Book: Идеальная жизнь



Идеальная жизнь

Джоди Пиколт

Идеальная жизнь

Посвящается маме — моей самой преданной поклоннице, моей первой читательнице, моей «контрольной группе» и моей подруге

С благодарностью

В создании этой книги неоценимую помощь мне оказало большое количество людей: Арлин Стевенс, социальный работник и исполнительный директор горячей линии «Отзовемся» округа Саффолк, штат Нью-Йорк; Бренда Франклин из «Йорктаун Продакшен»; Даг Орнштейн, бывший художественный руководитель кинокомпании «Уорнер Бразерс»; Кейт Уиллис; Салли Смит; Инна Гравиц; доктор Джеймс Умлас; доктор Ричард Стоун и Виктор А. Дувилль, заведующий кафедрой, занимающейся исследованием племени индейцев лакота в университете Синтэ Глешка в Южной Дакоте. За помощь хотелось бы поблагодарить и Тима Ванлира, Джона Пиколта, Джейн и Майрона Пиколт, Кэтлин Дэсмонд, Синди Лао Джиттер, Мэри Моррис, Лауру Гросс и Лауру Йорк. И наконец, особая благодарность Джин Арнетт.

1993

Давным-давно на берегах Атлантики жил великий воин-индеец по прозвищу Сильный Ветер. Он обладал волшебной силой — умел делаться невидимым — и мог пробираться в стан врагов и раскрывать их секреты. Сам он с сестрой обитал на берегу моря в продуваемой легким ветерком хижине.

Слава о великом воине бежала далеко впереди него, и многие девушки мечтали выйти замуж за Сильного Ветра. Но его было не обмануть глупыми жеманными улыбками и лживыми заверениями, что именно она и есть та единственная. Он пообещал, что женится на той, которая увидит, как вечером он возвращается домой.

И он задумал проверить искренность невесты. Многие в надежде пленить его сердце спускались на пляж с его сестрой, когда солнце с шипением погружалось в море. Сестра Сильного Ветра всегда видела брата, даже когда он оставался невидимым для окружающих. Поэтому когда брат приближался, она поворачивалась к очередной девушке, которая вглядывалась в горизонт, и спрашивала: «Ты видишь его?» И каждая тут же лгала: «Да, вот он идет». Сестра Сильного Ветра тогда спрашивала: «А как он тянет свой тобогган?» Ответы бывали разными: упряжку тянет карибу, его тянет сам воин за длинную узловатую палку, за длинную крепкую пеньку. Его сестра всегда знала, что эта ложь — всего лишь догадки, и была уверена, что Сильный Ветер никогда не выберет себе девушку, чьи следы были словно зеркальное отражение ее собственных следов на мокром песке.

А в одной деревне жил великий вождь, вдовец с тремя дочерьми. Младшая была намного моложе своих сестер. У нее было лицо прекрасное, как первый летний дождик, и сердце, способное вместить всю боль земли. Старшие сестры терзались от ревности, но при этом вовсю пользовались ее добротой. Они решили лишить сестру красоты: разорвали ее одежду в лохмотья, остригли ее блестящие черные волосы, опалили гладкую кожу ее щек и шеи тлеющими углями. Отцу сестры сказали, что его младшая дочь сама себя изуродовала.

Как и остальные девушки в деревне, старшие сестры тоже пытались в сумерках разглядеть приближающегося Сильного Ветра. Они стояли на пляже с его сестрой, чувствуя, как волны накатываются на их ноги, и ждали. Как обычно, сестра Сильного Ветра спросила их, видят ли они его, а они, как и прочие, солгали и ответили: «Да». Она спросила, как он тянет свой тобогган, и они ответили, что он тянет его за кнут из сыромятной кожи. Когда девушки вошли в его хижину, стены, сделанные из кожи, затрепетали на ветру. Старшие сестры надеялись, что увидят Сильного Ветра за ужином, но не увидели ничего. Сильный Ветер, разгадав их обман, остался невидимым.

В день, когда младшая дочь вождя пошла попытать счастья с Сильным Ветром, она измазала свое опаленное лицо землей, чтобы скрыть шрамы, а юбку смастерила из коры деревьев. На пути к пляжу она повстречала других девушек, которые лишь посмеялись над ней.

Но сестра Сильного Ветра ждала, и, когда солнце тяжело соскользнуло с неба, она отвела девушку на пляж. Когда Сильный Ветер с тобогганом приблизился, сестра спросила: «Ты видишь его?» Девушка ответила: «Нет».

И сестра Сильного Ветра вздрогнула от правдивого ответа. «А сейчас ты его видишь?» — повторила она вопрос. Сначала девушка молчала, но ее лицо было обращено к небу, а в глазах горел огонь. «О да, — наконец выдохнула она, — и он прекрасен. Он танцует на облаках, а на его плече лежит луна».

Сестра Сильного Ветра повернулась к девушке. «А как он тянет свой тобогган?» — спросила она. «За радугу».

Сестра тоже взглянула на небо. «А из чего сделана его тетива?» Девушка улыбнулась, и ночь окутала ее лицо. «Из Млечного Пути, — ответила она, — а на кончиках стрел у него самые яркие звезды».

Сестра Сильного Ветра заметила, что ее брат сделался видимым, потому что девушка сначала призналась, что не видит его. Сестра воина отвела девушку домой, искупала ее и водила ладонями по покрытой рубцами коже, пока шрамы не исчезли. Она пела, пока у девушки не отросли густые черные волосы. Она дала ей свою богатую одежду и завела в хижину к Сильному Ветру.

На следующий день Сильный Ветер женился на девушке, и она стала ходить с ним по небесам и смотреть сверху на свой народ. Старшие сестры вне себя от ярости потрясали кулаками, желая знать, куда исчезла их сестра. Сильный Ветер решил наказать их за зло, которое они причинили его невесте. Он превратил их в осины и глубоко зарыл их корни в землю. И с того дня листья осины дрожат от страха при приближении Сильного Ветра. И как бы тихо он ни ступал, они все равно дрожат, потому что не могут забыть ни его великой силы, ни его гнева.

Легенда индейского племени алгонкинов

Глава 1

Первое, что увидел кладбищенский сторож, когда стал обходить небольшое кладбище за церковью Святого Себастьяна, — труп, который забыли захоронить.

Тело женщины лежало на могиле, головой она упиралась в надгробие, а руки были скрещены на животе. Покойница была такой же белой, как и окружающие ее семь гранитных надгробных плит. Сторож глубоко вздохнул, выронил лопату и перекрестился. Потом медленно приблизился к трупу и, отбрасывая тень, склонился над ним.

Где-то над головой закричала чайка, и покойница открыла глаза. Сторож повернулся и бросился через железные ворота в головокружительный лабиринт улиц Лос-Анджелеса.

Женщина взглянула в небо. Она не знала, где находится, но вокруг стояла тишина, а поскольку в голове у нее шумело, за эту тишину она была благодарна. Она попыталась вспомнить, как вообще сюда попала.

Она села, прикоснулась к надгробной плите и прищурилась, пока буквы не стали расплываться перед глазами. Затем встала и оперлась о плиту, чтобы не упасть. Потом она наклонилась и вырвала, схватившись за живот и сдерживая слезу от резкой боли, стучавшей в висках.

— Церковь, — произнесла она вслух, вздрогнув от собственного пронзительного голоса. — Это церковь.

Женщина подошла к воротам и вгляделась в поток проезжающих мимо машин и автобусов. Она отошла от церкви всего на три шага и тут же поняла, что понятия не имеет, куда идти.

— Думай, — велела она себе. Потом прижала руку ко лбу и нащупала запекшуюся кровь. — Боже! — воскликнула она. Рука ее дрожала.

Она поискала платок в кармане жакета, поношенного короткого жакета со складками на талии, который не помнила, где купила, но вместо платка вытянула тюбик гигиенической помады и два доллара двадцать четыре цента мелочью. Она оглянулась на кладбище и пошарила глазами за надгробиями в поисках книги, рюкзака — какой-нибудь подсказки.

— Меня ограбили, — сказала она, вытирая лоб рукавом. — Должно быть, меня ограбили.

Она подбежала к дому приходского священника и забарабанила в дверь, но та оказалась закрыта. Она снова бросилась к воротам, намереваясь добраться до ближайшего полицейского участка и рассказать там, что с ней произошло. Она назовет свой адрес, позвонит домой…

Кому она позвонит?

Она взглянула на автобус, пыхтевший на остановке на углу. Она не знала, где находится. Не знала, где ближайший полицейский участок.

Она спряталась за кладбищенские ворота, где чувствовала себя в большей безопасности. Опустилась на колени рядом с могилой, на которой только что лежала, и прижалась лбом к прохладному надгробию. Решила, что священник, возможно, скоро вернется. А может, кто-нибудь будет проходить мимо и предложит ей помощь. Наверное, ей лучше оставаться на месте.

Кровь так застучала в висках, что казалось, голова сейчас расколется. Она опустилась на землю и снова легла, прижавшись к могильной плите и плотнее запахнув жакет, чтобы было не так холодно.

Она подождет.

Она открыла глаза в надежде найти ответ, но единственное, что увидела, — это небо, покрытое тучами, словно синяками.


В Калифорнии мало простора.

Он ощущал это физически, словно удары молотка у основания шеи: боязнь замкнутого пространства, возникшую из-за свистящего под шинами автомобиля асфальта и домов-клетушек, понатыканных настолько плотно, что не хватало воздуха. Поэтому он продолжал ехать на запад, к океану, надеясь попасть туда до темноты. Он никогда не видел океан, знал его только по картинкам и рассказам родителей.

Он помнил истории, которые ему рассказывал отец, истории, которым он тогда не поверил, — об индейцах, которых в 1800-х годах бросили в тюрьму, а ночью они умерли, потому что не смогли пережить заточения.

Он вспомнил статистику Бюро по делам индейцев, которая утверждала, что шестьдесят шесть процентов покинувших резервацию индейцев возвращаются назад, поскольку не могут жить в городах. Конечно, он не был на сто процентов сиу[1]. Но и белым на сто процентов не был.

Он почувствовал запах раньше, чем увидел сам океан: ветер донес до него соль волн. Он оставил ржавый подержанный пикап на обочине дороги и сбежал по покатой дюне. Он бежал, пока не намокли его кроссовки, пока вода, словно слезы, не запятнала верх его джинсов.

Закричала чайка.

Уильям Быстрый Конь стоял с распростертыми руками, не сводя глаз с Тихого океана, но вместо его глади видел пестрые прерии и холмистые равнины Дакоты, которые не хотел считать своим домом.


Шоссе № 18 в индейской резервации Пайн-Ридж, штат Южная Дакота, вело прямо в город, а если необходимо было попасть куда-либо еще, ориентироваться следовало по природным приметам или давно брошенным автомобилям, потому что других дорог там немного. Но Уилл всего три дня как переехал в Лос-Анджелес и еще не разобрался, что к чему.

Он снимал в Резеде небольшой дом с террасой — относительно близко, так, чтобы не приходилось тратить много времени, добираясь до работы (полицейского участка Лос-Анджелеса), и довольно далеко, чтобы не чувствовать себя привязанным к участку. Выходить на работу ему полагалось только завтра — все документы о переводе были отправлены по почте, — и он планировал использовать выдавшееся свободное время, чтобы осмотреться в Лос-Анджелесе.

Уилл ударил кулаком по рулевому колесу. Где он, черт возьми, находится? Он пошарил по пассажирскому сиденью в поисках карты, которую швырнул туда несколько минут назад, и принялся всматриваться в крошечные красные нити дорог. Но верхний свет в салоне почти сразу перегорел, поэтому он вынужден был остановиться у обочины под уличным фонарем. В мягком полумраке вгляделся в карту.

— Черт! — выругался он. — Беверли-Хиллз. Я был здесь час назад.

Впервые за десятилетия он жалел, что в нем всего лишь половина индейской крови.

Он списывал неумение ориентироваться в пространстве на свою wasicuή[2] кровь. Всю жизнь он слышал истории об отце своего деда, который мог выследить чертова быка по малейшему движению ветерка. А когда женщина, которую полюбил его отец, уехала, не сказав ни слова, разве он не скакал километры и километры, руководствуясь одной лишь интуицией? Разве по сравнению с этим найти автостраду в Сан-Диего не пара пустяков?

Однажды, когда Уилл был совсем маленьким, он пошел с бабушкой в лес собирать лекарственные растения. Он собирал те, на которые она ему показывала: кедровые шишки и кору, аир и дикий лакричник. Он всего лишь на мгновение отвернулся, а бабушка исчезла. Какое-то время Уилл бродил кругами, стараясь припомнить уроки отца об оставленных следах на сорванных листьях и сломанных ветках, пытаясь уловить движение воздуха. Прошло несколько часов, прежде чем бабушка вернулась за ним, — он лежал, свернувшись калачиком, голодный и замерзший под наростом дуба. Она молча взяла его за руку и повела домой. Когда показалась небольшая деревянная хижина, бабушка повернулась и подняла голову Уилла за подбородок.

— Ты, — вздохнула она, — слишком бледнолицый.

Ему было всего десять, но в то мгновение он понял, что никогда не станет таким, как его предки. Для них и для всех окружающих он навсегда останется iyeska, полукровка. Все последующие двадцать пять лет он вел себя (насколько мог) как бледнолицый человек, решив, что если не может быть таким, как народ отца, то станет таким, как народ матери. Он с головой окунулся в учебу, чтобы иметь возможность поступить в колледж. Он разговаривал исключительно на английском, даже в доме дедушки и бабушки, где основным языком был язык лакота. Он кивал, когда белые начальники описывали народ сиу как ленивых алкоголиков, а если от чужих слов холодела кровь, он укутывался в плащ безразличия.

Что ж, теперь он был белым. Он покинул резервацию и не намерен был туда возвращаться, поэтому, чтобы сориентироваться в Беверли-Хиллз, он поступит так, как поступил бы любой другой бледнолицый: найдет заправку и спросит, как проехать.

Уилл переключил передачу, съехал с обочины и направился по улице. Его изумляла роскошь Беверли-Хиллз — кованые железные ворота, розовые мраморные фонтаны, подмигивающие светом огромные венецианские окна. В одном из особняков устроили вечеринку. Уилл сбавил скорость, чтобы поглазеть на молчаливый танец официантов и гостей, и тут же заметил мигалки на остановившейся за ним полицейской машине.

«Коллеги», — подумал он и вылез из пикапа, чтобы спросить, как проехать. Полицейских было двое, один блондин — вот и все, что удалось разглядеть Уиллу, прежде чем полицейский ударил его головой о кабину грузовичка и заломил назад руку.

— Посмотри, кто у нас здесь, Джо, — произнес он. — Еще один гребаный мексикашка.

— Послушайте… — услышал свой хрип Уилл, но коп ударил его свободной рукой между лопаток.

— Не смей разговаривать со мной, Педро! — заявил он. — Мы уже десять минут следим за тобой. Что тебе, черт побери, понадобилось в этом районе?

— Я полицейский.

Слова Уилла тяжело упали на тротуар.

Полицейский отпустил его руку. Уилл отлип от грузовика и повернулся к нему лицом.

— Покажи-ка свой значок.

Уилл сглотнул и посмотрел ему прямо в глаза.

— У меня его пока нет. И табельного оружия тоже. Я только что приехал. Завтра приступаю к работе.

Патрульный прищурился.

— Что ж, нет значка — нет полицейского. — Он кивнул напарнику, который тут же направился к патрульной машине. — Вали-ка ты отсюда!

Уилл сжал и разжал кулаки, глядя вслед удаляющемуся полицейскому.

— Я один из вас! — крикнул он и увидел, как за толстым лобовым стеклом патрульной машины засмеялся коп.

Направляясь назад к своему грузовику, он не сводил глаз с людей на вечеринке — гости смеялись и выпивали, словно ничего не произошло.

Луна скрылась за облаком, как будто смутившись, и в это мгновение Уилл уразумел две истины: ему не нравится Лос-Анджелес и он не бледнолицый.


Когда она пришла в себя, солнце уже зашло. Она села, облокотившись на знакомое надгробие. Где-то на востоке небо перерезал свет прожектора: неужели сегодня вечером проходит награждение? В Лос-Анджелесе что ни день, то вручается какая-нибудь премия.

Она встала и пошла к воротам. С каждым шагом она произносила вслух новое женское имя, надеясь, что хоть от одного забрезжит воспоминание.

— Алиса, — сказала она. — Барбара. Сесили.

Она добралась до Марты, когда вышла на улицу — бульвар Сансет. Она тут же узнала его и поняла, что делает успехи, потому что раньше даже этого не помнила. Она присела на бордюр перед вывеской, где были указаны имя священника церкви Святого Себастьяна и время, когда проходят службы и исповеди.

Она знала, что не является прихожанкой этой церкви — она даже не католичка! — но почувствовала, что уже бывала здесь раньше. Чувствовала, что пряталась тут или искала убежища. От чего она могла бежать?

Пожав плечами, она отмахнулась от этой мысли и вгляделась вдаль. На противоположной стороне улицы, через квартал, стоял рекламный щит с киноафишей.

— «Табу», — прочитала она вслух. Неужели она уже видела этот фильм? Такое знакомое название.

На афише был изображен мужчина вполоборота, но, даже несмотря на скрытые в тени черты, актер Алекс Риверс, кумир Америки, был легко узнаваем. Он с успехом играл главные роли в любом фильме, начиная от боевика и заканчивая Шекспиром, и она вспомнила, что где-то читала, что рейтинг узнаваемости у него выше, чем у президента. Он улыбался ей.



— Во всех кинотеатрах страны, — прочитала она и услышала, как прерывается ее голос.


Позже, мысленно возвращаясь к тому моменту, Уилл понял, что во всем виновата сова. Если бы он не притормозил, услышав уханье совы, то не остановился бы. А если бы он не остановился, то не совершил бы неправильных поступков.

Удача улыбнулась ему, и он нашел бульвар Сансет. Хотя он знал, что Сансет переходит в нужную автомагистраль, но не был уверен, что движется в правильном направлении. Две заправки, которые попались на пути, были закрыты. Правый глаз Уилла почти полностью заплыл, а его единственным желанием было забраться в постель и забыть все то, что заставило его переехать в Калифорнию.

Он только-только проехал «Макдональдс», когда услышал резкий, пронзительный крик, похожий на плач ребенка. Он, разумеется, и раньше слышал уханье сов, но это было до того, как он уехал из Южной Дакоты. Его предки, как и многие в резервации, истово верили в знамения птиц. Поскольку птицы умеют летать, они ближе, чем люди, находятся к миру духов. Поэтому не обращать внимания на птиц означало пропустить какое-нибудь предупреждение или знак от высших сил. Уилл, в своем постоянном отрицании культуры сиу, отмахивался от значимости ястребов, орлов и воронов, но все же не мог не обращать внимания на сов, которых его бабушка считала предвестниками смерти.

— Наверное, это машина, — сказал он и тут же услышал, как сова ухнула еще раз. Это был пронзительный крик, проникающий прямо в душу.

Он ударил по тормозам. Грузовик за ним вильнул, и его водитель выругался в открытое окно. Уилл остановился перед католической церковью и припарковался в месте, где стоянка автомобилей запрещена.

Он вылез из грузовичка и шагнул на тротуар, подняв лицо к небу.

— Хорошо, — саркастически усмехнулся он. — И что теперь?

Женщина, появившаяся в воротах сбоку от церкви, была едва различима на белом фоне, словно привидение. Она увидела Уилла и ускорила шаг, на ее лице появилась улыбка. Уилл недоуменно уставился на нее. Она едва доходила ему до плеча, а на лбу у нее запеклась кровь. Она подошла ближе и остановилась всего в нескольких сантиметрах, глядя на его заплывший глаз. Протянула руку — эта незнакомая женщина — и коснулась пальцами его кожи.

— Только не ты, — прошептала она, а потом глаза ее закатились и она стала оседать на землю.

Уилл подхватил женщину и усадил на пассажирское сиденье своего грузовичка. Когда она зашевелилась, он как можно дальше отодвинулся от нее, вжавшись в водительскую дверцу, потому что был уверен, что она станет кричать, когда увидит, что сидит в незнакомой машине. Но она заморгала, открыла глаза и настолько открыто улыбнулась, что Уилл поймал себя на том, что улыбается в ответ.

— Вы как, в порядке? — спросил он.

Она сглотнула и убрала волосы с лица.

— Кажется, да, — ответила она. — А вы долго ждали?

Она говорила так, будто знала его всю жизнь. Уилл не смог сдержать улыбку.

— Нет, — признался он. — Я просто случайно проезжал мимо. — Он минуту пристально смотрел на нее. — Послушайте, — продолжал он, — если вы кого-то ждете, я могу остаться здесь, пока за вами не приедут.

Женщина замерла.

— Вы меня не знаете?

Уилл покачал головой.

— Боже! — Она потерла глаза. — Боже! — Она смотрела на него полными слез глазами. — Что ж, я тоже.

Уилл задумался: во что же это он вляпался? Сидит в собственном грузовике с женщиной — то ли сумасшедшей, то ли под таким кайфом, что уже не в состоянии рассуждать здраво. Он нерешительно улыбнулся, ожидая, когда она вновь вернется в реальность.

— Вы хотите сказать, что тоже меня не знаете?

— Я хочу сказать, что тоже не знаю, кто я, — прошептала женщина.

Уилл внимательно посмотрел в ее ясные глаза, на запекшуюся рану на виске. «Амнезия», — подумал он.

— Вы не знаете, как вас зовут? — Он невольно начал ее допрашивать, как учили в полиции племени в Южной Дакоте. — Вы помните, что с вами произошло? Что привело вас в церковь?

Женщина отвела взгляд.

— Я ничего не помню, — откровенно ответила она. — Наверное, мне следует обратиться в полицию.

Тон, которым она это произнесла, — как будто совершила преступление, за которое положена смертная казнь, — заставил Уилла улыбнуться. Он подумал было отвезти ее в центр города в Главное полицейское управление Лос-Анджелеса. Хотя официально он пока еще не на дежурстве, но, разумеется, мог бы задействовать связи и проверить ориентировки, посмотреть, не ищет ли ее кто-нибудь. Он поерзал на сиденье и поморщился от боли, которая стрельнула в глаз. Вспомнил полицейского-блондина из Беверли-Хиллз: неужели в понедельник все будут такими?

— Я и есть полиция, — негромко сказал он. И, даже произнося эти слова, Уилл уже знал, что не повезет эту женщину в участок, — только не после случившегося с ним, только не сейчас.

Она прищурилась.

— А значок у вас есть?

Уилл покачал головой.

— Я только что переехал. Живу в Резеде. Завтра приступаю к службе. — Он поймал ее взгляд. — Я позабочусь о вас, — пообещал он и, решив перейти на «ты», добавил: — Ты мне веришь?

Она всмотрелась в резкие черты его лица. Больше никто не приехал. Но ведь когда он появился, она не колеблясь побежала к нему. Для человека, который руководствовался не умом, а только внутренним чутьем, это что-то да значило. Она кивнула.

Он протянул руку.

— Меня зовут Уильям Быстрый Конь. Уилл.

Она улыбнулась.

— Джейн Доу[3].

Она вложила пальцы в его ладонь, и с ее прикосновением все в этом странном городе встало на свои места. Уилл подумал о песне совы, об этом подарке, который буквально упал ему в руки, и, взглянув на нее, понял, что в некотором роде теперь она была его.

Глава 2

Она постоянно пропускала октябрь. Она должна была назвать месяцы в обратном порядке, как велел врач из травмпункта, но продолжала перескакивать с ноября на сентябрь. Ее щеки пылали, когда она подняла глаза на осматривающего ее врача.

— Простите, — прошептала она. — Можно я начну еще раз?

Ожидающий вот уже десять минут в приемном покое Уилл взорвался:

— Господи! — воскликнул он, подходя ближе. — Я на сто процентов уверен, что сам бы не мог повторить месяцы и не запутаться.

Он бросил на врача сердитый взгляд. Он привез женщину в травмпункт, потому что так обычно делали в полиции, по крайней мере в Южной Дакоте, но теперь пересмотрел свое решение. Насколько Уилл видел, эти глупые вопросы только мучили ее.

— Она дважды за последние несколько часов теряла сознание, — невозмутимо пояснил врач. Он держал ручку в нескольких сантиметрах от ее лица. — Что это?

Женщина уставилась в потолок. Она уже ответила на вопросы о том, где находится, какой сегодня день и кто сейчас президент. Она посчитала туда и обратно от одного до трех и припомнила небольшой перечень фруктов и овощей.

— Ручка.

— А это?

— Колпачок от ручки. — Она посмотрела на Уилла и улыбнулась. — Или это корова? — Когда доктор метнул на нее озабоченный взгляд, она рассмеялась. — Да шучу я, — сказала она. — Просто пошутила.

— Вот видите! — воскликнул Уилл. — Она способна шутить. С ней все в порядке.

Он неловко скрестил руки на груди. В больницах ему становилось не по себе — еще с тех пор, как ему было девять лет и он видел, как умирает отец. Три дня спустя после аварии, когда маму уже похоронили, Уилл сидел с дедом и ждал, пока отец придет в сознание. Он часами не сводил глаз с коричневой, безвольно лежащей руки отца, разительно контрастирующей с белыми простынями, белым светом и белыми стенами, и понимал, что уход отца в тот мир, которому он уже принадлежит, — всего лишь вопрос времени.

— Хорошо. — При звуке голоса врача оба — и Джейн, и Уилл — расправили плечи. — По всей видимости, у вас небольшое сотрясение, но, похоже, вы идете на поправку. Велика вероятность, что память о более отдаленных событиях восстановится раньше, чем о событиях недавних. И может случиться, что несколько минут непосредственно перед ударом вы так и не вспомните. — Он повернулся у Уиллу. — А вы…

— Офицер Уильям Быстрый Конь, полиция Лос-Анджелеса.

Врач кивнул.

— Передайте тем, кто приедет за ней, что ночью ее нельзя оставлять без присмотра. Необходимо будить ее каждые несколько часов, чтобы проверить уровень ее адекватности, спрашивать, кто она, как себя чувствует и тому подобные вещи.

— Подождите, — сказала Джейн. — А когда я вспомню, кто я?

Врач впервые за время, что находился рядом с ней, улыбнулся.

— Этого я сказать не могу. Может быть, потребуются часы. Возможно, недели. Но я уверен, в городе вас будет ждать муж. — Он опустил ручку в карман пиджака и погладил женщину по плечу. — Он тут же оживит вашу память.

Врач распахнул дверь смотровой и вышел, полы белого халата полетели за ним.

— Муж? — переспросила Джейн и уставилась на свою левую руку, на которой в флуоресцентном свете на простом колечке поблескивали бриллианты. Потом подняла глаза на Уилла. — Как я могла об этом забыть?

Уилл пожал плечами. Он и сам не заметил кольца.

— Неужели ты его не помнишь?

Джейн закрыла глаза и попыталась представить себе какое-то лицо, жест, голос. Покачала головой.

— Я не чувствую, что замужем.

Уилл засмеялся.

— Что ж, половина жен в Америке, наверное, убить готовы, чтобы получить такой удар и забыть своих мужей. — Он подошел к двери и придержал ее. — Идем.

Весь путь до стоянки он чувствовал, как она идет на шаг позади. Когда они дошли до грузовичка, он сперва открыл дверцу Джейн и помог ей сесть в машину. Завел машину, пристегнулся ремнем безопасности и только потом сказал:

— Послушай, если тебя ищет муж, заявление о пропаже у него примут не раньше чем через двадцать четыре часа. Если хочешь, мы можем прямо сейчас поехать в участок. Или отправимся туда завтра с утра.

Она изумленно посмотрела на него.

— Почему ты не хочешь меня туда везти?

— Ты о чем?

— Ты увиливаешь от ответа. Я слышу это нежелание в твоем голосе.

— В таком случае ты слушаешь не слишком внимательно. — У него заиграли желваки. — Сама решай.

Она не сводила глаз с его точеного профиля, не понимая, что такого сказала. Почему он злится? По крайней мере, в данный момент он был ее единственным другом.

— Возможно, если я отдохну, — осторожно ответила она, — то, когда проснусь, все вспомню. Может быть, с утра все будет по-другому.

Уилл повернулся, уловив в ее голосе дрожь и надежду, которую она ему давала. Эта женщина, о которой он ничего не знал, женщина, которая ничего не знала о нем, отдавала себя в его руки. Такого подарка он еще никогда не получал.

— Может быть, — согласился он.


Когда они добрались до дома в Резеде, Джейн уже спала. Уилл отнес ее в спальню, уложил на голый матрас и укрыл единственным одеялом, которое успел достать. Снял с нее туфли, но на дальнейшее не решился. Она была чужой женой.

В муниципальном колледже Оглала на одном из уроков по культурологии, которые Уилл вынужден был посещать, чтобы получить диплом, он узнал о наказании, которое сиу назначали женам-изменницам в конце девятнадцатого — начале двадцатого века. Наказание его просто шокировало: если жена убегала с другим мужчиной, муж имел право отрезать ей кончик носа — заклеймить на всю жизнь. Уиллу показалось, что это противоречит всему, что он знал о народе сиу. В конце концов, они не признавали права на землю, они щедро раздавали деньги, еду, одежду друзьям, даже если сами оставались голыми и босыми. Тем не менее они считали мужа хозяином, а жену — его собственностью.

Он смотрел на спящую Джейн. В какой-то степени он ей завидовал. Ей так легко удалось забыть свое прошлое, в то время как Уиллу пришлось попотеть, чтобы выбросить из головы собственную историю.

Он коснулся воротника Джейн, на котором запеклась кровь. Он принесет холодной воды и замоет ее. Он убрал волосы с ее лица, вгляделся в ее черты. Обыкновенные каштановые волосы, маленький нос, упрямый подбородок. Веснушки. Это не сексуальная блондинка из его юношеских грез, но довольно симпатичная. Наверное, кто-то сошел с ума, когда обнаружил, что она пропала.

Он отнял ладонь от ее шеи, собираясь пойти за тряпкой, но замер, когда ее рука, до этого лежавшая вдоль тела, взметнулась вверх и пальцы с молниеносной быстротой обхватили его запястье. «Господи, — подумал он, — рефлексы, как у кугуара!» Она открыла глаза и принялась с безумным видом оглядываться по сторонам, как будто оказалась в ловушке.

— Тихо, тихо, — успокоил ее Уилл, осторожно высвобождая руку.

Джейн отпустила его и нахмурилась, как будто сомневаясь, что могла его схватить.

— Ты кто? — спросила она.

Уилл подошел к двери и погасил свет. Отвернулся, чтобы она не видела его лица.

— Ты не захочешь этого знать, — ответил он.


Первые детские воспоминания Уилла были о том, как из тюрьмы под залог освобождали отца.

Ему было всего три года, но он помнил, как мама стояла перед шерифом. Она была высокая, гордая и даже в приглушенном свете выглядела очень и очень бледной.

— Произошла ошибка, — заявила она. — Мистер Быстрый Конь один из моих подчиненных.

Уилл не понимал, почему мама сказала, что папа работает у нее, когда прекрасно знала, что он работает на ранчо у мистера Лундта. Он не понимал значение слова «нападение» и думал, что бить можно только рождественские игрушки. Шериф, мужчина с нездоровым румянцем на лице, пристально посмотрел на Уилла и сплюнул ему под ноги.

— Никакой ошибки, мадам, — ответил шериф. — Вы же знаете этих проклятых индейцев.

У мамы вытянулось лицо. Она достала бумажник, чтобы заплатить за отца залог.

— Отпустите его! — прошипела она.

Шериф развернулся и пошел по коридору. Уилл смотрел, как он становится все меньше и меньше, и пистолет на его бедре поблескивал каждый раз, когда шериф проходил мимо окна.

Мама присела на корточки перед Уиллом.

— Не верь ни одному слову! — велела она. — Твой отец хотел помочь.

Годы спустя он узнал, что Захария Быстрый Конь оказался в баре, когда произошел инцидент. К одной из женщин привязались двое белых батраков, а когда отец за нее вступился, завязалась драка. Женщина убежала, поэтому, когда на место прибыла полиция, слово Зака оказалось против слова тех двоих.

Они почти на полквартала отошли от участка, прежде чем отец снял его с шеи и крепко обнял жену.

— Боже, Энн, — выдохнул он ей в волосы, — мне так жаль, что тебе пришлось через это пройти!

Уилл потянул за край отцовской клетчатой рубахи.

— Па, а что ты сделал?

Зак взял Уилла за руку, и они пошли по улице.

— Просто родился, — ответил он.


Она не могла не заметить записку, которую оставил Уилл, — она лежала на крышке унитаза вместе со свежим полотенцем, пастой, двадцатидолларовой банкнотой и ключом. «Джейн, — написал Уилл, — я ушел на работу. Я разузнаю о твоем муже и позвоню позже, когда что-нибудь прояснится. В холодильнике хоть шаром покати, поэтому, если проголодаешься, сходи на рынок (в трех кварталах на восток). Надеюсь, что тебе лучше. Уилл».

Она пальцем почистила зубы и перечитала записку. Он не посоветовал, что ей делать, если, проснувшись, она вспомнит свое имя и адрес. Хотя какое это имело значение, если она все равно ничего не помнила? По крайней мере, ей повезло: шансы повстречать на бульваре Сансет наркомана или сутенера были намного выше, чем жителя пригорода, который мог оставить совершенно незнакомому человеку ключ от своего дома и двадцать долларов, не задавая никаких вопросов и не требуя ничего взамен.

Глаза ее заблестели. Она могла бы отблагодарить своего спасителя, прибравшись у него. Возможно, ее вкусы и не совпадают со вкусами хозяина — по правде говоря, она понятия не имела, какой у нее вкус, — но, несомненно, вернуться домой и обнаружить кастрюли и сковородки в кухонных шкафах, а полотенца в бельевых ящиках было бы приятно.

Джейн с энтузиазмом принялась наводить в доме Уилла порядок. Разложила все по шкафчикам и полочкам в кухне, ванной и чуланчике, но, пока не добралась до гостиной, проявить свой талант декоратора ей так и не пришлось. А здесь в двух ящиках лежала индейская одежда и утварь, аккуратно упакованная в газеты. Она увидела красивые, украшенные перьями мокасины и длинную выделанную шкуру, на которой была изображена сцена на охоте. В ящиках лежали и замысловатое стеганое одеяло, и веер из перьев, и круглый, украшенный бисером медальон. На дне ящика оказался небольшой кожаный мешочек, расшитый бисером и украшенный яркими перьями. На мешочке была изображена бегущая лошадь. Мешочек был крепко завязан бечевкой из сухожилий, и Джейн, как ни пыталась, не смогла его развязать, чтобы посмотреть, что же там лежит.

Большинство предметов были ей незнакомы. Она очень бережно брала их в руки и, казалось, начинала лучше понимать Уилла. Потом оглядела голые стены и подумала: «Если бы я оказалась в чужом городе, то хотела бы, чтобы что-то напоминало мне о доме».




Никто не обращался с заявлением о пропавшей женщине. Уилл провел целый день, знакомясь с капитаном и остальными служащими управления, получил значок и задание. Когда он расписывался за пистолет, полицейский, заполнявший формуляр, спросил, может, ему лучше выдать томагавк, а его новый напарник тут же с большим удовольствием нарек его Бешеным Конем. Но с таким отношением он сталкивался и раньше. Офицера, который подбил ему глаз, он так и не встретил: Беверли-Хиллз самостоятельная административная единица. Когда хихикающие секретарши поинтересовались происхождением его синяка, Уилл пожал плечами и ответил, что кто-то попался ему на пути.

Только к четырем часам он собрался с духом и постучал в дверь кабинета нового капитана, чтобы рассказать ему о Джейн.

— Входи. — Уоткинс жестом пригласил его войти. — Уже подключился к работе?

Уилл покачал головой.

— Здесь все по-другому.

Уоткинс ухмыльнулся.

— Только не в сравнении с Южной Дакотой, — ответил капитан. — Пара нарушений со знаменитостями за рулем, задержание за хранение наркотиков — и почувствуешь себя в своей тарелке.

Уилл заерзал на стуле.

— Я хотел поговорить с вами о пропавшем человеке, — сказал он. — На самом деле я хочу знать, не…

Он запнулся и потер ладонями колени, чтобы собраться с духом. Невозможно подобрать правильные слова, чтобы рассказать о том, что он уклонился от установленной процедуры; Джейн уже давно должна была быть доставлена в участок и сфотографирована.

— Вчера вечером я нашел женщину, которая ничего не помнит. Мы поехали в больницу, но, поскольку было уже поздно, я не отвез ее сразу в участок. — Уилл поднял глаза на капитана. — Вам что-нибудь об этом известно?

Начальник покачал головой.

— Поскольку ты вчера был не на дежурстве, — медленно ответил он, — я не стану накладывать на тебя взыскание. Но ее необходимо привезти для допроса. — Уоткинс посмотрел Уиллу в глаза, и тот понял, что, несмотря на заверения капитана, этот проступок ему с рук не сойдет. — Возможно, она потеряла память в результате преступления. — Уоткинс не сводил с Уилла пристального взгляда. — Я надеюсь, ты знаешь, где она сейчас находится. Советую как можно скорее доставить ее в участок, — закончил он.

Уилл кивнул и направился к двери.

— И еще, офицер, — окликнул его Уоткинс, — с этой секунды ты играешь только по правилам.


Весь путь к Резеде Уилл пытался растянуть воротник форменной рубашки. Эта проклятая рубашка просто душила его. Он и недели в ней не протянет. Он повернул за угол своего квартала, гадая, вспомнила ли Джейн, как ее зовут. А сидит ли она вообще у него дома?

Она встретила его у порога в одной из его хороших белых сорочек, которую завязала узлом на талии, и в его шортах для пробежки.

— Меня кто-нибудь искал? — спросила она.

Уилл покачал головой, переступил порог своего жилища и замер как вкопанный, глядя на аккуратно сложенные пустые ящики и свидетельства его происхождения, развешенные по стенам на всеобщее обозрение.

Его так неожиданно обуял гнев, что он забыл скрыть свою ярость.

— Кто, черт побери, дал тебе право рыться в моих вещах? — заорал он, топча ногами ковер, лежащий посреди гостиной.

Он обернулся и смерил Джейн сердитым взглядом, но увидел, что она вжалась в стену и закрыла голову руками, как будто готовясь к удару.

Его гнев тут же остыл. Он стоял не двигаясь, ожидая, пока прояснится в голове. И молчал.

Джейн опустила руки и медленно поднялась, но в глаза Уиллу она не смотрела.

— Я думала, что помогаю тебе, — призналась она. — Хотела поблагодарить за все, что ты сделал, и мне показалось, что это лучший способ. — Она обвела взглядом стену, где небольшой кожаный мешочек соседствовал с изображением сцены на охоте. — Всегда можно перевесить, если тебе не нравится, как я это сделала.

— Мне вообще не нравится, что они висят, — сказал Уилл, снимая с камина мокасины.

Он схватил пустой картонный ящик и принялся сбрасывать в него вещи.

Джейн опустилась рядом с ящиком на колени, пытаясь разложить хрупкие предметы так, чтобы они не помялись и не разбились. Ей приходилось делать это осторожно, чтобы опять не наделать глупостей. Она провела пальцами по перьям на маленьком кожаном мешочке.

— Что это?

Уилл едва взглянул на предмет у нее в руках.

— Лекарственный узелок, — ответил он.

— А в нем что?

Уилл пожал печами.

— Единственными, кто это знал, были мой прапрадед и его шаман, но оба уже давно умерли.

— Красивый, — сказала Джейн.

— Бесполезный! — отрезал Уилл. — Узелок должен уберечь от беды, а моего прапрадеда поднял на рога буйвол. — Он повернулся и заметил, как Джейн нежно поглаживает мешочек. Его лицо смягчилось, когда женщина подняла на него взгляд. — Прости, — извинился он. — Я не должен был на тебя кричать. Я просто не хочу, чтобы эти вещи висели там, где я буду постоянно на них натыкаться.

— Я думала, ты хочешь, чтобы они напоминали тебе о родине, — сказала Джейн.

Уилл опустился на пол.

— Именно от этого я и сбежал, — признался он. Вздохнул, взъерошил волосы и решил сменить тему разговора. — Как ты себя чувствуешь?

Она замерла, глядя на него и только сейчас заметив, что на нем голубая форменная рубашка и нашивка на рукаве «Полицейское управление Лос-Анджелеса».

— Ты в форме? — изумилась она.

Он усмехнулся.

— А ты ожидала увидеть ирокез?

Она встала и протянула Уиллу руку, помогая ему подняться.

— Я еще помню, как готовить, — сообщила она. — Хочешь пообедать?

Она поджарила курицу, отварила бобы и запекла картофель. Уилл поставил блюдо на пол в центре гостиной и положил каждому на тарелку по куску грудинки. Потом рассказал, как прошел его первый рабочий день, а она — как заблудилась, когда шла на рынок. В окна струился солнечный свет, Джейн с Уиллом отбрасывали причудливые тени, и даже молчание не было мучительным.

Уилл ел мясо и обсасывал кости, когда неожиданно почувствовал, как рука Джейн легла на его руку.

— А давай разломаем, — предложила она, и он понял, что держит куриную дужку.

Он потянул к себе, она к себе, белая косточка заскользила у них между пальцами, и в итоге у него оказалась бóльшая часть. Разочарованная Джейн откинулась на ящик.

— А что ты загадал?

Он загадал, чтобы к ней вернулась память, но промолчал об этом.

— Если скажу, не сбудется, — удивляясь самому себе, ответил он и улыбнулся Джейн. — Так говорила моя мама. Честно говоря, она была последней, с кем я гадал на дужке.

Джейн обхватила руками колени.

— Она живет в Южной Дакоте?

Он едва расслышал ее вопрос, потому что думал о плавном изгибе маминого подбородка, о ее блестящих волосах медного цвета. Он представил, как их руки держатся за раздвоенную дужку, и задумался над тем, исполнилось ли хоть одно ее желание.

— Мама умерла, когда мне было девять лет. Разбилась с папой на машине.

— Какой ужас! — вздохнула Джейн, и Уилл удивился боли в ее голосе, ведь она совершенно чужой ему человек.

— Она была белая, — услышал он собственный голос. — После аварии я жил с родителями отца в резервации.

И он стал рассказывать, а Джейн потянулась к блюду, собрала косточки, положила их к себе на тарелку и принялась перебирать, похоже, сама не понимая, что делает. Потом подняла голову и улыбнулась.

— Продолжай. А как они встретились?

Уилл уже много раз рассказывал эту историю, потому что она очаровывала женские сердца, а очарованные женщины оказывались в его постели.

— Мама работала учительницей в Пайн-Ридж, и папа увидел ее, когда ездил за кормами для хозяина, на ранчо которого работал. И поскольку она была белой, а он — индейцем лакота, папа не понимал, как может ей понравиться, и еще меньше понимал, что будет дальше. — Как зачарованный, он наблюдал за тем, как руки Джейн скрепляют сухожилиями одну кость с другой. — Как бы там ни было, они пару раз сходили куда-то вместе, но потом наступили летние каникулы и мама решила, что события развиваются слишком быстро, поэтому собралась и уехала, не сказав ему ни слова.

Джейн аккуратно разложила пять косточек у края тарелки.

— Я слушаю, слушаю, — сказала она.

— Ну, это может прозвучать глупо, но папа уверял, что влез на забор и его озарило. Поэтому он прямо посреди дня вскочил на чужую лошадь и поскакал на северо-запад, понятия не имея, куда направляется.

Джейн взглянула на Уилла, и руки ее замерли.

— Он нашел ее?

Уилл кивнул.

— В пятидесяти пяти километрах, в какой-то закусочной, где она ждала подругу, чтобы та повезла ее домой в Сиэтл. Отец усадил ее впереди себя на лошадь, и они завернулись в один потник.

Уилл в детстве столько раз слышал эту историю, что представлял, как мама, а не он, произносит эти слова: «Вот так давным-давно люди признавались в любви, — сказал мне твой отец и так крепко замотал нас в одеяло, что наши сердца стали биться как одно. — Я приду к тебе ночью, мы будем сидеть на улице в этом коконе, и, призвав звезды в свидетели, я признаюсь, что люблю тебя».

— Боже! — вздохнула Джейн. — Это самая романтичная история, которую мне доводилось слышать. — Она взяла со стоящего между ними блюда еще горсть косточек. — И твоя мама поехала с ним?

Уилл засмеялся.

— Нет, она вернулась в Сиэтл. Но все лето они переписывались и через год поженились.

Джейн улыбнулась и вытерла руки салфеткой.

— Почему в наши дни люди не совершают ничего подобного? Зажимаются на заднем сиденье седана в старших классах и думают, что это любовь. Больше никто никому не кружит головы.

Качая головой, она встала, чтобы убрать посуду. Взяла пустое блюдо, но тут же выронила, и оно с грохотом упало на пол, разбрызгивая жир.

На своей тарелке она воссоздала скелет курицы.

Кости были аккуратно разложены, а в некоторых местах даже связаны в местах соединений. Крылья аккуратно сложены у грудной клетки; мощные ноги выглядели так, как будто курица бежит.

Джейн приложила ладонь ко лбу, и в памяти всплыла куча терминов и воспоминаний: тонкая плечевая кость рамапитека, ряд моляров и фрагменты черепа, зеленые палатки над столами, заваленными сотнями занесенных в каталог костей. Физическая антропология. Она месяцами пропадала в Кении, Будапеште и Греции на раскопках, исследуя происхождение человека. Работа составляла настолько огромную часть ее жизни, что Джейн была поражена, как могла о ней забыть, пусть даже из-за удара по голове.

Она легонько коснулась бедра реконструированной курицы.

— Уилл, — сказала она, когда снова подняла голову. Ее глаза сияли. — Я знаю, чем я занимаюсь.

Глава 3

Уиллу больше нравилось, когда Джейн не помнила, что она антрополог. Она все пыталась объяснить ему суть своей науки. «Антропология, — говорила она, — это наука о том, как люди появились и развивались на этой земле». Это ему было понятно, но бóльшая часть того, что она говорила, звучала для него как абракадабра. По дороге в полицейский участок в понедельник вечером она описывала лучшие способы извлечения скелета. Когда Уоткинс принялся расспрашивать ее, чтобы поместить объявление в «Таймс», она сказала, что, пока за ней не приедут, с радостью готова помогать криминалистам. А на следующее утро, пока Уилл пытался осилить тарелку мюсли, пробовала объяснить ему эволюцию человека. Рисовала линии на салфетке, каждую ветвь подписывала. Уилл уже начал догадываться, почему ее муж не спешит объявляться.

— Я ничего не понимаю, — признался он. — Так рано я не могу сложить даже два и два.

Джейн не обращала на него внимания. А когда закончила свою лекцию, вздохнула и откинулась на спинку стула.

— Господи, как же хорошо, когда что-то знаешь!

Уилл подумал, что существуют вещи, более достойные внимания, но промолчал. Указал на пятно на салфетке.

— А почему они вымерли?

Джейн нахмурилась.

— Не смогли приспособиться к этому миру, — ответила она.

Уилл хмыкнул.

— Что ж, временами мне кажется, что и я не могу, — признался он и взялся за фуражку, готовый выйти.

Джейн повернулась к нему с горящими глазами.

— А может, я открыла что-нибудь по-настоящему важное? Например, скелет Люси, австралопитека, или скелет, обнаруженный в австрийских Альпах, скелет человека, жившего в каменном веке.

Уилл улыбнулся, представив, как она ползает на коленях в красном песке в пустыне, занимаясь любимым делом.

— Если хочешь, можешь покопаться на заднем дворе, — разрешил он.


Утром во вторник полиция разместила фотографию Джейн в «Лос-Анджелес таймс» с небольшим объявлением, в котором содержалась просьба обратиться в полицию тем, кто располагает о ней хоть какой-нибудь информацией.

А Джейн вспомнила, что нашла руку.

После отъезда Уилла она отправилась в местную публичную библиотеку. Это был небольшой филиал, но в нем все же имелась небольшая аккуратная подборка учебников по антропологии и археологии. Джейн нашла самое свежее издание, склонилась над полированным столом и начала читать.

Знакомые слова вызывали расплывчатые образы в ее воображении. Она увидела себя на просторах Британии, стоящей на коленях у разрытой ямы, в которой лежали останки после древнего сражения времен железного века. Она вспомнила, как сметала щеткой землю с костей; ощупывала впадины грудной клетки, оставленные копьями и наконечниками стрел, и аккуратно отсеченный позвоночник, так и кричащий о том, что несчастного обезглавили. Она была чьим-то ассистентом: она вспомнила, как тушью подписывала образцы, как носила подносы с костями, которые нужно было высушить на солнце.

Джейн перелистывала страницы, когда увидела руку. Она была точно такой же, что она нашла в Танзании, — окаменевшей в пласте осадочной породы, крепко сжимающей каменную стамеску. Сотни антропологов облазили Танзанию в поисках каменных орудий труда, которые свидетельствовали бы об уровне интеллекта. Следуя примеру своих коллег, однажды она решила вновь открыть забытое место раскопок.

Руку она нашла случайно. Просто повернулась — и вот она на уровне плеча, как будто тянется к ней. Находка оказалась экстраординарной; хрупкие кости редко сохраняются. Из-за окаменелости скелеты не растаскивают животные, не повреждают водовороты и сдвиги земной породы, и если части скелета теряются, то обычно это бывают именно конечности.

Еще только раскапывая руку, она понимала, что это прорыв в антропологии. Она нашла то, что все тщетно искали. Она аккуратно надписала стамеску и сотни косточек, очистила их, обработала синтетической камедью.

Джейн вернулась к книге и прочитала надпись рядом со снимком: «Датированные более 2,8 миллиона лет назад, эта рука ископаемого человека и стамеска являются древнейшими известными доказательствами каменных орудий труда (Барретт и др., 1990)».

Барретт. Это ее фамилия? Или она была всего лишь ассистенткой человека, который присвоил себе славу ее находки? Она просмотрела ссылки по всей книге, но больше никаких упоминаний о Барретт не нашла. В остальных книгах даже снимка руки не было — следовательно, находка сделана относительно недавно.

Дрожа всем телом, она подошла к столу библиографа-консультанта и подождала, пока женщина оторвет глаза от компьютера.

— Добрый день, — сказала она, улыбаясь своей самой обезоруживающей улыбкой. — Вы не могли бы мне помочь?


Уилла она застала за письменным столом, который, казалось, был слишком мал для него, за бумажной работой.

— Полицейские рапорты, — объяснил он. — Терпеть не могу эту чушь. — Одной рукой он сдвинул бумаги на край стола и указал на стул. — Уже видела свою фотографию? — Он потряс газетой.

Джейн выхватила газету у него из рук и пробежала глазами.

— Господи, — пробормотала она, — такое впечатление, что я какой-то подкидыш! — Она швырнула газету на стол Уилла. — Вам уже оборвали телефон?

Уилл покачал головой.

— Имей терпение, — посоветовал он. — Еще даже не обед. — Он немного отъехал на стуле на колесиках и положил ноги на стол. — Кроме того, — добавил он, — я уже начинаю привыкать, что у меня в доме есть домоправительница.

— Что ж, тебе стоит начать искать замену. — Она протянула ему копию страницы из книги, которую читала сегодня утром. — Это моя рука.

Уилл вгляделся в смазанную картинку и присвистнул.

— Для своего возраста ты чертовски хорошо сохранилась!

Джейн выхватила бумагу у него из рук и разгладила на столе.

— Я нашла эту руку в Африке, — уточнила она. — Моя фамилия вполне могла бы быть «Барретт».

Уилл удивленно приподнял брови.

— Ты ее нашла? — Он недоверчиво покачал головой. — Барретт, говоришь?

Она пожала плечами.

— Я пока не уверена. Это может быть фамилия ведущего специалиста, который руководил раскопками. — Джейн указала на сноску. — Я могла быть среди «и др.». Я просто утомила библиотекаря своей справкой, — сияя, сказала она. — Завтра я буду знать, кто я!

Уилл улыбнулся. Что же он будет делать, когда она вернется в свою жизнь? Каким пустым покажется ему дом, когда он останется там один! Будет ли она время от времени звонить ему?

— Что ж, — сказал он, — наверное, мне стоит называть тебя Барретт.

Она замерла и повернулась к нему.

— Сказать по правде, я уже привыкла к имени Джейн.


Будучи ранней пташкой, Герб Сильвер завтракал в шесть утра: томатный сок, грейпфрут и кубинская сигара. Жмурясь на солнце, он открыл свежий номер «Таймс» и уставился на снимок женщины на третьей странице. Сигара выпала у него изо рта.

— Вот черт! — воскликнул он и потянулся за мобильным телефоном в кармане халата. — Вот, блин, дерьмо!


Ради других актеров никто не стал бы прерывать съемки фильма, но он был не только ведущим актером, но и одним из исполнительных продюсеров, поэтому все вылетевшие в трубу деньги шли из его кармана. Он вытер рукой лоб и недовольно скривился, заметив след от грима, который остался на рукаве его бархатного камзола. В Шотландии температура была всего минус шесть, но художник по декорациям приказал зажечь сотню факелов вдоль огромного коридора величественного замка, в котором они снимали «Макбета». В результате он не мог сыграть ни одного дубля без того, чтобы пот не застилал глаза.

Его робкая ассистентка Дженнифер стояла рядом с запасными доспехами и мобильным в руках. Чтобы поговорить по телефону, он отошел подальше и от нее, и от репортеров «Пипл», освещавших съемки фильма.

— Герб, — оставаясь в образе, с акцентом произнес он, — надеюсь, ты принес чертовски хорошие новости.

Он знал, что агент станет звонить ему на съемочную площадку только в случае крайней необходимости, например, чтобы сообщить о номинации на премию Киноакадемии либо о роли, которая поднимет его популярность до заоблачных высот. Но в этом году он уже был номинирован на «Оскара» и давно сам выбирал себе роли. Пальцы чуть крепче сжали трубку, ожидая, пока стихнут помехи на международной линии.

— …сегодняшнюю газету, а там она… — услышал он.

— Что? — закричал он, позабыв и о съемочной группе, и об актерах. — Я ничего не слышу!

Голос Герба ударил в ухо:

— Фотография твоей жены на третьей странице «Лос-Анджелес таймс». Ее нашла полиция, и она не помнит своего имени.

— Господи! — воскликнул он. Сердце учащенно забилось. — Что с ней произошло? Она в порядке?

— Я прочел сообщение всего пару минут назад, — оправдывался Герб. — На снимке она выглядит целой и невредимой. Я тут же позвонил тебе.

Он вздохнул в телефонную трубку.

— Ничего не предпринимай. Я вернусь домой… — он взглянул на часы, — …завтра в шесть утра. Как раз твое время. — Когда он вновь заговорил, голос его сорвался. — Я должен быть первым, кого она увидит.

Он повесил трубку, даже не попрощавшись, и принялся отдавать отрывистые указания Дженнифер. Потом окликнул своего сопродюсера:

— Джо, мы вынуждены хотя бы на неделю приостановить съемки.

— Но…

— К черту бюджет!

Он направился к своему вагончику, но вернулся и коснулся плеча Дженнифер. Она уже склонилась над телефоном, заказывая билет на самолет, и волосы упали ей на лицо, словно занавес. Она подняла голову, встретилась с его пронзительным взглядом и увидела то, что довелось видеть немногим, — молчаливое отчаяние.

— Прошу тебя, — прошептал он, — если нужно, горы сверни.

Дженнифер пришлось стряхнуть с себя оцепенение и вернуться к реальности, но даже спустя несколько секунд после его ухода она чувствовала тепло там, где его рука коснулась ее плеча, — тяжесть его мольбы. Она снова взялась за телефон. Если Алексу Риверсу что-то нужно — Алекс Риверс это получит.


В среду в семь утра зазвонил телефон. Уилл примчался из ванной в кухню в одном полотенце на талии.

— Да!

— Это Уоткинс. Мне только что позвонили из участка. Догадайся с трех раз, кто объявился.

Уилл опустился на пол кухни, настроение тут же упало.

— Мы будем через полчаса, — пообещал он.

— Уилл! — Он слышал голос Уоткинса словно издалека. — Ты знаешь, кого подбирать на улице!

Он понимал, что должен разбудить Джейн и сообщить, что за ней приехал муж; понимал, что должен как-то ее подбодрить, пока они будут ехать в полицию, но ему казалось, что он не сможет себя пересилить. Чувства, которые всколыхнула в нем Джейн, оказались намного глубже, чем ему хотелось бы. Ему нравилось смотреть, как она пытается замаскировать детской присыпкой свои веснушки. Ему нравилось, как она разговаривает и одновременно жестикулирует. Ему нравилось, что она спит в его кровати. Он уверял себя, что просто наденет маску безразличия, которую носил последние двадцать лет, и через неделю его жизнь войдет в привычное русло. Он говорил себе, что так и должно было в конечном счете случиться. Но в то же время он видел Джейн, бегущую от кладбищенских ворот под совиное уханье, и понимал: даже когда она уйдет, он все равно останется за нее в ответе.

Она спала на боку, прижав руку к животу.

— Джейн! — позвал он, коснувшись ее плеча. Потом нагнулся и легонько ее потряс, с изумлением отметив, что подушка и одеяло уже впитали ее запах. — Джейн, вставай!

Она заморгала и повернулась.

— Пора уже? — спросила она.

Уилл в ответ кивнул.

Пока Джейн принимала душ, он сварил кофе на случай, если она захочет перекусить перед отъездом, но она решила ехать безотлагательно. Он сел рядом с ней в пикап и вел машину молча, позволив невысказанным словам заполнить пространство вокруг них. «Я буду скучать, — хотелось ему сказать. — Позвони, когда выдастся минутка. Если что-то случится, ты знаешь, где меня найти».

Джейн, сцепив на коленях руки, невидящим взглядом смотрела на шоссе. Она молчала, пока они не повернули на стоянку у полицейского управления. Там она заговорила так тихо, что Уиллу сначала показалось, что он ослышался:

— Как думаешь, я ему понравлюсь?

Уилл ожидал, что она станет рассуждать о том, вспомнит ли своего мужа, как только его увидит, или станет гадать, где она живет. Такого вопроса он вообще не ожидал.

Ответить ему не дали: толпа репортеров бросилась к грузовичку, щелкая вспышками фотоаппаратов и выкрикивая вопросы, которые, переплетаясь, рождали только шум. Джейн вжалась в сиденье.

— Идем, — сказал Уилл, легонько обнимая ее за плечи. — Только держись ко мне поближе.

Кто, черт побери, она такая? Даже если она та самая Барретт, антрополог, даже если она и нашла руку, подобное внимание со стороны прессы казалось перебором. Уилл провел Джейн по лестнице в главный вестибюль участка, чувствуя ее теплое дыхание на своем плече.

Рядом с капитаном Уоткинсом стоял Алекс Риверс.

Уилл убрал руку с плеча Джейн. Алекс чертов Риверс! Все эти репортеры, все эти камеры не имели к Джейн никакого отношения.

Уилл усмехнулся уголком рта. Джейн, оказывается, замужем за кинозвездой первой величины в Америке. И совершенно забыла об этом.


Первое, что она заметила, — от нее отошел Уилл. На секунду ей показалось, что она не сможет самостоятельно стоять. Она боялась поднять глаза и встретиться лицом к лицу со всеми этими людьми, но что-то не давало ей упасть, и ей было необходимо увидеть, что именно.

Она подняла голову, и в нее тут же впились глаза Алекса Риверса.

«Табу».

— Касси! — Он сделал шаг вперед, потом еще один, а она инстинктивно встала поближе к Уиллу. — Ты знаешь, кто я?

Разумеется, она знала, его все знают, Господи, да это же Алекс Риверс! Она кивнула и только сейчас заметила, насколько нарушено у нее восприятие. Лицо Алекса Риверса продолжало мерцать, как бывает из-за марева, поднимающегося летом от расплавленного асфальта. В какой-то момент он показался Касси лощеным исполином, а через секунду просто обычным человеком.

В ту секунду, когда он протянул к ней руку, все чувства Касси, казалось, обострились до предела. Она чувствовала тепло, идущее от его кожи, видела отблески света в его волосах, слышала перешептывание, окутывающее их все сильнее. Почувствовала чистый аромат сандалового дерева его крема для бритья и едва уловимый запах крахмала от рубашки. Она осторожно обняла его, точно зная, где ее пальцы коснутся мышц на его спине. «Антропология, — подумала она, — наука о том, как люди появились и развивались на этой земле». Она закрыла глаза, пытаясь сосредоточиться на чем-то знакомом.

— Боже, Касси, я не знал, что произошло! Герб позвонил мне в Шотландию. — Он выдохнул прямо ей в ухо: — Я люблю тебя, pichouette[4].

Это обращение заставило ее отпрянуть. Она подняла на него глаза — на этого мужчину, о котором мечтает все женское население Америки, — и сделала шаг назад.

— А у тебя есть фотография? — негромко спросила она. — Что-нибудь, ну, понимаешь… где были бы я и ты… вместе.

Она не могла понять, почему несколько дней назад, когда в голове стоял туман, она так легко доверилась Уиллу, тем не менее сейчас требует доказательства, прежде чем позволить Алексу Риверсу увести себя. Он на секунду нахмурился, потом достал из заднего кармана бумажник. Протянул ей ламинированный снимок — свадебную фотографию.

На нем точно был он, а рядом с ним точно была она — такая счастливая, уверенная и желанная. Она отдала фото Алексу. Он спрятал бумажник и протянул ей руку.

Она недоуменно уставилась на нее.

И услышала, как дежурная сдавленно хихикнула и воскликнула:

— Черт! Если она сомневается, я готова уйти с ним.

Она переплела свои пальцы с пальцами Алекса и увидела, как кардинально изменилось выражение его лица. Вертикальная морщинка между бровями разгладилась, тонкие губы смягчились в улыбке, а глаза засияли. Он, казалось, осветил собой все помещение, и Касси почувствовала, как у нее перехватило дыхание. «Я, — подумала она, — ему нужна я».

Алекс Риверс обнял ее за талию.

— Если память к тебе не вернется, — прошептал он, — я сделаю так, чтобы ты еще раз в меня влюбилась. Отвезу тебя назад в Танзанию, перемешаю все твои найденные экземпляры, и ты сможешь швырнуть в меня лопаткой…

— Я антрополог? — воскликнула она.

Алекс кивнул.

— Так мы и познакомились, — добавил он.

Она обрадовалась этому известию. Ее рука. Значит, это была ее рука, и каким-то чудом в нее, похоже, влюбился сам Алекс Риверс, и…

Уилл. Она повернулась и увидела, что он стоит в метре от нее. Она стряхнула с себя руку Алекса.

— Я таки антрополог! — улыбнулась она.

— Я слышал, — ответил он. — Как и большинство жителей Лос-Анджелеса.

Она улыбнулась ему.

— Ну, спасибо тебе. — Она удивленно приподняла брови. — Честно, не ожидала, что все так закончится.

Она протянула руку, а потом неожиданно для себя обняла его за шею. От Уилла, смотрящего поверх ее плеча, не ускользнул холодный блеск, на долю секунды появившийся в глазах Алекса Риверса.

Он отвел руки Джейн-Касси, тайком вложив ей в ладонь листок, на котором написал свой адрес и номер телефона, и подался вперед, чтобы поцеловать ее в щеку.

— В случае чего… — прошептал он и отступил назад.

Касси сунула бумажку в карман джинсов и еще раз поблагодарила его. Похоже, ее жизнь напоминает сказку. Чего ей еще желать?

Алекс терпеливо ждал у входа в участок. Он обхватил лицо Касси ладонями и, запинаясь, произнес:

— Ты не понимаешь… Тебе не понять, что значило потерять.

Касси недоуменно смотрела на него, впитывая страх его голоса. Она тоже была напугана, но неожиданно ее страхи отошли на второй план. Руководствуясь внутренним чутьем, она улыбнулась Алексу.

— Так ненадолго же, — негромко успокоила она, — и я была неподалеку.

Касси видела, как обмякли его плечи. Удивительно, но, когда он стал спокойнее, она тоже почувствовала себя лучше.

Алекс взглянул на репортеров.

— Приятного нас там ждет мало, — извиняющимся тоном сказал он, прижал ее к себе и открыл тяжелые входные двери.

Выставив руку перед собой, он протискивался через толпу папарацци и операторов. Изумленная Касси подняла голову, но увидела лишь размытое лицо — а потом щелкнула вспышка. Свежий утренний воздух сжал ей горло, и ослепленной Касси ничего не оставалось, как уткнуться Алексу в грудь. Она почувствовала, как он сжал ей плечо, ощутила биение его сердца и с готовностью отдалась в руки этому сильному незнакомому мужчине.

Глава 4

Квартира в Малибу была знаменита своим естественным освещением. В ней было девяносто два зеркальных окна, расположенных на востоке, западе и над головой, поэтому, где бы вы ни находились, повсюду перед глазами было солнце. Алекс стоял перед стеклянной стеной, красиво подсвеченный солнцем, и водил большим пальцем по краю овального инкрустированного мозаикой деревянного ящика.

— Кажется, ты привезла это из Лиона, — сказал он Касси.

Она сидела на розовом диванчике, а когда он присел на пол у ее ног и взял ее за руку, она не смогла сдержаться и вздохнула. Все выглядело так, словно герой вдруг сошел с экрана во плоти и крови.

Странно было видеть незнакомого человека в полуметре от своих ног и знать, что она ела с ним из одной тарелки, грела свои ноги о его, шепталась с ним в мягкой постели. И она, как ни пыталась, не могла разгадать эту загадку. Алекс был актером, а она — нет, и Касси болезненно ощущала дистанцию между ним и собой, даже когда они касались друг друга.

Алекс вздохнул.

— Ты же не станешь себя вести так, будто я сошел с экрана, правда? — спросил он. — Ты никогда раньше так себя не вела.

Касси едва заметно улыбнулась. Она намеренно сидела молча, решив, что чем меньше будет говорить, тем менее глупо будет выглядеть.

— Нужно время, чтобы ко всему этому привыкнуть, — ответила она, разглядывая алансонскую белую кружевную занавеску, покрытый морилкой кофейный столик, розовую мраморную раковину бара.

Когда он подался вперед и прижался губами к ее лбу, она помимо воли напряглась. Алекс, с тех пор как опознал Касси в участке, без тени смущения прикасался к ней. Было смешно чувствовать себя скованно, как на свидании вслепую, ведь он сказал, что они уже три года женаты. Тем не менее она, похоже, не видела себя в будничной брачной рутине. Вместо этого в ее воображении вспыхивали образы, которыми, как она понимала, ее накормили средства массовой информации: Алекс Риверс на торжественном бенефисе в пользу больных СПИДом, Алекс Риверс принимает награду «Золотой глобус», Алекс Риверс жонглирует кокосами во время перерыва между съемками «Робинзона Крузо».

Неожиданно он встал, купаясь в солнечных лучах, и Касси потеряла нить своих рассуждений. Она не помнила Алекса, чувствовала себя рядом с ним неуютно, но он очаровывал ее. Серебристый блеск глаз, гордая линия подбородка, мускулистая шея — все взывало к ней. Она разглядывала его, как разглядывала бы микеланджеловского Давида: неизменно-прекрасного, но слишком уверенного в своем совершенстве, чтобы быть ей парой.

— Хорошо, что мы сюда приехали, — сказал Алекс. — Если тебя ошеломила эта квартира, не представляю, что ты скажешь о нашем доме.

По дороге в Малибу Алекс пытался оживить память Касси, описывая их три дома: особняк в Бель-Эйр, квартиру в Малибу и ранчо в окрестностях Аспена, штат Колорадо. Он сказал, что бóльшую часть времени они проводят на ранчо, но Касси всегда предпочитала жить в квартире, потому что после свадьбы сама сделала там ремонт.

— А какая она? — спрашивала она в надежде, что какие-то подробности оживят ее память.

Алекс пожал плечами.

— Маленькая, — ответил он.

Когда «рейндж ровер» притормозил у величественного здания, Касси не могла отвести глаз от закругленных окон, сказочных башенок и ярусов. Меньше всего этому дому подходил эпитет «маленький».

— Похоже на замок! — выдохнула она, и Алекс заключил ее в объятия.

— Так ты и сказала, когда увидела здание в первый раз, — заверил он.

— Касси!

Она вздрогнула от звука собственного имени. Она даже не слышала, как зазвонил телефон, но Алекс уже держал трубку, прикрывая ее рукой.

— Герб говорит, что не ляжет спать, пока не удостоверится, что ты жива и здорова. — Он приблизился к ней, коснулся ладонью ее щеки, и глаза его потемнели. — А-а, плевать! — воскликнул он. — Тебе нужно отдохнуть. — Алекс поднес телефон к уху. — Нет, Герб, — ответил он. — Пять минут — это слишком долго. Но…

Касси встала и положила руку ему на плечо. Она впервые сама протянула руку и коснулась Алекса, а не наоборот. Он обернулся и, забыв о телефоне, впился в нее взглядом.

— Все в порядке, — негромко сказала она. — Скажи ему, пусть приходит. Со мной все в порядке. Я не хочу спать.

Он что-то бормотал в трубку, а она наблюдала, как двигаются его губы. Касси ждала, что он положит трубку, но Алекс все не выпускал телефон из рук. Он снова зажал трубку ладонью и подошел к ней вплотную — их разделяло только дыхание.

Касси не закрывала глаза, когда Алекс ее поцеловал. Ее рука упала с его плеча, она чувствовала вкус кофе и ванили. Когда он оторвался от нее, она все еще стояла, подавшись к нему всем телом, с широко открытыми глазами, и ждала, что на нее вот-вот нахлынут воспоминания.

Но этому случиться не довелось — Алекс беспомощно махнул на телефон.

— Я должен ответить. Оставил «Макбет» посреди съемки, чтобы забрать тебя. Бедному Гербу приходится разгребать за мной. — Он погладил ее волосы. — Поскучай немножко. Обещаю, это только на пять минут.

Когда Алекс отвернулся и принялся забрасывать телефонного собеседника вопросами, Касси спустилась по лестнице на средний уровень апартаментов. Интересно, должна ли она переодеться к приезду Герба? И кто вообще этот Герб?

Она направилась к хозяйской спальне, которую ей раньше показал Алекс, где находился шкаф, полный принадлежавших ей шелковых и хлопчатобумажных вещей всех цветов радуги. Она дошла до арочного коридора, по которому уже водил ее Алекс. На этот раз она остановилась и стала рассматривать фотографии, висящие на совершенно белых стенах. На одной был запечатлен Алекс на пляже, примыкающем к их апартаментам, по грудь закопанный в песок. Снимок самой улыбающейся Касси — она, как ни в чем не бывало, обхватила за плечи скелет. Висела еще фотография собаки, которую она не узнала, и Алекса на вставшей на дыбы лошади. И наконец снимок Касси в постели — белые простыни едва закрывают грудь, а на зардевшемся лице ленивая улыбка.

Она вспомнила о настойчивом поцелуе Алекса. Попыталась представить, как его руки гладят ее по спине.

Она опять посмотрела на фото и удивилась: а Алекс ли это снимал?


Герб Сильвер оказался маленьким лысым мужчиной с усами подковкой и торчащими ушами, которые сразу же напомнили Касси о гномах. Прямо в дверях он сунул Алексу пропитанный жиром коричневый бумажный пакет.

— Я решил, что уже время обеда, а что может быть в холодильнике у такого тюленя, как ты? Здесь копченая говядина в ржаных сухариках с квашеной капустой для тебя и три лепешки. И ради бога, в этот раз не выдуй один все спиртное. — Его глаза шарили за широкой спиной Алекса в поисках Касси. — Ага! — Он протянул ей руку. — Ты хочешь, чтобы у меня случился третий сердечный приступ?

Герб Сильвер был агентом Алекса. Он переехал в Лос-Анджелес лет двадцать назад, но продолжал уверять окружающих, что можно вырвать Герба Сильвера из Бруклина, но Бруклин не вырвешь из сердца Герба Сильвера. Касси распахнула объятия. Его голова едва достигала ей подбородка.

