сталинцы организуют «фракционную кляузу». «Но можно ли молчать, когда дело идет буквально о голове китайского пролетариата?» – в отчаянии вопрошал Троцкий.

Наиболее четко Троцкий выразил свои взгляды по китайскому вопросу в письме под заголовком «О лозунге Советов в Китае» 16 апреля [541] . Настаивая на том, чтобы компартия Китая взяла курс на создание Советов, Троцкий стремился опровергнуть контрдоводы Сталина, сущность которых состояла в постановке знака равенства между лозунгом Советов и лозунгом диктатуры пролетариата. «Но почему же у нас были Советы в 1905 году?» – ставил ответный вопрос Троцкий. Развивая свою аргументацию, он утверждал, что Советы в Китае могут рассматриваться аналогично Советам в России на этапе борьбы против царизма – их можно было бы эффективно использовать против милитаристов, компрадоров (буржуазии, являвшейся проводником зарубежного влияния) и иностранных империалистов. Сталин же, считал Троцкий, уступает китайской буржуазии по всем направлениям: «Если считать, как считал… Сталин, что объединение Китая должна была довести буржуазная головка Гоминьдана, которая через Гоминьдан подчиняет себе коммунистическую партию, лишила ее элементарной независимости (даже газеты!) и управляла завоеванными территориями через реакционную бюрократию, – если так представлять себе национальную революцию, тогда Советам, разумеется, не может быть места. Если же понимать, что буржуазная головка Гоминьдана, не только правая, но и центрально-левая, не способна довести национально-демократическую революцию до конца и даже до середины; что она непременно придет к сделке с империалистами; если понимать это, тогда нужно было своевременно и тем более нужно теперь готовить смену этому руководству».

Автор письма вновь и вновь подчеркивал, что не выступает за немедленную пролетарскую революцию в Китае, что в Советы надо привлекать мелких ремесленников и торговцев, распространить сеть этих революционных органов на деревню, используя существовавшие крестьянские союзы. Советы должны были, по его представлению, стать органами аграрной революции, которую ни в коем случае нельзя откладывать до объединения Китая. «В Советы войдут все те классы, слои и прослойки, которые действительно втянуты или будут втягиваться в реальную, настоящую борьбу с чужестранной и своей реакцией». В то же время Троцкий решительно отрицал, что оппозиция толкает компартию на войну против Гоминьдана, и трижды повторил по этому поводу слово «Вздор!». Он считал необходимым поставить сотрудничество компартии с Гоминьданом на «необозримо более широкие и глубокие основы», воплощенные в Советах. Это сотрудничество предусматривало свободу для коммунистической печати. Вопрос же о социалистической революции Троцкий отодвигал на неопределенное будущее. Он не считал его стоявшим в порядке дня. По его мнению, эта перспектива имела шансы стать реальностью только в случае, если бы подоспела успешная пролетарская революция в странах Запада. «Но не надо, – призывал Троцкий, – эту перспективу превращать в платоническое воздаяние за нынешнее положение, когда полем владеют вооруженные буржуазные предатели. Основная и жизненная задача состоит сейчас в том, чтобы подготовить ближайший этап, из которого только и могут вырасти все дальнейшие перспективы и возможности».

22 апреля Троцкий написал письмо, озаглавленное «Не надо мусору!» [542] , в связи с обсуждением в партячейке Института красной профессуры вопроса о китайской революции. Этот институт, созданный в 1921 г., находился под влиянием Бухарина, который культивировал там почтение, если не культ, собственной личности и поощрял формирование группы своих последователей из среды молодых историков, философов, экономистов. Позднее эта группа стала известна как «школа Бухарина». В апреле 1927 г. Троцкого особенно возмутило, когда в ходе обсуждения китайской революции кто-то из «школы Бухарина» указал, что в 1923 г. Троцкий возражал против организации Советов в Германии, а теперь, дескать, яро выступал за их создание в Китае. Троцкий парировал ссылкой на гоголевского «Ревизора», где возле каждого нового забора скапливался мусор: «Так и некоторые публицисты, полемисты и «теоретики» нашей партии пользуются постановкой каждого нового серьезного вопроса, чтобы завалить его кучей мусора».

Троцкий вновь опровергал приписываемый ему взгляд, что компартия Китая должна идти на разрыв с Гоминьданом. Он подчеркивал, что речь идет о сотрудничестве, но в таких формах, при которых компартия располагала бы полной самостоятельностью. Эти письма писались Троцким с Кавказа, где он отдыхал, распределяя время между минеральными ваннами, охотой и работой. По возвращении в Москву его осмотрел кремлевский доктор Гетье, который сообщил Седовой, что ее супруг выглядит свежее и бодрее, чем до поездки. «Любопытно, – продолжал профессор, – что охота с ее физическим утомлением, с пребыванием на довольно свежем воздухе, с сидением в шалаше и пр. совершенно не отражается вредно на нем» [543] . Пока еще Троцкий имел возможность пользоваться всеми теми привилегиями, которые высшие руководители считали для себя естественными. Но руководитель Октябрьского переворота вряд ли предполагал, что это был последний кавказский отдых в его жизни.

По возвращении Троцкий возобновил атаку на позиции сталинского большинства по китайскому вопросу. Новое письмо на эту тему последовало 10 мая, а почти через месяц, 8 июня, к нему было написано дополнение [544] . На этот раз полемика шла с теми, кто считал, что компартия должна оставаться в составе левого Гоминьдана. В духе этих писем Троцкий подготовил статьи для публикации – «Китайская революция и тезисы Сталина» [545] и «Верный путь». Первая из них была направлена в журнал «Большевик», вторая в «Правду». 12 мая Политбюро приняло решение не печатать эти статьи. В резолюции говорилось: «Ввиду новых попыток оппозиции навязать партии дискуссию, ввиду того что Зиновьев и Троцкий выступили со статьями по китайскому вопросу, в которых нападают на ЦК и его решения – это попытка оппозиции сорвать решения партии и навязать ей дискуссию. Признать нецелесообразным печатание статей Зиновьева и Троцкого» [546] .

В связи с этим Троцкий обратился в Политбюро и Президиум ЦКК с обширным заявлением [547] , в котором заострял внимание на том, что не был приглашен на заседание Политбюро, хотя этого требовала, по его мнению, формальная лояльность. Разумеется, ни на какую лояльность со стороны Сталина Троцкий теперь рассчитывать не мог, но он не преминул использовать возникшую ситуацию, чтобы лишний раз напомнить Сталину об упреках Ленина в нелояльности. На этот раз речь шла не столько о позиции большевистского руководства по китайскому вопросу, хотя он и дебатировался, сколько об общей ситуации в партийных верхах. «Причиной непомещения статей указывается то, что они критикуют ЦК, имеют дискуссионный характер, другими словами, устанавливается правило, вследствие которого партийная печать может только подпевать ЦК, что бы он ни сказал и что бы он ни сделал». Троцкий напоминал, что он предлагал провести закрытый пленум ЦК по китайскому вопросу, что это предложение было отклонено, что именно после этого появились «тезисы Сталина», представлявшие собой «закрепление и углубление наиболее ошибочных сторон в корне ложной политики». Тезисы Сталина, полагал автор, толкают не только китайскую компартию, но и весь Коммунистический интернационал в болото оппортунизма. «Неужели же китайская революция и вся линия Коминтерна есть такая мелочь, которую можно загнать в аппаратную бутылку? Неужели так можно помочь воспитанию китайской компартии? Неужели так могут развиваться иностранные секции Коминтерна? Неужели наша партия может жить таким путем? Мыслима ли такого рода безумная бюрократическая утопия?» – спрашивал Троцкий и от китайской конкретики переходил ко все той же общей постановке вопроса о порочности бюрократического руководства партией и решительно выдвигал требование проведения общепартийной дискуссии. «Да, мы хотим обсуждения вопроса о судьбах китайской революции, стало быть, о наших собственных судьбах», – заключал Троцкий.

2. «Заявление 83-х»

Разногласия по вопросу о развитии китайской революции были главным, но не единственным исходным моментом для подготовки документа объединенной оппозиции, который был подписан не только ее виднейшими руководителями, но и большой группой активных членов. Можно с полным основанием полагать, что документы Троцкого по китайскому вопросу побудили и его самого, и связанных с ним оппозиционеров переосмыслить, заново проанализировать весь комплекс разногласий с высшим партийным руководством, в которое оппозиционеры теперь не входили.

Перед написанием этого документа Троцкий выступил с рядом записок и писем, касавшихся в основном международных вопросов. Принципиальное значение имело обращение к членам ЦК от 21 февраля 1927 г. с общей оценкой политического состояния мирового пролетариата на фоне международной обстановки и положения СССР [548] . Здесь содержалась попытка дать анализ ситуации в связи с несбывшимися прогнозами европейской революции. После неудачи германской революции 1923 г. и краха надежд на революционные события в Великобритании во время стачки 1926 г. следовало, как показывал Троцкий, прийти к выводу, что послевоенный период был временем величайших поражений европейского пролетариата. «Было бы просто глупой трусостью закрывать на это глаза», – писал Троцкий. Более того, Троцкий отмечал разочарование российского пролетариата в революции, в ее неспособности в короткий срок «глубоко изменить отношения и жизнь». Он призывал не закрывать глаза на эти негативные процессы: «Именно для того, чтобы оградить партию и наиболее дальнозоркие элементы от разочарования, надо сказать то, что есть».

Другим важным документом было заявление «О нашей зависимости от мирового рынка» [549] , критикующее «замкнутое хозяйство», к которому неизбежно вела теория построения социализма в одной стране. Статья обращала внимание на то, что международный фактор, от которого неизбежно зависело развитие СССР, отнюдь не исчерпывался опасностью интервенции. Троцкий доказывал, что в ближайший период зависимость СССР от мирового рынка, от экспорта и импорта будет возрастать, но эта зависимость выгодна, так как она «удесятеряет вес, способность СССР к сопротивлению – экономическому, политическому и военному». В противовес сталинской теории «победы социализма в одной стране» Троцкий призывал рассматривать перспективы развития СССР в контексте общемирового развития, поскольку «достаточность или недостаточность нашего темпа может быть измерена только масштабами мирового хозяйства, ибо темп нашего развития международно обусловлен».

По мнению ОГПУ, с февраля 1927 г. объединенная оппозиция «представляла собой организованную и централизованную фракцию» [550] . Печатались и распространялись оппозиционные документы, восстанавливалась связь с периферией. Заседания руководителей оппозиции происходили на квартирах Смилги, Троцкого, Радека, Зиновьева или Каменева. «Троцкисты» и «зиновьевцы» входили в центр на паритетных началах. Смилга играл «буферную роль». Организационной работой и техникой руководил И.Н. Смирнов, при котором действовала «техническая комиссия», включавшая С.В. Мрачковского [551] и Преображенского. Оппозиционеры пытались организовать и Всесоюзный комсомольский центр, куда входил, в частности, сын Троцкого Лев Седов.

ОГПУ полагало, что в апреле – мае 1927 г. был создан Московский центр «троцкистов», а в конце августа – начале сентября – объединенный Московский центр «троцкистов» и «зиновьевцев», причем между теми и другими велся торг за преобладание в этом органе. Оппозиционной группой в Ленинграде руководил Г.Е. Евдокимов [552] . Связями с уездами Московской губернии занимался И.Я. Врачев. Существовало бюро (куда входил, в частности, Альский) по связи с провинцией. Заграничными связями оппозиции ведали Радек и Серебряков. Денежные ресурсы оппозиции состояли из членских взносов и пожертвований [553] . Был даже образован свой Красный Крест. Сначала им ведали З.И. Лилина (жена Зиновьева) и Ф.В. Белобородова (жена А.Г. Белобородова [554] , наркома внутренних дел РСФСР), а затем жена Карла Радека врач по образованию Роза Маврикиевна Радек. Оппозиционный Красный Крест проводил денежные сборы, оказывал помощь безработным, заключенным и высланным единомышленникам. Но главное, чем было напугано ОГПУ, – это то, что при Центре была создана военная группа, в которую якобы входил ряд слушателей Военной академии РККА и некоторые бывшие работники 5-й армии. Группа организовала охрану Троцкого, ставила вопросы о смене командного состава Красной армии и предлагала «вождям оппозиции» уйти в подполье и развернуть оттуда более деятельную работу [555] .

Однако реальное соотношение сил было далеко не в пользу оппозиционеров. Почти все руководящие партийные кадры на местах и основная часть рядовых членов партии поддерживали Сталина. Рассчитывать на успех Троцкий конечно же не мог. Его задача состояла в том, чтобы предложить правившему большинству партии, населению и международному коммунистическому движению свой политический курс. Лидер оппозиции рассчитывал противопоставить «механическому большинству» компартии свою особую социально-политическую платформу. Включенный в нее комплекс общих установок и конкретных предложений, по мнению Троцкого, являлся наиболее правильным выражением программы ВКП(б) и Коммунистического интернационала.

Непримиримость Троцкого имела своим результатом отход от оппозиции ряда известных советских деятелей. Показательным было поведение Крупской. В середине мая, то есть тогда, когда начался сбор подписей под коллективным заявлением оппозиционеров, Крупская написала письмо Зиновьеву. Она сокрушалась по поводу той «бузы», которая поднята в партии по вопросам о положении в Китае и в британском рабочем движении, давая понять, что ответственность за эту «бузу» лежит на лидерах оппозиции. Крупская туманно намекала, что самокритика – это одно, а «критика со стороны» – другое, давая понять, что оппозиция выходит за рамки партийности. Вдова Ленина явно сожалела, что ранее поддержала Зиновьева с Каменевым, а затем – объединенную оппозицию. По всей видимости, этим письмом она пыталась оправдать свой отказ поставить подпись под общим оппозиционным документом.

Вместо Зиновьева на письмо Крупской 17 мая ответил Троцкий [556] . Он был до предела сдержан. Вопреки своему обыкновению писать личные письма от руки, он сам напечатал ответ на пишущей машинке, «чтобы не затруднять разбором почерка, который с годами не стал лучше». Очевидно, Троцкий рассчитывал еще и на то, что его письмо Крупской станет достоянием партийной общественности, и именно по этой причине прибег к помощи пишущей машинки. Троцкий указал, что слово «буза» в русском языке означает склоку по ничтожному поводу или даже совсем без повода. Заимствовала Крупская это слово из выступления С.В. Косиора на пленуме ЦК, а Косиор использовал его для того, чтобы представить выступления оппозиции как беспринципные нападки на партию, только лишь для того, чтобы создать излишние неприятности и хлопоты ее высшему руководству. «Еще совсем недавно мы вместе с вами говорили, что самокритики не выходит потому, что у нас нездоровый режим, грубый и нелояльный. Что же, режим стал лучше за последнее полугодие? Или вопросы, требующие самокритики сегодня, слишком мелки и ничтожны? «Буза»?» Троцкий разъяснял Крупской, что Сталин перешел в борьбе против оппозиции от тактики истощения к тактике истребления, но обещал не прекращать борьбы: «Мы будем плыть против течения, даже если Вы вслух повторите за Косиором слово «буза». И никогда мы не чувствовали так глубоко и безошибочно своей связи со всей традицией большевизма, как сейчас, в эти тяжелые дни, когда мы и только мы подготовляем завтрашний день партии и Коминтерна».

