Book: Вирусный маркетинг



Вирусный маркетинг

Марен Ледэн

Вирусный маркетинг

«Именно общества контроля идут на смену дисциплинарным. […]

Здесь не вполне уместно обращаться к производству экстраординарных фармакологических препаратов, к атомной энергетике, к генетическим манипуляциям, хотя им и предназначено вмешаться в новые процессы.

Здесь не вполне уместно задавать вопрос, какой из режимов является более жестоким или более терпимым, так как внутри каждого из них сталкиваются силы освобождения и порабощения. […] Маркетинг отныне является инструментом социального контроля, именно он формирует бесстыдную расу наших хозяев».

Жиль Делез, «Переговоры», 1990

«Таким образом, власть выражает себя как контроль, полностью охватывающий тела и сознание людей и одновременно распространяющийся на всю совокупность социальных отношений».

Майкл Хардт, Антонио Негри, «Империя», 2002

Зверь

ДОЛИНА ШАССЕЗАК,

Гравьер, 1 января 2008

Начало января, тепло. Зима медлит с вторжением в севеннские земли. Черный клоп ползет по ковру из прелых сосновых иголок с рвением, объяснимым лишь генетической миссией насекомого. Он карабкается, ощупью сползает вниз, скребет землю так, словно его вовсе не заботит сила тяжести. Его лапки соскальзывают с крупиц зеленой глины, проступающей между кучками иголок. Он отступает на несколько сантиметров, теряет равновесие, снова находит его и упорно продолжает. Этот своеобразный балет выглядит как случайное блуждание, но на самом деле он полностью предопределен. Сотни муравьев обрамляют длинную струйку белых червей. Их присутствие, похоже, не нарушает ни хореографию клопа, ни хореографию ему подобных.

Хаотичное движение каждого насекомого вперед, миллиметр за миллиметром, обретает смысл в общей массе. Клоп не представляет ценности сам по себе — ценно лишь его слияние с другими, соединение их блужданий и предопределений. У каждого своя задача и свой генетический код, но все они служат одному делу: разложению, питанию, воспроизводству. Ничто не теряется, ничто не создается с нуля, все объединяются для борьбы с инерцией цикла. Челюсти пережевывают листву и вылущивают гниль, чтобы вновь возродить ее.

Черви копошатся повсюду, куда ни посмотри. Они слиплись друг с другом, сплелись, словно занимаясь любовью. Их укрывают тучи разноцветных мух, находящихся в непрерывном кружении.

Общий план.

Струйка личинок превращается в ручей. Тихая цепочка становится шумным потоком странной формы, всей своей массой обращенным к единой органической цели: расчленить, поглотить и переварить тело.

Поток изливается из всех отверстий. Вместо горла, рта и носа зияет одна большая дыра, открытая нашествию насекомых. Некоторые из них выползают из глазных яблок, изъеденных щек или кровавой раны лба. За обглоданными губами — вызывающий оскал челюстей.

Голое тело, видимо, принадлежавшее мужчине лет сорока, замерло на боку, в скрюченном положении, под побегами каменного дуба. От него исходит сильный дух разложения, который встревожил бы купающихся, если бы дело происходило несколько месяцев назад.

На затылке у него виден нарост плоти сантиметров в тридцать — то ли часть человеческого тела, то ли членистоногое. Нарост торчит непристойно, точно эрегированный фаллос. Питается человеческими нервами и мясом, а заодно мякотью и сегментами гусениц. Тело подрагивает от работы молекулярных механизмов, взбудораженных смертью мозга, они ускоряют процесс распада и в своей наноскопической панике поглощают все новые формы жизни растительного и животного происхождения, попадающиеся на пути.

Насекомое, чьи усики и крылья синтезированы из роговицы правого глаза трупа, грызет бесформенную плоть. Ниже корчатся десять личинок, колеблясь в воздухе, словно ростки, посаженные в мышцу неизвестного назначения. Электроклеточные автоматы, которыми кишели вены и мускулы человека несколько часов назад, теперь мутируют. Бурная саморазрушающая реакция искусственной жизни, столкнувшейся с неотвратимостью смерти. Скопление микромашин ревет в бессильной ярости, высасывая из угасающего организма последние соки.

Видимая поверхность тела все менее и менее узнаваема. Она покрыта наростами и буграми причудливых форм и цветовых сочетаний. Насекомые циркулируют между этими образованиями, пока не оказываются ими схвачены. Старые рубцы на животе, бедрах, позвоночнике и шее свидетельствуют о хирургических вмешательствах, некоторые вскрылись под давлением кишащей живности.

Костная система трупа скручивается и беспорядочно собирается заново. Некоторые ребра, искривленные и вывернутые наружу, пробивают толщу грудной клетки. Шестой, а потом и седьмой палец вырастают над большим пальцем правой руки. Левая рука, удерживающая скрюченное тело в равновесии, погружена в землю и необычайно расширена у основания. Узловатые пальцы, наполовину ушедшие в почву, похожи на корни кустарника, цепляющегося за утес. Черепная коробка распускается на солнце подобно цветку. Опухолевые образования, возникшие из-за волн, излучаемых наномашинами, коричневыми пятнами проявляются на долях и извилинах нервной ткани.

Рядом с головой трупа стоит мужчина, довольно молодой. Взгляд его выдает ужас, внушаемый видом активно мутирующего тела, — неужели это когда-то было человеком? У мужчины бритый череп, тусклая кожа блестит на утреннем солнце. И хотя его лицо изможденное, замкнутое, в длинных конечностях чувствуется большая сила. Он держит за руку маленькую девочку. У той на лице блуждает улыбка слабоумной; девочка поворачивается то к своему защитнику, то к трупу, словно сравнивая два биологических объекта: того, кому она доверяет руку, с тем, который угрожает завладеть ею, если она неосторожно приблизится.

Электроклеточная груда, агонизирующая у их ног, протягивает жирные выросты. Она ищет живое существо, в котором могла бы прочно обосноваться. Девочка чувствует это. Белые черви копошатся у ее ног, словно подзывая к себе. Мужчина крепче сжимает ее руку, боясь, как бы она не упала прямо в этот гнойник, всего несколькими часами ранее бывший одним из их товарищей по эксперименту.