Герб поцеловал ее в губы. Его руки ощупали ее плечи, словно он проверял, все ли кости целы.

— Значит, ты в порядке?

Касси кивнула. Алекс сделал шаг вперед, протягивая ей половину завернутой в бумагу лепешки.

— В абсолютном, — произнес он с набитым ртом.

Герб удивленно приподнял бровь.

— А девушка что, сама разговаривать не умеет?

— Со мной все в порядке, — ответила Касси. — Правда.

Она перевела взгляд с Герба на Алекса, потом опять на Герба, без слов благодаря его за то, что он напросился к ним в гости. Когда к ее каше в голове добавился еще и Герб, Алекс уже не казался таким чужим.

Алекс обхватил Герба за плечо и повел его наверх, в столовую.

— Касси, принеси, пожалуйста, тарелки. Ну-с, Герб, расскажи, чем Джо занимается в Шотландии.

Касси отправилась в кухню, обрадовавшись хоть какому-то занятию. Удивительным образом обыденные вещи, такие как поиск тарелок, готовка или клубы пара в ванной дарили ощущение, что она дома. И Алекс казался уже не таким страшным, когда утром они вместе занимались домашними делами: он наливал сок, она искала лед, они крошили перец на омлет, стоя рядом, и собирали бумаги, которые от ветра разлетелись по полу. Была в этих простых вещах какая-то тесная связь, когда каждый знает, что ему делать. И это создает видимость покоя и защищенности даже для двух посторонних людей.

Герб с Алексом беседовали в столовой — до слуха Касси время от времени долетала журчащая река звуков. Касси заглядывала в кухонные шкафы, гадая, где стоят тарелки. Открыла ближайшую к себе дверцу. Скатерти и хлебница. Рядом бокалы для вина.

— Джо отснял шесть ужасных сцен, где тебя нет, — сцены с ведьмами и что-то там с Банко. Говорит, что Мелани устроила представление, вроде она умывает руки. — Герб наблюдал, как Касси открывает третий, а потом четвертый шкафчик, потом, прикусив губу, смотрит под раковиной. — Что у нее с головой? — шепотом спросил он у Алекса. — До сих пор немного того, да?

Алекс пожал плечами.

— Врачи сказали, что пройдет какое-то время, прежде чем она вспомнит, кто она и что, черт возьми, с ней произошло. — Его взгляд остановился на Касси, которая наконец открыла шкафчик, где стояли тарелки. — Я решил, что пока побуду рядом с ней. Так безопаснее. — Он улыбнулся. — Черт! Если уж я не смог вернуть ей память, то не знаю, что сможет.

Касси вернулась с тремя тарелками и пачкой бумажных салфеток. Застыла у края стола — третья лишняя.

— Я нашла бокалы только для вина, — оправдывалась она.

Герб жестом пригласил ее сесть.

— Садись уже. Мы можем пить и из бутылок. — Он развернул сандвич с невероятным количеством мяса между ломтиками хлеба, и Касси увидела, как искривился его рот, когда он откусил половину этого бутерброда. — Надеюсь, ты поблагодарил свою красавицу жену за бесплатную рекламу. — Герб ущипнул Касси за щеку. — Трансляция по всем каналам убитого горем Алекса Риверса, закрывающего собой жену, — это именно то, что нам нужно перед вручением «Оскара». — Он положил сандвич. — Твоих приятелей из Киноакадемии не может не тронуть то, что ты человек семейный, когда они будут голосовать за «Лучшего актера» и «Лучшего режиссера». Знаешь, я сегодня позвоню Микаэле и узнаю, нельзя ли сделать на этом передачу с Опрой. Устроишь рекламу «Табу», а на последние пять минут мы пригласим Касси…

— Нет!

Касси даже вздрогнула. Не то чтобы Алекс слишком громко это произнес, но он с такой силой стукнул кулаком по столу, что треснула одна из расписанных вручную плиток, которыми была выложена столешница. Касси видела, что по запястью Алекса струится кровь, но он даже не удосужился ее вытереть. Он прищурился и, перевернув бутылку с содовой, подался через стол к Гербу.

— Ты не посмеешь эксплуатировать на телевидении мою жену, чтобы увеличить шансы на получение «Оскара»!

Герб спокойно промокнул рот салфеткой, словно уже привык к подобным вспышкам.

— Хорошо, хорошо, — согласился он.

Изумленная Касси сидела не шелохнувшись, глядя, как ручеек «Спрайта» оставляет лужу на ковре. Потом подняла глаза на Алекса.

— А я не против, — сказала она. — Если ты считаешь, что это поможет…

— Я сказал «нет»! — взревел Алекс. Пальцы, которыми он вцепился в край стола, неожиданно обмякли. — Касси, — произнес он уже спокойнее, — «Спрайт».

Касси вскочила и бросилась в кухню. Тряпка… Она оглянулась и интуитивно открыла шкафчик, где хранилась стопка сложенных простых салфеток. Потом поспешно вытерла стол, опустилась на колени между Гербом и Алексом и прижала тряпку к ковру. Она терла целую минуту и настолько погрузилась в уборку, что не заметила тягостного молчания, которое буквально давило ей на плечи. Молчания, под которым все ниже склонялась ее голова. Молчания, которое мешало ей взглянуть на Алекса.

— Чисто, — запыхавшись, шепнула она и покачнулась.

Алекс усадил ее к себе на колени.

— Прости, Герб, — извинился он. — Ты же знаешь, каким я становлюсь, когда речь заходит о Касси.

— Любой вел бы себя так на твоем месте. — Герб взял остаток своего бутерброда и принялся методично снимать с него копчености. — Проклятый холестерин!

Касси наблюдала за тем, как он складывает мясо на краю своей тарелки. Она поерзала, ощущая бедра Алекса под собой, поняла, что дрожит, и Алекс тут же крепко обнял ее.

— Замерзла? — прошептал он ей в ухо. Она даже ответить не успела, как он еще крепче прижал ее к себе. — В пятницу я вылетаю в Шотландию, — сообщил он. — Касси полетит со мной.

— Правда? — удивилась Касси, оборачиваясь к нему.

— А в университете ей дадут отпуск? — поинтересовался Герб.

В университете? Касси встала с колен Алекса.

— А какое отношение имеет к нам университет?

Герб снисходительно улыбнулся.

— Похоже, Алекс упустил это из виду. Ты преподаешь в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе.

— Я думала, что я антрополог.

— Так и есть, — успокоил ее Алекс. — Ты преподаешь там антропологию. — Он улыбнулся. — Дай-ка вспомню… Если не ошибаюсь, в этом семестре ты ведешь курс «Археологические раскопки», «Австралопитеки» и консультируешь по курсам, которые читает Голден, по биологии, обществу и культуре.

Рассерженная Касси набросилась на него. Возмущение постепенно сокращало пропасть, возникшую между ними, заставляя ее забыть о своей роли молчаливой наблюдательницы. Как он мог забыть сообщить об этом? Она же рассказала ему о руке, которую увидела в библиотеке, — первый ключик к установлению ее личности. И в полицейском участке, когда он подтвердил свои права на нее, она едва сдерживала радость от своей догадки. Как человек, увлеченный собственной карьерой, Алекс должен был бы понимать это!

— Почему ты раньше мне ничего не сказал? Я должна позвонить на работу. Наверное, я пропустила занятие. Возможно, они видели газеты…

— Касси, успокойся, — ответил Алекс. — Дженнифер уже позвонила в университет и сообщила, что с тобой все в порядке, но на пару недель ты берешь больничный.

— А кто такая, черт побери, эта Дженнифер? — не сдавалась Касси.

— Моя ассистентка, — ответил Алекс, и его спокойный голос, казалось, пробежался по ее плечам и спине. Алекс подошел к ней, схватил за руку и заставил взглянуть себе в глаза. — Не волнуйся, — сказал он. — Я просто хотел, чтобы ты пришла в себя.

— Со мной все в порядке! — взорвалась Касси. — Все в полном порядке! Возможно, я не помню, кто я такая, Алекс, но от этого не становлюсь беспомощным инвалидом. Я, вероятно, вспомнила бы намного больше, если бы ты с таким упорством не принимал решения за меня…

Внезапно она замолчала. Голос Алекса был ласковым, как дождь, его объятия сулили успокоение, но пальцы просто впились ей в кожу. Касси опустила глаза и увидела, что на блузке расплылось пятнышко крови из порезанной руки Алекса. Он так пристально смотрел ей в глаза, что даже не понимал, что делает ей больно.

Касси почувствовала, как горят щеки. Она обвиняла его во всех грехах, накричала на него, хотя его единственным желанием было помочь ей. Касси отвернулась от Алекса, испугавшись того, что набросилась на него, да еще и в присутствии Герба. О чем она думала? Конечно, она поедет в Шотландию. Успеет еще поработать в университете.

Алекс убрал волосы у нее со лба. Похоже, он ждал, пока она придет в себя.

— Прости, — пробормотала Касси. — Я просто расстроилась, что ты не упомянул об этом раньше.

Она отстранилась, и тень неловкости вновь заняла свое место между ними. Касси смущенно улыбнулась Гербу и вышла во внутренний дворик, ведущий к пляжу.

— Ничего себе! — выдохнул тот, встал и потянулся. — Не помню, чтобы Касси когда-нибудь так себя вела.

Алекс смотрел, как его жена бродит по яркому песку и ветер почти мгновенно заметает за ней следы. Он видел, как она подняла камень и швырнула его, целясь в солнце.

— Да уж, — негромко ответил он, — я тоже.


Стояло лето 1975 года, и они с Коннором лежали на спине на плавучем доке, упираясь пальцами ног в грубое дерево, проверяя на спор, кто дольше сможет смотреть на слепящее солнце.

— Ты жульничаешь, — сказала она. — Я вижу, как ты щуришься, когда думаешь, что я не замечаю.

— Я не жульничаю! — негодовал Коннор. — Просто по-другому ты выиграть не можешь.

Ей было двенадцать, рядом был лучший друг, и стоял один из тех совершенно великолепных дней на озере Мусхед, которые тянутся так медленно, словно замерли на фотографии, а потом раз — и день уже прошел.

— Боже! — воскликнула она. — Я ослепла!

— Я тоже, — признался Коннор. — Перед глазами только чернота.

— Мир?

— Мир.

Касси садится, ощупью находит свою удочку, потом удочку Коннора и наконец его тощее запястье. Тянет его за руку, пока он тоже не садится.

Сколько Касси себя помнит, она всегда знала Коннора. Он жил в соседнем доме, его отец работал в рыбном магазине в городе. Они воровали горячее печенье «ушки» из булочной ее родителей; со второго класса сидели за одной партой и вместе учились ходить на старой, помятой лодке «Санфиш», которую купили на совместно заработанные разноской газет деньги. Они поклялись в будущем пожениться, ведь каждый думал, что, за исключением другого, противоположный пол — полный отстой. Они часто обсуждали возможный побег к канадской границе, просто чтобы удостовериться, что способны на отчаянный поступок. Их родители говорили, что они — две стороны одной монеты, неразлучные, как две половинки одного целого. Касси очень нравилась эта мысль. Она сразу вспоминала иллюстрацию в учебнике биологии — рака-отшельника, на котором живет актиния. У последней на спине у рака возрастали шансы найти еду, а рак в лице актинии с ее жалом и окраской получал прекрасную защиту. В одиночку они рисковали. Вместе у них было намного больше шансов выжить.

Коннор вскочил на ноги.

— Хочешь порыбачить?

— Опять? — протянула Касси. — Нет.

— Хочешь назад наперегонки?

Он махнул рукой в сторону серебристой полоски пляжа.

— А удочки?

Коннор присел.

— Я мог бы научить тебя прыгать ногами вниз.

На секунду у Касси загорелись глаза — когда речь заходила о нырянии, Коннору не было равных. Он пару раз пытался и ее научить, но она оказалась не слишком способной ученицей. Но все же речь шла о прыжках ногами вниз.

— Хорошо, — согласилась она. — Что мне делать?

Коннор поставил ее рядом с собой на плавучем доке так, чтобы оба оказались спиной к воде, балансируя на самом краю. Потом он согнул ноги в коленях и совершил идеальный нырок, разрезав воду руками прежде, чем его тело последовало за ними, как серебряное лезвие ножа, и вынырнул рядом с доком.

— Теперь ты.

Касси затаила дыхание. Немного пригнулась, подпрыгнула и поскользнулась на мокром доке. Единственное, что ей запомнилось, — ужасный грохот от удара головой, которой она стукнулась обо что-то твердое.

Она потеряла сознание, но Коннор был уже в воде, обхватил ее и брассом поплыл к берегу. Он вытащил ее на песок. Пятки Касси оставляли на нем темные влажные борозды.

Когда она открыла глаза, что-то загораживало ей солнце, что-то черное и устрашающих размеров. Она потерла затылок.

Коннор не сводил с нее взгляда, словно она восстала из мертвых, а не просто на пару минут потеряла сознание.

— Ты как? — тревожился он. — Ты узнаешь меня?

Касси не смогла сдержаться и фыркнула. Как будто она могла забыть Коннора!

— Да, — ответила она. — Ты моя вторая половинка.

Коннор пристально разглядывал ее. Он так побледнел, что она поняла, насколько его напугала. Минуту оба молчали. Коннор нарушил молчание первым.

— Идем приложим лед, — предложил он.

Они открыли дверь-ширму в дом Касси и, оставляя за собой мокрые следы и песок, прошли в кухню.

— Отличный был нырок, — бросила Касси через плечо, — в следующий раз, я думаю…

Она так резко остановилась в дверях, что Коннор врезался ей в спину, и она инстинктивно прижалась к нему. Ее мать валялась на полу в луже собственной рвоты.

Поджав губы, Касси опустилась с мокрой тряпкой рядом с мамой, вытерла ей щеку, рот и ворот блузки. Краем глаза она видела, что Коннор молча достал бутылку из-под джина, которая закатилась под батарею. Было всего три часа дня, и мама должна была быть в булочной. Наверное, опять поругались. А это означало, что неизвестно, когда ждать сегодня домой отца и ждать ли его вообще.

— Мама, — прошептала Касси, — мама, вставай.

Она просунула руку маме под шею и приподняла ее бесчувственное тело. Под пристальным взглядом стоящего у двери Коннора она протащила маму через гостиную, уложила на диван и укрыла легким одеялом.

— Касс! — Хриплый голос матери — копия Мэрилин Монро — был едва слышен. Она, не видя, протянула руку, пытаясь нащупать руку дочери. — Моя хорошая девочка.

Касси убрала мамину руку под одеяло и вернулась в кухню, гадая, сможет ли отыскать что-нибудь на ужин. Если у нее будет готов ужин, когда — если! — отец вернется домой, то он не рассердится, а если он не станет сердиться, то мама, скорее всего, больше не будет напиваться в стельку. Она все исправит.

В кухне Коннор выкладывал лед в полиэтиленовый пакет.

— Иди сюда, — велел он. — Не хватает только, чтобы у тебя распухла голова.

Она села на стул и позволила Коннору приложить пакет к изгибу шеи. И дело не в том, что Коннор раньше этого не видел, — он знал о ней все, но даже когда это случилось в первый раз, он просто предложил свою помощь, а потом молчал. Он не смотрел на нее лихорадочно блестящими глазами, что принято считать выражением сострадания.

Ледяная вода побежала между лопаток, и, несмотря на первую помощь, в голове застучала боль. Касси взглянула в окно на плавучий док, казавшийся таким далеким, — с трудом верилось, что они были там минуты три назад. Касси вздохнула: летний день был просто замечательным, но в любую минуту все могло пойти наперекосяк.


Она очнулась от того, что ей в икры вонзились прохладные шипы алоэ.

— Позже ты об этом пожалеешь, — предупредил Алекс. — Ты такая красная, что мне больно на тебя смотреть.

Касси отдернула ногу и попыталась перевернуться, чувствуя неловкость от интимных прикосновений Алекса. Она поморщилась от боли, когда попробовала встать на колени.

— Я не собиралась спать.

Алекс взглянул на часы.

— И я не собирался давать тебе спать до шести часов, — сказал он, — но после ухода Герба повис на телефоне.

Касси села и отодвинулась от Алекса подальше. Она видела, как солнце перебросило золотистую ленту через океан. По пляжу прогуливалась пожилая женщина с двумя веймарскими легавыми.

— Алекс! — помахала она рукой. — Касси! Как вы себя чувствуете?

Алекс улыбнулся.

— С ней полный порядок! — крикнул он в ответ. — Счастливой прогулки, Элла!

— Элла? — пробормотала Касси. — Элла Уиттакер, которая играла в…

— Элла Уиттакер, которая живет через два дома, — усмехнулся Алекс. — Боже, скорей бы к тебе вернулась память, а то ты еще начнешь рыскать по округе и просить автографы.

Несколько минут он молчал, и Касси физически ощущала повисшее между ними молчание. Она хотела что-нибудь сказать, все равно что, но понятия не имела, о чем они обычно разговаривали.

Касси повернулась к бархатной линии горизонта, и ее, словно невесомым шелком, окутало голосом Алекса.

— Я собирался рассказать тебе об университете. Господи, мы бы никогда не встретились, если бы ты там не работала! Я не намеренно скрыл это. Просто забыл. — Он потянулся за ее рукой и поднес ее к губам. Его глаза были темными и затуманенными. — Ты простишь меня?

«Он играет». Мысль, которая пронеслась в голове Касси, была настолько неожиданной, что она отдернула руку и, вздрогнув, отвернулась. «Откуда я знаю, что он играет?»

— Касси!

Она недоуменно уставилась на него, словно скованная его взглядом, и понемногу оттаяла. Она не могла думать об университете, о том, кто прав, кто виноват, — только не сейчас. Он загипнотизировал ее. Она знала это так же точно, как и то, что предназначена ему, и понимала, что любые сомнения в нем — лишь зеркальное отражение ее собственных ошибок.

Касси начала слышать и ощущать неожиданные вещи: игру сладкоголосых мексиканских скрипок, дуновение влажного ветра с болота, биение сотен сердец… Ей хотелось убежать, что-то подсказывало, что это начало конца, но она не могла сдвинуться с места, могла лишь попытаться повернуть время вспять. Мир, который она знала, разваливался, и для нее остался единственный путь — к Алексу.

— Ты простишь меня? — повторил он.

Касси услышала звук собственного голоса, услышала слова, которые не собиралась произносить.

— Конечно, — ответила она. — Разве когда-нибудь было по-другому?

Холодный ветер прошелся по ее ногам. Чары рассеялись, и остались лишь они вдвоем — она и Алекс, и это начинало казаться нормальным.

— Я пришел не с пустыми руками, — продолжал Алекс. — Сам приготовил.

Он улыбался, и она нерешительно улыбнулась ему в ответ, думая: «Он понимает. Он знает, что держит меня в кулаке». Алекс приподнял рубашку: за пояс его джинсов был засунут аккуратно свернутый квадратный пакет.

— Держи.

Касси взяла пакет, стараясь не смотреть на гладкие, рельефные мышцы на его груди, и развернула фольгу.

— Ты приготовил маршмеллоу с воздушным рисом? Это что, мое любимое?

— Нет, — засмеялся Алекс, — на самом деле ты терпеть не можешь маршмеллоу, но это единственное блюдо, которое я умею готовить, поэтому решил, что ты точно это вспомнишь и простишь меня. — Он взял пастилу у нее из рук и откусил большой кусок. — Я вырос на этом, — произнес он с набитым ртом.

Касси с горящими глазами повернулась к нему.

— Алекс, а я где выросла? — спросила она.

«В Мэне». Она знала ответ еще до того, как он заговорил.

— И кто такой Коннор?

У Алекса от удивления настолько расширились глаза, что она смогла разглядеть золотой ободок вокруг зрачков.

— Твой лучший друг. Откуда ты… Ты все это помнишь?

Она радостно улыбнулась.

— Мне приснился сон, — призналась она. — Я многое помню. Озеро Мусхед, Коннора и… свою маму. Мы ездим туда? Я часто общаюсь с родителями?

Алекс тяжело сглотнул.

— Твоя мама умерла… И когда мы познакомились, ты призналась, что поступила в колледж в Калифорнии, потому что хотела убраться из Мэна как можно дальше.

Касси кивнула. Так она и думала. Интересно, а что Алексу известно о ее родителях? Набралась ли она когда-нибудь храбрости, чтобы открыть ему правду?

— А твои родители где?

Алекс отвернулся к океану. Она смотрела на его профиль, и ее пронзило неожиданное воспоминание: именно так он выглядит за минуту до того, как начинает сниматься в сцене, когда его собственная личность растворяется, а ее место занимает личность героя, которого он будет играть.

— Они живут в Новом Орлеане, — ответил Алекс. — Мы с ними практически не общаемся.

Он потер затылок и закрыл глаза. Касси задумалась: что же он увидел такого, что заставило его замкнуться в себе? Неожиданно резкая боль пронзила грудь, и она с удивлением поняла, что испытывает боль вместо него. Когда Алекс снова повернулся к жене, в его глазах продолжали жить призраки прошлого.

— Ты на самом деле меня не помнишь? — негромко спросил он.

Он сидел чуть в стороне, но она чувствовала жар, словно они касались друг друга. Касси обняла его и вздрогнула, вобрав в себя еще больше его боли.

— Нет, не помню, — ответила она.


На ужин они приготовили в микроволновке попкорн и вместе смотрели комическое шоу «Монти Пайтон». Потом играли в «Войну», обнаружив в кладовой колоду карт. С наволочкой на голове в качестве мантильи Алекс изображал монолог леди Макбет «Прочь, проклятое пятно!», делая реверансы, когда Касси смеялась и аплодировала. Ее глаза сияли, когда он спрыгнул с пустого кофейного столика, который использовал как подмостки. Она не знала Алекса, но он ей нравился. На этом держатся многие браки.

Алекс помог ей встать.

— Устала?

Касси кивнула и позволила обнять себя за талию. Когда они направились вниз по лестнице в спальню, она гадала, как они лягут спать. Они женаты, поэтому Алекс волен спать, где ему заблагорассудится, но у нее был всего один день, чтобы познакомиться с ним заново. Касси надеялась, что у него хватит такта предложить ей переночевать в комнате для гостей. И не могла понять, хочет ли этого сама.

У двери спальни они остановились, и Касси замерла, прижав руки к бокам. Она не могла набраться духа, чтобы посмотреть на Алекса, чей молчаливый вопрос, казалось, заполнил гробовую тишину коридора.

Он приподнял ее подбородок и нежно поцеловал.

— Спокойной ночи, — пожелал он и направился к гостевой комнате дальше по коридору.

Касси секунду смотрела ему вслед, потом вошла в спальню и закрыла дверь. Стянула через голову рубашку, сняла шорты и швырнула их по дороге в ванную на кровать с балдахином. Сняв белье, Касси встала перед зеркалами, которые занимали всю стену возле раковины, обхватила ладонями грудь и поморщилась, увидев небольшую складку на животе. Она не понимала, чем могла привлечь Алекса Риверса.

Потом принялась перебирать бутылочки и флакончики, которыми была заставлена полочка: кремы для лица, скрабы и средства для очистки пор, которые в равной степени могли принадлежать как Алексу, так и ей самой. Она уже расчесала волосы и умылась, когда поняла, что здесь нет зубной пасты. Щеток было две, зеленая и синяя, и Касси не знала, которая ее.

Она проверила шкафчики на стене, но единственное, что обнаружила, — это полотенца нежного персикового цвета и два толстых махровых халата. Она закуталась в один из них и погладила руками тяжелый хлопок. Наверное, паста Алекса у него в ванной, и, конечно же, ему понадобится зубная щетка.

Она не знала, в какую комнату идти, и собиралась уже по очереди стучать во все двери, когда услышала его голос чуть дальше по коридору.

— Жизнь — ускользающая тень. — Дверь была приоткрыта, и в отражении зеркала она увидела стоящего у раковины Алекса с ввалившимися глазами. — Фигляр, который час кривляется на сцене, — бормотал он едва слышно, — и навсегда смолкает…

Ошеломленная Касси, зажав в руке зубные щетки, прислонилась к проему двери. Это был не Алекс. Он превратился в побитого жизнью человека, существование которого — лишь вспышка в чьей-то памяти и дальнейшее забытье.

Касси подавила желание распахнуть дверь и окутать его собственной надеждой. Она не знала этого нового чужого человека, знала его еще меньше, чем знала Алекса, но понимала, что пришла, чтобы помочь.

Она вспомнила о том, что сказал Алекс в полиции, вспомнила ужас в его голосе: «Тебе не понять, что значило потерять». И увидела, что знаменитый Алекс Риверс обнажается так же легко, как и этот незнакомец.

Когда Касси шагнула в ванную, он открыл глаза и увидел ее отражение в зеркале. Ей снова улыбался Алекс, но в самых темных уголках его глаз она видела ужас и оцепенение Макбета. Неужели он всегда был таким? Неужели каждая сыгранная роль становится частью его? Касси знала, что актеры отчасти основываются на собственном опыте, и ей стало мучительно больно при мысли о том, сколько отчаяния скрыто где-то в глубине души Алекса.

— Откуда это у тебя? Столько боли?

Он, потрясенный проницательностью Касси, не сводил с нее взгляда.

— Изнутри.

Она шагнула первая, а может быть, это сделал Алекс, но сейчас он обнимал ее, развязывал пояс халата, проводил руками вдоль ее тела. Зубные щетки упали на пол, и Касси зарылась пальцами в его волосы, спрятав лицо у него на плече. Она медленно погладила его по спине, как будто накладывая шов, сгребая ткань рубашки, пока руки не обожглись о его кожу.

Они жадно целовались, натыкались на стены и дверные проемы, пробираясь назад к хозяйской спальне. Касси упала на кровать, и он распахнул полы ее тяжелого халата, прижал ее руки, позволив луне танцевать на ее коже. Провел языком по изгибу ее лица, под грудью, по линиям бедер.

Касси открыла глаза, пораженная видом его тела над своим. Алекс припал губами к ее животу.

— Красота, — произнес он.

«Он играет».

Как и раньше, эта мысль возникла из ниоткуда, и, когда угнездилась в сознании, Касси начала сопротивляться. Но Алекс давил на нее всем телом. Он обхватил ее лицо ладонями и стал целовать так неистово, что она испугалась, что просто исчезнет. А потом вспомнила чары, которыми он ее сегодня оплетал, и пустоту, которая открылась, как свежая рана, когда она услышала его монолог Макбета.

Когда они слились воедино, Касси поняла, почему они принадлежат друг другу. Он заполнял ее, а она сглаживала его шрамы. Касси обхватила Алекса за шею, удивившись струящимся из уголков глаз слезам, и отвернулась к открытому окну, вдыхая свежую смесь своего запаха, запаха Алекса и бескрайнего океана.

Она уже погружалась в сон, когда над ней заскользил голос Алекса:

— Тебе не нужно ничего вспоминать, Касс. Ты знаешь, кто ты.

— Правда? — улыбнулась она и положила руку Алекса себе на плечо. — Кто же я?

И почувствовала, как спокойствие Алекса окутывает ее, словно благословение. Он прижал ее к себе, туда, где она идеально подходила.

— Ты моя вторая половинка, — ответил он.

Глава 5

В другое время, в другом месте Уильям Быстрый Конь был бы посвященным.

Ему было одиннадцать, когда он среди ночи раскрыл глаза, одновременно видя и не видя ничего вокруг. Стояло лето, во дворе под молчаливым месяцем стрекотали цикады. Но в голове Уилла грохотало, а когда бабушка с дедом подбежали к его кровати, то увидели в его зрачках отражение неистовых голубых разрядов молний. Сайрес Быстрый Конь протянул ладонь поверх пестрого одеяла на кровати внука и схватил жену за руку.

— Wakan, — пробормотал он. — Посвященный.

Несмотря на то что за эти годы многое для сиу изменилось, некоторые привычки отмирали не сразу. Сайрес родился в резервации, видел, как развивались телевидение и автомобили, видел, некоторое время спустя, как человек высадился на Луну. Но он также помнил то, что рассказывал ему отец о сиу, которым приходят видения. Сон о громе — могущественное видение. Если отмахнуться от него, может убить молнией.

Вот почему утром 1969 года дед Уильяма Быстрого Коня отвел его к шаману, Джозефу Стоящему на Солнце, чтобы рассказать о том, что внук стал посвященным.

Джозеф Стоящий на Солнце был древнее самой земли — по крайней мере, так болтали люди. Он сидел с Сайресом и Уиллом на длинной низкой скамье, которая шла вдоль всей стены его деревянной хижины. Разговаривая, он строгал дерево ножом, и Уилл наблюдал, как дерево в его руках сначала превратилось в собаку, потом в орла, затем в прекрасную девушку — меняясь с каждым взмахом руки шамана.

— Во времена моего деда, — вещал Джозеф, — такой мальчик, как ты, пытался бы разобраться в своем видении, когда стал готов к тому, что к нему будут относиться, как к мужчине. И если бы ему приснился гром, он стал бы Heyoka — священным шутом, юродивым.

Джозеф опустил глаза на Уилла, и впервые мальчик заметил, что глаза у шамана не такие, как у других людей. У него вообще не было радужной оболочки — только черные, бездонные зрачки.

— Ты знаешь об этом, мальчик?

Уилл кивнул: по дороге к шаману дед только об этом и твердил. Сотни лет назад Heyokas были юродивыми, людьми, от которых ожидалось странное поведение. Некоторые перемещались исключительно задом наперед, некоторые разговаривали на непонятном языке. Они носили лохмотья и спали без одеял на морозе, а летом кутались в толстую бычью шкуру. Они могли погрузить руки в кипяток и не обжечься — доказательство того, что они намного сильнее других людей. Иногда к ним приходили видения от высших сил, предупреждающие об опасности или о чьей-то смерти. Heyokas могли предотвратить несчастье, но поскольку были Heyokas, то за свои усилия ничего не получали взамен. Уилл терпеливо слушал деда и думал только об одном — как ему чертовски повезло, что на дворе 1969 год.

— Что ж, — продолжал Джозеф Стоящий на Солнце, — ты не можешь быть Heyoka, сейчас двадцатый век. Но тебе обязательно приснится твой сон о громе.

Через три ночи Уилл сидел обнаженный в парной напротив Джозефа Стоящего на Солнце. Он и раньше видел такие парные; иногда их строили подростки и курили кактус в узких кособоких лачугах, «ловили кайф» и тогда бежали голыми по полю и ныряли в ледяные ручьи. Но сам Уилл внутри парной никогда не был. Время от времени Джозеф тыкал в раскаленные камни, которые давали жар. В основном он напевал и монотонно что-то говорил — слоги раздувались и лопались, как фейерверк, прямо перед глазами.

Когда на долину прокрался рассвет, Джозеф отвел Уилла на вершину пологого холма. Уилл предпочел бы оказаться где-нибудь в другом месте, а не обнаженным на скалистом выступе, но перечить деду и Джозефу Стоящему на Солнце не посмел. «Уважай старших» — так его учили. Уилл, дрожа всем телом, делал то, что ему велели. Он стоял лицом к солнцу с распростертыми руками, совершенно неподвижно, стараясь не обращать внимания на шелест травы под ногами удаляющегося Джозефа. Он стоял так несколько часов, пока не стало садиться солнце, и тут ноги его подкосились. Тогда он свернулся калачиком и расплакался. И почувствовал, как содрогается холм, как тают небеса.

На второй день над его головой закружил орел, прилетевший с востока. Он так медленно парил перед глазами Уилла, что тому показалось, будто до него рукой подать.

— Помоги мне, — прошептал он, и орел пролетел сквозь него.

— Ты выбрал непростую жизнь, — прокричала птица и исчезла.

Может быть, прошло несколько часов, возможно, дней. Уилл так хотел есть и настолько ослаб, что едва мог дышать. В минуты, когда разум прояснялся, он ругал деда за то, что он верит в подобную чушь, ругал себя за то, что так легко пошел у него на поводу. Вспомнил об отборочных соревнованиях в школьную баскетбольную команду прошлой весной, о «Плейбое», который спрятал у себя под матрасом, о щекочущем запахе холодного маминого крема фирмы «Пондз». Думал о тех вещах, от которых до образа жизни сиу, как от земли до неба.

«Мы идем, мы идем». Слова прошелестели над равниной, окутывая шею Уилла и поднимая его на ноги. Прямо у него над головой повисла темная, вздыбленная туча. Изможденный, голодный, почти в бреду, он откинул голову и распахнул объятия, желая принести жертву.

Когда в его голове грянул гром, он понял, что больше уже не находится на земле. Высоко взлетев и посмотрев вниз, Уилл увидел девушку. Она была маленькая, худенькая и бежала в метель. Временами ее застилала пурга, и Уилл переставал ее видеть. Ему казалось, что она от кого-то или чего-то бежит, но потом он увидел, что она остановилась. Она стояла с распростертыми руками в самом сердце бури. Она постоянно пыталась оказаться в центре.

— Помоги ей, — попросил Уилл и услышал, как эти слова эхом разнеслись вокруг него сотни раз. Он вновь стоял на земле. Он знал, что ничего из увиденного не вспомнит. Знал, что, даже когда вырастет, это видение будет всего лишь кошмарным сном, врывающимся в его сознание в тяжелые минуты после пробуждения.

Когда разверзлись хляби и хлынул дождь, Уилл закричал под порывами ветра. С широко раскрытыми глазами он наблюдал, как молния рассекает ночь, разрывая мир на две половины, которые покатились к его ногам разбитыми раковинами.


Даже солнце любило Алекса. Касси коснулась пальцами его подбородка, зачарованная тем, что единственный серебристый лучик зари, проникнув в их спальню, упал прямо на ее спящего мужа. У него была темная кожа, оттененная бородкой, и крошечный кривой шрам под самым подбородком. Касси попыталась вспомнить, как Алекс поранился. Она заметила, как у него забегали глаза под закрытыми веками, и задалась вопросом, а снится ли она ему.

Осторожно, чтобы не разбудить его, она выбралась из постели и, улыбаясь, обхватила себя руками, подумав, что все женщины Америки завидуют ей по праву. Если раньше у нее и были сомнения в законности их брака с Алексом, то теперь они развеялись. Двое не могут так заниматься любовью, если у них нет общего прошлого. Касси засмеялась. Если ее сердце остановится в эту самую секунду, она сможет сказать, что прожила прекрасную жизнь.

«Отличный день, чтобы умереть». Эти слова остановили ее, холодок пробежал по телу, но потом она поняла, что не произносила их вслух. Очнувшись от раздумий, она побрела в ванную и, взглянув в зеркало, коснулась пальцами распухшей нижней губы.

Лекция. Это вступительные слова к лекции, которую читал ее коллега в колумбийском университете. Касси вцепилась руками в мраморную раковину и с облегчением вздохнула, поняв, что это не знамение, а реальное воспоминание. Читался курс о культуре коренных американцев, и эта фраза — часть ритуальной молитвы, которую произносили воины племени перед тем, как бросаться в бой. Касси вспомнила, как уверяла профессора, что тот точно знает, как заинтересовать слушателей.

А интересно, чем сейчас занимается Уилл? Утро четверга — наверное, он едет на работу. Он оставил ей свой телефон. Возможно, позже она позвонит ему в участок, сообщит, что живет в настоящем замке в Малибу, и упомянет, что летит в Шотландию.

Касси почистила зубы, провела щеткой по волосам и аккуратно, тихонько положила все на полочку, чтобы не разбудить Алекса. Потом на цыпочках вернулась в спальню и села на стул в углу.

Алекс негромко храпел. Она наблюдала, как его грудь несколько раз поднялась и опустилась, потом встала, подошла к платяному шкафу в противоположном конце комнаты — там хранились все его вещи — открыла дверцу и замерла.

Шкаф Алекса был в двадцать раз аккуратнее ее собственного шкафа. На полу на деревянной подставке для обуви были выстроены кроссовки, итальянские мокасины и черные оригинальные кожаные туфли под официальный костюм. На подвесной полочке гордо лежали сложенные свитера, шерстяные с одной стороны, хлопчатобумажные — с другой. Сорочки чопорно висели на плечиках из кедра. Ящики для белья располагались в углу гардеробной, в них были аккуратно сложены шелковые мужские трусы и носки — в разных ящиках.

— Боже мой! — прошептала Касси.

Она провела пальцем по ряду рубашек, прислушиваясь к музыке постукивающих друг о друга плечиков. Она ожидала увидеть порядок, что было неудивительно при наличии в доме хорошей экономки. Однако что-то в этом шкафу превышало границы обычных требований и отдавало манией.

Свитера. Они были не только аккуратно свернуты и разделены по материалу, из которого изготовлены, но и разложены по цветам. Как радуга. Даже свитера с узорами, казалось, были распределены по основному цвету.

Ей бы засмеяться. В конечном счете, это было настолько эксцентричным, что выглядело смешным. Над этим можно было бы подшучивать.

Но вместо этого Касси почувствовала, как в уголках глаз выступили слезы. Она опустилась на колени перед рядами туфель, плача почти беззвучно, схватив с отведенного ему места свитер и прижав его ко рту, чтобы заглушить звук рыданий. Она согнулась пополам — так скрутило живот, — уверяя себя, что сходит с ума.

Вытирая лицо, Касси винила во всем стресс последних дней. Потом вернулась в ванную, закрыла дверь, открыла воду, подождала, пока та не стала настолько холодной, что заломило в запястьях, и плеснула в лицо, надеясь начать все сначала.


Несколько дней только и обсуждали, что снежную бурю, которая должна была начаться в пятницу, где-то после трех, и должна была стать бурей столетия. Синоптики советовали наполнить ванны водой, запастись батарейками и дровами, приготовить фонарики.

Касси решила, что не помешало бы, чтобы буря разразилась в воскресенье, тогда в понедельник отменили бы занятия.

Она зашла в кухню. Весь день она провела у Коннора, но обещала маме, что вернется до того, как упадет первая снежинка. Ее мама ужасно боялась снега. Она выросла в Джорджии и до переезда в Мэн после замужества никогда не видела снега. Вместо того чтобы готовиться к снежной буре — как мама Коннора, которая достала свечи и купила побольше молока, которое засунула на хранение в погреб, — Аврора Барретт с широко раскрытыми глазами сидела за кухонным столом, слушала прогнозы погоды по радио и ждала, что ее похоронят заживо.

Единственный положительный момент в северо-восточном ветре Аврора видела в том, что у нее появлялся шанс обвинить мужа во всех неудачах своей жизни. Касси выросла, точно зная, что мама ненавидит Мэн, что она не хотела сюда переезжать, не хотела быть женой булочника. Она продолжала мечтать о доме, лужайка которого тянется к речке, о решетчатой скамейке в тени вишен, о тающем южном солнце. Укрывшись в тени, Касси наблюдала, как мама ругала Бэна и постоянно вопрошала, сколько еще будут длиться эти «временные» десять долгих лет в богом забытом месте.

Чаще всего отец просто стоял, позволяя жене спустить пар. Формально вина лежала на нем: он пообещал Авроре, что, как только удастся продать булочную хоть с небольшой выгодой, они тут же вернутся в ее леса. Но булочная год от года приносила только убытки, а правда заключалась в том, что в глубине души отец и не собирался покидать Новую Англию. Пока Касси взрослела, Бэн лишь однажды дал ей толковый совет. «Прежде чем решишь, кем стать, — сказал он, — реши, где хочешь жить».

Касси отправилась спать, а снегопад так и не начался. Но утром, когда она проснулась, мир уже изменился. Белая лужайка простиралась прямо под окном ее спальни, а холмы и сугробы настолько сгладили пейзаж, что она практически перестала ориентироваться в пространстве. Касси схватила яблоко, засунула его в карман и села за стол в кухне, чтобы обуться.

Она хорошо слышала звуки ссоры, хотя родители бранились в спальне наверху.

— Продай булочную, — грозилась мама, — или я за себя не отвечаю!

Отец только фыркнул.

— На что ты можешь быть способна, чего мы еще не видели?

Касси вздрогнула, когда порыв ветра залепил снегом окно перед ней.

— Почему бы тебе просто не уехать домой?

Уехать домой? Касси замерла. Повисло продолжительное молчание, прерываемое лишь стонами и вздохами бури. Потом она услышала заключительную реплику мамы:

— Мне что-то нехорошо. Совсем нехорошо.

Последовал звук открываемого графина с бурбоном, который стоял у Авроры на туалетном столике. Чем больше она пила, тем меньше выносил ее отец. Порочный круг.

— Господи боже! — вздохнул отец и бросился вниз по лестнице.

Он был полностью одет, как и Касси, и готов встретиться лицом к лицу со снежной бурей. Он взглянул на дочь, коснулся ее щеки — почти извинение.

— Присмотри за ней, договорились, Касс? — попросил он и, не дожидаясь ответа, вышел.

Касси завязала шнурки на ботинках. Потом сварила яйцо всмятку, как любила мама, и понесла его с гренком на тарелке наверх, решив, что, если мама что-то съест, последствия будут не столь удручающими.

Когда она приоткрыла дверь, Аврора лежала поперек кровати, прикрывая глаза руками.

— Ой, Касси, — прошептала она, — милая, пожалуйста… Свет…

Касси, закрыв за собой дверь, послушно вошла в спальню и сразу почувствовала липкий, сладкий запах бурбона, который повис в углах комнаты, смешавшись со следами отцовского гнева.

Аврора мельком взглянула на поднос с завтраком, который поставила Касси, и расплакалась.

— Он тебе сказал, куда пошел? Он пошел на улицу в это… в эту снежную бурю… — Она резко махнула в сторону окна, доказывая, что права. Потом прижала руку ко лбу и потерла переносицу. — Не знаю, почему это происходит. Просто не понимаю почему.

Касси взглянула в покрасневшие мамины глаза и скомандовала:

— Вставай!

Аврора повернулась к дочери и непонимающе заморгала.

— Что-что?

— Я сказала тебе вставать.

Касси было всего десять лет, но повзрослела она уже давно. Она стянула маму с постели и принялась подавать ей одежду: водолазку, свитер, теплые носки. После секундного недоумения Аврора уступила, молча принимая все, что ей протягивала дочь.

Касси открыла входную дверь, и в дом ворвался ледяной ветер. Аврора отпрянула.

— Выходи! — скомандовала девочка. Она прыгнула в снег и улыбнулась, когда чуть не по пояс увязла в сугробе. Потом повернулась к маме. — Я не шучу.

На то, чтобы отойти от крыльца едва ли на пару метров, Авроре понадобилось целых пятнадцать минут. Она дрожала, а губы у нее стали почти фиолетовыми — она не привыкла в снегопад выходить на улицу. Ветер сорвал с Касси шапку, и она закружилась на снегу. Мать наклонилась и, как ребенок, коснулась сугроба.

Касси зачерпнула пригоршню снега и слепила аккуратный снежок.

— Мама! — крикнула она — минутное предупреждение — и бросила его что было сил.

Снежок попал Авроре в плечо. Она стояла абсолютно неподвижно, недоуменно моргая и не понимая, чем заслужила такое обращение.

Касси наклонилась и налепила кучу снежков. Она бросала их один за другим, оставляя следы у мамы на плечах, груди, ногах.

Касси никогда ничего подобного не видела. Создавалось впечатление, что мама понятия не имеет, чего от нее ждут, даже не представляет, что надо делать.

— Бросай в меня! — кричала Касси, но ее слова замерзали на ветру. — Черт возьми, бросай в меня!

Она наклонилась, на этот раз гораздо медленнее, ожидая, пока мама повторит ее движение. Аврора из-за алкоголя двигалась вяло, даже покачнулась, пытаясь выпрямиться, но все же удержала снежок. Касси молча смотрела, как мама отводит руку назад и бросает его.

Снежок угодил ей прямо в лицо. Пока Касси отплевывалась и вытирала снег с ресниц, мама уже запаслась собственным небольшим арсеналом. В слепящем белом свете глаза Авроры уже не казались такими красными, а ее тело на ледяном холоде начало двигаться более ритмично.

Уловив в завывании ветра посторонний звук, чистый и звонкий, Касси прислушалась. Мамин смех. Он становился все громче, все чище. И улыбающаяся девочка, расставив руки, кружилась на снегу, подставляя себя под легкие, сладкие удары.


Когда бы Уилл ни просыпался со сбитым в ногах одеялом, с покрытой испариной грудью, он точно знал, что опять видел тот «громовой» сон. Но подробностей он не помнил. По правде говоря, с годами, хотя он все чаще видел сны, у него все легче и легче получалось от них отмахиваться. Он вставал и принимал душ, смывая воспоминания, которые связывали его с народом сиу.

В четверг он заступал на дежурство в вечернюю смену, поэтому продолжал спать и видеть сон о громе, пока его не разбудил телефонный звонок.

— Это Фрэнсис Бин из библиотеки, — представился голос. — Мы подобрали материалы, которые вы просили.

— Я не просил никаких материалов, — пробормотал Уилл, протягивая руку, чтобы положить трубку на рычаг.

— …по антропологии.

Он расслышал эти затихающие слова и тут же снова поднес трубку к уху.

Утром в четверг в маленькой библиотеке было темно и тихо, как в могиле. Он назвал себя у стойки библиотекаря, и ему тут же передали кипу бумаг, перетянутых резинкой.

— Спасибо, — поблагодарил Уилл, проходя к столу, где он мог бы прочитать статьи Касси.

Две статьи из специализированного журнала. Третья, из «Нэшнл джиогрэфик», содержала десяток снимков знаменитого доктора Кассандры Барретт на раскопках в Танзании, где она и обнаружила руку. Уилл быстро прочел о значении находки для антропологии и пролистал до абзаца, где упоминалась сама Касси.

«Доктор Барретт — довольно молодой ученый, больше похожая на одну из студенток университета, которых она часто привозит на раскопки, чем на ведущего специалиста, — признается, что уютнее чувствует себя в полевых условиях, чем в лекционном зале».

Уилл обдумывал эти слова, глядя на снимок на первой странице, где Касси, склонившись, сметала пыль с половины длинной желтой кости. Уилл перелистал страницы и посмотрел в конец статьи: «В области, где господствуют мужчины, доктор Барретт, по всей видимости, легко станет ведущим ученым».

— Снисходительный ублюдок, — пробормотал он.

Уилл просмотрел страницу, пытаясь найти еще один снимок Касси, и, ничего не обнаружив, вернулся к началу статьи. На тридцать шестой странице журнала была фотография непосредственно самой руки, а для сравнения чуть ниже — снимок руки Касси. Еще один снимок Касси занимал оставшуюся часть страницы. Солнце было у нее за спиной, а лицо оказалось в тени — так обычно любят снимать репортеры «Нэшнл джиогрэфик». Уилл коснулся большим пальцем ее чуть вздернутого подбородка. Фотография была слишком темная, чтобы разглядеть глаза. Он многое бы отдал за то, чтобы увидеть ее глаза.

Он не мог взять в толк, как женщина, которая чувствует себя как дома в африканских лугах, может быть счастлива, когда ее преследуют папарацци. Удивлялся, как после написания статьи в научный журнал она может читать статьи в таблоиде «Инкуайрер», которые порочат героя, которого играл ее муж. Как, черт возьми, Алекс Риверс вообще познакомился с Кассандрой Барретт? Чем они занимаются по утрам в воскресенье, о чем, обнявшись, говорят по вечерам, когда никто не слышит?

Уилл оставил статьи на столе — все, за исключением странички с изображением силуэта Касси. Когда библиотекарь отвернулась к компьютеру, он сложил страницу и засунул ее в карман джинсов. Он думал о том, как пойдет с ней домой, понимая, что скоро страница потрется и потускнеет по краям и он едва ли сможет вообще разглядеть лицо Касси.

Глава 6

Когда она открыла входную дверь, на пороге стояла самая красивая женщина на свете. Касси молча уставилась на ее длинные, блестящие волосы и изумрудно-зеленые глаза. На женщине была шелковая блузка цвета зимней дыни, кашемировый берет и огромный шарф, дважды обернутый вокруг талии и служивший ей юбкой.

— Касс, ну виданное ли дело… — произнесла гостья тонким, слабым голосом, который совершенно не вязался с ее обликом, и прошла мимо Касси, поддерживая правую руку левой. Рука женщины от запястья по локоть была в черной гипсовой повязке.

— Нет, ты скажи, — вздохнула она, — что мне делать с «Клорокс»?[5]

— «Клорокс»? — пробормотала Касси, спотыкаясь и спеша по лестнице за незнакомкой, которая уже наливала себе стакан апельсинового сока из ее холодильника.

Женщина засмеялась.

— В чем дело? Алекс опять полночи мучил тебя разговорами о себе?

Касси сжала кулаки. Она не знала, кто эта женщина, но Алекс, несомненно, проявил такт. Вчера, пока Касси спала на пляже, он велел Джону, своему водителю, привезти все альбомы с фотографиями и слайды, которые имелись в доме. Позже Алекс сидел рядом с ней в темной, тихой библиотеке. Он давал незнакомым лицам имена, простыми линиями набрасывая для Касси прошлое. Детальнее он описывал более значимые события. А она сидела, прижавшись к уютному плечу Алекса, и смотрела, как ее жизнь приобретает цвет и форму.

Женщина выпила стакан сока и села на высокий мраморный табурет, обхватив его ногами. Касси прищурилась, пытаясь припомнить фотографию, которую вчера показывал Алекс из ее альбома из колледжа.

— Ты раньше была блондинкой? — спросила она.

Женщина поморщилась.

— Миллион лет назад. Господи, да что с тобой? — изумилась она.

Алекс так тихо подошел к Касси сзади, что о его приближении она поняла лишь по потемневшим глазам гостьи. На нем было только полотенце, обвязанное вокруг талии.

— Офелия, — холодно произнес он, обнимая Касси. — Какое «счастье» видеть тебя прямо с утра!

— Да уж! — хмыкнула Офелия. — Я тоже рада тебя видеть.

Касси, которая как зачарованная наблюдала за их перепалкой, снова взглянула на нее. Вовсе не удивительно, что она не чувствовала угрозы от ее присутствия. Красивейшая из женщин, которая появилась на их пороге, уделила Алексу внимания ровно столько, сколько апельсиновому соку, а сам Алекс хотел лишь одного — уйти.

Алекс кивнул на ее гипс.

— Тендинит? Перевозбуждение? Несчастный случай на производстве?

— Да пошел ты! — беззлобно ответила Офелия. — Поскользнулась на тротуаре.

Алекс пожал плечами.

— Тебе еще повезло.

— Повезло? На следующей неделе у меня съемки в рекламе «Клорокса», которую покажут на всю страну, и моя правая рука должна наливать отбеливатель в чертов мерный стаканчик…

— Ты тоже актриса?

Негромкий вопрос Касси прервал тираду Офелии. Она уставилась на Алекса.

— Что ты, черт побери, с ней сделал?

Алекс ободряюще улыбнулся Касси.

— Офелия, ты вообще читаешь газеты? Или твоего уровня образования для этого не хватает?

— От чтения появляются морщины. Я смотрю новости по телевизору.

Алекс, скрестив руки на груди, облокотился о мраморный островок в центре кухни.

— С Касси произошел несчастный случай в минувшее воскресенье, она ударилась головой. Полиция обнаружила ее на кладбище, она не помнила, как ее зовут. К ней понемногу начинает возвращаться память.

Глаза Офелии округлились — Касси даже разглядела белый ободок вокруг зеленой радужной оболочки. Потом гостья повернулась к Алексу.

— Как для тебя все удачно складывается! — заявила она. — Не сомневаюсь, что ты изобразил из себя святошу.

Алекс, не обращая внимания на язвительное замечание Офелии, нагнулся и поцеловал Касси в лоб.

— Ее зовут Офелия Фокс, но это не настоящее ее имя, — хотя в ней мало чего осталось настоящего. В рекламе снимают ее руки. В колледже она была твоей лучшей подругой. Когда мы познакомились, вы жили в одной комнате в общежитии, и, насколько я успел узнать, она твой единственный недостаток. — Он потуже затянул полотенце и направился к лестнице. — Да, Офелия, — расплылся в улыбке он, — если ты будешь хорошо себя вести, я дам автографы твоей съемочной группе.

Касси недоумевала, как человек, специализирующийся на антропологии, мог познакомиться с такой девушкой, как Офелия Фокс. Но она не успела озвучить свой вопрос, как Офелия подошла и провела длинными тонкими пальцами по заживающему порезу у Касси на виске.

— Слава богу, — сказала она. — Не думала, что ты поранишься.

Касси рассмеялась, шрамы беспокоили ее меньше всего. Она чуть отступила от Офелии и изучающе взглянула ей в лицо, пытаясь вспомнить хоть что-то.

— Ты красивая, — честно сказала она.

Офелия отмахнулась от комплимента.

— У меня слишком близко посажены глаза, а нос на полсантиметра перекошен вправо. — Она вытянула здоровую руку, очень бледную, которую венчали пять лепных ноготков с белыми краями-полумесяцами. — Вот в этом моя красота. Каждый раз в кадре появляется все больше моего тела. В прошлый раз снимали до самого плеча, поэтому я думаю — это только вопрос времени.

Даже Алекс, которого Касси считала настоящей звездой, не был настолько зациклен на своей персоне. Но Офелия казалось такой серьезной, когда вытягивала руку и любовалась ею, что она не смогла сдержать улыбки.

— Тебя еще чем-нибудь угостить? — спросила она, указывая на пустой стакан.

Офелия подошла к шкафчику, порылась внутри и достала оладью.

— Съем вот это. Я и сама отлично ориентируюсь.

— Вот и хорошо, — улыбнулась Касси. — Может быть, устроишь небольшую экскурсию и для меня?

Офелия с тревогой посмотрела на нее.

— Боже, Касси, и сколько это продлится? Должно быть, так жить ужасно!

Касси пожала плечами.

— У меня есть Алекс.

— Дождешься от него помощи!

Касси отвернулась к столу и принялась резать клубнику на восемь крошечных кусочков. Она методично работала ножом, прислушиваясь к стуку лезвия о мраморную поверхность.

— Почему вы ненавидите друг друга? — поинтересовалась она.

Касси не знала, захочет ли Офелия отвечать на этот вопрос, да и услышала ли она его вообще.

— Масло? — спросила Офелия и закрыла глаза, словно пробуя угадать, где оно находится, потом открыла холодильник. — Вот оно!

Она попыталась удержать оладью сломанной рукой, а второй намазать ее маслом, но у нее ничего не получилось.

— Давай я, — предложила Касси.

Она протянула оладью Офелии, которая не сводила глаз со своего предплечья, как будто оно было инородным предметом.

— Ничего не могу ею взять. Это сводит меня с ума. И болит чертовски.

— Как ты сломала руку?

Она пожала плечами.

— Так закончился один из ужаснейших дней. Я снималась для журнала «Родители» и целый день держала на весу голеньких трехмесячных малышей. — Она вытянула руки перед собой, демонстрируя, как именно держала младенцев. — Все внимание было сосредоточено на детских попках и моих руках у них под мышками. И вот один ребенок — мальчик — начинает на меня писать. А на мне шелковая блузка от «Версаче», которую я купила в прошлом месяце. Помнишь, я тебе показывала? И я точно знаю, что пятно невозможно будет вывести. — Она замолчала, чтобы откусить еще оладьи. — А потом мне перед уходом говорят, что дадут знать, если — если! — они решат напечатать этот снимок в следующем номере. Я вышла на улицу, дождь льет как из ведра, а у меня нет зонтика. И следующее, что я помню: я лежу посреди грязной лужи прямо на вывернутой руке и умираю от боли. — Она усмехнулась. — Но я все-таки назначила свидание врачу из травмпункта. — Она повернулась к Касси. — Ты знала, что больше не делают белых гипсов? Сама можешь выбрать цвет повязки — розовый, зеленый, даже цвет фуксии. Я решила, что сделаю черный, потому что он подходит к большинству моих нарядов.

Касси, устав от ее объяснений, облокотилась о стол.

— Да ладно, хватит обо мне! — Офелия улыбнулась, и Касси поняла, что она имела в виду раньше: ее носик располагался не совсем по центру. — Как поживают твои косточки?

— Косточки?

— Господи, Касс, только и разговоров было, что о твоих выездных занятиях в этом семестре! Я думала, это настолько глубоко засело у тебя в мозгу, что даже из-за комы ты не способна это забыть. Ты собиралась… дай-ка вспомню… в Кению, по-моему, в мае, со старшекурсниками.

— Я еще не ездила в университет. Алексу необходимо вернуться на съемки «Макбета», поэтому мы решили, что я возьму творческий отпуск и поеду с ним.

— «Мы решили»? — Офелия покачала головой. — Ты хочешь сказать, что он решил. Ты никогда не ездила на съемки с Алексом. По крайней мере, не в середине учебного семестра. Должно быть, ты потеряла не только память, потому что Касси, которую я знаю, смогла бы пропустить две лекции подряд, только если бы с ней случился паралич. — Она улыбнулась. — Может быть, свозить тебя в университет? Запереть на часок-другой в старом пыльном кабинете с твоими исследованиями, а потом пусть Алекс тащит тебя, визжащую и брыкающуюся, в Шотландию.

Касси почувствовала, что крепче сжала рукоятку ножа. У нее не было причин верить Офелии больше, чем Алексу, но она почему-то ей верила.

Касси сглотнула и положила нож на стол рядом с нарезанной клубникой. Провела пальцем по красной лужице из сока и семечек — сердцевина ягоды, кровь.

— Почему вы с Алексом терпеть друг друга не можете? — повторила она вопрос.

Офелия вздохнула.

— Потому что мы с Алексом слишком похожи, чтобы ужиться друг с другом. Хоть и на разных уровнях, но мы варимся в одном котле. Мы оба зациклены на работе. И оба хотим, чтобы ты принадлежала только нам.

Касси засмеялась резким, дребезжащим смехом.

— Это же смешно, — сказала она. — Ты моя подруга. Он мой муж. В моей жизни хватит места для вас обоих.

Офелия, подняв голову к стеклянной крыше, прислонилась к центральному островку.

— Скажи это Алексу, — ответила она. — С первого дня он старается поглотить тебя целиком.


Алекс, как будто подслушав, вернулся чуть позже с ящиком, полным костей. Он шел, делая вид, что под весом этого ящика еле переставляет ноги. Касси сидела за кухонным столом, перелистывая альбомы, и ее внимание было полностью поглощено выцветшим снимком белокурого мальчика. Он был худощавым, хорошо развитым физически и обнимал Касси за шею. Ей было тринадцать, но в ней не было той подростковой нескладности, из-за которой трудно отличить мальчиков от девочек.

Касси не поднимала головы и не заметила деревянного ящика с мудреными надписями.

— Алекс, — спросила она, — а где сейчас Коннор? Почему я с ним не общаюсь?

— Не знаю. Ты никогда не хотела о нем говорить.

Касси коснулась пальцем узкой пряди волос, развевающихся на снимке у щеки Коннора.

— Наверное, мы поссорились. Одна из тех глупых детских ссор, когда чувствуешь, что с годами обида притупляется, но все равно остается растерянность, которая мешает все исправить.

Алекс открыл ящик.

— Сомневаюсь. Ты просто фанатически любишь собирать кусочки. — Он подбросил в воздухе несколько костяшек, тяжелых и желтых, и Касси ловко поймала их, как жонглер. — Вот тебе несколько.

Алекс высыпал содержимое ящика на обеденный стол, прямо на страницы открытого альбома.

— И не говори, что я никогда ничего тебе не приношу, — улыбнулся он.

Касси убрала мягкую вату и газеты, которые использовались при транспортировке, и пробежала кончиками пальцев по полусотне фрагментов костей. Каждый был помечен тушью, буквы с наклоном влево указывали могилу, место раскопок и дату обнаружения.

— Ой, Алекс, — пробормотала она. — Где ты это взял?

— В Англии, в Кембридже, — ответил он.

— Ты купил мне череп?

Алекс взъерошил волосы.

— Ты не представляешь, через что мне пришлось пройти, чтобы они позволили увезти это домой. Я был вынужден сказать доктору Ботеру…

— Доктору Ботнеру?

— Да какая разница! Мне пришлось сделать огромный благотворительный взнос и сказать ему, кто ты. И еще заверить, что ты обязательно пришлешь экспонаты назад в музей, а не станешь хранить их в качестве предметов для беседы в доме какого-то актера. — Он рассеянно взял кусочек ваты и стал растягивать его, как ириску. — А чтобы сюрприз удался, мне пришлось вести переговоры по телефону в те шесть минут, пока тебя не было рядом.

Касси недоуменно уставилась на мужа.

— Вчера?

Алекс пожал плечами.

— Я купил их, когда был в Шотландии. Но вчера поторопил с доставкой. Я не знал, сколько времени у тебя займет адаптация, и хотел, чтобы ты почувствовала себя как дома.

Касси улыбнулась, и он, как всегда, удивился, почему репортеры, вместо того чтобы снимать ее, постоянно фотографируют его. Если его черты что-то и выражали, это было лишь слабым отражением чувств, которые играли на лице Кассандры.

— Конечно, — заметила она, — любая другая женщина больше обрадовалась бы розам.

Алекс наблюдал, как руки Касси автоматически начинают раскладывать кости черепа по размеру.

— Я не променял бы тебя ни на какую другую, — ответил он.

Касси перестала разворачивать нижнюю челюсть и замерла, опустив глаза на свои руки. Потом встала и наклонилась, чтобы поцеловать Алекса.

— Наверное, я самая счастливая женщина в Калифорнии, — сказала она.

Алекс подчинился ей, цепляясь за ее слова и чувствуя электрический ток от прикосновения ее кожи. Он не знал, что ей ответить; он никогда не находил нужных слов — просто привык говорить то, что за него уже написали другие. Как жаль, что он давным-давно не научился выражать словами ощущение того, что если она уйдет, если когда-нибудь его бросит, то он перестанет существовать. Но этого он сказать не мог, поэтому поступил так, как поступал всегда: надел чужую маску, первую, какая попалась под руку, лишь бы не оставаться беспомощным.

Он отстранился, изменилось настроение: легкая комедия, теперь клоунада. Посмотрев на рассыпанные кости, Алекс удивленно приподнял брови.

— Уж точно тебе повезло больше, чем ему, — сказал он.

Он оставил Касси разбирать подарок на пять рядов, плюс нижняя челюсть, а сам спустился по лестнице за второй частью подарка: клеем и брусками пластилина, формой с песком, которую Касси использовала, чтобы поддерживать кусочки черепа вместе, пока она их соединяла. Все это он привез из ее лаборатории в их доме.

Когда он вернулся, она уже разложила несколько кусочков кости, от начала до конца, и Алекс видел, как легко они совмещаются.

— На ярлыке указано, что он жил в Средние века, — сказала Касси. — Я нарекла его Ланселотом. — Она залезла в ящик, который держал Алекс, достала клей и нанесла тоненькую полоску на один край кости. Положив ее в сторону в форму с песком, она приклеила второй кусок, а потом сделала из песка подпорку, чтобы кусочки держались вместе, пока клей не высохнет. — Сначала я соберу черепной свод, а потом, если получится, — отдельно лицо. Пока эти две части будут сохнуть, можно заняться мыщелками нижней челюсти — совместить с суставными впадинами, чтобы посмотреть, правильно ли смыкаются зубы, прежде чем намертво приклеить лицо.

Алекс покачал головой.

— А еще говорят, что людям не понять Шекспира.

Касси улыбнулась, не поднимая глаз от работы.

— Никто и не должен понимать моего бормотания. Вот мой слушатель. — Она провела пальцем по челюсти Ланселота. — Но он уж точно ничего не услышит.

Она почти час собирала кусочки этого трехмерного пазла. Алекс как зачарованный сидел напротив.

Касси посмотрела на него.

— Неужели ты никогда раньше не видел, как я это делаю? — Когда Алекс отрицательно покачал головой, она улыбнулась. — Хочешь помочь?

У него заблестели глаза. Потом он нежно взял кусочек древнего черепа и провел большим пальцем по острому краю.

— Я понятия не имею, как к этому подступиться, — признался он. — С меня толку мало.

— Это просто. — Руки Касси протянули ему второй кусочек, и она так совместила края, что они идеально совпали. — Можешь склеить эти две части.

Он смотрел на ее пальцы, лежащие поверх его, на ее ладони, сжимающие его собственные, на обломки кости. Никому бы не пришло в голову соединить их с Касси, когда они были порознь, но, раз оказавшись вместе, они тоже оказались идеальной парой.

Касси приняла его молчание за замешательство.

— Ты попробуй, — подбодрила она. — Это как моделирование. Наверное, ты собирал в детстве модели.

Детство Алекс провел в основном в одиночестве, мечтах и исследовании сельских окрестностей Нового Орлеана. Он предпочитал прятаться, часами сидел на вишне и читал книги, которые крал в городской библиотеке: «Гекльберри Финн», «Алый знак доблести», «Радости секса».

Родители Алекса ненавидели друг друга, но придавали мнению окружающих чересчур большое значение, чтобы развестись. Мать отворачивалась от него, потому что он слишком напоминал ей отца. Отец отворачивался от него, потому что Алекс не оправдал ожиданий, которые Эндрю Риво возлагал на сына: он мечтал о том, что сын с радостью будет переходить с ним реку вброд, охотясь на гусей; что его сын научится отменно стрелять, а позже пропускать с ребятами по рюмочке.

На двенадцатилетие Эндрю Риво купил сыну сложную деревянную модель конестогской повозки[6], похожей на те, на которых, как учили Алекса в школе, первые переселенцы пересекли Орегонскую тропу[7].

— Я помогу тебе ее собрать, парень, — пообещал отец, и для Алекса это обещание провести время вместе было намного ценнее самого подарка.

Он открыл ящик и аккуратно вынул гладкие деревянные части и металлические кольца, которыми крепилась накидка.

— Не так быстро! — ударив по рукам, охладил его пыл отец. — Ты должен будешь заработать каждую часть.

Модель постепенно собиралась каждый раз, когда Алекс, по мнению отца, вел себя как мужчина. Он подстрелил гуся и принес его домой за бьющиеся в конвульсиях лапы, хотя дважды останавливался, так его тошнило, — и в награду отец помог ему собрать саму повозку. Он проплыл на пироге в темноте по черным венам реки, руководствуясь только запахом, нашел лачугу старой ведьмы, у которой его отец покупал дрянной виски, — за это отец помог ему собрать переднее сиденье и упряжь для лошадей. Он упал с дерева и получил открытый перелом, но не проронил ни слезинки — и тем же вечером отец присел к нему на край кровати и помог его трясущимся пальцам вставлять спицы в четыре колеса.

Годам к тринадцати он закончил собирать модель. Она была совершенной и хрупкой — точь-в-точь как ее исторический прообраз. Алекс наконец приклеил накидку из муслина, а через час отнес повозку в лес за домом и разбил сломанной веткой на кусочки…

— Алекс! Алекс!

Он вздрогнул от крика. Глядя на мужа круглыми глазами, Касси размахивала перед ним бумажным полотенцем.

— Держи, — сказала она, — ты весь в крови.

Он посмотрел на колени, увидел фрагменты сломанной кости и порез на большом пальце.

— Боже мой! — воскликнул он. — Прости меня.

Касси, прижимая влажное полотенце к его руке, только пожала плечами.

— Они очень хрупкие. Я должна была сразу предупредить. — Она нерешительно улыбнулась. — Похоже, ты не рассчитал собственные силы.

Алекс отвернулся. Касси закончила с лицом, и теперь Ланселот пустыми глазницами смотрел на него из формы с песком. Он сидел молча, пока Касси собирала заднюю часть черепа. Тут были почти все фрагменты, и он наблюдал, как она аккуратно располагает четыре кусочка вокруг того места, где должна была быть сломанная им кость.

Алекс встал, пробормотав что-то неразборчивое даже для самого себя. Единственное, что он знал: ему нужно выйти из комнаты, пока Касси не закончила! Он больше не сможет видеть этот череп как совокупность всех фрагментов; его глаза будет постоянно притягивать недостающая часть, кость которой он сломал.


— Мы ограбим кладбище, — заявила Касси, — на Хэллоуин.

Праздник был через две недели, и это было настоящим дерзким приключением, а Коннор никогда бы от такого не отказался. Касси пыталась как-то отвлечь Коннора от тревожных мыслей: его отец потерял работу и целыми днями пропадал в гараже с бутылкой, и было абсолютно ясно, что Коннор не сможет поступить в колледж, хотя страстно мечтает стать ветеринаром. Касси заметила искорки в глазах друга и поняла, что расшевелила его.

На Хэллоуин они выскользнули из дома в полночь, предварительно подготовившись, — старшеклассники в школе сказали им, что полицейские каждый год дежурят на кладбище Святого Иосифа, но кладбище для животных возле Мейфэр никем не охранялось.

Они крались по улице, как кошки, оставаясь в тени и держа рюкзаки на вытянутых руках, чтобы лопаты и грабли не тарахтели. Они миновали следы минувшего праздника: деревья, обмотанные туалетной бумагой, почтовые ящики, по которым стекали разбитые яйца. Касси шла впереди, Коннор в свете луны шагал с ней след в след.

Кладбище для животных — небольшой, окруженный забором участок, окаймленный серебристыми соснами. Каждый в городе здесь кого-то похоронил — кота, свинку, золотую рыбку, — хотя многие могилки были безымянные. По молчаливому согласию Коннор с Касси двинулись к одному из немногих надгробий на кладбище. Оно извещало о том, что здесь упокоился Руфус, мастиф, которого все недолюбливали, но который оказался единственным созданием, сумевшим избежать острого языка старой госпожи Монаган. Руфус умер шесть лет назад, а миссис Монаган — три, поэтому Касси не думала, что они заденут чьи-то чувства, если выкопают собачьи кости.

— Готова? — Коннор нервно оглядывался, но уже держал в руках кирку.

Касси кивнула. Она вытащила свои орудия и ждала, пока Коннор ударит киркой первый.

Собаку закопали так глубоко, что Касси засомневалась, был ли вообще гроб, хотя Монаганы были самой богатой семьей на озере и, в конце концов, Руфус был их единственным «ребенком». Она скребла мягкую землю голыми руками, выгребая то, что отколол Коннор.

Он уже стоял в яме по плечи, упираясь ногами в ее стены, потому что боялся наступить на Руфуса. Он наклонился и ударил краем лопаты обо что-то твердое.

— Черт! — воскликнул он.

Касси вытерла пот со лба.

— Нашел?

Коннор сглотнул. И вдруг посерел. Она протянула руку, чтобы вытащить его. Когда он оказался наверху, то упал на колени и вырвал. Потом вытер рукой рот.

Касси стояла, уперев руки в бока.

— Господи, Коннор! — воскликнула она. — Как ты собираешься зашивать собакам кишки, если не выносишь их вида, когда они уже мертвы?

Качая головой, она спрыгнула в могилу, поморщившись, когда ударилась кроссовкой о кость. Нагнулась и принялась вытаскивать тонкие, белые изогнутые кости, одну за другой, бросая их Коннору под ноги. Отчасти она была удивлена. Она считала, что скелет — это одно большое целое, как в мультфильмах, а не то, что может рассыпаться на фрагменты.

Покопавшись в земле, она достала собачий череп. На макушке все еще остались частички шерсти.

— Устрашающе выглядит, — выдохнула она, подталкивая череп к Коннору.

Он сидел, опираясь спиной на могильную плиту и плотно зажмурившись.

— Уже пойдем? — спросил он скрипучим голосом.

Касси почувствовала, как губы расплываются в улыбке.

— Боже, Коннор! — изумилась она. — Если бы я не знала тебя как свои пять пальцев, то подумала бы, что ты чертовски боишься.

Коннор вскочил, развернулся и схватил Касси за плечи с такой силой, что еще чуть-чуть — и было бы ужасно больно. Он так сильно ее тряхнул, что у Касси голова дернулась назад.

— Я не боюсь! — заявил он.

Касси прищурилась. Коннор никогда с ней так не обращался. Он никогда ее не обижал. Он единственный, кто ее не обижал. Злые слезы обожгли глаза.