20 мая в «Правде» было опубликовано заявление Крупской, в котором говорилось, что оппозиционная критика превратилась во фракционную. Разумеется, малокомпетентная в партийных интригах вдова Ленина сама по себе не была серьезным достоянием оппозиции. Однако она была своего рода символом, знаменем, привязкой к имени «великого Ленина», и переход Крупской в стан сталинистов был для Троцкого серьезной потерей [557] .

Именно в эти драматические дни в Москву были вызваны представители компартий на состоявшийся 18 – 30 мая 1927 г. VIII расширенный пленум Исполкома Коминтерна, рассмотревший китайский вопрос и взявший курс на поддержку китайской компартией правительства левых гоминьдановцев в Ханькоу. Пленум рассмотрел также вопросы о борьбе против войны и об оппозиции в ВКП(б). По первому вопросу пленум, обратив внимание на разжигание «военной тревоги», призвал компартии защищать СССР от нападения «империалистических держав». По второму – обрушился на объединенную оппозицию и принял специальную резолюцию «О выступлениях тт. Троцкого и Вуйовича» [558] на пленуме Исполкома Коминтерна [559] , в которой объявлял выступления Троцкого сознательной клеветой, прямым дополнением «буржуазно-социал-демократической кампании» против СССР, «грубейшими и недопустимыми нападками» на международный большевизм. Поведение Троцкого в целом объявлялось «отчаянной борьбой единоличного политического дезертира против фронта коммунистов всего мира». ИККИ запретил Троцкому и Вуйовичу продолжение фракционной борьбы и объявил, что они будут исключены из ИККИ, если эта борьба не будет прекращена, «предложив» ЦК ВКП(б) (как будто последний действительно подчинялся Коминтерну) «принять решительные меры к охранению ВКП(б) от фракционной борьбы тт. Троцкого и Зиновьева» [560] . Вскоре требования об исключении Троцкого и Зиновьева из ЦК ВКП(б) стали поступать от национальных компартий. В частности, на этом настаивала конференция французской компартии в Сен-Дени [561] .

Троцкий, однако, не складывал оружия. К 25 мая завершился сбор подписей под коллективным заявлением в ЦК ВКП(б) участников оппозиции. Судя по сопроводительному письму, которое было подписано Евдокимовым, Зиновьевым, Смилгой и Троцким [562] , именно они подготовили текст заявления, подписанный 84 коммунистами с дооктябрьским стажем. То ли количество подписантов было посчитано неточно, то ли в последний момент появилась еще одна подпись, но в историю этот документ вошел как «Заявление 83-х». Один оппозиционер обозначил свой стаж с 1898 г., два – с 1899 г., два – с 1902 г., десять – с 1903 г., четыре с 1904 г., четыре – с 1905 г., один – с 1906 г., пять – с 1907 г., один – с 1908 г., один – с 1910 г., два – с 1911 г., четыре – с 1912 г., один – с 1913 г., восемь – с 1914 г., четыре – с 1915 г., четыре – с 1916 г., двадцать два – с 1917 г. Семь человек свой партийный стаж не обозначили. Любопытно, что в их числе были Зиновьев и Троцкий. Член ЦКК ВКП(б) Лиздин указал партийный стаж с 1892 г., хотя социал-демократическая партия была создана в 1898 г. (видимо, он счел действительным в качестве партстажа свое участие в социал-демократическом кружке). Однако в числе подписавших не было Каменева. Это, правда, не означает, что он начал отход от оппозиции. Некоторые важные документы оппозиции в последующем он подписывал. Но Каменев, видимо, уже начинал колебаться.

Троцкий не указал свой стаж, чтобы не подставляться под критику. Ведь в партию большевиков он вступил только в 1917 г. А включать в партстаж внефракционный период и период принадлежности к меньшевикам ему не хотелось. Зиновьев, у которого была значительно более «чистая» биография (он был социал-демократом с 1901 г. и большевиком с 1903 г.), возможно, не назвал свой стаж, дабы меньше выделялся Троцкий. Для партийной массы «солидный» стаж бывших руководителей партии был очевиден. Во всяком случае, представительство «старой партийной гвардии» в оппозиции выглядело весьма солидно, и это давало ей право на равных вступить в полемику со Сталиным, Бухариным и их приверженцами.

«Заявление 83-х» начиналось с указания на ошибки, допущенные в руководстве китайской революцией, которые привели к ее тяжелому поражению. Оппозиционеры, поддавшись «военной тревоге», которую раздувало высшее партийно-государственное руководство с целью дальнейшего закрепления своей власти и разгрома оппозиции, пытались повернуть сталинско-бухаринскую «военную аргументацию» против руководящего большинства, заявляя, что «поражение китайской революции может чрезвычайно приблизить войну против СССР». Вторым важным международным вопросом, по которому резко критиковался официальный курс, была позиция по отношению к АРК. Здесь тоже доминировала проблема защиты СССР. Упрекая советское руководство в том, что оно признало Генеральный совет тред-юнионов единственным представителем британского пролетариата, подписавшие письмо приходили к выводу, что его деятели в случае войны «империалистических держав» против СССР выступят на стороне своего правительства и поддержат войну, как «в 1914 году».

Самыми общими мазками были очерчены разногласия по другим международным вопросам: изгнание видных революционеров из компартии Германии за солидарность с русской оппозицией, «правые ошибки» коммунистических лидеров не только в Германии, но также в Польше и Франции. При всей важности международных вопросов, волновавших оппозиционеров и особенно Троцкого, начинавшего видеть себя вождем не только внутренней, но и интернациональной коммунистической оппозиции, указание на эти проблемы служило только прелюдией к попытке анализа «неправильной линии во внутренней политике» Советского Союза. Отмечая трудности хозяйственного развития СССР, возникшие на фоне завершения восстановительного периода, авторы подчеркивали, что эти трудности усугубляются ставшей генеральной линией партии мелкобуржуазной сталинской теорией построения социализма в одной отдельно взятой стране.

В заявлении содержалась критика «неблагоприятных для пролетариата классовых сдвигов», которые выражались в низкой заработной плате рабочих, безработице, растущей за счет кадрового пролетариата, усилении враждебных пролетарской диктатуре сил: кулака, нэпмана, бюрократа. Особое внимание уделялось положению в деревне, в частности расслоению крестьянства. Оппозиционеры признавали, что ЦК перестал выдвигать лозунг «обогащайтесь» и призывать кулака «врастать в социализм». Но эта политика сменилась не наступлением на кулака, на чем настаивала оппозиция, а замалчиванием расслоения, ставкой на крепкого крестьянина, то есть продолжением прежнего курса. «Все это ослабляет нашу опору в деревне и затрудняет союз рабочего класса и крестьянской бедноты с середняком».

Троцкий понимал, что «гладкий» перевод сельского хозяйства на социалистические рельсы путем насаждения крупных государственных предприятий и производственных кооперативных объединений в реально существовавших условиях не имел перспектив: отсутствовала необходимая техника, да и сами крестьяне не горели желанием вступать в сельскохозяйственные коллективы или наниматься на государственные фермы. Поэтому практические предложения по аграрному вопросу были достаточно примитивными. Они сводились к необходимости освобождения от сельхозналога 50% крестьянских дворов – бедноты и «маломощных» крестьян. Все налоговое бремя Троцкий и его сторонники предлагали переложить на вторую половину крестьянства, тех, кто был побогаче.

Требования левой оппозиции в области промышленности были справедливы, но не подтверждались конкретными предложениями. Оппозиция предлагала систематически и планомерно улучшать положение рабочего класса, отказаться от проведения режима экономии за счет выталкивания новых групп рабочих в ряды безработных, снижать себестоимость продукции. Возражать против этого ни один советский партийный руководитель, разумеется, не стал бы. Но как этого добиться – было неясно. Утверждение оппозиционеров, что для успешной реализации их экономической программы сталинское большинство должно всего лишь реализовать политические требования оппозиции, не звучало убедительно. При постановке и попытках решения хозяйственных вопросов оппозиция, таким образом, постепенно сбивалась на путь, по которому вели страну сталинисты: больше популизма и демагогии, меньше практических предложений.

Значительно более обоснованной и понятной была критика внутрипартийного режима, хотя и здесь можно было обнаружить немало сугубо демагогических и даже эгоистических мотивов. Заявление призывало возвратиться к тому внутрипартийному положению, которое существовало при Ленине: «Нам необходима железная партийная дисциплина – как при Ленине. Но нам необходима и внутрипартийная демократия – как при Ленине», – утверждала «старая гвардия», призывая к «усилению живой действенной связи партии с рабочим классом». При этом совершенно не принималась во внимание и сознательно игнорировалась та элементарная истина, что именно при Ленине и под руководством Ленина в годы революции и Гражданской войны проводился красный террор в отношении всех слоев общества, в том числе и в отношении рабочих, отказывавшихся подчиняться беспрекословно; что с первых дней революции в стране не было свободы слова, в том числе и для самих большевиков; что именно Ленин был инициатором драконовской резолюции X съезда «О единстве партии».

Тем не менее критика партийного режима была острой, смелой и справедливой. «Всякая попытка поставить спорные вопросы перед партией объявляется покушением на единство партии. Неправильная линия закрепляется сверху механическим путем. Создается показное единство и официальное благополучие». Оппозиционеры требовали созвать специальный пленум ЦК для выработки предварительных решений и ликвидации внутрипартийной борьбы. На первый план, однако, выставлялся лозунг единства партии. Но там, где сталинское большинство предлагало расправиться с меньшинством административными и организационными методами, там оппозиционеры предлагали добиться единства через партийную дискуссию и принятие единодушных решений. Если на пленуме, считали оппозиционеры, обнаружатся принципиальные разногласия, они должны быть сформулированы и опубликованы, причем коммунисты должны были иметь возможность защищать свою точку зрения в прессе и на собраниях «без обострения и преувеличения». Оппозиция требовала также права для членов партии издавать брошюры, книги, сборники материалов с изложением взглядов, «до сих пор не имевших большинства в партии».

В последующие дни под «Заявлением 83-х» продолжался сбор подписей, с помощью чего оппозиция надеялась вернуть себе утраченные позиции, убедить партию, что за оппозицией идет значительная часть партийного актива. С особым заявлением выступила старый член партии В.Д. Каспарова [563] , долго работавшая в Баку и ранее поддерживавшая со Сталиным дружеские отношения. Теперь же она обвиняла генсека в том, что он разрушил партию идейно и организационно [564] . О своем полном согласии с документом заявил видный дипломат, полпред СССР во Франции Раковский [565] , что означало его присоединение к оппозиции, к которой он до этого относился с известной опаской. К 1 июля 1927 г. к «Заявлению 83-х» присоединилось примерно 300 партийцев с дооктябрьским стажем [566] .

Появление «Заявления 83-х» внесло известное смущение в среду высших партбюрократов. Различными путями (главным образом в виде рукописных копий) этот документ распространился в сравнительно широкой среде. Предъявляя Зиновьеву и Троцкому обвинения в нарушении партийной дисциплины, председатель ЦКК Орджоникидзе даже не включил в число обвинений подписание этого документа. В ответ на последовавший запрос Орджоникидзе объяснил, что каждая группа членов партии имеет право, мол, обращаться в ЦКК с заявлением, индивидуальным и коллективным [567] . При этом тот же Орджоникидзе обвинял Троцкого и Зиновьева во фракционной деятельности в связи с рассылкой ими индивидуальных писем и заявлений, квалифицируя их как меньшевистский уклон. Отличие состояло в том, что на этот раз с изложением своей позиции выступила целая группа большевиков с дооктябрьским стажем, прикрывшая лидеров оппозиции.

Но если сталинское большинство готово было терпеть крамольные письма, не выходившие за узкий круг номенклатурных читателей, оно не желало смотреть сквозь пальцы на публичные выступления Троцкого, обращенные к ушам еще и беспартийных слушателей. 9 июня Троцкий участвовал в проводах на Ярославском вокзале в Москве одного из видных оппозиционных деятелей – ректора Института народного хозяйства имени Плеханова Смилги, которого уволили с занимаемой им должности и «в порядке перевода» отправили на работу на Дальний Восток, по существу в ссылку. Троцкий произнес перед собравшимися короткую речь примерно следующего содержания: «Опасности для нашей страны сейчас велики, времена трудные, и каждый из нас должен быть вдвойне верным сыном революционной ленинской партии!» [568]

Несколько весьма осторожных слов, которые Троцкий произнес на прощание на вокзальном перроне, были истолкованы как речь, обращенная не только к коммунистам, но и к беспартийным, что трактовалось как величайшее преступление, разглашение партийных тайн и нарушение партийной дисциплины. Троцкому приписали слова «У нас не диктатура пролетариата, а диктатура узурпаторов», которые он в это время просто не мог произнести. Далее делался вывод, что Троцкий находится в одном лагере с министром иностранных дел Великобритании О. Чемберленом [569] и другими «поджигателями войны» против Советского Союза. Напрасно Троцкий разъяснял, что ему приписывается совершенно фантастическая речь, что смысл произнесенной им фразы был противоположен: он состоял в том, что в ВКП(б) «нет и не может быть разногласий насчет защиты пролетарской диктатуры и советского государства» [570] . Троцкому не поверили и вызвали его для разбирательства и осуждения на заседание Президиума ЦКК.

Там Троцкий произнес две речи, проникнутые остроумием и издевательствами над теми, кто теперь его судил [571] . Особенно доставалось известному партийному пропагандисту и историку Ярославскому, ухитрявшемуся умело выслуживаться перед всеми, кто в данный момент стоял у власти. В прошлом Ярославский не раз пел дифирамбы Троцкому; теперь в качестве члена Президиума ЦКК и секретаря ее партколлегии (занимавшейся персональными делами ответственных коммунистов) он лил на Троцкого ушаты грязи.

Троцкий относился к Ярославскому с заслуженным презрением. «Основной особенностью его как оратора и писателя является его неспособность передать без искажения ни одной сколько-нибудь свежей мысли» [572] , – писал Троцкий. «Насчет Ярославского мы давно говорим: если хотите узнать, чего хочет Сталин достигнуть через полгода, пойдите на собрание и послушайте, что говорит Ярославский… Повторите ли вы снова, что отправка Смилги в Хабаровск является командировкой в обычном порядке на работу? И в то же время будете обвинять нас в демонстрации против ЦК? Такая политика является двурушничеством» [573] .

Тон выступлений Троцкого резко изменился. Можно с уверенностью сказать, что впервые критика Троцким сталинской системы вышла за узкие пределы догматических и схоластических споров о том, чья теория построения социализма более правильна и в большей степени соответствует марксизму-ленинизму: Троцкого с его перманентной революцией или Сталина с его теорией социализма в одной стране. Под такой критикой советского режима могли подписаться многие недовольные советской властью: «Товарищи, не надо смешивать социалистическое отечество с начальством. Мы заявляем: сталинский режим мы будем критиковать до тех пор, пока вы нам механически не закроете рот. До тех пор, пока вы не вгоните нам в рот кляп, мы будем критиковать этот сталинский режим, который подрывает все завоевания Октябрьской революции… Мы будем критиковать сталинский режим, негодный, сползающий, идейно слабый, короткомысленный, недальнозоркий. Мы будем его с удвоенной силой критиковать именно потому, что видим опасность, и именно потому, что ошибки Сталина в случае войны помножатся на 10 и на 100» [574] .