За их спинами, держась за руки, стоят двое мужчин постарше и женщина. Голые, грязные, с окровавленными ступнями, они опираются кто на скалу, кто на сосновый ствол. Они измучены часами ходьбы по сосняку и острым выступам базальтовых плит, окаймляющих близлежащую реку. Шумно дышат. Дорожки от пота блестящими линиями разрисовывают их кожу.

Беглецов то и дело сотрясает нервная дрожь. За те два дня и две ночи, что длится их отчаянный побег, нескончаемые удары хлестких ветвей, шипы колючих кустарников и падения покрыли их тела красными полосами и кровавыми корками, сухими и не очень.

От гнетущего зловония женщина начинает задыхаться. Она сгибается, упираясь руками в бедра. Ее гладкая кожа, бритый череп, подмышки и лобок покрыты всей грязью, какую только можно собрать за сорок восемь часов форсированного марша.

Они неподвижно сносят зрелище нескончаемой агонии в течение пятнадцати минут. Из оцепенения их выводит пронзительный крик. Старший из мужчин с истерическим воем бросается обнимать труп. Прилипнув на мгновение к бесформенной груде плоти, он поднимается, отступает на несколько шагов и, схватившись руками за голову, со стоном выдыхает бессвязные слова.

Молодой человек отпускает руку девочки и пытается прижать его к скале. Дает пощечину, чтобы успокоить, но его товарищ по несчастью в бешенстве, он яростно жестикулирует, осыпает себя ударами, рвет волосы.

— Вот дерьмо, да возьми ты себя в руки!

Продолжая самобичевание, безумец устремляет на него невидящий взгляд.

— Ты что, не понимаешь, мы все кончим, как он! Ты еще считаешь себя человеком? Не хватило того, что они сделали с твоей женой и сыном? Их тела, изъеденные червями в могиле, не наводят ни на какую мысль? Не надо было слушать тебя и соглашаться на это безумие… надо было покончить с собой, когда у меня была возможность… уж лучше было сдохнуть там, быстро, чем решиться на этот побег и это… это болезненное ожидание!

Он срывается с места и бежит к мосту Гравьер. Еще мгновение — и он бросается на камни с высоты пятнадцати метров.

Молодому человеку некогда проверять, жив ли его товарищ. Чуть дальше на гудроновой дороге появляется патруль на двух черных машинах. Молодой человек подает своим спутникам знак, и они поворачивают обратно, чтобы снова углубиться в лес у подножия горной гряды Серр-де-Барр. В ствол дерева рядом с женщиной вонзается пуля.

Их обнаружили.

Облава началась.


Вторая пуля попадает женщине в руку, пока она бежит к укрытию. Женщина сдерживается, чтобы не выругаться. Рана поверхностная, она бежит дальше. Вскоре свист пуль заставляет рассеяться маленькую группу, чья сила с самого начала побега была в хорошей организации. Малышка еще держит мужчину за руку, но остальные исчезают за выступом скалы.

Мужчина и девочка, израненные сосновыми ветками и диким кустарником, прижимаются друг к другу, не глядя назад. Она сковывает его, мешает подниматься быстрее. Он знает это, но не может бросить девочку преследователям. Длительная голодовка ослабила ее, в таком темпе она долго не продержится. И все же нужно и дальше тащить ее, чего бы это ни стоило, как если бы она была плоть от плоти его.

Ниже, справа от них, гремят выстрелы. Женский крик. Потом тишина. И снова крик, который, кажется, никогда не прекратится.

Мужчина торопится и тянет за собой ребенка, слабеющего с каждым шагом. Он сажает девочку на плечи, несмотря на ее протест. Это позволяет ускорить бег, карабкаться на крутые склоны и преодолевать слишком трудные для нее препятствия. Так они достигают скалистого участка, по которому он начинает взбираться. За двадцать минут мужчина продвигается вперед на сотню метров, останавливается и сажает ребенка рядом, — нужно отдышаться и дать отдых мышцам, прежде чем снова штурмовать рыхлый известняк. Перевалив через скалу, он находит убежище в рощице каменных дубов. Девочка спускается с его плеч. Теперь они временно недосягаемы для преследователей. Можно перевести дух.

Внизу река образует идеальную дугу. Минут десять мужчина созерцает пейзаж, опершись на пень. Это его четвертая попытка за три недели. И все же он надеялся, что на сей раз она окажется удачной.

Он задерживает дыхание и прямо на глазах у потрясенной девочки начинает острым осколком камня вырезать из собственного тела микрочипы. Опыт предыдущих побегов направляет его движения. Зубами он помогает себе вырвать устройства, вшитые в тыльную сторону правой ладони. Затем разбивает оба чипа. Толчок воображаемого землетрясения выбивает почву у него из-под ног. Ему мерещатся вспышки. Солнце мрачнеет. По лбу струится горячая кровь. С неба на землю падают облака.

«И небо скрылось, свившись как свиток; и всякая гора и остров двинулись с мест своих».[1]

После промежутка времени, чью протяженность он не может определить, мужчина приходит в себя. Бросает два разбитых устройства в разверстую у ног пропасть, вытирает руки и лоб сухими листьями. А потом залепляет раны глиной, размоченной в слюне. Если они продержатся до ночи, темнота станет их самым надежным союзником. Они смогут добраться до гор Лозер, а может, и до Манд или Сен-Флур, почему бы и нет. В больших городах они будут в безопасности.

Ниже, справа от них, шум текущей воды на долю секунды заглушается выстрелом.


Как только беглецы обнаружены, десять агентов центра, в тиснувшихся в два «Рендж Ровера», начинают действовать быстро и методично.

Сначала они предупреждают Хозяина.

Они ведут охоту уже два дня, разбившись на четыре бригады в районе ущелья Шассезак. Одни действуют возле Сент-Маргерит, в нескольких километрах вверх по течению, и близ Монсельг, другие рассредоточились в горах между Сен-Пьер и Гравьер.[2] Местность безлюдна, маневры не вызовут никаких подозрений.

Миссия агентов состоит в том, чтобы отыскать шестерых беглецов, уничтожить их, по мере возможности забрать или спрятать тела и при любых обстоятельствах вернуть микрочипы в лабораторию. С носителями или без.

Хозяин приказал.

«Тела разлагаются, и плоть возвращается к создателю, но наши технологии ни в коем случае не должны попасть в плохие руки».