— Трус, — прошептала она, готовая сказать что угодно, лишь бы уколоть его в самое сердце, чтобы ему было так же больно, как ей сейчас.

Так они стояли бесконечно долго, пока Касси не почувствовала, что ногти Коннора царапают ей кожу, а его горячее дыхание обволакивает лицо. Из уголка глаза несмело выкатилась одинокая слеза, и Коннор отпустил ее руку, чтобы вытереть эту слезинку.

Раньше он никогда к ней так не прикасался. Так нежно, что Касси засомневалась, а не придумала ли она все это. Может, это просто дуновение ночного ветерка?

— Я не трус, — прошептал он, подходя так близко, что его слова упали прямо на ее губы.

Они не умели целоваться. Оба повернули головы в одну сторону, потом в другую, но в конце концов с тихим вздохом слились воедино. По телу Касси пробежал огонь, обжигая кончики пальцев, которыми она касалась плеч Коннора. Она была уверена, что оставит на них следы.

Она приоткрыла рот, и, когда их языки соприкоснулись, единственное, о чем она смогла подумать, было: «На вкус он такой же, как я».

Годы спустя Касси, думая о своей профессии, пыталась вспомнить, что именно подвигло ее заняться антропологией. Неосознанно она сделала выбор еще в четырнадцать лет, в ту ночь на кладбище домашних животных. Она так и не смогла понять, стало ли тому причиной ее удивление при виде костей, или первый поцелуй при луне, или это была всего лишь дань памяти — ведь тогда она в последний раз видела Коннора живым.

Они простояли на кладбище целый час, по-новому узнавая друг друга. В лунном свете они казались двумя привидениями, застывшими в поцелуе, а у их ног мерцали кости. Потом они медленно, взявшись за руки, пошли к дому Касси. На этот раз первым шел Коннор.

Глава 7

Чтобы отметить воскрешение Ланселота из Средневековья, Алекс пригласил Касси на ужин.

— В «Ле Дом», — сказал он, по памяти набирая номер, потом взглянул на жену. — Наверное, ты захочешь привести себя в порядок.

Разумеется, Касси и сама собиралась «почистить перышки», поскольку целый день возилась в песке с клеем, тем не менее ей было больно осознавать, что Алекс увидел в ней какие-то недостатки.

— Луи? Это Алекс Риверс. Да, на сегодня, на девять часов. Только я с женой. В глубине зала, пожалуйста. — Он осторожно положил трубку и, взяв со стола череп, подвигал челюстью вперед и назад, словно в шуточной беседе. — Все в порядке? — гримасничая, спросил он.

Она не смогла сдержать улыбку.

— Все в порядке.

И задумалась, сможет ли найти в гардеробе что-нибудь подходящее к случаю.

К удивлению Касси, Алекс отправился в спальню, распахнул ее шкаф, нашел там серый шелковый костюм-тройку простого покроя и бросил его на кровать.

— Этот подойдет, — сказал он, как будто выбор наряда для нее был обычным делом.

Касси стояла, опираясь о дверь в ванную и скрестив руки на груди.

— Я тоже должна подобрать одежду для тебя? — сухо поинтересовалась она.

Изумленный Алекс поднял глаза, как будто только сейчас ему пришло в голову, как, должно быть, выглядит его поступок.

— Ты всегда просишь меня выбрать для тебя туалет, — ответил он. — Ты считаешь, что я лучше разбираюсь в том, что сейчас носят. — Он начал убирать костюм снова в шкаф.

Касси прикусила губу.

— Нет-нет, — сказала она, шагнув вперед, — мне нравится. Я хотела сказать, что не знала… Все в порядке.

Она оттирала себя в душе, пока кожа не стала сияющей, а волосы не начали пахнуть лилиями. Она во все горло пела «Эй, Джуд» и писала свое имя на запотевшем стекле. Когда она открыла дверь, Алекс стоял в ванной — такой неземной в горячем тумане и запотевших зеркалах. Он был обнажен, от чего Касси смутилась еще больше. Она скрестила руки на груди и отвернулась.

— Я не знала, что ты здесь, — сказала она.

— Твое пение слышали даже в Сан-Диего, — ответил Алекс. Он улыбнулся и схватил ее за запястья, отнимая руки от груди. — Я уже видел это, — нежно проворковал он и потянул за полотенце, которым она обернула бедра.

— Я думала, мы идем в ресторан, — заметила Касси.

— Нагуливаю аппетит, — улыбнулся Алекс. Он провел языком по ее соску. — Я уже взрослый мальчик.

От него у нее поднималась температура и начинала бурлить кровь. Касси обняла мужа, царапая его плечи в попытке встать еще ближе. В какой-то момент запотевшие зеркала прояснились, и поверх склоненной головы Алекса она видела их тройное отражение — химеру с переплетенными руками и ногами. Ее лицо пылало, влажные волосы спутались. Она протянула руку к своему отражению. «Боже мой! — подумала она. — И это я?»

* * *

Через час они приехали в «Ле Дом» и, пробираясь между рукопожатиями, обещаниями пообедать и приветствиями, направились к столику в глубине зала. Для вечера будничного дня ресторан был переполнен. Касси нервно топталась рядом с Алексом, держа его под руку, пока он беседовал с другими обедающими. Он заговорил с видеооператором, и прошло несколько минут, прежде чем она поняла, что Алекс обсуждает погоду в Шотландии, а его собеседник толкует о преимуществах объединения в синдикат. В Голливуде разговаривают не с собеседником, а скорее сами с собой. Касси упорно лезло в голову сравнение с трехлетними малышами, которые еще не научились делиться.

Пока Алекс заказывал вино, Касси изучала предложенные блюда. Она уже решила, что будет есть, но ей нравилось подглядывать из-за за меню. Складывалось впечатление, что за каждым столиком сидела или знаменитость, делающая вид, что ей невообразимо скучно, или обычный человек, который готов шею свернуть, лишь бы увидеть, что ест Алекс Риверс.

Алекс пальцем опустил ее меню. Он улыбался.

— Вот поэтому мы редко ужинаем в ресторане, — сказал он.

Они только-только выпили за Ланселота, когда к их столику неслышно подошла какая-то женщина и, казалось, выдохнула имя Алекса. Касси замерла. Она считала Офелию красавицей, но совершенно не была готова увидеть такую женщину! Облаченная в узкое, длинное, до полу, черное платье, плотно облегающее шею и запястья, женщина повисла у Алекса на шее. Разрез был до бедра, и Касси заметила, что она не носит белья, только чулки.

— Где это ты постоянно прячешься? — выдохнула она.

— Миранда! — ответил Алекс, чуть ли не сталкивая женщину со своих коленей. — Ты знакома с моей женой. Касси, это Миранда Адамс.

Миранда Адамс наклонилась довольно близко, и Касси почувствовала, как ее окутывает облако спиртного. Женщина повела плечами, и Касси с изумлением поняла, что платье у нее довольно прозрачное. Соски у Миранды были темные, треугольной формы, над левой грудью ряд родинок и, возможно, татуировка в форме созвездия Ориона.

Касси поняла, что Алекс и Миранда работали вместе, хотя это трудно было представить. В единственном фильме с ее участием, который вспомнился Касси, эта женщина играла роль полной жизни, пышущей здоровьем девственницы.

— Мы ужинаем, — многозначительно произнес Алекс, и Миранда слегка надулась. Она поцеловала его прямо в губы, оставив вокруг рта круг красной помады, которую Алекс стер еще до того, как она отошла от их столика.

Касси гадала, занимался ли с ней Алекс любовью перед походом в «Ле Дом» только из-за подобных сцен. Он ее хотел, да, но создавалось впечатление, что ему просто необходимо знать, что она, несмотря ни на что, принадлежит ему. Даже сейчас она ощущала на своей коже места, которые были теплее, чем остальное тело, продолжая хранить прикосновения Алекса.

— Это она голой сидела у тебя в вагончике? — спросила Касси.

Алекс опешил.

— Где, черт побери, ты это услышала?

Она не помнила. Вероятно, прочла заголовок какого-нибудь таблоида в торговом центре в Малибу: «Ангел решил спутаться с демоном». Она улыбнулась, давая Алексу понять, что не обращает на слухи внимания.

— Да, — ответил он. — Она была в моем вагончике голая, но ее нашла там моя ассистентка Дженнифер.

Он подался вперед, нежно поцеловал Касси, и оба вздрогнули от яркой вспышки.

— Черт побери! — пробормотал Алекс, сжимая кулаки.

Касси вспомнила о разбитой плитке на их обеденном столе и то, как по руке у Алекса текла кровь, и поймала себя на мысли, что молит только о том, чтобы он не вскочил и не устроил сцену прямо посреди ресторана. Алекс отодвинул стул.

Он остановился, когда Луи, метрдотель, направился к столику, с которого был сделан снимок, и заставил посетителя встать из-за стола. Касси его не знала, но, насколько она поняла, это не имело значения. Перед посетителем стояла наполовину пустая тарелка, а на спинке стула висел чехол от фотоаппарата. Луи проводил его до двери, а потом вернулся к столику Алекса и поклонился.

— Примите мои извинения, мистер Риверс, — сказал он, достал из кармана пленку, распустил ее длинной, блестящей дугой и положил на стол. — И от заведения еще один аперитив.

Она съела половину его каре ягненка, он — половину ее краба. Больше их никто не беспокоил, за исключением Габриэля Макфи и Энн Хилл Свинтон — пары счастливых актеров-молодоженов, которые подошли к их столику, выходя из ресторана. Габриэль держал их маленькую дочурку, время от времени пересаживая ее с одной руки на другую. Они беседовали несколько минут, пока малышка не начала кричать и вырываться, а остальные посетители — оборачиваться на их столик.

Когда они ушли, Алекс покачал головой, как будто ему необходимо было вновь привыкнуть к тишине. Он взял ложку и засмотрелся на свое отражение, неестественно вытянутое и перевернутое.

— У нас детей нет, — сказала Касси.

Алекс поднял на нее глаза.

— Неужели ты считаешь, что я их от тебя скрываю?

Касси засмеялась.

— Просто мысли вслух. Мы ведь уже три года женаты, и я не знаю, но ты сказал, что мне уже тридцать…

— Боже мой! — воскликнул Алекс. — У тебя не только амнезия, у тебя и биологические часы сломались. — Он улыбнулся. — У нас будут дети, возможно, позже, и три года не такой большой срок, чтобы достаточно узнать друг друга. К тому же летом ты на месяц уезжаешь в Африку, а с ребенком это будет непросто. Мы решили подождать, пока наши карьеры «устаканятся».

Касси хотелось спросить, почему они могут позволить себе три резиденции, но не могут нанять няню. Она хотела спросить, а что будет, если… И вспомнила утреннюю усмешку Офелии: «Ты хочешь сказать, он решил».

Она подняла взгляд, готовясь к возражениям, но выражение лица Алекса ее остановило. Зубы плотно сжаты, кожа неестественно бледная.

— Ты же принимала свои таблетки, принимала? Я хочу сказать, что так и не показал тебе, где они лежат.

Откуда Касси было знать, что он вспоминает собственного отца, о той чертовой повозке, о том, что он зарекся иметь детей, потому что не хотел превратиться в такого, как Эндрю Риво? Тем не менее она почувствовала его боль и потянулась через стол, чтобы коснуться его руки.

— Конечно, — ответила она, хотя не видела никаких противозачаточных таблеток с тех пор, как вернулась домой. — Мы решили.

Алекс глубоко вздохнул.

— Слава богу! — Он отодвинул стул и вытянул ноги. — Я пойду в туалет. Надеюсь, тебя никто не потревожит, пока меня не будет.

Касси состроила гримасу.

— Думаю, я смогу о себе позаботиться.

Алекс встал.

— Разумеется. Последний раз, когда я выпустил тебя из виду, ты оказалась в полицейском участке Лос-Анджелеса.

Он прошел мимо рядов столов и повернувшихся голов. Касси следила за его легкими движениями и чувствовала, что его уверенность в себе так же естественна, как и тень, которую он отбрасывал.

Она была настолько поглощена созерцанием мужа, что не заметила, как к ней за столик подсел мужчина. Он был красив, но Алексу и в подметки не годился, был немного ниже его и худее. Касси робко улыбнулась.

— Я могу вам чем-то помочь?

Мужчина подался вперед, схватил ее за руку и прошептал, наклонившись:

— Я ждал этого весь вечер.

Касси отшатнулась.

— Боюсь, я не помню, как вас зовут.

Касси замерла на стуле, ее взгляд был прикован к приближающемуся Алексу. Она хотела, чтобы этот человек ушел до того, как Алекс вернется к столику. Она хотела сама от него избавиться.

— Я просто раздавлен. Николас. Ник Лярю.

Он разговаривал с каким-то странным акцентом — ни континентальным, ни западным. Она не могла точно определить, с каким именно.

Касси одарила его самой обворожительной улыбкой.

— Ник, значит. Боюсь, мы с Алексом уже уходим. Я с радостью передам ему от вас привет.

Он схватил ее руку и прижал к столу, поэтому, если бы она попыталась вырваться, это неизменно привлекло бы внимание. Второй рукой он принялся поглаживать ее кисть.

— А кто сказал, что я пришел к Алексу? — удивился он.

— Убери свои дрянные лапы от моей жены!

Алекс стоял у нее за спиной, и Касси закрыла глаза, инстинктивно разделяя его ярость.

Вдруг она выпрямилась на стуле. Ник Лярю! Он снимался в том фильме с Алексом, в новом фильме, в «Табу». По сюжету они были лучшими друзьями и вместе занимались грабежами. Но она вспомнила, каким Алекс возвращался после съемок, как метался по дому, словно пантера, и ярость сочилась у него сквозь кожу. «Он считает, что его вагончик должен располагаться ближе к сцене, чем мой! Он требует, чтобы его имя напечатали на афише крупнее!» И как она поступала? Каждый вечер наливала Алексу выпить, обещая, что через десять недель… через восемь… через шесть ему больше не придется работать с Ником Лярю. И отдавалась ему, чтобы помочь забыться.

Алекс снял пиджак, и Касси почувствовала, как он упал ей на колени, оказавшись теплее, чем сама кожа. Ник стоял напротив. Касси пристально смотрела ему в глаза и видела только двойное отражение разгневанного Алекса. Остальные посетители, подобно песку в часах, ручейком потекли из зала. И когда исчез последний, эти двое шагнули друг к другу.

У входа Луи уже вызывал полицию. Он явно не собирался вмешиваться, даже несмотря на то, что был на голову выше и намного крепче: он не мог принять чью-то сторону — и Алекс Риверс, и Ник Лярю были vip-клиентами.

Касси вжалась в стену. Она не помнила, чтобы из-за нее когда-нибудь дрались, поэтому не знала, чувствовать себя польщенной или испытывать отвращение. Она увидела, как Алекс взмахнул кулаком, и закрыла глаза, безошибочно узнавая хруст костей.


Уилл любил патрулировать. Они с напарником, испанцем по имени Рамон Перес, — и здесь судьба посмеялась над ним! — часами ездили по бульвару Сансет, всегда готовые выписать квитанцию на штраф. Время от времени случались уличные ограбления, мошенничество, воровство, но чаще Уилл просто смотрел в окно патрульной машины в ожидании, пока придет время действовать. Вчера он зашел в церковь Касси и поставил за нее свечку. Посидел сзади на скамеечке, шепотом ведя с ее Богом монолог, в котором выражал надежду, что с ней все в порядке.

— Эй, Безумный Конь! — окликнул Рамон. — Просыпайся, черт возьми!

Рамон упорно называл напарника Безумным Конем. Уиллу это прозвище смешным не казалось, о чем он уже несколько раз предупредил Рамона, но все попусту.

— Я не сплю, — отозвался Уилл.

— Да? Тогда скажи, куда нас только что послали.

Уилл отвернулся к окну.

— «Ле Дом», — сказал Рамон. — Чертов «Ле Дом»! Две горячие голливудские звезды устроили драку.

Уилл уселся прямо и натянул форменную фуражку пониже, а Рамон пока изложил ему неписаные правила поведения со знаменитостями: «Ты их не бьешь. Обращаешься к ним “мистер Такой-то и Такой-то”. Не привозишь их в участок. Не нарывайся на неприятности!»

«Ле Дом» был небольшим ресторанчиком, но перед ним толпилось с полсотни людей, некоторые разбрелись по стоянке для персонала. Рамон проехал мимо толпы к ресторану и кивнул невысокому нервному мужчине в смокинге.

— Офицер Перес, — отрекомендовался он. — Что у вас за проблемы?

Уилл покачал головой. Любой идиот услышал бы звуки бьющегося стекла и глухие удары в глубине ресторана. Он прошел мимо метрдотеля через основной зал и увидел Алекса Риверса, избивающего своего недавнего партнера по фильму.

Он оттащил Алекса от Ника Лярю как раз в ту минуту, когда в зал вошел Рамон.

— Держи этого! — велел напарнику Уилл.

Он оттолкнул Риверса подальше от Лярю и только сейчас заметил Касси, которая прижалась к стене, как будто надеялась раствориться в ней. Волосы ее рассыпались по плечам, а дорогой шелковый наряд был забрызган кровью мужа.

Увидев Уилла, она ожила, шагнула к ним и закинула руку Алекса себе на плечо. Ее щеки даже залил румянец стыда.

Уилл улыбнулся.

— Какова вероятность того, что это могло произойти? — сказал он, ненавидя себя в ту минуту, как только заговорил, в ту минуту, как Алекс Риверс перевел взгляд, в котором зародилось подозрение, на Касси.

— Простите нас, — пробормотала Касси, отводя Алекса к столу. Она сбросила жакет и прижала белую полотняную салфетку к ране на его подбородке.

Уилл не сводил глаз с ее напряженных рук.

— Ты позволила ему сесть рядом с собой! — презрительно бросил Алекс. — Ты позволила этому куску дерьма сесть за свой стол!

Касси положила руку мужу на плечо, пытаясь оценить, чего будет стоить мир.

— Тише, — успокоила она. — Позже поговорим. — Она оглядела зал в поисках официанта. — Лед принесите!

Алекс окинул ее взглядом.

— Сама напросилась, — не унимался он, — оделась, как дешевая шлюха! — Он потянул ее за короткую юбку, которая подскочила во время заварухи, и швырнул ей жакет.

Касси медленно опустила руки. Сложила салфетку, положила ее на стол, снова надела жакет и упала на стул рядом с ним.

«Не бей их».

Рамон подошел к Алексу Риверсу, обратился к нему по имени и выразил свое восхищение фильмом «Табу», как будто встретил актера за кулисами. Потом помог Риверсу подняться и подвел его к Нику Лярю, который, насколько понял Уилл, или решил извиниться, или был самым большим идиотом в Калифорнии.

Уилл присел на пустующее место Алекса Риверса. Стул был еще теплым. Касси смотрела прямо перед собой и морщила лоб, как будто разгадывала ей одной видимую загадку. Уилл коснулся ее колена.

— Эй! — прошептал он. — Как дела? Хорошо?

Касси кивнула и тяжело сглотнула.

— Он дрался из-за меня, — сказала она.

Уилл не знал, что ей ответить. Он вспомнил о фотографии Касси, которую носил в бумажнике, о том дне, когда отдал ее назад Алексу Риверсу. И подумал, что тоже будет за нее драться.

Уилл улыбнулся, молчание поглотило расстояние между ними.

— Я видел снимок руки, — наконец произнес он.

Касси повернула руку, лежащую на коленях, ладонью вверх. Сжала пальцы в кулак, потом разжала их и уставилась на ладонь, как будто пытаясь прочесть свое будущее.

Водитель Риверсов ввалился в зал, помог Касси подняться и позволил ей укрыться за своей спиной.

— Я бегал за сигаретами в «Ники Брэрс», — оправдывался он. — Если бы я знал, мадам, я был бы здесь.

Алекс повернулся к ним. Джон перевел взгляд с лица своего работодателя на Ника Лярю.

— Похоже, вы выиграли, мистер Риверс, — произнес он.

Алекс подошел к ним и улыбнулся. Когда он склонился к Касси, водитель предупредительно отошел.

А Уилл не стал. Он решил, что здесь должна разбираться полиция, — так какого черта?!

— Прости, — сказал Алекс. — Я не хотел на тебя кричать. Ты ни в чем не виновата. — Он откашлялся, начал говорить что-то еще, но потом покачал головой и повторил: — Прости.

Он подарил ей очень легкий поцелуй. Когда они отстранились друг от друга, Касси смотрела на мужа так, будто он изобрел солнце.

Она взглянула на Уилла, когда Алекс выводил ее из ресторана, но улыбнуться не решилась. Уилл понимал. Он проводил их до входных дверей, наблюдая, как толпа, словно по волшебству, расступилась. Слышал, как Алекс прощается со знакомыми, как будто ничего не произошло.

«Не нарывайся на неприятности».

Касси смотрела на него в боковое зеркало, когда их «рейндж ровер» выезжал со стоянки; Уилл был в этом уверен. Он отпускал ее во второй раз, но твердо знал, что будут еще встречи. Бабушка научила его, что совпадений в жизни не бывает. «В мире миллионы людей, — говорила она, — и духи позаботятся о том, чтобы со многими из них ты никогда не повстречался. Но есть пара человек, с которыми ты связан, и духи будут постоянно пересекать ваши пути, завязывая столько узелков, пока не поймают вас и вы наконец не поступите так, как должно».

На улицу вышел Рамон и встал рядом.

— Невероятно, — сказал он. — Если бы подрался какой-то бедняк, его бы арестовали и выпустили только под залог. Алекс Риверс разозлился — и чертов мир остановился!

Уилл повернулся к своему напарнику.

— Который час?

— Почти одиннадцать.

До конца дежурства оставался еще час.

— Прикрой меня, — попросил Уилл и без лишних объяснений бросился бежать по бульвару. Он не останавливался несколько километров, пока не добрался до церкви Святого Себастьяна. Тяжелые двери были заперты, но он зашел за церковь на знакомое кладбище. На этот раз он молился не христианскому Богу, который действовал слишком медленно, а духам своей бабушки. Вдалеке послышались раскаты грома.

— Пожалуйста, — прошептал он. — Помогите ей.

Глава 8

— Как можно было так со мной поступить?

Визгливый голос собеседницы на том конце провода испугал Касси, и она уронила телефон между своей подушкой и подушкой Алекса. Крики стали немного глуше, но не настолько, чтобы Касси перестала изумляться, что же такого она совершила.

У нее было ощущение, будто в глаза насыпали песка. Она потерла веки, но стало только хуже. Хотя Алекс и извинился за свое поведение в «Ле Дом», когда они вернулись домой, он с ней не разговаривал. Он повел себя недвусмысленно: молча разделся и заперся в ванной. Когда он наконец улегся в постель, Касси уже погасила свет и свернулась клубочком, борясь со слезами. Но где-то посреди ночи Алекс протянул к ней руки, подсознательно делая то, что сознательно делать отказывался. Он крепко прижал ее к себе — объятия, граничащие с неровным краем боли.

— Микаэла… — Рука Алекса потянулась через плечо Касси, пытаясь найти телефон. — Микаэла, заткнись!

Касси повернулась лицом к мужу, который уже практически проснулся. Он прижал трубку к уху, а его рот превратился в узкую линию, которую пересекала тонкая красная царапина, доходящая до ямочки на подбородке. Под правым глазом Алекса красовался синяк в форме крошечного пингвинчика, а по всему телу рассыпался ряд черно-фиолетовых гематом. Как ни удивительно, но он улыбался.

— Честно тебе скажу, — произнес он в трубку, — об этом я думал меньше всего. — Он повернулся на бок, закрыл глаза и покачал головой. — Конечно, — пробормотал он. — Разве я не всегда поступаю так, как ты хочешь?

С хулиганской улыбкой он швырнул трубку в подушки и протянул руку к Касси. Его ладонь накрыла ее грудь. Касси не сводила взгляда с телефона. Она слышала, как голос женщины дребезжит на высоких нотах, напоминая ксилофон или болтовню длиннохвостого попугая.

Алекс с такой легкостью отмахнулся от вчерашнего вечера, как будто закрыл прочитанную книгу. Драка в ресторане, последующие обвинения, отказ от общения в тишине их собственной спальни — все это он либо забыл, либо счел мелочью, на которую не стоит обращать внимания. «Вот это талант!» — восхитилась Касси. Только представьте: мир без сострадания. Мир без чувства вины. Мир, где тебя никто не осудит за последствия твоих действий.

Она полночи провела, пытаясь понять, что именно разозлило Алекса, поэтому ей очень хотелось начать жить с нуля. Она потянулась к Алексу, провела рукой по его телу, по бедру.

Неожиданно он отстранился, схватился за телефон и жестом попросил Касси найти ручку. Она пошарила на прикроватной тумбочке и нашла огрызок карандаша и рецепт на 22 доллара 49 центов. Алекс перевернул рецепт и начал на нем что-то царапать.

— М-м… Да. Я буду. Да, ты тоже.

Он швырнул карандаш через комнату и вздохнул, клочок бумаги упал на край кровати. Касси села и взяла бумажку в руки.

— Окружная больница Лос-Анджелеса? — прочла она. — Двадцать пятая палата, седьмой этаж.

Алекс закрыл глаза и провел рукой по лицу.

— Похоже, Лиз Смит начнет свою колонку с упоминания о моей… моих вчерашних разногласиях с Ником Лярю. — Он сел, а потом голым прошел к окну и свесился в него так, что первые розовые солнечные лучи двумя параллельными линиями пересекли его спину. — Микаэла не в себе, потому что нельзя допускать негативные отзывы в прессе за месяц перед «Оскаром». Она пытается уравновесить общественное мнение, представив меня в выгодном свете. Одному богу известно, как ей удалось проделать это в шесть утра, но она организовала фотосессию со мной и больными лейкемией детьми из педиатрического отделения больницы.

Алекс обошел кровать и сел рядом с Касси. Она коснулась синяка у него на лице.

— Больно?

Он покачал головой.

— Не настолько, чтобы оставить тебя одну обедать. — Он опустил глаза, рисуя круги на простыне, которая прикрывала ее бедра. — Касси, я должен еще раз извиниться. Я не хотел, ты же знаешь, что я не хотел… — Он сжал кулак. — Черт, иногда я просто взрываюсь.

Касси обхватила его лицо руками и нежно поцеловала в губы, стараясь не сделать больно.

— Я знаю, — ответила она, чувствуя, как что-то тягучее раздувается внутри и становится комом в горле. Ей потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что это не любовь, а просто облегчение.

В дверь постучали. Алекс натянул трусы и открыл. За дверью стояла невысокая дородная женщина, показавшаяся Касси знакомой, хотя, вероятно, всему виной были ее черты лица, потому что она напоминала обычную бабушку: жиденькие каштановые волосы собраны в пучок, глаза цвета старого дерева и грустная, как дождь, улыбка.

— Я слышала, как зазвонил телефон, мистер Риверс, поэтому решила, что, вероятно, вы будете вставать.

Она проворно прошла к прикроватной тумбочке Алекса и поставила поднос, который принесла. «Лос-Анджелес таймс», кофе, яблочные кексы и божественно пахнущие рулеты, посыпанные сахарной пудрой.

Миссис Альварес… Имя эхом пронеслось в памяти Касси еще до того, как она прошептала его вслух.

— Миссис Альварес…

Она села так резко, что простыня опустилась ей до талии. Миссис Альварес, которая вела хозяйство, когда они жили в этих апартаментах. У которой в комнате изображений Иисуса больше, чем членов ее собственной семьи. Которая научила Касси печь открытый фруктовый пирог и однажды, когда Алекс был на съемках, обнимала Касси в темноте на этой самой кровати, пока кошмары не рассеялись.

— Миссис Альварес, — задыхаясь, прошептала она, безмерно гордясь собой.

Алекс засмеялся и присел рядом с Касси, вновь закутывая ее в простыню.

— Поздравляю, — сказал Алекс миссис Альварес. — Одним тертым пирогом вам удалось сделать то, что мне не удается вот уже два дня.

Миссис Альварес зарделась, румянец пятнами разлился по ее щекам и шее.

— No es verda[8], — принялась оправдываться она. — Миссис Риверс, хотите, я помогу вам собрать вещи?

Касси повернулась к Алексу. Откуда миссис Альварес знала, что нужно прийти сегодня? Сама она совершенно забыла о Шотландии.

— Дело твое, — сказал он, — но мне кажется, что нужна одежда потеплее, чем на тебе сейчас. Часа в три я пришлю за тобой Джона, и мы поедем в наш дом. Рейс завтра в девять часов вечера, мы летим ночью.

Миссис Альварес сосредоточенно нахмурилась, расстилая салфетку на коленях Касси, настолько белую, что ее невозможно было различить на белоснежной простыне. Домоправительница налила две чашки кофе, добавила в одну сливок и протянула ее Алексу.

— Что ж, — сказала она, — крикните, если надумаете. — Потом улыбнулась Касси и, пятясь, вышла из комнаты.

Алекс скормил Касси половинку кекса и крепко поцеловал ее в губы.

— Значит, блудная память возвращается, — заметил он.

— Урывками, — призналась Касси. — Кто знает? Может быть, когда мы приедем в дом, я даже смогу найти свою спальню.

Алекс пробежал глазами первую страницу пятничного выпуска и протянул газету жене.

— Я пробегусь по пляжу, — сказал он. — Можешь поваляться в кровати до моего возвращения.

Она сделала вид, что читает национальные новости, пока Алекс делал растяжку, но, как только за ним закрылась дверь, перешла на колонку Лиз Смит. «Та-бу-бу», — гласил подзаголовок. «Алекс Риверс и Ник Лярю, которые сыграли в последнем нашумевшем фильме приятелей не разлей вода, вчера вечером в очередной раз доказали посетителям «Ле Дом», что на экране мы видим всего лишь игру. Согласно достоверным источникам, эти двое сошлись в рукопашной из-за жены Риверса — Кассандры. Когда придет время получать «Оскара», о чем будут все думать? О блистательной игре Риверса в «Истории моей жизни» или о его знаменитом хуке справа?»

Вздрогнув, Касси перевернула страницу. Она закрыла глаза, но из головы не шла ярость, которой вчера так и исходил Алекс.

Ничто из сказанного Ником Лярю не могло спровоцировать драку. Она понимала это так же хорошо, как надеялась, что знает Алекса. Любой другой вступил бы в перебранку или принялся угрожать, но Алекс перешел все границы. Что-то бурлило у него внутри, и малейшей искорки хватило, чтобы вспыхнул пожар. И Касси здесь ни при чем — он сам признался в то утро, что счастлив с ней. Наверное, все дело в грядущей премии Киноакадемии. Или в том, что пришлось прервать съемки «Макбета».

Она опустила взгляд на газету и заметила, что открыла ее на киноафише пятницы. Просмотрела афиши «Табу» — точные копии тех, которые она видела вечером, когда ее нашел Уилл. И узнала, что в местном клубе Уэствуда проходит однодневный фестиваль фильмов Алекса Риверса как дань номинанту на премию «Оскар».

Улыбающаяся Касси провела пальцем по перечню фильмов. Будут показаны три фильма с участием Алекса. Сеанс начинается в девять утра. Покажут «Антония и Клеопатру», фильм по трагедии Шекспира, который поставил Алекса на один уровень с голливудскими звездами и один из первых фильмов, в которых он снялся после свадьбы. «Отчаянный» — вестерн, в котором он сыграл свою первую роль. А также «Историю моей жизни» — семейную драму, за которую Алекса номинировали на три «Оскара».

Касси взглянула на часы. У нее есть два часа, чтобы добраться до Уэствуда. Она вскочила с кровати, быстро приняла душ, натянула джинсы и трикотажную рубашку, в которой был вчера Алекс. Джона она нашла в кухне, в компании миссис Альварес, и попросила отвезти ее. В дверях они столкнулись с Алексом.

— Ты куда? — выдохнул он, вытирая пот с шеи.

— Увидимся в три.

Касси послала мужу свою самую широкую улыбку и проскользнула мимо, чтобы не дать ему возможности засыпать ее вопросами.

Она села на заднее сиденье «рейндж ровера», витая в облаках, как подросток. Закрыла глаза и зарылась лицом в слишком длинные рукава рубашки Алекса, вдыхая аромат сандалового дерева, его запах.


Местный клуб Уэствуда представлял собой место отдыха пожилых горожан, которые и составляли львиную долю аудитории на утреннем сеансе фестиваля фильмов Алекса Риверса. Не узнанная никем Касси осторожно остановилась у кучки старушек в вестибюле.

— Похож на Гэри Купера, — сказала одна. — На экране он творит чудеса.

Касси улыбнулась, осознав, что ей известно то, чего не знает никто другой в зале. Ей хотелось встать в центре черно-белого линолеума, расправить руки, как крылья, и закричать: «Я жена Алекса Риверса! Я живу с ним. Я завтракаю с ним. Для меня он из плоти и крови».

Когда стали пропускать зрителей в амфитеатр, Касси немного отстала и сосчитала количество фанатов Алекса здесь, в Уэствуде. Она представляла, как потом вместе с ним посмеется, когда будет рассказывать о даме с гулькой на голове, которая носилась со снимком 8×10 с автографом Алекса и прицепила его на сиденье рядом с собой, и о старичке, который кричал у кассы: «Какой Алекс?»

Она села в заднем ряду, где могла видеть и слышать, что говорят остальные. Первым показывали «Отчаянного» — вестерн, которому в Голливуде предрекали полный провал. Касси еще не была знакома с Алексом, когда он сыграл в этом фильме, и, честно говоря, у него там была не главная роль. На афише крупно значилось имя ведущей актрисы, Авы Милан. Она сыграла женщину, которую еще ребенком взяли в плен индейцы-вероотступники и которая выросла в племени кочевников, где нашла себе мужа и стала вести добропорядочную жизнь. Алекс играл ее брата, который видел, как застрелили всю его семью, и поклялся, когда вырастет, отомстить. Кульминация закрученного сюжета фильма наступает, когда герой Алекса обнаруживает в лагере индейцев собственную сестру и, ослепленный жаждой мести, в бессмысленной перестрелке убивает бóльшую часть деревни и мужа героини Авы. После душераздирающего монолога, в котором она признается брату, что он только что лишил ее счастья, которое не пришло бы к ней, если бы она осталась белой женщиной, сестра на его глазах перерезает себе горло.

Критики неистовствовали. Вестерны тогда были не в моде, но тема судеб коренных американцев оставалась актуальной. «Отчаянный» оказался первым фильмом, в котором они были показаны как личности, а не как безликие враги переселенцев. Двадцатичетырехлетний Алекс Риверс выделился из когорты молодых актеров и стал «звездой». А его герой, Авраам Берроуз, — первым в череде сложных, неоднозначных ролей.

Касси поразило, насколько всего за несколько дней изменилось ее отношение к Алексу. Когда он приехал в полицейский участок, он предстал перед ней таким, как на экране, — трехметровым и недоступным. Но теперь она поняла, что ошибалась. Касси улыбнулась. Ей было бы трудно убедить хоть одного человека в этом кинозале, что на самом деле Алекс Риверс обычный человек.


Уилл ожидал, когда привезут мебель. Раньше он использовал один матрас в качестве столовой, гостиной и многоцелевой зоны отдыха. Он все купил в первом попавшемся месте — небольшом магазинчике с приемлемыми ценами, где ему предоставили рассрочку с ежемесячными платежами.

Грузовик с мебелью прибыл без опоздания, в десять часов. Два дюжих парня сгрузили все возле двери и спросили:

— Куда ставить?

Когда проходили в гостиную, Уилл ногой отфутболил мешающие ящики в сторону. Он подсоединил новый телевизор и видеомагнитофон и подождал, пока грузчики внесут развлекательный центр. Он купил его исключительно из-за названия — «развлекательный центр». Создается впечатление, что вы устраиваете дома вечеринки, даже если сидите там один.

Видеомагнитофон он купил импульсивно. Просто подумал: как жить в столице кино без видеомагнитофона? Часы настроить Уилл не сумел, и будь он проклят, если хоть пальцем прикоснется к инструкции, чтобы узнать, как выставить время, поэтому часы сутки напролет показывали 12:00. Сегодня, в пятницу, у него был выходной, и, когда парни-грузчики закончат вносить мебель, он собирался сделать следующее: съесть тарелку хлопьев за новым кухонным столом, плюхнуться животом на новую кровать, разлечься на диване и попереключать каналы пультом дистанционного управления, а потом посмотреть фильм.

Уже после двенадцати он направился в круглосуточный магазин, чтобы взять в прокате кассету. Он не искал чего-то определенного. Владелец магазина, кореец, ответил, что первых двух фильмов, которые он попросил, нет в наличии, а потом протянул потертую красную коробку.

— Вот, возьмите это, — предложил он. — Вам понравится.

«Отчаянный». Уилл не смог сдержать смех. Фильм начала восьмидесятых, в нем играл Алекс Риверс.

— Черт! — выругался он, доставая пять баксов из кармана. — Беру.

Риверс был тогда еще молодым, как он вычислил по дате на коробке, и, вероятно, не слишком опытным актером, а после вчерашнего Уиллу хотелось над ним посмеяться.

Он купил целый пакет настоящего попкорна и отправился домой. Устроился на новом диване, включил пультом фильм и промотал предупреждающие надписи и анонсы. Когда Алекс Риверс впервые появился на экране и испустил крик, как воин сиу, Уилл хмыкнул и швырнул целую горсть попкорна в телевизор.

Он не помнил, о чем фильм, но помнил все разногласия, которые его окружали. Поступило много писем из племен, мнения разделились: были как жалобы на неточности, так и похвалы за изображение семейной жизни коренных американцев и участие в съемках актеров-индейцев. Уилл досмотрел уже до того момента, когда актриса, игравшая сестру Алекса Риверса, выходит замуж за крепкого индейца из племени мандан. Актриса была невысокая блондинка, и ее лицо очень напоминало ему лицо девушки его подростковых грез, когда он метался под одеялом в доме деда.

— Да пошло все! — воскликнул он и резко нажал красную кнопку на пульте, испытав огромное облегчение, когда увидел, как изображение Алекса Риверса извивается и темнеет. Он извлек кассету из видеомагнитофона и сел, рассыпав попкорн на диванные подушки. — Ни черта они не знают! — пробормотал он. — Снимают эти дрянные фильмы, понятия ни о чем не имея.

Уилл выключил телевизор и смотрел в него, пока перед глазами не прекратил танцевать «снег» на экране. Потом взглянул на лежащую на полу коробку из-под кассеты и подошел к двум ящикам, которые сдвинул в сторону, чтобы смогли пройти грузчики. Открыл верхний и порылся в газетах, которыми Касси попыталась переложить артефакты, которые он так небрежно бросал туда.

Достал лекарственный узелок, принадлежавший когда-то прапрадеду, которому, как и его деду, снился лось, из шкуры которого и был сшит мешочек. Уилл провел пальцем по бахроме, по мешочку. Те, кому снился лось, были чрезвычайно уважаемыми людьми у сиу. Люди обращались к ним, когда искали свою любовь.

Уилл знал одного парня-полицейского из резервации, который женился на белой, переехал в Пайн-Ридж и стал тренером детской сборной малой лиги, где занимался его сын. Как и все полицейские, он носил значок, но не расставался и с лекарственным узелком. В 1993 году — хотите верьте, хотите нет! — он ежедневно носил этот узелок, привязывая его к кобуре. Уверял, что он приносит ему удачу. Однажды его дочь попросила узелок, чтобы показать в школе, и именно в этот день какой-то наркоман ранил его в руку.

В резервации многие, даже его сверстники, до сих пор носят узелки. И никто не обращает на это внимания. Уилл вынужден был признать, что бывают вещи и поудивительнее.

Он прошел в кухню, нашел молоток и крючок. Минуту он сидел с лекарственным узелком, потирая его о щеку и чувствуя нежную замшу истории. Это был не его узелок, поэтому ни добра, ни худа он ему принести не мог.

Уилл попытался припомнить, где его в тот день повесила Касси. Зажав мешочек в зубах, он встал на диван и прижал ладони к гладкой белой стене, надеясь почувствовать тепло, которое оставили ее талантливые руки.


Как и все в местном клубе Уэствуда, в конце «Истории моей жизни» Касси рыдала. Было совершенно ясно, почему Алекс был номинирован на «Оскара» за лучшую режиссуру, хотя номинация «Лучший актер» вызвала горячие споры: почему признание получил Алекс, а не Джек Грин, маститый актер, сыгравший его отца? Джека номинировали на «Лучшего актера второго плана», но все могло случиться иначе. Букмекеры Лос-Анджелеса предвещали, что Алекс — фаворит в своих двух категориях, а Джек в своей — может ждать премию до бесконечности, и картина получит «Оскара» за «Лучший фильм».

Многие старики после фильма покинули кинозал — они изначально пришли посмотреть фильм, о котором было столько разговоров. Но Касси из кинотеатра невозможно было вытянуть. Она осознавала, что пришла на фестиваль, в основном чтобы посмотреть «Антония и Клеопатру» — эпическую драму, в которой Алекс снялся сразу после их свадьбы.

На экране под печальный звук ситара появились титры. Касси распустила волосы, собранные в хвост, и они волной упали на спинку кресла. Она закрыла глаза как раз в тот момент, когда Алекс произнес первую реплику, и заставила себя вспомнить.


Тогда она впервые поняла, что Алекс не тот человек, за которого она выходила замуж. Он вернулся из конторы Герба Сильвера, сжимая в руках сценарий. Она работала в своей лаборатории, устроенной прямо в доме, изучая маршрут предстоящей поездки в Танзанию, когда Алекс ввалился туда и уселся перед ней.

— Вот роль, — сказал он, — для которой я создан.

Позже Касси задумалась о его словах. Было бы логичнее сказать: «Вот роль, написанная специально для меня», а не наоборот. Но в ту минуту, когда Алекс впервые познакомился со сценарием, его, как и Антония, охватила мания величия.

Он легко запоминал роль, слова слетали с его губ с первого прочтения. Касси было известно, что Алекс обладает фотографической памятью, но она ни разу не видела, чтобы он открывал сценарий.

— Я Антоний, — просто пояснил он, и у нее не было основания ему не верить.

Он не значился в списке претендентов на эту роль. Его кандидатуру даже не рассматривали, пока он не попросил Герба предложить его на роль Антония. Касси знала, что он очень нервничал. В то утро, когда были назначены пробы у ассистента режиссера, отвечающего за подбор актеров, она попросила повариху уйти и сама приготовила Алексу омлет. Добавила в него перец, ветчину, лук, сыр чеддер и «Колби» с паприкой.

— Твой любимый, — улыбнулась она, ставя перед ним тарелку. — На удачу.

В другой день он поднял бы глаза, обхватил ее за талию и усадил себе на колени, чтобы поцеловать. Или предложил бы разделить с ним завтрак и покормил ее из своей тарелки. Но в то утро его глаза потемнели, как будто он проглотил что-то ужасное, а теперь это «что-то» сжигает его изнутри. Он смахнул тарелку со стола, даже не взглянув, как она разбилась о бледный с мраморными прожилками пол.

— Принеси виноград, — прошептал он с акцентом. — Сливы и засахаренные фрукты. Амброзию. — Алекс отвернулся от застывшей Касси и поверх стола вперил взгляд во что-то, чего она не видела. — Неси угощение богу! — велел он.

Касси убежала от стола. Из спальни она позвонила в университет и сказалась больной, искренне веря, что ее вот-вот вырвет. Она слышала, как за Алексом заехал Джон. Когда за ними захлопнулась дверь, она свернулась клубочком на постели и попыталась сделаться такой маленькой, какой только возможно.

Алекс вернулся домой уже после ужина. Касси не выходила из спальни, сидела у окна и наблюдала, как горизонт заглатывает солнце. Она, непреклонная, продолжала сидеть спиной к двери, ожидая извинений, когда муж вошел в комнату.

Он молчал. Опустился у нее за спиной на колени, провел пальцами по щеке, шее, нежно погладил. Потом прошелся губами по дорожке, уже намеченной руками, а когда приподнял подбородок Касси и поцеловал, она не устояла.

Он любил ее неистово, как никогда раньше. Он был груб с ней — она даже начала кричать, а потом так нежен, что ей пришлось прижать его ладони к своему телу, моля о продолжении. Это был не акт страсти, а акт обладания, и каждый раз, когда Касси пыталась отодвинуться от возбужденного Алекса, он все крепче и крепче прижимал ее к себе. Он сдерживался, пока не почувствовал, что она заключила его в объятия, а потом толкнул на кровать и прошептал на ушко:

— Ты знала, как сильна ты надо мной[9].

Когда Алекс заснул и его дыхание стало размеренным, Касси выскользнула из постели и подняла рукопись, которую он уронил у окна. Пошла в ванную, села на крышку унитаза и на несколько часов погрузилась в пьесу, которую последний раз читала еще в старших классах. Она плакала, когда Антоний, влюбленный в Клеопатру, ради восстановления мира женился на Октавии. Вслух шепотом прочла сцену, когда Антоний, в конечном счете осознавший, что Клеопатра его не предавала, умолял стражу пронзить его собственным мечом. Она закрыла глаза и представила Антония, умирающего на руках у Клеопатры, и Клеопатру, укушенную змеей. В третьем акте она нашла то, что искала: фразу, которую прошептал Алекс, когда разжались объятия и наступила тишина. Но любил ее не Алекс. Ее касался, обладал ею, входил в нее Антоний.


Сидящая слева от Касси женщина закашлялась, и Касси открыла глаза. И тут же поняла, что пропустила почти весь фильм. Алекса больше не было на экране. Актриса, стоящая напротив него, очень красивая женщина, другими талантами не блиставшая, воспевала хвалу Антонию. Касси шептала слова вместе с ней: «Ногами переступал он океан. Рукой он накрывал вселенную, как шлемом. Казался голос музыкою сфер». Для Алекса эта роль была ролью его жизни, ролью, которая открыла Голливуду глаза на то, что он актер, способный сделать что угодно, даже продать золото самому Мидасу. А чему удивляться? «Человек, который правил миром. Честолюбию которого нет равных». Между Алексом и Антонием было так много общего, что трудно понять, а играет ли он вообще.

Ей хотелось увидеть его. Не того, на экране, облаченного в образ главного героя, наполненного его мыслями и поступками, а настоящего. Она хотела поговорить с человеком, который признался, что украдет ее, если она не выйдет за него замуж. С мужчиной, чью ямочку унаследуют ее дети. С человеком, который купил ей древний череп и пластилин. Ей хотелось стоять посреди болот Шотландии, в его объятиях, и чтобы их пульсы медленно бились в унисон.

Не дождавшись окончания фильма, она запахнула поплотнее рубашку Алекса и направилась по проходу амфитеатра. Она встретит его после посещения больницы, они вместе поедут в Бель-Эйр, и она расскажет ему о сорока двух пожилых горожанах, которые сегодня утром пришли посмотреть его фильмы. Он поцелует ее в теплую, нагретую солнцем макушку, а она обопрется об него, позволив всему заднему сиденью наполниться чудом, которым является их пара.

Слова Клеопатры струились за ней, как свадебная фата, когда она вышла во влажный день. «Скажи, был или мыслим кто-нибудь на свете, как человек, который снился мне?»

Глава 9

Микаэла Сноу, рекламный агент Алекса, специалист по связям с общественностью, встретила его на стоянке у больницы.

— Алекс, Алекс, Алекс… — попеняла она, обнимая его за шею. И ее слова, казалось, двигались в собственном ритме. — Если бы я тебя не любила, давно бы убила.

Алекс поцеловал ее в щеку и обнял крепко, как только смог: она весила намного больше его, и ему не хватало рук, чтобы обхватить ее вокруг талии.

— Ты любишь меня только потому, что зарабатываешь на мне много денег, — сказал он.

— Задал ты мне задачку, — призналась она, щелкнула пальцами, и из кузова ее грузовичка выбрался невысокий худощавый мужчина. В одной руке у него были зажаты три расчески, а в другой пудреница. — Это Флобер Халлоран, — представила его Микаэла, — визажист.

— Флобер, — повторил мужчина голосом, напомнившим Алексу ласкающуюся кошку. — Как писатель. — Он засунул деревянные ручки расчесок в рот, как швея булавки, и принялся замазывать синяк у Алекса под глазом. — Скверно, скверно…

Микаэла то и дело поглядывала на часы.

— Ладно, Фло, годится, — наконец сказала она и потянула Алекса за собой в больницу. — Я пригласила три главные сети, журналы «Пипл», «Вэнити Феа», и из «Таймс» обещали подъехать. История такая: подобные благотворительные поступки ты совершаешь каждый год, и только утечка информации в прессу — спасибо большое! — привела к подобному освещению в средствах массовой информации. Придумай что-нибудь о давно забытом двоюродном брате, который умер от лейкемии.

Алекс улыбнулся агенту.

— Или внебрачный сын?

Микаэла втолкнула его в стеклянные двери больницы.

— Убила бы тебя! — прошипела она, протянула Алексу пачку рекламных фотографий из «Табу», кучу синих и золотых воздушных шариков и завела его в лифт. Протянула руку и нажала на кнопку седьмого этажа. — И помни, разыграй полнейшее изумление, когда увидишь камеры, но быстро возьми себя в руки и скорми им слезливую байку, достойную еще одной номинации на «Оскар». — Микаэла подмигнула ему и помахала рукой, блеснув лаком крошечных красных ноготков. — Чао! — одними губами прошептала она.

«Сыграть?» — подумал он, и его улыбка поблекла, когда закрылись двери лифта. Он уже играет. Потребовалось все его актерское мастерство, чтобы встретиться с Микаэлой на стоянке и сделать вид, что это всего лишь рядовой рекламный ход. Много лет Алекс старательно избегал больниц, на многие годы похоронив воспоминания о детском отделении больницы в Новом Орлеане. Он зашагал по коридору, и на него начал надвигаться знакомый запах нашатыря и голые белые стены. Мышцы на руке напряглись, словно он ожидал, что вот-вот почувствует укол иглы или дренажа капельницы.

Алекс родился с пороком сердца — обстоятельство, из-за которого он оказался на обочине жизни. Врач из глухомани, который услышал хрипы в его сердце, направил ребенка в городскую больницу, где специалисты смогли бы оценить тяжесть заболевания, но мать Алекса забыла о назначенной консультации (и забывала о них неоднократно), а ведь врач советовал беречь сына, чтобы потом не пришлось сожалеть. «Не бегай, — было велено Алексу. — Не напрягайся». Он помнил, что наблюдал, как остальные дети носятся по сырой детской площадке. Помнил, как закрывал глаза и представлял свое сердце — с красной, как детская валентинка, дыркой.

Алексу исполнилось пять, а ему по-прежнему не разрешали играть во дворе. Целыми днями он смотрел «мыльные оперы» с мамой, которая, казалось, не замечала его — или ей было просто на все наплевать. Однажды дама с белокурыми, как у феи, волосами прижалась щекой к груди мужчины и пробормотала: «Я люблю тебя всем сердцем». После этого Алекс, когда представлял свое сердце, видел уже не только дыру. Он видел также размер убытков: вся любовь, которую он испытывал к людям и получал от них, вытекала через это решето.

«Ничего удивительного», — решил Алекс, виня только себя в родительском безразличии, как маленькие дети приходят к искаженным выводам о произошедшем. Тогда впервые Алекс решил быть другим человеком. Чтобы не искать недостатков в себе, он стал притворяться, что он хулиганистый пират, альпинист, президент. Делал вид, что живет в нормальной семье, где родители за ужином интересуются, как у него прошел день, а не злобно шипят на акадийском диалекте французского. В восьмилетнем возрасте, когда его объявили здоровым, он воплотил свои фантазии в жизнь, предпочитая быть кем-то ярким и сильным, а не тем испуганным мальчишкой, которым был на самом деле.

Он убедил себя, что невосприимчив к боли, что у него есть все задатки супергероя. Он вспомнил, как держал ладонь над горящей свечой, ощущая, как кожа покрывается рубцами, вбирает в себя огонь, убеждая себя, что человеку, способному выдержать подобные испытания, нипочем безразличие матери и насмешки отца. Он мастерски научился верить в то, во что заставлял себя верить. Откровенно говоря, за тридцать лет Алекс так научился прятаться за масками, что ему пришлось бы хорошо поднапрячься, чтобы вспомнить, что же останется, если все маски будут сброшены.

Благодаря своему прославленному хладнокровию, он отмахнулся от воспоминаний и решительно принял сложившуюся ситуацию. Да, это была больница, но она не имела к нему никакого отношения; не играла никакой роли в его жизни. Он просто сделает свою работу, притворится, что ему здесь нравится, а потом уберется отсюда ко всем чертям.

Алекс совершенно не удивился тому, что пришлось пробираться к детям сквозь толпу врачей и медсестер. Он вежливо улыбался, украдкой поглядывал поверх их голов и прикидывал, как бы побыстрее пройти в палату, чтобы создалось впечатление, что он бывал здесь уже не раз. Его тянули за куртку, говорили, как любят тот или другой его фильм. Все называли его Алексом, как будто факт, что они два часа сидели в темном кинотеатре и таращились на его изображение на экране, давал им повод считать, будто они знакомы всю жизнь.

— Благодарю вас, — бормотал он. — Да, спасибо.

Алексу удалось дойти до детской палаты, где лежали раковые больные, когда за углом его окружили камеры. Он одарил их довольно долгим взглядом, чтобы было заметно легкое неодобрение, а возможно, и удивление, но быстро оправился и, учтиво улыбнувшись, сказал, что его ждут дети.

К тому, как выглядели дети, Микаэла его не подготовила. Одного проклятого взгляда было достаточно, чтобы он снова превратился в пятилетнего мальчика, дрожащего в тонюсенькой пижаме в ожидании, пока доктора напророчат ему будущее. Неужели он тоже так выглядел?

Дети сидели на полу в каких-то открытых болтающихся халатах. Слишком большие для их лиц глаза. Все они выглядели одинаково: худые, измученные, лысые, и в памяти всплыли снимки из концентрационных лагерей. Пока дети не заговорили, он даже не мог отличить мальчиков от девочек.

— Мистер Риверс, — прошепелявила одна девочка.

По виду ей было не больше четырех, но Алекс плохо разбирался в таких вещах. Он присел, чтобы она смогла взобраться к нему на колени. От нее пахло мочой, лекарствами и утраченной надеждой.

— Держите. — Она сунула обслюнявленный крекер в карман его твидового пиджака. — Я приберегла один для вас.

Он решил, что они слишком маленькие, чтобы смотреть его фильмы, но оказалось, что почти все дети видели «Скорость» — ленту о летчике-испытателе. Мальчики хотели знать, действительно ли ему довелось летать на «Ф-14», а один даже спросил, на самом ли деле актриса, сыгравшая его подружку, настолько же приятна, насколько аппетитно выглядит.

Он раздал воздушные шары самым маленьким пациентам и фотографии с автографами всем желающим. Когда тринадцатилетняя девочка по имени Салли подошла за своим автографом, он нагнулся к ней и заговорщически прошептал:

— Знаешь, чтобы лучше запомнить место, где побывал, нужно поцеловать красивую девушку. — Алекс говорил достаточно громко, чтобы те, кто держали диктофоны, расслышали его слова. — Как думаешь, ты сможешь мне в этом помочь?

Она покраснела, подставила щеку, но в то мгновение, когда Алекс собрался ее поцеловать, повернулась, и его губы запечатлели поцелуй прямо на ее губах.

— Ух ты! — выдохнула она, прижимая палец к губам. — Я должна позвонить маме.

Алекса как молнией поразило: он подарил девочке не только ее первый поцелуй, но, возможно, и последний! Он почувствовал, что начинает покрываться липким потом, палата поплыла перед глазами, и ему пришлось сделать несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться. Физически он почувствовал себя лучше, физически ему повезло. Но все эти дети воплощали в себе его детские страхи — вещи, которые бесят и лишают тебя невинности, пока ты еще слишком мал, чтобы сопротивляться. Он не знал, что хуже: ребенок, чей дух не смог пережить сломленное тело, или, как в случае с ним, внешне здоровый человек, который скрывает душу, умершую много лет назад.


— Господи, Джон! — вздохнул Алекс, усаживаясь на заднее сиденье «рейндж ровера». — Если только она не сбежала на свидание к другому парню, что за тайны?

Джон посмотрел на него в зеркало заднего вида.

— Не знаю, мистер Риверс, — протянул он. — Я обещал хозяйке, вот и все.

Алекс подался вперед и ухмыльнулся.

— Десять долларов прибавки к недельному жалованью, если ты отвезешь меня туда, где ее высадил. Двадцать баксов, если расскажешь все честно.

Джон пожевал верхнюю губу.

— Вы же не скажете, что я проговорился?

Алекс скрестил пальцы на груди.

— Чтоб я сдох! — поклялся он.

— Она пошла в кино.

— И это страшная тайна?

Джон улыбнулся хозяину.

— Она пошла смотреть ваши фильмы. На какой-то фестиваль в Уэствуде.

Алекс залился смехом. Она могла бы посмотреть любой фильм, в котором он снимался — от пробных кадров несмонтированных версий до вышедших на широкий экран, — в тиши собственного дома. Но, с другой стороны, возможно, поэтому она и не хотела, чтобы он узнал. Вероятно, интереснее видеть, как другие реагируют на игру Алекса.

— У тебя есть сегодняшняя газета, Джон?

Алекс взял «Таймс», которую протянул водитель через перегородку из оргстекла, просмотрел страничку развлечений и наконец добрался до афиш кинотеатров. «Отчаянный», «Антоний и Клеопатра» и, конечно же, «История моей жизни». Он улыбнулся. Если Касси хотела посмотреть, как он играет, не нужно было идти столь сложным путем.

Он попросил Джона выключить радио и закрыл глаза, отключаясь от окружающего мира и настраиваясь на ощущения. Перед началом съемок он всегда искал тихий уголок, где мог бы перевоплотиться в героя, и так входил в образ, что даже дыхание меняло свой ритм.

Жизнь начиналась с дыхания. Антоний пил воздух, как будто вбирал в один-единственный вдох весь мир. Когда он открыл глаза, то увидел мир в зеленых и золотых красках, который распростерся у его ног. Он бормотал с отчетливым британским акцентом названия съездов с магистрали. Джона он даже не удостоил взглядом — разве гоже ему снисходить до прислуги? Алекс опустил окно и подставил лицо ветру, который отбрасывал назад его волосы и обжигал глаза. Он коснулся гладких кожаных сидений и подумал об изгибах своей царицы.

Они подъехали к дому, но Алекс даже не пошевелился, чтобы выйти из машины. Джон пожал плечами и побежал по дорожке за миссис Риверс. Он уже привык к подобному поведению хозяина. Иногда он сажал в машину мистера Риверса, а высаживал совершенно другого человека.

Касси, садясь в машину, смеялась.

— Подвинься, — попросила она, — расселся.

Алекс сидел в центре и пристально смотрел на жену, но не сделал даже попытки подвинуться. Решив, что это какая-то игра, она плюхнулась рядом, чуть ли не ему на колени.

И почувствовала у себя на шее его руку — нежную и требовательную одновременно, как будто даже ласка служила напоминанием о том, что он с легкостью может ее себе подчинить. Она прищурилась и повернулась к мужу.

— Что, ради всего святого, они сделали с тобой в больнице?

Его пальцы сдавили сильнее, почти причиняя боль, и она, не сдержавшись, негромко вскрикнула. Алекс смотрел прямо на нее, но у Касси было такое ощущение, что он видит кого-то другого. Запаниковав, она вцепилась ему в запястье.

— Прекрати, — прошептала она и не успела еще раз спросить, в чем дело, как он навалился на нее всем телом, прижал к сиденью и запечатал ее рот поцелуем, который совершенно не походил на поцелуй ее мужа.

«Он играет!»

Она вонзила ногти Алексу в руку и прикусила его губу, а потом собралась с силами и оттолкнула его.

— Прекрати! — приказала она. — Прекрати немедленно!

На мгновение он замер, и его серые глаза стали цвета арктического льда. Из них медленно вытекала жизнь, пока перед Касси не осталась только пустая оболочка. А потом что-то, подобно вспышке, пронеслось по его телу, наливая румянцем щеки и зажигая искорки в глазах. Перед ней опять сидел Алекс и пожимал плечами.

— Не нужно было меня кусать, — сказал он. — Я просто решил, что ты захочешь увидеть представление, так сказать, из первых рук.

Касси, все еще настороже, сжалась в уголке сиденья.

— Это он тебе рассказал, где я была? — Она перевела осуждающий взгляд на Джона.

Алекс потянулся за ее рукой и переплел свои пальцы с ее.

— Я все о тебе знаю, — улыбнулся он.

Она уже начала верить, что так оно и есть. Он вновь превратился в Алекса, к которому она привыкла за последние несколько дней — веселого, нежного и уютного, как старое кресло. Касси дивилась: неужели это просто очередной образ — образ, в котором он пребывает большую часть времени?

Она покачала головой, отгоняя безрадостные мысли. О чем она думает? Она же видела Алекса без маски — когда он рассказывал о своих родителях, когда пытался научить ее приемам карате на пляже, на мелководье, когда тянулся к ней во сне и шептал ее имя. Невозможно все время играть; смешно думать, что то, что она видела, было маской. Она пожала его руку.

— Прости, — извинилась она. — Обычно я не кусаюсь.

Он обернулся, похлопал рукой рядом с собой, и Касси с готовностью придвинулась ближе.

— Но почему, ради всего святого, ты выбрал Антония?

Алекс улыбнулся.

— Раньше, когда мы только поженились, ты любила Антония, — ответил он.

Касси открыла было рот, чтобы возразить, но передумала. Алекс прав. Он делал все для нее, а в настоящий момент она практически ничего не помнила, и оставался один путь — верить ему на слово.

Четверть часа они ехали молча, потом Касси почувствовала, как Алекс поцеловал ее в макушку.

— Наверное, ты просто нервничаешь перед встречей с прислугой, — предположил он.

Касси смотрела в окно. Она знала, что они едут мимо деревьев, дорог, цветущих кустов, но машина двигалась настолько быстро, что мир превратился в цветные пятна, и она ничего не могла рассмотреть.

— Да, — согласилась она. — Наверное.


Дом в Бель-Эйр стоял на холме, в конце двухкилометровой подъездной дороги — белый особняк с коваными металлическими решетками и шиферной крышей. Над крыльцом, на втором этаже, располагалась веранда, в открытых застекленных створчатых дверях которой развевались кружевные занавески до самого пола. Решетка с левой стороны дома была увита розами, гелиотроп занял правую стену. Вдалеке Касси видела симметричные сады и два домика — небольшие белые копии основного дома. Все здесь напоминало луизианскую плантацию.

— Боже мой! — прошептала она, выходя из машины и слушая, как под кроссовками скрипит гравий. — Я не могла здесь жить.

Алекс взял ее под локоть и повел к крыльцу. Джон открыл внушительную дубовую входную дверь, на которой была вырезана голова льва.

Прихожая оказалась огромной комнатой с высоченными потолками, с двойной винтовой лестницей и розовым мраморным полом. Касси опустила взгляд на пятно света из разноцветного стрельчатого окна над дверью. На ее левой кроссовке и икре, словно пятно, отражались инициалы Алекса.

— Касси! — окликнул он, и Касси подняла голову. — Джон всех предупредил о твоих… небольших проблемах, и все вышли сегодня на службу, чтобы помочь тебе до нашего отъезда в Шотландию.

Касси пробежалась глазами по ряду вышколенных фигур, стоящих у лестницы слева, как ряд солдатиков. Тут, конечно, был Джон, который исполнял роль не только водителя и телохранителя, но и в некотором роде мажордома. Рядом стоял мужчина в кухонном фартуке на крепкой фигуре, потом девушка в простой черно-белой униформе горничной. Еще один мужчина стоял чуть в стороне, как будто не желал, чтобы его ассоциировали с домашней прислугой. Он сделал шаг вперед и протянул руку.

— Джек Арбастер, — улыбнулся он, — секретарь вашего мужа.

Касси удивилась: зачем, скажите на милость, Алексу нужен секретарь, если у него уже есть агент, рекламный агент и личный помощник? Она решила, что, наверное, в обязанности Джека входит переписка с фанатами или оплата счетов.

— Нам нужно кое-что обсудить до вашего отлета, — сказал Джек Алексу и, извиняясь, подмигнул Касси.

Алекс приобнял его за плечи.

— Давай через час, — попросил он. — Встретимся в библиотеке.

Джек удалился под пристальным взглядом Касси, которая пыталась разглядеть, что там за углом. Алекс дернул ее за руку и потащил мимо горничной, повара и Джона.

— Идем, я покажу тебе все, что смогу. Или, на худой конец, составлю план, пока ты не научишься ориентироваться.

Он повел ее в отделанную панелями из вишни библиотеку, где хранились первые издания сотен произведений американских и британских классиков, и показал целую полку, забитую научными журналами, в которых печатались статьи, написанные самой Касси. Он проводил ее в столовую, где за столом можно было разместить человек тридцать, а потом в кинозал с экраном и десятью мягкими креслами. В кухне она заглянула в холодильник из нержавеющей стали, пересчитала медные сковородки, развешенные над мраморной столешницей, и получила от повара в качестве угощения яблочный пирог.

В доме было шесть ванных комнат и десять спален, каждая оклеена бледными шелковыми обоями и декорирована французскими кружевными занавесками. Были еще три гостиные и комната отдыха с автоматом для игры в пинбол, дорожкой для боулинга, бильярдным столом и большим телевизором. Она не успела осмотреть целое крыло дома, как Алекс повел ее наверх в хозяйскую спальню. Он распахнул двойные двери, ведущие в многокомнатные хозяйские апартаменты, уютно обставленные веселыми полосатыми диванами и застеленные толстыми персидскими коврами. На стене рядом с телевизором и видеомагнитофоном висела и стереосистема. На нескольких столиках в вазах стояли цветы, прекрасные букеты, которые привносили в комнату лавандовые и голубые акценты, — насколько Касси знала, такие цветы в Калифорнии не растут.

— Наверное, здесь мы проводим много времени, — сказала она, входя вслед за Алексом в соседнюю комнату, где взгляду открывалась огромная кровать из клена «птичий глаз».

Алекс улыбнулся жене.

— Что ж, так и будем продолжать, — ответил он.

Касси подошла к кровати и провела пальцем по завитушкам в рисунке древесины.

— Она больше, чем просто большая, разве нет?

Алекс животом плюхнулся на матрас.

— Мне делали ее на заказ. У меня своя теория насчет кроватей. Они — как аквариумы для золотых рыбок. Знаешь, если держать золотую рыбку в банке, она вырастет не крупнее, чем твой большой палец. А если, как мы узнали, выпустить их в пруд, то они вырастают в десять раз больше. Поэтому я решил: чем больше будет моя кровать, тем больше я вырасту.

Касси засмеялась.

— Думаю, у тебя период взросления уже позади.

Алекс схватил ее за руку и притянул к себе.

— Ты заметила?

Она подалась к нему и посмотрела на легкую бородку, которая уже начала пробиваться на гладкой линии его подбородка.

— А где моя лаборатория?

— Сзади, на улице. Небольшое белое здание — второе по счету. В первом живет Джон.

Касси нахмурилась.

— Он живет не в доме, как миссис Альварес?

Алекс сел на кровати.

— Мы любим на ночь оставаться одни, — просто ответил он.

Касси подошла к огромному камину напротив кровати и коснулась графина из-под бренди на полке. «Аврора», — подумала она и почувствовала руки Алекса на своих плечах.

— Это для красоты, — прошептал он, как будто прочел ее мысли.

Касси обернулась.

— Ступай зарабатывай на жизнь, — улыбнулась она. — Если через час я не вернусь, высылай национальную гвардию.

Когда Алекс ушел, Касси встала у открытой застекленной створчатой двери, осматривая окрестности Лос-Анджелеса и синие пики гор. Садовник, с которым ее еще не познакомили, что-то делал на клумбе с хрупкими лилиями, а у дома Джон полировал заднее крыло «рейндж ровера». Она увидела свою лабораторию, как раз слева от клумбы цветов, высаженных в форме ириса. По ту сторону сада виднелась выложенная белым известняком тропинка, спускавшаяся по крутому холму к чему-то недоступному взору Касси.

Она спустилась по второй лестнице — не той, по которой поднималась наверх, — только для того, чтобы понять, есть ли разница. Вышла из дома, покачалась в кресле-качалке, в гамаке, а потом, как ребенок, побежала вниз по тропинке. Когда она оказалась достаточно далеко, так что ее наверняка нельзя было разглядеть из дома, распростерла руки к солнцу и закружилась, смеясь и подпрыгивая, как кузнечик.

Тропинка вела к живописному пруду с искусственным водопадом, о котором забыл упомянуть Алекс, и к настоящему лабиринту из густой самшитовой изгороди. Она забрела внутрь, не зная, сможет ли дойти до центра и вернуться обратно. Острые углы лабиринта возникали на каждом шагу, когда она бежала по узким проходам, царапая руки о недавно обрезанные ветки. Испытывая головокружение, она опустилась на прохладную траву. Лежала на спине, ошеломленная домом и владениями Алекса.

Если бы по внутренней стороне ее руки не поползла букашка, Касси так бы и не заметила камень. Она повернулась, и ее глаза оказались на одном уровне с обрезанными ветвями самшита. Тщательно скрытый, внутри изгороди лежал небольшой розовый плоский камешек.

Он был не совсем овальным, он был грубо отколот и поэтому кривобок. Касси полезла под кусты ежевики, чувствуя, как ветки, словно браслеты, обвивают ее запястья. Это был розовый кварц, и она привезла его с восточного побережья. На плоской поверхности были вырезаны три буквы «ККМ» и год «1976».

Она не помнила, почему спрятала его в кустах лабиринта Алекса. Она даже не могла вспомнить, рассказывала ли Алексу об этом камешке. Но она поняла — это первое вещественное доказательство, в которое она поверила по-настоящему; первая вещь, которую она увидела после потери памяти и которая убедила ее, что раньше она принадлежала этому месту.

Касси перевернулась на спину и положила камень на грудь. Она смотрела на солнце, пока этот прекрасный мир, который предлагал ей Алекс, не потемнел и она не прошептала имя Коннора.


Первого ноября 1976 года в начале восьмого утра отец Коннора зашел в кухню, где его жена и сын ели манную кашу, и убил обоих из дробовика. В тот промежуток времени, когда Касси услышала выстрелы и позвонила в полицию, а сама побежала по тропинке через лес к дому Коннора, мистер Муртау успел выстрелить в себя.

От выстрела отца Коннора отбросило в гостиную, но миссис Муртау лежала в кухне на полу. Затылка у нее не было. Коннор упал на мать, в его груди зияла огромная дыра.

Касси спокойно, поскольку пребывала в шоковом состоянии, опустилась рядом с Коннором и положила его голову себе на колени. Коснулась пальцами еще теплых губ. Она хотела его поцеловать, как вчера на кладбище, но не смогла себя заставить.

Полиция и врачи скорой помощи оттащили Касси от тела Коннора. Она сидела в углу кухни с грубым шерстяным одеялом на плечах, в который раз отвечая на одни и те же вопросы. Нет, самого преступления она не видела. Нет, мистера Муртау в то утро она не видела. Нет, нет, нет.

Все знали, насколько близки были Коннор и Касси. До похорон ее в школу не пускали, но слухи до нее все равно дошли. «Говорят, он нажал на спусковой крючок пальцем ноги. Не смог найти работу, заглядывал в бутылку. Просто так убил невинного мальчика в самом начале жизни». По крайней мере, в собственной семье она смогла бы заметить приближающееся несчастье. Семья Коннора гнила под пряничным фасадом, и этого никому не было видно.

В день похорон пошел снег. Относительно тела Коннора не было распоряжения, поэтому с его телом поступили так же, как с телами его родителей, — его кремировали. Прах развеяли над озером Мусхед. Касси смотрела, как открывали урну с прахом миссис Муртау, потом открыли урну ее мужа. Когда начали развеивать прах Коннора, Касси заплакала. Никто не пытался ее остановить, только отец прижал руку в перчатке к ее рту, чтобы крик звучал не так громко. Было несправедливо, что Коннор и его отец остаток вечности будут смешаны друг с другом. Она хотела, чтобы все переиначили. Хотела, чтобы Коннора отдали ей.