На заседание Президиума ЦКК 24 июня Троцкий впервые заявил о происходившем в партии термидорианском перерождении [575] . Сравнение проводилось с государственным переворотом 9 термидора (27 июля) 1794 г. во Франции, когда была свергнута якобинская диктатура, залившая страну кровью, и политический курс Французской революции начал возвращаться в русло конституционного развития. Сравнение было крайне неточным и неудачным, потому что из этого сравнения следовало, что Троцкий придерживался «левого» революционного якобинского курса и поддерживал революционный террор, а это не то, что имел в виду Троцкий. Суть расхождений со Сталиным у Троцкого была не в том, что Троцкий выступал за революционный (якобинский) террор, а Сталин был против. Троцкий хотел сказать, что Сталин – могильщик революции, точно так же, как могильщиками революции во Франции стали термидорианцы. Но окончание революции во Франции с точки зрения интересов населения нельзя было воспринимать иначе, как явление положительное, поскольку оно способствовало восстановлению нормальной мирной жизни. Троцкий же видел в этом событие исключительно отрицательное, контрреволюционное.

На счастье Троцкого, это сравнение было тем не менее невыгодно Сталину, который не мог сознаться в том, что является контр революционером (термидорианцем). Сталин конечно же отождествлял себя скорее с якобинцами, как и Троцкий. Террор, который впоследствии развернул Сталин против советской номенклатуры и старой «ленинской гвардии», можно было с известным уровнем приближения сравнивать с термидорианским террором против революционеров-якобинцев, но с одной очень существенной поправкой. Сталин, позиционировавший себя в Политбюро как умеренный центрист, борющийся сначала с «левыми» Троцким, Зиновьевым и Каменевым, затем с «правыми» Бухариным, Рыковым и Томским, на поверхности оказался крайне левым революционером, куда левее самого Троцкого. Просто Сталин иначе смотрел на движущие силы революции и в другом их видел.

Сам Троцкий не очень хорошо понимал, что же, собственно, происходило во Франции летом 1794 г. Он писал: «Что же такое Термидор? Спуск революции на одну ступеньку; сдвижок власти вправо в результате какого-то надлома или надрыва революции. Наверху, у руля, как будто те же самые люди, те же самые речи и те же самые знамена» [576] . Но во французском Термидоре имел место отнюдь не «сдвижок», а у власти не остались те же люди. Те, кто был у власти, во главе с М. Робеспьером, были отправлены на гильотину, и политическая группировка якобинцев от власти была отстранена.

И сталинское большинство, и оппозиция в равной мере необоснованно и спекулятивно непрерывно твердили об опасности «империалистического» военного нападения на СССР. Наличие внешнего врага, действительного или мнимого, всегда являлось стимулом для укрепления власти. Большевики исходили из весьма примитивной максимы о том, что задача капиталистического мира заключается в свержении советской власти. Паранойя стала одним из основных факторов советской внешней и внутренней политики. Декларирование «военной опасности» особенно усилилось после того, как в мае 1927 г., в разгар сбора подписей под «Заявлением 83-х», последовала серия международных инцидентов. С СССР после того, как во время обыска в помещении Англорусского кооперативного общества АРКОС были обнаружены неопровержимые свидетельства советского шпионажа, разорвала дипломатические отношения Великобритания. В Польше русским эмигрантом был убит советский полпред П.Л. Войков [577] .

«Единого фронта империалистических держав» против СССР и подготовки «новой интервенции» на самом деле не было. Тем не менее начиная с 1925 г. а особенно интенсивно с 1927 г. в Советском Союзе разрабатывались подробные планы военной мобилизации армии, промышленности и сельского хозяйства. Страну держали в состоянии боевой готовности, военной лихорадки, а за любое нарушение бдительности виновных беспощадно карали [578] . Преувеличивая, вместе со Сталиным, военную угрозу, Троцкий, реально, подыгрывал Сталину, использовавшему возникшую панику для борьбы с оппозицией. Именно тогда появился столь болезненный для Троцкого и его соратников сталинский тезис о существовании «единого фронта от Чемберлена до Троцкого».

Несколько позже нарком иностранных дел Чичерин свидетельствовал, что военной опасности в действительности не существовало, а мифическая угроза этой опасности использовалась внутри СССР для борьбы с Троцким. В 1929 г. Чичерин рассказывал американскому журналисту Луису Фишеру: «В июне 1927 г. я вернулся из Западной Европы. Все в Москве говорили о войне. Я старался разубедить их. «Никто не планирует нападения на нас». Я настаивал. Тогда коллега меня просветил. Он сказал: «Мы это знаем. Но это нам нужно для борьбы с Троцким» [579] . Чичерин и позже решительно отрицал опасность нападения на СССР, причем в письмах Сталину писал об этом на удивление резко: «В наших московских выступлениях говорится, что обострилась опасность войны между капиталистическими государствами, а следовательно, и нападения на нас. Что за вздор, как можно говорить такие вещи!!» [580]

Тем временем Агитпропотдел ЦК ВКП(б) издал в 1927 г. брошюру «О войне и военной опасности», целиком направленную против Троцкого, которого обвиняли в «реакционном пораженчестве» [581] . За границей же продолжало существовать мнение, высказанное 18 июня 1927 г. газетой «Нью-Йорк уолд»: Сталин проводит довольно умеренную международную политику, которая противостоит наступательной политике Троцкого и других лидеров оппозиции, а Чичерин, встречаясь с европейскими руководителями в Берлине и Париже, убеждает их, что только в том случае, если СССР получит кредиты от европейских стран, можно будет держать в узде западноевропейских большевиков.

13 и 14 июня специальная комиссия ЦКК допросила Троцкого и Зиновьева [582] . Сталин, находившийся на отдыхе, остался крайне недоволен тем, что инициативу на заседании перехватили обвиняемые и устроили нечто вроде суда над ЦКК и сталинскими сторонниками Коминтерна. 23 июня генсек с раздражением писал Молотову: «Получается впечатление сплошного конфуза для ЦКК. Допрашивали и обвиняли не члены ЦКК, а Зиновьев и Троцкий. Странно, что попрятались некоторые члены ЦКК. А где Серго [Орджоникидзе]? Куда и почему он спрятался? Позор! Решительно протестую, что комиссия по обвинению Тр[оцкого] и Зин[овьева] превратилась в трибуну по обвинению ЦКК и К[ом] и[нтерна] с заострением «дела» против Сталина, которого нет в Москве и на которого можно ввиду этого вешать всех собак. Неужели эту «стенограмму» отдадут на руки Троц[ко]му и Зиновьеву для распространения ! Этого еще не хватало» [583] .

Стенограмму Троцкому и Зиновьеву действительно не выдали. В постановлении Президиума ЦКК от 24 июня «По поводу нарушения партийной дисциплины тт. Троцким и Зиновьевым» говорилось, что оформившийся весной и летом 1926 г. блок «новой оппозиции» с Троцким означал окончательный переход «новой оппозиции» «на идейные позиции троцкизма», создание фракционной организации, проводящей нелегальную деятельность; что оппозиция выступает против партии и пролетарской диктатуры, а ее лидеры – Троцкий и Зиновьев – заслуживают исключения из ЦК ВКП(б) [584] .

3. Июльско-августовский пленум ЦК и платформа оппозиции

Ужесточавшаяся внутрипартийная борьба побудила Троцкого приступить к подготовке нового программного документа. «Заявление 83-х», вызванное конкретными событиями, причем не внутреннего, а международного плана, готовилось поспешно, на многие вопросы не давало ответа, а некоторые вообще игнорировало. Так что это заявление Троцкого уже не удовлетворяло. Смысл его состоял в том, чтобы продемонстрировать Сталину поддержку оппозиции группой авторитетных большевиков с дореволюционным стажем. Эта задача была выполнена. Нужно было двигаться дальше.

Накал страстей между тем усиливался. Крупный бой сталинская группа дала оппозиции на объединенном пленуме ЦК и ЦКК, проходившем двенадцать дней, с 29 июля по 9 августа. К пленуму, в повестку дня которого был включен вопрос «О последних выступлениях оппозиции и нарушениях партийной дисциплины тт. Троцким и Зиновьевым», был подготовлен объемистый «строго секретный» сборник материалов, в котором атака на оппозицию велась по ряду направлений. Так, в тезисах Чичерина и Бухарина о международном положении особое внимание уделялось «троцкистской» точке зрения на китайскую революцию. Троцкого обвиняли в том, что он формально опирается на аналогию с революцией 1905 г. в России, когда большевики, в противоположность меньшевикам, вели непримиримую борьбу против кадетов. Троцкий не понимает, утверждали авторы, основного отличия империалистической страны от колониальной. «Точка зрения Троцкого есть грубейшее извращение ленинизма, опирающееся на грубейшее смазывание различий между странами империализма и колониями, смазывание, чрезвычайно характерное для социал-демократического уклона » [585] , – указывалось в тезисах.

С докладом о нарушениях партийной дисциплины Троцким и Зиновьевым на пленуме выступил Орджоникидзе. К старым обвинениям было добавлено новое: оппозиция становится на путь раскола ВКП(б), на путь организации второй, враждебной ВКП(б) партии. Это новое обвинение грозило оппозиционерам очень неприятными последствиями, вплоть до исключения из ВКП(б), а может быть, и ареста, так как покушение на монополию коммунистической партии в деле управления государством было сравнимо разве что с государственной изменой.

Сталин обрушился на оппозицию демагогическими возгласами: «Неужели оппозиция против победы СССР в грядущих боях против империализма?» При этом он пересказывал собственную статью, опубликованную накануне открытия пленума, в которой несколько раз ставился этот же вопрос, причем читателю давалось понять, что оппозиция вступает на путь предательства государственных интересов СССР [586] . При этом генеральный секретарь использовал так называемый «тезис о Клемансо» [587] , который не очень удачно повторялся в нескольких выступлениях Троцкого накануне пленума и который состоял в том, что оппозиция даже в условиях возможной войны с империалистическими странами может настаивать на изменении состава партийного руководства, как этого добивался и добился во время Первой мировой войны французский политический деятель Жорж Клемансо. Используя, в частности, письмо Троцкого Орджоникидзе от 11 июля 1927 г., в котором Троцкий разъяснял, что «тезис о Клемансо» отнюдь не означает призыва к свержению нынешнего партийного руководства, Сталин продолжал: «Группа Клемансо пришла к власти и более последовательной, более разбойничьей империалистической политикой облегчила французской буржуазии победу. Были ли такие газетчики, которые называли группу Клемансо – пораженцами? Наверное, были: глупцы и клеветники тащатся в обозе всех классов. Но они не всегда имеют возможность играть одинаково значительную роль» [588] .

Сталин, таким образом, приклеил Троцкому одновременно ярлыки «клеветника», «глупца» и «пораженца». Троцкий не стал защищать столь неудачно выдвинутый тезис, но решительно возражал против обвинений по существу: «Из политики Клемансо хотят сделать улику против оппозиции… [589] В сущности Сталин имеет в виду другой вопрос, который не решается высказать, именно: неужели оппозиция думает, что руководство Сталина не в состоянии обеспечить победу СССР? Да, думает!» «А партия где?» – выкрикнул в этот момент Молотов. «Партию вы задушили», – ответил Троцкий и закончил свою речь словами: «За социалистическое отечество? – Да! За сталинский курс? – Нет» [590] .

Состязаться с Троцким в ораторском искусстве было сложно. Молотов пошел по другому пути. Он заявил, что оппозиция призывает к «повстанчеству против партии и советской власти», то есть к антисоветскому восстанию. А эти действия, как всем было понятно, грозили уже не просто обвинениями в государственной измене, но и расстрелом. По поводу этой речи Молотова группа из 13 оппозиционеров – Троцкий, Зиновьев, Каменев, Смилга, Раковский, Соловьев, Бакаев, Петерсон, Пятаков, Лиздин, Евдокимов, Муралов и Авдеев, все являвшиеся членами ЦК или ЦКК большевистской партии, – выступила 4 августа с заявлением [591] , в котором указала, что высказывание Молотова является частью более широкого и хорошо продуманного плана: «Ядро сталинской фракции хочет приучить партию к мысли о разгроме оппозиции… Неправда, будто оппозиция готовит вторую партию. Зато безусловная правда, что сталинская фракция раз и навсегда хочет подчинить себе партию методами не только партийного, но и государственного аппарата… Неправда, будто путь оппозиции ведет к восстанию против партии и советской власти. Зато неоспоримая правда, что сталинская фракция на пути достижения своих целей холодно наметила развязку физического разгрома».

Подписавшие документ высказывали решимость «до конца» защищать свои взгляды, но готовы были в интересах партийного единства пойти навстречу предложениям, которые могли бы смягчить внутреннюю борьбу, «создать условия, обеспечивающие всестороннюю проверку партией действительных разногласий и выработку правильной линии на XV партийном съезде». Слегка подправляя «тезис Клемансо», выдвинутый Троцким, оппозиционеры заверяли, что они согласны не просто защищать СССР от внешнего врага, но готовы делать это под руководством существующего ЦК и его Политбюро.

Верили ли Троцкий и его сторонники в возможность достижения соглашений со сталинским большинством летом 1927 г.? Можно не сомневаться, что не верили, что высказываемые оппозицией предложения носили тактический характер и были призваны показать не только членам партии, но и беспартийной массе стремление преодолеть внутрипартийный кризис на компромиссных началах. Сталинская группа, со своей стороны, создавая видимость конструктивного подхода к разногласиям с оппозицией, поставила перед руководителями оппозиции вопросы, от ответа на которые должны были зависеть решения пленума, в том числе и в пункте об исключении Троцкого и Зиновьева из состава ЦК [592] . Ответы на эти вопросы были даны пленуму 8 августа в виде нового заявления 13 оппозиционеров. По всей видимости, авторство принадлежало Троцкому и Зиновьеву (последний, скорее всего, писал проект документа, а Троцкий – окончательный отредактированный вариант). Это заявление носило примирительный характер и отвергало вымыслы о враждебности оппозиции к партии, о намерении создать новую партию и о тяготении к меньшевизму. Подробно разъяснялась позиция подписавших по главным пунктам обвинений. Особо важными были разъяснения по пресловутому вопросу о термидорианстве – произошел ли термидорианский переворот или находится в состоянии развития и только угрожает партии и советскому строю: «В стране растут элементы термидорианства, имеющие достаточно серьезную социальную базу. Мы не сомневаемся, что партия и пролетариат преодолеют эти силы при ленинской линии и внутрипартийной демократии. Чего мы требуем, это – чтобы партруководство давало этим явлениям и их влиянию на известные звенья партии более систематический, твердый, планомерный отпор. Мы отвергаем мысль о том, будто наша большевистская партия, ее ЦК и ЦКК, стали термидорианскими».

Оппозиционеры вновь и вновь решительно отвергали обвинение в намерении создать в СССР вторую партию и осуждали попытки такого рода: «Путь второй партии считаем безусловно гибельным для революции». В то же время подписавшие заявление указывали на существование «извращенного внутрипартийного режима», в условиях которого они вынуждены были бороться «за доведение до партии» своих «действительных взглядов, совершенно неправильно излагавшихся в печати, читаемой всей страной». Выступая за защиту «социалистического отечества» от «империализма», руководители оппозиции сохраняли убеждение, что и в случае войны партия не может отказаться от критики ЦК и исправления его линии, если бы политика ЦК оказалась ошибочной.