Женщину обнаруживают почти сразу. Она не успела убежать далеко. Раненная прицельным выстрелом в колено, она с криком оседает на землю. Повернув голову в их сторону, она с трудом продвигается вперед, волоча ногу.

Стрелок неторопливо приближается, жестом велит сообщникам развернуть ее и удерживать на земле с раскинутыми руками и ногами. Встает на колени, вынимает из кармана формы нож и перекатывает в ладонях, не сводя глаз с грязного лобка женщины. Она издает леденящие душу крики, когда он вонзает туда лезвие, направляет его вверх, рассекает низ живота, старательно разрезает внутренности, проводит ножом между ребер и оставляет его воткнутым в гортань. Конечности женщины сотрясаются в конвульсиях. Она напрасно силится дотянуться руками до горла, чтобы выдернуть инородное тело. Крик сменяется бульканьем.

Она еще жива, когда агент скальпелем вырезает чипы из ее ладони и лба, вырывает нож из окровавленного горла, когда они бросают ее в разлом скалы и засыпают землей.

Четыре агента спускаются вниз, чтобы заняться останками того, кто прямо у них на глазах бросился с моста. Другие, сделав несколько выстрелов, направляются к лесу. Всего в нескольких десятках метров от дороги они находят активно мутирующий труп.

Один из агентов достает из рюкзака набор инструментов. Вынимает скальпель, пинцет и металлическую коробочку, затем определяет расположение чипов на лбу и тыльной стороне правой ладони трупа.

«Тщательное соблюдение инструкций».

С максимальной осторожностью, избегая любого соприкосновения с торчащими отовсюду выростами, агент точными движениями рассекает волокна мышечной ткани и извлекает имплантированные микросхемы, которые позволили установить местонахождение тела. Кладет чипы в приготовленную на этот случай коробочку, поправляет на плечах рюкзак, встает и машет остальным.

Те вырыли в глинистой и влажной почве подлеска неглубокую яму. Они перетаскивают туда труп, потом подбирают все, что хоть отдаленно напоминает ошметки человеческой плоти, мутировавшей или нет, тоже бросают в яму и наскоро засыпают землей. Позднее они вернутся, чтобы уничтожить все следы.

«Экстренная зачистка».

Агенты уезжают через несколько секунд после того, как к ним присоединяются четверо коллег, которые провели ту же процедуру с телом мужчины, размозжившего себе голову о базальтовую плиту.

С третьим беглецом приходится немного повозиться. Чуть больше сорока пяти минут уходит на то, чтобы отыскать его, притаившегося, как дикий зверь, наполовину скрытого можжевеловым кустом. Они убивают его без предупреждения, извлекают чипы и оставляют там, где нашли, не утруждаясь тем, чтобы закопать или прикрыть ветками тело.

Пятьюдесятью метрами выше к ним присоединяется Хозяин.


Девчонки с ним больше нет. Молодой человек торопливо озирается, но нигде ее не замечает. Оказавшись один, он чувствует себя голым. Нет больше смысла в его бегстве. Должен ли он отправиться на поиски, или лучше засесть в норе, подобно загнанному зверю? Во время сделанной наскоро операции он потерял много крови. Его дрожащее тело выпачкано красноватыми пятнами. В последнем порыве свободы он избавился от жучков. Выбросил их. Но напрасно. Нет больше сил бороться.

Он продолжает сидеть в холодных объятиях камня-основы.

К нему тихо сходят две, а затем еще три тени. Перед ним предстает зверь,[3] покрытый необъятной черной пеленой, целиком охватывающей и остальные тени. У него двенадцать рук и шесть голов. На каждой голове его венец, и имя, хулящее род людской и саму жизнь, — на каждой из них. Он подобен змее. Лапы у него — как у гиены, а руки — как у тысячи злато- и среброголосых сирен. Царственный зверь дарует ему свою силу, и престол свой, и великую власть над малодушием людским. Одна из голов его как бы смертельно была ранена, но эта смертельная рана исцелела.

В полном экстазе молодой человек беспрекословно следует за зверем.

И видит он тень, выходящую из пропасти у него под ногами. Она соединяется со зверем, образуя единого зверя-призрака. Эта новая сущность, неразрывно связанная с первой, ревет, как дракон. И ревом она заставляет его поклоняться первому зверю, у которого смертельная рана исцелела. Для этого ему положено было начертание на правую руку и на чело, которое суть имя Зверя, или число имени его: шестьсот шестьдесят шесть.

Он шепчет:

«Кто подобен зверю-призраку? Кто может сразиться с ним?»

Мужчина спрашивает себя, он ли произносит эти слова, или они внушены ему зверем.

Зверь шипит.



«Но у тебя больше нет начертания!»

Ибо никому нельзя ни покупать, ни продавать, кроме того, кто имеет это начертание.

«Тот, кто поклоняется зверю-призраку и его образу, будет пить его напиток жизни. Тот же, кто отрекся от него, будет пить вино его ярости!»

Из ран на лбу и правой руке течет кровь.

Теперь зверь-призрак воет. Он властвует даже над ветром, с шумом разбивающимся о скалы вокруг них.

«Поступающие так будут мучимы в огне и сере! И не будут иметь покоя ни днем, ни ночью!»

Зверь произносит хулительные слова, обращенные к молодому человеку и ко всем людям. И, вонзив ему в сердце лезвие, толкает в пропасть.

Несколько мгновений молодой человек парит в воздухе, потом раздается хруст его костей, и разум гаснет.

Сразу после того, как взгляд его встречается с остановившимся взглядом ребенка.

In principio erat scriptum[4]

ГРЕНОБЛЬ,

3 июля 2007

Начало лета в гренобльской впадине. Здесь царит влажная жара, пропитанная выхлопными газами. Сдав последние экзамены и вернув ключи квартирным хозяевам, студенты торопятся скорее добраться до родных мест — и застревают в пробке на южной объездной дороге. На задних сиденьях подержанных машин свалена в кучу вся их университетская жизнь. Они стремятся к истокам — и отнюдь не все вернутся к началу следующего учебного года.

Циничному Натану нравится начало июля. Его счастье — отчасти продолжение несчастья других. Массовый отъезд студентов, бегущих от летней жары и загрязненного воздуха, уносит с собой и порождаемый ими беспорядок. Окончание семестра — возврат к спокойствию. Наконец-то настает время погрузиться в исследования. Период работы за письменным столом; период, которого Натан и жаждет, и боится: это страх и радость неизведанного, созревания идей, которые он сотни раз развивал на лекциях перед студентами.