Она чувствовала, как снег замерзает на ее широко распахнутых ресницах, когда то, что осталось от Коннора, отдали на волю ветра. Серое, невесомое, изменчивое, как дым, облако, застило небо и быстро исчезло. Казалось, Коннор был всего лишь плодом воображения Касси. Как будто его вообще не существовало.

Она ускользнула от остальных собравшихся, которые выражали свои соболезнования, и, как была в нарядном платье и теплых сапогах, побежала вокруг озера. Оно было огромным. Касси знала, что далеко ей не убежать, но когда она, тяжело дыша, упала на колени в снег, то уже километра на полтора удалилась от траурной процессии. Она чувствовала, как намокает тонкая материя юбки от тающего снега, настолько холодного, что можно было замерзнуть. Она цеплялась пальцами за мерзлую землю, пока не стали кровоточить и обламываться ногти.

Касси поняла, что, хотя она много лет пыталась облегчить боль своей матери, ей никогда не удастся облегчить боль Коннора. Поэтому она поступит иначе: она будет страдать за него. Она принесла домой кусок розового кварца, села в гараже рядом с отцовскими инструментами и молотком и шилом сделала для Коннора надгробную плиту, которой у него не было. Она трудилась до судорог в руках. Потом обхватила колени руками и принялась раскачиваться взад-вперед, не понимая, почему, раз у них обоих вырвали сердце, она еще не умерла.


Вечером в пятницу, когда Уилл Быстрый Конь сидел на новом зеленом диване, смотрел викторину и ел полусырой ужин, вырубили электричество.

— Черт! — выругался он, наблюдая, как угасают часы на видеомагнитофоне. Он поставил тарелку на диван и попытался вспомнить, где находятся предохранители.

Все еще не так плохо, как могло бы быть: было время ужина, поэтому на улице оказалось достаточно светло и он смог спуститься в подвал. Удивительно, но никаких хулиганов там не оказалось. Он вышел на крыльцо своего дома. В окнах соседних домов, в доме напротив, он видел, в кухне горит свет, по экрану беззвучно бегает собака. Значит, свет перегорел только у него.

Он позвонил электрикам, но ему удалось только оставить свой адрес и сообщить о возникшей проблеме на голосовую почту. Одному Богу известно, когда до электриков дойдет эта информация. Поэтому он полез в кухонный шкаф за свечками — уродливыми красными свечками в форме яйца, которые в прошлом году подарила ему на день рождения бывшая подружка. Четыре свечи он отнес в гостиную и зажег спичками, которые оказались в кармане.

Когда солнце стало клониться к закату, на Уилла легла тень. В тишине тревожно зашевелилась бахрома на лекарственном узелке, висящем у него над головой. Уилл прислушался к биению собственного пульса. Не оставалось ничего другого, как только ждать.


Горничная Элизабет внесла в спальню чемодан, который был больше, чем она сама.

— Дамскую сумочку тоже будете брать?

Касси не знала.

— Наверное, — ответила она, и служанка тут же повернулась к двери. — Подожди, — смущенно окликнула ее Касси. — Не могу найти платяной шкаф.

Элизабет улыбнулась и прошла через спальню в небольшой коридорчик, ведущий в отделанную зеленым мрамором ванную. Там она прислонилась плечом к стене, и Касси с изумлением увидела, что обои сдвинулись с места и за ними оказался потайной шкаф.

— Ваш, — указала Элизабет, потом проделала то же с другой стороны. — Мистера Риверса.

Она вышла из спальни, оставив удивленную Касси таращиться на ряды свитеров, блузок и мехов, которые принадлежали ей. Шкаф был больше квартиры домоправительницы в их апартаментах. Касси еще никогда не видела такого количества одежды в одном месте.

Она начала доставать из ящиков вещи, которые, как считала, должна взять с собой: удобные водолазки и хлопчатобумажные кардиганы, белье и бюстгальтеры, небольшую стеганую сумку для косметики. Она хотела взять коробку с мокасинами, которая стояла в самом низу, но подумала, что не сможет достать ее, пока не снимет верхние, и чуть выдвинула коробку, пытаясь достать мокасины из-под крышки. Но опора не выдержала, и содержимое шкафа посыпалось вниз.

Сидя на груде белья, высоких каблуков и спортивных курток, Касси чуть не проглядела крошечное отделение. Она надавила, и защелка открылась. Это был очередной тайник, открывающийся по тому же принципу, что и сам шкаф. Тайник был небольшим — размером с хлебницу. Касси задумалась: неужели она хранила там свои драгоценности?

Внутри лежало несколько романов в мягком переплете, из тех, что притягивают взгляд к обложке изображением полуобнаженной женщины со склонившимся над ней пиратом, из тех книг, за чтением которых невозможно застать антрополога. Касси громко засмеялась. Неужели это страшная тайна? А что же хранит в своем шкафу Алекс? Эротические журналы?

Она достала несколько книг и перечитала названия. «Спаси меня еще раз», «Огонь и цветок», «Обжигающее пламя любви». Возможно, ее заставил их спрятать Алекс. Негоже, чтобы публика узнала, что жена ведущего американского актера в свободное время читает подобные романы.

За стопкой книг была спрятана коробочка. Касси тут же узнала ее. Розовая обертка разорвана, внутри один из двух запаянных в фольгу тестов. «Первый ответ». Использовать в первый день задержки менструации.

Она выглянула из шкафа в великолепную зеленую спальню. Она ясно видела себя, наклонившуюся над раковиной, ожидающую положенные три минуты. Она вспомнила, как маленькие розовые круги карабкались вверх от тампона, который прилагался в комплекте. «Розовый — беременна. Белый — не беременна». Она плакала над раковиной, схватившись руками за золотые крепежи, удивляясь тому, насколько холодным может быть настоящее золото.

Касси опустилась на груду упавшей одежды — одежды, которую купил для нее Алекс, одежды, которая соответствовала внешним атрибутам подобной жизни. Она прижала ладони к глазам, пытаясь отогнать видения кладбища у церкви Святого Себастьяна и того, что привело ее туда.


Это произошло в тот вечер, когда Алекс должен был лететь в Шотландию, на съемки на натуре, и пребывал в одном из своих ужасных настроений. Она научилась узнавать его по глазам: чем темнее они становились, тем дальше от мужа ей следовало держаться. С последнего раза прошло уже несколько месяцев. Она должна была предвидеть.

За ужином Алекс, не переставая, барабанил ножом по краю стола. Это был глухой надоедливый звук о скатерть, и сердце Касси билось в унисон.

— Как сегодня все прошло? — спросила она.

Алекс стукнул вилкой о край тарелки.

— Превышаем бюджет, режиссер идиот, а идет только первая неделя съемок. — Он взъерошил волосы. — Спасибо, что спросила.

Касси села на стул и сосредоточилась на том, чтобы держать рот на замке и вести себя как можно тише. Сегодня она узнала о ребенке, и ей хотелось сообщить об этом Алексу до его отъезда, но, наверное, пока не время. Нужно дождаться подходящего момента. Она должна заставить его понять, что это не пустая трата времени, это изменит их жизнь. Это даст им второй шанс.

Алекс отодвинул свой стул.

— Мне нужно собрать вещи. Осталось меньше часа.

Касси посмотрела на его тарелку, полную еды, к которой он придирался, но почти не прикоснулся.

— Я сделаю тебе в дорогу бутерброд, — сказала она, но Алекс уже вышел из комнаты.

За три года с того момента, как все началось, Касси уже овладела искусством не попадаться Алексу под руку. В конце концов, дом большой, прислуга на ночь отпущена, никто не удивится, если она пойдет в свою лабораторию в три часа ночи или решит почитать до рассвета в библиотеке. Но в тот вечер внутреннее чутье ее подвело: она слишком много времени провела, рисуя в воображении образ мальчика с серебристыми, как у Алекса, глазами. Она пошла в свою спальню, села на середину кровати, откуда и наблюдала за сборами Алекса. Она смотрела на мужа, а видела своего ребенка.

— Хочешь, я соберу для тебя бритвенные принадлежности?

Алекс покачал головой. Тогда она потянулась за свитером, который он бросил в спальне.

— Я сложу, — предложила она и начала складывать рукав к рукаву, но Алекс перехватил ее руку.

— Я сказал, я сам, — пробормотал он.

Что-то разъедало Алекса изнутри, и это что-то поселилось в нем задолго до их встречи. Именно поэтому он и стал превосходным актером, хотя никто в мире этого не знал. Они видели боль, но после того, как Алекс прятал ее за поступки очередного героя. Одна Касси видела его, когда его открытые глаза становились невидящими. Одна Касси прижимала руки к его груди и чувствовала, как его кожа растягивается над сердцем, раздутым от бешенства.

Она любила его больше всего на свете. Даже больше себя. Разве она этого не доказала? Она знала: даже если на этот раз она не сможет его излечить, в следующий раз у нее обязательно получится. Именно поэтому Алекс и пришел к ней. Она была единственной, кто мог облегчить его боль.

Но это двойная связь: она единственный близкий Алексу человек, способный помочь, но эта же близость ставит ее в зависимое положение. Это не он виноват, что она попалась под руку. Если это происходило, она могла винить только себя, прощая его.

Алекс опустился рядом с ней на кровать.

— Не хочу лететь в эту чертову Шотландию! — грубо выругался он. — Хочу немного отдохнуть. Хочу, чтобы поскорее провели эту проклятую церемонию «Оскара», и хочу скрыться с лица земли.

— Так скройся, — посоветовала Касси, поглаживая его по плечам. — Отложи на время «Макбета», поехали со мной в Кению.

Алекс фыркнул.

— И чем мне прикажешь заниматься, пока ты будешь возиться в песке?

Касси передернуло.

— Читать сценарии, — предложила она. — Загорать.

Алекс принялся сбрасывать вещи в открытые чемоданы, стоящие на полу.

— Сегодня я узнал об интервью перед вручением «Оскара», которое мы записали с Барбарой Уолтерс. — Он вздохнул. — Она ставит мое интервью вместе с интервью какого-то комика и Ноа Фэллона. — Касси непонимающе смотрела на мужа. — Господи боже мой! Ноа Фэллона. Он тоже номинирован на «Лучшего актера». — Алекс сел на пол и подтянул колени к груди. — Я иду вторым. Вторым, черт возьми! А последним Фэллон.

Касси улыбнулась мужу.

— По крайней мере, тебя покажут по телевизору, — пошутила она.

Алекс отвернулся.

— За последние три года если Барбара Уолтерс кого-то из номинантов на «Оскара» ставит третьим, то этот номинант и выигрывает. Это сродни чертовому барометру того, как проголосует Киноакадемия.

Не зная, что ответить, Касси соскользнула с кровати и обняла мужа.

— Я не выиграю, — сказал он, и его слова тихо упали на ее плечо.

— Выиграешь, — убежденно прошептала она. — Обязательно выиграешь.

Как это обычно и случалось, Алекс изменился в мгновение ока. Он встал, схватил Касси за руку и тряхнул так сильно, что волосы упали ей на лицо, а голова дернулась назад.

— Откуда ты знаешь? — спросил он, дыша ей прямо в лицо. — Откуда ты знаешь?

Слова застряли у Касси в горле — те, которые она всегда хотела произнести в свою защиту, но которые так и не слетели с ее сжатых губ. Алекс опять тряхнул ее и толкнул на пол так, что она оказалась у его ног.

Падая, она споткнулась о чемоданы и ударилась о закрытую дверь, чувствуя, что разбила голову. Но эта боль была в тысячу раз меньше, чем ранящий стыд, бегущий по телу. Она успела только увидеть приближающуюся ногу Алекса и, вместо того чтобы сжаться в комок, как обычно поступала, повернулась так, чтобы удар пришелся в спину, — боль пронзила позвоночник, не задев живот.

— Мой ребенок, — выдохнула Касси и тут же зажала рот руками, моля Бога, чтобы Алекс ее не услышал.

Но он, обхватив голову руками, уже отвернулся от нее. Он опустился рядом с женой на колени, баюкая ее, как всегда поступал, когда утихал гнев. Его руки ласкали Касси с нежностью, которая была с его яростью сиамскими близнецами.

— Прости, — шептал он. — Я не хотел.

— Ты не виноват, — ответила она, потому что хорошо выучила свою роль.

И впервые не поверила собственным словам. Через трещину глубоко у нее внутри стала сочиться злость — эту трещину так часто латали, что швам уже не на чем было держаться. «Да пошел ты к черту!» — подумала она.

Она знала, что нужна Алексу, но понимала, что не может остаться. Она не может рисковать безопасностью ребенка, которого зачали они с Алексом. Для ребенка она сделает то, что за три года не сделала для себя самой.

Когда по интеркому позвонил Джон, Алекс побросал всю одежду, даже костюмы, в чемоданы, вытащил багаж за дверь и наклонился поцеловать Касси.

— Я люблю тебя, — произнес он пафосную фразу. Его рука легла на ее ладонь, которую она прижимала к животу.

Она дождалась шороха шин по подъездной дороге, схватила куртку и покинула дом Алекса. Мир поплыл перед глазами, ей приходилось собираться с каждым шагом, чтобы убедить себя, что она поступает так, как должна поступить. Она уверяла себя, что если уйдет, пока Алекса не будет в городе, то он не так будет страдать.

Она бесцельно шла по улице. Она бы пошла к Офелии, но там Алекс станет искать в первую очередь, когда узнает, что она пропала. Больше ей обратиться было не к кому. На стороне Касси было лишь ее слово против созданного средствами массовой информации золотого образа Алекса, и ей, как и ее тезке, греческой пророчице, никто не поверит, если она скажет правду.


Ей почти удалось вспомнить. Сжатые кулаки лежали на коленях, она плакала, понимая, что предала себя, потеряв память. В противном случае она смогла бы на шаг опережать Алекса.

Он был внимателен и заботлив, наверное, потому, что она не стала бросать ему в лицо обвинения прямо в полицейском участке в присутствии журналистов, как только его увидела. Она бы никогда так не поступила, Алекс должен был бы понимать. Она не хотела обидеть его — никогда не хотела! — она лишь хотела себя защитить. Никогда бы не подумала, что это две взаимоисключающие вещи.

Как бы там ни было, Алекс ее нашел. Но жизнь, которую он нарисовал перед ней как выигрышную комбинацию, оказалась не такой, как выглядела на первый взгляд. Она жила в великолепном замке Алекса, улыбалась ему в дымчатые глаза под вспышками фотокамер, проводила ночи, расцветая от его прикосновений, и тем не менее это вновь случилось.

В прошлом даже обещания Алекса не уберегали от повторений. У нее не было выбора. Как жаль, что он этого не понимает, — так, как понимает это она.

Он мог в любую минуту войти в спальню, чтобы собрать вещи перед ночным рейсом, но она в Шотландию не поедет! Касси встала, схватила большую холщовую сумку, на которой было написано название национальной телевизионной компании. Она набила сумку вещами, схватила несколько трусиков и засунула их вглубь, натянула поглубже бейсболку с названием кинокомпании, в которой снимался Алекс, и вышла из спальни.

Это же не тюрьма, по крайней мере в привычном смысле слова, поэтому люди, попадавшиеся Касси на пути, не пытались ее остановить или спросить, куда она направляется. Она миновала бассейн, лабиринт, цветущий сад. Вышла через задние ворота в кованом заборе, пересекла покрытый буйной растительностью соседский двор, нарушая границы частной собственности, и оказалась на улице.

Касси шла все быстрее и быстрее, опасаясь, что ее будут преследовать. Через какое-то время она даже пустилась бегом. Шаги становились тяжелее, но она заставляла себя бежать.

Через несколько часов Касси, решив, что она уже в безопасности, опустилась на колени и заставила себя все вспомнить.

1989–1993

Буревестники, сильные полярные птицы, живут на самых высоких вершинах утесов. Со своих возвышающихся над землей насестов они могут стремительно бросаться на других птиц, которые не настолько заносчивы, и распевать песни о своем величии, которые разносятся над замерзающими морями.

Жил да был один буревестник, который оказался настолько заносчив, что никак не мог найти себе пару в своей стае. Тогда решил он, что женится на земной женщине, и с помощью заклинаний обрел человеческое обличье. Он сшил две самые толстые тюленьи шкуры — и получилась великолепная парка. И начал он прихорашиваться, пока не стал писаным красавцем. Конечно, его глаза остались глазами буревестника, поэтому он смастерил темные очки, завершив свое перевоплощение, и в таком обличье опустил свой каяк на воду и поплыл искать жену.

В то время на тихом берегу жил вдовец с дочерью Седной — девушкой такой красоты, что слава о ее фигуре и лице распространилась далеко за пределы племени. Многие сватались к ней, но Седна не хотела выходить замуж. Никакие мольбы не могли пробиться сквозь ее гордыню и достичь ее сердца.

Однажды явился красивый мужчина в великолепной парке из шкуры тюленя. Он не стал вытягивать каяк на берег, а качался на высоких волнах и звал Седну. Он начал петь для нее.

— Поплыли, любимая, — пел он, — в мир птиц, где ты никогда не будешь голодать, где будешь спать на мягкой медвежьей шкуре, где сможешь одеваться в перья и ожерелья из слоновой кости, где в твоих лампах всегда будет достаточно масла, а в кастрюлях — полно мяса.

Песня окутала душу Седны и подтолкнула ее к каяку. Она поплыла с незнакомцем через море, прочь от родного дома, от своего отца.

Сначала она была счастлива. Буревестник построил им дом на скалистом утесе и каждый день ловил для нее рыбу, и Седна была так очарована своим мужем, что не задумывалась о том, что делается вокруг. Но однажды очки соскользнули у буревестника с носа, и Седна посмотрела мужу в глаза. Она отвела взгляд и увидела, что их дом возведен не из толстых шкур, а из гниющей рыбьей чешуи. Спала она не на медвежьей шкуре, а на жесткой шкуре моржа. Она почувствовала на теле острые иголки ледяных океанских брызг и поняла, что вышла замуж за человека, который оказался не тем, за кого она его принимала.

Седна заплакала от горя, и буревестник, несмотря на то что любил ее, не мог остановить эти слезы.

Прошел год, и Седну приехал навестить отец. Когда он достиг утеса, на котором она жила, буревестника не было дома, он ловил рыбу, и Седна стала молить отца забрать ее с собой. Они побежали к отцовскому каяку и вышли в море.

Не успели они отплыть достаточно далеко от берега, как в гнездо вернулся буревестник. Он стал звать Седну, но вой ветра и шум моря поглотили его крик боли. К нему подлетели другие буревестники и рассказали, где Седна. Тогда он расправил крылья, которые закрыли собой солнце, и полетел к лодке, на которой плыли Седна с отцом.

Когда буревестник увидел, что они начали грести с удвоенной силой, то разозлился и захлопал крыльями, создавая течения, вызывая огромные ледяные волны. От его крика море разбушевалось и так заштормило, что лодка раскачивалась из стороны в сторону. Отец Седны понял: эта птица настолько могущественная, что даже море разъярилось, когда буревестник потерял жену. Он знал: чтобы спастись, надо пожертвовать дочерью.

Он бросил Седну в ледяную воду. Она барахталась, ее кожа посинела от холода. Ей удалось ухватиться за борт лодки, но ее отец, испугавшись громоподобного хлопанья крыльев буревестника над головой, ударил дочь по руке веслом. Кончики пальцев у Седны отвалились и упали в море, где превратились в китов и уплыли прочь. Седне снова удалось всплыть на поверхность и ухватиться за лодку, но отец ударил по ее рукам второй раз. Средние фаланги ее пальцев откололись, как лед, упали в море и превратились в тюленей. В третий раз ей удалось ухватиться за лодку, но отец бил ее по рукам, пока третьи фаланги не отломились и не превратились в моржей, а Седна не опустилась тяжело на дно моря.

Она стала могущественным духом, которому подчиняются морские твари, появившиеся из ее пальцев. Иногда она вызывает шторм и разбивает о скалы каяки. Время от времени насылает голод, уводя тюленей от охотников. Но она никогда не выходит на поверхность, где может встретиться с буревестником.

Эскимосская легенда

Глава 10

Я расскажу тебе правду.

Но эта история начинается задолго до нашего знакомства, задолго до того, как мир узнал об Алексе Риверсе. Она начинается в тот день, когда в дом по соседству переехал Коннор Муртау — в тот же день я вечером пришла и сказала маме, что, когда вырасту, намерена стать мальчиком.

Мне было пять, я была маленькой кривлякой, из которой растили будущую даму-южанку. Тот факт, что мы жили в Мэне, не мешал маме воспитывать из меня прекрасный «персик» Джорджии. Я немножко умела читать и в случае необходимости могла приготовить что-то простое: разогреть суп, поджарить сыр и, конечно, сварить крепкий черный кофе. Я умела отточенным движением забрасывать волосы через плечо и опускать ресницы, чтобы получить желаемое. Я улыбалась, не обнажая зубов. Многие взрослые считали меня очаровашкой, но друзей-сверстников у меня не было. Пригласить детей домой поиграть было чем-то неслыханным, поэтому большинство детей в школе считали меня странной и заносчивой. Но потом в дом по соседству с нашим, находившийся на другом берегу озера, переехала семья Коннора.

В первый день я помогала ему носить ящики и лампы, отвечала на его вопросы, когда у меня день рождения, что я терпеть не могу из еды, где можно накопать червей для наживки. Он произвел на меня неизгладимое впечатление, и впервые я поняла, что в жизни есть вещи поважнее, чем умение держать колени вместе, когда сидишь на стуле, или каждый вечер не менее ста раз проводить расческой по волосам. Поэтому я поменяла свои новенькие кроссовки фирмы «Мэри Джейн» на пару старых кроссовок Коннора, которые были мне впору, лишь когда я всовывала в них скатанные носки. Я научилась посыпать слизняков солью, чтобы они высохли, и скользить на животе по грязным лужам.

Я решила стать антропологом во многом благодаря Коннору, в том числе и потому, что он первый научил меня, как замечательна на ощупь земля в руках. В то время мои руки почти всегда были грязными, и хотя Коннор умер семнадцать лет назад, я постоянно вспоминаю о нем.

Я не верю ни в инопланетян, ни в реинкарнацию, ни в привидения, но я верю в Коннора. Единственное, в чем я могу признаться: время от времени я чувствую его. Он появляется там, где что-то идет не так. Я думаю, что, вероятно, моя вина в том, что он так и не попал на небеса или куда там отправляются души умерших: он все детство заботился обо мне и, по всей видимости, до сих пор вынужден меня опекать.

Поэтому ты понимаешь, что я ожидала его в тот жаркий августовский понедельник, когда шла по гулким коридорам антропологического факультета, ожидая услышать, что я получила должность. Два года я работала в должности доцента в Калифорнийском университете, после того как получила здесь же диплом бакалавра, степень магистра и кандидата наук. Я хотела, чтобы меня зачислили в штат. Преподаватели, работавшие здесь меньше меня, уже стали доцентами. И я наконец-то пригрозила Арчибальду Кастеру, заведующему нашей кафедрой, нагло солгав прямо в лицо, что у меня есть другие предложения от одного из восточных колледжей.

Я не очень-то ожидала, что получу бессрочный контракт, потому что в свои двадцать семь была моложе приглашенных профессоров и преподавателей, читающих лекции. Но не моя вина, что они потратили больше времени, чтобы достичь того, чего достигла я. Я гордилась тем, что тринадцать лет назад решила, чем в жизни буду заниматься, а потом четко придерживалась намеченного плана.

Я стояла, прислонившись к бачку с питьевой водой за дверью приемной заведующего кафедрой, когда почувствовала легкое давление на позвоночник и поняла, что за мной наблюдает Коннор. Я решила: раз он здесь, значит, новости меня ждут не из приятных.

— Меня обойдут вниманием, — прошептала я. — Вот досада.

Я произнесла это вслух, признала свое невезение, и слова, тяжелые и неторопливые, каким всегда бывает провал, упали передо мной на пол.

— Я не хочу иметь ничего общего с университетом, — негромко сказала я, проведя рукой вниз по стене.

Это неправда. Я терпеть не могла политическую возню, но вовсю пользовалась деньгами и грантами. Меня устраивало, что бумажная волокита прекращалась, как по волшебству, когда я пыталась организовать новое место раскопок в очередной стране. И я знала, что через неделю прощу Кастера и всех тех, кто получил повышение. Прощу весь совет, который проголосовал против моей кандидатуры. В этом году придется исправить прошлые ошибки и поработать немножко больше.

— Знаешь, чего бы мне хотелось? — спросила я. — Мне бы хотелось, чтобы все хорошее в жизни заканчивалось детством.

Для большинства людей это не так. Когда я в последний раз бродила по кампусу босиком? Или пропустила занятие, потому что проспала? Когда я в последний раз напивалась в стельку? Или просыпалась в чужой постели? Или когда мне не хватало денег, чтобы расплатиться в супермаркете?

Никогда! Я не позволяла себе жить на грани, но при этом не считала, будто что-то упускаю в жизни. От непосредственности мне становилось неуютно. Продвижение по службе я получу благодаря преданности делу.

Когда-нибудь.

Но меня не покидало чувство, что, если бы Коннор воскрес, он бы меня презирал. Он бы непременно хотел, чтобы я жила так, как когда мы вместе мечтали: пару месяцев побыла на Таити, занималась бонсай или скалолазанием.

Я пыталась выбросить Коннора из головы, готовясь к встрече с Арчибальдом Кастером. Он стоял в дверях своего кабинета, как скала, словно ожидал, что сможет вызвать того, кого желает видеть, только силой своей должности. Он любил спорить, не обладал большим умом и терпеть не мог женщин. Я не очень-то его любила, но умела играть по его правилам.

— А-а, мисс Барретт, — протянул он.

Он разговаривал, прижимая микрофон к коробочке, вшитой в горло, — его связки сильно пострадали от рака горла несколько лет назад. У старшекурсников он вызывал ужас, и я вынуждена была с ними согласиться. Несмотря на свой рост, он мне всегда немного напоминал наброски Homo habilis — человека умелого, ему можно было поставить в заслугу столь удачный выбор профессии.

Он тоже меня недолюбливал, и не только потому, что — так уже сложилось — я была женщиной, к тому же молодой, но и потому, что я занималась физической антропологией. Он сам занимался культурной — сделал себе имя на том, что много лет просидел на корточках рядом с индейцами племени яномамо. Между двумя лагерями антропологов всегда шло «дружеское» соперничество, но я не могла простить то, как он поступил после защиты моей диссертации. Я написала статью о том, является ли жестокость врожденной или приобретенной чертой, — старый, как мир, спор между физическими и культурными антропологами. Широко распространенное мнение склоняется к культурному подходу: несмотря на то что агрессия — это врожденная черта характера, спланированная агрессия, например война, возникла под давлением жизни в обществе, а не в ходе эволюции. Я на это возразила, что допускаю и эту теорию, но и само общество не возникло бы, если бы борьба за территорию, генетически присущая человеку, не заставляла людей устанавливать определенные правила.

В общем, статья была достойным опровержением теории культурных антропологов, и Кастер вскипел. Когда я работала первый год, он поручил мне читать курсы лекций — и все по культурной антропологии, а когда я пожаловалась на это и попросилась выехать на раскопки, он только изумленно приподнял брови и сказал, что полагает, что мне стоит несколько расширить свой кругозор.

Сейчас он поманил меня к себе в кабинет и указал на стул, стоящий перед огромным письменным столом. Он ухмылялся, черт его возьми, когда начал свою речь:

— Мне неприятно вам об этом говорить…

Я вскочила со стула, не в силах слушать дальше.

— В таком случае и не стоит, — заявила я, натянуто улыбаясь. — Я так понимаю, что опять пролетела. Спасибо вам большое, не трудитесь ничего объяснять.

Я шагнула к двери.

— Мисс Барретт!

Я, уже схватившись за дверную ручку, замерла и обернулась.

— Сядьте.

Я снова опустилась на стул, размышляя о том, насколько теряю в глазах Кастера.

— В первом семестре у вас будет необычное распределение, — продолжал он. — Вы же сами настаивали на том, чтобы поехать на раскопки.

Я подалась вперед. Неужели в осеннем семестре начинается новый практический курс? Я мысленно быстро перебирала возможные места: Кения, Судан, острова Силли. Неужели мне доверят возглавить группу? Или я буду работать под чьим-то руководством?

— Боюсь, в этом семестре нет вакантной должности доцента, — сказал Кастер, — поэтому мы рекомендовали бы вам взять творческий отпуск.

Я еще крепче вцепилась в подлокотники. Я не подавала заявление на творческий отпуск.

— Прошу прощения, Арчибальд, но в свою защиту я должна сказать, что за последние три года…

— Вы были образцовым сотрудником. Да, я знаю. Нам всем об этом известно. Но иногда… — он поморщился, — …иногда этого недостаточно.

«Уж кто бы говорил!» — подумала я.

— Мы выбрали вашу кандидатуру, чтобы вы возглавили старые раскопки, которые вел университет в Олдувайском ущелье. Подготовьте там все для экспедиции первокурсников! — велел Кастер, вновь опускаясь в свое кресло.

У меня рот приоткрылся. Они хотели сделать меня девочкой на побегушках — все подготовить для студентов, которых я недостойна учить! С этой работой мог бы справиться любой старшекурсник. Не для этого я так усердно трудилась, не для этого писала диссертацию. Не таким представлялся мне следующий шаг по карьерной лестнице.

— Я, конечно, не лучшая кандидатура для этой работы, — уклончиво ответила я.

Кастер пожал плечами.

— Вы единственный член кафедры, для которого… у которого… нет занятий в следующем семестре, — сказал он.

Я слушала, что он говорил, но отчетливо слышала правду. Он говорил мне, что я единственная, кем можно пожертвовать.


Не прошло и тридцати шести часов, как я оказалась в Танзании и сидела в прохладной тени под льняным самодельным навесом на крошечном пятачке в Олдувайском ущелье, которое Калифорнийский университет выбрал местом практических занятий. Я все еще злилась из-за того, что меня сослали, но не стала спорить с Кастером. Это было бы ошибкой. В конечном итоге через десять недель я должна была вернуться и просить дать мне нагрузку.

Я пыталась убедить себя, что эта небольшая командировка будет интереснее, чем я ожидаю. В конце концов, Олдувайское ущелье — место первых раскопок Луис Лики в Восточной Африке. Возможно, я тоже добьюсь здесь успеха: найду недостающее звено или еще что-нибудь, что поставит моих коллег на уши и изменит существующий взгляд на эволюцию человечества. Несмотря ни на что, я молода, а тут под землей лежат миллионы лет истории.

Однако проведенная утренняя разведка убедила меня, что, как и остальные антропологи, которые рыскали по месту раскопок несколько десятилетий после находки Лики, я не обнаружу здесь ничего нового. Я понятия не имела, чем буду заниматься в ближайшие десять недель. Подготовить место для практических занятий студентов означает обозначить места, где существует вероятность в результате раскопок обнаружить окаменелости, но такое впечатление, что студенты с таким же успехом могли бы копать у Фаулер-Холла[10].

Солнце поднималось все выше. Я обошла место раскопок и порылась в большой соломенной сумке в поисках книги, которую начала читать в самолете. Потом подняла голову и, удостоверившись, что нахожусь здесь одна, вытащила книгу.

Смешно. Сердце так колотилось, как будто меня вот-вот схватят с граммом кокаина. Это был всего лишь дешевый бульварный роман — мой единственный недостаток. Я не курю, практически не пью. Никогда не употребляла наркотики, но пристрастилась к этим глупым книжонкам, на чьих обложках перезрелая красотка пребывала в объятиях бродяги. Я так стеснялась своей слабости, что оборачивала книги в коричневую плотную бумагу, как поступала с учебниками в начальной школе. Читала их в автобусах и на скамейках около университета, делая вид, что это трактаты по антропологии или роман, получивший Пулитцеровскую премию.

Я ничего не могла с собой поделать. Знаю, что психологи объясняют это явление тем, что мне не хватает подобных переживаний в реальной жизни, но я убеждала себя, что это не имеет значения. Началось это всего несколько лет назад, когда моя соседка по комнате в общежитии, Офелия, позировала для обложки какой-то книги в объятиях великолепного мужчины. Я прочла эту книгу и уже не могла остановиться. Одно утешало: ни в одном племени, ни в одной древней расе не существовало таких людей. Это позволяло мне, скажем так, чувствовать себя более адекватной.

Но, как я предполагаю, надежды меня это не лишало. Тем не менее, если любовный роман и оживет, в главной роли будет такая, как Офелия. Она красива, величественна и сексуальна, а не так проста и практична, как я. Хотелось бы быть одной из тех женщин, из-за которых начинаются войны, но я не слишком «раскатываю губу». Пока ни один рыцарь не носил моих цветов, ни один искатель приключений не пришел за мной, преодолев время и расстояния. С другой стороны, так случилось, что я живу в Лос-Анджелесе, где красивые женщины — это норма, а не исключение. Хотя в этих книгах ни слова о пластической хирургии, никакой косметики, никаких занятий по степ-аэробике. Я вспомнила Елену Троянскую, Лауру Петрарки и задумалась: неужели они были так не похожи на меня?

— Простите, — раздался голос, — ваш навес попадает в видоискатель.

Я вздрогнула и инстинктивно зарыла книгу в мягкий красный песок. Вздернула голову и увидела двух мужчин, их силуэты вырисовывались на фоне стоящего в зените солнца.

— Прошу прощения, — сказала я, вставая.

Мужчины были явно не местными, лбы у них обгорели и шелушились, поскольку им не хватило ума надеть шляпы.

— В видоискатель, — повторил тот, что повыше. — Вам придется подвинуться.

Я рассердилась.

— Боюсь, вы ошибаетесь, — ответила я. — Это место принадлежит Калифорнийскому университету.

Мужчина досадливо вскинул руки и повернулся ко мне спиной.

Его спутник протянул руку.

— Меня зовут Джордж Фарли, — представился он. — Я помощник режиссера. — Он кивком указал себе за плечо. — А это Эдвард, наш ассистент по подбору актеров.

Я осторожно улыбнулась. Помощник режиссера, ассистент по актерам.

— Кассандра Барретт, — ответила я, надеясь, что это достойный ответ.

Джордж махнул рукой на изгиб ущелья.

— Мы снимаем здесь фильм, и когда Эдвард сегодня делал панорамную съемку, в кадр постоянно попадал ваш навес. Понимаете, мы-то полагали, что в это время года будем здесь совершенно одни.

Фильм? Уже сам факт того, что им разрешили снимать в Танзании, ошеломлял, но я понимала, что уже готовое место раскопок на краю равнины Серенгети значительно сэкономило бы бюджет фильма — не придется самим перерывать грунт.

— Не хотелось бы вас разочаровывать, — сказала я, — но я тоже здесь работаю.

— В таком случае попроси ее убрать навес.

Ассистент даже не потрудился обернуться, когда говорил это. У меня сжались кулаки.

— Боюсь, что не смогу, — ответила я, отчеканивая каждое слово. — Без навеса работать слишком жарко.

— Работать?

Он медленно обернулся и улыбнулся.

Глаза Джорджа Фарли загорелись, как у человека, который нашел золото.

— Вы антрополог?

Вопреки здравому смыслу я кивнула.

— Господи, — вздохнул Эдвард, — вас послало само провидение!

Джордж повел меня под мой же льняной навес.

— Вы антрополог из Калифорнийского университета? Ведете здесь раскопки?

— Видите ли, — ответила я, — это не совсем место для раскопок.

Я вкратце изложила ему программу университетского курса и рассказала о разнообразных местах в Африке, где студентов учат проводить раскопки.

— Значит, вы не совсем работаете? — настойчиво допытывался Джордж. — И у вас может быть… немного свободного времени?

— Может, — подтвердила я.

— Триста долларов в день, — продолжал Джордж, — если вы согласитесь быть консультантом фильма по техническим вопросам.

Это больше, чем я зарабатывала в университете. Заманчивое предложение. Совершенно не разбираясь в съемках фильма, я подумала о том, что очень соблазнительно извлечь пользу от навязанного мне творческого отпуска. Подумала о том удовольствии, которое получу, обойдя Кастера без риска для своего будущего в университете.

Но я не отвечала, и Джордж быстро заговорил, заполняя молчание:

— Это фильм об антропологе, и исполнитель главной роли, Алекс Риверс, настаивает на том, чтобы мы пригласили настоящую Маккой, чтобы он мог узнать о раскопках из первых рук.

— Настаивает? — хмыкнул Эдвард. — Настоятельно требует.

Я удивленно изогнула бровь.

— А разве у вас нет своего? — спросила я. — Мне кажется, вам следовало побеспокоиться об этом прежде, чем приезжать сюда.

Джордж откашлялся.

— Вы правы, у нас был консультант, но ему неделю назад неожиданно пришлось уехать.

— Посреди ночи, — вполголоса добавил Эдвард, — и, вероятнее всего, против воли.

Джордж бросил на него сердитый взгляд.

— Алекс совсем не страшный, — сказал он, поворачиваясь ко мне. — Мы позвонили в Штаты, но, чтобы найти кого-то, требуется время, а тут… вы…

— Попали в видоискатель камеры, — подсказала я.

— Триста пятьдесят долларов, — предложил Джордж, — и номер в городской гостинице.

Это неэтично, с этим Арчибальд Кастер никогда бы не смирился. Предложение означало, что все свободное время мне придется нянчиться с капризной звездой, которая уже кого-то уволила, вместо того чтобы копаться в земле, проводя собственные исследования. Я открыла рот, намереваясь любезно отклонить их предложение, когда вспомнила Коннора. «А тебе никогда не хотелось узнать, чего ты лишаешься?»

— Что ж, — я ослепительно улыбнулась, — когда начнем?


Джордж оставил меня с импровизированным контрактом, нацарапанным на отвороте суперобложки любовного романа, который я читала, и практически сразу же я сложила свой навес и поехала в город, чтобы позвонить Офелии. Я на съемочной площадке с Алексом Риверсом! Лично я ничего особенного от знаменитости не ожидала — жизнь в Лос-Анджелесе научила меня тому, насколько мелок и эгоцентричен их мирок, — но я знала, что Офелия сочтет это потрясающим подарком судьбы. Она запоем читала специализированные журналы и всегда знала, какой продюсер какого режиссера и звезду заполучил, а когда мы шли по улицам Лос-Анджелеса, где снимался фильм, ее невозможно было оторвать от съемочной площадки. Могу себе представить ее реакцию: она умрет или, по крайней мере, скажет, что умрет, потому что именно так она восклицала в большинстве случаев — когда получала роль статистки в телевизионной рекламе или когда заканчивались листья салата, если она готовила еду.

Мы с Офелией Фокс делили комнату в общежитии с тех пор, как на первом курсе университета компьютер поселил нас вместе. Тогда она еще носила несчастливое имя Оливера Фраг, и уже тогда у нее был второй размер груди и белокурые волосы. Для Офелии я являлась своеобразной связью с реальным миром, а она, в свою очередь, как мне кажется, заставляла меня смеяться.

Еще я знала об Офелии больше, чем кто-либо. Когда я во время первых рождественских каникул осталась в университете, потому что в Мэне мне некуда было податься, то с удивлением обнаружила, что Офелия тоже никуда не уехала. В своей обычной легкомысленной манере она сообщила всем, что хочет заняться своим загаром. Но в сочельник мы напились виски «Гленфиддик», и Офелия разоткровенничалась. Рассказала о своем отчиме, который лапал ее с тех пор, как ей исполнилось двенадцать лет. О том, как от него пахло лосьоном после бритья. Призналась, что научилась не спать, чтобы слышать малейший скрип двери своей спальни. Когда взошло солнце, мы не открывали подарки, а робко, бережно, как сокровище, вручили друг другу эту правду о себе.

Мы были такими разными, но стали не разлей вода. Когда Офелия стала искать себе новый образ, я поддержала ее. В конце концов, я хорошо понимала, что она так тщательно пытается скрыть. Она купила себе имплантаты в грудь в качестве подарка на выпускной и на законном основании сменила имя. И пока я работала над магистерским дипломом, она всецело посвятила себя тому, чтобы найти для нас квартиру: рядом с киностудиями — для себя и недалеко от Калифорнийского университета — для меня. Квартирка оказалась маленькой, но и арендная плата низкой, и в ней мы прожили почти семь лет.

— Говорите, — сказала телефонистка.

— Офелия!

Я услышала, как она поспешно выдохнула.

— Слава богу, ты позвонила! — воскликнула она, как будто я находилась всего в километре от нее. — Я погибаю.

Я усмехнулась.

— Ты постоянно погибаешь, — возразила я. — Что на этот раз?

— В четыре, как тебе известно, у меня встреча с психотерапевтом. — Офелия ходила к какому-то специалисту, чтобы повысить самооценку, с тех пор, как решила, что сеансы у экстрасенса пользы не приносят. — Сейчас я хожу к нему дважды в неделю, но хотелось бы сократить наши встречи до одного раза, только я не знаю, как об этом сказать.

Я не хотела смеяться, даже не собиралась, но смех сам вырывался наружу. Я закашляла, чтобы скрыть смешок.

— Наверное, я просто не пойду, — вздохнула она. — Поговорю с ним в четверг. — На мгновение она замолчала, а потом, по-видимому, вспомнила, что разговаривает со мной. — А как там в Африке? — покорно спросила она.

Офелия не понимала моего увлечения антропологией — она считала антропологию просто разрекламированным способом испачкаться в грязи, — но знала, насколько много она для меня значит.

— Интереснее, чем я ожидала, — ответила я. — Нашла работу по совместительству.

— Организуешь сафари?

— Консультирую по техническим вопросам в новом фильме Алекса Риверса.

Вдалеке я услышала грохот.

— Боже мой! Боже мой! Боже мой! — причитала Офелия. — Как это произошло?

Когда я ей все рассказала, ко мне вернулись первоначальные сомнения.

— Знаю, что потом я об этом пожалею, — сказала я. — Если бы не деньги — и возможность насолить Калифорнийскому университету! — я бы не согласилась. — Я состроила гримасу. — Держу пари, он не захочет замарать свои ручки.

Я медленно выдохнула, размышляя над последствиями своего спонтанного решения. Кастера я не любила, но, находясь в университете, избегать его не могла. И Алекса Риверса я любить не собиралась, но связала себя обязательством быть его тенью десять часов в день.

— Я пришлю тебе вещи, — заявила Офелия. — Свое черное платье без рукавов, розовый атласный лифчик и…

— Офелия, — оборвала я подругу, — я консультант по техническим вопросам, а не его любовница.

— И тем не менее, — возразила Офелия, — никогда ничего не знаешь наперед. Просто распишись за чертову посылку, а потом можешь засунуть ее в чемодан и забыть о ней. — Она отрывисто дышала. — Поверить не могу! Поверить не могу! Так я и знала, что нужно было заниматься антропологией. — Она даже заикалась от возбуждения. — Господи, Касс, — выдохнула она, — сам Алекс Риверс!

Я улыбнулась. Даже если в этом лифчике я буду дефилировать в двадцати метрах от Алекса Риверса, Офелия, скорее всего, повесит его в рамочке, когда я вернусь домой.

— Он просто человек, — напомнила я ей.

— О да! — выдохнула она. — Человек, который зарабатывает четыре миллиона долларов за фильм и является в ночных фантазиях всему женскому населению.

Я задумалась: Алекс Риверс никогда не приходил ко мне во сне, но, с другой стороны, большинство моих сновидений были о том, как я понемногу снимаю земляной слой и обнаруживаю людей, которые жили миллионы лет назад. Я попыталась вспомнить, какие из его фильмов смотрела: наверняка ходила на них с Офелией, потому что она была единственным человеком, с которым я проводила свободное время, а она обычно насильно водила меня посмотреть последние кассовые фильмы. Я припомнила «Отчаянного», вестерн, на который мы ходили еще в колледже, и «Свет и тень», один из культовых фильмов на вьетнамскую тему, вышедший в 1987 году. Было еще несколько боевиков, названий которых я не помнила, и последний фильм, который я посмотрела где-то полгода назад. Любовную историю. «Дикая яблоня». Совсем о нем забыла. И очень удивилась, потому что я никогда не видела Алекса Риверса в образе романтического героя, но поверила его игре.

Основная идея фильма не отпускала меня всю обратную дорогу домой: лучше любить и потерять, чем не любить вообще. Неужели это на самом деле правда? Любовь, в моем понимании, — не более чем запланированное соблазнение. В колледже я потеряла невинность с одним из студентов — просто потому, что хотелось узнать, что такое близость. Не было ни глубокой сердечной раны, ни соития душ. Всего лишь ускорилось сердцебиение, наше горячее дыхание смешалось — словом, непритязательный секс.

Других было немного, но я не думала, что упускаю что-то важное. Чаще всего мне просто некогда было это замечать. Мне бы хотелось иметь детей — когда-нибудь! — но я родила бы ребенка только от человека, который мне небезразличен, однако до настоящего момента единственным человеком, в которого я могла бы влюбиться, был Коннор.

— Все, пора, — сказала я. — Звонок стоит кучу денег.

— Позвони мне в четверг после вашей встречи.

— Офелия…

— В четверг.

Я закрываю глаза.

— Посмотрим, — отвечаю я. — Ничего не обещаю.


Я еще никогда не видела столько людей, которым платили за то, что они ничего не делают. Люди сидели на земле, на складных стульях, на валунах. Повсюду краны с огромными камерами и извивающиеся провода. Перед переносной аудиосистемой с разноцветными кнопочками и рычажками сидел мужчина в наушниках. Говорили все. Джорджа с Эдвардом нигде видно не было, и казалось, процессом никто не управляет.

Я уже привыкла к тому, что меня посылают в безлюдные места, где я не знаю ни души, но здесь я была явно не в своей стихии. Куда бы я ни ступила, как сразу запутывалась в каких-то проводах, а потом еще налетела на мужчину, который нес кучу париков и головных уборов, и сбила его с ног.

— Боже мой! — воскликнула я. — Сейчас я вам помогу.

Но он только с неодобрением посмотрел на меня, быстро все собрал и поспешил прочь.

Я подошла к женщине, сидевшей на высоком складном кресле, на котором было написано «Сценарист».

— Прошу прощения, — обратилась я к ней, — я ищу режиссера.

Она вздохнула, но даже не оторвала взгляда от открытой папки-скоросшивателя, лежавшей на коленях.

— Вы не одиноки, милочка, — ответила она и сделала пометку красным карандашом, а потом позвала кого-то по имени и помахала, подзывая его к себе.

Я сделала реверанс и слилась с толпой людей с пристегнутыми к ремням рациями. На столе лежала стопка сценариев.

— «По Его образу и подобию», — прочла я вслух, проведя рукой по эмблеме «Уорнер Бразерс» внизу страницы.

— Я могу вам помочь?

Передо мной, нетерпеливо притопывая, остановился какой-то человек. Он буквально вырвал сценарий у меня из рук.

— Я ищу Берни Рота, — ответила я. — Режиссера.

Мужчина презрительно ухмыльнулся.

— Как будто я не знаю, кто он такой! — Он щелкнул пальцами, привлекая внимание крепких парней, которые как раз пронесли мимо нас тяжелую черную веревку. — Эй, куда вы это понесли? Я же сказал, что это должно лежать за палаткой!

— Подождите! — окликнула я, когда он поспешил к ним. — Берни Рот?

— Одну минутку! — Он остановился. И крикнул в спину двум парням с веревкой: — За палаткой!

Я швырнула свой рюкзак на стол, надела на голову бейсболку цвета хаки и решила: если Магомет не идет к горе, то я дождусь, пока гора сама придет к Магомету. Рано или поздно кто-то попытается меня разыскать. Я села, опираясь спиной о высокое дерево и подтянув колени к груди.

И задумалась об Алексе Риверсе. Я, разумеется, знала, как он выглядит: он каждый месяц, по крайней мере так казалось, появлялся на обложках журналов. Он был, если одним словом, великолепен. Его короткие каштановые волосы отливали золотом. У него был решительный квадратный подбородок с ямочкой. И полные, благородные губы, которые всегда выглядели так, будто Алекс скрывает какую-то тайну. А от его глаз, благодаря которым он и прославился, невозможно было оторваться. Цветом они были как трещина на серебристой поверхности зеркала, и когда вы смотрели ему в глаза, даже на рекламных снимках, можно было поклясться, что вы, как в зеркале, видите в них свою душу.

Я думала, что встречаться с ним каждый день будет легко.

Меня удивила тишина. Ни одна камера не работала, никто неистово не размахивал руками с криком «Мотор!», никто не произносил ничего, даже отдаленно напоминающего текст. Все съемочное оборудование покрывал слой мелкой красной пыли, как будто им вообще в последнее время не пользовались. Неудивительно, что необходимо три месяца, чтобы снять двухчасовой фильм.

Насколько я видела, съемки проходили на трех площадках.

Первая — настоящее место раскопок в ущелье, которое очень напоминало место раскопок Калифорнийского университета всего в километре отсюда.

Вторая — ряд палаток. Перед одной из которых я заметила актрису, которую раньше видела на экране, но фамилии ее вспомнить не смогла. На ней были защитного цвета шорты и куртка от «Калахари», и я решила, что первым делом скажу художнику по костюмам, что модель из «Нэшнл джиогрэфик» не имеет ничего общего с реальностью и проигрывает удобной старой футболке.

Третья площадка представляла собой возвышение, которое должно было выглядеть как внутреннее убранство палатки. Там стояла кровать, несколько умело расставленных пустых коробок и низкий столик на трех ножках. На полке — фигурная фарфоровая чаша и кувшин. Я не сдержалась и рассмеялась. Китайский фарфор?

Через несколько минут рядом со мной присела девушка.

— Черт, жарко! — сказала она и улыбнулась. Это была первая по-настоящему открытая улыбка с момента моего приезда. — Вы с кем здесь?

— Сама, — ответила я. Вопрос застал меня врасплох, как будто я должна была прийти в сопровождении. — Я консультант по техническим вопросам. По антропологии.

— Ух ты! — восхитилась девушка. — Вы хотите сказать, что зарабатываете себе этим на жизнь?

Я улыбнулась в ответ.

— Я думала, наоборот: что это я должна восхищаться. Потому что вы работаете в кино.

— Ой, я не совсем в кино работаю, — сказала собеседница. — Я ее помощница. — Она указала на женщину в куртке типа сафари, которая просматривала сценарий. — Меня зовут Ли-Энн.

Я представилась и пожала собеседнице руку, а потом кивнула в сторону слоняющейся толпы.

— Почему все бездельничают? — поинтересовалась я.

Ли-Энн засмеялась и встала.

— Так снимают кино, — ответила она. — Много спешки и ожидания. Давай вставай! Держу пари, ты понятия не имеешь, где здесь оазис, — сказала она, переходя на «ты».

Я последовала за ней. Внутри длинной низкой палатки кипело веселье. Мои глаза перебегали из одного конца стола на другой, отмечая запотевшие кувшины с соком манго и лимонадом, грозди бананов и горы киви, небольшие бутерброды с курицей и пластинками вареного яйца, салаты из капусты, моркови, лука под майонезом и блюда макарон с кунжутом.

— Это обед? — спросила я.

Ли-Энн покачала головой.

— Мистер Риверс любит, чтобы между дублями было чем перекусить. Он все и организовал, если точнее, Дженнифер. Она работает у него помощником, как я у Джанет. Если думаешь, что это изобилие, дождись обеденного меню. Вчера подавали мечехвоста. Представляешь? Мечехвост в Африке!

Я нерешительно взяла банан, очистила его и вышла из палатки под знойное солнце. Запрокинула голову, прикрывая ладонью глаза.

— О чем этот фильм?

Ли-Энн очень удивилась, что мне никто не рассказал. Это некая научная фантастика. Алекс Риверс играет антрополога, который обнаружил останки, на первый взгляд очень древние. Он начинает определять их возраст и узнает, что они датируются шестидесятыми годами двадцатого века. Потом он замечает, что химический состав костей, даже если это скелет предка, не совсем обычен. Оказывается, он принадлежит инопланетянину, что, разумеется, заставляет ученого задуматься, откуда он вообще здесь взялся.

Я вежливо кивнула, когда Ли-Энн закончила. Сама бы я на такой фильм не пошла, но, вероятно, сборы будут неплохими.

Я последовала за ней к небольшой группе людей. Меня представили, и все имена я тут же забыла. Большинство членов съемочной группы сидели на земле. Ли-Энн заговорила с какой-то женщиной об условиях в местных уборных, а я прислонилась спиной к высокому складному креслу.

Кресло было похоже на то, в котором сидела женщина-сценарист, только на спинке его было написано «Алекс Риверс». Кресло было пустым, и Алекса Риверса поблизости видно не было, поэтому я уселась в кресло.

Ли-Энн охнула и схватила меня за руку.

— Встань немедленно! — велела она.

Я испуганно взвилась с кресла, подняв облачко пыли, от которой все закашлялись.

— Это всего лишь кресло, — сказала я. — Оно же пустое.

— Это кресло мистера Риверса. — Я продолжала недоуменно таращиться на нее, ожидая объяснений. — Никто не садится в кресло мистера Риверса.

Господи боже! Все намного хуже, чем я ожидала. Я попыталась убедить себя, что триста пятьдесят долларов в день — это более чем достаточная компенсация за обучение человека, который считает, что фарфоровым кувшинам самое место в палатке у места раскопок, и который настолько напыщен, что позволяет лишь собственной драгоценной заднице касаться холщового складного кресла.

Я поняла, что сейчас что-то произойдет, когда по толпе пробежал трепет, почти такой же быстрый, как шепот. Съемочная группа начала подниматься, отряхивать шорты и занимать места на съемочной площадке. Трое мужчин взобрались на тележку к камере, звукорежиссер прижал руку к одному наушнику и перемотал кассету.

Мужчина, который раньше бежал за веревкой, окликнул женщину по имени Зуки.

— Где дублерша? — заорал он. — Зуки, ты нам нужна для освещения!

Женщина, которая не была актрисой Джанет, направилась к палаткам, и тут же вокруг нее установили ряд ламп и принялись регулировать свет.

Я не сводила глаз с яркого белого луча, именно поэтому не заметила Алекса Риверса, пока он на меня чуть не наступил. Актер бросил куртку в кресло, на которое я посмела присесть, и, казалось, обратил на меня внимания не больше, чем на окружающий его воздух. Он негромко разговаривал с мужчиной, которого я сочла Берни Ротом, потому что он выглядел не менее напыщенно и так же, как Алекс, не обращал внимания на окружающих.

Алекс Риверс что-то говорил о черной веревке, которую я видела раньше. Проходя мимо, он коснулся моей руки, и я отпрянула.

И дело не в том, что он со мной столкнулся, — меня опалил жар его кожи. Я потерла плечо, уверенная, что там остался ожог или рубец, — доказательство того, что я почувствовала. Я смотрела ему вслед, дивясь тому, что меня подводит зрение: вместо того чтобы становиться все меньше и меньше, Алекс Риверс, казалось, заполнял собой все поле моего зрения.

Сама не понимая, что делаю, я пошла за палатки, держась на приличном расстоянии, но достаточно близко, чтобы слышать их разговор. Он, Берни Рот и высокий мускулистый мужчина ощупывали черную веревку, которую принесли туда раньше. Четвертый мужчина буквально покачнулся под напором гнева Алекса Риверса.

— Послушай меня! — оборвал актер его оправдания. — Просто послушай меня! Свен может прыгать с этой веревкой, но она не белая, как я просил. У тебя два выхода. Можешь отправиться в город и попытаться найти белую веревку, с которой он будет прыгать, или можешь воспользоваться этой, но тогда оставшиеся одиннадцать недель я буду сдирать с тебя шкуру. — Он провел рукой по лицу, как будто страшно устал. — Речь идет о безопасности. Основной критерий: сможет ли Свен использовать эту веревку для своего трюка? А второй: какой, черт возьми, цвет будет выделяться на заднем плане?

Мускулистый мужчина и испуганный костюмер отошли влево, и я оказалась непосредственно перед Алексом Риверсом. Я не сводила глаз с его профиля, с желваков, с легких прядей волос, которые развевал ветер.

Какой идиот и ханжа! Я совершенно не разбираюсь в том, как снимают кино, но с лихвой хлебнула бюрократии в университете и понимала, что Алекс Риверс ничуть не лучше Арчибальда Кастера. Он упивался своим положением и восхищением, которое невольно испытывали окружающие. Что ж, если я чему и научилась на кафедре антропологии, так это тому, что нельзя позволять людям, принимающим решение, с тобой не считаться. Следует разговаривать с ними на их же языке, если хочешь, чтобы они обращались с тобой, как с равной.

Я собралась с духом и шагнула вперед. Сейчас представлюсь им, не смолчу о куртке от «Калахари» и нелепом фарфоровом кувшине, а потом выскажу Риверсу все, что о нем думаю.

Но, оказавшись в поле зрения Алекса Риверса, я замерла на месте. Стояла как завороженная и искренне не могла понять, где нахожусь: в Серенгети, Бельгии или на орбите Марса. И дело было не в чертах Алекса Риверса, хотя они, несомненно, завораживали. Дело было в исходящей от него силе. Было что-то в его взгляде, от которого я не могла отвести глаза.

Его глаза блеснули, отразив свет, как гладкая поверхность пруда. Потом он отвернулся, словно что-то высматривая. Встретившись со мной взглядом, он улыбнулся. Ослепительный! Слово застряло у меня в горле, и я удивилась: как я могла часами усердно работать под высоким африканским солнцем и вдруг потерять голову от одного-единственного мужчины?

— Дорогая, — попросил Алекс Риверс, — принеси-ка мне чего-нибудь попить.

Я непонимающе уставилась на него, но он уже удалялся вместе с наступающим ему на пятки режиссером. Кем он, черт возьми, себя возомнил? Кто я, по его мнению?

Его помощница. Или, скорее всего, он искал свою помощницу, но, не обнаружив ее, решил, что я появилась на этой земле, чтобы выполнять его приказания. Как и все остальные. Я наблюдала, как он усаживается в свое высокое кресло: мягкая холщовая ткань сиденья и спинки прогнулась под ним, натянувшись по его фигуре.

Мне в нем не понравилось ничего. Я подумала о том, что скажу Офелии, когда ей позвоню. «Знаешь, — начну я, — Алекс Риверс — напыщенный индюк, который раздает приказания окружающим. Он настолько самовлюблен, что не замечает ничего даже в полуметре от себя». Но, даже предаваясь таким размышлениям, я продолжала идти к палатке с непрекращающимся праздником.

Я ненавидела его за то, что он заставил меня забыть все, что я собиралась сказать; ненавидела его за то, что он заставил меня явиться сюда; а особенно я ненавидела его за то, что мой пульс учащенно бился, а сердце стучало, как барабаны туземцев, звуки которых иногда доносил на место раскопок ветер. Я взяла на столе красный пластмассовый стаканчик и до краев наполнила его льдом. Потом добавила сок — папайи, по-моему, — перемешала одноразовым ножом, дожидаясь, пока стаканчик запотеет и жидкость станет одной температуры со льдом.

Алекс Риверс сидел на королевском троне, подавшись к женщине, которая припудривала его лицо пуховкой. Он протянул руку за стаканом и наградил меня очередной улыбкой.

— А я начал было думать, что больше никогда тебя не увижу, — усмехнулся он.

Я улыбнулась в ответ и уронила ему на колени стаканчик с соком. Мгновение я наблюдала, как на его брюках расплывается пятно.

— К сожалению, нет, — ответила я, развернулась и пошла прочь.

Глава 11

Я ожидала, что Алекс Риверс выругается себе под нос, станет спрашивать, как меня зовут, велит уволить. Что до меня, то я продолжала идти, намереваясь покинуть съемочную площадку, а возможно — даже Танзанию. Но поступок Алекса заставил меня остановиться: он засмеялся. У него был глубокий низкий смех, из тех, что омывают теплым дождем. Он поймал мой взгляд, когда я обернулась.

— Я вижу, — улыбнулся он, — ты почувствовала, что мне следует немного охладить пыл?

Думаю, его ярость я бы пережила, но его понимание меня обезоружило. Колени у меня затряслись, я ухватилась за софит, чтобы не упасть. Меня до глубины души поразил собственный поступок. Я пролила ледяной напиток не на какого-то помощника, не на художника по костюмам. Я намеренно попыталась противодействовать человеку, с которым мне предстояло работать. Человеку, который платил мне триста пятьдесят долларов в день за то, чтобы я ему помогала.

Он встал и направился ко мне, протягивая руку, как будто видел, что я вот-вот готова рухнуть на землю.

— Алекс Риверс, — представился он. — Кажется, мы не знакомы.

Краем глаза я заметила, что вся съемочная группа делает вид, будто ужасно занята, но на самом деле следит за разворачивающейся перед ней сценой.

— Кассандра Барретт, — представилась я. — Из Калифорнийского университета.

Его глаза блеснули таким оттенком серебра, которого мне раньше не доводилось видеть.

— Мой антрополог, — заключил он. — Приятно познакомиться.

Я опустила глаза на его брюки, мокрые в районе промежности, — расплывшееся пятно по форме напоминало бабочку. Я улыбнулась Алексу Риверсу в лицо.

— А уж как мне приятно, — ответила я.

Он вновь засмеялся, и я поймала себя на том, что впитываю его смех, чтобы позже, оказавшись в своем номере в гостинице со старым желтым вентилятором на потолке, суметь вспомнить его. Он взял меня за руку.

— Зовите меня Алекс, — разрешил он. — Я дам вам сценарий, чтобы было понятно, что происходит. Берни! — позвал он. — Иди сюда, познакомься с консультантом по техническим вопросам.

Режиссер фильма, который больше походил на тень, готовую вскочить по первой команде Алекса, вежливо пожал мою руку, извинился и пошел искать кого-то из съемочной группы. Сразу было видно, что здесь командует Алекс Риверс.

Он снова заговорил со мной, и я не сразу поняла смысл его просьбы.

— Вы хотите, чтобы я что-то откопала? — изумилась я. — Прямо сейчас?

Алекс кивнул.

— Сегодня мы снимаем сцену о том, как мой герой впервые обнаружил скелет. Я мог бы проводить раскопки инстинктивно, но знаю, что это будет не совсем натурально. Должен существовать какой-то метод, верно? Вы же не опускаете руку в песок и не вытаскиваете ногу?

Я поморщилась.

— Нет, разумеется, нет!

Он взял меня за руку и потянул к зияющей дыре — большинство находок в Олдувайском ущелье было сделано именно здесь.

— Я хотел бы просто немного понаблюдать, — объяснил он. — Хотел бы увидеть ваши движения, сосредоточенность и тому подобные вещи. Вот что мне нужно.

— Прежде всего, нужен брезент, — ответила я. — Если вы намерены найти что-нибудь стоящее, над местом раскопок необходимо натянуть черный брезент, чтобы кости, которые вы обнаружите, не выгорели на солнце.

Алекс улыбнулся.

— Вот для этого вы мне здесь и нужны, — сказал он и поманил двух мужчин, которые чуть в стороне устанавливали опоры палатки. — Джо, Кэн, найдите какую-нибудь парусину, чтобы натянуть над этим местом. Она должна быть… — Он обернулся ко мне. — Она обязательно должна быть черной?

Я пожала плечами.

— Я обычно натягиваю черную.

— Тогда черную. — Мужчины развернулись, чтобы идти, но Алекс окликнул одного, по имени Кэн. — Поздравляю с рождением малышки! Слышал, вчера ты получил радостную новость. Если она похожа на Джанин, вырастет настоящей красавицей.

Кэн широко улыбнулся и последовал за вторым работником сцены. Я недоуменно уставилась на Алекса.

— Хороший друг?

— Не совсем, — ответил Алекс. — Но он член съемочной группы. И я должен о каждом из группы что-нибудь да знать.

Я присела на корточки у края площадки и принялась просеивать известковую пыль. Если Алекс Риверс пытался произвести на меня впечатление, он явно преуспел.

— Это невозможно, — заметила я. — Я хочу сказать, что здесь по меньшей мере сто человек.

Алекс пристально смотрел на меня, и я почувствовала, что помимо воли не могу оторвать от него взгляд. Говорил он твердо и сдержанно.

— Я знаю всех по именам, знаю, как зовут их жен. Когда я работал барменом, то усвоил, что если люди думают, будто ты обращаешь на них внимание, они, скорее всего, будут отираться где-то неподалеку. Запомнить имена — пара пустяков для меня, а они чувствуют себя важными птицами, поэтому работа спорится в два раза быстрее.

Он говорил так, словно защищался, словно я бросила ему вызов, хотя у меня и в мыслях этого не было. По правде говоря, я была изумлена. Трудно представить, что человек, который устроил разнос из-за цвета веревки, и человек, который взял себе за правило запоминать имена всех, с кем он работает, — одно и то же лицо.

— Как меня зовут, вы не знали, — возразила я.

— Нет, — признался он и послал мне ослепительную улыбку. — Но, будьте уверены, никогда этого не забуду.

Мы принялись за работу, стоя на коленях у ямы. Я показала Алексу инструменты, которые используются для раскопок, мягкие щетки, которыми сметают излишки земли. Я пыталась объяснить, какие признаки указывают на возможное наличие в данном месте окаменелостей, но неспециалисту это понять было трудно.

— Вот все, что я могу вам показать.

— Но вы мне совершенно ничего не показали, — вздохнул Алекс. — Мне нужно посмотреть, как вы найдете череп или что-то вроде того.

Я засмеялась.

— Здесь уже все раскопали, — ответила я.

— А вы сделайте вид, — не отставал Алекс. Он улыбнулся. — Это проще простого. Я на этом карьеру себе сделал.

Я вздохнула и вновь склонилась над ямой, изо всех сил пытаясь представить фрагмент кости, которой там нет. Я начинала понимать, почему сбежал мой предшественник. Возможно, для Алекса Риверса притворяться легко, но, как он сам признался, это его призвание. Мое же строится на веских доказательствах и уликах, а не на игре воображения. Чувствуя себя настоящей идиоткой, я смахнула верхний слой красной пыли, провела руками по бугристой земле, взяла небольшое кайло и принялась окапывать кругами несуществующий череп. Потом пальцами смахнула землю и плечом вытерла пот со лба.

Я закрыла глаза и попыталась представить, насколько велик этот невидимый череп. И не смогла. Я чувствовала, что смешно даже пробовать. Я слишком часто сталкивалась с реальными костями, чтобы размышлять о гипотетических.

— Послушайте… — начала я, собираясь сказать Алексу, что не сильна в этом.

Но не успела я открыть рот, как Алекс опустился рядом со мной на колени. Он обхватил меня за плечи, как будто обнял, и положил свои ладони на мои.

— Нет, смотрите туда, — попросил он, кивнув на площадку, где я раскапывала.

Я прищурилась — то, что недавно было землей, теперь выглядело как кость. Я подумала: игра света, иллюзия. Или истинная сила воображения Алекса Риверса.


Я еще никогда не встречала таких людей. Он действительно знал имя каждого из съемочной группы; это стало ясно сразу же, как к съемке начали готовить декорации. Он вежливо оставил меня рядом со своей ассистенткой Дженнифер, а сам склонился перед видоискателем кинокамеры и заговорил с Берни Ротом о том, как лучше взять определенную сцену крупным планом. Он шутил с дублером, который вынужден был потеть под жарким солнцем, пока вокруг устанавливали свет и отражательные панели.

Он одновременно находился в сотне мест, и я устала от того, что пыталась глазами отыскать его то тут, то там. Каждый раз, опуская глаза на сценарий, лежащий на коленях, или направляясь к невысокому столику, заваленному документами, я чувствовала на себе его взгляд. Оборачивалась и видела Алекса Риверса метрах в пятнадцати от себя, не сводящего с меня взгляда, как будто я была единственным человеком на многие километры вокруг.

Сцену снимали именно так, как рассказал Алекс: его главный герой, доктор Роб Пейли, обнаруживает кости, которые считает окаменевшими останками гоминида. Берни влез на тележку, на которой стояла камера фирмы «Панавижн», и проходил с Алексом всю сцену.

— Я хочу, чтобы ты вошел… вот так, чуть медленнее… Наклоняйся, хорошо, вот так. А что ты теперь делаешь руками? Попытайся вспомнить: тебе уже три недели не везет, и вдруг ты натыкаешься на золотое месторождение.

Алекс задал Берни какой-то вопрос, но ветер отнес его в сторону, я даже не успела расслышать слова.

Когда все было готово, все люди с портативными рациями вытянулись в линию и начали кричать друг за другом: «Тишина!». Это было словно людское эхо. Оператор пробормотал: «Камера», а звукорежиссер наклонился над своим электронным оазисом и сказал: «Мотор!»

За несколько мгновений до того, как Берни произнес «Снимаем», я наблюдала, как Алекс вживается в роль. Его глаза потухли, а тело настолько расслабилось, что, казалось, он весь высох. За считаные секунды он вновь наполнился энергией, плечи его расправились, глаза заблестели. Но лицо стало другим. Если честно, встретив такого Алекса Риверса на улице, я бы приняла его за другого человека.

Он двигался по-другому, ходил по-другому. Он даже дышал по-другому. Как уставший старик, он прошел к желтой полоске равнины, осторожно опустился в яму, достал из кармана кайло, щетку и начал раскопки. Я улыбалась, глядя, как мои характерные движения изображают перед камерой: мою привычку снимать слой земли слева направо, методичные взмахи щеткой, как бейсбольный судья на основной базе. Настал момент, когда герой обнаруживает скелет, сначала только череп. Руки Алекса замерли над местом, которое он только что обметал, и принялись работать быстрее, убирая стамеской землю. Появился фрагмент кости, за несколько минут до этого положенной реквизитором. Кость была желтая и потрескавшаяся, и я поймала себя на том, что подалась вперед, чтобы лучше ее разглядеть.

Алекс Риверс поднял голову и посмотрел на меня. И я увидела себя. В его глазах было то же выражение, как у меня в тот головокружительный момент, когда его руки обхватили мои и я увидела череп, появившийся словно ниоткуда. Я узнала свое удивление, свою преданность делу и свое потрясение.

Мне стало жарко. Я расстегнула ворот рубашки и приподняла волосы на затылке. Сняла бейсболку и принялась обмахиваться ею, моля лишь об одном: чтобы он отвернулся.

Алекс откинул голову и повернулся лицом к солнцу.

— Господи! — прошептал он.

Он был похож на ученого, который в глубине души знал, что совершил открытие всей своей жизни. Он выглядел так, как будто занимался этим много лет. Он был похож… на меня.

Я много лет работала над открытием, которое подняло бы меня в глазах коллег-антропологов. Я снова и снова рисовала в воображении момент открытия, как большинство женщин планирует свою свадьбу: как мне в затылок будет светить солнце, как мои руки будут разгребать землю, как под ладонями проскользнет кость. Представляла, как обращу лицо к небу, вознося хвалу Господу в обмен на этот подарок. Несомненно, я никогда и ни с кем этого не обсуждала, а уж тем более с Алексом Риверсом, но он сыграл эту сцену именно так, как в воображении я рисовала свой триумф.

Он украл у меня самый важный момент в моей жизни, момент, который даже еще не пришел. Это было нечестно, и я спрыгнула с кресла как раз тогда, когда режиссер крикнул: «Снято!» В голове так шумело, что я едва могла расслышать аплодисменты и свист съемочной группы. «Как он посмел!» — думала я. Сказал, что просто хочет посмотреть, как я провожу раскопки. Он ничего не говорил о том, что станет копировать выражение моего лица, мою манеру поведения. Казалось, он влез ко мне в душу и перерыл мои мозги.

Я побежала в гостеприимную палатку, заставленную койками, электрическими вентиляторами и кувшинами с ледяной водой. Я опустила бумажное полотенце в таз и выкрутила его себе на шею. Почувствовала, как вода побежала в ложбинку на груди, по животу, за пояс шортов. Я наклонилась и плеснула водой себе в лицо.