Касались оппозиционеры и двух вопросов международного характера – одного частного и одного общего. В связи с исключением из компартии Германии членов группы Рут Фишер и Аркадия Маслова, стоявших, по определению Коминтерна, на ультралевой позиции, они констатировали угрозу раскола германского коммунистического движения, так как среди исключенных оказались сотни немецких революционеров, и предлагали вернуть в партию тех, кто подчинится решениям Коминтерна, разрешив им, однако, отстаивать свои взгляды. Второй вопрос касался лозунгов на случай начала войны против СССР. Механически применяя к новым, непредсказуемым ситуациям лозунг Ленина периода Первой мировой войны, который и тогда грешил национальным нигилизмом и с полным основанием квалифицировался правительствами воюющих стран как предательский и который решительно отвергал в свое время Троцкий, авторы заявления не просто провозглашали необходимость «поражения всех буржуазных правительств, воюющих против СССР», но и требовали, чтобы «каждый честный пролетарий капиталистической страны» активно работал «для поражения «своего» правительства», а каждый иностранный солдат, «который не хочет помогать «рабовладельцам» «своей» страны», переходил бы «на сторону Красной армии», поскольку «СССР есть отечество всех трудящихся» [593] .

О том, насколько влиятельной еще была оппозиция, говорит тот факт, что «Заявление 13-ти» 10 августа опубликовала «Правда», хотя при публикации были допущены искажения текста: отдельные фрагменты исключены, произвольно заменены слова. По требованию авторов на следующий день, 11 августа, «Правда» вынуждена была признать пропуски и напечатать заявление вторично – случай для центрального партийного органа абсолютно беспрецедентный. Впрочем, одновременно была опубликована критическая передовая статья редакции «Правды» (ее автором, очевидно, был Бухарин). Восхваляя правильность и мудрость решений июльско-августовского пленума и ссылаясь на «интересы мира и единства» партии, автор передовицы заявлял о явной недостаточности документа 13-ти, оставлявшего «лазейки для возобновления борьбы против партии».

К критикам присоединился партийный поэт Бедный, опубликовавший издевательское стихотворение-фельетон в «Известиях»:

Кто-то ходит, щеголяет

Не по ленинской тропе.

Барин с тросточкой гуляет

В самой, значит, Ве Ка Пе! [594]

«Барин с тросточкой» был конечно же Троцкий.

В кампании против оппозиционеров весьма ловко был использован тот факт, что как раз накануне примирительного заявления от 8 августа Троцкий, Зиновьев и Вуйович обратились в Президиум ИККИ с резким письмом по китайскому вопросу, в котором указывали, что в этой стране сложилось крайне серьезное положение, опасное и для национальной революции, и для СССР, в связи с чем выдвигалось требование исправления неверной линии, проводимой Коминтерном в Китае [595] . Письмо дало повод к обвинению Троцкого в «двурушничестве». Повсеместно принимались резко осуждающие резолюции, которые публиковались в центральной и местной печати. Тон резолюций и печатных выступлений становился все более грубым. Не выдерживая давления, некоторые сторонники Троцкого стали выступать с заявлениями о выходе из оппозиции. Правда, пока еще таких было немного, да и занимали они второстепенные партийные и государственные посты. Но самим оппозиционерам для обоснования своих взглядов слово не предоставлялось. Отказывая им в печатной трибуне, партийные органы тем самым провоцировали их на поиск других методов донесения своей позиции до партийной массы, а когда оппозиция прибегала к этим альтернативным способам, на нее лились потоки показного и лицемерного негодования по поводу фракционности и «нелегальщины».

К началу сентября был разработан подробный документ с изложением взглядов оппозиции, который авторы назвали «Проект платформы большевиков-ленинцев (оппозиции) к XV съезду ВКП(б). Кризис партии и пути его преодоления» [596] . Его подписали те же 13 оппозиционных деятелей. Авторы представили этот документ в Политбюро, оставляя за собой право внести уточнения накануне съезда, после обмена мнениями в печати и на собраниях. Именно поэтому документ был назван только проектом платформы. В нем впервые было дано своего рода «название» оппозиции – «большевики-ленинцы», фактически противопоставлявшее их «сталинцам». Это название, сохранившееся с того времени на многие годы – вначале в ссылке, а затем и в период эмиграции Троцкого, – было первым элементом в довольно длительном процессе структурирования оппозиции вначале в организационно оформленное течение, а затем и в самостоятельную партийно-политическую организацию. Одновременно все чаще и чаще Троцкий стал использовать сокращение «ВКП» вместо «ВКП(б)», оставляя упоминание о «б» – большевиках – для своей оппозиционной группы «большевиков-ленинцев».

Главки «платформы тринадцати», как ее стали называть, были посвящены положению рабочего класса и профсоюзам, государственной промышленности и социалистическому строительству, Советам, национальному вопросу, партии, комсомолу, международному положению и опасности войны, Красной армии. Заключительные разделы назывались: «О разногласиях действительных и мнимых» и «Против оппортунизма, за единство партии». Участие Троцкого в подготовке этого обширного документа неоспоримо. Он, безусловно, написал введение и общие заключительные разделы. Он также редактировал весь текст, внося в него элементы своей индивидуальной аргументации и логики, неповторимых публицистических приемов.

Уже во введении было дано общее представление о положении партии и страны, рассмотрены «ленинские принципы» партийной политики. Считая себя и, только себя подлинными наследниками ортодоксального ленинского курса, оппозиционеры рукой Троцкого писали: «За последний период произошел решительный сдвиг партийного руководства с этих ленинских позиций. Группа Сталина ведет партию вслепую. Скрывая силы врага, создавая везде и во всем казенную видимость благополучия, она не дает пролетариату никакой перспективы или, еще хуже, дает неправильную перспективу, движется зигзагами, приспособляясь и подлаживаясь к враждебной стихии, ослабляет и запутывает силы пролетарской армии, способствует росту пассивности, недоверия к руководству и неверию в дело революции» [597] .

Группа Сталина, по мнению «тринадцати», сосредоточивала огонь налево, тогда как действительная опасность находилась справа. Искусственно и прямолинейно вкладывая в две основные позиции, существовавшие в партии, классовый смысл, оппозиционеры называли себя выразителями интересов пролетариата, строившего социалистическое общество, а сталинскую группу – выразителем позиции российской буржуазии, стремившейся повернуть развитие страны на капиталистические рельсы. Понятно, что, прочитав такое введение, советские и иностранные читатели должны были лишний раз убедиться в том, что Троцкий и его сторонники продолжают ратовать за перманентную революцию, в то время как Сталин и его группа, отказавшись от лозунгов мировой революции, отстаивают мирное экономическое развитие Советского Союза в рамках провозглашенной в 1921 г. новой экономической политики.

Детальный критический анализ положения в партии и в стране служил базой для общих выводов и предложений. В числе главных негативных моментов проект платформы называл начавшееся ухудшение положения рабочего класса, отдаление профсоюзов от управления промышленностью; недостаточно высокий темп индустриализации; недооценку батрачества и бедноты как социальной базы диктатуры пролетариата в деревне и ставку на «крепкого» крестьянина; курс на «врастание кулацких кооперативных гнезд» в советскую «систему»; бюрократизацию Советов и всего государственного аппарата; сохранение русского великодержавного шовинизма; систематическое уничтожение внутрипартийной демократии, наличие которой воспрепятствовало бы проведению «правой» политической линии ЦК; недооценку опасности войны; допущение, что стабилизация капитализма может длиться десятилетия, на чем, собственно, и была основана сталинская теория социализма в одной стране.

«Ничто не свидетельствует в такой мере о политической неправоте группы Сталина, как ее непрестанные стремления спорить не с нашими подлинными взглядами, а с выдуманными взглядами, которых мы не разделяли и не разделяем», – писали оппозиционеры, подчеркивая, что им затыкают рот, представляя в то же время их взгляды в искаженном виде. Снова и снова в качестве главного козыря в своей игре они использовали авторитет Ленина и ленинское «завещание»: «Оправдались худшие опасения, высказанные Лениным в его завещании, относительно того, что тов. Сталин не будет достаточно лоялен, не будет достаточно партийно пользоваться той «необъятной властью», которую он сосредоточил в своих руках» [598] .

Оппозиционеры указывали на наличие в партии трех течений: правого (Рыков, Петровский, Чубарь [599] , Калинин); аппаратно-центристского (Сталин, Молотов, Угланов, Каганович, Микоян, С.М. Киров [600] ); Бухарин был назван в качестве колебавшегося между этими двумя течениями; и ленинского – представленного оппозицией. «Метод убеждения не только в громадной степени заменен методом принуждения, но и дополнен методом введения партии в заблуждение», – писали авторы платформы. Дело вполне поправимо, «но надо менять, и притом круто менять, линию партийного руководства в том направлении, которое дал Ленин» [601] .

Многие требования платформы следует назвать популистскими, рассчитанными на симпатии трудящихся (прежде всего рабочих и бедных крестьян). В частности, оппозиционеры предлагали пресечь наметившуюся и усиливавшуюся тенденцию к удлинению рабочего дня в промышленности и поднять заработную плату в соответствии с повышением производительности труда, прежде всего низкооплачиваемым слоям рабочих; принять меры к смягчению безработицы; взять курс на орабочивание партийного аппарата; противопоставить растущему фермерству быстрый рост сельскохозяйственных коллективов, оказать помощь бедняцкому хозяйству, всемерно содействовать подъему середняцкой части деревни и ограничивать эксплуататорские поползновения кулацких слоев путем перераспределения налогов; осуществлять кооперативное строительство, успех которого мыслим «только при условии максимальной самодеятельности кооперированного населения», исключающем «бюрократические методы регулирования» [602] . Оппозиция предлагала повысить темп индустриализации путем перераспределения бюджетных расходов страны и выделения на индустриализацию больших государственных средств, иной кредитной и ценовой политики, обложения высокими налогами частных предпринимателей, а не за счет государственной продажи водки, повлекшей за собой небрежную работу, порчу машин и рост несчастных случаев на производстве; обеспечить устойчивость денежной единицы через «строго целевой бюджет, бездефицитный, жесткий, не терпящий ни лишнего, ни случайного»; взять курс на борьбу против чиновничества путем последовательного развертывания демократии в партии, профсоюзах, Советах; «добиться того, чтобы самый отсталый чернорабочий, самая темная крестьянка убеждались из опыта, что в любом государственном учреждении они найдут внимание, совет, возможную поддержку»; проводить настойчивую работу по преодолению сохраняющейся национальной розни [603] .

Оппозиционеры настаивали также на публикации в печати писем Ленина с критикой Сталина по национальному вопросу, на возвращении в партию исключенных оппозиционеров. Они требовали полностью подтвердить и усилить курс на международную революцию, прекратить борьбу против левого крыла в Коминтерне, усилить внимание к обороне, к укреплению Красной армии и Красного флота. При этом, дабы избежать обвинений в разжигании мировой революции, если не мировой войны, оппозиционеры удивительно многословно описали свое стремление к миру, подчас скатываясь на пацифистские формулировки: «Последовательно, систематически, упорно вести борьбу за мир. Отсрочить войну, «откупиться» от надвигающейся войны – все, что возможно и допустимо… необходимо сделать для этого» [604] .

Заключительная глава являлась итоговой, обобщающей. Она характеризовала позицию группы Сталина как оппортунистическую, опирающуюся на бюрократический аппарат, и пыталась выявить причины «оппортунистической опасности» в ВКП(б), обнаруживая их в буржуазном международном окружении, НЭПе, мелкобуржуазной стихии внутри страны и даже в монопольном положении самой партии. Тем не менее в платформе подчеркивалась безупречность однопартийной системы и отказ от попыток создания второй партии: «Всеми силами мы будем бороться против двух партий, ибо диктатура пролетариата требует как своего стержня единой пролетарской партии. Она требует единой партии, она требует пролетарской партии, т. е. партии, политику которой определяют интересы пролетариата и проводит пролетарское ядро. Исправление линии нашей партии, улучшение ее социального состава – это не путь двух партий, а усиление, обеспечение ее единства как революционной партии пролетариата. К десятой годовщине Октябрьской революции мы высказываем наше глубокое убеждение в том, что не для того рабочий класс принес бесчисленные жертвы, низверг капитализм, чтобы не быть теперь в состоянии исправить ошибки своего руководства, сильною рукою повести вперед пролетарскую революцию и отстоять СССР, этот центр мировой революции. Против оппортунизма! Против распада! За единство ленинской партии!»

Почти весь документ был проникнут духом коммунистического догматизма и единовластия. Чего стоило, например, требование подготовить и провести XV съезд партии на началах внутрипартийной демократии, как это было «при Ленине», и организовать партийную учебу на основе изучения трудов Маркса, Энгельса, Ленина, «изгоняя из обихода подделки марксизма-ленинизма, фабрикуемые ныне в массовом масштабе» [605] . Все это давало оппозиционерам надежду не только увидеть свою платформу опубликованной, но и начать наконец реальную дискуссию по поднятым в платформе вопросам. 3 сентября «Проект платформы» был направлен в ЦК ВКП(б), а вслед за этим для публикации в партийную печать (в газету «Правда» и журнал «Большевик»). Предполагалось и издание его отдельной брошюрой. Однако на объединенном заседании Политбюро и Президиума ЦКК 8 сентября, на котором оппозицию представляли Троцкий, Зиновьев, Муралов и Петерсон, в опубликовании этого документа было решительно отказано [606] .

На самом заседании дискуссия превратилась в склоку. Сталин извергал набор ругательств, смешанных с клеветой, по адресу Троцкого. В частности, прекрасно зная о том, как именно руководил Гражданской войной Троцкий, Сталин заявил, что тот за всю войну появился на фронте только один раз, «крадучись, на полчаса, в автомобиле с женой». Троцкий ответил, что заявление Сталина чистейший вздор. Но никто, кроме представителей оппозиции, не осмелился возразить генсеку. Окрыленный этим, Сталин стал кричать, что Троцкий – это «жалкий трус», «жалкий вы человек, лишенный элементарного чувства правды, трус и банкрот, нахал и наглец, позволяющий себе говорить вещи, совершенно не соответствующие действительности». «Бессилие ваше обнаруживает ругань ваша» [607] , – внешне спокойно ответил Троцкий.

Отдельные положения оппозиционной платформы Троцкий развивал в статьях, которые не увидели света, так как Политбюро категорически запретило их публиковать. Среди этих материалов заслуживают быть отмеченными статьи, посвященные событиям в Китае: «Новые возможности Китайской революции, новые задачи и новые ошибки» и «Старые ошибки на новом этапе», написанные 13 и 22 сентября, посланные в журнал «Большевик», но неопубликованные [608] . Главный тезис статей состоял в том, что китайская революция может победить только как диктатура пролетариата или же она не победит.