Обычно из этого не выходит ничего значительного. Распечатанные на принтере результаты его изысканий часто разочаровывают. Натан даже начал сомневаться в своих исследовательских способностях. На факультете полно посредственностей, которые воображают себя светилами науки и с которыми приходится ежедневно сосуществовать, вынося их высокомерные претензии.

«Одной посредственностью больше, одной меньше…»

Идеальный образ научных исследований, который он мысленно рисовал, поступая на работу в университет, быстро развеялся, столкнувшись с реальностью внутренних войн за власть между лабораториями и между учеными-преподавателями. Постыдные окопные войны вездесущей бюрократии, которые интересуют его все меньше и меньше и от которых он старается отгородиться.

Стать свободным электроном.

Его отношение раздражает Бахию.

«В конце концов вас загонят в угол, как тех четверых, которые рассуждали так же! — ругается докторантка из Марокко, работающая с ним в одной лаборатории. — В один прекрасный день вас прижмут, потому что вы не занимаете никакой позиции. И тогда вам придется выбирать из двух зол».

Выбирать между виноватым молчанием и увольнением по собственному желанию.

Чаще всего Натан улыбается с понимающим видом и этим ограничивается. Он знает, что в каком-то смысле она права, но отвечать ей — значит ввязаться в игру. А он не желает ступать на скользкую дорожку. Вместо него это делают другие, начиная с молодой докторантки, которая уже три года совмещает работу няни с самыми разнообразными подработками, чтобы финансировать свои исследования.

У Бахии и правда проблемы с деньгами, но чем он может ей помочь? Его преподавательское влияние ограничено его же бездействием. По крайней мере, он убедил себя в этом. Чтобы не забивать голову неразрешимыми вопросами.

Или чтобы жить спокойно.

«А что еще остается?»

Таких, как Бахия, сотни! Натан не высказывает своего мнения о внутриуниверситетских сплетнях, и к нему почти никогда не обращаются за советом: большей частью его устраивает фактическое положение дел, дающее ему возможность работать в свое удовольствие. Неопределенный компромисс, которым не стоит гордиться. Временное решение, не более того.

С тех пор, как шесть лет назад его назначили на пост доцента в университете Гренобль-5 и прикрепили к лаборатории профессора Насиве по изучению социальных отношений, Натан проводит лето вдали от туристических столиц и кишащих людьми средиземноморских пляжей. Он чередует длительное заточение в рабочем кабинете с более или менее полезными перерывами. Во время перерывов он ходит в кафе или гуляет в горах.

Ученый смотрит на часы. «Уже одиннадцать!»

Пора возвращаться в кампус. У его ног простирается город, артерии которого подернуты дымкой одноокиси углерода. Сегодня утром, приняв душ, Натан пешком поднялся к Бастилии, бывшей тюрьме, превращенной в туристический объект. Пешеходная тропа за полчаса приводит к платформе, с которой открывается панорама изерской столицы с ее бурно развивающейся промышленностью. Высотные здания, обшитые листовой сталью, стройки и дымящиеся трубы контрастируют с пышной зеленью близлежащих массивов Бельдон, Шартрез и Веркор. Прогулка по возвышенностям Гренобля вскоре перерастает в созерцание научно-фантастического пейзажа, весьма далекого от образа, растиражированного средствами массовой информации благодаря зимним Олимпийским играм шестьдесят восьмого года, — образа горнолыжной станции, окруженной вечными снегами.

За всем этим — гренобльская впадина.

Лаборатория размером с целый город. Лабораторная агломерация. Социальные и технологические эксперименты между тремя горными массивами. На севере Натан четко различает Комиссариат по атомной энергии, Европейский центр синхротронного излучения, и институт Лауэ-Ланжевена, отмеченный на картах как водонапорная башня. На самом деле в институте находится ядерный реактор. Между скоростной магистралью, рекой Изер и линией железной дороги возвышается «Минатек», центр будущего, специализирующийся на нанотехнологиях. Дальше — Лаборатория электроники, технологии и приборостроения. Прямо перед Натаном, на юге, изрыгают черный дым огромные трубы химического центра Пон-де-Кле.

По дороге в Шамбери, у подножия форта Сент-Эйнар, — печь для сжигания хозяйственных отходов и место расположения будущего Биополиса. В противоположной от университетского кампуса стороне Натан замечает носящую крайне индустриальное название Зону научных и технических нововведений и производства. В конце долины Грезиводан — Кролль I, зона производства микрочипов. А рядом Кролль II, более десяти лет получающий самые большие производственные инвестиции во Франции, — здесь крупные консорциумы и транснациональные корпорации сотрудничают в рамках программы по исследованию полупроводников.

Вблизи ревностно охраняемых промышленных лабораторий, окруженных решетками с колючей проволокой, плодятся земельные участки, многоквартирные дома для обеспеченных инженеров и торговые центры. А также гигантские торговые комплексы, снабженные пешеходными зонами, дорожками для велосипедистов и набережными для воскресных прогулок и циркуляции потребителей.

«Чтобы высший свет мог растрачивать и растрачиваться».

Натан улыбается и начинает спускаться вниз.


«Лер» гнездится на третьем этаже административного здания на западной оконечности кампуса, зажатый между стенным шкафом и столом Машена, помощника секретаря. Президент университета Эрвен Фоша соблаговолил выделить им помещение шесть лет назад, когда на него надавило руководство кафедры социологии. Субсидии начисляются в соответствии с площадью, занимаемой учеными-преподавателями. Трудно представить себе больший рационализм и произвол.

Лаборатория состоит всего-навсего из одной тридцатиметровой светлой комнаты, в которой уживаются два десятка научных сотрудников, поделивших между собой рабочие места и ключи по принципу «кто смел, тот и съел». Семь используемых ими единиц оргтехники были отвоеваны благодаря боевому духу директора лаборатории Лорана Насиве, прозванного крючкотвором. Семь компьютеров, два из которых подключены к Интернету, и один телефон на двадцать одного исследователя. Не считая стажеров.