Он настолько хорошо меня знает. Он знает меня лучше, чем я знаю себя.

Издалека я услышала решение Берни Рота использовать этот единственный дубль, поскольку Алекс, вероятно, не может сыграть еще лучше. Я фыркнула и бросилась на койку. Я связала себя обязательствами, но стоит пересмотреть договор. Я покажу Алексу Риверсу все технические моменты, о которых он просил; скажу, что из реквизита ему понадобится, укажу на промахи в сценарии. Но я и близко его к себе не подпущу, не стану обнажать свою душу. Я уже раз обожглась, потому что он застал меня врасплох, но больше подобного не повторится.

Я ненадолго задремала, а когда проснулась, все тело было покрыто мелкими бисеринками пота. Я села, потянулась за бумажным полотенцем, которым уже вытиралась, снова намочила его и положила на затылок.

Полы палатки, служившие дверью, распахнулись, и вошел молодой мужчина с рыжими, собранными в хвост волосами. Его звали Чарли, я уже раньше с ним общалась.

— Мисс Барретт, — обратился он ко мне, — а я вас везде ищу.

Я послала ему свою самую очаровательную улыбку.

— Я думала, что всем на всех наплевать.

Он зарделся и отвернулся. Он работал осветителем, ставил свет. Он сам назвал мне свою должность, и я несколько раз повторила про себя это слово, примеряя, как оно ложится на язык.

— Меня просили вам кое-что передать, — сказал он, но так и не решился взглянуть мне в глаза.

Чтобы избавить Чарли от неловкости, я взяла у него из рук сложенную записку. Она была написана на клочке коричневой бумаги, похожей на ту, в которую заворачивали декорации при перевозке.

«Пожалуйста, поужинайте со мной. Алекс».

У него был очень аккуратный почерк, как будто он много времени провел, занимаясь чистописанием. Интересно, автографы он так же тщательно выписывает? Я скомкала записку и взглянула на Чарли, который явно ждал ответа.

— А если я откажусь? — поинтересовалась я.

Чарли пожал плечами и повернулся к выходу.

— Алекс вас сам найдет, — ответил он, — и заставит передумать.


Он умел творить чудеса. Я стояла в дверях того, что всего несколько часов назад было декорациями — внутренним убранством палатки главного героя, — и видела красивую белую льняную скатерть, охлаждающееся в серебряном ведерке шампанское. В дальнем углу палатки стоял Алекс в смокинге, черных брюках и белом галстуке-бабочке.

Я зажмурилась. Господи боже, но мы же в Африке! Мы даже не в мотеле, а всего лишь в палаточном лагере в тридцати пяти километрах от Олдувайского ущелья. Как ему это удалось?

— Это все Джон, — улыбнулся Алекс мужчине, который привез меня назад на съемочную площадку на джипе. Это был добродушный мужчина, высокий, как кипарис.

— Он очень любезен, — вежливо заметила я, наблюдая, как долговязая фигура Джона удаляется в красном отблеске стоящих за палаткой факелов. — Он сказал, что работает на вас.

Алекс кивнул, но даже не сделал шаг мне навстречу.

— Он посвятил мне свою жизнь, — серьезно произнес он, и я поймала себя на мысли о том, сколько еще людей посвятят ему свои жизни.

На мне было черное платье без рукавов, полученное благодаря любезности Офелии сегодня днем, и черные туфли на низком каблуке, в которых уже набралось по килограмму песка. Последние три часа я провела в душе, потом сушила волосы, натирала тело лимонным лосьоном и все время репетировала разные варианты беседы, в которых выговаривала Алексу Риверсу за его сегодняшнюю игру.

Но я не ожидала, что он будет в смокинге. Я была не в силах оторвать от него глаз.

— Выглядите великолепно, — негромко сказала я, злясь на себя уже за то, что произнесла эти слова.

Алекс засмеялся.

— Я думал, это моя реплика, — признался он. — Но все равно спасибо. Теперь, когда произвел на вас впечатление, можно я все это сниму, пока не растаял?

Не дожидаясь ответа, он сбросил пиджак, отвязал бабочку и по локоть закатил рукава.

Потом отодвинул для меня стул, снял серебряную крышку с блюда с овощной закуской.

— Ну-с, что скажете о своем первом дне на съемочной площадке? — поинтересовался он.

Я прищурилась: вот он, мой шанс!

— Скажу, что еще никогда в жизни не видела, чтобы столько времени тратили впустую, — просто ответила я. — Скажу, что низко красть эмоции других людей, чтобы сыграть свою роль.

У Алекса рот приоткрылся от удивления, но он быстро взял себя в руки. И приподнял фарфоровое блюдо.

— Морковки? — негромко предложил он.

Я недоуменно уставилась на него.

— Вам нечего ответить?

— Нечего, — задумчиво произнес он. — Почему у нас так не заладилось? Вы терпеть не можете только меня? Или это касается всех актеров?

— При чем здесь ненависть? — удивилась я. Взглянула на крахмальные салфетки и тончайший хрусталь, размышляя над затраченными усилиями. Было очевидно, что таким образом он пытается извиниться. — Я просто почувствовала, что меня использовали.

Алекс поднял голову.

— Я не хотел вас обидеть, — заверил он. — Я пытался… черт… это совершенно неважно, что я пытался.

— Для меня важно, — выпалила я.

Алекс молчал. Смотрел куда-то поверх моего плеча, потом покачал головой. Когда он заговорил, его голос звучал так глухо, что мне пришлось податься вперед, чтобы расслышать слова.

— Дело в том, что когда ты один из лучших, тебе просто необходимо быть еще лучше. Но ты состязаешься с самим собой. — Он взглянул на меня. — Знали бы вы, каково это — играть сцену, когда все похлопывают тебя по спине и говорят, как ты великолепен, и понимать, что в следующий раз ты должен сыграть не менее блистательно, и в дальнейшем тоже… — Его глаза сверкнули в свете свечи. — А если я не смогу? А если в следующий раз это не сработает?

Я сцепила руки на коленях, не зная, что ответить. По всей видимости, я задела за больное. Алекс Риверс не лукавил, он на самом деле чертовски боялся, что не будет соответствовать тому образу, который создал.

— Вы совершенно правы, я краду людские эмоции. Так мне не приходится копаться в себе самом. Возможно, я боюсь, что если стану руководствоваться собственным опытом, то однажды, черпая чувства в себе, вдруг обнаружу, что выдохся. — Он слабо улыбнулся. — Правда заключается в том, что этого я допустить не могу. Лицедейство — единственное, что у меня хорошо получается. Я не знаю, что еще умею делать. — Он пристально взглянул на меня. — Как бы там ни было, — продолжал он, — мне очень жаль, что это оказались вы.

Я подняла руку, как будто хотела к нему прикоснуться, но передумала. Щеки Алекса едва заметно порозовели, когда он осознал, в чем только что признался. Я отвернулась, недоумевая: почему, когда он открывает душу, я чувствую себя такой уязвимой?


Благодаря Микаэле Сноу, по легенде, получившей распространение в Голливуде, Алекс Риверс закончил театральный факультет в Луизианском университете Тулейна, переехал в Лос-Анджелес и работал барменом в одном из «горячих» ночных клубов, где один выдающийся продюсер однажды напился в хлам. Алекс отвез его домой, а через день этот продюсер позвал его на пробы. Фильм назывался «Отчаянный». Алекс получил роль и затмил всех. Люди, близкие к искусству, считали, что ему все дается легко. И если бы он не оказался в нужном месте в нужное время в этот раз, фортуна дала бы ему второй шанс, а потом третий.

Трудно отделить вымысел от реальности, но в большинстве случаев Алекс и не пытался. Он оставил свое детство в луже на натурной съемочной площадке студии «Парамаунт» и создал себя заново, чтобы соответствовать придуманному средствами массовой информации образу. Правда заключалась в том, что он стал трудоголиком не из-за славы и денег, а потому что любил себя меньше, чем воплощенных на экране героев. Он не позволял себе даже мысли о том, что в нем осталось что-то от того ранимого мальчика, каким он был в детстве. Еще одна правда состояла в том, что в Тулейне он приближался к сцене только для того, чтобы вымыть ее, когда работал сторожем. Он приехал в Лос-Анджелес на попутке, на грузовике, который вез говяжьи туши. И никогда бы не уехал из Луизианы, если бы не верил, что убил собственного отца.

Стояла одна из тех недель в Новом Орлеане, когда влажность хватает тебя за яйца и задувает свое зловонное дыхание тебе в легкие. Эндрю Риво вот уже трое суток играл в азартные игры в задней комнате на Бурбон-стрит, но его семья поначалу не замечала этого. Алекс слишком был занят, трудясь в университете и пытаясь наскрести денег, чтобы помочь матери и снять собственное жилье. Он вообще редко появлялся дома. Большинство ночей он проводил на узких кроватях в студенческом общежитии, куда его приглашали богатенькие папенькины дочки, считая его скрытным и необузданным, а секс с ним — своего рода приключением с парнем из неблагополучного района.

Лайла Риво тоже не заметила отсутствия мужа. Бóльшую часть времени она спала, находясь в заторможенном состоянии под действием валиума, настолько одурманенная, что не различала дней недели, и еще меньше обращала внимание, если Эндрю все-таки появлялся дома. Однажды, когда Алекс заглянул на стоянку передвижных домов проведать мать, она была такой бледной и неподвижной, что он с трудом заставил себя пощупать ее пульс.

Алекс был в крошечной кухоньке, где резал овощи, чтобы добавить их на ужин в консервированный суп, когда услышал на улице отцовский смех. Его отец смеялся по-разному: вызывающе — когда ему было на всех плевать, фальшиво — когда хотел подлизаться. Сейчас раздавался второй, и Алекс, ухитрившись во время короткой паузы между приступами этого смеха поранить палец, продолжал нарезать овощи.

Эндрю Риво привел кого-то в дом. Алекс слышал тяжелые шаги и гул голосов. Он слышал, как отец открыл складную, обитую панелями дверь в единственную в доме спальню и выкрикнул имя жены.

Алекс вышел из кухни и увидел, как его отец подталкивает жирного, раскрасневшегося мужчину к Лайле, лежащей в полуобморочном состоянии на кровати. Он заметил, что отцовская золотая цепочка с крестиком исчезла, что его кожа пожелтела от спиртного. Он видел, как незнакомец погладил руками свой округлый живот и повернулся к Эндрю.

— Она собирается просыпаться? — спросил он, и Алекс понял, до чего низко пал его отец.

Он стоял, словно перед ним неистовствовало пламя, — одновременно зачарованный и шокированный происходящим, отдавая себе отчет, что нужно что-то предпринять или закричать, чтобы его услышали, но в то же время понимая, что не в силах совершить эти простые действия. Он хрипло, отрывисто задышал, и внезапно нож, который он держал в руке, упал на пол.

Эндрю, закрывавший дверь спальни, замер. Взглянул на сына.

— Она ни о чем не узнает, — сказал он, словно это оправдывало его поступок.

От его первого удара отец согнулся пополам. Вторым он сломал ему нос. Дверь спальни приоткрылась, за ней стоял изумленный незнакомец в одних трусах. Он переводил взгляд с Алекса на его отца и обратно, потом ткнул пальцем в Эндрю.

— За тобой должок, говнюк! — заорал он, натягивая штаны, и выскочил из трейлера, хлопнув дверью.

От третьего удара Алекса Эндрю Риво налетел на антикварный буфет, гордость и радость Лайлы, и ударился затылком об угол, хлынула кровь. Он потерял сознание, но до этого улыбнулся — улыбнулся! — сыну. Он не сказал ни слова, но Алекс все равно услышал: «Черт возьми! А ты умеешь драться!»

Через открытую дверь спальни Алекс видел мать. Рубашка расстегнута, бюстгальтер задрался, соски непристойно торчат. Она все проспала.

Он взял деньги, которые оставил на кухонном столе для матери, и сунул их в карман. Неподвижно постоял над телом отца, пока сочащаяся из головы кровь не коснулась подошв его туфель. Он ждал, когда же что-нибудь почувствует: сожаление, испуг, облегчение. Но не чувствовал абсолютно ничего, как будто человек, избивший отца, не имел к Алексу никакого отношения.

И даже позже, узнав, что отец — сукин сын! — в тот день не умер, Алекс много лет не признавался себе в том, что все это время помнил не звук треснувшего черепа, не запах крови на мокром ковролине, а то, что, меньше всего этого желая, он моментально превратился именно в такого сына, о котором всегда мечтал Эндрю Риво.


Алекс мучился над пробкой бутылки шампанского. С каждым его движением я ощущала, как он закрывает ту часть себя, которую только что обнажил, вновь превращаясь в знаменитость.

— Знаете, я ведь уже семь лет снимаюсь, краду выражение лиц своих друзей, семьи, людей, с которыми встречаюсь на улице. Даже если кто-то и замечает, то скорее чувствует себя польщенным. Никому и никогда не хватало смелости сказать мне что-либо подобное. — Его голос потеплел, а я ждала, к чему все это приведет. — Вы удивляете меня, — негромко признался он. — Теперь люди редко стали меня удивлять.

Я пристально смотрела на него, пока весь лоск и напыщенность не слетели и он не остался самим собой.

— Что ж, — шепотом созналась я, — вы меня тоже удивили.

Пробка из бутылки вылетела, ударилась о мягкое нутро палатки и упала мне на колени. Шампанское полилось по рукам Алекса, попав ему на брюки.

— Придется вам из-за меня еще и счета химчистки оплачивать, — сказала я.

Алекс улыбнулся и наполнил мой бокал.

— Шампанское не так плохо отстирывается, как пятно от папайи, — ответил он. Поднял свой бокал, чокнулся со мной — по ветру разнесся звон крошечных колокольчиков.

— Наверное, следует поднять тост за фильм, — сказала я.

— Нет, — Алекс наклонился так близко, что я чувствовала запах лосьона после бритья. — Мне кажется, мы определенно должны поднять тост за вас.

Я наблюдала, как он поднес к губам бокал, а потом отвернулась и взглянула на мерцающие свечи. Наши тарелки с горячим стояли на кровати в противоположном углу палатки, под серебряными крышками. На шаткой полке пристроились две тарелки с фруктовым пирогом.

— На вас трудно долго злиться, — призналась я.

— Что ж, — сказал Алекс, — по крайней мере, наконец-то я хоть что-то делаю правильно.

Я вспыхнула и опустила глаза в тарелку. Я хотела, чтобы он начал накладывать еду. Петь, кричать — что угодно, лишь бы перестал на меня так смотреть.

Я умела ориентироваться в пустыне по солнцу. Знала, как из пятидесяти разрозненных кусочков собрать череп. Могла провести сложный компьютерный анализ, который объяснил бы значение размера кости. Но я не могла сидеть за ужином напротив мужчины и чувствовать себя непринужденно.

Мне просто не хватало опыта. В своих фантазиях я не видела тех подводных камней, которые обнаружились в реальной жизни: долгие минуты молчания, когда нечего сказать, ужасное эхо от стука ложкой о тарелку, взгляд Алекса, который, казалось, прожигает меня насквозь. Я вспомнила героинь романов, которые читала во время перелета в Танзанию. Многие из них отбросили бы свои длинные, ниспадающие волосы за спину, приоткрыли бы вишневые губы и призывно нагнулись над столом. Они знали, как дразнить мужчин и флиртовать с ними. По крайней мере, они могли бы завязать разговор и не выглядеть при этом дурами.

Но Алекс совершенно не разбирался в антропологии, а я совершенно не разбиралась в кино. Обсуждать погоду в Танзании — бессмысленно, потому что она месяцами неизменна. Лишившись брони из гнева, которую я в качестве защиты нацепила, входя в палатку, я не знала, о чем еще говорить с Алексом Риверсом. Должно быть, он и сам недоумевал, что же его подвигло на то, чтобы пригласить меня на ужин.

— А скажите мне, Кассандра Барретт…

— Касси, — автоматически поправила я и подняла на него глаза. — Можешь называть меня Касси и на «ты».

— Значит, Касси. Скажи мне, как получилось, что ты оказалась в африканской пустыне и ковыряешься в этом ущелье?

Я тут же поддержала разговор, обрадовавшись, что наконец-то могу хоть что-то сделать.

— Я была девчонкой-сорванцом. Любила копаться в грязи.

Он подошел к низкому деревянному ящику, который я сразу не заметила, и достал изо льда две небольшие серебряные креманки.

— Коктейль из морепродуктов? — предложил он.

Я улыбнулась, когда он поставил передо мною порцию.

— Как тебе это удается? — изумилась я, качая головой.

Алекс наколол креветку крошечной вилкой.

— Если я расскажу, больше не будет никакой тайны.

Мы молча ели. Я видела, как на его щеках танцуют тени от свечей, как их отблески играют на кончиках его волос. Он был золотым — вот верное слово. Я мгновение смотрела на него и видела мужчину, который спрашивал меня о моих курсах в Калифорнийском университете, а потом перевела дыхание — и уже видела перед собою самого Аполлона.

За основным блюдом Алекс упомянул, что родился в окрестностях Нового Орлеана.

— Отец был врачом, а маман — ну, она была самой красивой женщиной, которую мне доводилось встречать. — Он улыбнулся. — Я помню, как наблюдал за ней в саду, когда она думала, что ее никто не видит. Она сняла свою соломенную шляпку, подняла лицо к небу и смеялась, как самая счастливая женщина на земле.

Я смотрела в свою тарелку, вспоминая собственную маму, которая все бы отдала за то, чтобы вернуться на юг. Я думала о том, как наблюдала за ней, когда она думала, что никто не видит: она склонялась над бокалом с бурбоном, провозглашая тост за свое здоровье. Я закрыла глаза, пытаясь представить, каково это — расти в семье Алекса Риверса.

— Мой отец не особенно увлекался театром, — продолжал Алекс, — но когда увидел меня в одной пьесе в колледже, Тулейне, стал моим самым преданным поклонником. До самой смерти — он скончался несколько лет назад — он продолжал развешивать рекламные афиши фильмов, в которых я снимался, на стенах своего кабинета.

— А твоя мама до сих пор живет в Новом Орлеане? — спросила я.

— Я пытался перевезти ее в Лос-Анджелес, но она ни в какую. Сказала, что слишком глубоко пустила корни, чтобы куда-то переезжать.

Я попыталась мысленно представить себе картинки, которые рисовала мне мама: Юг, земля грациозных голуболистых ив и ледяных напитков с дробленой мятой. Картина казалась такой же непохожей на Лос-Анджелес, как я на Алекса Риверса.

— Наверное, ты скучаешь по Новому Орлеану, — предположила я. — Голливуд совершенно другой мир.

Алекс пожал плечами.

— Я вырос в одном из старых французских особняков, — рассказывал он, — с черными ставнями, плетущимися розами и витыми металлическими скамейками в саду. Когда я приехал в Лос-Анджелес и добился успеха, то построил себе точно такой же дом в Бель-Эйр, — улыбнулся он. — Ты, конечно, ездила на одну из экскурсий на Аллею звезд и, возможно, даже видела почтовый ящик.

Я улыбнулась в ответ.

— А как ты узнал, что добился успеха?

Алекс рассмеялся.

— Однажды в бакалейном магазине. После выхода на экраны фильма «Свет и тень», вьетнамская тема. Значит, я стоял в отделе овощей и сжимал мускусную дыню, ну, как учила мама в мою бытность студентом, чтобы понять, спелая ли она. В итоге я выбрал две и направился к луку-порею, а когда оглянулся, то увидел вокруг дынь толпу. Женщины хватали дыни, которые я брал с прилавка, но так и не положил в свою тележку, — черт побери, зеленые дыни! — и уверяли друг друга, что взяли ту дыню, которой касался Алекс Риверс. — Он усмехнулся. — Это самое плохое в моей профессии, — признался он. — Я никуда не могу пойти. Ничего не могу сделать. Начисто лишен личной жизни. В тот день, в восемьдесят седьмом году, я последний раз ходил в бакалейный магазин.

— А что же ты ешь? — испугалась я.

— Я нанял людей. Они покупают мне продукты и одежду, отвечают на звонки, возят меня повсюду. Господи, если бы я захотел, то нанял бы человека, который ходил бы за меня и в ванную!

— Вот тебе и преимущества положения влиятельного человека! — улыбнулась я. Встала и унесла со стола остатки изумительного гуся под сливовым соусом, фаршированного сладким рисом. — И чем ты весь день занимаешься?

Алекс засмеялся.

— Если подумать, то почти ничем, — ответил он.

Он наполнил бокалы, пока я ставила на стол десерт.

— Черника, моя любимая ягода, — сказала я.

И сказала я это не из вежливости. Нельзя вырасти в штате Мэн и не любить чернику, она росла в лесу между нашими с Коннором домами. Эта была не такой вкусной — об этом Алексу я говорить не собиралась, — но напомнила мне лето и детство, которое прошло сто лет назад. Я поднесла вилку ко рту и съела еще одну ягодку.

— Мы в детстве в Мэне собирали чернику, — рассказала я Алексу. — Она росла повсюду, мы срывали ее прямо с куста и ели. — Я улыбнулась. — Теплая была самая вкусная, потому что напоминала солнце, но она оставляла на пальцах фиолетовые пятна.

Алекс потянулся через стол и взял меня за руку. Перевернул ее ладонью вверх, медленно поглаживая пальцами.

— Здесь и здесь, — произнес он, касаясь моей ладони, как будто видел эти следы. Потом взглянул на меня. — Жаль, что меня не было рядом с тобой.

Я отдернула руку. И почувствовала, как взмокла спина.

— Кажется, мне лучше уйти, — быстро сказала я. — Спасибо за чудесный ужин.

Я встала, пока не успела передумать, пока он не успел все решить за меня.

Алекс пристально смотрел на меня целую минуту, потом встал и откатил рукава рубашки. Надел смокинг и вывел меня из палатки. Факелы-близнецы по обе стороны от входа на съемочную площадку окрашивали землю красноватым цветом — мерцающим, дрожащим, обжигающим.

— Я сказал Джону, что сам отвезу тебя, — негромко произнес Алекс. — Надеюсь, ты не против.

— Не хотелось бы тебя беспокоить, — ответила я, но, даже произнося эти слова, я понимала, что выбора у меня нет. Я бы побоялась одна в такой поздний час возвращаться в гостиницу, а здесь так просто такси не поймаешь.

Алекс помог мне забраться в джип и плюхнулся на место водителя. Прикурил сигарету, чем меня несказанно удивил, — я не ожидала, что он курит. Но он сделал всего несколько затяжек и швырнул сигарету в окно, поэтому я осталась без тлеющего кончика сигареты, в свете которого могла разглядеть черты его лица.

Он ни слова не сказал всю обратную дорогу в гостиницу. Я знала, что обидела его, и пыталась прокрутить в голове прошедший вечер, но, кроме нашей изначальной перепалки, единственное, что могло быть неверно истолковано, — мой жест, когда я отдернула руку. Я просто не хотела совершить ошибку — вот и все. Я не знала, как играть в легкомысленные игры, в которые играл Алекс Риверс. «Переживет, — успокаивала я себя. — Он просто не привык, что ему отказывают».

Когда он остановил джип на стоянке у гостиницы и открыл мою дверцу, я попыталась придумать, как вежливо распрощаться и не дать деру, как только мои ноги коснутся земли. Потом засмеялась. Он всего лишь мужчина. Актер. Чего я боюсь?

Себя. Я знала ответ еще до того, как Алекс захлопнул дверцу и я оказалась в его объятиях. Я боялась представить, на что он еще способен, после того как увидела, что сегодня в фильме он воплотил мои собственные мечты. Алекс неотрывно смотрел на меня, но он стоял в тени, и единственное, что я могла видеть, — поразительное серебро его глаз.

— Ты красивая, — просто сказал он.

Я отвернулась.

— Не ври, — попросила я. — Не нужно играть.

Я слышала, что меня называли умной, амбициозной, но никто никогда не говорил, что я красивая. Я всегда думала, что это мог бы сказать Коннор, если бы ему выдался такой шанс.

Я опять разозлилась, как и в начале ужина, потому что Алексу Риверсу удалось испортить отличный вечер. Если бы все разворачивалось так, как я хотела, то я бы отправилась домой, легла в постель, закрыла глаза и раскрасила свои воспоминания искрометными диалогами и намеками на роман. Но Алекс перечеркнул все явной ложью, и неожиданно вечер показался одной большой насмешкой надо мной.

Алекс схватил меня за плечи.

— Я не вру, — заверил он. — И уж точно не играю. — Он легонько меня встряхнул. — А что такого в том, что я назвал тебя красивой?

— Ничего, потому что я не красавица. — Я произнесла это как можно беспечнее, надеясь, что будет не так обидно. — Оглянись вокруг. Взгляни на Джанет, или как там ее зовут… На любую другую актрису, с которой ты снимался…

Он обхватил мое лицо руками.

— Ты привезла сексуальное черное платье к черту на кулички. Так внимательно слушаешь, когда я говорю, как будто я открываю тебе тайны мироздания. Ты не боишься называть меня козлом, когда я веду себя, как козел. И ты рассказываешь о том, как собирала чернику, так, словно занималась этим всего несколько часов назад, поэтому я все еще вижу следы от нее на твоих пальцах и губах. Касси, если это не красота, тогда я не знаю, что это такое.

Он наклонился. Я стояла с широко распахнутыми глазами, когда он поцеловал меня, потому что хотела увидеть, волную ли я его так же, как он меня. Я чувствовала тяжелую белую луну на своих плечах, которая подталкивала меня все ближе к Алексу. Я слышала размеренное биение его сердца, негромкое жужжание вентилятора в гостинице по соседству и начинала верить, что все происходит на самом деле.

Он отстранился от меня, но его дрожащие пальцы по-прежнему лежали у меня на шее. Я улыбнулась.

— Я никогда не говорила о следах у меня на губах, — сказала я.

Алекс обнял меня за талию.

— Я начинаю думать, что этот фильм станет моим лучшим, — признался он.

Он помог мне подняться по ступенькам в гостиницу и проводил в главный вестибюль. Стояла кромешная темень, большинство членов съемочной группы и актеры уже легли спать, ожидая, что завтра с утра их ждет ранний подъем на грим. Алекс поднялся за мной по ступеням и проводил до двери номера. С каждым шагом я чувствовала, как он отдаляется. К тому времени, как мы оказались перед дверью, я уже стала сомневаться, а не выдумала ли все.

Алекс повернулся, как будто намереваясь снова меня поцеловать, но вместо этого заговорил быстрым и злым шепотом.

— Мой отец не врач, — признался он. Я заметила, что его голос стал глуше, гортаннее, а его глаза горели, как раньше, когда он говорил о неудаче и страхе. — Да и к доктору он явился только тогда, когда по пьянке прострелил себе ногу. Я был его самым большим разочарованием, потому что оказался совсем не похож на сукина сына, и он с детства время от времени меня поколачивал только для того, чтобы напомнить, что он намного лучше меня. Моя маман не могла отличить оранжерейный цветок от искусственного. Я пришел в этот мир, причинив ей боль, и она мне этого так и не простила. Все детство я прятался от них обоих, теряя себя, притворяясь, что я кто-то другой. И дома, который я построил в Лос-Анджелесе, в Новом Орлеане не существует — я всего лишь подглядывал за этим домом, сидя на дереве в растущей перед ним роще, наблюдал за девочками, которые жили в нем, кувыркались на лужайке, а их юбки при этом взлетали вверх. — Он сделал глубокий вдох. — Всю «лапшу», которой я потчевал тебя за ужином, придумала мой рекламный агент, когда я сказал, что мне нужна достоверная история. Но тебе я врать не стану, не хочу играть.

У меня рот приоткрылся. Я хотела, чтобы он знал, что это — неприкрытая правда! — мне нравится намного больше, чем его второе «я».

Мне хотелось дотронуться до него, рассказать о своей матери, о своей семье.

Я коснулась мягких вьющихся волос у Алекса на висках. Уже дважды за сегодняшний вечер он доверился мне, и за одно это я ему помогу. Он и не догадывается, как много я могу для него сделать. Он прошептал мое имя, и я прижалась к нему, поглаживая его по спине и удивляясь, насколько мы подходим друг другу. Последнее, о чем я подумала, когда его губы коснулись моих губ: «Алекс Риверс намного талантливее, чем можно подумать».

Глава 12

Через неделю после того, как я все свободное время стала проводить с Алексом Риверсом, по ночам мне начал сниться Коннор. Снова и снова я видела один и тот же сон. В нем мы с Коннором, уже взрослые, лежали на спине на плавучем причале на озере Мусхед. Коннор беспрестанно тыкал пальцем в небо, описывая узоры из облаков.

— Что скажешь? — спрашивал он несколько раз, но для меня все они были похожи на Алекса: каждое имело его профиль, развевающиеся на ветру волосы, резко очерченный подбородок. Я призналась в этом Коннору, даже обвела контуры рукой, и моя ладонь казалась такой бледной на фоне ярко-голубого летнего неба. Но как я ни пыталась, Коннор ничего так и не увидел.

Я уже шесть дней наблюдала, как Алекс играет роль Роба, выкапывает скелет и для него наступает кризис веры. Он осознает, что эволюция человека развивается по той же спирали, что и эволюция этого иноземного индивида, которого он откопал: головокружительная спешка к вымиранию. И в итоге решает, что лучше похоронить свою находку, чем переписывать историю.

Меня удивило, что фильм снимается не по порядку, хотя я, разумеется, видела финансовые преимущества съемки сразу всех сцен на определенной натуре.

— Как тебе это удается? — спросила я Алекса. — Как можно сыграть эмоции, которые необходимы в последней сцене, а потом вернуться назад и делать вид, что ничего не произошло?

Алекс только улыбнулся и ответил, что это его работа.

Но что бы он там ни говорил, он просто не мог оставаться безучастным. Эмоции просачивались наружу по вечерам, когда он был самим собой. Однажды мы сидели на краю Олдувайского ущелья и Алекс рассказал мне о своем детстве, когда ему было четырнадцать, а отец бегал за ним по комнате и бил его с одним желанием — чтобы Алекс ему ответил. Когда Алекс наконец ответил, выбив отцу несколько зубов, Эндрю Риво улыбнулся сквозь кровь. «Парень, — заявил он, — вот так дерутся мужики».

После продолжительного молчания Алекс поднял на меня глаза.

— Иногда мне кажется, что если завтра я соберу пресс-конференцию и сообщу всему миру, что Алекс Риверс насмерть забил своего пьяного отца, а его мать была не в себе, все равно никто этого не напечатает. Они уже сложили свое представление обо мне и не собираются его менять. Самое смешное то, что образ, который они себе придумали, переживет меня.

Я потянулась к его руке, потому что не знала, что сказать, но он мягко оттолкнул меня.

— Именно поэтому мне всегда нравился сценарий этого фильма, — сказал он. — В нем присутствует нравственная дилемма: говорить ли обществу то, что может привести его в смятение? Или позволить им верить в то, во что они хотят? — Он покачал головой. — Заставляет задуматься о Дарвине.

Но сколько бы времени я ни проводила с Алексом, по ночам все мои мысли занимал Коннор. Мысленно я связала их обоих. Ложилась спать с мыслями об Алексе и просыпалась с именем Коннора на устах, как будто Коннор из ревности начал прорываться в мое подсознание. Однажды ночью сон был таким реальным, что, проснувшись, я продолжала ощущать дыхание Коннора на своей щеке, и это меня встревожило. Чаще всего Коннор оставлял меня в покое. Но если думал, что мне грозит опасность, стряхнуть мысли о нем было сложнее, чем собственную тень.


Мы вальсировали по периметру мелкого пруда за гостиницей в такт звукам африканской ночи.

— Я за тобой не успеваю, — запыхавшись, сказала я. — Ты двигаешься слишком быстро.

— Это ты двигаешься слишком медленно.

Алекс крутанул меня в танце и приподнял с прохладной земли. Когда он вновь поставил меня босую на землю, я оступилась, потянула его за собой, и мы покатились по пологому холму. С каждым поворотом он все сильнее обнимал меня, а я поддерживала его — сквозь нас струился сладострастный поток силы. Мы остановились в сантиметре от грязной воды, Алекс пошевелился подо мной.

Я осторожно положила голову ему на грудь. Исключая тот первый поцелуй на прощание, сейчас мы в первый раз оказались настолько близки. Трудно было понять, чего он от меня хочет. Алекс был дружелюбен, открыт, но рук не распускал. Я не знала, почему он так тянет; если вообще на что-то рассчитывал. Что касается меня, то я надеялась на большее. Если честно, моей «крепости» хватило на один вечер, и за последующую неделю я почти убедила себя, что так будет правильно, но Алекс не предпринимал никаких шагов, чтобы меня соблазнить. Чаще я прикасалась к нему под различными предлогами, бесстыдно мешая ему держаться от меня на расстоянии.

Я вдохнула запах его мыла и пота.

— Прости, — пробормотала я. — Я никогда не была сильна в бальных танцах.

Алекс засмеялся — низкий, рокочущий звук у меня в ухе.

— Это благоприобретенный талант, — признался он. — В детстве мама два раза в неделю водила меня на танцы. Я ненавидел эти занятия — эти белые перчатки и надушенных толстых девиц, которые наступали мне на ноги. Но, черт побери, я до сих пор помню каждое па, которому нас учили.

Я улыбнулась ему в рубашку.

— Наверное, подсознательно ты хотел сопровождать на бал дебютантку. Или стать Артуром Мюрреем.

Алекс усмехнулся.

— Ничего подобного. — Он нежно погладил мои волосы, и я потянулась к нему. — Думаю, моему телу просто нравилось танцевать.

Несколько дней назад он рассказал мне, что родился с пороком сердца, до восьми лет ему не разрешали ни бегать, ни играть.

— Только представь, — сухо сказал он. — Романтический герой с дырявым сердцем.

В его голосе я услышала усталость и боль маленького мальчика, который считал себя неполноценным и делал все, что в его силах, чтобы компенсировать свои физические недостатки. Зачем он мне это рассказал? Я позволила себе думать, что он доверился мне, потому что думал, что я его по-настоящему пойму.

Когда я закрыла глаза и притихла у него на груди, предаваясь воспоминаниям, Алекс напрягся и сел. Я отвернулась, устыдившись того, что поставила его в неловкое положение. Покачала головой, мысленно перечисляя причины, по которым Алекс Риверс не захочет — да она ему просто не нужна! — такую неопытную дуру, как я.

Алекс повернулся ко мне.

— У меня было много женщин, но не одну я не подпускал близко, — осторожно начал он. — Ты должна это понять. Правда в том, что я больше не хочу разочаровываться. Не из-за недостатков других, и уж точно — не из-за своих собственных. Поэтому я веду себя так, как будто мне все равно. — Он покачал головой. — Касси, я чертовски устал играть.

Повинуясь интуиции, я подалась к Алексу и засунула руку ему под рубашку. Он говорил, что у меня нет права на что-то рассчитывать, хотя я понимала, что уже слишком поздно. У меня мало опыта в отношениях, но у меня был Коннор, поэтому я знала, что именно так все и начинается. Человек влюбляется в другого за его улыбку, за то, что он заставляет его смеяться, или, как в данном случае, потому что он заставил тебя поверить, что ты единственный, кто может его спасти. Когда это наконец случится, возможно, для Алекса это станет интрижкой на одну ночь, но только не для меня. К тому времени я слишком много ему отдам.

Я слышала, как Алекс часто задышал, когда моя кожа коснулась его, когда моя ладонь легла ему на грудь. Я улыбнулась, глядя ему прямо в глаза, держа в своей руке его сердце.


В воскресенье у всей съемочной группы был выходной, хотя отдых в Танзании — удовольствие сомнительное. Я сидела в тени на качелях, когда Алекс обнял меня за талию, как будто это был самый естественный жест на земле.

И начинало действительно казаться, что так оно и есть. Я совсем забросила место раскопок Калифорнийского университета. После ночи на берегу пруда, когда Алекс определил условия наших отношений, мы стали неразлучны. Мы так часто бывали вместе, что, когда его искали, члены съемочной группы приходили ко мне спросить, не знаю ли я, где он. Вначале мне было немного неловко, если он непринужденно обнимал меня за плечи, когда я показывала, как правильно очищать найденные фрагменты, или на глазах у всех приглашал меня на ужин. Он напомнил мне исследование территориального поведения приматов, которое я проводила: самцы, видимо, метят территорию, чтобы дать понять остальным самцам, что они здесь нежеланные гости.

С другой стороны, никто еще никогда не был так увлечен мною, чтобы пытаться заявить на меня свои права, даже временно. К тому же это было приятно. Мне нравилось осознавать, что по утрам Алекс первой разыскивает меня. Нравилось целовать его на ночь и знать, что проходящий мимо человек видел нас в коридоре. Впервые в жизни я вела себя как девчонка-подросток.

Алекс притянул меня ближе.

— У меня для тебя сюрприз, — прошептал он мне на ухо. — Мы едем на сафари.

Я отстранилась, недоуменно поглядев на него.

— Куда мы едем?

Алекс улыбнулся.

— На сафари, — повторил он. — Ну, знаешь, львы, тигры, медведи, топи[11], охотники за слоновой костью и тому подобные вещи.

— Больше уже никто не охотится за слоновой костью, — возразила я. — Теперь разрешена только фотоохота.

Алекс помог мне подняться.

— Что ж, я, например, устал от камер. Я за то, чтобы просто любоваться.

Я последовала за ним, уже нарисовав в воображении холмистые Серенгети, медленно гуляющие стада — единственный источник колебания воздуха. У крыльца нас ждал черный джип, и худощавый абориген с сияющей белозубой улыбкой предложил руку, чтобы помочь забраться в салон.

— Касси, это Джума, — представил Алекс.

Джума вез нас примерно с час в самое сердце Танзании, продираясь через кусты и канавы, где дорог и в помине не было, и остановился в тени небольшой рощи.

— Будем ждать здесь, — распорядился он, достал из машины синее клетчатое одеяло и расстелил его на траве, чтобы мы могли сесть.

У края горизонта равнина становилась бледно-фиолетовой, а небо над головой было невероятно голубым — для этого цвета и придумано это слово. Я растянулась на спине. Рядом, приподнявшись на локте, чтобы видеть меня, устроился Алекс. Еще одна особенность, к которой я привыкла в его присутствии, — быть центром внимания. Он неотрывно смотрел на меня, как будто вбирал в себя каждое движение, каждое, даже незначительное, изменение. Когда я говорила ему, что чувствую себя неловко, он лишь пожимал плечами.

— Можешь честно сказать, что совсем не обращаешь внимания на мою внешность? — спросил он, и, разумеется, я только рассмеялась в ответ. — Что ж, я тоже не могу удержаться от того, чтобы не обращать внимания на тебя.

Его взгляд начал медленно перемещаться от моего лба вниз к переносице, к щекам, шее, плечам. От этого взгляда мне физически становилось тепло, как будто он на самом деле меня касался.

— Ты когда-нибудь скучала по Мэну? — спросил он.

Я сощурилась, глядя на солнце.

— Не очень. В семнадцать лет я поступила в Калифорнийский университет.

Я замолчала, размышляя над тем, скольких лишних объяснений до сих пор избегала. И хотя Алекс открыл мне правду о своей семье, я ему собственных тайн еще не доверила. За минувшие недели я сотни раз хотела ему все рассказать, но меня останавливали две вещи: во-первых, не было подходящего момента; во-вторых, я продолжала бояться, что отпугну его.

Солнце проглядывало сквозь небольшие, размером с монетку, листья дерева, под которым мы сидели, и отбрасывало кружевную тень на ногу Алекса. Если я все ему расскажу, он убежит от меня подальше — так я убедила себя, что не стоит и пытаться. В конце концов, что он намерен делать, когда съемки закончатся? Улетит в Лос-Анджелес под ручку с такой, как я? Объявит своим блистательным друзьям, что я женщина его мечты?

— Алекс… — нерешительно начала я. — Помнишь, я говорила тебе, что у моих родителей была пекарня?

Это единственное, что я ему рассказывала, когда он расспрашивал обо мне. Единственную безопасную деталь, которую я могла сообщить. Алекс кивнул, подняв лицо к солнцу.

— Ты помогала готовить меренгу, — сказал он.

Я сглотнула.

— А еще я помогала маме подняться с пола каждый раз, когда она находилась в отключке. — Я не сводила глаз с лица Алекса, чтобы точно знать, какое впечатление производят на него мои слова. — Она была алкоголичка, — продолжала я, — южная красавица до кончиков ногтей, но алкоголичка.

Он смотрел прямо на меня, но я не могла ничего прочесть по его лицу.

— А твой отец?

Я пожала плечами.

— Он велел мне о ней заботиться.

Его рука медленно приблизилась к моей щеке, его прикосновение было даже горячее моего стыда.

— Зачем ты мне об этом рассказываешь?

— А ты зачем мне о себе рассказал? — прошептала я.

Алекс заключил меня в объятия и так крепко прижал к себе, что наши сердцебиения слились в одно.

— Потому что мы два сапога пара, — сказал он. — Ты создана для того, чтобы заботиться обо мне, а я стану заботиться о тебе.

Сначала я противилась этой мысли, но потом погрузилась в утешение, которое он предлагал. Было приятно хотя бы ненадолго почувствовать чью-то заботу. Было приятно, когда тебя защищают, и самой все оберегать.

Услышав раскаты грома, мы быстро сели. На небе не было ни облачка. Неожиданно рядом с нами материализовался Джума с биноклем.

— Вон там, — показал он пальцем туда, где на горизонте образовалось серое облако во плоти и крови.

Слоны двигались с ленцой, один тяжелый шаг перетекал в другой. Их шкуры выглядели древнее, чем пергамент, их уставшие глаза моргали от пыли. Время от времени один из слонов поднимал хобот и ревел — высокий трубный звук размером в две четверти.

Несколько минут спустя появилась группа жирафов. Их уши, казалось, едва не касались низких белых облаков. Я слышала, как Алекс затаил дыхание, когда один жираф отделился от стада и зашагал в нашу сторону. Его ноги чуть сгибались в коленях и выпрямлялись, издали напоминая ходули. Он был цвета карибского песка, с пятнами на спине и боках. Жираф потянулся к растущему над нами дереву и начал срывать с него листья.

Слоны стали трубить энергичнее и выстраиваться, как для канкана. Жирафы на своих ногах-ходулях пересекли долину. Когда остался только шелест травы, я безошибочно различила рев льва.

Он двигался с ленивой грацией победителя, и его грива топорщилась вокруг морды подобно кольцу огня. Немного позади, держась в тени самца, шла львица — похудее и не такая лохматая. Она подняла глаза, напоминающие морскую лазурь, и, не издав ни звука, обнажила клыки. Алекс сжал мою руку.

Львы остановились лишь на секунду, почуяв наш запах. Они медленно пересекали равнину, теперь уже рядом. Интересно, а эти животные связаны на всю жизнь? Но вот воздух, казалось, раздвинулся, и они исчезли так же тихо, как и появились. Мгновение я смотрела на место, где они стояли, пытаясь представить, как такие прекрасные создания могут быть столь жестокими.

— Давай останемся здесь, — негромко предложил Алекс, — построим хижину на краю долины и будем смотреть, как у нас на заднем дворе бегают львы.

Я улыбнулась.

— Давай, — согласилась я. — А своего «Оскара» получишь по спутниковой связи.

Мы сложили одеяло и забрались в машину. Нога Алекса прижималась к моей ноге. Джума завел мотор, и, подскакивая на колдобинах, мы поехали домой.


На съемочной площадке Джон оставил для нас джип и корзинку для пикника с жареным цыпленком и свежим хлебом. Мы с Алексом полчаса сидели в молчании у палатки, глядя, как заходящее солнце тает за воротом наших рубашек и нагревает землю между нами. Стояло начало сентября, невыносимая жара.

— Знаешь, чего мне не хватает? — спросила я. — Почему я скучаю по родине?

Алекс покачал головой.

— Мне не хватает смены времен года. Не хватает снега.

Я закрыла глаза, пытаясь в этой удушающей жаре представить свои синеющие от холода пальцы и ресницы, на которые падают первые снежинки.

— Один из моих домов находится в Колорадо, — сказал Алекс. — Возле Аспена. Поедем туда зимой. Я повезу тебя посмотреть на снег.

Я повернулась к нему. Неужели мы будем вместе этой зимой? Мысленно я вернулась ко льву, молча бредущему по колючей траве, за которым следует его львица.

— Да, мне бы хотелось поехать.

Я знала, что он тоже думает о львах, о других животных, под ногами которых содрогалась земля. Когда солнце закатилось за край далеких холмов, Алекс нагнулся и поцеловал меня.

Совсем не так, как раньше, — никакой нежности, никакого спокойствия, никакого смакования. Он страстно прижался ко мне губами, навалился на меня всем телом — дико, примитивно, запретно. Он расстегнул на мне рубашку и просунул под нее руку. Провел ладонью по бюстгальтеру, сжал грудь.

— Все в порядке? — прошептал он.

Я знала, что к этому все идет; знала с той минуты, как он распрощался со мной у двери гостиницы в первый вечер. И хотя у меня не хватало опыта, как он мог бы ожидать, хотя я не владела ни хитростями, ни уловками, как другие женщины, остановить его я уже не могла, как не могла заставить свою кровь течь в обратном направлении.

Я кивнула и ощутила, как он снимает через голову рубашку, при этом одна его рука оставалась на моем теле, поглаживала мою спину, расстегивала лифчик, убирала волосы с лица. Он поднял меня на руки, понес в палатку и уложил на узкую койку. Опустившись на колени на голый деревянный пол, он снял с меня кроссовки и носки, потом стянул с меня шорты и белье.

Щеки у меня горели. Я потянулась за одеялом, чтобы прикрыться, но мы находились на съемочной площадке и никакого одеяла здесь не было. Я попыталась закрыться руками, но Алекс обвил моими руками свою шею и поцеловал.

— Ты прекрасна, — прошептал он.

Алекс нежно провел по моему телу кончиками пальцев, так незрячий человек изучает лицо собеседника. Я едва не задохнулась от его прикосновений и почти поверила, что на самом деле так красива, как ему кажется.

Я не знала, как к нему прикоснуться, как вообще себя вести, но, похоже, Алексу это не мешало. Он разделся, мой взгляд был прикован к его телу. Я поняла, что смотреть на Алекса — это как смотреть на солнце: этого делать не следует, потому что, отвернувшись, ты уже ничего вокруг не видишь.

Когда его рот прильнул к моей груди, я услышала звук собственного голоса, или это поднялся ветер? В палатку вползла темнота, окутывая нас, и я могла только различить серебро тела Алекса, залитого лунным светом, почувствовать, как его кожа прилипает к моей. Его рука двигалась у меня между ног, слова падали мне на лицо, и я закрыла глаза.

Я увидела Серенгети, где обитали животные, жившие там много лет назад. Они чирикали, свистели и кричали по ночам; они двигались размеренным парадом. Над головой — мириады звезд, которые проникали мне под кожу, раздувались, горели и рвались на свободу, которая наступала лишь тогда, когда Алекс входил в меня еще глубже.

Когда я наконец перестала дрожать, дрожь стала бить Алекса. Он выкрикнул мое имя и взглянул на меня глазами льва.

— У тебя это в первый раз… ну, понимаешь? — прошептал он.

Я обиженно отвернулась.

— А разве не понятно?

Алекс улыбнулся.

— Ты на меня смотришь так, как будто я только что закончил создавать небо и землю.

Я пыталась оттолкнуть его, чтобы между нами образовалось хоть немного пространства. Теперь, когда все случилось, я уже не была уверена, что следовало это допускать.

— Прости, — пробормотала я. — У меня было не очень много мужчин.

Алекс, продолжая меня обнимать, повернулся на бок.

— Знаю, — ответил он.

Я зарделась, думая о женщинах, с которыми он, должно быть, переспал; о том, насколько они интуитивно лучше знали, что делать. Он приподнял мой подбородок, заставляя посмотреть на него.

— Я не то хотел сказать. Я хотел сказать, что чувствую, что ты моя. — Он нежно меня поцеловал. — В конце концов, ты не будешь заниматься этим со многими мужчинами.

Он улыбался, произнося эти слова, но еще крепче властно сжал губы, как будто я собиралась куда-то сбежать. Я нерешительно провела пальцем по его груди и почувствовала, как он зашевелился внутри меня. Я крепче сжала бедра и услышала, как он застонал.

— Господи, — прошептал он, — что ты со мной делаешь…

Я сделала вид, что отстраняюсь от него.

— Откуда мне знать, что ты не играешь? — спросила я.

Алекс усмехнулся.

— Касси, — ответил он, — когда я играю, у меня никогда настолько хорошо не получается.


Если бы Свен, каскадер, не свалился с гриппом, мы бы с Алексом не поссорились. Но утром в понедельник — утром после случившегося — я пришла на съемочную площадку, изо всех сил пытаясь вести себя как ни в чем не бывало, и обнаружила, что поменяли сцену, которую должны были снимать. Вместо сцены, в которой герой прыгает с невысокого утеса с печально известной черной веревкой, Алекс и Джанет Эггар играли одну из любовных. Джанет Эггар — молодая актриса, по словам Алекса, играла свою самую первую любовную рабочую сцену. Берни сказал мне, что роль Джанет в этом фильме совершенно несущественна; ее вписали в сценарий только для того, чтобы она могла продемонстрировать свою грудь, многие пойдут в кино только ради этого. Я наблюдала, как она металась от костюмера к гримеру. Она стояла ко мне спиной в распахнутом халате, чтобы ей наложили на тело основной тон.

Я пыталась поймать взгляд Алекса. Он уехал на съемочную площадку намного раньше меня, поэтому я не успела узнать об изменениях в плане съемок, иначе не стала бы приезжать сюда и пытаться понять, что он думает о минувшей ночи. Он отвез меня назад в гостиницу и простился у двери моего номера, нежно поцеловав на прощание, так что у меня внутри все запело. Чтобы не давать пищу слухам, он отправился в свой номер, а я всю ночь пролежала без сна, обнаженная, под вентилятором на потолке, касаясь своего тела в тех местах, где несколько часов назад касался его Алекс.

Когда встало солнце, я в очередной раз сказала себе, что не стоит чего-то ожидать. Насколько я знала, на съемках каждого фильма кто-то из членов съемочной группы приударял за кем-то. Я могла убеждать себя сколько влезет, но поняла, что мне не суждено было сдержать данные себе самой обещания.

Алекс был в джинсах, с голым торсом, и настроение у него было отвратительное. Он рявкал на реквизиторов и орал на Чарли, осветителя, за то, что тот путается у него под ногами. Когда Дженнифер принесла ему сценарий, извинившись за пятно — на страницу пролили кофе, — я думала, он ей голову оторвет.

Но когда Алекс посмотрел на бледную, дрожащую перед камерой Дженнифер, то, казалось, подобрел. Я видела, как его взгляд скользнул по ее распахнутому халату, потом возвратился к лицу. Он подошел к Берни и что-то пробормотал. Режиссер поднял вверх руки, призывая к тишине.

— Это будет закрытая съемка, — объявил он. — Все, кто непосредственно не задействован в этой сцене, могут возвращаться в гостиницу, встретимся там после обеда.

Я видела, как Берни вел Джанет к палатке, к кровати, на которой прошлой ночью мы с Алексом занимались любовью. Он что-то говорил ей, оживленно жестикулируя. Она кивнула и задала пару вопросов. Я услышала, как отъезжает последний джип, и поняла, что здесь осталась всего горстка людей.

Я никаким образом не была задействована в этой сцене — любые технические советы, которые я могла бы дать, ничем не могли помочь такой, как Джанет Эггар. Но я увидела, как она ложится на узкую кровать… Потом ее черты превратились в мои собственные, и я поняла, что ни за что не уйду.

Берни подошел ко мне.

— Вы еще здесь? — удивился он. — Неужели вы не слышали, что я сказал?

Я не успела даже рта открыть, как Алекс оказался рядом и положил руку мне на плечо.

— Она остается, — просто произнес он.

Берни занял свое место у камеры и прогнал с Алекс и Джанет всю сцену в костюмах. Если бы меня так не смущало место съемок, я наверняка бы рассмеялась: не могла себе представить, что можно по команде поворачиваться в нужную сторону, когда целуешься; слушать, куда класть, а куда нет руки, как дышать. У Джанет и Алекса, у каждого под подушкой, лежал освежитель для рта, и, когда Берни наконец остался доволен поставленной сценой, они брызнули немного освежителя в рот и профессионально повернулись к кровати.

Джанет сняла халат за белой простыней, которой Алекс, как рыцарь, прикрывал ее от объектива камер. Затем, как будто он всегда этим занимался, Алекс сбросил джинсы и совершенно голый забрался на кровать.

Дубль получился ужасным. Голос Джанет треснул на середине фразы; она целовала Алекса так, как будто лежала в постели с трупом. Когда Алекс, вопреки указаниям Берни, стянул с Джанет простыню до талии, актриса замерла и села, сцепив руки перед грудью.

— Простите, — смущенно сказала она. — Можно еще раз?

После еще двух ужасных дублей Алекс провел рукой по лицу и встал. Он обернулся, и все на площадке заметили, что он возбудился. Я опустила глаза и не сводила взгляда с отворота своих шортов. Он уверял, что со мной не играл. Он должен был играть с ней.

— Ладно, — произнес Алекс. — Все раздеваются.

Берни стал что-то бормотать на идиш, но Алекс продолжал говорить, заглушая голос режиссера:

— Будет честно, раз мы с Джанет разделись донага, если вы разденетесь до белья.

Он оглянулся через плечо на улыбающуюся Джанет.

Первым просьбу Алекса исполнил один из операторов: снял футболку и штаны, открыв миру огромное пузо, свисающее над трусами фирмы «Джоки». Ли-Энн, ассистентка Джанет, тоже сбросила одежду и осталась в одном лифчике и трусиках.

— Это как в бикини, — пояснила она, ни к кому конкретно не обращаясь.

Одежда громоздилась на краю съемочной площадки, и теперь Джанет Эггар громко смеялась. Вздохнув, Берни расстегнул шорты, под которыми обнаружились пурпурные шелковые трусы. Осталась я одна.

Все недоуменно уставились на меня: нужно особое приглашение? Поэтому, долго не раздумывая, я потянулась, чтобы снять рубашку. Алекс поймал мой взгляд и едва заметно покачал головой, но я только улыбнулась. Сняла рубашку через голову, потом стянула шорты, ощущая, что он не сводит с меня глаз.

Когда вновь приступили к съемке, оказалось, что Джанет чувствует себя раскованнее. Я смотрела, как она откинулась на кровати, как ее волосы разметались по подушке. Смотрела, как дыхание Алекса скользит по ее коже. И задавалась вопросом: в скольких местах он ее касается? Как долго придется снимать эту сцену? Пахнут ли простыни нашими телами?

После шестого дубля, когда Алекс и Джанет уже смеялись, как будто целую вечность только этим и занимались, я заметила, что мои ногти впились в гладкие деревянные подлокотники кресла. В удушающей жаре разыгрывающаяся перед глазами сцена заставляла меня постоянно мысленно переживать минувший вечер. В горле пересохло, я не могла глотать. Я смотрела на Алекса с другой женщиной, которую он обнимал, как должен был обнимать меня. И тогда я поняла, что влюбилась.

Я знала, что Алекс станет меня искать, как только съемка закончится, но я не хотела его видеть. Я больше никогда не хочу его видеть. Я попыталась — на самом деле попыталась! — но мимолетная интрижка не для меня.

Я всю ночь готовилась посмотреть правде в лицо, но от этого боль меньше не была. Алекс не чувствовал, что от одного моего прикосновения открывается целый мир. Алекс не лежал под вращающимся вентилятором и не молил, чтобы время остановилось. Для Алекса это была всего лишь очередная репетиция.

Я уже была на полпути к джипам, намереваясь сесть в одну из машин и уехать подальше от этих съемок, когда Алекс догнал меня и схватил за руку.

— Подожди! Ты должна дать мне шанс.

Я обернулась и бросила на него сердитый взгляд.

— У тебя одна минута, — сказала я.

— Касси, я не знал, что мы сегодня будем снимать. Это ужасное совпадение. Если бы я знал, то никогда бы не привел тебя сюда вчера. Я не хотел, чтобы ты это видела, с другой стороны, я не хотел, чтобы ты подумала, что я тебя отсылаю.

— Тебе же понравилось, — возразила я. — Я сама видела.

— При чем тут «понравилось»! — воскликнул он. — Это моя работа.

— Да какая, собственно, для тебя разница? — закричала я в ответ. — Ты уже поимел меня. А сейчас Джанет Эггар кипит от негодования. Почему бы тебе не вернуться и не закончить то, что начал, пока все будут обедать?

Алекс отступил.

— Значит, вот что ты обо мне думаешь? — сухо спросил он, сжимая побелевшие кулаки.

Его глаза сверкали, и на секунду мне показалось, что он ударит или толкнет меня, прежде чем вернуться на съемочную площадку.

Я помолчала, напуганная силой сдерживаемой Алексом ярости.

— А что мне думать? — прошептала я. — У меня перед глазами стоим мы. В этой же палатке, Алекс. На этой же кровати. Все то же самое, только на этот раз с тобой не я. — Его лицо поплыло у меня перед глазами, и я отвернулась. — Прошу тебя, не заставляй меня больше на это смотреть! — попросила я и бросилась прочь.

Я бежала, пока не перестала слышать его голос, заглушающий биение моего сердца. И продолжала говорить себе, что следует понимать: если человек может так страстно и так сильно любить, то так же сильно он может и ненавидеть, так же глубоко ранить.


Ему было двенадцать, и он уже несколько лет воровал в магазинах, поэтому теоретически не мог настолько сглупить, чтобы дать себя поймать. Но в последнее время девушки чрезвычайно его интересовали, а блондинка на кассе с сиськами размером с манго строила ему глазки, поэтому не успел он опустить банку с «Пепси» в карман, как крепкая рука схватила его за запястье и развернула на сто восемьдесят градусов. Уже второй раз за эту неделю Алекс оказался лицом к лицу с рябым охранником. А скосив глаза, понял, что девушка на кассе вовсе на него и не смотрела.

— Ты совсем дурак? — удивился охранник. — Или ты вернулся в этот магазин по какой-то другой причине?

Алекс открыл было рот, чтобы ответить, но не успел — его вытащили через автоматически открывающиеся двери и доставили в полицейский участок.

В «обезьяннике» было полно сутенеров, наркоторговцев и уголовников, и у дежурного не хватило терпения на пацана, которого поймали на краже в магазине. Сержант перевел взгляд с Алекса на охранника.

— Я не стану тратить время на то, чтобы запереть его в камере, — сказал он и просто пристегнул Алекса наручниками к стулу, стоящему перед столом.

У него сняли отпечатки пальцев, записали данные, но было понятно, что все это делается только для того, чтобы как следует его напугать: Алекс был несовершеннолетним, и в Новом Орлеане за кражу в магазине таким могли только надавать по рукам.

Алекс сидел тихо, подтянув колени к груди и свободной рукой обхватив лодыжки. Он закрыл глаза и представил, что находится в камере смертников за несколько секунд до казни.

Через некоторое время сержант вспомнил о нем.

— Черт! — выругался он. — Неужели за тобой до сих пор никто не пришел?

Алекс покачал головой. Сержант спросил его номер телефона и позвонил ему домой, наклонившись над столом и не сводя глаз со скамьи с арестованными. Потом взглянул на Алекса.

— Твои родители работают? — спросил он.

Алекс пожал плечами.

— Кто-то должен быть дома, — ответил он.

— Похоже, никого, — сказал офицер.

Через час сержант сделал еще одну попытку. На этот раз ему ответил Эндрю Риво. Алекс понял это по тому, как полицейский отвел телефонную трубку от уха, как будто то, что бежало в венах отца, могло быть заразным. Через минуту сержант передал трубку Алексу.

Шнур натянулся до предела. Алекс приложил трубку к уху. Он не знал, что говорить, а просто «привет» казалось неуместным. Отец принялся выплескивать на него потоки французских ругательств, а в заключение добавил, что спустит с Алекса шкуру.

— Я приеду через пятнадцать минут, — сказал он и швырнул трубку.

Но ни через пятнадцать минут, ни даже через час Эндрю Риво не появился. Со своего стула Алекс наблюдал, как садится солнце и на небо выплывает луна, похожая на белое, старое, морщинистое лицо привидения. Он понимал, что это тоже часть наказания: жалость полицейских, секретарши, которые делают вид, что не замечают его… Он заерзал на стуле. Ему нужно было в туалет, но не хотелось привлекать к себе внимание и просить, чтобы его отстегнули.

В конце смены, отправляясь домой, сержант снова заметил его.

— Ты домой звонил? — озадаченно спросил он.

Алекс кивнул и ответил:

— Отец едет.

Полицейский предложил позвонить еще раз, но Алекс покачал головой. Не хотелось, чтобы сержант, которого он уже стал считать чуть ли не другом, узнал, что отец не просто не может приехать за ним, а не хочет этого сделать.

Алекс задавался вопросом, намеренно ли отец замешкался или нашлись более срочные дела: поставить раколовки, выпить или сыграть в покер. Алекс пытался верить в то, что за ним могла бы приехать и мама — если бы в пьяном угаре сумела понять, что ее сын находится в участке. Хотя отец все равно не выпустил бы ее из дома.

Алекс положил голову на подлокотник кресла и закрыл глаза.

После трех ночи он проснулся от резкого запаха духов. Рядом с ним сидела проститутка. У нее были волосы цвета спелой вишни и кожа цвета красного дерева, а длинные ресницы — с мизинец Алекса. На шее — бусы из черного янтаря, которые петлей обернулись вокруг груди, словно для того, чтобы подчеркнуть ее. Она жевала резинку со вкусом винограда и держала в руках кучу денег.

Она была самой красивой женщиной, которую он встречал.

— Привет, — поздоровалась она с Алексом.

— Здравствуйте.

— Я приехала за подружкой, — сказала она, как будто хотела оправдаться за свое присутствие перед столом дежурного. — А тебя чего пристегнули к стулу?

— Я взбесился и задушил всю свою семью, — и глазом не моргнув, ответил Алекс.

Проститутка засмеялась. У нее были крупные, лошадиные зубы.

— Ты умный малый, — заметила она. — Сколько тебе? Десять? Одиннадцать?

— Пятнадцать, — соврал Алекс.

Женщина усмехнулась.

— А я Пэт Никсон[12], — ответила она. — И за что тебя?

— Магазинная кража, — пробормотал Алекс.

— И тебя продержали здесь всю ночь?

От удивления у нее брови поползли вверх.

— Нет, — признался Алекс. — Я жду, когда за мной приедут.

Проститутка улыбнулась.

— Знакомая история, малыш, — сказала она.

Он так ей ничего и не рассказал: ни о своей семье; ни о том, как долго здесь сидит; ни о том, что лучше год провести прикованным к стулу, чем признаться, что человек, который на следующий день в полдень пришел в участок, на самом деле его отец. Он знал, кто такие проститутки. Знал, что эти женщины привлекают мужчин потому, что принимают их такими, какие они есть, и заставляют их поверить, что они намного значительнее, чем есть на самом деле. Он знал, что проститутки преуспевают, притворяясь, что чувствуют то, чего в действительности не ощущают.

В то же время казалось совершенно естественным, что она обняла Алекса и прижала к себе, как будто им совершенно не мешали подлокотники стульев.

Алекс положил голову проститутке на грудь, вспоминая блондинку на кассе, и его затекшая рука, закованная в наручники, дернулась. Через пятнадцать минут из камеры, находящейся в полуподвальном помещении, выпустили ее подружку, которая, идя за надзирательницей, шипела и плевалась, как кошка. Но на эти четверть часа Алекс закрыл глаза, вдыхая тяжелый запах лака для волос и дешевых духов, и слушал старинные негритянские напевы, пока окружающий мир не перестал существовать, пока он не уверовал в то, что каждый от рождения заслуживает любви.


Съемки неожиданно приостановились на три дня. Алекс исчез. Мне стыдно было высунуть нос из палатки и встретиться с остальными членами съемочной группы (раньше почти все время я проводила в основном с Алексом), поэтому и поговорить было не с кем. Я уже подумывала над тем, чтобы разорвать контракт и улететь домой в Лос-Анджелес, пока Алекс не вернулся.

Но вместо этого я валялась на кровати и читала любовные романы, которые привезла с собой, представляя в роли главной героини себя, а в роли героя-любовника — Алекса. И слышала, слышала в диалогах модуляцию его голоса. Я так часто мысленно проживала романы, что уже не могла отделить выдумку от реальности, когда читала по ночам в темных, прохладных уголках.

Однажды ночью, когда взошла луна, ручка двери в мой номер повернулась. Замков здесь не было — гостиница слишком старая. Я видела, как распахнулась дверь, и слезла с подоконника, на удивление спокойная перед встречей с посторонним человеком.

Наверное, подсознательно я знала, что это Алекс. Я видела, как он зашел ко мне в номер и закрыл за собой дверь. Было темно, но мои глаза уже привыкли к темноте, поэтому я без труда разглядела круги у него под глазами, мятую одежду и отросшую за два дня щетину. Моя кровь вскипела при мысли, что он, возможно, так же несчастен, как и я.

Пока Алекс не поставил банку на комод напротив кровати, я и не заметила, что он держит что-то в руках.

— Я привез его для тебя, — просто сказал он.

Это была обычная стеклянная банка — в таких мама Коннора каждое лето закрывала варенье из дикого винограда, которое сама варила. Банка наполовину была заполнена прозрачной жидкостью, по виду напоминающей простую воду.

Алекс шагнул вперед и коснулся банки.

— Уже не холодный, — сказал он и присел на край кровати. — Я полетел в Нью-Йорк, а потом на небольшом самолете в Бангор, но в Мэне в сентябре в горах еще не так холодно. Я не мог вернуться с пустыми руками, поэтому отправился в единственное место, где, я был уверен, он до сих пор лежит, — я знаю людей, которые в августе катаются на лыжах в Канадских горах.

Он уперся локтями в колени и опустил голову на руки.

— Алекс, — негромко спросила я, — а что именно ты привез?

Он поднял на меня взгляд.

— Снег, — ответил он. — Я привез тебе снег.

Я потянулась за банкой и повертела ее в руках, представляя, как он забрался на заснеженную вершину, зачерпнул горсть снега и положил его в банку, чтобы привезти мне за тысячи километров.

— Ты проехал полмира, чтобы привезти мне снега?

— Что-то вроде того. Не мог придумать ничего другого, чтобы заставить тебя понять. Я не хотел… я не… — Он запнулся и сделал глубокий вдох, подыскивая слова. — Я никогда еще не встречал такую женщину, как ты, но у меня не было возможности признаться тебе в этом до того, как пришлось играть ту чертову любовную сцену. Я не хотел уезжать вот так, не предупредив, но ты бы все равно не стала меня слушать. Поэтому я решил… ну, ты понимаешь… что поступки говорят громче слов.

Я присела рядом с ним на край постели, продолжая держать в руках банку с водой. Потом нагнулась и поцеловала его в щеку.

— Спасибо, — поблагодарила я.

Алекс с улыбкой повернулся ко мне.

— Это только половина подарка, — сказал он. — Я хотел, чтобы ты получила и то, что не исчезает.

Он полез в карман и достал подарок, который я не смогла разглядеть в предрассветных сумерках. Но в это мгновение солнце взорвало горизонт, и в его розовых отблесках сверкнуло кольцо с бриллиантом.

Алекс протянул руку и провел рукой по моим волосам. Потом притянул меня к себе, и мы соприкоснулись лбами, склонившись над бриллиантовым кольцом, которое было ярче даже его глаз. Я посмотрела на Алекса, пытаясь найти в его глазах намек на свое будущее, но вот он заговорил — и создалось впечатление, что он хватается за спасательный круг.

— Господи, — осипшим голосом произнес он, — пожалуйста, скажи «да».

Глава 13

И вместо вечеринки в честь окончания съемок мы устроили свадьбу. Через тринадцать недель съемок Алекс взобрался на подмостки, где возвели декорацию, и объявил всем актерам и съемочной группе наш секрет, который мы хранили несколько недель. Даже Берни, режиссер, был потрясен. Наконец он прервал молчание, вызванное всеобщим изумлением, запрыгнул на подмостки и похлопал Алекса по спине.

— Черт побери! — заорал он с усмешкой. — Почему же ты мне ничего не сказал?

Алекс засмеялся.

— Потому что ты первый, Берни, — ответил он, — кто побежал бы трезвонить обо всем газетчикам.

Все понимали, что мы встречаемся, — это было очевидно из того, как Алекс ко мне относился. Но, похоже, окружающие удивились, что наши отношения зашли дальше, чем казалось. Я вынуждена была поверить, что мимолетные романы между членами съемочной группы — дело обычное. Однако свадьбы — это совсем другая история.

Я поверила Алексу, когда он сказал, что возможные недостатки простой церемонии в Танзании меркнут в сравнении с тем кошмаром, который ждет в Штатах, когда придется сдерживать нежелательных репортеров и безумных фанатов. Более того, мне, кроме Офелии, нескольких коллег и, возможно, исполняя дочерний долг, своего отца, и приглашать-то некого. Я провела много часов, мечтая о том дне, когда, обернутая в белый атлас, буду подметать подолом проход, усеянный лепестками роз, но ответила, что если Алекс хочет, чтобы нас расписал мировой судья, то я не против.

Однако в Африке, как оказалось, легче найти миссионеров, чем судью.

— Я хочу, чтобы мы обвенчались в церкви, — настаивал Алекс. — И чтобы ты наконец сняла свою спецовку.

— Правда? — хотелось сказать мне. — Только тогда это буду не я.

Но что-то удерживало меня от того, чтобы настаивать на своем. Я выходила замуж за голливудского коронованного принца, и, как и все остальные, он ожидал, что Золушка превратится в принцессу. А если точно — больше всего я хотела быть тем, чем меня хотел видеть Алекс.

Шесть недель между тем моментом, когда я приняла предложение Алекса, и тем, когда он объявил о нашей свадьбе, были лучшим временем в моей жизни. Отчасти очарование заключалось в том, что мы занимались чем-то недозволенным. Алекс, сбежав от камер, поджидал меня в продовольственной палатке для быстрого, страстного поцелуя, пока не начиналась суета, вызванная его исчезновением. Три дня, пока шел проливной дождь, мы провели в моем гостиничном номере, занимаясь любовью и играя в нарды. Мы засиживались до рассвета, разговаривая о кинематографе или о костном веществе. Одним прохладным вечером в номере Берни, когда я сидела у ног Алекса и вместе со всеми смотрела отснятый за день материал, он окутал нас легким одеялом и, сидя бок о бок с остальными, просунул руки мне под рубашку, а потом за пояс шорт и принялся ласкать до дрожи.

Алекс пробудил во мне настоящую женщину, но даже обещание жениться не смогло отогнать от меня мысль о том, что однажды я проснусь и обнаружу, что ничего не было. Поэтому почти с такой же дотошностью, с которой с помощью чернил заносила в каталог антропологические образцы, я запоминала все свои мгновения с Алексом, пока они не стали прокручиваться у меня в голове, как четки, ожидая своей очереди, чтобы послужить утешением.

От вспышки фотокамеры я вздрогнула и вернулась с небес на землю. Джои, фотограф, только что сделал наш снимок. Он передал «Полароид» Алексу, но я все-таки успела мельком разглядеть свое белое лицо, медленно проявляющееся на бумаге, когда стали действовать реактивы. Лицо Алекса проявилось немного позже.

— На память, — сказал Джои. А потом наклонился и поцеловал меня прямо в губы.

Наступил черед Алекса принимать поздравления от окружающих. Я все это время наблюдала за ним. Солнце играло у него в волосах и обрисовывало родной контур его плеч. Большинство женщин, прищурившись, окидывали меня взглядом, вероятно, недоумевая, что такого нашел во мне Алекс, чего нет в них. Люди, чьи имена я так и не смогла запомнить, отпускали непристойные шуточки об узких кроватях в гостиницах и косились на мой плоский живот, когда думали, что я не вижу. Тем не менее они смотрели на меня — похоже, пытаясь разглядеть то, что пропустили раньше. Неожиданно я обрела статус. Власть и положение Алекса передались и мне за компанию.