Единственным материалом Троцкого, который удалось опубликовать в центральной печати в это время, было изложение его беседы с американской профсоюзной делегацией [609] . Выдержанная в очень осторожных тонах, подчеркивавшая, что социализм в СССР будет строиться прежде всего за счет собственных ресурсов, хотя и указывавшая на связь советской экономики с мировым рынком (и этим косвенно вступавшая в дискуссию со сталинским планом построения социализма в одной стране), эта беседа была опубликована вкупе с огромной редакционной статьей-примечанием, которая ставила целью полностью дискредитировать беседу и ее автора. Комментарий «Правды» занимал столько же места, сколько сама беседа. Особенно возмутило редакцию (то есть Бухарина, ибо ясно, что именно он писал этот комментарий), что на вопрос, существует ли демократия в СССР, Троцкий не дал «ленинского ответа» в том духе, что пролетарская демократия, то есть диктатура пролетариата, является высшей формой демократии. Троцкий, мол, сбился на маскировочный характер буржуазной демократии, проглядев невиданное развитие демократии при советском строе. «Правда» издевательски заключала: «Как могло случиться, что заданные американской делегацией вопросы, столь простые по своему характеру для каждого сознательного рабочего-большевика, оказались вдруг столь «трудными», по словам тов. Троцкого, что он в них мог «запутаться» и наделать столько грубых ошибок».

Чуть позже, послав в «Правду» статью «Худой мир лучше доброй ссоры» (о советско-французских переговорах по вопросам долгов и кредитов), Троцкий направил в редакцию сопроводительное письмо со следующими словами: «Если, однако, редакция «Правды» собирается поступить с этой статьей так же, как с моей беседой с американской делегацией, то есть снабдить статью примечаниями, которые должны подорвать политическую цель статьи, тогда самое публикование статьи становится бессмысленным» [610] . Статью, действительно, в газете не поместили, уважив таким образом просьбу Троцкого.

Раньше перед партийными съездами группам или отдельным коммунистам, не согласным с официальным партийным курсом, предоставлялась возможность открытых выступлений, которые, хотя и были обречены на поражение, все-таки допускались. Теперь же, из-за постановления Политбюро и Президиума ЦКК, запрещающего публикацию платформы, оппозиция прибегла к нелегальной деятельности. Брошюра с проектом платформы была отпечатана тайно. Организацией издания руководил Мрачковский, создавший с этой целью специальную группу [611] . Троцкий же, как доносил Ярославский, грозил: «А что – не все же вы нас судить будете». В изложении ОГПУ это выглядело как создание целой сети нелегальных типографий и организация второй подпольной партии с руководящим центром во главе с Троцким и Зиновьевым и с местными организациями по всей стране. Председатель ОГПУ Менжинский и его помощники стали ориентировать теперь своих подчиненных на раскрытие всей «подпольной сети», а чекисты, проявляя повышенную активность, умело или неумело, но «раскрывали» эту несуществующую сеть. Начались первые аресты оппозиционеров, обвиняемых в контрреволюционной пропаганде и агитации. Мрачковский в августе 1927 г. за организацию подпольной типографии был исключен из партии.

Оппозиционеров и тех, кто к ним тяготел, беззастенчиво запугивали. В Киевском институте народного хозяйства под давлением администрации несколько оппозиционеров вынуждены были заявить, что они прекращают оппозиционную деятельность и отходят от оппозиции. Трое покаявшихся были тут же исключены из партии [612] . В одной из резолюций, процитированных в обзоре Информационного отдела ЦК КП(б)У о дискуссии перед XV партсъездом, говорилось: «Партии уже надоело слушать оппозицию, ибо она ведет к гибели. Троцкий всегда в трудные моменты был в оппозиции. Троцкий – сильный оратор, но теперь он ничего не делает, он фактически ведет к расколу партии… Если оппозиция хочет работать с партией, то пусть работает, если нет, то нечего с ней церемониться» [613] .

На партийных собраниях и конференциях взгляды оппозиции грубо извращались. Ее обвиняли в том, что она отказывается строить социализм в СССР, собирается ограбить крестьянство, хочет отдать фабрики и заводы иностранным капиталистам, ликвидировать Коминтерн [614] . Власти прибегали и к провокациям. В президиуме Х съезда КП(б) Украины была обнаружена «оппозиционная листовка № 1015» с набором ругательств по адресу правившей группы, которую называли «трусливыми рабами» [615] . Этот «документ» позволил съезду обрушиться на оппозицию, которая вряд ли могла иметь отношение к листовке с порядковым номером 1015, поскольку номеров 1 – 1014 обнаружено не было. В результате, хотя некоторые оппозиционеры Украины сохранили верность своей линии и даже в отдельных случаях сумели добиться принятия резолюций с поддержкой их позиций и с протестами против преследований Троцкого и Зиновьева [616] , в целом в республике оппозицию поддержало менее 1,5% коммунистов [617] . Аналогичным было положение и в других регионах страны [618] . Дело шло к изгнанию Троцкого из партии.

Глава 6 Исключение из ЦК и Партии

1. Изгнание из ЦК

Нелегальное издание платформы оппозиции было только началом ее несанкционированной полуподпольной деятельности. Сам Троцкий вспоминал, что, «несмотря на чудовищный террор, в партии пробудилось стремление услышать оппозицию. Этого нельзя было достигнуть иначе, как на нелегальном пути. В разных концах Москвы и Ленинграда происходили тайные собрания рабочих, работниц, студентов, собиравшихся в числе от 20 до 100 или 200 человек для того, чтобы выслушать одного из представителей оппозиции. В течение дня я посещал два-три, иногда четыре таких собрания» [619] . Иногда удавалось выступать легально. Троцкий и Каменев почти два часа выступали в конце октября на собрании в Большом зале Высшего технического училища имени Баумана, где присутствовало более двух тысяч человек, причем большая толпа не сумевших втиснуться в зал оставалась в коридорах и на улице. Председательствовал на собрании Каменев. Троцкий был главным оратором. Попытки администрации и парторганизации вуза (секретарем партячейки был начинающий сталинист Г.М. Маленков) [620] прекратить собрание путем окриков и угроз оказались безрезультатны. Внезапно был выключен свет, но дискуссия продолжалась при свечах. Собрание в МВТУ стало «главным митингом оппозиционеров» того времени, писал современник [621] . Следует добавить, что оно стало еще и последним публичным выступлением Троцкого перед массовой аудиторией.

ОГПУ после публикации платформы оппозиции по указанию Политбюро начало операцию по выявлению подпольщиков. Для ускорения и упрощения работы прибегли к провокации. В Москве были «арестованы» некие Тверской и Щербаков, являвшиеся, дескать, участниками подпольной оппозиционной организации. У них, согласно официальному сообщению, были изъяты множительная техника и печатные издания, в том числе платформа оппозиции. На допросе Тверской дал показания о существовании группы «военных заговорщиков» (были названы оппозиционеры Мрачковский, Охотников, Гердовский). Щербаков (на самом деле сотрудник ОГПУ Строилов) был объявлен еще и бывшим врангелевским офицером. Идея превратить Строилова во «врангелевского офицера» принадлежала лично Сталину, который дал соответствующее указание председателю ОГПУ Менжинскому [622] . Теперь оппозицию можно было обвинить еще и в том, что в целях захвата власти она использует услуги «белогвардейцев» [623] .

13 сентября ОГПУ «проинформировало» ЦК о подготовке «военного переворота», намечавшегося на ближайшее время. Эти материалы были приобщены к делу о «нелегальной типографии», и Сталин дал санкцию на проведение обысков у коммунистов, заподозренных в причастности к этим акциям. 22 сентября во все партийные организации было направлено закрытое письмо ЦК по поводу «раскрытого заговора». 28 сентября руководители ОГПУ приняли представителей оппозиции – Зиновьева, Смилгу и Петерсон. Первый заместитель председателя ОГПУ Ягода, который при постоянно болевшем Менжинском фактически руководил этим ведомством, злорадно проинформировал оппозиционеров, что «врангелевский офицер» на самом деле является его сотрудником, способствовавшим раскрытию ряда антисоветских организаций [624] .

В Москве и других городах подпольная деятельность оппозиции целенаправленно представлялась населению в крайне преувеличенных масштабах, как база для создания второй, нелегальной партии, враждебной ВКП(б), с собственным руководящим центром и местными организациями по всей стране. Было ясно, что до начала массовых исключений оппозиционеров из партии и других санкций против оппозиции остаются считаные недели, если не дни. В этих условиях Троцкий призвал своих сторонников начать самое энергичное сопротивление правившему большинству, считая, что только это может оттянуть прямые репрессии. В Москве и других городах оппозиционеры начали сбор подписей под своей платформой, о чем Ярославский 4 октября с тревогой информировал Орджоникидзе, утверждая, что платформа по существу является программой новой партии и оппозиционеры уже не скрывают существования у них подпольной техники, раз продолжают нелегально издавать литературу. Только в Москве под платформой было собрано не менее пяти тысяч подписей. Происходившее Ярославский не без основания квалифицировал как «открытие дискуссии явочным порядком»: «Совершенно ясно, что они решили идти на разрыв. Они бьют на то, что мы не посмеем принять решит[ельных] мер, побоимся, ибо мы будто бы морально неправы». Впрочем, Ярославский был далек от паники и переоценки влияния оппозиции: «Никакого особого успеха они не имеют. В самую горячую пору, при бешеном нажиме на партию и беспартийных … они соберут максимум 10 – 15 тысяч во всей партии. То есть 1%» [625] .

21 – 23 октября состоялся объединенный пленум ЦК и ЦКК, на котором был поставлен вопрос об исключении Троцкого и Зиновьева из состава ЦК, причем основным обвинением по их адресу было не отстаивание оппозиционных взглядов и даже не выработка платформы, а нелегальное ее издание при помощи «врангелевского офицера», создание контрреволюционной организации и подготовка военного заговора. Так как Троцкий до момента исключения оставался членом ЦК, ему было предоставлено слово. Прозвучала последняя речь Троцкого на заседании этого партийного органа. Обстановка была напряженной. Троцкому буквально не давали говорить. В кратком выступлении в начале работы пленума Троцкий потребовал обсудить провокацию, связанную с «врангелевским офицером» и лживыми обвинениями в организации военного заговора. Предложение было отклонено; выступление Троцкого постановили изъять из стенограммы, что было беспрецедентной фальсификацией закрытого во всех случаях партийного документа. Ярославский запустил в Троцкого томом «Контрольных цифр Госплана» (промахнулся). Тогда секретарь ЦК ВКП(б) Н.А. Кубяк [626] в Троцкого «пустил стаканом, но не попал». Секретарь Уральской партийной организации Н.М. Шверник [627] попытался стащить Троцкого с трибуны. «Троцкий на него кричал – фашист, Муралов побежал защищать Троцкого» [628] . «Можешь себе представить картинку», – описывал происходившее секретарь ЦК ВЛКСМ В.Г. Фейгин [629] в письме Орджоникидзе 23 октября.

Сам Троцкий уже на следующий день после окончания пленума, 24 октября, написал жалобу в секретариат ЦК, подчеркивая, что скандальные сцены нельзя рассматривать иначе, как «директивные указания наиболее ответственного органа всем партийным организациям относительно того, какими методами надлежит проводить предсъездовскую дискуссию». Действия нападавших на него участников пленума он назвал «фашистско-хулиганскими» [630] .

Троцкий читал свою последнюю на пленуме речь по заранее подготовленному тексту [631] . Начав с частного вопроса об обвинениях в военном заговоре против советской власти и опровергнув, точнее, высмеяв их, Троцкий вслед за этим перешел к принципиальным вопросам, прежде всего о так называемом «троцкизме». Настаивая на том, что его взгляды не отличаются от взглядов Ленина, Троцкий указывал на фальсификации, подтасовки и искажения фактов: «Чтобы построить «троцкизм», фабрика фальсификаций работает полным ходом и в три смены».

Общеполитический прогноз, содержавшийся в выступлении, был, однако, оптимистичен. Он состоял в неизбежном политическом крушении сталинского режима, которое, по мнению выступавшего, должно было наступить внезапно. Задача оппозиции состояла в том, чтобы служить своего рода «тормозом», дабы «последствия гибельной политики нынешнего руководства нанесли как можно меньший урон партии и ее связям с массами». Имея в виду наметившийся «зигзаг» сталинского курса в деревне, выразившийся в заявлениях о необходимости форсированного наступления на «кулака», Троцкий выражал убеждение, что этот «левый зигзаг» неизбежно сменится «правым курсом» и не является последовательной политикой. При этом Троцкий очевидным образом преувеличивал слабость сталинского руководства и его зависимость от аппарата, за спиной которого, по мнению Троцкого, стояла «внутренняя буржуазия». Одновременно переоценивались силы оппозиции, «сознательность» партийных масс и «рабочего класса», которые за оппозицией следовали: «Партия уже глубоко всколыхнулась: завтра она всколыхнется до дна. За несколькими тысячами кадровых оппозиционеров идет двойной или тройной слой примыкающих к оппозиции , а затем еще более широкий слой рабочих-партийцев, которые уже начали внимательно прислушиваться к оппозиции и сдвигаться в ее сторону», – сказал Троцкий. Более не имеющего к жизни описания картины вообразить было трудно.

Троцкий вновь и вновь повторял угрозы по адресу партийного руководства, в конце речи распространив их на международное революционное движение. «Травля, исключения, аресты сделают нашу платформу самым популярным, самым близким, самым дорогим документом международного рабочего движения. Исключайте – вы не остановите победы оппозиции, т. е. победы революционного единства нашей партии и Коминтерна».

Последнее слово осталось, разумеется, за Сталиным. Генсек вспомнил, что свою брошюру «Наши политические задачи», изданную в 1904 г., Троцкий посвятил «дорогому учителю» Павлу Борисовичу Аксельроду. «От Ленина к Аксельроду – таков организационный путь, по которому идет наша оппозиция… Скатертью дорога к «дорогому учителю Павлу Борисовичу Аксельроду»! Скатертью дорога! Только поторопитесь, достопочтенный Троцкий, так как «Павел Борисович», ввиду его дряхлости, может в скором времени помереть, а вы можете не поспеть к «учителю» [632] , – издевался Сталин. Он был достаточно хорошо информирован о здоровье Аксельрода и в этом смысле оказался прозорлив. Павел Борисович умер вскоре, в 1928 г., и Троцкий действительно «не поспел» к учителю: Сталин выслал Троцкого за границу в начале 1929-го, уже после смерти Аксельрода.

Пленум исключил Троцкого и Зиновьева из ЦК ВКП(б) за организацию фракции и нелегальную антипартийную и антисоветскую деятельность. Ранее, 27 сентября 1927 г., Троцкий был исключен из Исполкома Коминтерна. Травля оппозиции приняла самые грубые формы. На собраниях оппозиционерам не давали говорить, их прерывали криками и свистом, а затем лишали слова. Номенклатурных работников-оппозиционеров лишали привилегий: бесплатного курортного лечения, в том числе за границей, которым они ранее пользовались, «открепляли» от Кремлевской аптеки, где лекарства выдавались бесплатно. Эти меры называли «битьем по желудку» [633] . Критикуя бюрократический режим с его разного рода привилегиями для начальства, оппозиционеры тем не менее пользовались этими самыми привилегиями как чем-то само собой разумеющимся. Теперь же они воспринимали лишение этих льгот как явную несправедливость. В чем-то они были правы: лишение льгот производилось очень избранно, в порядке наказания за оппозиционные взгляды.

Троцкий продолжал писать полемические тексты, которые распространялись нелегально со все бо́льшими и бо́льшими трудностями. Правда, в отдельных случаях его продолжали приглашать на рабочие собрания для изложения и обоснования своих взглядов. Иногда он получал письма поддержки, подписанные десятками, а то и сотнями людей (с завода «Манометр» за подписью 23 человек, а с фабрики «Красная оборона» за 427 подписями) [634] .