Язвительные преподаватели стали называть их привилегированным классом. Конкуренция между лабораториями растет пропорционально сокращению бюджетных средств, выделяемых министерством на гуманитарные и общественные науки, считающиеся менее доходными. Преподавательская и исследовательская работа оценивается теперь только с точки зрения рентабельности. Поверить невозможно!

Натан и его помощники не обращают внимания на пересуды в кулуарах и завуалированные угрозы, звучащие на университетских собраниях. Несмотря на трудности, они вольны распоряжаться своим скудным бюджетом так, как считают нужным, и их коллеги завидуют такой роскоши.

Натан может спокойно заниматься исследованиями, которые ему по душе.

А интересует его секс.

Конечно, не розовый и кожаный секс будуаров или специализированных магазинов. И не тот, который тайком продается и покупается на юге Гренобля, возле станции очистки сточных вод. Ничего человеческого нет в этой плоти, в кроваво-красном мясе, в раздвинутых ногах, в телах, натертых маслом для загара, маркированных и лежащих плашмя на прилавках. Так же мало волнует его и секс, практикуемый соседями. Болезненное или инстинктивное размножение человекоподобных сородичей, процент женской части населения, забеременевшей по принуждению, или врожденная импотенция некоторых мужских особей его не касаются. Как не касается что бы то ни было, имеющее отношение к половому акту, преждевременной эякуляции, «Камасутре», ламбаде и фаллоимитаторам в блестках и с банановым запахом, какие продают на улице Геталь.

Нет, пищей для его исследований служит сексуальный дискурс. Секс, о котором говорят, высказываются. Секс, каким его описывают мужчина и женщина, с болезненной стыдливостью старой девы или с медицинскими подробностями гинеколога. Секс, в котором выявляется социальная и психоаналитическая подоснова. Безобразный секс, который мы эстетизируем и рационализируем. Красивый секс, который мы фиксируем и замораживаем с помощью слов. Пытаясь убедить себя, что мы его подчинили, контролируем, очертили его границы и он не научит нас ничему новому.

Все мужчины и женщины опираются на эту вербальную сексуальность, чтобы оправдать свои ошибки, временные помешательства, заблуждения, скрытые страдания, своих детей и свою жизнь. А кроме того, чтобы продать самый модный электролобзик, посудомоечную машину «два в одном», журнал для лукавых интеллектуалов и застенчивых юнцов или поездку в экзотический бордель, имеющий сертификат ИСО 14001.[5] Порнографический секс, описанный притворно добродетельными силиконовыми буквами, высушенный, обеззараженный, отданный на съедение индустрии в целом и потребителю в частности. Его облекают в псевдонаучную форму, чтобы сделать двигателем новых верований.

Натан учитывает все, что так или иначе связано с этим вопросом, — научные обзоры, форумы в Интернете, личные блоги, газетные статьи, специализированные журналы и теоретические труды. Сгодится все, даже если большая часть источников кажется никуда не годной. Натан с бесконечным терпением выуживает и классифицирует информацию, прибегая к помощи аналитических и статистических таблиц. Он кроит и перекраивает данные, точно патологоанатом во время вскрытия.

Нужно сказать, что Натан осознает свои изыскания как настоящие полицейские расследования. Впрочем, нет, не полицейские. Он не любит сравнивать себя с фликом.[6] Не то чтобы Натан не выносил их как людей, но он не понимает, что может привести к выбору подобной профессии. Постоянно следить за своими соотечественниками — такой жизни никому не пожелаешь.

«Никто не создан для того, чтобы стать фликом».

Престиж мундира, власть или убогость интеллекта? Ответ уже содержится в вопросе. К тому же известно ли Натану, какова на самом деле работа полицейского? Он знает только то, что можно почерпнуть из второсортных детективов. Из сочинений фантазеров-романистов, которые более-менее верно нащупывают коллективное воображаемое. Эти книги хороши лишь для того, чтобы обелить полицию.

Не очень-то сравнишь его занятия и с журналистикой. Даже с романтичной профессией «репортеров без границ», которым все же приходится попотеть. Натан ничем не рискует. Никогда. Он уверен, что расследование способен вести любой. Это и есть его научная работа: гипотеза, слежка, сопоставление, сближение с объектом и наблюдение. Часами он молча предается туманным размышлениям, положив ноги на письменный стол. Он всегда трудился именно так. На университетском жаргоне это называется «несуществующей методикой». Никакого блеска, внимание к деталям и добротно выполненная работа. Такой подход к делу нравится ему не меньше, чем избранная тема.

Так складывалась профессиональная жизнь Натана в течение шести лет. Нужно ли уточнять, что это стоило ему нескольких жестоких поражений на личном фронте? А также неприятных наблюдений, вынесенных из общения с коллегами. Лишний предлог для руководства.

— У вас шарлатанские методы! — бросила ему как-то после защиты Элен Сеннерон, директриса социологического факультета.

— Спасибо за комплимент, госпожа директриса, — парировал он. — Не могу ответить вам тем же.

— Не играйте со мной в эти игры. В том, как вы работаете, нет ничего научного. Вы не используете ни одной из существующих методик. Вы… вы работаете на ощупь. А ваша тема, это… Я даже не решаюсь назвать ее, настолько она нелепа. Вы занимаетесь…

— Да?

— Эссеистикой! Вот чем вы занимаетесь! Вы эссеист!

— А какое определение вы дали бы эссеистике, а, госпожа Сеннерон?

— Осторожнее, Сёкс!

— Что, дошло до угроз?

Натан раскинул руки, как бы приглашая стоящих рядом в свидетели.

— Я… Это не… — она развернулась на каблуках и исчезла в одном из коридоров.

А правда в том, что Натану абсолютно наплевать на такого рода замечания. Они его не задевают. Сколько раз ему со снисходительным видом говорили, что он питает нездоровый интерес к рассматриваемому вопросу. Реакция его окружения чаще всего оказывается двойственной. Такой же, как избранная им тема и методика. Коллеги пользуются этим, чтобы дискредитировать его в университетских кругах. Студенты смеются, завидев его, а иногда приходят за советом. Подобные признания крайне раздражают Натана, и обычно он прерывает их лаконичной фразой: «Я знаю очень хорошего сексолога, который ответит на все ваши вопросы».