— В среду, — продолжал говорить Алекс. — Мы сообщим вам подробности.

Я почувствовала легкое постукивание по плечу, повернулась и увидела Дженнифер, ассистентку Алекса, которая стояла рядом со мной.

— Я просто хотела сказать, — нерешительно начала она, — что если вам что-нибудь понадобится на свадьбу — все, что угодно, — я с радостью помогу.

Я улыбнулась ей как можно теплее.

— Спасибо, — поблагодарила я, — обязательно дам вам знать.

Она отвернулась прежде, чем я успела договорить, потому что Алекс ей кивнул.

— Вот кого я искал, — сказал он, положил Дженнифер руку на ягодицы и отодвинул ее от меня.

— Прости, — виновато улыбнулся он мне, — но если ты будешь подслушивать, то испортишь сюрприз.

Я видела, как Дженнифер достала блокнот буквально из ниоткуда, вытащила карандаш из своих длинных темных волос и принялась что-то яростно писать под диктовку Алекса — что он ей говорил, я издалека не слышала. Один раз, когда Дженнифер задала какой-то вопрос, Алекс смерил меня взглядом с ног до головы и снова отвернулся. Я пыталась не упускать их из виду, но нас разделила толпа — окружающие трясли мою руку и говорили банальности, которые казались словами из чужого языка. В море загорелых лиц я потеряла Алекса. Мне казалось, что я сейчас упаду в обморок, хотя со мной такого раньше не случалось. А потом, словно из-под земли, рядом со мной опять возник Алекс, и я поняла, что мне вовсе не нездоровилось, — мне всего лишь не хватало второй половинки.


За несколько дней до свадьбы мне приснилось, что на закате Коннор встретил меня на Серенгети и сказал, что я совершаю самую большую ошибку в жизни.

— Все не так, как ты думаешь, — во сне ответила я Коннору. — Я потеряла голову от Алекса не потому, что он актер…

— Я знаю, — перебил меня Коннор. — Это-то и плохо. Такое впечатление, что ты не замечаешь вещей, которые очевидны для всего остального мира, только потому, что занята им одним, как раненой птичкой, чье перебитое крыло ты можешь вылечить…

— О чем ты говоришь? — взорвалась я. — Я же с ним не из сострадания!

Я сосредоточилась на том, чтобы посмотреть на вещи глазами Коннора. Я не пыталась заменить его, но между нашими детскими отношениями с Коннором и сегодняшними отношениями с Алексом было столько общего, что я не могла удержаться от сравнения. Как и Коннор, Алекс защищал меня — и он единственный, кого я подпустила настолько близко. Как и Коннор, Алекс мог закончить мою фразу. Но, в отличие от Коннора, к которому я в конечном итоге опоздала, я явилась вовремя, чтобы позаботиться об Алексе.

В моем сновидении по краю равнины прошло стадо зебр, и я отвлеклась на них. Коннор подался вперед, настаивая на своем.

— Неужели ты не понимаешь, что на тебя у него вся надежда? Это у тебя лучше всего получается. Ты заботилась о своей маме, о своем отце, обо мне, об Офелии. Ты собирала проблемы других людей, как остальные коллекционируют редкие монеты.

В этот момент я попыталась проснуться. Мне не хотелось верить Коннору, не хотелось его слушать.

— С ранеными птицами так всегда, Касси, — сказал Коннор. — Они либо однажды от тебя улетают, либо не поправляются. И что бы ты ни делала, им все равно больно.

После этого я почувствовала, что начинаю просыпаться. Я не сводила глаз с Коннора, но его лицо начало тускнеть. Я посмотрела ему прямо в глаза.

— Я люблю Алекса, — призналась я.

Коннор отпрянул, как от удара. Он протянул ко мне руку, но, как часто бывает в снах, не смог дотянуться, и я осознала, что так происходит каждый раз, когда он мне снится.

— Господи, помоги нам! — произнес он.


За три дня до свадьбы мы с Алексом поехали на одно из маленьких озер, которыми была усеяна местность, чтобы провести ночь под открытым небом. В джип мы загрузили два спальных мешка, нейлоновую палатку, кастрюли и сковородки. Я не стала задавать Алексу вопрос, где он все это взял, — я уже начала понимать, что он способен выжать кровь из камня, если захочет.

Алекс остановился под сенью низкого дерева с плоскими листьями и с ловкостью бывалого туриста принялся ставить двухместную палатку. Я в изумлении сидела на мягкой земле.

— Ты умеешь ставить палатку? — удивилась я.

Алекс улыбнулся.

— Ты забыла, что я вырос на реке? Я все детство провел на улице.

Как я могла такое забыть! Но это и немудрено, если бóльшую часть времени мир видит утонченного, изысканного Алекса Риверса. Трудно представить, что человек, который привез в Олдувайское ущелье вечерние костюмы, и мужчина, ползающий передо мной на коленях и устанавливающий треногу у Стерно, — один и тот же человек.

— Вы полны противоречий, мистер Риверс, — сказала я.

— Вот и хорошо, — пробормотал Алекс. Он подошел сзади и пробежал пальцами по моим ребрам. — Так ты не слишком быстро от меня устанешь.

Я улыбнулась при этой мысли. Потом обернулась, чтобы помочь с пожитками в джипе, но Алекс мягко меня отстранил, сказав, чтобы я посидела в тени.

— Отдохни, pichouette, — велел он. — Я сам.

Алекс называл меня pichouette — значения этого слова я не знала, но мне нравилось, как оно звучит: слово скатывалось с его уст, как три гладких камешка. Иногда в постели он разговаривал на французском, и мне это нравилось. С одной стороны, это означало, что он забывается, поскольку французский пробивался только тогда, когда Алекс расслаблялся. А еще мне нравились ритм и сладость этих слов. Я чувствовала шепот Алекса на своей шее и представляла, что он говорит, как прекрасна моя кожа, как красивы глаза, что он никогда меня не отпустит.

Когда Алекс закончил ставить палатку, я похлопала по земле рядом с собой. Но вместо того, чтобы сесть, он порылся в рюкзаке и вытащил трехколенную удочку, которую тут же собрал, натянул леску и насадил наживку. Еще полчаса я наблюдала, как он стоит по колено в воде, наматывает неоновую леску на катушку и забрасывает вновь, а она свистит в воздухе, как пуля.

— Невероятно, — пробормотала я. — Ты здесь как дома. Как ты вообще выживаешь в Лос-Анджелесе?

Алекс засмеялся.

— Еле-еле, chère, — ответил он. — Но при любой возможности я оттуда сбегаю. Ранчо в Колорадо — сто двадцать гектаров рая, там я могу ходить на рыбалку, скакать на лошадях. Да что угодно. Черт, если бы я захотел, то мог бы голым бегать и не встретил бы ни души. — Алекс выругался собственному невезенью и отшвырнул удочку. — Никогда не умел обращаться с ними, — признался он. Потом повернулся ко мне, и его лицо расплылось в медленной улыбке. — Лучше руками.

Алекс вышел из воды и, расставив руки, направился ко мне, но в последнюю минуту свернул в сторону и исчез в лесу. Он вернулся с длинной, тонкой веткой, присел, положил ее на колено и принялся застругивать один конец. Потом снова вошел в воду.

Алекс стоял неподвижно, держа импровизированное копье на изготовку, и его тень шла рябью на поверхности озера. Не успела я сделать вдох, как он с силой опустил прут в воду, а когда вытащил его, на конце билась пронзенная насквозь рыба. Ликующий Алекс повернулся ко мне.

— В Танзании веди себя как абориген, — сказал он.

Моему изумлению не было предела.

— Как… как ты это сделал?

Алекс пожал плечами.

— Нужны терпение и рефлексы, — ответил он. — Я умею ловить рыбу и без палки. — Он отошел, так что я не смогла разглядеть выражение его лица, и бросил рыбу в холщовый мешок. — Можно сказать, меня отец научил.

На ужин мы поджарили несколько рыбешек, а позже, завернувшись в одеяло, занялись любовью, при этом я прижималась к груди Алекса спиной. Когда он заснул, я повернулась, в серебристом свете луны разглядывая его лицо.

От пронзительного крика Алекс подскочил и, стряхнув остатки сна, потянулся ко мне, чтобы удостовериться, что все в порядке.

— Это далеко, — успокоила я его. — Просто кажется, что рядом.

Алекс снова лег, но его сердце стучало, как отбойный молоток.

— Не думай об этом, — утешала я, вспоминая, как впервые спала в Африке на улице. — Слушай ветер. Считай звезды.

— Знала бы ты, как я ненавижу палатки! — негромко признался он.

Я села, недоуменно глядя на него.

— Тогда зачем мы сюда приехали?

Алекс заложил руки за голову.

— Думал, тебе понравится, — ответил он. — Хотел сделать тебе приятное.

Я закатила глаза.

— Я так много времени провела в импровизированных хижинах, что научилась ценить чистые простыни и прочную кровать, — призналась я. — Нужно было у меня спросить. — Я взглянула на Алекса. Его лицо было повернуто к небу, но глаза смотрели мимо луны. Я не понимала, что сказала такого, что он расстроился. Я коснулась рукой белой гладкой кожи у него под мышками. — Для человека, который ненавидит палатки, ты настоящий профессионал, — мягко похвалила я.

Алекс фыркнул.

— Приходилось много практиковаться, — объяснил он. — Ты когда-нибудь бывала в Луизиане летом? — Я покачала головой. — Это кромешный ад на земле, — продолжал он. — Настолько жарко, что тело покрывается пóтом, а воздух такой тяжелый, что невозможно дышать. И повсюду москиты размером с пятак. Именно так я представляю себе преисподнюю — еще и на берегу реки. Темные илистые болота заросли кипарисами и ивами, испанским мхом, а с веток, подобно занавеси, спускается виноград. В детстве я забирался на растущий у кромки воды тополь, слушал пение лягушек-быков и думал, что это сам дьявол отрыгивает виски. — Алекс улыбнулся, но в тусклом свете тяжело было понять, что выражает его улыбка. — Отец в детстве по ночам часто брал меня с собой, поэтому нельзя сказать, что я незнаком с рекой. Он вытаскивал раколовки и отвозил улов в «Деверо» — в ресторан, который частично располагался на болоте, на огромных старых кипарисовых пнях. Он отдавал весь улов Бо, владельцу ресторанчика, — никто не умел так превосходно готовить раков, как он, — а потом заглядывал туда на часок и пропивал всю выручку.

— А ты что делал?

Алекс пожал плечами.

— Чаще всего сидел на улице и смотрел, как дети постарше ловят сомов. Ты такого никогда не видела! Без багров, без удочек! Они просто опускали руки в болотную жижу и ждали, а потом раз — и они уже прижимают к груди шестикилограммовых рыбин. — Он вздохнул и провел ладонью по лицу. — Как бы там ни было, однажды вечером вместо того, чтобы пришвартоваться у Бо, отец заплыл подальше и сказал, что настало время разбить лагерь. Мне тогда было лет девять-десять. Я спросил, почему мы разбиваем лагерь на болоте, вместо того чтобы отправиться на одну из модных стоянок для палаточного лагеря на озере Понтшартрейн. Отец ответил, что это места для «голубых», и направил лодку к берегу. Швырнул палатку, которую я раньше не заметил, а потом высадил и меня. «Скоро вернусь, — пообещал он. — Собери на стол, а я пока раздобуду дров». — Ночь стала на несколько теней прохладнее, и Алекс подтянул колени к груди. — Не стоит и говорить, что он не приехал. Оставил меня в сумерках, чтобы посмотреть, что я стану есть и где разбивать палатку, совершенно не беспокоясь о том, как я буду спать на болоте. Я так испугался, что был уверен: мое сердце заледенеет и даже после того, как скажут, что я наконец здоров, уже не будет биться, как прежде… Я ждал всю ночь, боясь куда-нибудь отойти, — вдруг отец приедет, а меня нет. Я вглядывался в дымку и в каждой чертовой тени видел его силуэт, в каждом движении испанского мха мне мерещилась его лодка. Я не ел уже десять часов, поэтому снял кроссовки и шагнул в топь, вспоминая, как вели себя те дети у Бо. Я опустил руку и пошарил в грязи. Прошло два часа, прежде чем я понял, в чем секрет. Я почувствовал, как что-то холодное зашевелилось в воде и коснулось моей ноги, сосредоточился и вытащил рыбу. Я еще никогда не видел такой маленькой рыбки, но вкуснее ничего не ел.

Я подумала о напуганном девятилетнем мальчике, который остался в темноте и которому от страха мерещилась тень отца. Потом вспомнила, как Алекс стоял с острогой в воде африканского озера. Как он вздрогнул, когда ночью раздался крик какого-то животного.

— И когда он вернулся? — спросила я.

— На следующее утро. Увидел рыбьи кости и пепел от костра и сказал, что гордится мной. Я расплакался.

Мои глаза округлились.

— А что он?

Алекс улыбнулся.

— Отвез меня в семь утра к Бо и купил мою первую порцию виски, — ответил Алекс. — А потом продолжал оставлять меня на реке, приблизительно раз в месяц, пока я не научился на следующее утро смотреть ему в глаза и делать вид, что наслаждаюсь каждой минутой. — Он глубоко вздохнул, и в тишине я услышала, как заклокотало у него в горле. — Вот поэтому я не люблю стоянки на свежем воздухе.

— И потому, — негромко добавила я, — ты стал превосходным актером.

Я взяла его за руки и принялась целовать кончики пальцев. Его глаза были темными от боли, и я ощутила, что он едва заметно дрожит, — единственное, что он не смог контролировать.

Щекой я прижималась к влажной груди Алекса. Я поняла, что ему нужно. В конце концов, я была рядом. Я должна была что-то сказать, но тщательно подбирала слова, чтобы не выказать жалости, поэтому произнесла то, что могло быть расценено как спасательный круг или желание закрыть тему:

— Не представляю, как тебе это удалось.

Алекс нежно поцеловал меня в макушку. «Он больше не хочет об этом говорить», — подумала я, и, словно в ответ, плечи Алекса расслабились. Я гадала, захочет ли он поднять другую тему, например завести разговор о свадьбе, или просто прижмет меня к себе покрепче.

Мои размышления прервал голос Алекса.

— Проще простого, — негромко сказал он. — В детстве я не спал ночами и думал о своем чертовом отце. Представлял, как мои руки сжимают его горло, выдавливая из него жизнь.


Алекс снова заснул, но на этот раз его мучили кошмары. Он ударил меня ногой в живот, и я проснулась. Он говорил по-французски, но так тихо, что даже если бы я знала язык, то не смогла бы ничего разобрать. Я села и отвела его волосы с висков, чувствуя, как дрожь наполняет его тело.

— Алекс, — прошептала я, решив, что лучше его разбудить. — Алекс.

Он сел, а потом вдруг повернулся и повалил меня на землю. Я не могла вздохнуть, а он смотрел сквозь меня мутными глазами, одной рукой обхватив меня за плечи, так что я не могла пошевелиться, а второй вдавливал мою шею в землю, сжимая пальцами горло.

Я попыталась крикнуть, но ладонь Алекса перекрыла мне дыхание. Испугавшись, я заметалась под ним. «Он не ведает, что делает! Он не понимает, кто я!»

Его пальцы сжимались все сильнее, из моих глаз брызнули слезы. Мне удалось-таки попасть коленом ему в пах. Алекс взвыл от боли и скатился с меня, я осталась лежать на спине, всасывая легкими чистый, прозрачный воздух и ожидая, пока окружающий мир перестанет плыть перед глазами.

Алекс сел, прижимая руки к низу живота. Я хотела что-нибудь сказать, но не смогла произнести ни звука, лишь потирала рукой горло. Пыталась не думать о том, что сделал бы Алекс, если бы мне не удалось освободить ноги.

— В чем дело? — спросонок удивился он.

Я приподнялась на локтях.

— Тебе снились кошмары, — прохрипела я и, превозмогая боль, сглотнула.

Может быть, все дело в свете, который упал на меня, но Алекс, похоже, пришел в себя. Он прикоснулся к изгибу моей шеи, где краснели пять следов от пальцев, которые уже завтра станут синяками.

— Боже! — воскликнул он, сжимая меня в объятиях. — Касси, боже мой!

И тут я расплакалась.

— Ты не нарочно, — всхлипнула я и почувствовала, как Алекс покачал головой. — Ты не понимал, что это я.

Алекс отстранился от меня, я смогла заглянуть в его пылающее от стыда лицо.

— Мне так жаль, — извинился он. И не говоря больше ни слова, вскочил, обошел костер, лег на бок и отвернулся.

Я несколько секунд смотрела на него, потом взяла одеяло и легла рядом. Понимал он это или нет, но я была ему необходима. Хуже всего ему сейчас остаться одному.

— Нет! — сказал Алекс и повернулся ко мне. В его глазах читались еще бóльшие страх и злость, чем в тот момент, когда он сжимал мое горло, но я поняла, что злится и боится он себя самого. — А что, если это повторится?

— Не повторится, — ответила я, и сама в это поверила.

Алекс поцеловал меня, коснувшись отметин на моей шее, как будто на этот раз его пальцы могли снять боль. Он пристально смотрел мне в глаза, пока не прочел в них отпущение грехов.


Мое свадебное платье сшили в ателье «Бианчи» в Бостоне, шелковые туфельки прислали из магазина для новобрачных в Нью-Йорке, а белые розы и стефанотис для моего букета доставили самолетом из Франции. Корзины и картонные коробки прибыли в Африку поездом, а дальше в «ленд ровере». Все это сопровождала невысокая темноволосая швея, которая просила называть себя миссис Жабо, — она отвечала за последнюю подгонку, чтобы весь ансамбль выглядел так, будто создан специально для меня. Она опустилась передо мной на колени, а я поглаживала пальцем узор из жемчужин на талии, одновременно наблюдая, как Дженнифер в тридцатый раз за утро сокращает список гостей на свадьбу.

— Мисс Барретт, — раздраженно бросила швея, — не крутитесь!

Я послушно замерла, что было совсем несложно в крахмальном белом атласном платье и кипе нижних юбок. Неужели возможно, что после поездки в джипе из гостиницы в небольшую деревянную часовню все останется таким же белоснежным? Думала я и о том, как удержаться, чтобы не сорвать фату и не пустить ее по ветру; как не сбросить туфли, не приподнять тяжелые юбки и не пробежаться по знакомому горячему песку.

— Готово. — Миссис Жабо, хрустнув коленями, встала и всплеснула руками. — Si, bella![13] — пробормотала она и подтолкнула Дженнифер к двери. — Идем, идем. Невесте нужно минутку побыть одной.

Дженнифер взглянула на часы.

— Мы опережаем график, — заметила она. — У тебя целых пять.

Откровенно говоря, мне не хотелось побыть одной, но и с ними оставаться я тоже не хотела. Я стояла перед высоким зеркалом, которое треснуло прямо посредине, смотрела на свое расколовшееся пополам лицо, и эти половинки не очень-то совпадали.

Из драгоценностей на мне было только обручальное кольцо, подаренное Алексом. А еще мое горло украшали следы ночного кошмара Алекса — ожерелье из аметистовых синяков. Из вагончика гримеров я позаимствовала тональный крем и до приезда миссис Жабо замазала их, но сама-то прекрасно знала, что под ним.

Я закрыла глаза и заставила себя думать о Конноре. Было время, и не так давно, когда я верила, что он единственный, за кого я могла бы выйти замуж, если бы он был жив. И если бы он был здесь, пусть не в роли жениха, то посоветовал бы мне заставить Алекса подождать. Чуть больше подумать, прежде чем принимать решение.

Но мне не нужно было время на размышления. Мне нужен был Алекс.

Осознав эту простую истину, я поняла, почему в последнее время мне редко снится Коннор; почему стало все труднее и труднее вспомнить его лицо. Он уходил от меня. Я приняла решение; Коннор с ним смирился. Он больше не станет играть роль «адвоката дьявола», больше не станет являться во снах, больше не станет заботиться обо мне.

Я присела на край кровати, вытерла тушь под глазами и попыталась выровнять дыхание. Я чувствовала знакомую боль в груди, которую ощущала много лет назад, когда на моих руках умирал Коннор. На мгновение я вспомнила, какими мы были, как сидели бок о бок под заходящим летним солнцем, как строили свое детство из белых, словно кости, палочек от мороженого и горячих, открытых шепотом заветных желаний. А потом я его отпустила.


— Остановитесь.

Я едва слышала свой голос, но лимузин — одному Богу известно, где Алекс откопал в Танзании лимузин! — тут же взвизгнул тормозами. Не успел шофер обернуться и спросить, что произошло, как я открыла дверцу и побежала.

Я думала, кто-нибудь бросится за мной. И поймает меня, потому что в тяжелом платье с корсетом, туго стянутым на талии, далеко не убежишь. Я остановилась только один раз — сбросить туфли на каблуках, решив, что босиком я смогу бежать быстрее.

Фата развевалась за моей спиной, как туман, по шее и телу струился пот, но меня никто не догонял. Когда я это поняла, то замедлила бег, прижав руку к неожиданно заколовшему боку.

Я не переживу эту свадьбу. Наши отношения, наши чувства не приспособлены для реальной жизни. А ведь я почти поверила, что несколько волшебных недель под африканским солнцем сотрут различия между нашими стилями жизни, что я смогу вернуться и, глазом не моргнув, влиться в голливудский круговорот Алекса.

Единственное, о чем я всегда мечтала, — это оказаться в штате университета, получить звание и должность профессора, сделать сногсшибательное открытие. Я никогда не мечтала о таком мужчине, как Алекс. Как же тогда он впишется в мои планы?

Я сидела в высокой траве посреди африканской глуши, и юбки облаком окружали меня.

Наверное, прошло несколько часов. Я могла определить время только по тому, что успела потерять фату, а грим успел растаять, образовав коричневые лужицы у выполненного в форме сердца декольте моего свадебного платья. Несомненно, стали заметны все мои синяки.

Шаги Алекса прошелестели по высокой траве, и он опустился рядом со мной на колени.

— Привет, — сказал он, сорвал стебелек, сунул его в рот и прикусил зубами.

Я не могла поднять на него глаза.

— Привет, — ответила я.

Он взял меня за подбородок и приподнял мою голову. И я потерялась в его потрясающем черном фраке и белоснежной рубашке.

— Испугалась? — спросил он.

Я пожала плечами.

— Испугалась.

Взгляд Алекса скользнул по моей шее. Я виновато потянулась к его руке.

— Алекс, — сказала я, глубоко вздохнув, — может быть, это не самая лучшая идея.

— Ты совершенно права.

Я изумленно уставилась на него, недоумевая: неужели он тоже выскочил из лимузина и исключительно волею случая оказался в том же месте, где и я?

Алекс прищурился, глядя на солнце.

— Не стоило мне затевать такую fais-dodo. Поднимать такую шумиху. Было бы лучше сделать все тихо, только ты и я, и больше никого. — Он повернулся ко мне. — Я подумал, что именно о такой свадьбе мечтает любая женщина. Я только забыл, что ты не любая.

— Я подумывала над тем, чтобы вообще ее отменить.

Ну вот и призналась в открытую! Я съежилась, ожидая, что сейчас Алекс начнет кричать или вскочит и станет мне возражать.

— Почему? — негромко спросил он, и я пропала.

Я знала, что он думает о том, что произошло той ночью, когда мы разбили лагерь, но дело было не только в этом — и уж точно я его не винила: просто я оказалась не в том месте и не в то время. Проблемы были гораздо глубже. Я не знала, что его мучают кошмары. Я не знала, что ему пришлось перенести, чтобы выжить в одиночку. Я чувствовала, что Алекс Риверс, которого я знаю, — всего лишь вершина айсберга, что неожиданные течения и темные страсти скрываются где-то в глубине.

— Я ничего о тебе не знаю, — сказала я. — А если тот Алекс, который отдал мне половину своего завтрака и на пруду за гостиницей играл Марко Поло, — всего лишь твоя очередная роль?

Между нами повисло невысказанное подозрение: «А что, если настоящим Алекс был вчера ночью?»

Алекс отвернулся.

— Я думаю, следующая реплика: «В горе и радости». — Он встал и отвернулся от меня. — Я уже говорил, что свои чувства к тебе, Касси, я не играю, — продолжал он. — Я думаю, ты просто должна мне верить. А что касается остального, то, как и все, я вобрал в себя от многих людей. — Он повернулся ко мне и помог подняться. — Боюсь, одни были лучше, другие хуже.

Я опустила глаза на свое красивое подвенечное платье, за которым Алекс послал на другой конец света. С одного бока кружевная кайма растянулась, а ряд бисера оторвался от корсажа и теперь свисал на юбке. На спине — полосы от красной земли, которые напоминали кровь на белом атласе. Я представила, как Алекс вживается в образ перед объективом камеры; как играет в стикбол по лужам с местными рахитичными детишками. Представила Алекса, который наклоняется ко мне ночью, клеймя меня собственным страхом.

— Кто ты? — спросила я.

Он подарил мне улыбку, которая прорвалась через мою оборону, — амулет, который я могла бы носить до конца дня.

— Просто человек, который ждал тебя всю жизнь, — ответил Алекс.

Он протянул мне руку, и я без колебаний бросилась к нему в объятия. Мы опоздали на собственную свадьбу. С каждым шагом к ожидающему нас лимузину мои опасения рассеивались. Я могла думать только о том, что люблю Алекса. Люблю так сильно, что даже становится больно.

Глава 14

Алекс постарался так подгадать свое прибытие в международный аэропорт Лос-Анджелеса, чтобы время вылета-прилета попадало на глубокую ночь, на два-три часа, когда у ворот и стойки регистрации багажа ошивались только самые стойкие журналисты. В день, когда мы вылетали из Кении, куда отправились на медовый месяц, Алекс разбудил меня, положив ладонь мне на щеку.

— Касси, дорогая, — растормошил он меня поцелуем. — Касси!

Я села и сразу заметила аккуратные стопки одежды, педантично выставленные в линию туфли Алекса и его туалетные принадлежности — все это ожидало, пока их уложат в чемодан. Никогда в жизни я не умела так, как Алекс, паковать вещи — настоящее открытие для меня, потому что раньше я считала, что у него на побегушках три-четыре человека, которые за него складывают вещи. Я протерла глаза.

— Уже пора? — спросила я.

— Одну минутку. — Алекс посмотрел в окно на исчезающую луну, окрасившую холмы Нгонга серебром. — Я должен тебе кое-что сказать, — признался он.

Я напряглась. Этого-то я и ожидала, разве нет? Удара под дых, осознания того, что я живу во лжи. «Сюрприз! — воскликнет он сейчас. — Все клятвы были пустым фарсом. А священник, проводивший церемонию, — просто актером». Я отвернулась, не желая, чтобы Алекс увидел, что я всегда ждала этих слов.

— Что бы ни произошло, когда мы вернемся, я хочу, чтобы ты кое-что поняла. — Он взял мою руку и прижал к груди, где сильно и не спеша билось его сердце. — Это я. Что бы я ни говорил, как бы разительно ни отличалось мое поведение от виденного тобою раньше, — это все потому, что я должен быть тем, кем меня хотят видеть. Это все не по-настоящему. — Он нежно прижался губами к моим губам. — Вот что настоящее.

От изумления я не знала, что сказать. Глаза Алекса стали цвета дождя. Он едва заметно поджал губы — человек, знающий его не настолько хорошо, как я, мог бы даже не обратить на это внимания. Под моей ладонью неистово колотилось его сердце.

Он был напуган. Он думал, что я вернусь домой, увижу, кто он есть на самом деле, и уйду от него. Алекс ни за что не хотел меня отпускать; он боялся, что я захочу уйти.

Но откуда Алексу было знать, что в последний раз, когда я была в Лос-Анджелесе, дни пролетали чередой, абсолютно похожие друг на друга. Откуда ему было знать, что моя кожа, казалось, пела, когда он ко мне прикасался; что я никогда не считала себя красавицей, пока не увидела себя его глазами. Он не знал, как знала это я, что являюсь противоядием его боли, а он успокаивает меня, как лечебный бальзам. Я улыбнулась и предложила утешение, которое, как я верила, было необходимо.

— Вот увидишь, — заверила я, — все будет хорошо.


Я уткнулась лицом в грудь Алекса, но даже с закрытыми глазами не могла отгородиться от более чем шестидесяти человек, которые теснились у служебных ворот аэропорта, пытаясь дотянуться до Алекса, выкрикнуть вопрос или сделать несколько снимков молодоженов. Я глубоко дышала, втягивая аромат мыла из гостиничного номера в Кении и теплый пряный запах, которым пропиталась кожа Алекса. Я буквально впилась пальцами ему в бок, и он обнял меня покрепче.

— Еще десять минут, — прошептал он, проводя губами по моим волосам. — Еще десять минут, и я посажу тебя в машину.

Я глубоко вздохнула и расправила плечи, намереваясь выглядеть так, как, по моему мнению, должна выглядеть жена Алекса Риверса: холодно и невозмутимо, а не как поникший цветок. Но, освободившись из защищающих объятий Алекса, я предоставила репортерам возможность впервые увидеть мое лицо. Засверкали фотовспышки, и единственное, что я видела, — танцующие пятна перед глазами. Алексу даже пришлось остановиться, иначе я рисковала упасть.

— Когда вы поженились, Алекс?

— Что в ней есть такого, чего нет в других?

— Ей известно о вас и о Марти Леду?

Я недоуменно посмотрела на Алекса.

— Марти Леду? — переспросила я, улыбаясь.

Алекс застонал.

— Даже не спрашивай, — попросил он.

Я как раз сумела сфокусировать зрение, чтобы успеть увидеть, что один из журналистов перегнулся через фиолетовую заградительную веревку и указал на мой живот.

— Стоит ли в скором будущем ожидать маленьких Риверсов?

Алекс среагировал настолько быстро, что даже фотоаппараты не успели зафиксировать то, как он рванулся к журналисту и схватил его за ворот рубашки. Я протянула руку к Алексу, собираясь защитить репортера, задавшего совершенно невинный вопрос. Но не успела ничего сказать, как мимо меня промчалась гора, за которой клубилось облако тяжелых цветочных духов и копна начесанных волос. Женщина оттолкнула моего мужа от репортера и буквально прилипла к Алексу, обхватив его одной рукой за талию. Потом подошла и обняла меня тоже.

— Веди себя любезно, Алекс, — пробормотала она, — или скоро тебе не дадут играть.

Алекс испепелил ее взглядом, но ему все же удалось выдавить улыбку для любопытной толпы.

— Я думал, ты разошлешь пресс-релиз, Микаэла, — процедил он сквозь зубы, — а не пригласительные.

Женщина закатила глаза.

— Разве я виновата, что ты популярен, как Бог? — Она подмигнула мне. — Поскольку Алекс, кажется, не собирается удостоить меня чести знакомства с тобой, я Микаэла Сноу. Я отвечаю у Алекса за связи с общественностью. Хотя из того, что произошло, ты, наверное, понимаешь, что Алекс не очень-то умеет расположить к себе общественность. — Она вновь перенесла внимание на Алекса. — К твоему сведению, я разослала твои пресс-релизы. Но ты не можешь не признать, что свадьба самого знаменитого в Америке холостяка с антропологом должна вызвать определенный интерес. У таблоидов благодаря тебе знаменательный день — у Джона в машине лежит по экземпляру на случай, если ты захочешь посмеяться. — Она взглянула на меня. — По сведениям «Стар», ты марсианская королева, которая заарканила Алекса внеземной любовью. — Микаэла легонько подтолкнула Алекса. — Иди! — велела она. — Чем скорее ты ответишь на вопросы, тем быстрее все закончится.

Я смотрела, как Алекс направился к журналистам и камерам, слышала жужжание включенных диктофонов, которые с нетерпением ожидали Великой новости. Микаэла обняла меня за плечи.

— Скоро привыкнешь, — успокоила она.

Я сомневалась. Я не понимала, почему эти люди встали среди ночи, чтобы задать вопросы и сделать пометки о том, что их совершенно не касалось. Неожиданно мне захотелось вернуться в свой пыльный кабинет в университете, где я могла сидеть целыми днями, и ко мне даже студенты не заглядывали, и телефон не звонил. Где я была одной из многих. Я испугалась самой мысли о том, что, став женой Алекса, буду вынуждена ездить по проселочным дорогам, носить темные очки и позволять другим выполнять мои указания. Алекс мог до конца моей жизни быть моим, но моя жизнь уже никогда не будет такой, как прежде, — это цена, которую я вынуждена буду заплатить.

Алекс работал на камеру. Он выглядел именно так, как тогда, когда мы были в постели; он смотрел теми же блестящими глазами и лениво улыбался черным линзам и затворам фотообъективов, которые уставились на него.

— Самое, черт возьми, горячее место, где мне довелось бывать, — сказал Алекс в ответ на вопрос о Танзании. Он обвел меня взглядом с ног до головы, и я зарделась. — Конечно, одни дни бывали жарче других.

— Познакомьте нас, Алекс! — выкрикнул кто-то.

А второй голос добавил:

— Вы официально женаты?

Алекс засмеялся и направился ко мне.

— Если вы об этом, то церемонию бракосочетания проводил не вождь зулусов. Вам придется поверить мне на слово, потому что свидетельство о браке уже отослано на хранение моему адвокату. — Он взял меня за руку. — Позвольте представить вам мою жену, Кассандру Барретт-Риверс.

Снова защелкали фотоаппараты, но сейчас я была к этому готова. Я улыбалась, не зная точно, как по этикету подобает вести себя в три часа утра на импровизированной пресс-конференции. Меня начали засыпать вопросами, одно слово цеплялось за другое:

— Как вы познакомились?

— Вы его поклонница?

— Он хороший любовник?

Алекс наклонился ко мне.

— Сейчас я тебя поцелую, — прошептал он. — Поверни голову направо.

Я недоуменно уставилась на него, не понимая, почему он дает мне указания о том, что до настоящего момента у нас получалось естественно.

— Зачем? — удивилась я.

Алекс улыбнулся, делая вид, что уткнулся носом мне в ухо.

— Потому что тогда я буду на переднем плане, — объяснил он. — Реклама для меня намного важнее, чем для тебя.

Он повернул меня к камерам таким образом, чтобы были видны наши профили и то, как его руки обнимают меня за плечи.

— Это ваша последняя возможность сделать фотографии, — сказал он репортерам. — Вы забыли, что у меня до сих пор медовый месяц?

Алекс склонился надо мной, и я увидела, как дрогнули его губы, почти беззвучно произнеся два слова, прежде чем прильнуть к моим губам: «Будь смелой».

Я закрыла глаза, обняла Алекса за шею, крепко прижала к себе и сделала вид, что не слышу аплодисментов. Когда он отстранился, я прищурилась, недоумевая, зачем он приподнял меня с земли и почему его нога скользнула у меня между ног.

— Отлично, — прошептал он, уводя меня от журналистов. — Даже Хепберн не сыграла бы лучше.

Я молча повернулась к нему. Неужели он думал, я играю?

Микаэла тараторила перечень того, чему Алекс обязан уделить внимание и что до утра ждать не могло. Я на деревянных ногах шла рядом с ними, неся перед собой, словно щит, свою большую полосатую сумку.

Журналисты взвалили на плечи свои вещи, взяли куртки и ушли, уводя за собой операторов и фотографов. Мне казалось, что сейчас, когда Алекс попросил всех уйти, аэропорт опустел. Мы шли по тихим коридорам за Микаэлой к машине, которая отвезет меня в дом, где я раньше никогда не была.

Только потому, что Микаэла была вдвое толще обычных людей, я не сразу заметила фигуру, стоящую прямо на нашем пути. Офелия не сдвинулась с места, не желая отдавать ни пяди и глядя не на меня, а на знаменитость, идущую рядом со мной.

Я не позвонила подруге и не рассказала, что выхожу замуж, потому что чувствовала себя виноватой в том, что не могу пригласить ее на свадьбу, и решила, что поставлю ее в известность о уже свершившемся факте. Когда я наспех писала телеграмму для курьера из «Вестерн Юнион», то представляла, как расширятся ее глаза, а губы изогнутся в идеальную улыбку. Мне хотелось рассказать Офелии, что на первый ужин с Алексом Риверсом я надела ее черное платье, и о том, как он снимал с меня лифчик, который она мне одолжила. Вместо этого я остановилась на сухой констатации: «ВЫШЛА ЗАМУЖ АЛЕКСА РИВЕРСА ТЧК ДОМОЙ 14 НОЯБРЯ ТЧК ПОРАДУЙСЯ МЕНЯ».

Я ожидала, что Офелия своим поведением оправдает все истории, которые я рассказывала о ней Алексу, и совершит что-нибудь вопиющее. Зная ее, я допускала, что она может обнять его и начать безудержно целовать, решив, что это ее единственный шанс. Может умолять Алекса устроить ей встречу с его агентом и унижаться до тех пор, пока он не даст ей небольшую роль в одном из своих фильмов. Я говорила Алексу, что, когда дело касается кино, у Офелии нет ни стыда ни совести.

Но Офелия стояла совершенно спокойно, даже со мной не поздоровалась. Она не отрываясь смотрела на Алекса, но не как на безупречного, обожаемого героя, как я ожидала, а словно оценивая его. Я зарделась от гордости: она первая, кто усомнился, достаточно ли Алекс Риверс хорош для меня, а не наоборот!

Я вырвалась из объятий Алекса, подбежала к Офелии и крепко ее обняла.

— Я так рада тебя видеть! — воскликнула я, держа ее за руки.

Офелия, словно онемев, не сводила глаз с Алекса. Я улыбнулась: когда она узнает Алекса как моего мужа, а не кинознаменитость, мы будем вспоминать об этом и смеяться.

Но она продолжала стоять молча. Я почувствовала, как между моим мужем и подругой возникло напряжение, которое сгустило воздух настолько, что мне стало страшно. За десять лет нашего знакомства я ее такой никогда не видела. Я искала хотя бы намек на ту женщину, которая потеряла временную работу секретарши, когда на спор с коллегой стянула блузку и отксерокопировала свою грудь; женщину, которая нарисовала на теле кетчупом бикини и в таком виде отправилась на кастинг в надежде шокировать режиссера, который искал героиню для съемок в рекламе «Ханта». Офелия, с которой я жила, не знала слова «уравновешенный» и никогда ничего не боялась.

Офелия опустила взгляд на мою шею, и я поняла, почему она молчит. Под тщательно наложенным гримом она разглядела то, что не увидел ни один из репортеров, — желтеющие следы пальцев, которые до сих пор окаймляли мою шею. Не желая, чтобы она неверно все истолковала, я прижалась к Алексу.

— Это Алекс Риверс, — негромко представила я. — Алекс, это Офелия Фокс, моя соседка по комнате.

Алекс повернулся к Офелии со своей обезоруживающей улыбкой.

— Бывшая соседка по комнате, — поправил он, протягивая руку.

Офелия холодно пожала его ладонь, а потом повернулась ко мне и прошептала то, что услышала только я.

— Я бы так не спешила, — пробормотала она.


Офелия ничего не сказала о синяках. Да и что было говорить? Правда заключалась в том, что ее заранее терзали сомнения, и еще до того, как приземлился наш самолет, у нее уже сложилось свое видение происходящего. Все было просто: Офелия полагала, что Алекс собирается меня отвратительно подставить, в противном случае зачем бы он стал настаивать на том, чтобы жениться на мне посреди пустыни, вместо того чтобы устроить пышную голливудскую свадьбу, которую запомнили бы на много лет?

— Знаешь, — прошипела она, когда Алекс с Джоном отстали, чтобы забрать багаж, — я видела тот поцелуй на камеру. Он выставил себя на передний план, Касси. А всем известно, что в камеру должна смотреть женщина.

Я засмеялась. Из всех присутствующих при этой сцене, скорее всего, Офелия единственная, кто обратил на это внимание.

— А как же все те звезды, которые сбегают в Вегас? — возразила я. — Господи, только представь, что все эти журналисты явились в аэропорт в три часа ночи, чтобы посмотреть, как я выгляжу! Только представь! Разве удалось бы устроить маленькую закрытую свадьбу здесь?

Офелия ткнула меня пальцем в грудь.

— Вот об этом я и говорю! — заявила она и возмущенно закатила глаза. — Это должна была быть не маленькая закрытая свадьба. Это должно было стать медийным фурором. Каждая женщина в этой стране хочет знать, на ком женился Алекс Риверс. Тогда почему он устраивает церемонию в чертовой Танзании, а потом тайком, среди ночи, пробирается в аэропорт, как будто не хочет, чтобы его кто-нибудь видел?

— Может быть, потому что он любит меня? — возразила я. — Меньше всего мне бы хотелось участвовать в помпезной церемонии на студийной съемочной площадке.

Офелия покачала головой.

— Но так это не делается. Только не в Голливуде. Это неправильно.

Она смерила меня взглядом из-под опущенных ресниц, и я неожиданно поняла, что в происходящем для Офелии было не так: в естественном порядке вещей в киноиндустрии Алексу Риверсу подходила бы женщина яркая, сногсшибательная, во всей красе; женщина, которая интуитивно понимает, что поцелуй — это еще и возможность сделать отличный снимок. Алекс Риверс должен был бы жениться на такой, как Офелия.

Раньше у меня никогда не было того, что хотела иметь Офелия. Когда мы куда-нибудь ходили, в ее сторону поворачивались все головы, за ее спиной перешептывались. Если хотите, я была фоном для ее красоты.

Пока мы ждали, что Алекс и Джон принесут наш багаж, я видела, как Офелия шарит взглядом по другим машинам и лимузинам, надеясь увидеть того, кто узнал бы машину знаменитости, а заодно не сводил бы глаз и с нее. Вероятно, впервые находясь рядом со мной, она не являлась центром внимания, и что самое главное — уже никогда не будет.

Я неверно истолковала реакцию Офелии на Алекса. Она оценивала его. Да, следы синяков на моей шее сбили ее с толку, но изначально ее протест был вызван его выбором. Офелия не намеренно с пренебрежением относилась ко мне — так глубоко она над этим не задумывалась. Она просто не могла понять, как человек, который мог бы иметь яркую жар-птицу, выбрал простую пичужку.

Я сжала кулаки. Казалось, мир перевернулся с ног на голову. Офелия, которую я считала своей лучшей подругой, ревниво выискивает недостатки в моем браке. Алекс, который в моем представлении был поверхностным, самодовольным человеком, страдающим манией величия, защищал меня, поверял мне свои тайны и настолько слился с моим сердцем, что отпустить его означало бы погубить свое.

Как будто прочитав мои мысли, Алекс и Джон шагнули в розовую предрассветную дымку, каждый нес по чемодану. Глаза Алекса метнулись к лимузину. Он встретился со мной взглядом, и его плечи расслабились. Он искал именно меня.

Я не сводила глаз с Алекса, пока отвечала Офелии.

— В этом нет ничего неправильного, — негромко сказала я. — И он не такой, как ты думаешь. — Я оглянулась, чтобы увидеть ее реакцию. — У нас много общего, — добавила я.

— Надеюсь, — ответила Офелия. Она протянула руку и коснулась исчезающих отметин на моей шее, которые, она знала, я не захочу обсуждать. — Ты только что окунулась в совершенно новый мир, и здесь, кроме него, ты никого не знаешь.


Поместье Алекса в Бель-Эйр растянулось почти на пять гектаров и выглядело точно так же, как плантации, которые я мысленно себе рисовала, когда мама рассказывала мне о своем детстве на юге. Мы приехали туда почти в пять часов утра. Когда машина свернула на длинную, усыпанную гравием подъездную дорожку, я заерзала у Алекса на плече, жалея, что мама не видит, где я оказалась.

Этот дом совсем не был похож на дома большинства актеров в Лос-Анджелесе. Роскошь Золотого века в Голливуде уступала место скромности просто потому, что она давала знаменитостям возможность хотя бы в какой-то мере побыть в одиночестве. Но Алекс, который вырос в вагончике, мечтал о чем-то подобном. В горле встал комок, когда я поняла, что Алекс, который так дорожил своим уединением, готов был променять его на богатство, которого ему не хватало в детстве. Я на секунду задумалась: сработала ли уловка? Смог ли его публичный образ стереть детские воспоминания?

Хотя стояло раннее утро, у дома царила суета. Садовник подрезал живую изгородь, которая тянулась вдоль всего левого крыла, а от одного из небольших белых строений на заднем дворе тонкой струйкой поднимался дымок.

— Ну, что скажешь? — спросил Алекс.

Я затаила дыхание.

— Внушительный дом, — ответила я.

Я никогда в жизни не видела таких домов и поняла, что костьми лягу, но не позволю Алексу увидеть крошечную квартирку, которую мы снимали с Офелией, чтобы не сгореть со стыда.

Алекс помог мне выбраться из машины.

— Позже я проведу для тебя подробную экскурсию, — пообещал он. — Мне кажется, сейчас тебе больше всего хочется прилечь на мягкий матрас.

Я улыбнулась при одной мысли о матрасе: мы с Алексом ютились под одеялом на кровати, где и одному было тесно. Я поднялась за ним по мраморным ступеням и улыбнулась Джону, который открыл нам дверь.

— Прошу сюда, миссис Риверс, — сказал он, и я зарделась.

Алекс протиснулся мимо Джона и подтолкнул меня к сияющей винтовой лестнице, которая могла бы служить декорацией для «Унесенных ветром».

— Всем остальным я представлю тебя позже, — сказал он. — Они очень хотят с тобой познакомиться.

«Что же, — подумала я, — им обо мне рассказали?» Но не успела ничего сказать, как Алекс открыл дверь в овальную гостиную, где пахло свежестью и лимонами. Он закрыл огромное эркерное окно, и кружевные занавески перестали развеваться на ветру.

— А это спальня, — сказал он.

Я огляделась.

— Здесь нет кровати.

Алекс засмеялся, указывая на дверь, которую я раньше не заметила, замаскированную обоями с голубыми и белыми полосами.

— Сюда.

Мне еще никогда не доводилось видеть такой огромной кровати, установленной на маленьком помосте и застланной большим пуховым одеялом. Я присела на краешек, пробуя матрас, а потом открыла сумку, с которой не расставалась с тех пор, как мы покинули Кению, и достала вещи, которые всегда брала с собой в самолет: зубную щетку, туалетные принадлежности, сменную футболку. В футболку была завернута банка со снегом, который Алекс привез мне в Танзанию, — я боялась, что она может разбиться в багажном отделении. Я поставила ее на мраморный комод с зеркалом, рядом с щеткой Алекса и толстой стопкой сценариев.

Алекс обнял меня сзади и стянул через голову рубашку.

— Добро пожаловать домой! — сказал он.

Я обернулась в его объятиях.

— Спасибо.

Я позволила ему расстегнуть на мне льняные брюки, снять туфли и уложить меня в постель. И закуталась в уютное стеганое одеяло, ожидая, пока Алекс тоже ляжет.

Но он повернулся и направился к двери в гостиную. Я подскочила и на грани паники воскликнула:

— Ты куда?

Алекс улыбнулся.

— Я не смогу уснуть, — ответил он. — Пойду вниз, поработаю. Когда ты проснешься, я буду рядом.

Я подумала, как хорошо было бы, если бы он остался со мной, чтобы эта незнакомая комната стала уютным гнездышком. Я провела рукой по простыне, по той половине, где должен был лежать Алекс. Представила утреннее солнце в Кении, вспомнила, как мы часами валялись в кровати и даже через щель под дверью к нам в номер не проникала окружающая жизнь. Но что я могла сказать? «Я боюсь оставаться одна в этом доме. Я здесь никого не знаю. Мне нужно, чтобы ты был рядом, чтобы я поняла, где оказалась». Или еще глубже: «Я не узна´ю себя. Я не узна´ю даже тебя».

Дверь за Алексом бесшумно закрылась. Я приказала себе не быть идиоткой и сосредоточила внимание на банке со снегом — единственной пока вещи в этом доме, которую могла назвать своей. Через застекленные створчатые двери спальни, подобно разгорающемуся пожару, пробивалось солнце — словно упрек.

«Ну что ж, — подумала я, — вот так все и начинается».

Глава 15

— Финляндия.

— Япония.

Алекс скользнул пальцами по моей спине.

— Япония уже была.

Я схватила его руки и прижала к себе.

— Тогда Ямайка.

Алекс покачал головой.

— Я это уже говорил. Ты должна признать, что проиграла. Есть только две страны, которые начинаются с «Я».

Я приподняла брови.

— Правда? — удивилась я. Мы играли в «Географию» после обеда в четверг и, чтобы усложнить игру, решили называть только страны. — Докажи.

Алекс засмеялся.

— С удовольствием. Но у тебя ведь есть карта.

Я попыталась подняться, но Алекс не разжимал объятий, давая понять, что не намерен меня отпускать. Он полулежал в полосатом шезлонге защитного цвета, а я устроилась в ногах, прижавшись к его груди и глядя на солнце, которое спряталось за облако, окрасив его край.

— Ты в свободное время заучиваешь атлас? — поддразнила я, уже зная ответ: Алекс в детстве самостоятельно изучал географию, запоминая экзотические названия мест, в которых хотел бы побывать.

Алекс поцеловал меня в макушку, и, как будто между этими событиями существовала взаимосвязь, из-за облака тут же выглянуло солнце.

— Я человек редких талантов и способностей, — сухо ответил он, и я подумала, знает ли он сам, насколько верен этот ответ.

Понимаешь, несмотря на то, что я рассказывала о нашем прибытии в Лос-Анджелес, все мои опасения насчет Алекса развеялись. За неделю, что мы провели дома, он ни разу не оставил меня одну, не уехал на работу. Вместо этого мы плескались нагишом в бассейне, играли в салки в самшитовом лабиринте из буйно растущей живой изгороди, танцевали босыми без музыки на веранде, куда выходила наша спальня. После ужина Алекс отпускал прислугу, и мы занимались любовью каждый вечер в новой комнате: на письменном столе красного дерева в библиотеке, на персидском ковре в гостиной, в белом плетеном кресле-качалке на экранированном заднем крыльце. «Теперь, — говорил он, — куда бы ты ни пошла, всюду будешь думать обо мне». В ответ я повела его в университет, в свой кабинет, показала то, над чем работала в лаборатории, — восстановленное бедро австралопитека. Познакомила его с Арчибальдом Кастером, и Алекс намекнул, что намерен сделать солидное денежное пожертвование в фонд кафедры, если они расширят свой постоянный штат. Это предложение, которое мы заранее не обсуждали, поставило меня в неловкое положение. Мне предложили должность доцента и «лакомый кусочек» январских курсов — я никогда бы не приняла это предложение, если бы Алекс не попросил меня сделать это в качестве личного одолжения. «Ты изменила мою жизнь, — сказал он. — Позволь мне изменить твою».

Алекс так много времени проводил рядом со мной — знакомил меня со своим агентом, подчиненными, друзьями, — что в какой-то момент я спросила: неужели мне придется содержать нашу семью? Меня это не пугало. Офелия оказалась права: Алекс зарабатывал от четырех до шести миллионов долларов за фильм, и бóльшая часть денег вращалась в его собственной кинокомпании «Портшартрейн Продакшн» в целях сокращения налогов. Он выплачивал себе зарплату, но оставалось еще столько, что даже треть его дохода, которую он ежегодно отдавал на благотворительность, имела шесть нулей.

Я была богата. Там, в Танзании, Алекс отказался подписать брачный договор, утверждая, что женился раз и на всю жизнь. Сейчас мне принадлежала половина ранчо в Колорадо; половина картины Монэ, Кандинского и два полотна Ван Гога; половина резного обеденного гарнитура ручной работы из вишневого дерева на тридцать человек, который стоил больше, чем плата за мое обучение в университете. Но даже самая красивая на свете мебель не могла заменить мне старое кожаное красное кресло — первое, что я купила в Калифорнии; мне не хватало комода, который Офелия приобрела на распродаже у Армии спасения и однажды подарила мне на Рождество, а потом разукрасила символами мира и маргаритками. Моя старая мебель не стоила ни гроша, совершенно не вписывалась в этот дом, но когда за ней приехал грузовик из благотворительного фонда, я плакала.

К тому же мне так нравилось быть рядом с Алексом, что впервые за много лет я не ждала с нетерпением учебного семестра в университете. Наоборот, я относилась к нему как к чему-то, что может отнять меня у Алекса. Но к такой жизни быстро привыкаешь. Я привыкла слышать благоговейный шепот Элизабет, служанки, когда шла утром по коридору, чтобы найти Алекса; привыкла писать, что мне нужны авокадо и мыло и оставлять список секретарю. Когда кем-то нанятый репортер тайком пробрался в поместье и я, отодвинув шторку в ванной, наткнулась на объектив фотоаппарата, то даже не закричала. Я без волнения рассказала обо всем Алексу, как будто сталкивалась с подобным каждый день, и спокойно смотрела, как он звонит в полицию.

Но мы никуда не выходили. Алекс уверял, что оставаться дома — для моего же блага: пусть новость о нашей женитьбе немного потеряет новизну, прежде чем мы снова выйдем в свет. Он, улыбаясь, сказал, что хочет, чтобы я принадлежала ему одному. Но чем больше времени я проводила в золотой клетке, тем чаще вспоминала слова Офелии в аэропорту. Я понимала: в какой бы сказке я ни жила, я не смогу быть по-настоящему счастлива, пока не перекину мост от своей жизни в Уэствуде к новой, в Бель-Эйр.

Алекс сунул палец в воду и попытался написать мое имя на парапете бассейна.

— К, — произнес он, — А-С-С… — Он нахмурился и посмотрел на меня. — Почему тебе не нравится Кассандра?

Я пожала плечами.

— Я никогда не говорила, что оно мне не нравится, — уточнила я. — Так пыталась называть меня мама, пока отец не убедил ее, что Кассандра — слишком длинное имя для маленькой девочки. А потом в седьмом классе мы проходили греческую мифологию, и учительница заставила меня посмотреть в словаре значение моего имени. — Я процитировала Алексу то, что в тот день рассказала на уроке: — «Кассандра — красавица дочь короля Приама и Гекубы. Аполлон наделил ее даром предвидения, но когда влюбился в девушку, а она не ответила ему взаимностью, то проклял ее: никто не станет верить ее предсказаниям, даже если они правдивы».

В двенадцать лет мне нравилось то, что Кассандра была настоящей красавицей, что в нее влюбился даже Аполлон, но ее дальнейшая судьба заставила меня похолодеть: лишенная доверия, она стала рабыней, а позже была казнена.

— Когда мы прошли эту тему, — продолжала я, — я попросила всех учителей называть меня Касси, так и пошло.

Алекс развернул меня к себе, и теперь мы лежали лицом к лицу.

— Тебе повезло, Кассандра, — пробормотал он, — что ты пожелала ответить мне взаимностью.

Я почувствовала его дыхание на своей шее, мои руки скользнули к нему в плавки, меня обжег жар его тела. Алекс обхватил мой затылок и крепче притянул меня к себе. Я потеряла равновесие, и мы клубком скатились с шезлонга на траву у бассейна.

— Похоже, — раздался голос, — я пришла в неподходящий момент.

Я отстранилась от Алекса, убрала волосы с лица, встала и увидела Офелию, которую мертвой хваткой держал Джон. Ее волосы в беспорядке разметались, шорты сзади были порваны, и каждые несколько секунд она стряхивала со своего плеча руку Джона, как будто он был ей чрезвычайно противен.

Джон посмотрел на меня, потом перевел взгляд на Алекса.

— Она сказала Хуаресу на воротах, что подруга миссис Риверс, но не позволила позвонить вам в дом, поэтому мы не стали ее впускать. А потом на мониторе увидели, как она перелезает через восточный забор.

— Кстати, о заборе… — обратилась Офелия к Алексу. — Я пришлю вам счет за эти шорты. — Она повернулась ко мне. — Как тебе не стыдно не сообщить мне пароль на сегодня!

— Но почему ты, — покачала я головой, — просто не назвала свое имя у ворот?

Весь пыл и бравада слетели с Офелии и лужицей растеклись у ее ног.

— Хотела сделать тебе сюрприз, — расстроенно сказала она. — Если бы я позволила им позвонить и предупредить о моем приходе, какой это был бы сюрприз!

Я удивленно приподняла брови. От кого-от кого, но от Офелии я меньше всего ожидала, что она будет лезть через забор. За минувшую неделю я пыталась заставить ее хотя бы на йоту примириться с моей новой жизнью. Я понимала, что в некотором роде Алекс и Офелия очень похожи и могут подружиться. Их карьеры вращаются в одних, пекущихся только о собственных интересах кругах, мерилом своего успеха они считают количество узнавших их людей, и обоим нужна я. Я понимала, что в глубине души Офелия думает, будто Алекс отобрал меня, но я знала, что смогу это изменить. Я хотела, чтобы она смотрела на Алекса не как на угрозу, а как на друга — как на старшего брата в кино. Я постоянно твердила ей об этом по телефону. И, разумеется, я хотела, чтобы Офелия понравилась Алексу. Она была моей лучшей подругой — если честно, моей единственной подругой.

Алекс обернул вокруг талии полотенце, прикрыв то, что мы не успели закончить, жестом отпустил Джона и придвинул Офелии кресло, болтая с ней так легко, что я почти поверила, что он каждый день ожидает, что через его забор будут лазить женщины.

— Это я недоглядел, — спокойно сказал он. — Постоянно забываю оставить охране имена подруг Касси, чтобы им не чинили препятствий.

У меня округлились глаза — мы никогда с ним этого не обсуждали. Я наблюдала за тем, как он улыбается Офелии, и когда увидела, как спряталась ее последняя «иголка», то поняла, что Алекс отточил мастерство очаровывать до уровня искусства. Вдруг Офелия ойкнула и открыла большую цветастую сумку, которая промокла снизу. Она выудила из нее длинный красный подарочный пакет и протянула его мне. Внутри раздался звон. Я заглянула в пакет, увидела осколки зеленого стекла и уловила сладкий аромат шампанского.

— Оно приземлилось раньше меня, когда я прыгала с забора, — извиняясь, пояснила гостья. — Это был подарок на новоселье.

Я потрогала осколки пальцем.

— Спасибо, конечно, — поблагодарила я, — но Алекс уже давно здесь живет.

Офелия улыбнулась.

— Шампанское скорее нужно было для того, чтобы я пришлась ко двору, — ответила она. — Я повела себя ужасно глупо и надеялась, что мы могли бы познакомиться заново. — Она взглянула на Алекса, который сидел рядом со мной в шезлонге. — Когда знаешь Касси так долго, как я, думаешь, что если она говорит, что вернулась из Танзании не одна, то это означает, что она привезла желтую лихорадку, но никак не мужа. Да она выпивку в баре выбирает дольше, чем знакома с вами. Хотя, — тут же заметила Офелия, — когда она принимает решение, то таки умеет выбрать самое лучшее.

Алекс долго смотрел на гостью — один актер оценивал талант другого, — потом медленно кивнул.

— Согласен, — наконец сказал он, — ведь своей соседкой по комнате она выбрала вас.

Офелия перебросила волосы через плечо и расплылась в улыбке. Я посмотрела на нее, потом на Алекса. Мне это напомнило ощущения, которые я испытала, когда впервые переехала в Лос-Анджелес: что люди здесь — часть огромной декорации к фильму, все здоровые, загорелые и невероятно красивые.

— Шампанское жалко, — вздохнула Офелия.

— А мне жаль твои шорты.

Я нагнулась, чтобы лучше разглядеть порванный край.

Офелия рассмеялась.

— По правде говоря, — ответила она, — это твои шорты. Ты оставила их в квартире. — Она подалась вперед и обняла меня за шею. — Ты простишь меня, верно, Касс? — прошептала она.

Я улыбнулась ей в щеку.

— За Алекса — да. За шорты — нет.


— Ты же знаешь, я согласился только ради тебя.

При звуке голоса Алекса я оторвала взгляд от зеркала, за которым сидела, делая макияж. Он повязывал галстук, готовясь к выходу в свет, куда изначально выходить не хотел. Офелия умоляла, чтобы мы, в качестве извинения за разбитое шампанское, пошли с ней в ресторан к Ники Блэр. Она обещала угостить нас ужином, если Алекс, воспользовавшись своими связями, закажет столик на вечер. Алекс великодушно согласился, но, когда мы остались одни, в напряженном молчании я слышала все его возражения: «Можно было и здесь поужинать. Пусть улягутся слухи о свадьбе. Мы могли бы сходить туда в другое время».

— Все будет не так уж плохо, — необдуманно бросила я. — Ты даже глазом не успеешь моргнуть, как все закончится.

Я отложила щеточку для туши, в одном белье вошла в спальню и остановилась перед Алексом. Перевязала узел на галстуке, поправила жилет и разгладила смокинг. Потянулась поцеловать его в щеку.

— Спасибо, — поблагодарила я.

Алекс погладил меня по рукам.

— Все будет не так плохо, как я думаю, — произнес он. — Это у меня такая хитрость: если я представляю себе самое худшее, то потом не могу не удивляться приятным сюрпризам.

Он подошел к моему шкафу и выбрал одно из платьев, которые волшебным образом появились там через несколько дней после моего приезда в Лос-Анджелес, — облегающее красное платье. Такие платья раньше я не носила. Честно говоря, я никогда не носила бóльшую часть таких вещей, как эти. Но Алекс лучше разбирался в том, куда мне нужно идти и что следует надеть, поэтому я просто полагалась на его вкус.

— Сегодня четверг, — размышлял он, наблюдая, как я надеваю платье, потом подошел застегнуть его на спине. — Сейчас нет никаких премьер, и с журналистов на сегодня хватит. — Он взял меня за плечи, повернул к себе и улыбнулся. — В общем, если нам повезет, там никого не будет.

Я едва не озвучила мысль, которая пришла в голову: «Офелия так расстроится». Она устроилась в комнате для гостей, дальше по коридору, и сейчас примеряла одно из моих новых платьев и туфли. Когда Алекс заказал столик у Ники Блэр, в модном среди знаменитостей ресторане, Офелия оживилась. Было приятно, что она больше не считает Алекса своим врагом, но меня грызли сомнения: она решила извиниться, потому что по-настоящему соскучилась по мне или потому что понимала, какие перспективы открывает для нее знакомство с Алексом?

Я отогнала от себя эти сомнения. Конечно, она приехала ко мне, она же почти не знает Алекса. Мы провели великолепный вечер. Я показала ей дом, посмеялась над ее комментариями о ванных, которые настолько огромны, что в них можно проводить вечеринки, и вопросами, а не продает ли Элизабет грязное белье Алекса самым преданным фанатам, толпящимся у ворот. В начале пятого мы сделали набег на холодильник, взяли с собой в лабиринт пачку печенья с шоколадной крошкой и остатки цыпленка с кунжутом, там легли на спину и подставили животы и ноги косым солнечным лучам. И совсем как в те времена, когда я жила в Уэствуде, мы говорили о сексе — только на этот раз я не ограничилась ролью слушательницы.

Мне всегда было трудно говорить на эту тему, и Офелия посмеялась бы надо мной, если бы я сказала то, что хотела. Вместо этого я рассказала ей о экзотических местах, в которых мы этим занимались: на месте раскопок в Танзании, на задней скамье в католической церкви в Кении, в кладовке в прачечной, где за дверью Элизабет складывала одеяло. Я рассказала ей, какое красивое у Алекса тело, как часто мы занимаемся любовью.

Я не рассказала ей, что он иногда бывает так нежен, что мне хочется плакать. Не рассказала, что после близости он так крепко сжимает меня в объятиях, что мне нечем дышать, как будто боится, что я исчезну. Не рассказала, что временами, когда он приносит молитвы своими руками, сердцем и губами, я чувствую себя желанной и почитаемой, почти святой.

Я не рассказала Офелии о таких вещах, но она сама все увидела.

— Господи, — покачала она головой, — ты, клянусь Всевышним, влюбилась!

Я кивнула. На самом деле я не думала, что существуют слова, чтобы объяснить связь и зависимость, которые возникли между мной и Алексом.

Офелия улыбнулась.

— Никаких заразных болезней, секс четыре раза за ночь, и пока не изменяет. Как я вижу, у этого мужчины только один недостаток.

Я приподнялась на локте.

— И какой же?

— Он выбрал тебя вместо меня.

Голос Алекса вернул меня с небес на землю. Он уже сходил за Офелией, и теперь они стояли на пороге и смотрели на меня. Офелия надела мое платье, которое я даже не видела, — что-то зеленое, — которое обвивало ее тело и оттеняло глаза. Она чуть ли не пританцовывала от нетерпения и желания поужинать в эксклюзивном ресторане. Она держала Алекса под руку, и они казались идеальной парой.

Офелия смерила меня взглядом с головы до ног.

— Боже мой, — воскликнула она, — какая ты красавица!

Я скрестила руки на груди, поскольку пока не научилась реагировать на подобного рода комплименты.

— Ты тоже, — ответила я.

Офелия фальшиво улыбнулась и повернулась к Алексу.

— Кто именно?

Я засмеялась.

— Оба, — ответила я.

Джон ждал нас у парадной двери. Он предложил Офелии руку, чтобы помочь спуститься по лестнице, как будто это кто-то, а не он задержал Офелию несколько часов назад за нарушение частных владений. Джон открыл заднюю дверцу «рейндж ровера» и помог Офелии сесть, потом усадил меня.

— Признайся, он и в туалет тебя водит, если приспичит? — пробормотала она.

Алекс уселся рядом с нами.

— Ну что ж, дамы, — сказал он, — надеюсь, вы перекусили.

Я взглянула на Офелию, но она лишь изумленно изогнула брови.

— Я думала, мы едем поужинать, — призналась я.

— Едем, — подтвердил Алекс, — но это совершенно не означает, что у вас будет возможность хоть что-нибудь съесть. — Он повернулся к Офелии, как будто предупреждая о том, во что она ввязалась. — К сожалению, ты пригласила меня, а когда я оказываюсь за столом, ужин из процесса поглощения пищи превращается в событие.

Офелия вздернула подбородок и одарила Алекса ослепительной улыбкой.

— Именно на это я и рассчитываю, — призналась она.


К удивлению и удовольствию Алекса, он успел справиться с закуской, прежде чем к нашему столику подошли, чтобы поздравить его с женитьбой.

— Спасибо, Пит, — поблагодарил он. — Позволь представить тебе мою жену, Касси, — он положил руку мне на плечо, — и ее подругу, Офелию Фокс. Офелия — начинающая актриса. — Алекс выдержал небольшую паузу. — А Пит у нас один из бонз в «Тачстоун Пикчерз».

Я под столом незаметно сжала ногу Алекса, давая понять, как много значит для меня его желание помочь Офелии после того, что она сделала. Он нагнулся и поцеловал меня в шею.

— Не начинай то, чего не можешь закончить при людях, — прошептал он.

Офелия продолжала взахлеб перечислять, кто из знаменитостей вошел в ресторан и что именно заказал на десерт.

— Уверяю вас, — заявила она, — если я хочу, чтобы на меня обратили внимание, я должна приклеиться к стулу и просто наблюдать.

Алекс доел три креветки, которые оставались у меня на тарелке.

— Не хочу лишать тебя иллюзий, — сказал он, — но я еще никогда не видел, чтобы у Ники Блэр было так мало людей. — Он извиняюще улыбнулся Офелии, как будто в этом была его вина. — Мы обязательно придем сюда в другой раз, — пообещал он.

Каждый раз, как Офелия заводила разговор о голливудских нравах или указывала на очередного продюсера, Алекс переводил разговор на меня. Он признался, насколько впечатлили его мои технические знания на съемочной площадке, на что Офелия лишь изумленно вздернула бровь и спросила:

— Знания в какой именно области?

Он рассказал Офелии, что я получила должность доцента. Я уже говорила ей об этом три дня назад, но, похоже, она не слушала. Сейчас же она вскочила со стула и бросилась мне на шею, велев официанту принести еще одну бутылку шампанского.

Может быть, благодаря тому, что она искренне обрадовалась моему повышению, возможно, просто потому, что за обедом нас не так донимали журналисты, как боялся Алекс, к окончанию ужина, к моему облегчению, они уже обменивались последними шуточками Квэйла[14] и похлопывали друг друга по спине, пародируя легендарных тупых чиновников в киноиндустрии. Алекс настоял на том, чтобы оплатить счет (я изначально знала, что именно так он и поступит), на что, как мне кажется, рассчитывала и Офелия. Она встала, покачнулась и ухватилась за спинку стула.

— Ого, вторая бутылка ударила в голову, — призналась она.

Я не удивилась, что Офелия опьянела. Сама я выпила не больше двух бокалов «Кристалла», Алекс вообще пил одну воду. Он обхватил Офелию за талию, чтобы она не упала, потом улыбнулся и переплел свои пальцы с моими.

Когда он выходил из ресторана, то одной рукой обнимал сногсшибательную женщину, а я шла чуть позади. Именно поэтому я на секунду позже заметила толпу фотографов и ослепляющие черные пятна, остающиеся перед глазами после вспышки фотоаппаратов.

— Черт! — пробормотал Алекс, притягивая меня поближе к себе, и я оказалась перед камерами, не имея возможности спрятаться, как диктовали мне инстинкты.

Алекс убрал руку с талии Офелии, но снимки уже были сделаны: он крепко обнимает женщину, которая не является его женой.

— Только этого мне не хватало! — воскликнул он, ни к кому в отдельности не обращаясь.

Я понимала, о чем он думает: во всех колонках светской хроники появится сообщение об этой маленькой шведской семье. Понимала, как это может отразиться на его безупречном, непорочном образе.

«Медовый месяц закончился». «Тайная любовная жизнь Алекса Риверса». «Две по цене одной». На ум так и лезли будущие заголовки в газетах. Я прижала ладони к лицу, пытаясь спрятаться от вспышек камер, от того факта, что мое имя вываляют в грязи всего через три недели после замужества. Я почувствовала, как напрягся Алекс, и погладила его по руке. «Это просто стечение обстоятельств, — хотелось сказать мне, — никто не предполагал, что все так обернется».

Я запоздало вспомнила об Офелии, которая еще минуту назад была настолько пьяна, что едва держалась на ногах. Я опустила глаза, ожидая увидеть ее лежащей без сознания на полу, но она стояла рядом с Алексом, расправив плечи и обворожительно улыбаясь, цепляясь за его руку, даже несмотря на то, что он пытался оторвать ее от себя.

И тогда я поняла, что она все это и спланировала.

Я простила Офелию, когда она надела на премьеру мой жемчуг и потеряла его на заднем сиденье лимузина режиссера. Простила ее, когда она оставила меня без денег у стоматолога, после того как мне запломбировали корневой канал, а сама умчалась на пробы на роль, которую так и не получила. Простила, когда она истратила деньги за квартиру на какие-то трансцендентальные занятия йогой, чтобы научиться управлять стрессом; за то, что сказала мне, что я не стильная и не могу пойти в клуб на танцы с ее приятелями-актерами. Простила за то, что она почти каждый год забывает о моем дне рождения. Но видя, как Алекс кипит от возмущения, я понимала, что никогда не смогу ее простить.

Алекс пробормотал что-то о том, что пойдет и скажет Джону, чтобы тот подогнал машину. Когда он ушел, я схватила Офелию за руку и развернула к себе лицом. Даже повернувшись ко мне, она не сводила глаз с преследовавших Алекса фотографов, надеясь, что снимут и ее.

— Как ты могла? — воскликнула я.

Офелия изогнула бровь.

— Как я могла что?

Я прищурилась. За десять лет дружбы с Офелией я всегда была для нее козлом отпущения и никогда не жаловалась. Но это было до того, как она намеренно решила причинить мне боль, обидев моего мужа.

— Ты сказала репортерам, что мы едем обедать в ресторан! Ты подставила Алекса!

Офелия поджала губы.

— А разве не ты меня этому научила, Касси?