В ответ на письмо с завода имени Ильича (под ним стояли 250 подписей), в котором его просили выступить в связи с приближением 10-летия Октябрьской революции, Троцкий выражал готовность выступить, если будет заранее извещен [635] . Однако ни на этом, ни на других предприятиях выступить Троцкому не удалось. Посланные приглашения объявлялись властями недействительными. Без предварительного согласования с партийными инстанциями Троцкий выступать не имел права. Явиться на завод, зная, что он не будет допущен на трибуну, и пойти на прямую конфронтацию Троцкий не решался.

Тем не менее популярность Троцкого оставалась значительной, в частности в молодежной среде. На собрании столичного комсомольского актива в честь 10-летия ВЛКСМ во время демонстрации документального фильма об октябрьских событиях 1917 г. раздавались аплодисменты каждый раз, когда на экране появлялся Троцкий. Фильм демонстрировался в темноте, и аплодировать опальному вождю революции можно было, не опасаясь репрессий [636] . На художественной выставке, организованной в честь 10-летия Октябрьской революции, были выставлены портреты и бюсты в том числе и членов оппозиции, включая Троцкого. Об этом написал Сталину в малограмотном письме-доносе, содержащем десятки ошибок [637] , член ЦКК М.Ф. Шкирятов [638] .

Перед XV съездом ВКП(б), который был назначен на декабрь, ЦК официально объявил о начале предсъездовской дискуссии, как это было положено сделать по партийным нормам. В ответ Зиновьев, Каменев, Муралов, Раковский, Смилга и Троцкий 2 ноября обратились в редакцию «Правды» с письмом, в котором просили опубликовать посылаемые ими тезисы о партийной работе в деревне. «Какую бы ни было задержку в напечатании тезисов мы будем рассматривать как издевательство над решениями [октябрьского] пленума» провести дискуссию и «интересами подготовки съезда», писали оппозиционеры, добавляя, что тезисы должны быть помещены на одной из основных страниц «Правды» или в издающемся газетой «Дискуссионном листке» [639] . Как и следовало ожидать, ответа из редакции «Правды» не поступило. Тезисы, в составлении которых непосредственно участвовал Троцкий, написав, в частности, разделы «Корни наших затруднений» и «Ревизия ленинизма в крестьянском вопросе» [640] , публикованы не были, хотя «Дискуссионный листок» опубликовал другие тезисы оппозиции – по пятилетнему плану [641] .

Во время дискуссии оппозиционеры издавали свой нелегальный «Бюллетень», в состав редакции которого входили Радек, Сокольников и Вардин (Мгеладзе). Всем оппозиционерам, выступавшим на дискуссионных собраниях, вменялось в обязанность давать краткие отчеты о своих выступлениях [642] . Тезисы оппозиции о политике в деревне и по пятилетнему плану вошли также в «Сборники дискуссионных материалов», выпущенные партийным издательством, но построенные таким образом, что за каждым документом оппозиции следовала череда текстов, обвинявших оппозиционеров в преступлениях перед партией [643] .

В своих тезисах (точнее – контртезисах) оппозиция во многом повторяла положения платформы. Она заявляла, что путем правильного использования бюджета, кредита, цен и связей с мировой экономикой можно получить дополнительные средства для ускорения индустриализации. Как и в платформе, вносились популистские предложения о повышении заработной платы рабочим в соответствии с ростом производительности труда, о недопущении удлинения рабочего дня, о пресечении «бюрократических безобразий». Спекулируя на марксистской догме о неизбежности классовых схваток в деревне, оппозиционеры указывали, что «в разыгравшейся в деревне классовой борьбе партия не на словах, а на деле должна стать во главе батраков, бедняков и основной массы середняков и организовать их против эксплуататорских стремлений кулачества» [644] . Основную часть середняков предлагалось загнать в снабженческие и потребительские кооперативы, одновременно образовав Союз деревенской бедноты (т.е. вернуться к системе «комбедов»). Деревню намечалось систематически и постепенно подводить к переходу на крупное машинное коллективное хозяйство (через несколько месяцев Сталин так и поступит, назвав новую политику в деревне коллективизацией, а «крупное машинное коллективное хозяйство» – колхозами).

Однако основные усилия оппозиции по-прежнему концентрировались на критике бюрократических методов партийной и государственной работы, на критике усиливавшейся власти Сталина, и именно это вызывало наибольшую озлобленность правящей группы. На собрании партактива Москвы 26 октября Молотов указал, что со стороны Троцкого «с исключительным ожесточением ведется атака против тов. Сталина. Эти нападки в настоящий момент приобрели такой неслыханно безобразный характер, настолько возмутительно антипартийный, что мимо них партийные организации проходить не могут, надо положить этому конец». Молотов признал, что главным требованием оппозиции являлись смена политического руководства и смещение Сталина с поста генерального секретаря, в соответствии с ленинским «Письмом к съезду». На этом основании Молотов обвинил руководителей оппозиции в провоцировании террора против лидеров партии и государства [645] .

2. Празднование 10-летия революции и исключение из ВКП(б)

В конце октября в Ленинграде состоялась юбилейная сессия ЦИК СССР, в которой принимали участие председатель ЦИКа Калинин и другие высокопоставленные партийные руководители советских республик. В честь сессии организовывалась демонстрация. В попытке использовать сессию для пропаганды взглядов оппозиции Троцкий и Зиновьев выехали в Ленинград. Похоже, что никаких конкретных планов действий у руководителей оппозиции не было. Троцкий вместе с Зиновьевым и несколькими другими оппозиционерами «объезжал в автомобиле город, чтобы посмотреть размеры и настроение демонстрации» [646] . Подъехали к Таврическому дворцу, где в открытых кузовах грузовиков были оборудованы трибуны. К автомобилю подошел милиционер, не сильно разбиравшийся во внутрипартийных склоках и не подозревавший того, что когда-то возглавлявшие Петросовет Троцкий и Зиновьев не являются частью официальной правительственной делегации. Милиционер предложил высоким гостям пройти к грузовикам с трибунами. Незанятым оказался только последний грузовик. В него и залезли бывший наркомвоенмор и бывший глава Ленинграда. Демонстранты, которых в то время еще не научили организованно и неторопливо пропускать стройными колоннами мимо правительственных трибун, устремились к вождям революции. Демонстранты тоже в большинстве своем не знали, что Троцкий с Зиновьевым уже «бывшие», а не нынешние начальники. Можно не сомневаться, что помимо сравнительно небольшой группы сознательных сторонников оппозиции, участвовавшей в демонстрации, все остальные были просто обывателями. Троцкий же в этом спонтанном и стихийном событии увидел глубокий смысл: «Массы безразлично проходили мимо первых грузовиков, не отвечая на приветствия и спеша к нам. Возле нашего грузовика образовалась скоро многотысячная запруда. Рабочие и красноармейцы задерживались, глядели вверх, выкрикивали приветственные возгласы и продвигались вперед только под нетерпеливым напором задних рядов. Наряд милиции, направленный к нашему грузовику для наведения порядка, сам был захвачен общей атмосферой и не проявлял активности».

Ситуация выходила из-под контроля. Троцкий с Зиновьевым переманили к своему грузовику всю демонстрацию и перехватили инициативу. Их приветствовала толпа. Вот-вот Троцкий мог обратиться к народу с какой-нибудь пламенной антисталинской речью. Руководство растерялось. Находчивость проявил только Калинин. Прихватил еще нескольких сановников, он перебрался на грузовик Троцкого и Зиновьева и вместе с ними начал приветствовать толпу. Теперь уже трудно было определить, к кому именно устремились демонстранты.

Зиновьев и Троцкий по-разному оценили значение и смысл ленинградского события. Первый «ждал от манифестации величайших последствий». Второй сделал вывод, что «свое недовольство рабочая масса Ленинграда демонстрировала в форме платонического сочувствия по адресу вождей оппозиции, но она еще не была способна помешать аппарату расправиться с нами». Если слово «еще» не описка, значит, Троцкий все-таки сохранял надежду на то, что в будущем «рабочая масса» сможет защитить его от Сталина. Впрочем, перспектива не казалась Троцкому радужной: «На этот счет я не делал себе никаких иллюзий… Манифестация должна была подсказать правящей фракции необходимость ускорить расправу над оппозицией, чтобы поставить массу перед свершившимся фактом» [647] .

Тем не менее новых обвинений Троцкому и Зиновьеву в связи с ленинградскими событиями сталинское руководство предъявлять не стало. Окрыленные происшедшим, лидеры оппозиции решили поучаствовать в демонстрациях по случаю 10-летия Октябрьской революции – 7 – 8 ноября 1927 г., выведя своих сторонников на улицы под лозунгами, сочиненными Троцким: «Повернем огонь направо – против кулака, нэпмана и бюрократа», «Выполним завещание Ленина», «Против оппортунизма, против раскола – за единство ленинской партии» и т. п. В Москве в разных районах были собраны отдельные небольшие группы оппозиционеров, которые двинулись к центру с плакатами и портретами Ленина, Троцкого и Зиновьева. Сам Троцкий вместе с другими лидерами оппозиции переезжал на автомобиле от одной группы к другой, приветствуя своих сторонников и произнося краткие речи, пока на Семеновской улице не раздались выстрелы по автомобилю. Стреляли, видимо, холостыми патронами.

В машине в это время, кроме Троцкого, находились Каменев, Муралов и Смилга (он приехал с Дальнего Востока). Стрелял один из милиционеров, якобы по собственной инициативе, в качестве «предупредительной меры». Троцкий распорядился, чтобы шофер остановил машину. К ней с ругательствами подбежала группа молодчиков, сломала «рожок» (клаксон) и ветровое стекло, после чего удалилась (при полном равнодушии стоявших неподалеку милиционеров).

Каменев и Муралов вылезли из машины и направились вместе со Смилгой к нему на квартиру (в центре Москвы, между Кремлем и Охотным рядом), где застали не менее драматическую сцену. Из окна квартиры с раннего утра был вывешен плакат с лозунгом «Выполним завещание Ленина!», вместе с портретами Ленина и руководителей оппозиции. Взобравшиеся на крышу дома какие-то люди пытались крючьями сорвать лозунг и портреты, а находившиеся в квартире жена Смилги и другие женщины мешали им через окно половой щеткой. Толпа наблюдала за происходившим со смешанными чувствами. В конце концов в квартиру Смилги ворвалась группа из 15 – 20 человек. Все они были военными – слушателями Школы красных командиров имени ЦИК СССР и Военной академии, в свое время основанной Троцким. С крыши удалось с большим трудом зацепить портрет Ленина, причем он был разорван в клочья. Вместе с плакатами остатки портрета вождя были вытянуты наверх, а сами красные офицеры, ворвавшиеся затем в квартиру, устроили в ней погром. «На полу остались доски, щепы, крючья, битые стекла, разрушенный телефон и пр., в качестве свидетельства героических действий в честь Октябрьской революции», – писали оппозиционеры в жалобе в Политбюро и Президиум ЦКК [648] .

Инциденты происходили и в других частях города. Возле гостиницы «Париж» демонстранты несколько минут слушали выступавшего с балкона Преображенского, которого в конце концов, после «бомбардировки» льдинками и гнилым картофелем, «захватили в плен», но вскоре отпустили (находившаяся здесь же жена Троцкого Наталья Седова во время «захвата» была сбита с ног толпой). Член партии А. Николаев писал в заявлении в ЦК ВКП(б), что на его квартиру на углу Бауманской и Бакунинской улиц, с балкона которой свисали оппозиционные лозунги и портреты Ленина, Троцкого и Зиновьева, был совершен налет, которым руководил секретарь райкома партии А.М. Цихон. В ответ на протесты Николаева и его семьи Цихон закричал: «Молчи, сволочь, ты не делал революцию!» [649] Николаеву и его жене угрожали арестом [650] . Николаев был членом партии с 1913 г. и революцию «делал».

Попытки оппозиции в Москве организовать свою, отдельную от общей демонстрацию были пресечены в зародыше. Демонстрантов разгоняли, заталкивали в подъезды и избивали. Некоторые были арестованы, правда, вскоре отпущены. Такие же сцены разыгрывались в Ленинграде, куда на годовщину выехали Зиновьев и Радек. Оба были задержаны милицией и отпущены только после окончания демонстрации. Самих же оппозиционных демонстрантов, подошедших к площади Урицкого, оттеснила, а затем взяла в плотное кольцо конная милиция. Многие участники были арестованы и избиты [651] . Тем не менее из Ленинграда Зиновьев, исполненный оптимизма, написал Троцкому: «Перелом большой в нашу пользу. Ехать отсюда пока не собираемся» [652] . И, бросив письмо в почтовый ящик, немедленно отбыл в Москву, куда прибыл еще до получения Троцким оптимистического письма [653] .

Вечером 7 ноября на квартире Смилги состоялось совещание лидеров оппозиции (по классификации ОГПУ – Политического центра) с активистами. Обсуждение итогов контрдемонстрации породило серьезные разногласия. Зиновьевцы стали бить отбой во имя единства партии. Троцкий, следуя своей манере выражаться литературно и витиевато, завел разговор о «большом колесе» и «малом колесе» (рабочем классе и партии). Оба колеса находились во взаимодействии. Каждое могло повлиять на другое и повернуть его в ту или иную сторону. В данном же случае «большое колесо» (рабочий класс) должно было бы повернуть «малое колесо» (партию) в «правильную сторону», а оппозиции предназначалась роль толкача [654] .

8 ноября Троцкий написал то ли небольшую статью, то ли тезисы (основные положения были пронумерованы) под названием «После словесного зигзага влево – глубокий сдвиг вправо» [655] , где пытался проанализировать причины враждебного отношения большинства к праздничным лозунгам оппозиции. Троцкий пробовал оценить расправу с оппозиционными демонстрантами с догматической классовой точки зрения. «Бешеный натиск на оппозиционные плакаты прямо продиктован классовыми интересами кулака, нэпмана и бюрократа… – писал Троцкий, абсолютно не понимая Сталина и смысла происходивших событий. – Натиск на ленинские лозунги оппозиции произвели худшие элементы сталинского аппарата в союзе с прямыми отбросами мещанской улицы».

Собрания оппозиционеров на частных квартирах стали относительно регулярным явлением. В них участвовали десятки людей; Троцкий рекомендовал, чтобы на них приглашались также «колеблющиеся», сторонники сталинского большинства и даже беспартийные. Эти внеуставные беседы, на которых почти ежедневно выступал сам Троцкий, получили название «смычек». Троцкий оправдывал нелегальный характер собраний бюрократическим режимом в партии и невозможностью нормального обмена мнениями [656] . Когда такие собрания обнаруживались, милиция и ОГПУ их разгоняли, подчас с потасовками, иногда арестовывая тех участников, которые, по их мнению, являлись зачинщиками. Во всех подобных случаях Троцкого удавалось заранее уводить. Чтобы не допустить дальнейшего обострения ситуации, 14 ноября оппозиционеры заявили, что прекращают «смычки», и призвали воздерживаться от «опрометчивых выступлений», решительно отвергая планы создания второй партии [657] , в организации которой Троцкого постоянно обвиняло сталинское большинство и оперативные сводки ОГПУ [658] .