Если же это студентка, он, пожалуй, держится не столь непреклонно. Плоть слаба. Особенно его плоть: неуправляемое либидо и поразительная для ученого неспособность трезво смотреть на вещи. Приключения Натана заканчиваются неизбежным фиаско, когда девушка осознает, что его возможности в постели куда меньше исследовательских амбиций.

Приличная работа, да в любви одни заботы.

Дельфине, его бывшей жене, с которой он все-таки прожил одиннадцать месяцев, просто понадобилось чуть больше времени, чем другим, чтобы заметить это. Как раз из-за излишней ясности ума. Она прозрела кое-какие его недостатки, что позволило ей сразу занять командную позицию. Но очень скоро ее желание иметь детей столкнулось с патологическим эгоцентризмом Натана. Он, как всегда, некрасиво вывернулся, прикрываясь своими теориями о том, как невероятно расплодились морские котики-нимфоманы в южных морях и бретонские пингвины-сепаратисты.

С тех пор Натан залечивает раны, полученные из-за собственного малодушия, тогда как она начала жизнь заново с налоговым инспектором из Шамбери, у которого хватило ума, уступив ее репродуктивному порыву, наотрез отказаться от бракосочетания. Очко в его пользу. Натан встречался с ним дважды и поклялся в вечной ненависти к нему — скорее из принципа, чем из ревности. Этот малый едва не напросился в друзья к «бывшему».

— Фифиночка мне столько про тебя рассказывала, Натан, — можно, я буду называть тебя Натан? — Так о чем это я?.. Ах, да! В субботу мы устраиваем барбекю, малышу исполняется годик. Я пригласил пару коллег. Ты ведь к нам присоединишься?.. Эй, я на тебя рассчитываю!

Двусмысленное подмигивание, дружеское похлопывание по плечу, мужская солидарность и пикантные случаи из интимной жизни с «Фифиночкой».

— Ты ведь специалист, Натан, с тобой можно поговорить об этом деле, — ты не будешь смешивать научную объективность с чувствами.

Гробовое молчание в ответ. Полуоборот влево.

«На помощь!»

Натан пустился наутек, он и не думал, что умеет бегать так быстро. Этот славный налоговый инспектор вылечил его от хандры после расставания. И вызвал у Дельфины приступ безудержного хохота, не прекращавшийся больше часа. Натан не виделся с ней два года. И не намерен видеться ближайшие тридцать лет.




Открыв дверь кабинета, он обнаруживает, что Бахия чем-то необычайно взбудоражена. Их дискуссия с Аттилой Цинкоцки и его соотечественником Александром, двумя докторантами, в самом разгаре. Похоже, Натан своим появлением прервал ее.

В кои-то веки его здесь ждут. Бахия ждет его с улыбкой на губах, положив руки на округлые бедра.

— А ну-ка угадайте, что я для вас откопала, господин доцент!

Натан терпеть не может, когда она его так называет, но кто способен устоять перед улыбкой Бахии?

Он вздыхает и закрывает за собой дверь.

— Я думаю, ваша гипотеза верна.

Александр продолжает:

— Мы случайно наткнулись на цикл статей.

Он протягивает Натану папку с распечатками.

— Точнее… первой их обнаружила Бахия в новых публикациях по практическому маркетингу. В основном, как всегда, ничего особенного. Обычный треп о применении псевдонаучных методов, один революционнее другого. Команда профессора X по заказу консорциума Y, финансируемого всемирно известным предприятием Z… в общем, знакомая схема. Но тебе известна профессиональная сознательность и интуиция нашей малышки! Она все же заглянула в библиографический указатель и порылась в исходном коде сайта, чтобы отметить ключевые слова.

— Тут-то и обнаружилась ахиллесова пята, — иронизирует Аттила, машинально почесывая голову кончиком ручки.

— Это те же ключевые слова, что вы показывали нам на прошлой неделе… те, которые вы обнаружили на феминистском сайте и которые регулярно появлялись на тамошнем форуме. Только на этот раз статья о маркетинге. Неплохо, да? После такой находки мы все вместе продолжили рыться в Интернете, исходя из ключевых слов, к которым отсылала первая статья…

Его прерывает Бахия.

— …стоило потянуть за ниточку, и весь клубок размотался!

Даже не положив портфеля на стол, Натан ловит бумаги, которыми Александр размахивает у него перед носом.

«Вот дерьмо».

Он быстро пробегает глазами последние страницы, а докторант уже протягивает ему новые.

— Здесь тоже.

— На какой бы дисциплине, на каком бы издании мы ни остановились, мы систематически обнаруживали общие ключевые слова и одни и те же библиографические ссылки: репродуктивный импульс, сексуальный импульс, давление, плодовитость, невроз…

— …потребление, тотальная кодификация, отклонение, совершенство и еще приемлемость. Какова бы ни была тема статьи. Странно.

— В каждом документе так или иначе рассматривается проблема связи женщин и технологий.

— Но в весьма сомнительных выражениях, более или менее удачно скрытых за научным лоском, за физической и химической терминологией, в которой я ни черта не смыслю.

— И все это утопает в псевдоэтических и философских рассуждениях — на самом деле крайне морализаторских, почти фанатичных, — о биологическом смысле жизни и генетически модифицированных организмах.

— Тексты по перспективному прогнозированию антропологических мутаций женщин в информационном обществе. Постмодернистские и кибернетические измышления в духе Норберта Винера или Пьера Леви применительно к женскому полу…

— …да еще и бредовые. Независимое социальное положение для женщин, сексуальное освобождение, извращение нравов, гибридизация полов, глобальное соединение женских организмов с технологическими устройствами, киберматеринство, отказ от участия мужчины в процессе размножения, роды, принимаемые компьютером, и все в таком духе.

— Действительно странно… есть даже пассаж о том, что в долгосрочной перспективе сексуальные импульсы будут представлять опасность для акта потребления, в связи с чем их придется минимизировать или полностью подавить.

Натан озадачен. Вмешивается Бахия.

— Причем под статьями в неспециализированных журналах или на форумах всегда стоят инициалы К.Ф.! Некоторые статьи в научных журналах подписаны именами, которые никогда не повторяются, например, Кристиан Фаррес, Кристофер Фейдом или Карл Фос…

«Но инициалы неизменны — К.Ф.».

— Мы проверили, ни одно из имен не принадлежит известному ученому, уже публиковавшему свои работы в других журналах.