Ее слова охладили мой пыл. «Да, — хотелось сказать мне, — но ты не должна была поступать вот так. Ты не должна была обманывать меня. Не должна была меня использовать».

— А ты ведь начинала ему нравиться, — негромко сказала я.

Офелия закатила глаза.

— На моем месте он поступил бы точно так же. Возможно, даже и поступал.

— Нет, — твердо заявила я. — Не поступал.

Я повернула голову и увидела возвращающегося Алекса. Он схватил меня за руку и, не удостоив Офелию даже взглядом, потянул прочь от ресторана.

Алекс открыл для меня дверцу. Я откинулась на спинку сиденья, наблюдая за мерцанием звезд, пока Алекс устраивался рядом и говорил Джону, что мы готовы.

— Что ж, — наконец сказал он, — завтра утром меня представят настоящим развратником, а самые дотошные ищейки расскажут о том, что я извращенец, соблазнивший лучшую подругу своей жены. — Алекс посмотрел в окно. — Вероятно, тебя вообще не будет на фотографиях, судя по тому, под каким углом располагались камеры. Может быть, только рука, но и ее уберут. Разумеется, как и было запланировано, твоя подруга Офелия предстанет во всей красе, а моя рука будет лежать у нее на талии.

Я нежно коснулась его колена.

— Прости, Алекс, — сказала я. — Я не предполагала, что она что-то затевает. Вообще-то Офелия не такая.

— Ты почти такая же хорошая актриса, как и она, — ответил Алекс. — Я практически тебе поверил. — Он повернулся ко мне, и его глаза потемнели. — Скажу всего один раз, поэтому, пожалуйста, заруби это себе на носу. Я не люблю, когда меня выставляют, как цирковую обезьянку. Плохо, конечно, что мне приходится дважды подумать, прежде чем выйти на улицу среди бела дня, но это только потому, что у меня хорошо получается то, чем я занимаюсь. Я не хочу, чтобы меня использовали, Касси. Даже ты.

Я косвенно стала причиной случившегося, именно поэтому позволила Алексу выплеснуть на себя весь гнев.

— Я понимаю, — прошептала я и сосредоточилась на тенях пробегающей за окном ночи.


Уже перевалило за три часа ночи, когда я проснулась и поняла, что Алекс еще не ложился. Вернувшись домой, он попрощался с Джоном, отправился в библиотеку и закрыл за собой дверь, недвусмысленно дав мне понять, что хочет побыть один.

Я поднялась в спальню, ноги утопали в ковре.

Я лежала в кровати, раздевшись донага, не теряя надежду, и уверяла себя, что когда-то мы должны были поссориться. Я заснула, представляя, как его руки гладят мое тело.

Когда и глубокой ночью его половина кровати оставалась пустой, я запаниковала. Натянула тонкий белый шелковый халат, который висел в шкафу у Алекса еще до моего появления здесь. Я не думала, что он мог уехать, не предупредив меня; не хотелось верить, что он сейчас с кем-то другим. Я на цыпочках прошла по коридору, заглянула в комнату для гостей и вздохнула с облегчением, когда увидела, что все кровати аккуратно застелены.

Его не оказалось ни в библиотеке, ни в кухне, ни в кабинете. Я нерешительно отворила тяжелую входную дверь, оставив ее приоткрытой, чтобы она не захлопнулась у меня за спиной, и стала спускаться по мраморным ступеням.

Двор был хорошо освещен, чтобы отлично просматриваться скрытыми камерами слежения, поэтому не составило труда обнаружить тропинку, ведущую за дом, между строениями, к самшитовому лабиринту. Я уже была на пути к зарослям, когда услышала ритмичные всплески в бассейне.

На фоне едкого запаха хлорки я различила аромат бурбона. Я не знала, то ли это потому, что Алекс напился, то ли подсознательно чувствовала этот запах, вспоминая маму. Сладкий крепкий аромат ударил мне в голову, как и раньше, отнеся меня на двадцать лет назад.

Мне было тринадцать. Я ненавидела запах бурбона, которым пропитались обои нашего дома и который, казалось, просачивался даже через вентиляцию, и однажды вылила в раковину все спиртное. Мама, когда узнала, была вне себя от ярости. Она разорвала на мне рубашку, оторвала рукав, ударила меня по лицу, а потом не выдержала и расплакалась, как ребенок, в моих объятиях. «Если бы ты меня любила, — рыдала она, — то никогда бы так не поступила». И, не зная, что правда как раз в обратном, я поклялась, что больше никогда так не сделаю. Я сидела за кухонным столом и смотрела, как она выпивает крошечную бутылку апельсинового ликера, который хранила для приготовления различных блюд. Когда мамины руки перестали дрожать, она взглянула на меня и улыбнулась, как будто говоря: «Вот видишь!»

Сейчас бутылка бурбона лежала на боку, из горлышка уже накапала лужица, которая стекала в бассейн. Алекс сжимал горлышко второй бутылки. Он сидел на гладкой каменной скамье, которая стояла с одной стороны бассейна, и, когда увидел меня в полоске света, поднял бутылку.

— Выпить хочешь, дорогая? — растягивая слова, спросил он. Я покачала головой, он засмеялся. — Да брось ты, pichouette. Нам же с тобой известно, что тяга к выпивке — это в крови.

Я продолжала стоять неподвижно.

— Алекс, идем спать, — попросила я, пытаясь унять дрожь в голосе.

— Нет, мне еще нужно поплавать, — ответил он и встал.

Алекс был совершенно голый и в бледно-голубом свете уличных фонарей напоминал греческого бога. Каждая мышца на его груди была аккуратно вылеплена. Вода струилась по его ногам, создавая впечатление, что он вырезан из жидкого мрамора. Он поднял руку ладонью вверх.

— Тебе нравится то, что ты видишь, дорогая? — спросил он. — Похоже, всем остальным нравится.

Он вышел из бассейна и горделиво шагнул ко мне. У меня дух захватило, когда он неожиданно оказался всего в нескольких сантиметрах от меня, даже намочив кромку моего белого халата. Он рывком притянул меня к себе, одной рукой обхватив за талию, а второй приподнял мой подбородок. Он так крепко держал меня за подбородок, что растянутая кожа начала печь.

Его глаза стали практически черными, а я не могла и рта раскрыть, чтобы сказать, что мне все тяжелее и тяжелее дышать. Он был вдвое больше меня, пьяный, и я не могла с уверенностью сказать, что он понимает, кто я. Внутри меня змеился холодный страх. И тут я почувствовала, что Алекс дрожит.

И дело было не в прохладном ночном ветерке, обдувающем его мокрое тело, — дрожь шла из глубины его естества, поднималась от колен к бедрам и рукам. Я поняла, что Алекс не в силах ее контролировать, потому что внезапно он стал таким же испуганным, как и я. Он не сводил с меня глаз, словно я знала, как поступить.

Не раздумывая, я протянула руку к поясу халата и развязала его. Потом прижалась к Алексу. Моя кожа обжигала его тело, вбирая холод, пока меня не начала сотрясать дрожь, а Алекс не согрелся и не успокоился.

Он отпустил мой подбородок, и я потерлась лицом о его грудь, чувствуя, как жар приливает к щекам. Когда он отстранился, его глаза снова были серебристыми, в них сквозило понимание. Тогда я вздохнула и расслабилась. Я уже знала эту стадию.

Алекс отдал мне бутылку бурбона, которую по-прежнему сжимал в руке, и, не говоря ни слова, я вылила ее содержимое на траву у наших ног. Он наблюдал, как спиртное шипит и пенится, а потом взял пустую бутылку у меня из рук и недоуменно уставился на нее, как будто понятия не имел, как она здесь оказалась.

Когда рушились защитные барьеры, легко было представить Алекса маленьким мальчиком. Я подумала о друзьях детства, о которых он мне рассказывал, — выдуманных, книжных, раскрашенных в самые яркие цвета, — друзьях, которые звали его в путешествия, заставляя забывать, где он находится. Я представила, как он вытаскивает раколовки своего отца, который слишком пьян, чтобы найти их самостоятельно; представила его на похоронах дядюшки в белой рубашке на два размера меньше, потому что ему не побеспокоились купить новую, хотя из старой он уже вырос. Я нежно подтолкнула его к зеленому полосатому шезлонгу, на котором мы лежали утром, и убрала с его глаз непослушные пряди волос.

— Знаешь, я никогда не имел чего-то среднего, — признался Алекс. — Моим маман и папá было на меня наплевать, а потом я вдруг оказался среди людей, которые копаются в мусоре, пытаясь узнать, что я ел на завтрак. — Он посадил меня к себе на колени и зарылся лицом в мои волосы. — Знаешь, чего бы мне хотелось? — пробормотал он. — Мне хотелось бы ездить к портному, который шьет мне костюмы, а не принимать его у себя дома. Хотелось бы покупать для тебя маргаритки у уличной торговки, которая не смотрела три моих последних фильма. Хотелось бы ходить ужинать в ресторан, и чтобы, когда твоя лучшая подружка решила бы позвать журналистов, ей ответили: «Какой Алекс?»

Он положил мне на грудь руку, словно простую, вескую правду.

— В детстве я лежал в кровати и хотел, чтобы кому-то было небезразлично, проснусь ли я на следующее утро, а не просто быть козлом отпущения. — Он поцеловал меня в макушку и прижал крепче, как будто мог защитить от своего прошлого. — Будь осторожна в своих желаниях, Касси. Они могут исполниться, — негромко предупредил он.

Глава 16

— Я принес это для тебя.

Голос Алекса раздался у меня за спиной, и я бессознательно вцепилась в подлокотники белого шезлонга. Я не стала оборачиваться, продолжая смотреть поверх балконных перил на верхнюю веранду и мысленно считая количество шагов, которые сделал Алекс, чтобы пересечь спальню.

Он поставил рядом со мной чай — чашка, уже с молоком, стояла на простом блюдце, что говорило о том, что Алекс побеспокоился и приготовил его сам, а не просил прислугу. Вдали я слышала послеполуденный гул машин и крики чаек, как будто этот день ничем не отличался от предыдущих.

Алекс присел передо мной на корточки и скрестил руки на моих коленях. Я изумленно смотрела на него — наверное, именно так можно описать мое состояние. Разум мой отметил безупречную симметрию его лица, как будто я видела его впервые.

— Касси, — прошептал он. — Прости.

Я кивнула. И поверила ему, вынуждена была поверить.

— Этого больше никогда не случится, — пообещал Алекс.

Он положил голову мне на колени, и мои руки помимо воли начали гладить такие знакомые волосы, уши, подбородок.

— Знаю, — ответила я.

Но когда я произносила эти слова, перед моим взором предстала картинка штормов, что бушуют на Среднем Западе, сметая привычный мир и оставляя после себя, словно принося в жертву, радугу, которая заставляет человека забыть о случившемся ненастье.


— Что важно знать о природе костей, — вещала я морю лиц в лекционном зале, — так это то, что они не всегда были такими, как мы себе представляли.

Я вышла из-за кафедры и подошла к демонстрационному столу, который установила перед началом лекции по антропологии. Мы уже почти два месяца изучали предмет, и я изо всех сил старалась передать студентам все необходимые знания, которые обязательно понадобятся им в конце семестра, когда мы выедем на место раскопок.

— Когда мы находим кость, то предполагаем, что это что-то крепкое и статичное, хотя на самом деле раньше кости были такими же живыми, как и другие ткани тела.

Я прислушивалась к скрипу ручек по линованным тетрадям и перечисляла свойства кости как живого организма.

— Кость может расти, ее может поразить болезнь, она может восстанавливаться. И кости приспосабливаются к нуждам определенного человека. — Я взяла со стола два фрагмента бедра. — Например, кости становятся крепче, чем необходимо. Вот это бедро тринадцатилетней девочки. Сравните его ширину с шириной другой кости, которая принадлежала олимпийскому тяжелоатлету.

Мне нравилось читать эту лекцию. Отчасти из-за сенсационных демонстрационных образцов, отчасти потому, что она развеивала большинство предрассудков, которые были у студентов о костях.

— Кости, как и мел, состоят из органических материалов. Это органическая цепочка волокон и клеток, в которых содержатся неорганические вещества, например фосфат кальция. Именно комбинация этих двух компонентов делает кости устойчивыми к внешним воздействиям и твердыми.

Краешком глаза я замечаю стоящего в дверях Арчибальда Кастера. В прошлом году он попенял мне на то, что я отношусь к науке, как к истории из таблоида «Нэшнл инкуайрер». Я возразила, что трактат о природе кости слишком сухой, чтобы в течение часа удерживать внимание студентов, не говоря уже о том, чтобы заинтересовать их антропологией. После пожертвования Алекса у Кастера не хватало духу критиковать мои методы обучения или дать мне другой курс. Я, наверное, могла бы читать лекцию голой и не получила бы взыскания.

Мой блуждающий взгляд остановился в глубине лекционного зала, как раз под скрещенными на груди руками Кастера. На студенте, сидящем в наушниках, двух перешептывающихся девицах и Алексе.

Иногда он приходил на мои лекции — он говорил, что просто изумлен моими обширными познаниями. Он всегда проскальзывал в аудиторию после начала лекции, чтобы не привлекать внимания; обычно на нем были темные очки, словно ему было что скрывать. Большинство студентов знали, что я замужем за Алексом, — думаю, некоторые выбрали этот курс только затем, чтобы посмотреть на меня или в надежде увидеть Алекса.

Я посмотрела прямо на мужа, он снял очки и подмигнул мне. Когда приходил Алекс, я чувствовала себя в ударе. Наверное, в некотором роде я играла для него.

— Сейчас вы увидите, сколько в кости органических соединений. Погрузим ее на время в кислоту. Она растворит соли, оставляя органический материал в том виде, в котором он пребывал до погружения. Но, — добавила я, доставая малоберцовую кость из стеклянного сосуда, в котором она лежала в кислоте, — как только вымоются соли, кость станет чрезвычайно пластичной.

Я взялась за оба конца длинной кости, которая провисла посредине, а потом завязала ее в узел.

— Ни фига себе! — прошептал первокурсник на первой парте.

Я улыбнулась студенту.

— Именно так я и подумала, — призналась я. Взглянула на часы, вернулась за кафедру и начала собирать свои записи. — Не забывайте, в следующий четверг — контрольная.

Кастер ушел, и студенты поспешили по проходам в коридор. Обычно после лекции слушатели толпятся возле демонстрационного стола, трогают желеобразные кости, развязывают их, ощупывают края. Раньше я отвечала на вопросы и позволяла им оставаться у столика столько, сколько они хотят. В конце концов, антропология — это практическая дисциплина, где главным инструментом являются руки.

Но в этом году, невзирая на восхищенное внимание аудитории, казалось, никого кости не заинтересовали, хотя я ни на йоту не изменила лекцию. Я молча начала убирать со стола, заворачивая образцы костей в мягкую вату. Неужели я теряю сноровку?

Я подняла глаза, помня, что меня ждет Алекс, и увидела плотное кольцо студентов, которые окружили его, протягивая конспекты по антропологии для автографа.

Я побледнела. «Подожди! — хотелось воскликнуть мне. — Они мои!» Но слова застряли в горле, а когда утих первый приступ гнева, я поняла, что мне не к чему ревновать. Алекс не намеренно собрал их вокруг себя, и даже если бы его не было в аудитории, нет никакой гарантии, что кто-нибудь из студентов подошел бы к столу посмотреть на мои образцы.

Он протиснулся мимо студентов и встал, засунув руки в карманы, у стола, где в переносных ящиках лежали кости.

— А когда кость превращается в окаменелость, соли растворяются в почве? — громко спросил он.

Я засмеялась, потому что точно знала, что он делает.

— Конечно, — ответила я.

— В таком случае, почему никогда не обнаруживали таких мягких костей, как эта?

Он дотронулся до завязанной узлом кости. Двое студентов вернулись по проходу, встали по обе стороны от Алекса и коснулись экспоната в тех местах, где секунду назад лежали пальцы Алекса. К ним присоединились еще несколько студентов.

— Во-первых, для этого понадобятся столетия. Но даже если уровень кальция снижается, это происходит не настолько резко, поэтому кости обычно сохраняют свою форму. Разумеется, случается, что климат и состав почвы подходящие… — я роюсь в наполовину сложенной коробке, — …и встречается что-то подобное. — Я достаю челюстную кость, датируемую железным веком, обнаруженную в торфяном болоте в Ирландии, которая изогнута в форме жареного пирожка. — Из-за костей, которыми была придавлена именно эта, она и приобрела подобную форму.

Когда подушечки десятков пальцев коснулись костей, которые я принесла, поверх голов студентов я поймала взгляд Алекса. Он на самом деле умел задавать правильные вопросы. В действительности, если бы он не был таким хорошим актером, то стал бы великолепным антропологом. Он зашел за стол и обнял меня за талию. Как по сигналу, студенты подняли головы и, перешептываясь, потекли ручейком из аудитории.

— С юбилеем. — Алекс нежно меня поцеловал.

Я не закрывала глаза. Вокруг нас в льющемся из окон свете кружились пылинки.

— С юбилеем, — ответила я. Потом разорвала кольцо его объятий и принялась аккуратно заворачивать экземпляры, которые разглядывали студенты. — Дай мне убрать, и можем идти.

Он обхватил меня за плечи и притянул к себе.

— Хочу провести эксперимент, — негромко сказал он. — Согласна?

Я кивнула и увидела, как он наклоняется, чтобы снова меня поцеловать. Его губы двигались у моих губ, заставляя меня шептать. Когда поцелуй стал более страстным, Алекс обхватил мою голову, чтобы я не вздумала улизнуть.

К тому времени, как Алекс оторвался от меня, я уже почти лежала на нем и с трудом понимала, где нахожусь.

— Так я и думал, — пробормотал он. — Хотелось посмотреть, становятся ли кости эластичными без воздействия кислоты.

Я улыбнулась ему в теплую грудь.

— Да, — подтвердила я.


Это была случайность, ошибка, и, как и обещал Алекс, этого больше не повторится. Я снова и снова повторяла шепотом эти слова, думая, что подобное происходит только с другими, с теми, о ком говорят в новостях, но точно не с Алексом и не со мной.

— Касси!

При звуке голоса Офелии я схватила шерстяной платок, который лежал на кресле-качалке, и накинула себе на плечи. Мне не было холодно, но так она не увидит следов произошедшего.

После той ужасной ночи больше года назад мы с Офелией потихоньку налаживали отношения. Мне нужна была подруга — за исключением Алекса, мне и поговорить-то было не с кем. Не помню, чтобы она извинялась. С другой стороны, я перестала извиняться за свой брак с Алексом и дала ей понять, что предана мужу. Пока их пути не пересекались, и, когда Офелия приходила в гости, все проходило нормально. На самом деле наши отношения вошли в обычную колею: Офелия приходила и рассказывала о себе, а поскольку моя жизнь была неразрывно связана с Алексом, я просто сидела молча и слушала.

Офелия возникла в проеме застекленной створчатой двери, ведущей в спальню.

— Вот ты где! — воскликнула она. — А я уж было подумала, что ты куда-то улизнула, не предупредив Джона.

Я попыталась улыбнуться.

— Сейчас не очень подходящее время, — уклончиво ответила я.

Офелия отмахнулась.

— Знаю, знаю. Знаменитая чета Риверс должна сегодня посетить премьеру. Я хотела узнать, нельзя ли взять у тебя красное вечернее платье.

Я наморщила лоб, пытаясь вспомнить, есть ли у меня красное платье, но Офелия была лучше осведомлена о содержимом моего платяного шкафа.

— Зачем оно тебе?

— Сегодня я исполняю в ночном клубе блюз.

Офелия облокотилась о балюстраду веранды, воздев руку над головой.

— Ты же не умеешь петь, — заметила я.

Офелия пожала плечами.

— Да, но владельцы бара пока об этом не знают. И не узнают, пока я не выйду на сцену. И никогда не угадаешь, какая окажется публика, так я для себя решила. — Она улыбнулась. — Кроме того, мне заплатили авансом.

Я не смогла сдержать смех — Офелия на самом деле была лучшим лекарством.

— Как же тебе удалось убедить их, что ты умеешь петь блюз?

Офелия направилась в спальню искать вечернее платье.

— Я соврала, — выпалила она.

Я плотнее запахнула шерстяной платок, сберегая свою тайну при себе.

— Как ты могла? — удивилась я. — Я к тому, что у тебя даже «легенды» не совпадают.

Офелия вернулась на веранду с платьем на плече.

— Твоя проблема в том, что ты слишком долго была честной, — отмахнулась она. — Как только начнешь, врать станет так же просто, как и дышать. — Она прижала платье подбородком и, вальсируя, направилась ко мне.

— Билли Холидей[15] обзавидовалась бы, — сказала я, поерзала в кресле-качалке и поморщилась, прикоснувшись боком к подлокотнику.

Офелия взглянула на меня, ее глаза потемнели.

— Ты не заболела, нет? — Она потянула за кончик платка. — Я хочу сказать, тебя не знобит?

Я позволила ей прижать ладонь к моему лбу, как сама научила ее много лет назад, и поплотнее завернулась в платок. Я ненавидела Алекса за то, что приходится врать.

— Честно говоря, — сказала я, — наверное, я что-то подцепила.


После года жизни с Алексом я стала понимать, что вышла замуж за множество разных мужчин — Алекс играл роль дублера, когда никого не было рядом. Он не мог оставить свою работу в конторе, поэтому каждый герой, роль которого он играл, оказывался в моей постели или сидел напротив меня за завтраком. Я бы сказала, что это, несомненно, вносило разнообразие в наши отношения. В течение восьми недель, когда он снимался в «Скорости», боевике о летчике, он был дерзок, быстр и излучал энергию. А когда в прогоне исполнял роль Ромео в профессиональной театральной труппе, то приходил ко мне по ночам со всей страстью влюбленного юноши.

Мне не понравилась его роль летчика, но он был вполне сносен. Ромео вызывал легкое раздражение, хотелось чаще смотреться в зеркало — не появились ли новые морщинки? — и оставалось только удивляться тому, как можно настолько устать от жизни, которую, похоже, Алекс вел постоянно. Но теперь, когда Алекс стал сниматься в «Антонии и Клеопатре», я впервые столкнулась с персонажем, которого близко не хотела к себе подпускать. На настольном календаре в университете я отмечала дни до окончания съемок и считала, сколько еще осталось ждать, пока Алекс снова не станет просто Алексом.

Во многих отношениях роль Антония не была для Алекса слишком трудна, именно поэтому, я думаю, он на нее и согласился. Антоний руководствовался амбициями и силой — мужчина, который выбрал королеву; мужчина, который, по словам Шекспира, был «бесподобен». Но Антоний был также одержим, субъективен и страдал паранойей. Связь с Клеопатрой пробила брешь в его броне — ревность помогла его врагам их свалить. Стоило убедить Антония, что Клеопатра изменила ему с Цезарем, и его мир рухнул.

Разумеется, это еще и любопытная история несчастной любви. Когда Антоний поверил в то, что Клеопатра переметнулась к Цезарю, он обвинил ее, и, опасаясь за свою жизнь, она распустила слух, что убила себя. Когда глашатай сообщил Антонию, что Клеопатра умерла с его именем на губах, он почувствовал свою вину и пронзил себя своим же мечом. И умер на руках у Клеопатры. Тогда Клеопатра, чтобы не поклоняться Цезарю, на самом деле умирает от укуса гадюки. Это история недоразумений и лжи, которая привела к неожиданным последствиям; история двух влюбленных, которые могли бы быть счастливы в мире, где не верят лжи.

Я не была готова к встрече с гадюкой, но понимала убежденность Клеопатры в том, что Антоний сумасшедший. Иногда, когда мы были одни, Алекс разговаривал так, как говорили во времена Шекспира. Порой он часами не обращал на меня внимания, а потом внезапно тянул в спальню, где ласкал со страстью, граничащей с жестокостью. Доходило до того, что, когда Алекс входил в дом, я сидела молча, даже не здоровалась, не зная, пригласит ли он меня на ужин при луне или станет кричать из-за того, что я переложила какую-то записку, которую на самом деле сдуло ветром.

Сегодня вечером он сам сидел за рулем «рейндж ровера», а я на переднем пассажирском сиденье — на месте, которое не занимала целый год, с момента нашей свадьбы. Джон остался дома, чтобы помочь заклеить окна и затянуть брезентом кустарники в ожидании дождей с градом, которые надвигались на Калифорнийское побережье. Алекс взглянул на часы на приборной доске, потом на сгущающиеся тучи.

— Скоро начнется, — сказал он.

Мы собирались закладывать мешками с песком пляж у квартиры в Малибу, и я знала, что это последнее, чем хотел бы заниматься Алекс. На этой неделе Брианн Нолан, Клеопатра, отказалась от контракта под предлогом усталости. Но два дня назад Герб Сильвер сообщил Алексу, что подслушал за обедом с деловыми партнерами, что Нолан решила разорвать контракт, потому что играть вторую скрипку при Алексе не так выгодно с профессиональной точки зрения, как другое предложение, полученное ее агентом. Я нашла Алекса в кабинете в три часа ночи. Он жал на кнопки калькулятора, пытаясь понять, сколько денег и времени потрачено впустую.

Кинокомпания собиралась подать на Брианн Нолан в суд за нарушение контракта, и бóльшую часть дня Алекс потратил на встречи с адвокатами. Не успел он войти, как велел мне найти непромокаемые плащи и ждать его в гараже. И дело было не в том, что пляж размоет, от ненастья может пострадать квартира.

— Ты думаешь, мы успеем вечером вернуться в Бель-Эйр? — негромко спросила я, пробуя воду.

Алекс даже не взглянул на меня, но на щеках заиграли желваки.

— Откуда я, черт возьми, знаю? — рявкнул он.

Пляж представлял собой сборище знаменитостей в желтых плащах от «Хелли Хансен», которые из-за непогоды опустились до примитивного физического труда. Алекс помахал рукой продюсеру, который жил неподалеку от нас, и передал мне два рулона маскировочной ленты, которую заранее сунул в карман.

— Начинай изнутри, — велел он, — потом встретимся на пляже.

Я вошла в квартиру и позвала миссис Альварес, которая наверху, в кухне, раскладывала на столе фонари, свечи и готовую еду.

— Ох, миссис Риверс! — воскликнула экономка, чуть ли не сбегая по лестнице. — Говорят, этот шторм станет для побережья национальным бедствием. — Она смущенно теребила свой белый фартук.

Я нахмурилась.

— Может быть, вам сегодня лучше поехать с нами? — предложила я. Мне не нравилось, что пожилая женщина останется одна во время ужасного шторма.

— Нет, нет! — запротестовала она. — Если мистер Риверс не возражает, Луис заедет за мной и отвезет к себе.

— Конечно, не возражает, — ответила я. — Можете уезжать, когда захотите.

Я поспешила наверх к огромной панорамной стене, выходящей на океан, и тут начался дождь. Вернее, хлынул ливень. Я стояла, прижимая руки к стеклу, и смотрела, как внизу Алекс таскает мешки с песком и складывает их в ряд.

Миссис Альварес уехала с сыном, как только мы закончили работу внутри. Я натянула плащ, вышла через раздвижные двери, которые крест-накрест заклеила лентой, и побежала через пляж к Алексу. Не говоря ни слова, я потянула тяжелый мешок с песком к заслону, который он начал строить. От усилия мышцы у меня напряглись, пот потек по спине. Я поднимала мешки насколько могла высоко и аккуратно клала один на другой, как подушки.

Ливень свистел вокруг нас, швыряя в глаза мокрый песок, волны доходили чуть ли не до пояса. Я услышала звон бьющегося стекла в соседней квартире.

Я подняла голову, пытаясь разглядеть, какое именно окно разбилось и почему, когда Алекс схватил меня за плечи и с такой силой тряхнул, что у меня голова запрокинулась.

— Господи! — воскликнул он, и его голос чуть не потерялся на ветру. — Ничего лучше не могла придумать?

Он ударил ногой по ряду мешков с песком, которые я педантично складывала, а когда они устояли, навалился всем телом, сваливая мешки в неистовствующий прибой.

— Не так! — орал он. — А так, как я!

Он указал на ряд, который возвел, — аккуратную стену, как из кирпичей. Потом грубо оттолкнул меня в сторону и начал достраивать свою стену из намокших мешков с песком, которые пыталась уложить я.

Я заслонилась от дождя рукой и посмотрела налево, потом направо, пытаясь понять, видели или слышали наши соседи, как Алекс кричал на меня. Я минуту не сводила глаз с плодов своего часового труда, которые теперь кучей валялись на берегу океана.

Сама виновата, надо было думать. Достаточно сильный порыв ветра с легкостью снесет лежащие друг на друге мешки, а возведенная в шахматном порядке стена сможет выстоять и при более сильном ветре. Я пошла к Алексу, педантично копируя его движения и даже походку, чтобы ему не к чему было придраться. Я не обращала внимания на резкую боль в плече и ушибленную спину и была решительно настроена на этот раз сделать все правильно.


Алекс вышел на веранду и увидел, как Офелия пробует, нет ли у меня температуры.

— Холодная как лед, — констатировала она, не сводя глаз с Алекса, и подбоченилась. — Касси неважно себя чувствует, — сообщила она. — Наверное, сегодня ей лучше остаться дома.

Алекс хмыкнул.

— А со мной пойдешь ты?

Офелия зарделась и отвернулась. Она сжала мое плечо — попрощалась.

— Уже ухожу, — сказала она и неохотно протиснулась мимо Алекса, направляясь к выходу.

Я смотрела Офелии вслед, делая вид, что продолжаю ее видеть, хотя ее силуэт уже давно исчез за тонкой занавеской спальни. Я не сводила глаз с кружевного узора. На Алекса смотреть не хотелось.

— Ты ей сказала?

— А сам как думаешь?

Я повернулась к нему, заметила, как боль расколола его чистые серые глаза, и поняла, что не смогу наказать его больше, чем он сам себя казнит. Я сглотнула и отвернулась.

Неожиданно Алекс заключил меня в объятия. Платок упал с моих плеч, обнажив красные отметины на руке и распухшие ребра. Он отнес меня в спальню и уложил на кровать так нежно, так бережно, что даже не смялось одеяло. Расстегнул на мне блузку. Коснулся губами каждого синяка, каждого болезненного места, забирая боль и оставляя слезы успокоения. Я прижала его голову к груди, думая о том, что моя нежность только сильнее его ранит.

— Тсс… — шептала я, поглаживая его лоб. — Все хорошо.


Больше всего меня поразило то, что рука тянулась прямо ко мне, как будто хотела удержать, если сложится так, что я соберусь уйти. Я взяла маленькую щеточку и принялась сметать веточки и комья грязи, открывая практически неповрежденное запястье и пять плюсневых костей, которые продолжали сжимать каменное орудие. Я пробежалась пальцами по фрагменту руки, крошечной стамеске и улыбнулась. Возможно, она не тянулась ко мне. Возможно, она хотела напасть, схватить меня.

Рука находилась в осадочной породе на уровне моего плеча, она прямо бросалась в глаза, и я не могла понять, как получилось, что ее до сих пор не обнаружили. В Танзании это место раскопок не было новым, антропологи десятилетиями прочесывали тут все.

У меня закружилась голова. Я, еще даже не послав образец на экспертизу, интуитивно понимала, что это Великое открытие. Пульс участился, когда я сообразила, что оно является доказательством того, что гоминиды обладали достаточными умственными способностями, чтобы изготовлять собственные орудия, а не только использовать те, что создала природа посредством воды и окаменелостей. Я вернусь домой героиней. Пошлю Арчибальда Кастера ко всем чертям. Буду такой же знаменитой, как и Алекс.

Я сгорала от нетерпения поделиться с ним своей находкой. Поскольку в базовом лагере не было телефона, сегодня вечером я поеду в город и позвоню домой. Мне не хотелось оставлять Алекса одного на целый месяц, но я занималась подготовкой базы учебно-производственной практики для университета, а Алекс по двенадцать часов в день снимался. Я разговаривала с ним по воскресеньям и средам, сидя на грязном полу универсального магазина. Я прижимала трубку к уху и прутиком писала его имя на красном земляном полу; запоминала звук его голоса, чтобы по ночам воссоздавать его в памяти и представлять, что Алекс лежит рядом со мной.

Я жмурилась на жарком полуденном солнце, касаясь бороздчатых серых областей слева от руки. Вдалеке я слышала звон кирок и смех, летящий по ветру. Со мной работали несколько студентов-старшекурсников, один из которых вчера нашел нижнюю челюсть, но больше никаких впечатляющих открытий не было. Я улыбнулась и вышла из-за закрывавшего меня утеса.

— Уолли! — крикнула я. — Принеси брезент.

Остаток дня мы провели, кропотливо роясь в земле, потому что найти нечто подобное хрупкой окаменелой руке — редкая удача, а потерять мельчайший кусочек пальца — неслыханное дело. Я работала с двумя студентами: один помогал мне извлекать кости и очищать фрагменты, а второй подписывал их чернилами для последующей реставрации. Еще одного студента мы отправили в город позвонить в университет и сообщить о нашей предварительной находке, а также отвезти упакованные экземпляры на почту, чтобы отослать для датировки. Праздничный ужин состоял из спагетти быстрого приготовления от «Шефа Бойярди» и трех бутылок местного вина.

Студенты разложили костер и разыграли сценарий, в котором мне выпала роль многоуважаемого гуру физической антропологии, а им — моих последователей. Когда в одной из сценок они живьем похоронили профессора Кастера, чтобы кто-то из бедных выпускников смог откопать его через тысячу лет, я смеялась вместе с ними, но чаще просто смотрела на языки пламени, колеблющиеся в такт моему сердцебиению. Я была полна энергии. И дело не только в обнаружении руки, хотя это открытие заставляло все внутри меня петь. Дело было в предвкушении неизвестного, как если ты обнаружил зарытые сокровища или роешься в рождественских подарках и видишь то, что надеялся найти. Когда картина Алекса вышла на экраны, — та, на съемках которой мы познакомились, — его герой показал себя необычайно сильной личностью. Я помню, как просматривала отснятый за день материал и говорила Алексу, насколько впечатлена игрой, а он уверял, что научился этому у меня.

Телефонистке потребовалось десять минут, чтобы дозвониться в Штаты, но шанс застать Алекса дома был минимальным. Он ответил сонным голосом, и я поняла, что на родине глубокая ночь.

— Угадай, кто звонит! — воскликнула я, прислушиваясь к звуку собственного голоса, металлическим эхом раздающегося в трубке.

— Касси? — удивился он. — Что-то случилось?

Я словно наяву видела, как он садится и зажигает свет.

— Я кое-что нашла. Руку и орудие труда. — И, не давая ему засыпать меня вопросами, я пустилась в пространное объяснение вероятности подобного открытия и что это будет означать для моей карьеры. — Это для меня, как для тебя «Оскар», — сказала я. — Это вознесет меня на вершину.

Алекс продолжал хранить молчание. Я даже подумала, что нас разъединили и я говорю в пустоту.

— Алекс!

— Слушаю.

От смирения в его голосе у меня перехватило дыхание. Наверное, он испугался, что эта находка еще больше отдалит нас. Подумал, что карьера для меня на первом месте. Совершенно нелепое предположение, и кому, как не Алексу, об этом знать! В моей жизни он и карьера имеют одинаковый вес. Мне нужны оба, без них обоих я не могу жить.

Потом я вспомнила «Антония и Клеопатру». Казалось, фильм проклят. И хотя они заменили Брианн Нолан другой актрисой, в прошлое воскресенье Алекс упомянул о том, что режиссер уволился из-за ссоры с оператором. Придя в ужас от собственной глупости и бесчувственности, я крепче сжала трубку и сглотнула, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно беззаботнее.

— Что это я все о себе да о себе, — прощебетала я, — и даже не поинтересовалась твоей картиной!

Повисло молчание.

— Уже очень поздно, — наконец произнес Алекс, — мне пора.

Он повесил трубку. Я вслушивалась в гудки, пока танзанийская телефонистка мелодичным голосом не спросила, не желаю ли я сделать еще один звонок.

Я вернулась в лагерь, направилась в одну из рабочих палаток и включила верхнее освещение, чтобы неяркий желтый свет залил стол. Руки плохо слушались меня и были словно деревянные, когда я прикасалась к тонким фрагментам кости, которая должна была изменить мою жизнь. Я выложила их по номерам, ту половину руки, которую уже раскопали, пытаясь не думать о том, почему Алекс даже не поздравил меня с находкой.


Через три дня я получила весточку от Арчибальда Кастера, и еще два музея проявили интерес к моей находке, но от Алекса не было ничего. Рука лежала во всем своем великолепии, описанная и каталогизированная для последующих поколений, воссозданная на подстилке из грубого черного хлопка. Мы сделали обязательные снимки, которые собирались выслать в университет до того, как привезем настоящие кости. Я стояла, склонившись над столом, пот струился у меня по спине. Уолли, студент, который пишет у меня диплом, зачехлял фотоаппарат и объективы.

— Что скажете, профессор Барретт? — улыбнулся он. — Похоже, в аэропорту нас будет встречать толпа народу!

Мы оставались в Танзании еще на две недели, и я понимала, что Уолли шутит, потому что круг антропологов слишком узок и событие будет удостоено всего лишь статьи в «Уолл-стрит джорнэл». Неожиданно всплыло воспоминание о моем первом прилете в международный аэропорт Лос-Анджелеса с Алексом. Я представила, что такое же широкое освещение в прессе получит появление запыленного ученого с деревянным ящиком, полным костей.

— Что-то сомнительно, — ответила я.

Уолли встал и стряхнул землю со своих шортов.

— Отнесу это Сюзи, пока она не рассердилась, — сказал он, направляясь к выходу из палатки.

Он приподнял полог и тут же опустил его, словно увидел чудо, с которым не смел встретиться лицом к лицу. Потом прищурился и вновь поднял полог.

Посреди лагеря стоял грузовичок, и Коджи, один из местных скаутов, разгружал ящики с маркировкой знаменитого парижского ресторана. Небольшая группа моих помощников с благоговейным трепетом наблюдала, как на землю осторожно выгружают ящики с лобстерами, свежие фрукты и головки сыра бри. Нечто подобное я видела лишь однажды.

Уолли вышел из палатки.

— Теперь я знаю, — пробормотал он, — есть Бог на земле.

— Бог — слишком сильно сказано, — раздался голос, — но в святые записать можно.

При первых же словах Алекса я обернулась. Он стоял в метре позади меня — вошел в палатку незаметно. Его руки явно не находили себе места, и я поняла, что он нервничает больше, чем хочет мне показать.

— Я подумал: «А что я могу привезти женщине, которая вот-вот изменит ход эволюции?» Цветы показались мне неуместными. А со времен своего последнего визита в Танзанию я помнил, что местная кухня оставляет желать лучшего

— Ой, Алекс! — воскликнула я и бросилась ему в объятия.

Его руки прошлись по моей спине, вновь познавая мое тело. Я вдохнула знакомый запах его кожи и разгладила складочки на его одежде.

— Я думала, ты на меня сердишься, — сказала я.

— Да, я сердился, — признался Алекс. — Пока не понял, что веду себя как последний идиот. Мы могли бы поцеловаться и все забыть.

Я обхватила его лицо руками. Я чуть не лопалась от счастья, что он стоит передо мной, и недоумевала, как могла жить с пустотой в душе.

— Я прощаю тебя, — сказала я.

— А я еще не извинился.

Я уткнулась лбом в его подбородок.

— Мне все равно.

Он с нежностью наклонился ко мне. Я слышала радостные возгласы студентов, когда на улице начали вскрывать картонные коробки.

— Если это на самом деле то же, что получить награду Киноакадемии, — сказал Алекс, — то я настолько горжусь тобой, что ты даже не можешь себе представить.

Я прильнула к нему, думая о том, что похвала, которую я получила из уст Арчибальда Кастера, и вся слава от этой находки меркнут перед словами Алекса. Его мнение единственное имело значение.

Тем вечером у нас был роскошный ужин, и даже привкус дыма костра, появившийся у телячьей отбивной, только придавал ей некую пикантность. Алекс непринужденно болтал с моими помощниками, заставляя их смеяться над шутками и ошибками, которые он совершал, играя роль антрополога в фильме, пока не приехала я и не внесла коррективы. Но когда пятеро студентов взяли несколько бутылочек «Бордо» и предложили устроить вечеринку возле места раскопок, Алекс отказался. Он взял бутылку вина и протянул руку, чтобы помочь мне встать, как будто мы обо всем договорились заранее.

Он застегивал палатку, а я стояла к нему спиной, глядя на свою расческу, зубную щетку и тюбик зубной пасты рядом с треснувшей раковиной. Я что-то должна была сказать Алексу, но не помнила, что именно. Его руки замерли у меня на талии.

— Да что это с нами: со мной и с тобой, с палатками и Танзанией?

Невозможно было не вспоминать ту, первую ночь, когда мы занимались любовью, — без танцующих оранжевых бликов костра, под гул ветра, гуляющего между холмами, и тяжелые черные складки африканской ночи лишь теснее прижимали нас друг к другу.

Мы слились воедино, как начинаются в Центральной Африке дожди: быстро, без предупреждения, принося с собою ярость такую сильную, что все дни, пока льет дождь, смотришь в окно и сомневаешься, будет ли когда-нибудь земля прежней. Потом мы лежали в объятиях друг друга, полураздетые, мокрые от пота, и наши пальцы неустанно гладили обнаженные участки тела, только чтобы не разрывать связь.

Мы пили вино прямо из бутылки, глядя на языки костра с ленивой удовлетворенностью, возникшей от осознания того, что будет новый, медленный, более сладкий раз. Я бездумно гладила запястье Алекса.

— Для меня это много значит, — призналась я, — твой приезд сюда.

Алекс поцеловал меня в ухо.

— А почему ты думаешь, что я сделал это ради тебя? — спросил он. — Три недели воздержания — сущий ад.

Я улыбнулась и закрыла глаза, а потом замерла и села. Воздержания Неожиданно я вспомнила, что забыла сказать Алексу.

Когда я распаковывала свои вещи в Танзании, то поняла, что забыла дома противозачаточные таблетки. Сперва я подумала, что получу рецепт здесь, если у них вообще есть аптеки, а после сообразила, что нахожусь от Алекса на другом конце света и у меня слишком мало шансов забеременеть. Но теперь, когда Алекс здесь, нет никакой гарантии.

— Просто из любопытства, — я повернулась к нему, — хочу узнать, как ты относишься к отцовству?

Глаза Алекса потемнели, его взгляд застыл.

— Что, черт возьми, ты пытаешься мне сказать? — спросил он, буквально выплевывая каждое слово.

Я положила руку ему на плечо, понимая, что звучит это гораздо страшнее, чем есть на самом деле.

— Я оставила противозачаточные пилюли дома. Поэтому уже несколько недель ничего не принимаю. — Я улыбнулась. — Уверена, ничего страшного не произойдет. Все будет в порядке.

— Касси, — медленно произнес Алекс, — я не планировал иметь детей.

Не знаю, почему мы раньше этого не обсуждали. Я считала, что он хочет немного подождать, но в конечном итоге завести детей.

— Никогда? — немного удивленная его реакцией, спросила я.

— Никогда! — Алекс провел рукой по лицу. — Не хочу быть похожим на собственных родителей.

Я перевела дух: я знала Алекса, такого не случится.

— Мои родители тоже мало чем напоминали Оззи и Харриет, но это не мешает мне хотеть ребенка.

Я закрыла глаза, представляя красивого маленького мальчика, бегающего по лужайкам нашего дома, — его ноги мелькали, как ветер. Представила его здесь, в Танзании, играющего рядом со мной пластмассовым ведерком и лопаткой. Я знала: придет время, и я смогу убедить Алекса.

Он сжал меня в объятиях, приняв мое молчание за возмущение.

— Кроме того, — возразил он, — как ты станешь следующей Маргарет Мид, если собираешься родить ребенка? Ты не сможешь носить свою руку на лекции, будучи беременной.

Я ставила под сомнение весомость его аргументов, но в некотором смысле Алекс был прав. Может быть, в скором будущем, но пока еще не время

Я повернулась лицом к нему на узкой кровати.

— И кто из нас будет спать на полу?

Алекс засмеялся.

— Дорогая, ты когда-нибудь слышала о русской рулетке?


Я вернулась в Штаты и прочла курс лекций в нескольких университетах, обсуждая выводы об эволюции человеческого мозга, которые напрашиваются после обнаружения этой руки с орудием труда. Я не любила надолго оставаться вдалеке от Алекса, но он был слишком занят на съемках «Антония и Клеопатры». И неважно, где я находилась, — в Бостоне, Чикаго или Балтиморе. Алекс работал двадцать часов в сутки, поэтому, даже если я оставалась в Лос-Анджелесе, у меня не было возможности проводить с ним время.

Голос Алекса прокатился по лестнице из спальни.

— Иногда мы видим в небе облака, похожие на дракона, химеру, временами напоминающие медведя или льва, крепость с башнями, свисающие скалы, вильчатую гору или голубые мысы с растущими на них деревьями, которые кивают миру и смеются нам в глаза.

Когда водитель такси внес мою сумку в дом, я вздохнула с облегчением. Я не заставила себя ждать. Алекс занимался тем, чем обычно вечером перед съемкой решающей сцены, — репетировал. Я знала, что найду его в гостиной возле спальни в растянутой футболке с эмблемой университета Луизианы и трусах. Я улыбнулась, припомнив знакомую картину.

Мой вылет из Чикаго отложили из-за шторма, и около девяти часов я позвонила, чтобы сообщить Алексу, что не знаю, сумею ли вообще попасть сегодня в Лос-Анджелес.

— Ложись спать, — посоветовала я. — Если я прилечу, то поймаю такси и сама открою.

Я знала, что у него завтра тяжелый день: снимают сцену, в которой Антоний узнает о предательстве Клеопатры, а потом о ее мнимом самоубийстве. Кроме того, с фильмом возникли очередные проблемы. Первоначальный ажиотаж, возникший вокруг него, вызвал негативную реакцию зрителя. Алекс рассказал мне об этом по телефону.

— Они смеялись! — недоумевая, говорил он. — Они смотрели, как я выпускаю себе кишки, и смеялись!

Жаль, что меня не было рядом с ним, чтобы помочь с дублями, чтобы взглянуть со стороны на негативные отзывы в прессе: даже в чикагской «Трибюн» вышла статья, в которой говорилось, что, по слухам, «Антоний и Клеопатра» станет одним из дорогостоящих провалов. Я прочла статью за завтраком в гостиничном номере и едва сдержалась, чтобы тут же не позвонить мужу. Я знала, что через неделю весь этот бум утихнет. Лучше утешить Алекса с глазу на глаз, решила я, чем выплескивать слова в холодную, потрескивающую телефонную трубку.

Кроме того, у меня была новость, которая напрочь заставит его забыть о фильме. Пока я еще не была на сто процентов уверена, поскольку не хватало времени сходить к врачу и была всего недельная задержка. Но все же у меня было предчувствие. Возвращаясь в самолете домой, я снова и снова думала об этом, понимая, что у Алекса случится удар, когда я сообщу ему о ребенке. Мысленно я уже прокрутила в голове с десяток сценариев развития событий. По первому он просто стоял, лишившись дара речи. По второму я говорила ему, что даже тщательно продуманные планы не всегда развиваются так, как нам хочется. В третьем варианте я терпеливо напоминала Алексу, что именно он захотел поиграть с огнем. Но все сцены заканчивались одинаково: мы, обнявшись, сидим у окна, и он прижимает руки к моему животу, как будто может помочь мне вынашивать ребенка.

Я посмотрела на чемодан и решила оставить его прямо здесь, потому что, в конце концов, мне нельзя поднимать тяжести. Я делала шаг за шагом и слушала, как Алекс произносит новую реплику, иногда повторяет ее по нескольку раз, делая ударения на разных словах: «Я воевал ведь только для нее По милости ее я без оружья»[16].

Я улыбнулась, подумав, что Антонию не хватило мужественности, а потом о сюрпризе, что приготовила для Алекса. Собравшись с духом, я переступила порог нашей спальни.

— Привет, — поздоровалась я.

Алекс повернулся ко мне, его глаза почернели от гнева.

— «По милости ее я без оружья». — Он сделал два шага и остановился как вкопанный всего в нескольких сантиметрах от меня. — Ну, — требовательно произнес он, — я надеюсь, ты хотя бы попытаешься извиниться.

Я от удивления даже рот приоткрыла.

Алекс схватил меня за плечо и развернул лицом к себе.

— Твой самолет не опаздывал, — продолжал он. — Я звонил в аэропорт.

— Конечно, опоздал, — отрезала я. — Тот, кто тебе ответил, ошибся. Зачем, ради всего святого, мне тебя обманывать?

Алекс поджал губы.

— Это ты мне скажи.

Я потерла виски, подумав, какой же стресс испытывает Алекс, что в его голове бродят столь дикие фантазии.

— Поверить не могу, что ты меня проверял, — сказала я.

Алекс хмыкнул.

— Да, я тебе не доверяю, — признался он.

Голая правда его признания остудила мою злость, сказалось напряжение целой недели неизвестности. Мои глаза наполнились слезами. Не такой вечер я себе представляла! Не будет позднего ужина в постели, не будет простых прикосновений, не будет пьянящего восторга от новой жизни, которую мы создали. Я не сводила глаз с мужа и не понимала, что произошло с человеком, которого я знала.

Как только по моим щекам заструились слезы, Алекс заулыбался и больно сжал мое плечо.

— В чем дело, pichouette? — струящимся, как шелк, голосом спросил он. — Вернулась из постели другого? Которого подцепила в Чикаго? Или ты просто бродила по улицам, упиваясь неделей своей славы, и переживала: а вдруг неудача заразна?

В его словах я слышала, как сильно он себя ненавидит, и, продолжая качать головой, протягивала к нему руки, предлагая себя, — единственное, что у меня было. Алекс схватил меня за запястье и ударил кулаком в бок. Грудь его тяжело вздымалась. Я не шевелилась, даже дышать перестала. Просто не могла поверить, что все это происходит со мной. «Нет», — подумала я, но больше слов не было.

Когда он оттолкнул меня, я ударилась об угол книжной полки, упала на пол, и на меня посыпался дождь из книг в твердом переплете и стеклянных пресс-папье. Я начала отползать назад, пытаясь увернуться, но он ударил меня ногой прямо в живот. Я перевернулась на бок, закрыла лицо руками и постаралась сжаться в комочек — стать такой маленькой, чтобы Алекс меня не заметил. Такой маленькой, чтобы я могла себя забыть.

Я поняла, что все закончилось, только потому, что услышала рыдания Алекса над моим пульсирующим от боли телом. Он коснулся моего плеча, и — Боже, помоги мне! — я повернулась к нему, спрятала лицо на его вздымающейся от рыданий груди, ища утешения у человека, которому причинила боль. А он баюкал меня на коленях и шептал слова извинения.

Когда внутри меня уже ничего не осталось, Алекс встал и пошел в ванную. Вернулся с махровым полотенцем и вытер мне лицо, нос, шею. Укутал меня одеялом и присел на край постели. Он заговорил, только когда решил, что я заснула.

— Я не хотел, — пробормотал он хриплым, срывающимся голосом.

Он снова зарыдал, а потом пошел в гостиную и ударил кулаком в стену.


Когда вчера открылось кровотечение, я уверила себя, что это всего лишь пошли месячные, крепко зажмурилась и шептала это, как мантру, пока сама в нее не поверила. Наверное, так и было: я ничего не знала о выкидыше, да и болело у меня не сильно — хотя, возможно, было больно, но я словно окаменела.

Я лишь один раз, глубокой ночью, позволила себе подумать, что могла носить под сердцем ребенка. И решила Алексу ничего не говорить. Да и зачем? Он и так чувствовал себя отвратительно. Когда он проснулся, то сразу приподнял одеяло и посмотрел на синяки на моих руках и фиолетовую гематому у меня на животе.

— Не надо, — негромко попросила я, касаясь его щеки, и смотрела, как он идет в студию под грузом собственной вины.

Сейчас он снова был дома, мы собирались идти на премьеру. Я повернулась к лежащему рядом Алексу, который сразу после ухода Офелии уснул, обхватив меня за талию, словно свою собственность. С большой осторожностью я приподняла его руку, выскользнула из-под нее и направилась в гостиную.

Утром я убрала упавшие книги и пресс-папье, но у меня перед глазами они по-прежнему валялись на паркете. Не думая ни о чем, я опустилась на мягкий диван, взяла пульт и включила телевизор. На экране возникли два животных-уродца — показывали мультфильм. Один колотил другого наковальней по голове. Второй улыбался, а потом его тело треснуло и рассыпалось, остался один скелет.

«Везде так», — подумала я.

Через несколько минут Алекс вошел в комнату и сел рядом. Поцеловал меня так нежно, что я представила, что мое сердце, как мультяшное животное, рассыпается на части и остается только ноющая сердцевина.

— Ты со мной пойдешь? — спросил он.

Я кивнула. Если Алекс пожелает, я буду ходить по горячим углям и изрыгать пламя. Душу за него отдам. Я любила его.

Это трудно понять, но я верила, что больше подобное не повторится, потому что считала: отчасти вина лежит и на мне. Мой долг — сделать Алекса счастливым, именно в этом я поклялась чуть больше года назад. Но я поступила неправильно, что-то в моем поведении вывело его из равновесия, он сорвался. Я непременно выясню, почему он рассердился, чтобы больше не приносить ему огорчений, не доводить до подобных сцен.

Алекс отвел меня в спальню и помог натянуть узкое черное платье с голыми плечами, закрывающее все остальное мое тело от шеи до пят.

— Прекрасно выглядишь, — сказал он, подводя меня к зеркалу.

Я уставилась на свои босые ноги, на судорожно сжатые руки, потом посмотрела Алексу в глаза, которые до сих пор были как у раненого животного. Платье полностью скрывало синяки на моем теле.

— Да, — согласилась я. — Красиво.

Мы прибыли на премьеру в череде еще двадцати машин с личными водителями и теперь ожидали, пока доберемся до места, где все выходят из автомобилей. Поклонники и папарацци выстроились плотным коридором у дверей кинотеатра, а несколько репортеров даже вылезли на бордюр, чтобы их камеры могли зафиксировать момент, когда знаменитости выходят из машин.

Ничего нового, мы с Алексом за минувший год побывали на многих премьерах. Он первым вышел из машины — высокий, потрясающе красивый, в накрахмаленной белой рубашке с галстуком. Помахал толпе. На солнце блеснуло обручальное кольцо, и яркий луч на мгновение ослепил меня. Потом он помог мне выйти из машины и повел, придерживая за талию и положив руку чуть ниже на бедро, чтобы не причинять боль.

Обычная практика — на пару секунд остановиться, словно правящие король и королева, чтобы собравшиеся смогли сфотографировать, поприветствовать и хорошенько рассмотреть знаменитостей. Рядом со мной девушка, телевизионный репортер, перекрывая шум толпы, произнесла имя Алекса.

— А вот и Алекс Риверс со своей женой Кассандрой! Поговаривают, что новый фильм Алекса Риверса «Антоний и Клеопатра» в плачевном состоянии! — кричала она. — Но, видимо, его поклонники не сомневаются: какие бы трудности ни возникали при создании картины, Алекс найдет способ их преодолеть! — Она бросила многозначительный взгляд через плечо, чтобы оператор не забыл снять и ее крупным планом. — Похоже, все, чего ни коснется Алекс Риверс, — продолжала она, — превращается в золото!

Алекс повел меня дальше, нежно придерживая за талию. Я в последний раз взглянула на журналистку, а потом откинула голову и засмеялась.

Глава 17

Я услышала приближающиеся шаги по лестнице, окончательно проснулась и вскочила с кровати. Сердце подпрыгнуло куда-то к горлу. Я поправила одеяло, чтобы Алекс не догадался, что я прилегла отдохнуть.

Стоял апрель, в университете я взяла творческий отпуск, но Алекс не любил, когда я бездельничаю. Он неоднократно говорил мне об этом и иногда в шутку, иногда всерьез велел, чтобы я нашла себе занятие: перемыла и без того чистые хрустальные люстры, позанималась аэробикой, которую я терпеть не могу, поменяла интерьер квартиры, которая, если уж на то пошло, изначально была обставлена прекрасной мебелью.

Минувший год выдался изматывающим: в университете нужно было получать звание профессора и как-то совмещать это с чтением в разных уголках страны лекций о руке, которая в настоящее время была выставлена в Лондонском музее.

Этот месяц я надеялась просто отдохнуть. Но Алекса мне расстраивать не хотелось.

Я встала и поправила волосы, убедившись, что, пока я спала, прическа не растрепалась. Сердце учащенно колотилось. Я отсчитала несколько секунд, ожидая, что Алекс вот-вот распахнет дверь, и принялась лихорадочно оглядываться по сторонам: что бы такое взять, чтобы создалось впечатление, что я работаю? Я схватила блокнот и карандаш, подсела к секретеру и нарисовала первое, что пришло в голову: набросок древа эволюции человека.

Прошла минута, вторая. Я откинулась на спинку кресла, потом заставила себя пересечь комнату и открыть дверь. Щеки мои пылали, когда я поворачивала дверную ручку. Я едва заметно дрожала, не зная, что меня ожидает по ту сторону двери.

На горячем ветру трепетали занавески — миссис Альварес, отправляясь на рынок, открыла окна. В доме стояла мертвая тишина. Это означало, что экономка еще не вернулась.

Я спустилась по лестнице, открыла входную дверь, выглянула на улицу. Окликнула: «Есть здесь кто?» — и подождала ответа. Потом заглянула в ванные комнаты, в кабинет, на веранду и наконец поняла, что нервничаю понапрасну. Шаги мне послышались. Алекс домой еще не возвращался.


Знаешь, полгода после первого срыва Алекс был идеальным мужем. Он никогда не забывал поинтересоваться моими делами на работе; на землях усадьбы он в качестве подарка на день рождения построил мне лабораторию; он нанял художника, чтобы тот написал мой портрет, и повесил его в своем кабинете напротив письменного стола — так, по его словам, он всегда сможет приглядывать за мной. Когда я читала лекции о найденной руке, он ходил на них и хлопал громче других; на несколько месяцев он даже нанял абсолютно ненужного секретаря, чтобы законспектировать цикл моих лекций, а потом из разрозненных листочков собрать подобие альбома. По ночам он прикасался ко мне, как к божеству, и крепко сжимал меня в объятиях, как будто до сих пор думал, что я могу исчезнуть.

Если хочешь, этот случай сблизил нас. Знаю, ты не поймешь, а лучше я объяснить не могу: я настолько сильно любила Алекса, что мне было легче стерпеть от него любую боль, чем видеть, как он казнится. Физические страдания ничто в сравнении с выражением глаз Алекса, когда он испытывал разочарование в себе.

Я не боялась Алекса, потому что понимала его. Я старалась, чтобы в нашей жизни все было в порядке, как будто это могло дать ему опору. Иногда это становилось причиной для взрыва. Когда я передвинула стопку сценариев, чтобы стереть пыль со стола, Алекс кричал на меня почти час.

Но и пальцем не трогал, даже в приступе гнева. Пока.

Он снимался в фильме «Недостаточно оснований» — картине, о которой я не знала ничего, потому что не было времени читать сценарий, — когда это произошло во второй раз. Мы жили в квартире, потому что там переклеивали обои, и было проще переночевать здесь, чем приезжать каждое утро из Бель-Эйр. Алекс вернулся домой к ужину. Миссис Альварес уже накрыла на стол и отправилась на выходные к сыну.

Я стояла у обеденного стола, когда услышала, как подъехал автомобиль. Я протянула руку к прибору Алекса и переложила нож, вилку и ложку так, чтобы они находились на одном уровне, — последние приготовления.

— Привет, — поздоровался Алекс, подходя сзади и обнимая меня за талию.

От него пахло холодным кремом, которым снимают грим в конце съемочного дня. Он до сих пор был в темных очках.

— Что у нас на ужин?

Я обернулась у него в объятиях.

— А что бы ты хотел?

Алекс улыбнулся.

— Зачем спрашиваешь? — Он начал медленно расстегивать на мне рубашку. — Разве ты не завелась?

— Нет, — засмеялась я, — я есть хочу. — И приподняла крышку с сервировочного блюда, дразня Алекса запахом вареного стручкового гороха и курицы гунбао. — Может, пойдешь переоденешься?

Алекс стал спускаться по лестнице к спальне, а я ложкой начала раскладывать рис с цыпленком и овощами по тарелкам. Я терпеливо сидела, разложив салфетку на коленях, пока не вернулся Алекс, на этот раз в шортах и бледно-голубой футболке под цвет глаз.

— Ты не видела моих кроссовок, pichouette? — поинтересовался он.

Я нахмурила лоб, пытаясь вспомнить. Сегодня днем я их где-то встречала среди кистей, ведер и рулонов обоев.

— Ой! — воскликнула я. — Они стоят на крыльце.

На самом деле крыльцо представляло собой скорее веранду, с которой можно было выйти прямо на пляж. Мы держали там цветы и очень уродливую индийскую статую из табачной лавки, которую Алекс не помнит, как покупал.

Алекс вышел на крыльцо, увидел кроссовки и сунул в них ноги.

И тут же снял, чертыхаясь по-французски на чем свет стоит. Потом поднес одну к носу. Лицо его перекосилось, и он изо всех сил швырнул кроссовку в гостиную. Она попала в новые белые шелковые обои, оставив на них грязный след.

Алекс не спеша закрыл двери, потом обошел квартиру, прикрывая окна, которые я распахнула, чтобы впустить свежий океанский бриз. Отрезав нас от внешнего мира, он наконец заговорил:

— Чей-то чертов кот нассал в мои кроссовки. Я хочу знать, что они вообще делали на веранде.

Я аккуратно положила вилку на край тарелки, чтобы не издать ни звука.

— Ты сам их там оставил? — предположила я.

— Ты целый день просидела дома! — закричал Алекс. — Тебе не пришло в голову, что нужно занести их в квартиру?

Я не понимала, в чем проблема. Я знала, что у Алекса в шкафу есть вторая пара старых кроссовок. И кроме них, в доме было еще, по крайней мере, три пары. Не зная, что именно он хочет услышать, я опустила глаза в тарелку, на остывшего цыпленка.

Алекс схватил меня за подбородок и заставил посмотреть ему в глаза.

— Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю! — велел он.

Потом рванул меня за плечи и отшвырнул в сторону. Я оказалась на полу, стул упал на меня сверху.

Я закрыла глаза и скорчилась от боли, ожидая продолжения, но вместо этого услышала, как во входной двери поворачивается ключ.

— Ты куда? — прошептала я так тихо, что подумала: Алекс не расслышал.

— Пробегусь, — бросил он в ответ.

Я с трудом села.

— Ты же босой, — сказала я.

— Я заметил, — ответил Алекс и хлопнул дверью.

Несколько минут я сидела, подтянув колени к груди, потом встала и начала убирать со стола. Тарелку Алекса я поставила в микроволновку, а содержимое своей выбросила в мусорное ведро. Потом я прошлась вдоль закрытых Алексом окон. Прислушалась к отдаленному лаю собак, предвещающему прилив, и крикам игроков в волейбол. Я убедила себя, что ничего не случилось, поэтому прощать Алекса не за что.


Герб Сильвер протянул мне второй бокал шампанского. Мы стояли в углу битком набитого людьми фойе, и он отправлял в рот сосиски в тесте одну за другой.

— Знаешь, — сказал Герб, — Алекс заказывает их специально для меня. Он знает, что я не ем эти новомодные устрицы и жирные штучки.

— Пирожные с заварным кремом, — подсказала я.

— Да все равно. — Он обнял меня за плечи. — Дыши глубже, дорогуша. Он скоро вернется.

Я смущенно улыбнулась, сожалея, что у меня все написано на лице. Мне нравилась компания Герба, я благодарна Алексу за то, что он не оставил меня без присмотра, но я бы предпочла быть рядом с ним.

Так бы и было, если бы мы пришли на премьеру не его картины. Но сегодня вечером у него были другие дела: нужно было раздавать интервью, обсудить финансирование следующего фильма. Я бы только путалась у него под ногами. Я вытянула шею, пытаясь разглядеть мужа в толпе доброжелателей.

Алекса нигде не было видно. Я сдалась и повернулась к Гербу. Он пришел сюда с Офелией, и не только потому, что был ее агентом, а и из-за того, что не мог отказать себе в удовольствии сопровождать красивую женщину на светское мероприятие. Я попросила об этом как о личном одолжении, как до этого попросила Алекса послать ей приглашение. Я заметила подругу в другом конце комнаты, в одном из моих платьев. Она разговаривала с актером, который вот-вот должен был стать знаменитым.

— Похоже, Офелия не скучает, — сказала я для поддержания разговора.

Герб пожал плечами.

— Офелия и на похоронах не станет скучать, если там будет полно деятелей кино. — Он смутился, как будто только теперь сообразил, что говорит о моей подруге. — Я не хотел сказать ничего обидного, милая. Только то, что вы с Офелией совершенно разные.

Я улыбнулась ему.

— Правда? — удивилась я. — А какая я?

Он улыбнулся, обнажив золотые пломбы во рту.

— Ты? Ты достойна моего Алекса.

Свет замерцал, и кинотеатр начал заполняться. Критики принялись раскрывать свои блокноты и снимать колпачки с ручек. Герб встревоженно оглядывался, ожидая, пока за мной придет Алекс.

— Иди, — поторопила я его. — Я в состоянии о себе позаботиться.

— Я знаю сюжет, — ответил Герб. — Что случится, если мы на пару минут опоздаем к началу?

Он скрестил руки на груди и прислонился к стене.

Я разглядывала толпу людей, недоумевая: неужели Алекс забыл обо мне?

— Я даже не знаю, о чем фильм, — призналась я. — Слишком была занята, не успела прочесть сценарий.

Герб изумленно приподнял брови.

— Скажем так: для Алекса это отправная точка. Не сомневаюсь, что таким ты его еще не видела. — Он заулыбался. — А вот и он, легок на помине.

Алекс взял меня под руку.

— Прости, даже кинозвезды ходят в туалет.

Он поблагодарил Герба за заботу и повел меня в темный зал.

Когда на экране побежали титры, я наклонилась к Алексу.

— Герб сказал, что я тебя даже не узнаю.

Он сделал глубокий вдох и взял мою руку в свою.

— Касси, — негромко сказал он, — обещай мне, что не забудешь: это всего лишь игра.

Он переплел свои пальцы с моими и сжал их. И уже не отпускал.

Этот фильм отличался от предыдущих фильмов Алекса тем, что здесь он играл злодея. У остальных его героев были недостатки, но они не были такими отъявленными негодяями. Я быстро поняла сюжет фильма «Недостаточно оснований».

Алекс играл роль мужа, избивающего свою жену.

Я не осознавала, насколько крепко сжимаю руку Алекса, не замечала, что у меня кружится голова: если бы я вскочила и выбежала из зала, как мне хотелось, то точно бы упала. Я смотрела, как на экране разворачивается самая первая сцена в девственно чистой ванной, с белыми, без единого пятнышка, полочками и аккуратно висящими полотенцами. Алекс отодвинул шторку, и стали видны краны с горячей и холодной водой, но один не был повернут строго под углом девяносто градусов к потолку. Алекс затащил в ванную женщину, которой была не я, потыкал носом в ее ошибку и швырнул на кафельный пол.

Передо мной разворачивалась история моей жизни.

Но только на съемочной площадке есть дубли, а актеров учат, как наносить ложные удары. Я пыталась не забывать, что актриса вообще не пострадала.

Потом я повернулась к Алексу, который смотрел на меня. В его глазах отражались герои, которые повторяли наши движения на экране.

«Обещай мне, что не забудешь: это всего лишь игра».

— За что? — спросила я.

Алекс только наклонил голову и прошептал, что сожалеет.


После выхода картины на экраны критики воздали Алексу хвалу за то, что он согласился на эту роль, которая превратила его в харáктерного актера, и мы уехали на наше ранчо в Колорадо. Из всех трех резиденций Алекса я больше всего любила жить здесь. Владения распростерлись более чем на сто гектаров, границами их служили голубые возвышенности Скалистых гор. Земли перерезали извивающиеся ленты чистых ручьев, настолько холодных, что у меня ноги сводило судорогой. Я знала, что Колорадо находится высоко над уровнем моря, но, как только вошла в ворота ранчо, сразу почувствовала, что мне здесь намного легче дышится.

Даже конюшни и особняк были построены не так, как в резиденции в Лос-Анджелесе. Здесь все было в испанском стиле, крыши покрыты красной черепицей, из наружных ящиков для растений на окнах свисали герани. Немногочисленная обслуга, которая ухаживала за лошадьми и домом, пока Алекс жил в Калифорнии, словно специально пряталась где-то, так что казалось, будто эта частичка рая создана только для нас с Алексом.

Когда мы впервые приехали на ранчо, Алекс принялся учить меня ездить верхом. Этим искусством он овладел несколько лет назад, когда снимался в «Отчаянном». У меня получилось, и мне понравилось.

Алекс купил для меня десятилетнюю лошадь по кличке Анни, которая оказалась норовистой кобылкой. Дважды, когда я садилась на нее, она пыталась меня сбросить. И все же ее нельзя было сравнить с лошадьми, которых предпочитал Алекс. Создавалось впечатление, что каждый раз это была новая, необъезженная лошадь, и Алекса отчасти возбуждало то, что он смог удержаться в седле.

— Давай наперегонки! — подзадоривала я, описывая на Анни сужающиеся круги и наблюдая за тем, как Алекс натягивает поводья и Конго легко переступает на месте. — Или боишься, что не сможешь его обуздать?

Я дразнила Алекса, ведь знала: если он настолько уверен в себе, что сел в седло, ему удастся подчинить лошадь своей воле. Но Конго был исполинским жеребцом, восемнадцати ладоней в холке, черным, как смоль, и не собирался покоряться Алексу.

— Думаю, это должны быть гонки с препятствиями, — усмехнулся Алекс, и Конго развернулся и пустился рысью в противоположном направлении, как будто понимал по-английски.

— Не дождешься! — сказала я и, пришпорив Анни, стрелой вылетела через ворота в долину, где ручей делал три резких поворота к небольшой могилке в тени тополей, серебристые листочки которых шелестели на ветру, как колокольчики тамбурина.

Алекс опережал меня на целых четыре корпуса, но потом пустился рысью и стал наматывать круги, чтобы остудить коня. Наконец он соскочил с Конго, привязал коня к нижней ветке дерева и помог слезть мне с Анни. Я медленно сползла вдоль его тела, а потом обняла за шею и поцеловала.

— Что мне в тебе нравится, — улыбаясь, пробормотал он, — ты никогда не проигрываешь.

Мы отпустили лошадей пастись и посидели у ручья, болтая ногами в ледяной воде. Потом я легла на спину, положив голову Алексу на колени.

Проснулась я от удара головой о камни у воды. Алекс молнией вскочил на Конго.

— Анни только что отвязалась! — бросил он. — Я скачу за ней.

Я знала, что Алекс сможет догнать Анни, но не могла понять, как ей удалось отвязаться. Конечно, она могла перекусить поводья, это было на нее очень похоже. Но вполне вероятно, что я просто ее плохо привязала, и, когда Алекс вернется, скандала не избежать.

Когда я увидела скачущего ко мне Алекса, то замерла на месте. Он осадил коней совсем близко, на меня не смотрел и тяжело дышал. Потом спешился и привязал Анни и Конго у ствола другого дерева.

Все это он проделал молча. Я понимала, что он намеренно тянет время перед разговором. Он обернулся, но по его лицу я ничего не могла понять. Когда он шагнул ко мне, я инстинктивно отшатнулась.

У Алекса глаза стали круглыми. Потом он протянул руку, как хозяин собаке, которая не узнала его по запаху. Подождал, пока я вложу в его руку свою ладонь, а потом заключил меня в объятия.