В провинции специально приехавшие из столиц люди вели тайную работу по сбору подписей под платформой оппозиции, проводили индивидуальную и групповую агитацию. Согласно информационному письму о состоянии дел в Днепропетровске, направленному в ЦК КП(б)У в конце 1927 г., в городе отмечалось усиление «фракционной работы» по двум направлениям: выступления на активах и партсобраниях и подпольная работа, которую, по мнению информаторов, организовывали приехавшие из Москвы оппозиционеры [659] . В Харькове распространялась листовка в поддержку Троцкого, которого называли «вождем Октябрьской революции, сподвижником Ленина, славным руководителем Красной армии и вождем международного пролетариата» [660] .

Про Одессу сообщалось, что там оппозиция имеет «значительный кадр своих сторонников», что им удалось захватить в свои руки пять партийных ячеек. Назывались формы работы «троцкистов»: конспиративные собрания, организация фракций, организация подпольных центров, связь с исключенными из партии и привлечение их к работе, организация нелегальных кружков с участием беспартийных, пропаганда в среде беспартийных с целью дискредитации политики партии, налаживание связи с предприятиями, распространение «сугубо секретных» партийных документов и «антипартийной литературы», в том числе среди беспартийных. В Одессе «за последнее время» из партии было исключено около 20 человек, говорилось в донесении. Дошло до того, что на одном из партсобраний в Одессе по случаю 7 ноября кто-то из присутствующих предложил послать приветствие Троцкому в связи с днем его рождения [661] . Взволнованный Каганович писал секретарю Одесского окружкома партии В.И. Чернявскому [662] , предлагая не столько карать оппозиционеров, сколько перевоспитывать их или по крайней мере сделать их «безвредными»:

«Считаю необходимым поставить перед Вами задачу борьбы с оппозицией не только методами изъятия через ГПУ и не только методами открытых разоблачений в выступлениях, а и методами обработки самих оппозиционеров. Вы должны иметь в виду, что аресты оппозиционеров, особенно среди рабочих, являются наименее желательной и крайней мерой. Необходимо сделать все для того, чтобы этих оппозиционеров из бывших членов партии мы обрабатывали и сделали все для того, чтобы если не вернуть их в партию, то во всяком случае сделать их безвредными, чтобы они отказались от активной деятельности против партии и советской власти» [663] .

Резолюция V кустового собрания Черкасской городской парторганизации была полностью выдержана в оппозиционном духе. Повторялись установки платформы оппозиции, выдвигалось требование немедленно возвратить в партию исключенных. В другой резолюции, также принятой в Черкассах, констатировалось, что существует «массовый террор против оппозиции, сторонники которой пачками выбрасываются из партии», что «завещание Ленина объявляется непартийным документом только потому, что там сказана правда об опасностях раскола и мерах его предупреждения», что за чтение этого документа исключают из партии, наконец, что постановление о партийной дискуссии «уничтожается тем, что партийные конференции, партийные активы на местах и выборы делегатов на партсъезды производятся до начала дискуссии – раньше, чем партия выскажется по спорным вопросам [664] .

Сталин в те дни пристально следил за тем, как «разъясняется» массам решение об исключении Троцкого и Зиновьева из ЦК и как на него реагируют коммунисты. Его интересовали на этот счет любые данные. Когда в сведениях первого секретаря Ленинградского губкома Кирова и секретаря губкома Н.К. Антипова [665] обнаружились незначительные расхождения, Сталин был крайне раздражен. 1 ноября он писал Кирову: «Ты сообщил мне ночью, что на «[Красном] Треугольнике» было 1500, из них за оппозицию голосовало 24. Я так и передал в «Правду». А сегодня Антипов сообщает, что на «[Красном] Треугольнике» было 2000, из них 22 голосовало за оппозицию. Кому верить[?] Сталин » [666] . Сталина волновали лишние два голоса.

В обстановке все большего нагнетания истерии против оппозиции 15 ноября в печати было опубликовано принятое накануне постановление ЦК и ЦКК об антипартийных выступлениях лидеров оппозиции [667] . Никто из обвиняемых на это заседание не вызывался. Возможно, что и заседания никакого не было, а решение было продиктовано Сталиным в отсутствие не только самих обвиняемых, но и членов высших партийных органов. Между тем в постановлении ЦК и ЦКК сообщалось, что Троцкий и Зиновьев на заседании ЦК и ЦКК были исключены из партии. Одновременно Каменев, Смилга, Евдокимов, Раковский и Авдеев были выведены из состава ЦК; а пять оппозиционеров – из ЦКК. Все (кроме уже исключенных Троцкого и Зиновьева) были предупреждены о том, что вопрос о «несовместимости их фракционной работы с пребыванием в рядах ВКП(б)» будет поставлен на XV съезде партии. Такое же предупреждение было вынесено в отношении Радека.

Так, без лишнего шума, без права на апелляцию и даже на «последнее слово подсудимого» Троцкий был лишен последнего, что у него оставалось в арсенале постов и должностей: рядового членства в коммунистической партии. Произошло это за две недели до партийного съезда, которому предстояло сформировать новый состав ЦК, в котором уже не осталось места для оппозиции. Следующим логическим шагом борьбы с оппозиционерами должны были стать репрессии, характер и масштабы которых предопределить было невозможно. Кое-кого из раскаявшихся могли затем вернуть в партию, как предлагал в своем письме Каганович. Возможно, это предположение относилось и к исключенным вождям революции Троцкому и Зиновьеву. Впервые Троцкий, давно разделивший весь мир на «партийных» (своих) и «беспартийных» (чужих и чуждых ему людей, которых в общем-то он считал получеловеками, недостойными его взгляда), оказался беспартийным, чужим, никем: гражданином Львом Давидовичем Бронштейном.

Оппозиционеры ответили на исключение «письмом-обращением» к партии, которое было напечатано на гектографе в виде листовки и распространялось нелегально. В нем говорилось: «Все ссылки на волю партии, якобы осудившей фракционную работу Троцкого и Зиновьева, являются надругательством и насмешкой над партией, ибо ей не сообщили документы, ибо она не знает, за что ей приходится осуждать тт. Троцкого и Зиновьева». Оппозиционеры указывали, кроме того, что принятое ЦК и ЦКК решение предвещает переход к массовым арестам [668] . В этом они оказались правы. Сколько-нибудь значительной циркуляции листовка не получила и вследствие равнодушия основной части коммунистов к борьбе в верхах, и по причине все более возрастающей боязни репрессий, и благодаря действиям органов ОГПУ и парткомитетов.

На практике исключение Троцкого из партии явилось тяжелым ударом по еще сохранявшейся объединенной оппозиции, особенно в провинции, оторванной в информационном плане от столиц. Украинские партийные чиновники в своих рапортах отмечали, что были случаи, когда коммунисты, узнав об исключении Троцкого, сдавали свои партбилеты, заявляя, что раз Троцкого нет в партии, то и им там не место. По подсчетам местных парткомов, против исключения Троцкого и Зиновьева из партии выступило 10 – 15% коммунистов [669] .

Троцкому и его семье было предложено немедленно покинуть квартиру в Кремле, которую Троцкие занимали со времени перевода правительства в Москву в 1918 г., и они на время переехали к Белобородову, формально остававшемуся еще на посту наркома внутренних дел РСФСР, но фактически отстраненному от работы и занимавшемуся исключительно пропагандой оппозиционных взглядов, в частности на родном ему Урале.

Квартира Белобородова после переезда туда Троцкого стала микроскопическим военным лагерем. В ней собирались руководители оппозиции, сюда приходили за указаниями активисты, здесь непрерывно дежурили несколько сторонников Троцкого из числа военных, сопровождавшие его при всех передвижениях по городу в качестве вооруженной охраны [670] . Уже 15 ноября Троцкий послал секретарю ЦИК СССР Енукидзе официальное письмо об освобождении кремлевской квартиры: «Сим извещаю, что, в связи с состоявшимся обо мне решением, я вчера, 14 ноября, выселился из занимавшейся мною до сих пор квартиры в Кремле. Впредь до того, как найду себе постоянную квартиру, я временно поселился в квартире тов. Белобородова (улица Грановского 3, кв. 62) [671] . Ввиду того, что мой сын заболел, жена и сын останутся в Кремле еще в течение нескольких ближайших дней. Надеюсь, что квартира будет освобождена окончательно не позже 20 ноября» [672] .

Через два дня, 17 ноября, вышло постановление Совнаркома СССР за подписью председателя СНК Рыкова о снятии Троцкого с наиболее ответственного государственного поста, который он все еще занимал, – председателя Главконцесскома [673] . Затем последовали официальные акты о лишении Троцкого других занимаемых им должностей. Под влиянием происшедших событий 16 ноября застрелился А.А. Иоффе – близкий знакомый Троцкого еще по венскому периоду, заместитель Троцкого по Концессионному комитету, участник Брестких переговоров, затем известный советский дипломат, преподаватель МГУ, а в последнее время еще и оппозиционер [674] . Тяжело болевший Иоффе (помимо туберкулеза обоих легких, он страдал хроническим воспалением желчного пузыря и полиневритом – множественным воспалением нервов) был отстранен как оппозиционер от партийной работы, а затем и от преподавания в Московском университете, где он читал курс по востоковедению. Над Иоффе открыто издевались. По решению Лечебной комиссии ЦК был созван консилиум профессоров, которые единодушно приняли решение о необходимости срочной его отправки на длительное лечение за границу. Однако Лечебная комиссия медицинское предписание проигнорировала и к тому же лишила Иоффе (как и других оппозиционеров) бесплатных лекарств Кремлевской аптеки. Теперь все необходимые медикаменты приходилось покупать в обычных городских аптеках по очень высокой цене, на общих основаниях. Иоффе был полностью лишен медицинской помощи и угасал в страшных муках.

Перед смертью Иоффе написал Троцкому большое письмо, в котором не только описывал свои мытарства последних месяцев, но и давал политические оценки ситуации в партии и стране. Коснулся он и личности самого Троцкого, и отношения к нему Ленина: «Я никогда не сомневался в правильности намечавшегося Вами пути, и Вы знаете, что более 20 лет иду вместе с Вами… Вы политически всегда были правы, начиная с 1905 года, и я неоднократно заявлял, что собственными ушами слышал, как Ленин признавал, что и в 1905 году не он, а Вы были правы . Перед смертью не лгут, и я еще раз повторяю Вам это теперь… Но Вы часто отказывались от собственной правоты в угоду переоцениваемому Вами соглашению, компромиссу. Это ошибка. Повторяю, политически Вы всегда были правы, а теперь более правы, чем когда-либо. Когда-нибудь партия это поймет, а история обязательно оценит» [675] .

Письмо Иоффе было конфисковано ОГПУ в числе всех бумаг Иоффе, поскольку сотрудники этого ведомства первыми приходили в квартиры умерших высокопоставленных партийных работников и, согласно имевшимся тогда инструкциям, опечатывали и увозили всю документацию покойников. Отдельный запечатанный пакет с надписью «Троцкому», в котором лежало объемное письмо Иоффе, был тотчас передан Сталину, который распорядился его засекретить. Однако супруга Иоффе Мария Михайловна, не успевшая это письмо даже прочитать, рассказала о существовании пакета ряду партийных работников, и даже Троцкому [676] . После известных колебаний Сталин изменил свое решение. В ОГПУ была сделана фотографическая копия письма (тогда это был единственный способ копирования документов) и отдана Раковскому. Оригинал так и остался в ОГПУ. «Почему письмо, написанное Иоффе для меня и запечатанное им в конверт с моей фамилией, было вручено Раковскому, и притом не в оригинале, а в фотокопии, объяснить не могу», – писал позже Троцкий [677] . Скорее всего, соображения были сугубо бюрократические. Сталин распорядился возвратить текст, но ОГПУ не пожелало расставаться с подлинником и отдало фотокопию. Троцкий был уже беспартийным, а Раковский, известный соратник Троцкого, с одной стороны, и близкий друг Иоффе – с другой, оставался пока еще членом партии. Вот и решили передать письмо Иоффе Троцкому через Раковского.

Так как Иоффе оставался до кончины членом партии, причем высокопоставленным, похороны проводились от имени ЦК на Новодевичьем кладбище. Была создана похоронная комиссия, куда от ЦК вошел секретарь Краснопресненского райкома партии М.Н. Рютин [678] (тогда еще выступавший со сталинистских позиций). От друзей и близких покойного в комиссию вошел Раковский. Похороны были назначены на дневные часы в будний день, 19 ноября, чтобы помешать массовому прощанию. Тем не менее собралось несколько тысяч человек. Фактически это была последняя крупная оппозиционная демонстрация, которую во главе траурной колонны возглавляли Троцкий, Раковский и И.Н. Смирнов. Когда процессия достигла кладбища, власти сообщили, что право войти на территорию кладбища имеют лишь 20 человек, но толпа прорвалась через заграждение. Милиция и ОГПУ сочли целесообразным не оказывать сопротивления многочисленным демонстрантам и отступили.

Перед открытой могилой выступил Троцкий, призвавший присутствовавших подражать Иоффе не в смерти, а в жизни: «Он ушел из жизни как бы добровольно. Революция не допускает добровольных уходов из жизни, но Адольфа Абрамовича никто не смеет судить или обвинять, потому что он ушел в тот час, когда сказал себе, что он революции не может отдать ничего больше, кроме своей смерти. И так же твердо и мужественно, как он жил, – он ушел. …Позвольте сказать, и, я думаю, что эта мысль будет вполне соответствовать последним мыслям, последним завещаниям Адольфа Абрамовича, – такие акты, как само вольный уход из жизни, имеют в себе заразительную силу. Но пусть никто не смеет подражать этому старому борцу в его смерти – подражайте ему в его жизни!» [679]

Во время похорон Троцкий беседовал с лидером группы демократического централизма Сапроновым, который поставил вопрос о возобновлении не только сотрудничества, но и о возможном новом объединении в рамках оппозиции. Троцкий отклонил эти предложения, мотивируя тем, что сапроновцы «всегда слишком забегают вперед» [680] . Можно полагать, что решительный отказ от политического сотрудничества был продиктован и тем, что децисты стояли на более демократических позициях, допуская теоретическую возможность организации новой (второй) коммунистической партии.

Осенью 1927 г. слухи о положении, в котором оказался Троцкий, все шире заполняли зарубежную прессу. Журнал «Иллюстрированная Россия» откликнулся на ходившие в Париже достоверные и недостоверные разговоры серией карикатур известного художника Михаила Александровича Дризо под общим названием «Что мы знаем о Троцком?» с подписями: «Троцкий болен», «Троцкого выселили из Кремля», «Троцкий арестован», «Троцкий бежал за границу» и даже «Троцкий убит». Завершал же эту серию рисунок с подписью в виде диалога: «Как, Лев Давидович, вы не в ГПУ, вы не убиты?!» – «Право, не знаю: я еще не читал сегодняшних газет» [681] .

3. XV съезд

2 декабря 1927 г. открылся XV съезд ВКП(б). Исключенный из партии Троцкий мог следить за его работой только со стороны: по прессе и беседам со своими высокопоставленными знакомыми. Но оказалось, что тень оппозиционного вождя витала над делегатами съезда, хотя таковыми являлись только те, кто выражал свою верность сталинскому руководству и его политическому курсу.

Оппозиционеры предложили свою повестку дня съезда, в которую, помимо обычных отчетных докладов, должны были войти вопросы: итоги десятилетия и дальнейшие перспективы мировой революции, международное революционное движение и тактическая позиция оппозиции, положение рабочего класса СССР в связи с положением в промышленности, развитие буржуазных отношений в деревне и система мер по коллективизации сельского хозяйства, борьба против бюрократизма и состояние государственного аппарата, усиление обороноспособности страны, внутрипартийное положение [682] . Разумеется, предложения оппозиционеров были проигнорированы.