— На весь батальон ни одной знаменитости.

— Я сделала несколько телефонных звонков, но никто ничего не слышал. Надо обратиться в министерство и в отделение регистрации ученых-преподавателей. Еще можно попробовать поискать через НЦНИ[7] или государственные исследовательские организации. У меня нет нужных контактов, но вам, Герр Профессор, это не должно составить труда. Конечно, с частными организациями будет сложнее… может, найдется способ навести справки в фирмах, которые заключают договоры на исследования с государственными лабораториями.

Слегка запыхавшись, Бахия на время прерывается. Она любит говорить не торопясь.

«Чтобы создать впечатление, что всегда держит ситуацию под контролем».

Даже если это не так.

— Еще мы заметили, что все сайты и журналы, имеющие отношение к обнаруженным документам, базируются в регионе Рона-Альпы или в пограничных департаментах — за исключением двух. Одной немецкой лаборатории в Берлине и одной фирмы, которая находится в Соединенных Штатах, в каком-то калифорнийском городке, точно не помню… И все это публиковалось в течение последних шести месяцев, в постоянно возрастающих объемах. По крайней мере, мы не нашли ничего, что появилось бы раньше.

Натан поднимает голову.

— До января ни одной публикации, отвечающей этим критериям?

— Ни одной.

Бахия замолкает и переводит дух. Длинные каштановые локоны струятся по влажным от пота вискам. Она с заговорщицким видом смотрит большими темными глазами то на Аттилу, то на Александра. Все еще держа руки на бедрах, поворачивается к Натану спиной. Очевидно, ситуация ее очень забавляет. Но есть и еще кое-что. Бахия — молодая женщина, которая редко дает выход эмоциям. Ее возбуждение интригует Натана.

Через минуту она подходит к нему.

— Наконец-то ваши исследования начинают интересовать меня, господин Сёкс. Я признаю, что ваши теории о сексуальном дискурсе в литературе для менеджеров не очень-то меня привлекали, но тут… вы указали как раз на то, чего мне не хватало для мотивации. Не знаю, правда, к чему это нас приведет, но в кои-то веки лето обещает быть не таким скучным…

Натан улыбается. Он собирается ответить, но кто-то стучит в дверь. Раздраженная Бахия идет открывать. В коридоре слышится голос, потом докторантка снова поворачивается к Натану, с провокационным видом.

— Тут ваша студентка спрашивает, на месте ли вы… хотя я не понимаю, по какому вопросу она может к вам обращаться 3 июля, когда заседания комиссии давно кончились и дипломы выданы… Впустить ее?

Натан закатывает глаза.

— Мы закончили… Входи и не обращай внимания на выдумки этой сумасбродки.

— А я как раз ухожу, — подхватывает последняя, собирая вещи. — В этой комнате явно появился лишний объект для социологического исследования.

Бахия отходит в сторону, пропуская миниатюрную женщину лет тридцати. Большие черные глаза, матовая кожа, усыпанная веснушками.

— Входи, Лора, я знал, что ты придешь этим утром. Очень рад.

Женщина мягким движением закрывает за собой дверь.

— Здравствуй, Натан.


БЕРЛИН,

3 июня 1986

Спешный отъезд из калифорнийского дома. Папа толкает меня в дребезжащий самолет, вылетающий в Берлин. Он держит меня за руку. Нет: за предплечье. Помню, как его пальцы сжимали мое запястье. С губ то и дело слетают слова «бегство» и «ошибка». Он уверяет, что вещи скоро доставят вслед за нами в Европу. Что я не должна беспокоиться. Что там я снова буду заниматься борьбой, играть и учиться. Что это ничего не изменит.

— Мы больше не вернемся.

Потом он шепчет:

— Эти идиоты ничего не поняли.

Я не волнуюсь: мне все равно. Я полностью сосредоточена на разгоне и взлете самолета. Лечу в первый раз. Это «Боинг 747», сказал папа. Для девочки, которая никогда не видела обычного телевизора, — гигантская машина.

Вспоминаю улыбку стюардессы, которая, подав нам подносы с обедом, материнским жестом проводит рукой по моим волосам, пока папа увлечен спором с дядей Джоном. Какая теплая ладонь! Ласка длится всего пару секунд, но мне кажется, это целая вечность незнакомой нежности. Больше всего мне нравится ее взгляд. В нем светятся искренность и непосредственность.

Словно она не боится папы.

Я считаю ее безумно храброй. Осмелиться смотреть на меня и трогать, даже не спросив разрешения! Она до сих пор не выходит у меня из головы.

Заметив этот жест, папа, как всегда, реагирует негативно. Он начинает нервничать. В итоге молодая брюнетка, извинившись, возвращается в хвост самолета.

Остальное помню смутно. Прибытие в Амстердам, отъезд в Берлин. Ночное такси, провонявшее сигаретным дымом. Молчаливый водитель, который убивает время, перескакивая с одной радиостанции на другую. Гаснущие огни. Загородное шоссе, дом в стороне от других, коридор, за ним закуток с мрачной дверью, закрытой на два огромных засова.


Вот уже четыре месяца, как я не выхожу из красной комнаты. Папа придумал это название, когда мы приехали в Берлин. В тот день у меня впервые начались месячные. Странная боль, потом грусть. Папа объясняет, что гордится моим женским телом и тем, что со мной происходит.

— Это очень важный знак судьбы, дорогая.

Его серьезный вид заставляет меня почувствовать свою значимость.

— Эта красная кровь в нашем доме, связанная с новой жизнью, с нашими первыми шагами на старом континенте, означает, что с нами наши предки сидоняне[8] и Ваал-Вериф,[9] наш господин. Они внимательно следят за каждым нашим шагом.

Папа сжимает мою руку, его голова слегка дрожит, выдавая возбуждение.

— Через тебя и твое превращение из ребенка в женщину они дают нам знать о своей поддержке. Я вижу в этом благое знамение… доказательство того, что мы всегда делали правильный выбор и должны идти тем же путем… Но еще я чувствую, что они хотят заставить нас понять: ты — ключевое звено на новом этапе наших духовных исканий.

С тех пор он называет комнату, в которой я живу, красной. Он велел перекрасить стены и потолок. У меня красное постельное белье, и шторы тоже.