— Боже мой! — воскликнул он, гладя меня по голове. — Ты дрожишь. — Он провел рукой по моей шее. — Даже если бы я не поймал Анни, она сама нашла бы дорогу в конюшню. Не о чем волноваться. — Но я не могла унять дрожь, и через мгновение он чуть отодвинулся, продолжая держать меня за руку. — Господи, да ты меня боишься! — медленно произнес он.

Я вздернула подбородок и покачала головой, но бившая тело дрожь выдала меня. Алекс, повесив голову, опустился на землю. Я присела рядом, кляня себя за то, что испортила такой прекрасный день. Я поняла, что только сама смогу примирить нас, поэтому постаралась собраться с духом. Я направилась к ручью, вошла в него и опустила руки в воду.

— Ходят слухи, — сказала я, — в этом ручье водится форель.

Алекс поднял голову и благодарно улыбнулся, пробежав взглядом по моим волосам, ягодицам и голым ногам.

— Да, я тоже об этом слышал.

— А еще ходят слухи, — продолжала я, — что ты умеешь ловить рыбу голыми руками.

Пока я говорила, между моих ладоней проплыла небольшая, в крапинку форель. От удивления я приоткрыла рот и всплеснула руками.

Алекс поднялся и вошел в воду.

— Если хочешь этому научиться, — сказал он, становясь позади меня, — то первое, что нужно сделать, — это перестать дергаться. — Он склонился надо мной так, что его губы касались моего уха, и обхватил мои руки в воде. — Следующее, чему нужно научиться, — это замереть на месте. Даже не дыши — форель уплывет, если только ей покажется, что ты здесь. А теперь закрой глаза.

Я повернулась к нему лицом.

— Правда?

— Чтобы ты могла только почувствовать рыбу.

Я послушно закрыла глаза, вдыхая прохладный воздух и наслаждаясь близостью тела Алекса, которое касалось меня.

Когда форель скользнула над моей ладонью — юркая, серебристая, щекочущая, — пальцы Алекса напряглись. Он рывком вытащил наши руки из воды, и рыба забилась у меня на груди. Мы со смехом повалились на берег ручья.

Лежа рядом, мы не сводили друг с друга глаз, руки Алекса продолжали держать мои ладони. Когда он прижимался запястьями к моим рукам, я чувствовала его пульс — равномерное биение в унисон с моим. Мы не хотели распутывать узел из наших тел, даже когда Алекс потянулся, чтобы выпустить форель в ручей. И мы вместе наблюдали, как она уплывает вдоль каменистого берега, исчезая так же быстро, как и сомнения.


Из последней нашей ссоры мне запомнилась не причина, по которой она возникла, и даже не то, как Алекс меня бил. Я только помню, что случилось это в большой спальне и в пылу ссоры кто-то из нас толкнул комод с зеркалом. Поэтому мне запомнились не обидные слова Алекса, не острая боль в плече, а тот момент, когда с комода упала банка со снегом, который Алекс привез мне в Танзанию, и ее осколки разлетелись на гладком паркете.

Это произошло случайно, ее давным-давно могла разбить неловкая горничная или я сама, когда поспешно одевалась. Но этого не случилось. Целых два с половиной года баночка стояла на комоде в окружении моей и Алекса расчесок, как будто являлась для них связующим звеном.

Алекс, тяжело дыша, стоял надо мной, глядя, как по полу растекается вода. Я равнодушно гадала, останется ли пятно на полу, и поймала себя на том, что, надеюсь, останется, — останется хотя бы след.

Вместо того чтобы извиниться или заключить меня в объятия, Алекс присел и начал собирать крупные осколки. Одним он порезал большой палец, я не могла оторвать глаз от зрелища того, как его кровь расплывается в лужице воды.

Наверное, именно это и стало последней каплей.

— Если ты еще раз хоть пальцем меня тронешь, — негромко предупредила я, глядя на воду, — я уйду.

Алекс продолжал собирать осколки, как будто искренне надеялся, что их можно склеить.

— Это меня убьет, — тихо ответил он.

Я взяла сумочку, куртку, спустилась по лестнице и только отрицательно покачала головой, когда Джон спросил, куда меня отвезти.

Я бродила по соседним улицам и жадно вдыхала затхлый, загазованный воздух.

Когда я пришла в церковь Святого Себастьяна — да, нашу церковь, — то прежде всего искала убежища. Мне хотелось укрыться в ее стенах и больше никогда их не покидать. Возможно, если я достаточно долго посижу на темной прохладной скамье, наблюдая за тенями, которые отбрасывают витражи, мир опять станет таким, как прежде.

Если честно, мне отчаянно хотелось принадлежать к какой-то религиозной конфессии, но я не могла искренне признать, что во что-то верю. Я сомневалась, что есть Он, всепрощающий Бог.

Я закрыла глаза и, вместо того чтобы молиться Иисусу, стала молиться Коннору.

— Как бы я хотела, чтобы ты был рядом, — шептала я. — Ты представить себе не можешь, как нужен мне.

Я сидела до тех пор, пока безжалостное дерево скамьи буквально не врезалось мне в ноги. К тому времени небольшую церквушку освещал лишь свет мерцающих свечей, стоящих на столе в задней части зала.

Я встала, у меня закружилась голова, и я поняла, что верю только в одно. Верю в нас с Алексом. Несмотря на все случившееся, я верю, что мы можем быть вместе.

Я выскользнула через массивные двери церкви и начала ловить такси, чтобы поехать домой. Я коснулась входной двери, и она тут же распахнулась. На крыльце стояла кромешная тьма. Алекс сидел на нижней ступеньке лестницы, обхватив голову руками.

Той ночью я поняла две вещи: Алекс подумал, что я ушла навсегда, но, что бы я ни сказала в запале, это всего лишь пустые угрозы. С той самой секунды, как я вышла через эти двери, я готовилась к возвращению.

Глава 18

Передо мной лежала стопка слезливых сценариев. Это не входило в мои обязанности, но мне нравилось их читать. Я закрывала глаза и представляла, как Алекс двигается, как написано в сценарии, как произносит заученные слова. Большинство сценариев я откладывала в сторону, прочитав всего пару страниц, но те, которые казались многообещающими, читала до конца.

Я сидела в кабинете Алекса, на съемочной площадке «Уорнер Бразерс». В те дни, когда у меня не было занятий или настроения заниматься исследованиями, я лежала, свернувшись калачиком, на мягком диване, и ждала, пока он закончит дела, чтобы мы могли вместе поехать домой. Сегодня Алекс работает в звукозаписывающей студии над своим последним фильмом и вернется за мной только через несколько часов. Вздохнув, я взяла верхний сценарий и начала читать.

Через два часа я отбросила сценарий и поспешила по главной дороге на съемочной площадке «Уорнер Бразерс». Я слабо представляла, в какой из студий работает Алекс, поэтому вломилась в три комнаты, прежде чем нашла нужную. Он вместе со звукооператором склонился над электронной панелью, но, когда увидел меня, снял наушники.

Я не обратила внимания на его плотно сжатые губы — признак недовольства моим вторжением, хотя уже по одному виду Алекса было понятно, что позже меня отчитают за такое поведение.

— Ты должен пойти со мной, — сказала я тоном, не терпящим возражений.


Фильм «История моей жизни» начинался со сцены, в которой мужчина смотрит, как умирает его отец. В больничной палате, наполненной какими-то трубками, проводами и пикающими аппаратами, он склоняется к сухой, как пергамент, щеке и шепчет: «Я люблю тебя».

Сценарий был об отце и сыне, которые так и не смогли найти общий язык из-за противоположных взглядов на то, что значит быть мужчиной. Сын перестает общаться с властным и требовательным отцом, но возвращается домой, когда мать погибает в автокатастрофе. Сейчас он повидавший мир фотожурналист, а его отец так и остался необразованным крестьянином из Айовы. Сын сразу видит, насколько мало между ними общего. Им трудно ужиться в одном доме, когда женщина, которая всегда служила для них буфером, умерла.

По не вполне понятным причинам сын начинает делать фотоочерк о жизни своего отца, направленный против действующей власти, объективно представляя отца независимым фермером, который стал жертвой политики предельно допустимых цен и который не в состоянии выжить на деньги, вырученные от своего урожая. В ретроспективных эпизодах показаны события, которые возвели стену отчуждения между отцом и сыном; оставшаяся часть фильма посвящена тому, как постепенно рушится эта стена, когда сын откладывает камеру в сторону и работает в поле бок о бок с отцом. И, примерив его жизнь на себя, не оставаясь сторонним наблюдателем, начинает понимать отца.

Кульминацией фильма является великолепная сцена между отцом и сыном. Сын постоянно тянется к отцу, который продолжает держаться особняком, — они соприкасались считаные разы, когда работали рядом на кукурузном поле. Когда отец неодобрительно отзывается о его нынешней жизни, сын взрывается. Он кричит, что делал все от него зависящее, чтобы старик понял, кто он есть на самом деле, что любой другой отец гордился бы успехами своего сына и что он никогда бы не убежал на другой конец света, если бы его понимали в собственном доме. Отец качает головой и уходит. Когда отца уже нет рядом, сын замечает окружающую природу — простирающиеся вокруг поля, которые принадлежат его семье. И понимает, что в детстве стоял здесь и видел только границы этих зеленых полей, видел только то, что было по эту сторону горизонта.

А еще он понял, что отец в детстве притеснял его потому, что для него легче было предстать перед сыном в образе жестокого, властного тирана, чем признать, кем на самом деле он является — простым крестьянином, ничего не добившимся в жизни. Так пусть лучше его считают ублюдком, чем неудачником.

Во время страды устанавливается молчаливое перемирие, потому что в прошлом слова только отдаляли их друг от друга. В конце картины сын опубликовывает свой фотоочерк, который потом раскладывает на больничной койке своего отца, — впечатляющие снимки не жертвы или неудачника, а настоящего героя. В сценарии написано, что изображение постепенно исчезает. И финальная сцена: отец, моложе на несколько десятков лет, поднимает на руки улыбающегося мальчугана. Мы возвращаемся к началу. «Я люблю тебя», — говорит он. Конец фильма.

Я прочла сценарий и сразу поняла, что Алекс должен это сыграть. Но я понимала и то, что играю с огнем. Во время работы над ролью сына на поверхность может всплыть его собственная злость. А после сцен открытого противостояния отцу я могу столкнуться с гневом самого Алекса. И он вернется со съемочной площадки домой и облегчит эту новую саднящую боль, избив меня.

Я знала, что он никогда не хотел меня обидеть. И понимаю, что всему виной та часть Алекса, которая до сих пор считает, что он недостаточно хорош. Если Алекса заставить взглянуть на себя со стороны, возможно, он навсегда излечится от приступов агрессии.


Я думала, Алекс меня убьет. Он стоял в ванной и методично бил меня ногами. Его лицо было перекошено от злости, и я уже не знала, чего еще ожидать. Потом он схватил меня за волосы и швырнул на унитаз. И ушел.

Дрожа всем телом, я встала и плеснула водой в лицо. На этот раз он ударил меня по губам, что было само по себе удивительно, — труднее всего скрыть синяки на лице, и Алекс обычно не настолько терял над собой контроль, чтобы бить по лицу. Я прижала комок туалетной бумаги к сочащейся из уголка рта крови и попыталась узнать женщину, которая смотрела на меня из зеркала.

Я не знала, куда ушел Алекс, да и, если честно, мне было на это наплевать. Его поступок не стал для меня неожиданностью. Алекс закончил читать «Историю моей жизни», и я понимала, что он после этого чувствует. Это первый шаг к излечению. Второй — его согласие сниматься в этом фильме.

Я натянула халат и скользнула под одеяло, отвернувшись от той половины кровати, где обычно спал Алекс. Спустя какое-то время он бесшумно вошел в комнату и стал раздеваться. Лег в постель, обнял меня и уставился в окно на те же звезды, на которые смотрела я, пытаясь разглядеть созвездия.

— На похороны отца я не пошел, — сказал он, немного напугав меня тембром своего голоса. Хотя мы были в доме одни, есть вещи, которые лучше произносить шепотом. — Маман позвонила и сказала, что хотя он и был жалким сукиным сыном, но не явиться на похороны — это не по-христиански.

Я закрыла глаза, мысленно представляя сцену, которой заканчивался сценарий: отец, подбрасывающий вверх своего сына. Я видела Алекса, сидящего у кровати умирающего отца. Видела, как камеры снимают выпавший ему второй шанс.

— Конечно, я решил, что раз он само воплощение дьявола, то христианское милосердие на него не распространяется. Я даже на его чертовой могиле не был. — Руки Алекса скользнули по моему телу, по тем местам, куда несколько часов назад он наносил удары. — Я намерен снимать этот фильм и быть сопродюсером, — негромко произнес он. — На сей раз я хочу сам руководить процессом.


Джек Грин сидел рядом со мной, а дублер приблизительно одного с ним роста и комплекции стоял на съемочной площадке, пока устанавливали свет и камеры. Мой сосед был маститым актером, снимавшимся в самых разных фильмах, от комедий в стиле Мэрилин Монро до драматической роли алкоголика, которая в 1963 году принесла ему «Оскара». А еще он мог насвистеть «Боевой гимн Республики» с выкрутасами и тасовать колоду карт на зависть профессиональному крупье из Вегаса, а также отстреливать головки у камышей, которые росли в высокой траве штата Айова. После Алекса он был моим любимым актером на съемочной площадке.

Он согласился на роль отца главным образом благодаря силе убеждения Алекса, поскольку с 1975 года не снимался. Было смешно наблюдать, как люди на съемочной площадке суетятся, не зная, перед кем стелиться, — перед Джеком, живой легендой кино, или сегодняшним богом, Алексом. И никто не знал, как Джек Грин отнесется к указаниям моего мужа. Джек, после того как просмотрел первую порцию отснятого за день материала, встал и повернулся к Алексу. «Парень, — протянул он ему руку, — ты, когда доживешь до моих лет, будешь так же хорош, как и я».

Сейчас Джек приподнял брови и поинтересовался, не нужна ли мне еще карта. Мы играли в «очко», и он раздавал.

— Еще, — похлопала я по книге, служившей нам столом.

Джек перевернул бубновую десятку и ухмыльнулся.

— Очко! — воскликнул он и благодарно покачал головой. — Касси, ты приносишь удачи больше, чем шлюха с тремя сиськами.

Я засмеялась и вскочила с кресла Алекса.

— А вам не нужно готовиться?

Джек поднял голову и окинул взглядом царящую вокруг суматоху.

— Думаю, я смогу заработать себе на хлеб.

Он улыбнулся и бросил мне сценарий. Насколько я видела, Джек, ступив на съемочную площадку десять недель назад, больше ни разу его не открывал, но при этом ни строчки оттуда не забыл. Он направился к Алексу, который объяснял что-то главному фотографу.

Я не разговаривала с мужем целый день, но в этом не было чего-то необычного. В то время, что Алекс снимался в «Истории моей жизни» в Айове, он, как никогда, был занят. К нему постоянно стояла очередь из членов съемочной группы, которые толковали о различных технических проблемах. Были еще журналисты, которые пытались получить интервью до выхода фильма на экран, и встречи со спонсорами для обсуждения вопросов финансирования. В некотором роде Алекс делал себе имя на сенсации. На карту была поставлена его карьера: он не только собирался сыграть непривычную для себя роль романтического героя, но это была и его первая режиссерская работа. Казалось, из-за этого напряжения из его головы начисто вылетело то, что картина, которую он снимает, и эмоции, которые выплескивает на камеру, бьют его, что называется, не в бровь, а в глаз.

Алекс настоял на том, чтобы сцену противостояния между отцом и сыном снимать последней. Он выделил на ее съемки два дня. Сегодня был первый день, и ему хотелось успеть «ухватить» сумерки, когда холмы и поля вдали окрашены багрянцем. Я наблюдала, как гримерша подошла к Джеку и смочила ему спину бутафорским пóтом, а шею вымазала чем-то похожим на грязь. Он оторвал взгляд от ее рук и подмигнул мне.

— Хорошо, что он на сорок лет старше тебя, — раздался за моей спиной голос Алекса, — а то бы я чертовски ревновал.

Я нацепила на лицо улыбку и обернулась, не зная, что увижу, когда встречусь с мужем взглядом. Мне кажется, я переживала из-за этой сцены больше, чем он. В конечном итоге я возлагала на нее такие же надежды, как и он. Если сцена получится, картина станет шедевром Алекса. А еще она может изменить мою жизнь.

Я обхватила его руками за шею и нежно поцеловала.

— Ты готов? — спросила я.

Алекс пристально посмотрел на меня, и я увидела в его глазах отражение всех своих страхов.

— А ты? — негромко поинтересовался он.

Когда помощник режиссера призвал всех к тишине и звукорежиссер готов был снимать, я затаила дыхание. Алекс и Джек стояли посреди поля, арендованного у местного фермера. За их спинами виднелись ряды кукурузы, которая была выше, чем могла вырасти в это время года, но таким образом реквизиторы превратили апрельскую реальность в иллюзию сентября. Первый ассистент режиссера крикнул: «Мотор!», и я увидела, как на лице Алекса появилась маска, мгновенно превратившая его в едва знакомого мне человека.

Ветер, как по сигналу, прошелестел по высокой траве. Джек повернулся к Алексу спиной и оперся на лопату. Я увидела, как от злости лицо Алекса пошло пятнами, услышала, как от ярости сдавило его горло, и если бы он не заговорил, то просто задохнулся бы.

— Повернись ко мне, черт тебя побери! — заорал он, положив руку Джеку на плечо.

Как будто это было уже отрепетировано, Джек медленно обернулся. Я подалась вперед, ожидая следующей реплики Алекса, но повисло молчание. Алекс побледнел, прошептал: «Снято», и я поняла, что в Джеке он увидел собственного отца.

Съемочная группа, расслабившись, перематывала пленку и становилась на исходную позицию, Алекс пожал плечами и извинился перед Джеком. Я подошла поближе и встала рядом с оператором.

Когда снова стали снимать, солнце уже село, убаюканное небом перед наступлением ночи. Зрелище было потрясающим: на лице Алекса явно читалась обида, а в меркнущем свете силуэт Джека походил скорее на воспоминание, чем на человека из плоти и крови.

— Ты указываешь мне, как жить! — выкрикнул Алекс.

Неожиданно его голос словно треснул, и он стал удивительно похож на подростка, которого отец отругал в одном из ретроспективных, уже снятых эпизодов. Во время репетиции герой Алекса всю сцену кричал в надежде спровоцировать отца, но сейчас его голос опустился до шепота.

— Много лет я думал, что чем больше буду стараться, тем лучше всем станет. Постоянно уверял себя, что однажды ты обратишь на это внимание. — Голос Алекса сорвался. — И старался я не для себя. Я старался для тебя. А ты и не замечал, да, па? Чего ты от меня хочешь? — Алекс сглотнул. — Кем, черт побери, ты себя возомнил?

Алекс протянул руку и схватил Джека за плечо — очередная импровизация. Я затаила дыхание, видя слезы Алекса и впившиеся в плечо Джека пальцы. Невозможно было с уверенностью сказать, намерен ли Алекс толкнуть Джека на землю или же, наоборот, цепляется за него, чтобы не упасть.

Джек, которого поведение Алекса удивило не меньше, просто смотрел ему в лицо — на секунду показалось, что он готов дать отпор. Но потом он сбросил руку Алекса с плеча.

— Никем, — произнес он свою реплику, отвернулся и пошел прочь от камер.

Я отошла в сторону, когда операторский кран, на котором находилась камера, внезапно поехал влево, чтобы поймать профиль Алекса. Он смотрел на кукурузное поле и, я знала, видел рукав грязной реки, раколовку на крыльце дрянного ресторанчика, резко очерченное лицо отца, которое было обрюзгшей копией его собственного лица, — образ, от которого он так открещивался, но с которым, по иронии судьбы, сросся.

Солнце скрылось за забором, который, казалось, только и не давал Алексу упасть. Он закрыл глаза и опустил голову. Камера продолжала работать, потому что ни у кого не хватало храбрости остановить съемку.

Вперед шагнул Джек.

— Снято, черт побери! — выкрикнул он.

С секундной задержкой раздались аплодисменты — это съемочная группа поняла, что стала свидетелем чего-то редчайшего и прекрасного.

— Закончим на этом, — сказал Джек, — лучше я не сыграю.

Кто-то засмеялся, но Алекс, казалось, ничего не слышал. Прямо от забора он направился в сгущающиеся сумерки, протискиваясь мимо тех, кто стоял у него на пути. Он пришел в мои объятия и на глазах у всех признался мне в любви.


В феврале мы с Алексом сидели в постели в нашей квартире и смотрели по телевизору, как президент Киноакадемии и актриса, получившая в прошлом году премию за «Лучшую роль второго плана», зачитывают номинантов на награды Киноакадемии в 1993 году по пяти основным категориям. Еще не было и шести утра, однако церемония должна была проводиться по восточному поясному времени. Алекс делал вид, что все происходящее его мало заботит, но при этом беспокойно ерзал под одеялом.

Алекса номинировали в категории «Лучший актер» и «Лучшая режиссура», а Джека — «Лучший актер второго плана». «История моей жизни» была выдвинута на «Лучший фильм года» и в целом номинирована в одиннадцати категориях.

Алекс покачал головой, расплываясь в широкой улыбке.

— Поверить не могу! — произнес он. — Никак не могу в это поверить!

Он повернулся к тумбочке и отсоединил телефон.

— Зачем? — удивилась я.

— Сейчас будут звонить и Герб, и Микаэла, и вообще все, кто знает этот номер. Господи, я погрязну в звонках до того, как уеду в Шотландию. — Через пару недель он приступал к съемкам «Макбета». Он снова повернулся ко мне, глаза его сияли. — Скажи мне, что это не сон.

Я протянула руку.

— Сейчас я тебя ущипну.

Алекс засмеялся и придавил меня к кровати.

— Я знаю способ получше, — сказал он.

Мы даже не успели позавтракать, потому что Алекс должен был встретиться с Барбарой Уолтерс, которая брала интервью у номинантов на «Оскара». Вошел Джон и сообщил, что толпы поклонников и журналистов развернули за воротами целый лагерь.

Две недели назад я обратилась к клинику. Врач подтвердил, что я беременна, срок двенадцать недель, поздравил меня и сказал, что Алексу будет трудно решить, какая из новостей более захватывающая.


Я не сообщила Алексу о ребенке, решив сделать это в день, когда Барбара Уолтерс будет записывать интервью у нас дома. Я не стала пока ничего ему говорить, чтобы не отвлекать от других важных дел, но прошло целых две недели, прежде чем улеглась шумиха от обязательных встреч и фанфар. Я уверяла себя, что только по этой причине до сих пор храню новость в секрете и завтрашнее интервью, в котором он может Барбаре Уолтерс и всему миру открыть тайны своей жизни, не имеет к этому никакого отношения.

Я, по всей видимости, оказалась в числе двух процентов женщин, которые беременеют, принимая противозачаточные таблетки. Мне и в голову не приходило, что за три года отношение Алекса к детям могло сохраниться прежним. Насколько я видела, он оставил призрак отца в прошлом, где ему и было место.

За все десять месяцев со времени съемок «Истории моей жизни» Алекс ни разу не терял самообладания. Он без всяких проблем закончил работу над главной ролью в легкой романтической комедии. И даже за эти две недели всевозрастающего напряжения и пальцем меня не тронул. Прошло так много времени, что мне уже сложно было вспомнить, что это вообще когда-то происходило.

Я боялась сказать Алексу о том, что у нас будет ребенок, поэтому избрала трусливый выход: пусть за меня это скажут другие.

Я попросила Джона отвезти меня на Родео-драйв, хотя раньше покупок там никогда не делала, и вышла за несколько кварталов до пункта своего назначения. Я надела солнцезащитные очки и направилась в крошечный магазинчик под названием «Топтыжка», забитый мобилями и плюшевыми игрушками. Я выбрала хлопчатобумажный костюмчик, такой крошечный, что сложно было поверить, будто в нем может поместиться живой человечек. На костюмчике был вышит динозавр, и я уже представляла, как скажу Алексу, что пыталась найти что-то с аппликацией Homo erectus, человека прямоходящего, но мне не повезло.

По возвращении домой я была настолько взволнована, что чуть ли не на крыльях взлетела вверх по лестнице. Распахнула дверь гостиной и лицом к лицу столкнулась с Алексом.

— Ты опоздала, — процедил он сквозь зубы.

Я радостно улыбнулась в ответ.

— Это ты рано вернулся.

Я спрятала коробку за спину, надеясь, что он ничего не заметил.

На лице Алекса заходили желваки.

— Ты обещала, что будешь дома к моему приходу. Ты даже никому не сказала, куда направилась.

Я пожала плечами.

— Я предупредила Джона и пошла по делам.

Алекс так резко ударил меня в грудь, что я даже не успела заметить, как он замахнулся. Я подняла на него изумленный взгляд, лежа на полу на раздавленной коробке, перевязанной нарядными ленточками.

И я поступила так, как ни разу не поступала за все три года нашего брака: я заплакала. Не смогла сдержать слез. Я уже поверила, что мы начали жизнь с чистого листа, а сейчас Алекс, который раньше никогда меня не разочаровывал, вернул нас к исходной точке.

Он начал пинать меня ногами, и я откатилась в сторону, чувствуя, как его туфля бьет меня по спине, по почкам, по ребрам. Я прикрыла руками живот, а когда Алекс пришел в себя и опустился рядом со мной на колени, не смогла на него посмотреть. Я поглаживала, словно талисман, место, где во мне зародилась жизнь, слушала тихие мольбы и извинения Алекса, а сама думала: «Надеюсь, этот ребенок тебя ненавидит».


Барбара Уолтерс в жизни была намного красивее, чем на экране. Она расхаживала по нашему дому с самоуверенностью генерала, делала стратегическую перестановку мебели и цветов, высвобождая место для камер и осветительных приборов. Она планировала записать с Алексом часовое интервью, а потом в кадре должна была появиться я, чтобы она и мне смогла задать несколько вопросов. Пока же я сидела, словно кол проглотив, рядом с режиссером, пытаясь не обращать внимания на боль в боку и спине.

Камера начала снимать. Объектив был направлен на Барбару, которая кратко излагала загодя написанную кинобиографию Алекса, начиная с «Отчаянного» и заканчивая еще продолжающимися съемками «Макбета».

— Алекс Риверс, — вещала она, — доказал, что он не просто очередная смазливая мордашка. Начиная со своего первого фильма и практически в каждом последующем, он избегал играть традиционных романтических героев, предпочитая образы злобных и комплексующих мужчин. Это выгодно отличало его от других талантливых актеров, равно как и первая режиссерская работа в фильме «История моей жизни», который был номинирован на «Оскар» в неслыханном количестве категорий. Я встретилась с Алексом в его доме в Бель-Эйр.

После этой реплики камера переместилась, и в кадре появился Алекс.

— Многие люди применительно к вам употребляют слово «звезда». Как, по-вашему, можно охарактеризовать звезду?

Алекс откинулся на спинку дивана и лениво закинул ногу на ногу.

— Самое главное — это обаяние, — усмехнулся он. — И умение получить столик в съемочном павильоне. — Алекс немного изменил позу. — Но я бы скорее говорил об актере, а не о звезде, — медленно произнес он.

— А нельзя быть и тем, и другим? — стояла на своем Барбара.

Алекс слегка наклонил голову.

— Конечно, можно, — ответил он. — Но первый — это серьезная профессия, а второй — дым и зеркала. Трудно представить преданного своему делу профессионала, который стал бы называть себя звездой. Мне никогда не нужны были внешние атрибуты славы, просто так получилось, что я люблю свою работу.

— В отличие от многих актеров, вы не бегали десять лет с подносом, работая официантом, прежде чем начали сниматься.

Алекс улыбнулся.

— Это заняло у меня два года. И работал я барменом, а не официантом и до сих пор умею делать холодный чай «Лонг-Айленд». Мне повезло. Я оказался в нужном месте в нужное время. — Он взглянул на меня. — По правде говоря, это история моей жизни.

Барбара улыбнулась удачному продолжению разговора.

— Давайте поговорим об «Истории моей жизни». Насколько этот фильм автобиографичен?

На долю секунды Алекс смутился.

— Что сказать, — медленно произнес он, — у меня тоже был отец, но на этом сходство заканчивается.

Я отвернулась, глядя в окно на сгущающиеся грозовые тучи. Мы собирались записывать это интервью у бассейна, но погода была слишком переменчивая. Я поняла, что Алекс скармливает Барбаре Уолтерс ту же историю своего детства, которой пичкал меня в Танзании до того, как рассказал правду. Я сощурилась от вспышки света и почувствовала, насколько устала.

— Некоторые критики утверждают, что статус секс-символа помогает вам пробиваться наверх, что вы используете свою внешность, чтобы отыскать брешь в броне, иными словами, раскрыть внутренний мир героя. — Барбара подалась вперед. — А какие у вас слабые места?

Лицо Алекса расплылось в улыбке, от которой у миллионов женщин захватывает дух и от которой у меня даже сейчас участилось сердцебиение.

— А с чего вы взяли, что они у меня есть? — спросил он.

Барбара засмеялась и сказала, что самое время представить Кассандру Барретт-Риверс, которая уже три года является женой Алекса. Она подождала, пока я устроюсь на диване рядом с Алексом, как мне заранее велели, и камеры опять заработали.

— Вы оба, безусловно, столкнулись с негативными сторонами известности, которые обычно преследуют голливудские пары. — Она повернулась к Алексу. — Хотите снова сказать, что все дело в том, чтобы оказаться в нужное время в нужном месте?

Я сидела как истукан и только глупо улыбалась Алексу.

— Скорее, здесь речь идет о том, что оказываешься не в то время не в том месте, — ответил он. — С другой стороны, мы совершенно обычная пара. Мы много времени проводим дома и, по-моему, не даем поводов для пересудов.

— Мне кажется, наши телезрители думают, что вы едите печенье в постели, по утрам в воскресенье смотрите мультфильмы и совершаете пробежки по пляжу?

Мы с Алексом переглянулись и рассмеялись.

— Точно! — подтвердил он. — Только Касси не бегает.

— Вы антрополог, — повернулась ко мне Барбара, мгновенно меняя тему разговора. Я кивнула. — Что привлекло вас в знаменитости калибра Алекса Риверса?

— Меня в нем ничего не привлекло, — откровенно ответила я. — При нашем первом знакомстве я намеренно вылила напиток ему на колени.

Я рассказала историю своего появления на съемочной площадке в Танзании. Алекс беспокойно заерзал на диване, а съемочная группа Барбары залилась смехом. Когда съемку возобновили, я незаметно придвинулась к нему в знак поддержки.

— Мне кажется, я вижу его не таким, как большинство женщин, — осторожно продолжала я. — Для меня он не знаменитость и никогда ею не был. Совершенно неважно, чем он занимается: продает подержанные автомобили, спускается в угольную шахту… Он человек, которого, так уж случилось, я полюбила.

Барбара повернулась к Алексу.

— Но почему Касси? Из всех женщин на Земле — почему именно она и только она?

Алекс притянул меня к себе, и я замерла, когда он прижался к моему ноющему боку.

— Она создана для меня, — просто ответил он. — Это единственное объяснение.

Послышались раскаты грома.

— И последний вопрос, — сказала Барбара. — Он адресован Касси. Скажите нам, что Америка не знает об Алексе Риверсе, но, по-вашему, обязательно должна знать.

Я изумленно уставилась на нее, даже рот приоткрыла. Воздух в комнате сгустился, дождь ударил в застекленные двери, словно град камней. Я почувствовала, как Алекс впился пальцами в мое плечо. Каждый вздох резкой болью отдавался у меня в ребрах. «Барбара, — могла бы ответить я, — во-первых, он меня избивает. И его отец был жестоким человеком. А еще Алекс должен стать отцом, но пока об этом не знает, потому что я слишком боюсь его реакции, чтобы сказать правду».

Глава 19

Я раньше думала, что моя предсмертная записка будет гласить: «Ты победил». Не то чтобы это была игра — даже в самые тяжелые минуты я понимала, что Алекс сможет сыграть лучше меня, что, даже если я не выдержу давления, сломаюсь и расскажу правду, он всегда сможет сохранить лицо. А в Лос-Анджелесе, в городе, где все ему подчиняются, кому поверят люди?

Но истинная причина того, почему я никому не рассказывала правду о нашем браке, крылась не в страхе, что мне поверят меньше, чем самому Алексу Риверсу. Я просто не хотела причинять ему боль. Когда он представал перед моим мысленным взором, то не стоял надо мной с кулаками, а танцевал со мной на веранде, застегивал у меня на шее только что купленное ожерелье с изумрудами, входил в меня, вызывая щемящее ощущение чуда. Вот кем был для меня Алекс — мужчиной, с которым я до сих пор хотела провести свою жизнь.

Сама бы я никогда от него не ушла, но все же заставила себя мысленно выдвинуть ему ультиматум. «Еще раз, — подумала я, — еще одна угроза зародившейся во мне жизни, и я уйду». Я пыталась не думать об уходе как о разрыве с Алексом, я думала о нем как о способе спасения ребенка. Больше никак думать об этом я себе не позволяла, надеясь, что такого уже не повторится.

Но потом Алекс узнал (в тот день, когда улетал в Шотландию), что в шоу Барбары Уолтерс интервью с ним поставили вторым, а не третьим сюжетом. И он суеверно полагал, что это плохое предзнаменование для грядущего в марте вручения премии Киноакадемии. Он не получит своих «Оскаров», он проиграет! Он сказал об этом, а потом набросился на меня.

Что ж, остальное понятно. Должно быть, от полученных ударов по голове я потеряла сознание, когда уже вышла из дома, потому что ведь хватило ума уйти. Совершенно случайно я встретила тебя на кладбище у церкви Святого Себастьяна, и ты стал опекать меня, пока из Шотландии не прилетел взволнованный Алекс и не забрал меня домой.

Поэтому я завершила круг: в конце февраля, через несколько дней после того, как в полицейском участке ты передал меня из рук в руки Алексу, я стояла в спальне у шкафа и собирала вещи, чтобы полететь в Шотландию вместе с мужем. А потом обнаружила коробку с тестами на беременность. И заставила себя думать, что, когда опять убегу, частичка Алекса навсегда останется со мной.


Через час после того, как покинула дом, я была уже довольно далеко от Бель-Эйр, но мне некуда было идти. Банки закрыты, а в кармане и двадцати долларов не наберется. Я не сразу вспомнила о тебе. Сначала я подумала о том, чтобы укрыться у Офелии, но поняла, что Алекс сразу догадается, где меня искать.

К коллегам из университета обращаться было неловко, и в моем кабинете тоже не спрячешься — Алекс будет искать меня там. Позже я вспомнила слова, которые ты произнес в ту среду утром, вспомнила твой взгляд в ресторане «Ле Дом». Я знала, что ты меня впустишь. Наверное, я знала об этом еще до того, как сбежала из дома, поэтому стала ждать на углу автобус, который отвезет меня в Резеду.

Твой дом уместился бы в одной нашей комнате, а деревья на лужайке перед ним находились на разных стадиях вымирания, но еще никогда я не видела такого уютного дома. Теплый желтый свет струился на крыльцо. И, вступив в круг этого света, я почувствовала себя защищенной от всего и всех.

Я даже не успела постучать, как ты открыл дверь. Похоже, ты совсем не удивился, когда увидел меня, как будто давно этого ждал. Ты завел меня в крошечную прихожую и закрыл дверь. Казалось совершенно естественным, что ты, не говоря ни слова, осторожно ощупал мою спину, ребра, ноги, задерживаясь на тех местах, где у меня остались синяки. Ты чувствовал их сквозь ткань моей рубашки, как будто ощущал изменения температуры, идущие от боли.

И когда ты, Уилл, закончил, то посмотрел на меня. Твои глаза были такими же черными, как у разгневанного Алекса. Я тоже не сводила с тебя глаз, не зная, как и с чего начать.

Но мне и не пришлось ничего говорить. Ты заключил меня в объятия, и твое сердцебиение стало отмерять время. Я, сжав кулаки, замерла в объятиях другого мужчины.

— Касси, — прошептал ты мне в волосы. — Я верю тебе.

На улице заухала сова. Я закрыла глаза, окунулась в твою веру и дала волю слезам.

1993

Давным-давно, еще во времена возникновения мира, в деревне у огромного валуна жили шесть молодых женщин. Однажды, когда их мужья ушли на охоту, женщины, как обычно, отправились копать травы. Какое-то время они выкапывали корешки палочками, как вдруг одна из них нашла новое растение.

— Идите попробуйте, — позвала она подруг. — Очень вкусно.

Через несколько минут уже все ели сладкий лук. Он был таким вкусным, что они лакомились им до самого заката. Наконец одна из женщин взглянула на потемневшее небо.

— Лучше нам поторопиться, пора готовить ужин, — заметила она, и они отправились домой.

Вечером вернулись усталые, но счастливые мужья — каждый убил по пуме.

— Откуда такой отвратительный запах? — спросил один из мужчин, стоя на пороге хижины.

— Наверное, еда протухла, — предположил другой.

Но когда они наклонились, чтобы поцеловать своих жен, то поняли, кто источает этот отвратительный запах.

— Мы нашли новую съедобную траву, — похвастались жены, сияя от радости, и протянули мужьям лук. — Попробуйте.

— Ужасно пахнет, — ответили мужья. — Мы не станем это есть. И вы не останетесь с нами в одной хижине, пока от вас так воняет. Придется вам сегодня спать на улице.

Что ж, пришлось женам собрать вещи и отправиться спать под открытым небом.

Когда на следующий день мужья пошли на охоту, жены вернулись на то место, где нашли дикий лук. Они знали, что их мужьям не нравится этот запах, но лук был таким вкусным, что жены не смогли удержаться и съели его. Насытились и разлеглись на мягкой красной земле.

Вечером вернулись с охоты сердитые, раздраженные мужья. Сегодня они ничего не поймали.

— От нас воняло вашим луком, — обвинили они, — поэтому животные разбежались. Вы во всем виноваты!

Жены не поверили им. И вторую ночь они спали на улице, и третью — так прошла неделя. Жены продолжали есть вкусный лук, а мужья не могли поймать ни одной пумы.

Взбешенные мужчины накричали на своих жен:

— Убирайтесь отсюда! Нет сил терпеть вашу луковую вонь.

— Но на улице мы не можем уснуть, — возразили жены.

На седьмой день женщины, когда пошли копать лук, прихватили с собой плетеные веревки. А одна жена — и свою малышку дочь. Они взобрались на высокую скалу рядом с деревней и повернулись лицом к заходящему малиновому солнцу.

— Давайте бросим наших мужей, — предложила одна из жен. — Я больше не хочу жить со своим мужем.

Все женщины согласились.

Старшая жена встала на валун и произнесла магическое слово. Потом бросила веревку в небо, и она одним концом зацепилась там за облако. Остальные жены привязали веревки к свисающему концу, а после встали на потрепанные концы своих веревок и медленно начали взбираться, раскачиваясь в небе подобно звездочкам. Они кружились, пролетая мимо друг друга, поднимаясь все выше и выше.

Жители деревни видели, как жены взбираются на небо.

— Вернитесь! — кричали люди, когда они пролетали над деревушкой.

Но женщины и малышка продолжали подниматься.

Вечером вернулись голодные, одинокие мужья. Они пожалели, что прогнали своих жен, и один из них предложил последовать за женщинами, воспользовавшись той же магией. Они схватили веревки и вскоре уже взбирались на ночное небо.

Жены оглянулись и увидели своих мужей.

— Может быть, подождем их? — равнодушно спросила одна.

Но остальные стали кричать и качать головами.

— Нет! Они прогнали нас! Не позволим им себя догнать! — Они танцевали и раскачивались на своих веревках. — На небе нам будет лучше.

Когда мужья приблизились настолько, что могли их услышать, жены велели им остановиться, и мужчины замерли там, где были, чуть позади своих жен.

Так жены, которые любили лук, остались в Небесной стране. Они до сих пор живут там, семь звезд, которые мы называем Плеядами. Самая крошечная — дочь одной из женщин. А мужья, которые не хотят возвращаться домой без жен, остались чуть в стороне — шесть звезд из созвездия Тельца. Можно увидеть, как они освещают своих жен, жалея, что все так обернулось.

Индейская легенда

Глава 20

В темноте, сжимая благословенный лекарственный узелок, Касси рассказывала историю своей жизни. Она говорила всю ночь. Временами Уилл только смотрел на нее, временами сжимал в объятиях, когда она плакала. Когда она замолчала, Уилл вздохнул и откинулся на спинку своего практически нового дивана, болезненно ощущая неловкое, удушающее молчание. Касси сидела, опустив голову и свесив руки между коленями.

Уилл сам не знал почему, но был уверен, что Касси обязательно появится на пороге его дома. И еще до того, как она разгладила рубашку на своем животе, он уже знал, что она беременна. И понимал, что именно он должен ее укрыть. Но что ему не удалось понять, так это то, почему даже теперь она переживает из-за того, что Алекс будет страдать.

— Я вынуждена на время уйти, — неожиданно подала она голос. И едва заметно кивнула, как будто до сих пор пыталась убедить себя в правильности этого поступка. — Сейчас конец февраля, рожать мне в августе.

— Я могу ошибаться, — осторожно произнес Уилл впервые за несколько часов, — но мне кажется, что Алекс не станет просто сидеть и полгода ждать.

Касси подняла на него глаза.

— Ты на чьей стороне? — спросила она.

Беда была в том, что у Алекса достаточно денег и возможностей, чтобы найти ее где угодно.

— Мне нужно место, — размышляла Касси, — где бы он не догадался меня искать.

И только тогда Уилл понял, почему духи привели к нему Касси неделю назад у церкви Святого Себастьяна. Он представил покрытые толем хижины, служившие в Пайн-Ридж жильем, ивовые каркасы парилен, которыми, словно скелетами мифических животных, были усеяны равнины. Как и все остальные, правительство, по сути, забыло о существовании народа сиу; большинство американцев даже представить не могут, что люди до сих пор живут в таких условиях. В сущности, резервация существовала словно на другой планете.

Уилл прислушался к болезненному, прерывистому дыханию Касси и повернул ее руку ладонью вверх, как будто умел читать будущее.

— Мне кажется, — негромко сказал он, — я знаю, что тебе нужно.


Поэтому, пробыв в Лос-Анджелесе всего две недели, Уилл Быстрый Конь сел на самолет и направился в то место, которое ненавидел больше всего на свете.

Когда он прибыл в Денвер, чтобы пересесть на другой самолет, у него ком стоял в горле и кружилась голова. Он уже представлял себе красную пыль резервации Пайн-Ридж и индейцев с отрешенными взглядами, которые ждут, пока она пронесется мимо. Он смотрел в поцарапанный иллюминатор, ожидая увидеть — хотя они появятся не раньше чем через час, — острые каменистые иглы Блэк-Хиллс. Он представил, как они вспарывают брюхо небольшому самолету, из которого вываливается серый и красный, как вино, багаж.

Рядом с ним дремала Касси. Ему хотелось ее разбудить — только для того, чтобы напомнить себе, зачем он завершил полный круг, когда всю жизнь бежал в одну сторону. Но она почти не спала ночью перед дорогой, и под глазами у нее залегли синяки. Он завидовал ей — не ее усталости, и уж точно не ее жизни! — а ее умению расценивать эту поездку как начало, а не долгое и утомительное возвращение.

Он поселит ее у дедушки и бабушки, но этим и ограничится. А потом вернется в Лос-Анджелес к своей обычной жизни — к дням, наполненным нарушениями правил дорожного движения и превышениями скорости, и душным, спокойным ночам. На следующий год он, возможно, получит должность детектива, а если станет почаще выходить с ребятами, то сможет найти какое-нибудь длинноногое создание, которое будет спать на второй половине его кровати.

Но правда заключалась в том, что Уилл не понимал этого нового города, принявшего его. Он не помнил специальные полицейские инструкции касательно ареста политиков и знаменитостей. Не знал, что ответить, когда в баре прекрасные женщины признавались ему, что умеют гадать по магическому кристаллу или сидят на одной воде. Каждый раз, затаив дыхание, он выезжал на автостраду и видел бесконечный поток машин — в этом стальном узле людей было больше, чем во всем городке, где он вырос. Но, несмотря на все свое непонимание, именно об этом он станет рассказывать индейцам лакота, которых встретит в выходные: «Жизнь там просто чудо. Я быстро продвигаюсь по службе и не променял бы свою работу ни на что другое».

Касси во сне склонила голову вправо, и теперь она покоилась на плече Уилла. И еще она тревожно обхватила живот руками, защищая своего ребенка.

Это Уилл понимал. Не эгоцентричный настрой Лос-Анджелеса, а что такое большая семья. Черт, его собственные родители умерли, но рядом всегда были люди, которые заботились о нем, даже если ради этого им пришлось от чего-то в жизни отказаться.

Уилл вдохнул медовый запах волос молодой женщины и с удивлением ощутил аромат собственного шампуня. Потом прижался щекой к ее кудрям — пугающая ответственность быть ее освободителем странным образом успокаивала.


За свои восемьдесят один год Сайрес Быстрый Конь чем только не занимался: возводил заборы, пас скот, копал картофель, объезжал лошадей. Он был клоуном на родео, ремонтировал дороги, ловил гремучих змей. Еще три года назад он работал на фабрике, изготовляющей рыболовные крючки, но сейчас он гнул крючки просто так, бесплатно, — формально Сайрес находился на пенсии, а это значило, что он едва сводил концы с концами. И это несмотря на то, что Доротея продолжала работать в кафетерии три дня в неделю. Она приносила домой гроши, запах жира и пота и остатки рыбных палочек и фрикаделек. Но Сайреса больше беспокоило бездействие, чем отсутствие денег. У него были родственники, а у лакота это означало, что ты должен о них заботиться, даже если самому едва хватает на кусок хлеба.

Он сидел на пеньке у своего построенного правительством дома — от постоянного сидения дерево прогнулось под его задом. Таял снег, было еще холодно, но если долго сидеть на солнышке — забываешь о зиме. Сегодня он разгадывал кроссворд. На самом деле он не ум тренировал — кроссворд он взял у Артура Две Птицы, который стер свои вписанные карандашом ответы, поэтому когда Сайрес не знал ответ, то доставал очки и вглядывался в следы слов, которые не мог угадать.

У него было морщинистое лицо, напоминавшее скалистые пейзажи Бэдлендс, таинственнее Блэк-Хиллс, где, как он верил в детстве, обитали злые духи. Конечно, теперь он знал, что зло прячется не в горах. Оно проникает в людей, становится их неотделимой частью, характерной особенностью, как запах тела и отпечатки пальцев. Разве он не видел этого в маслянистых глазах бледнолицего чиновника из Бюро по делам индейцев? В усталом изгибе губ банкира, который забрал его первый, купленный на собственные деньги грузовик? В оцепенелом взгляде пьяного коммивояжера, который на автомобиле, несущемся на огромной скорости, сто лет назад убил его единственного сына?

Сайрес вздохнул и склонился над потрепанной газетой. Некоторые определения были недоступны его пониманию: в клеточке для «мужа Марлы» было написано «козырь», хотя Сайрес всегда думал, что это туз, и, по-видимому, «приятелем Берта» был «Эрни». Старик особенно радовался, когда знал ответ, не глядя на подсказки Артура.

— Что кричит жадина? — прочел он вслух, постукивая карандашом по виску, и согнулся над коленями, аккуратно вписывая слово из трех букв: «м-о-ё».

— Он всегда может приготовить на скорую руку, — произнес Сайрес, снова и снова проговаривая фразу, делая акценты на разных словах и надеясь, что сейчас его осенит ответ.

— Повар, — раздался голос у него за спиной, а потом негромкий смех.

Он не заметил, как подошла Доротея, но кивнул и вписал ответ, который теперь был совершенно очевиден. Потом завернул карандаш в газету, встал, стряхнул грязь с сапог и пошел за женой в их однокомнатный домик.

Доротея сбросила куртку и начала доставать судки с салатом из капусты и моркови и бутерброды с индейкой — сегодняшнее блюдо по сниженной цене. Ее руки летали над клеенчатой скатертью, как две напуганные птицы. Наконец она села и взглянула на мужа черными лучистыми глазами.

— Сегодня, — сказала она. — Он приезжает. Úyelo.

Сайрес смотрел на крутой изгиб ее бедер, на тяжелую седую косу, лежащую на широкой спине. Она всегда общалась с духами. Он тяжело опустился на стул напротив жены, делая вид, что его раздражают ее таинственные намеки. Они играли в эту игру вот уже шестьдесят лет. Он вонзил вилку в бутерброд с индейкой.

— Ты с ума сошла, женщина! — резко ответил он, хотя на самом деле это означало «Ты моя жизнь». — С чего ты взяла? — продолжал он. «Ты не перестаешь меня удивлять».

Доротея неопределенно хмыкнула. Потом повернула голову и принюхалась, как будто ответ ей принес чинук — сухой, теплый ветер со Скалистых гор. Она взглянула на Сайреса спокойными темными глазами и погрозила ему скрюченным узловатым пальцем.

— Вот увидишь, — сказала она, но за ее предостережением скрывалась улыбка.

Она перегнулась через стол и крепко схватила мужа за руку — от ее уверенности его пульс участился. Он поднял глаза на жену. «Я люблю тебя, — говорили ее глаза, и здесь не нужны были слова. — Всегда будь со мной рядом».


Он позвонил по телефону дважды. Первый звонок был Гербу Сильверу. Алекс велел ему отложить съемки «Макбета» на неопределенный срок; отправить все декорации и съемочное оборудование в Шотландии на склад и распустить съемочную группу по домам до дальнейших указаний. Потом, понимая, что столь резкое изменение планов может вызвать нежелательный резонанс, Алекс позвонил Микаэле.

— Мне плевать, что ты скажешь прессе, — устало сказал он. — Придумай что-нибудь, лишь бы не решили, что я отправился в клинику Бетти Форд.

— А что происходит на самом деле? — поинтересовалась Микаэла, но Алекс не мог говорить из-за спазма в горле.

Он повесил трубку, пока она не начала расспрашивать более настойчиво.

От него ушла Касси. Опять.

Только на этот раз все было по-другому. Они не ссорились, ничего не предвещало беды. Она просто ушла, как будто заранее это решила.

Алекс вытянулся на кровати, коснулся стопки одежды, которую она собиралась взять с собой в Шотландию, одежды, которая теперь ничего не могла изменить. Черт возьми, прошлая неделя была просто идеальна! Он держал себя в руках, не желая, чтобы все повторилось. И это сработало: когда он касался Касси, то был нежен и ласков, как она того заслуживала. В ответ он видел, как Касси отдает ему себя без остатка: здесь поцелуй, там вопрос, тут воспоминание. Алекс собирал эти знаки, как полевые цветы, дожидаясь момента, когда будет обладать ею безраздельно, — роскошным букетом, который расцветает в его присутствии.

Он вернул ей ее прошлое, за исключением некоторых подробностей, о которых она, по всей видимости, догадалась сама. Он никогда не хотел обидеть Касси — господи, только не Касси! — и каждый раз, поднимая на нее руку, клялся, что такого больше не повторится. И это были не пустые обещания. Если бы он знал, как направить ослепляющий гнев на себя самого, а не на жену, то сделал бы это не задумываясь.

Алекс сел на кровати и выглянул в окно на дождливое утро.

Бóльшую часть ночи они с Джоном обыскивали окрестности Бель-Эйр. Джон даже осторожно заглянул в полицейский участок. Но ни в аэропортах, ни на автобусных станциях не было пассажирки с ее фамилией — ни по мужу, ни девичьей. В конце концов Алекс сдался и отправился в спальню ждать, что она сама к нему вернется.

Она должна вернуться! Если пресса узнает, что Касси от него ушла, или даже то, что она просто пропала, возникнут различные слухи — об измене, разводе, а возможно, даже всплывет горькая правда. Какую бы форму эти слухи ни приняли, нежелательная огласка снизит его шансы на получение «Оскара». А он всегда рассчитывал на свою безукоризненную репутацию.

Алекс провел рукой по небритой щеке. Она должна вернуться. Он не может жить без нее. Касси — единственная за всю его жизнь женщина, сумевшая заглянуть ему в душу и разглядеть его нежную, страстную натуру, снова и снова повторявшая: «Да, ты прекрасен». Он вспомнил, как однажды в лесу, где росли красные деревья, они увидели две гигантские секвойи, стволы которых переплелись друг с другом, стремясь к одному и тому же солнцу, и в итоге не срослись. Он признался бы в этом только самому себе: Касси была тем местом, где Алекс Риверс начинался и Алекс Риверс заканчивался.


Ровно в девять часов по просьбе Алекса техник из университета открыл дверь кабинета Касси.

— Спасибо, — поблагодарил он, не зная, следует ли давать чаевые.

Алекс прикрыл за собой дверь и осмотрелся в поисках любых намеков на то, что она недавно была здесь.

Он рылся у нее на письменном столе, когда распахнулась дверь в кабинет.

— Доброе утро, — нараспев протянул голос.

Алекс поднял голову и увидел Арчибальда Кастера, который рукой прижимал микрофон у горла.

— Ох… — Он оглядел кабинет, пытаясь найти Касси. — Мне сказали, что ваша жена заболела. Когда я увидел свет, то подумал… Я ее искал.

— Касси здесь нет, — Алекс жестом обвел кабинет. — Вероятно, вы и сами уже заметили.

Арчибальд Кастер странно посмотрел на него.

— Но вы здесь, — удивился он.

Алекс опустил глаза на свои руки, сжимающие пластиковую папку с надписью «Лично и конфиденциально». В голове роились мысли: «Касси здесь не было. Касси не сообщила Кастеру о своем местонахождении, в противном случае он не стал бы ее искать».

— Она попросила меня прислать ей кое-какие вещи, — сказал Алекс, разыгрывая искреннее непонимание, когда Кастер удивленно приподнял брови при упоминании о том, что Касси находится за пределами Лос-Анджелеса. — Должно быть, у нее не было возможности вам позвонить. Ее отец попал в больницу, в штате Мэн, ее вызвали, чтобы она за ним ухаживала. — Он взглянул на часы, это была лучшая отговорка. — Уверен, она в ближайшее время с вами свяжется. Вы понимаете, непредвиденная болезнь близкого человека… — Он постучал папкой по краю стола. — Ей что-нибудь передать? Или переслать с остальными бумагами?

Кастер минуту колебался, осматривая беспорядочно разбросанные бумаги и хаос, царящий в небольшом кабинете. Удовлетворенный увиденным — она действительно уехала в последнюю минуту! — он покачал головой.

— Мы попросим кого-нибудь с кафедры подменить ее, пока все не встанет на свои места, — великодушно предложил Кастер. — Передайте ей, чтобы не волновалась.

— Хорошо, — ответил Алекс. — Уверен, она может на вас положиться.

Он дождался, пока Кастер уйдет, и опустился в кресло. Господи, он сам помогает Касси! Он только что сгладил одну шероховатость ее побега! Он бездумно таращился на пластиковую папку, на черно-белые снимки, разбросанные на столе. Черепа, таз и несколько костей, которые когда-то были пальцами. Ничего нового для Касси. Она еще до знакомства с ним изучала подобные вещи.

Он встал и бросился в дверь, даже не понимая, куда направляется. Петляя по извилистым дорогам на территории Калифорнийского университета, он выехал на автостраду, ведущую в Уэствуд. Он вспомнил, в какой квартире живет Офелия, только потому, что перед ней стояла кривая пальма, которая напоминала Касси, по ее же словам, сгорбленного старика.

Алекс заколотил кулаком в дверь.

— Черт побери, Офелия, открывай! Я знаю, что она там!

Он сделал глубокий вдох, готовый выломать дверь плечом, как делали это его дублеры.

Офелия чуть приоткрыла дверь.

— Господи Боже! — пробормотала она. — Похоже, до меня снизошло его чертово величество!

Она сняла цепочку и открыла дверь, представ перед Алексом в шифоновом халатике персикового цвета, практически прозрачном. Под халатиком ничего не было, и Алекс хладнокровно отметил, что оттенок волос у нее внизу живота не совпадает с оттенком волос на голове. Офелия выпустила кольцо дыма прямо Алексу в глаза.

— Чем обязана такой чести? — поинтересовалась она, наморщив носик.

— Я приехал за Касси, — ответил Алекс, протискиваясь мимо нее в крошечную гостиную.

И почувствовал, как сзади в его рубашку вцепились руки, слабые, как коготки птички.

— Тогда нужно искать ее там, где она находится, — ответила Офелия. — Я не общалась с ней с тех пор, как была у вас в гостях. Думала, она уехала с тобой в Шотландию.

Алекс заглянул за занавески до пола, в туалет.

— Из тебя дерьмовая актриса, Офелия. Просто скажи, где она прячется.

Он бросился в кухню, посмотрел в кладовке и в кухонных шкафчиках, даже перевернул начатую бутылку вина.

Когда он обернулся к Офелии, у нее были такие удивленные глаза, что Алекс рассмотрел белый ободок вокруг зрачков. Отлично, ему удалось ее напугать. Он схватил ее за плечи и хорошенько встряхнул.

— Вчера она ночевала у тебя? Она сказала, куда отправилась?

Офелия негромко вскрикнула. Дверь в ее спальню приоткрылась. Алекс бросился туда и наскочил на заспанного мужчину в шелковом цветастом халате.

— Алекс, это Юрий. Юрий, это Алекс. — Офелия затушила сигарету о половинку апельсина, гниющего на кухонном столе. — Вот видишь, Алекс! Касси у меня не ночевала. Я была другим занята.

Алекс даже не удостоил ее взглядом.

— Пошел вон! — велел он Юрию.

В глазах мужчины вспыхнуло узнавание.

— Эй, а вы не… — начал он.

— Вон! — заорал Алекс.

Он вытолкнул Юрия из квартиры прямо в халате и запер за ним дверь.

Офелия, крича и царапаясь, набросилась на Алекса.

— Да как ты смеешь! — визжала она. — Врываешься в мою квартиру, как к себе домой, и…

— Я не могу ее найти, — негромко произнес Алекс, и голос его дрогнул. — Уже везде искал. Я не могу найти Касси.

Офелия рассеянно потирала синяк, глядя, как Алекс Риверс опускается на ее диван мореного дерева. Мысленно она перебирала все возможные места, где Алекс уже точно искал. Что заставило Касси так поспешно бежать, черт побери? Если всему виной Алекс, то неужели он не знает, что Офелия сделала бы все, чтобы ей помочь?

Встрепенувшись, Офелия подошла и встала перед Алексом.

— Что ты ей сделал? — холодно спросила она.

Алекс закрыл лицо руками.

— Господи, да не знаю я! — ответил он.


Из аэропорта Рапид-Сити до Пайн-Ридж езды было два часа, и Касси, пока тряслась в арендованном грузовичке, заметила две вещи: по обе стороны дороги, насколько хватало взгляда, простиралась, словно море, земля без всяких опознавательных знаков, и чем глубже они въезжали на эту засасывающую красную землю, тем напряженнее становился Уилл.

На границе резервации их встретил полицейский. Он поднял ладонь, приветствуя Уилла, и покосился на пассажирское сиденье, где сидела Касси.

— Хау, кола! — приветствовал он их на языке, который Касси не понимала. К ее удивлению, Уилл сдернул солнцезащитные очки и начал разговаривать с полицейским на его же диалекте, а потом повел машину по проложенной в траве колее.

— Что он сказал? — поинтересовалась Касси.

— Он сказал «привет» на языке лакота, — пробормотал Уилл.

— Лакота?

— Язык моего народа.

Касси убрала за ухо прядь волос, которая лезла ей в лицо.

— Твое имя на языке сиу звучит как Кóла?

Уилл не сдержался и рассмеялся.

— Нет, это означает просто «друг», — объяснил он.

Касси расслабилась. Если они вернулись в резервацию и Уилл сразу встретил знакомого, это хороший знак.

— Значит, это твой друг, — попыталась она поддержать разговор.

— Нет, — ответил Уилл.

Его руки беспокойно сжали рулевое колесо. Он убеждал себя, что Касси не имеет права требовать объяснений относительно его жизни, но одновременно понимал, что она не успокоится, пока он не расскажет о себе подробнее.

— Он из полиции племени. Мы учились в одном классе. Однажды он подговорил троих ребят, чтобы те подержали меня, а сам взял собачье дерьмо и размазал его мне по лицу.

Касси испуганно взглянула на Уилла.

— Он сказал, что так моя кожа не настолько белая, — продолжал Уилл.

— Дети бывают жестокими, — пробормотала Касси, понимая, что должна что-то сказать.

Уилл хмыкнул.

— Как и индейцы.

Касси повернулась к окну, недоумевая, откуда Уилл вообще знает, куда ехать. Здесь не было дорог, одни лишь грязные тропы в снегу или узкие ручейки вроде тех, что оставляют после себя лыжники после гонок по пересеченной местности. Время от времени Уилл поворачивал то налево, то направо. Он ни разу не оторвал глаз от простирающейся перед ним равнины.

— Знаешь, — сбивчиво сказала Касси, — ты мог бы попытаться взглянуть на все другими глазами, вместо того чтобы убеждать себя, как сильно ты это ненавидишь.

Уилл вдавил педаль тормоза в пол, машина пошла юзом и остановилась. Касси почувствовала, как повисла на ремне безопасности, а потом ее швырнуло назад. Инстинктивно она прижала руки к животу. Уилл окинул ее скептическим взглядом, с выражением крайней досады отвернулся и снова завел мотор.

Это ее отрезвило. Уилл, который совершенно ее не знал, бросил все дела и предоставил ей убежище. Она не имеет права совать нос в его жизнь, тем более критиковать то, как он живет.

— Прости, — извинилась она.

Уилл промолчал, только кивнул головой. Через несколько минут голая равнина уступила место небольшой группе сараев, нескольким крепким деревянным хижинам и другим постройкам из сухой штукатурки и толя. Трое ребятишек бегали по снегу в кроссовках и рубашках с короткими рукавами, тыкая друг в друга сосновыми ветками.

— Это твои ближайшие соседи, — сказал Уилл, сбавляя скорость и указывая на отдельно стоящие дома. — Чарли и Линда Смеющийся Пес, Берни Коллиер, Риделл и Марджори Два Кулака. Абель Мыло живет за тем холмом, в автобусе.

Касси пыталась сдержать рвущийся из горла смех. Еще вчера она нежилась в ванне из зеленого мрамора с позолоченными кранами, ступала по коврам, которые были нежнее, чем дыхание, и куталась в фиолетовый халат из тончайшего китайского шелка. Она чувствовала себя несколько неловко от размаха роскоши, в которой жил Алекс. Но здесь другая крайность. Она находилась в богом забытом месте, пряталась среди людей, которые понятия не имели о водопроводе и жили в старых школьных автобусах. Она крепко сжала кулаки, чтобы не схватить Уилла за куртку, умоляя отвезти ее назад.

Касси прикусила губу и вновь посмотрела на Уилла, теперь уже понимая боль, которую он испытывал, — тяжелое бремя неудачника, которое оттянуло вниз уголки его рта. Каково это — наконец-то вырваться отсюда, но всего через несколько недель вернуться назад из-за того, что у кого-то так печально сложились обстоятельства? Касси перегнулась через сиденье и сжала его руку. Уилл ответил ей рукопожатием, но она успела заметить мелькнувшее в его глазах изумление.

Он остановил грузовичок перед небольшим домом из бетонных блоков. Тут же залаяла привязанная к забору черная собачонка. Уилл спрыгнул с водительского сиденья и присел возле нее.

— Привет, Уизер! — произнес он, и собака так завиляла хвостом, что едва не завалилась на бок. — Скучал по мне?

Касси на секунду задержалась в кабине, собираясь с духом и мыслями. Потом вышла из машины и оказалась по колено в снегу. Она направилась к Уиллу и собаке.

— Здесь всегда так много снега?

От звука ее голоса Уилл вздрогнул, как будто забыл, что они приехали вместе.

— Если честно, — ответил он, поворачиваясь к Касси, — он уже почти растаял. Зимой здесь сугробы выше тебя ростом.

Уизер подпрыгнул и поставил лапы Уиллу на грудь, потом прижал уши и заскулил. Уилл поверх него посмотрел на входную дверь, которая начала медленно открываться.

Касси увидела, как на крыльцо вышел старик. Он был таким же высоким, как и Уилл, но казалось, что его кожа просто болтается на костях. Его лицо красновато-коричневого цвета было настолько густо покрыто морщинами, что они практически сливались. Он спустился по лестнице, встал перед Уиллом, что-то пробормотал на языке лакота и обнял его.

Касси нервно переступила с ноги на ногу и постучала сапогами друг о друга, чтобы стряхнуть снег. Уизер лизнул ее руку, выпрашивая угощение.

— Прости, — прошептала она, — у меня ничего нет.

При этих негромких словах Уилл и его дед подняли головы. Но Уилл не успел представить гостью — в дверях появилась пожилая женщина. У нее была длинная седая коса, переброшенная через плечо, а глаза напоминали тлеющие угли. Подбоченившись, готовая дать отпор, она низким голосом заговорила на безупречном английском.

— Значит, — произнесла она, обращаясь к Уиллу, но не отводя глаз от Касси. Она осмотрела ее от головы до погруженных в снег ног, а потом еще раз, явно обнаружив все ее изъяны. — Ты вернулся из большого города и привез нам это?


Сайрес и Доротея Быстрый Конь были одними из тысячи пожилых американцев сиу, которым правительство выделило субсидии. Они переехали в этот дом десять лет назад; бóльшую часть детства Уилл прожил в деревянной хижине, похожей на те, мимо которых они проезжали в резервации. Государственные дома считались по стандартам лакота роскошью. В них были водопровод, электричество и временами работающий туалет. За исключением узкой ванной в углу, остальная часть дома представляла собой единственную комнату.

Уголок, оборудованный под кухню, где сейчас сидела Касси, был очень чистым и, похоже, сделанным из остатков жаропрочного пластика 50-х годов. Столешницы были окрашены в сочно-зеленый цвет с золотистыми прожилками, стол цвета бледно-розового мрамора прикручен к одной из стен. Там же висел ряд некрашеных шкафчиков без дверок, но бóльшая часть банок и стеклянных кувшинов стояли под раковиной и под столом, на полках из сколоченных досок и бетонных блоков. Был тут и холодильник, по-настоящему старый агрегат с большим вентилятором наверху, он каждые несколько секунд вздрагивал и пыхтел.

Остальная часть дома представляла собой огромную гостиную и спальню, отгороженную ситцевой занавеской. Плохо сочетающиеся между собой кресло и диван стояли на половике цвета ржавчины. В одном углу дивана лежал клубок ниток со спицами для вязания, в другом — кожаная сумочка, наполовину расшитая сложным узором из голубых бусин. Большая деревянная бобина, какую используют для электрических проводов подрядчики, служила кофейным столиком, на котором высилась стопка журналов трех-четырехлетней давности.

Касси пока не удалось посмотреть спальню, где уединился Уилл со своими стариками. Она слышала, как они шепчутся, а точнее — шипят, но им не стоило прибегать к таким предосторожностям, потому что разговаривали они на лакота. Она постукивала пальцами по пластиковому столу и считала до десяти. Потерла костяшки пальцев о едва заметно вздувшийся живот. «Знай, — беззвучно шепнула она, — я делаю это ради тебя».

Из-за занавески с застывшим выражением лица вышел Уилл. Потом со скрещенными на груди руками показалась его бабушка, последним вышел дед. Дело, похоже, оказалось сложнее, чем ожидалось, поскольку ни Сайрес, ни Доротея слыхом не слыхали об Алексе Риверсе, поэтому, наверное, не могли понять, зачем Уилл привез Касси в Пайн-Ридж. Он все рассказал бабушке, включая физическое насилие, которому подвергалась Касси, и ее беременность. Но сейчас они стояли рядом, глядя на нее так, словно она была блудницей, повинной в собственных несчастьях.

— Касси Барретт, — представил Уилл, намеренно назвав ее девичью фамилию, — это мои дедушка и бабушка, Сайрес и Доротея Быстрый Конь. Они с радостью приютят тебя, пока не родится ребенок.

Касси помимо воли залилась румянцем, но заверила себя, что ей нечего стыдиться, и вздохнула с облегчением.

— Спасибо вам, — негромко поблагодарила она, протягивая руку. — Вы представить не можете, что это для меня значит.

Ни Сайрес, ни Доротея руки ей не пожали. Она подождала секунду, вытерла руку о куртку и убрала ее.

Уилл подошел ближе и наклонился к ее уху.

— Мне придется выдумать какую-нибудь историю, чтобы оставить тебя здесь одну, — пробормотал он. — Не волнуйся, скоро они узнают тебя получше.

Он сжал плечо Касси и повернулся к родным. Доротея уже отправилась в кухню мыть посуду.

— Съезжу-ка я к Абелю Мыло, проверю, как он там, — беспечно произнес Уилл. — Он задолжал мне пятьдесят баксов. — Он направился к двери, где его уже ждал Уизер. — Помните, по-английски, — предупредил он бабушку и деда, — вы мне обещали.

Дверь за Уиллом захлопнулась, но Касси еще несколько секунд смотрела на нее. Сквозь шум льющейся воды Касси слышала, как Доротея что-то бормочет на лакота. Время от времени она оглядывалась через плечо, словно проверяя, не ушла ли Касси. Старуха явно говорила по-английски и могла бы, по крайней мере, дать своей гостье хоть малюсенький шанс. Решившись, Касси повернулась к Сайресу.

— Вы не могли бы перевести, что она говорит? — попросила она, но ответа не последовало.

Несколько минут Касси стояла посреди комнаты, не зная, то ли разреветься, то ли выйти в дверь и идти до тех, пока не доберется до Рапид-Сити. Сайрес уселся посреди дивана, который вздохнул под его небольшим весом, и принялся за вязание. Он обмотал ниткой пальцы и щелкал спицами все быстрее и быстрее, пока они не застучали, как зубы. Доротея закончила мыть посуду и стала подметать совершенно чистый пол.

Откровенно говоря, ни дед, ни бабушка Уилла не выказывали ни намека на гостеприимство по отношению к Касси, не собирались вести с ней задушевных бесед, и, похоже, им не приходило в голову, что такое поведение неоправданно оскорбительно. Касси припомнила своего коллегу, который писал диссертацию о том, что он называл «этикет вигвама»: о быте индейских племен на Великих равнинах в девятнадцатом веке. Что-то там было о том, что женщины сидят с одной стороны, мужчины с другой, что воины едят первыми, что в доме невежливо проходить между человеком и очагом. Касси не знала, сохранились ли подобные обычаи до сих пор, но почувствовала: существует некий свод правил, о которых ей никто ничего не говорил и которые ей придется постигать самой.

Начала она с того, что выровняла стопку журналов. Сайрес один раз оторвал взгляд от спиц, что-то проворчал и продолжил вязать. Касси разложила журналы в две аккуратные стопочки и отправилась в кухню. Порылась на полках, нашла кухонные тряпки, намочила одну мыльной водой и стала оттирать дверцу холодильника.

Доротея даже головы не подняла, даже виду не подала, что знает, что Касси стоит всего в метре от нее.

— Знаете, — слишком громким и веселым для такого крошечного домика голосом сказала Касси, — у меня в Калифорнийском университете есть друг, который специализируется на этнологии индейцев Северной Америки.

Она не стала уточнять, что этот друг — культурный антрополог. И за три года она едва ли перекинулась с ним парой слов. Вместо этого она порылась в памяти, пытаясь припомнить программу его курса и собственную дипломную работу.

— Если честно, — продолжала Касси, — мне ничего не известно об индейцах. Не знаю, что вам там рассказывал Уилл, но я специализируюсь на более раннем периоде. — Она сполоснула тряпку в раковине. — За исключением оружия. Я очень хорошо разбираюсь в оружии. Я защитила диссертацию на тему насилия: является ли эта черта характера наследственной или благоприобретенной… — Касси запнулась, задумавшись об иронии судьбы, учитывая то, чем обернулся ее брак. Не дождавшись ответа, она продолжила: — Давайте вспомним… штат Нью-Мексико, культура Кловис — индей