Это был второй со времени установления советской власти большевистский съезд, на котором отсутствовал Троцкий. Но разница была существенная: Лев Давидович не принимал непосредственного участия в VIII съезде, так как был вынужден срочно выехать на фронт, а на XV отсутствовал, поскольку был снят со всех должностей и постов и стал к тому же беспартийным. Однако теперь, как и в 1919 г., весь съезд находился под воздействием личности и деятельности Троцкого. На съезд была допущена с совещательным голосом небольшая группа оппозиционеров, еще не исключенная из партии [683] .

Перед открытием съезда на квартире Л.С. Сосновского состоялось совещание Политического центра. Троцкий сделал сообщение о характере имевшихся разногласий. Он заявил, что период маневров окончился. Наметилось открытое противостояние: «Теперь, когда партия достаточно подготовила почву для расправы с оппозицией и когда партии невыгодно идти на компромисс с последней, сама оппозиция не может уже больше хитрить ни с партией, ни с историей» [684] .

На совещании И.Н. Смирнов предлагал прекратить фракционную работу, считая ее в условиях подполья невозможной. Он предложил сохранить небольшую группу численностью примерно 300 человек, которая была бы хорошо законспирирована и гарантирована от провала. Между участниками группы следовало, по его мнению, сохранить только индивидуальную связь. Троцкий, соглашаясь с целесообразностью прекращения массовой фракционной деятельности, заявил, однако, что И.Н. Смирнов слишком пессимистично рисует перспективы сохранения кадров. «Выступления собравшихся в общем сводились к необходимости сохранения организационного кадра, способного развернуть работу в нужный момент» [685] .

Во время съезда с Троцким встречались также Зиновьев и Каменев и заверяли его в необходимости «капитулировать». Зиновьев напомнил Троцкому, как Ленин в «завещании» предупреждал, что конфликт Сталина и Троцкого грозит расколом партии. «Подумайте, какую ответственность Вы на себя берете!» – восклицал Зиновьев. «Но правильна или нет наша платформа?» – последовал вопрос Троцкого. «Сейчас более, чем когда-либо», – ответил Зиновьев. «Но, если так, сама ожесточенность борьбы аппарата против нас свидетельствует, что это – не временные расхождения, а социальные противоречия. Ленин также писал в своем завещании, что если расхождение взглядов внутри партии совпадет с классовыми различиями, ничего не спасет нас от рас кола» [686] .

Конечно, Троцкий вольно трактовал не слишком конкретные и четкие документы Ленина того времени. Ничего подобного в документах из серии «завещания» сказано не было. Ссылка на слова Ленина, пусть никогда не продиктованные, важна была Троцкому для оправдания своей становившейся все более непримиримой (по отношению к Сталину) позиции. Теперь уже Троцкий готов был идти на раскол. Однако он все еще не был готов на создание второй партии. Зиновьев же, надеявшийся на восстановление в партии в обмен на «капитуляцию», предлагал Троцкому заключить с партией мир, хотя был «Брестский», любой ценой. Троцкий считал, что подобный мир имел бы своим результатом политическую демобилизацию «масс», все еще шедших за оппозицией [687] .

С отчетным докладом на съезде выступил встреченный горячими аплодисментами генеральный секретарь партии Сталин. Слово в прениях первому было предоставлено генеральному секретарю ЦК КП(б) Украины Кагановичу. Он посвятил целый раздел речи «раскольнической работе оппозиции», в частности на Украине, где служил секретарем ЦК. Особое негодование оратора вызвало поведение Раковского, который, приехав в Харьков накануне, явился 5 ноября без приглашения на торжественное собрание, посвященное 10-летию революции, и обратился к иностранным делегациям с призывами о поддержке оппозиции [688] .

Деятели оппозиции были поставлены на съезде в такое положение, что не имели возможности подготовиться к полемике по докладу Сталина, не могли даже толком его прослушать: сильный акцент и плохая дикция Сталина в сочетании с неблагоприятными акустическими особенностями помещения привели к тому, что значительную часть отчетного доклада на слух просто невозможно было воспринимать. По этой причине Раковский, Муралов, Смилга, Каменев, Евдокимов и Бакаев обратились в президиум съезда с письменной просьбой о предоставлении им стенограммы доклада. Они просили также отсрочить их выступления до передачи им стенограммы. Однако требование оппозиции было отвергнуто. Стенограмма выдана им не была. Выступивший с сообщением по этому вопросу Рыков ехидно заметил: «Я им сообщил, что хотя они и получили совещательный голос, но никакого привилегированного дворянского положения в составе съезда нашего не имеют». Эти слова были встречены возгласами одобрения [689] .

3 декабря большая группа оппозиционеров (121 человек, включая Троцкого) представила съезду заявление, разъяснявшее их позицию и ставившее целью, как они полагали, консолидировать партию [690] . Заявление касалось трех главных моментов. Во-первых, в нем подчеркивалось отсутствие программных разногласий с партией: «Указывая на существование и рост термидорианских опасностей в стране и на недостаточный отпор им, мы никогда не считали и не считаем, что наша партия или ее ЦК стали термидорианскими». Во-вторых, говорилось, что партии нечего скрывать от беспартийной массы: «Осведомление беспартийных о внутрипартийных делах должно вестись с объективным изложением существующих в партии точек зрения, как было при Ленине» (при Ленине в марте 1918 г. даже делегатам большевистского съезда не выдали для ознакомления текст Брестского договора, так что ссылка на Ленина была не более чем общепринятая, банальная спекуляция на созданном партией культе личности Ильича). Наконец, подписавшие заявляли, что, не отказываясь от своих взглядов, в целях единства партии прекращают фракционную борьбу, категорически отвергают путь второй партии, настаивают на возвращении в партию исключенных и освобождении арестованных за оппозиционную деятельность. Иными словами, оппозицией был предпринят новый тактический ход, преследовавший двойную цель: восстановить в партии исключенных и предотвратить дальнейшее исключение из ВКП(б) основной массы оппозиционеров в обмен на обязательство распустить фракцию.

Заявление оппозиции не впечатлило Сталина. Обещание распустить фракции не раз делалось и вряд ли было выполнимо, так как сохранение взглядов означало их пропаганду, а именно это и рассматривалось сталинским руководством как основное проявление фракционности. Реальной предпосылкой для роспуска фракции могли бы быть заверения в отказе от своих взглядов. Но звучало это несколько дико, и в искренность такого стремительного идеологического перерождения вряд ли кто-то мог поверить. На съезде была образована неофициальная и по существу негласная комиссия по делам оппозиции, которая вступила в переговоры с лидерами оппозиционеров. Комиссия заявила, что представленное съезду заявление оппозиции совершенно недостаточно и что необходимо другое заявление, о «капитуляции» [691] .

На съезде удалось выступить лишь нескольким оппозиционерам. Самой важной и яркой речью был доклад 5 декабря близкого друга Троцкого и известного в партии коммуниста Раковского [692] , воспринятый поддерживающей Сталина аудиторией как прямой вызов. Можно предполагать, что основные тезисы доклада Раковского были предварительно согласованы с Троцким. И это было еще одной причиной, по которой речь Раковского с одинаковым вниманием слушали и союзники, и противники, хотя выступавший успел остановиться только на вопросах международного положения СССР. Начал он с повторения известного заявления оппозиции на июльско-августовском пленуме ЦК и ЦКК о том, что перед лицом внешнего врага ее деятели будут безусловно и безоговорочно защищать СССР под руководством существующих органов партии и Коминтерна. Но, отмечая, что область международных отношений требует максимального единства партии, а внешний враг – самый опасный враг партии и пролетарской диктатуры, Раковский указал на необходимость честно анализировать недосмотры, промахи и ошибки руководства во всех областях, в том числе во внешней политике. ЦК же недооценивает политику международной буржуазии, направленную на международную изоляцию СССР; в докладе Сталина проявлен неоправданный оптимизм, основанный на некотором росте симпатий мирового пролетариата к СССР, не подкрепляемый, однако, революционными выступлениями: «Тот факт, что пролетариат Англии никак не реагировал на разрыв дипломатических сношений с СССР, происшедший по инициативе английского правительства, должен нас предостеречь от выводов о слишком значительном революционизировании европейских масс», – предупреждал Раковский.

Раковскому понадобились невероятное самообладание, сдержанность и сосредоточенность, чтобы выступать с трибуны съезда, так как уже после первых его слов со всех сторон начали раздаваться грубые и оскорбительные выкрики: «Контрреволюционное выступление», «Троцкий послал Раковского использовать трибуну съезда», «Вы – несчастные изменники» и т. п. Когда же оратор попытался перейти к внутрипартийным делам, истерия стала особенно злобной. Под этот аккомпанемент председатель собрания заявил, что время, отведенное для выступления оратора, истекло, хотя было очевидно, что регламент нарушен не Раковским, а хулиганскими выкриками клакеров [693] .

Речь Раковского, несмотря на то что она не была закончена, сильно задела генсека [694] . Не случайно весь первый раздел своего заключительного слова Сталин посвятил полемике с Раковским [695] . Сравнение этого выступления с другими высказываниями Сталина против оппозиции показывает, что его заключительная речь на XV съезде была особенно злобной и раздраженной, хотя направлена она была не против Троцкого, а против второстепенного оппозиционера: «Раковский утверждает, что оппозиция является левым сектором нашей партии. Это курам на смех, товарищи. Такое заявление делается, очевидно, для самоутешения политических банкротов. Доказано, что оппозиция есть меньшевистское крыло в нашей партии, что оппозиция скатилась к меньшевизму, что оппозиция превратилась объективно в орудие для буржуазных элементов… Раковский, очевидно, окончательно запутался и спутал правое с левым. Помните гоголевского Селифана: «Эх ты, черноногая… Не знает, где право, где лево!..» Раковский заявляет, далее, что оппозиция сигнализирует нам об опасностях, о трудностях, о «гибели» нашей страны. Вот уж действительно «сигнализаторы», спасающие партию от «гибели», когда сами гибнут и действительно нуждаются в спасении! Сами еле на ногах стоят, а лезут спасать других! Не смешно ли это, товарищи? ( Смех )».

10 декабря Муралов, Радек и Раковский обратились к съезду с новым письменным заявлением [696] , вероятно предварительно согласованным с Троцким. Подтверждая прекращение фракционной работы, они требовали соблюдения демократических принципов в партии и настаивали на правильности своих прежних выводов: «В то же время мы считаем, что наши взгляды, изложенные в платформе и тезисах, каждый из нас в рамках устава может защищать перед партией. Отказ от защиты своих взглядов в партии политически равносилен отказу от самих взглядов. Такой отказ был бы для нас обязателен, если бы мы убедились в их неправильности, т. е. в их несоответствии программе ВКП или их маловажности с точки зрения судеб партии и диктатуры пролетариата. В противном случае отказ от защиты своих взглядов явился бы на деле отказом от выполнения своего элементарного долга по отношению к партии и рабочему классу. Мы не сомневаемся, что наши единомышленники, в том числе и исключенные из партии, докажут свою верность партии Ленина и не колебнутся в деле ограждения единства, как необходимого условия диктатуры пролетариата. Мы твердо верим, что партия найдет пути снова вернуть в свои ряды исключенных и освободить арестованных за оппозиционную деятельность».

Хотя в этом документе, наряду с демагогией и словесной риторикой, можно обнаружить скрытые намеки на готовность отступления и отказа от своих взглядов, символическое для оппозиции «ВКП» вместо «ВКП(б)» выдавало отказ авторов текста от «капитуляции» перед Сталиным. Подтверждением этого было новое заявление – от 18 декабря, подписанное Мураловым, Радеком, Раковским и Смилгой и оглашенное в тот же день Смилгой на съезде [697] . Оно было вызвано предложением Орджоникидзе об исключении участвующих в съезде оппозиционеров из партии. В заявлении оппозиционеров говорилось: «Исключение из партии лишает нас партийных прав, но не может освободить нас от тех обязанностей, которые приняты каждым из нас при вступлении в ряды Коммунистической партии. Исключенные из ее рядов, мы остаемся, как и раньше, верными программе нашей партии, ее традициям, ее знамени. Мы будем работать над ук реплением Коммунистической партии, ее влияния на рабочий класс».

Авторы заявления решительно отвергали приписываемое им намерение создать вторую партию и антисоветскую деятельность, а также характеристику их взглядов как меньшевистских, что так подчеркивал в своем выступлении Сталин. Кроме того, оппозиционеры настаивали на необходимости проведения внутрипартийной реформы.

Логично и обоснованно звучала мысль оппозиционеров о том, что пугало «троцкизма» носит фальшивый характер, представляет собой попытку «произвольно связать величайшие вопросы нашей эпохи с давно минувшими дореволюционными разногласиями, к которым большинство из нас не было причастно». Особо подчеркивалось, что и подписавшие это заявление партийные деятели, и все прочие оппозиционеры полностью и целиком стоят на позициях большевизма. Констатируя усиление расправ над инакомыслящими коммунистами, в частности исключение из ВКП(б) свыше тысячи оппозиционеров и планируемое исключение новых тысяч, руководство оппозиции справедливо указывало, что происходят эти репрессии в условиях, когда сталинское большинство берет на вооружение именно те левые лозунги, за которые билась оппозиция: ограничение кулачества, борьба против бюрократизма, сокращение рабочего дня. Нельзя с успехом осуществить эти лозунги, говорилось в заявлении, отсекая от партии «тех, которые добивались в продолжении последних лет отпора растущим силам кулака, настойчиво выступали против бюрократических извращений и ставили в очередь дня более быстрое улучшение положения рабочих». Таким образом, уже в декабре 1927 г. сами оппозиционеры заподозрили Сталина в том, что, расправляясь со сторонниками Троцкого, он на самом деле берет на вооружение его программу.

При сохранении существовавшего партийного режима оппозиционеры предрекали неизбежность новых расколов в партии, новых репрессий и исключений, хотя никто, в том числе и Троцкий, представить себе не мог, какие гигантские масштабы примет сталинский террор в приближающихся 30-х гг. Попытки оппозиции найти возможность компромисса со Сталиным, договориться о совместной работе ценой приемлемых взаимных уступок, установка Троцкого и его сторонников во всех случаях действовать в рамкам коммунистической партийной системы были изначально обречены на провал, были абсолютно бессмысленны и указывали на полное непонимание Троцким того, что происходит в Советском Союзе.

Договориться со Сталиным было невозможно. Ни искренне раскаявшиеся оппозиционеры, ни навсегда преданные и верные сталинисты не могли рассчитывать на его понимание и прощение. Но в 1927 г. последние чувствовали себя абсолютно уверенно, не сомневаясь, что поддержка линии Сталина гарантирует им довольствие и благополучие. На фоне этого обманчивого пожизненного комфорта большинства делегатов съезда заявление оппозиционеров, чье исключение из партии уже было предрешено инициативой Орджоникидзе, выглядело наивным донкихотством, упрямством, самонадеянностью и даже глупостью: «Верные учению Маркса и Ленина, кровно связанные с ВКП и Коминтерном, мы отвечаем на наше исключение из ВКП твердым решением впредь бороться беззаветно под старым большевистским знаменем за торжество мировой революции, за единство комму