Его всегда будоражил цвет крови. Будь то моя кровь, кровь животных, которых они с дядей Джоном убивали на еженедельных молитвах, или кровь подопытных мужчин и женщин из лаборатории. В нашем старом доме он бережно хранил огромное количество банок с кровью, складируя их в погребе на десятках стеллажей. Заботливо снабжал этикетками, подписями и датами, а затем расставлял в хронологическом порядке и в зависимости от происхождения.

Сортировка банок приводила его в неописуемый восторг.

Меня немного отталкивал вид крови, но это была возможность доказать папе, что я могу приносить пользу, стараюсь и достойна доверия. Гордость, с которой он позволял помогать ему в работе, переполняла меня счастьем. Он так редко допускал меня до своих занятий, что эти моменты стали особенными.

Банки делились на две основные категории. Они различались по цвету этикетки, наклеенной на крышку. Белый — жертвенные животные. Красный — подопытные. В первом случае на этикетке указывались дата жертвоприношения, вид животного, имена присутствовавших людей и суть просьбы. На красных этикетках отмечались имя, возраст, цель и дата проведенного эксперимента и, вкратце, причины смерти. Во второй категории сохранялась только женская кровь. Мужская систематически выливалась в канализацию.

— Откуда ей не следовало и появляться!

— Почему ты выливаешь мужскую и бережешь женскую?

На этот раз сеанс наклеивания этикеток оказался слишком коротким, и я не смогла удержаться от вопроса. Мы вылили больше крови, чем оставили.

— Маленькая моя Иезавель, ответ на этот вопрос слишком сложен для такой юной особы, как ты…

— Мне хочется знать, папа. Даже если это трудно.

— Но это и очень уместный вопрос.

Комплимент заставил меня покраснеть от удовольствия. Услышать такое от папы, обычно скупого на добрые слова, дорогого стоило.

— Хочешь ли ты узнать историю своего имени, Иезавель?

— Да.

Он повысил голос:

— Мужская кровь нечиста, дорогая моя Иезавель. Будь терпелива во имя Астарты, твоей матери, и выслушай не перебивая то, что я должен тебе поведать. Сегодня настало время нравственного урока.

Я замолкла, обратившись в слух.

Быть покорной.

— Некоторых героев ты узнаешь, мы не раз говорили о них во время занятий. Ты умная девочка, и я уверен, что ты мысленно выстроишь необходимые связи с предыдущими рассказами. Поэтому прошу тебя оставить наблюдения и замечания на потом. В конце у нас будет время все обсудить.

Один и тот же ритуал, каждый раз.

Ритуал был мне известен.


Мы закончили расставлять последние банки на стеллаже h011, и папа сел на деревянный ящик. Я молча опустилась на корточки у его ног. Я никогда не перебиваю его, иначе он может ударить. За этим дело не станет.

— Это часть истории о Правоверной Иезавели, дочери Ефваала, которую предали и убили мужчины.[10]

Он пристально посмотрел на ряды банок, стоявшие перед ним, и продолжал бесстрастным голосом:

— Почти три тысячи лет назад, в 855 году до нашей эры, Ахав, царь северной земли Самарии, взял в жены Иезавель, дочь Ефваала, царя Сидонского. Иезавель была очень красивой женщиной с огромными глазами и суровым взглядом. Невероятно притягательной. Все мужчины желали ее не меньше, чем боялись, с тех пор, как она стала женщиной. Помимо прочего, она была наделена железной волей и знала все тонкости отношений между власть имущими. Ибо — в противоположность тому, что говорит об этом Ветхий Завет, где изложена сокращенная версия истории, призванная опорочить Иезавель и умалить важность ее роли, — ее замужество не было случайностью. Ваал-Вериф и Астарта избрали ее и доверили ей миссию: установить их культ на земле, ослабить местную власть и подготовить их пришествие в человеческом обличье. Для Ваал-Верифа и Астарты Ахав был всего лишь средством. Сидонский[11] царь оказался простым инструментом в умелых руках Иезавели, которая ловко разжигала в нем страсть. Царь быстро подпал под влияние ее чар и позабыл других жен. Вскоре после свадьбы, следуя мудрым советам супруги, он установил в своей столице культ Ваала,[12] сидонского бога, бога Иезавели. Она же не бездействовала. Она была проницательна и убедила Ахава убрать любые упоминания о пророках израильского бога из богослужений, а затем из рассказов и проповедей священников.

Положив руки на колени, я жадно слушала папу.

Он впился в меня напряженным взглядом, оценивая, насколько я внимательна. Он проверял, хорошо ли его слова отпечатываются в моей памяти. Папа всегда говорил с бесконечной осторожностью, складывалось впечатление, что он взвешивает каждое произносимое слово, чтобы добиться желаемого эффекта. В его голосе и взгляде чувствовалась несокрушимая мощь. Это и привлекало, и пугало меня. Я чувствовала себя рядом с ним увереннее, а его сила казалась мне непостижимой.

— Однако упорной работы над религиозной политикой в царстве Ахава было недостаточно. Иезавель знала, что царская власть выражается не только в религии. Выжечь на скоте клеймо веры полезно лишь тогда, когда владеешь территорией, а его можешь запереть в загоне и заявить о своем господстве над ним, понимаешь?

Я послушно кивнула.

— Царь также должен думать о том, как расширить владения, прилегающие к дворцу… Чтобы упрочить величие своей власти и бога в глазах народа, но главное… чтобы разрушить тесную связь сидонян с их предками. Прервать земную нить — значит сокрушить старые верования и убить прежних богов. Оборвать нить, соединяющую сынов с отцами. Установить новую иерархию и новые связи, более располагающие к культу Ваала. Иезавель должна была поддержать царя на этом пути, на который наставил его во сне сам Ваал. Ахав и его жена нуждались в символе: они решили начать расширение царских владений с Навуфея Изреелитянина, у которого по соседству была земля.

Чтобы подчеркнуть важность последующих слов, папа поднял вверх указательный палец.

— Навуфею принадлежал виноградник в Изрееле, возле дворца Ахава. Этот виноградник и стал символом для всех сидонян…[13] Согласно плану, обдуманному вместе с Иезавелью, Ахав явился к Навуфею без сопровождающих, оказав тем самым особую честь хозяину дома. Он сказал: «Отдай мне свой виноградник, он будет мне садом. Вместо него я дам тебе виноградник лучше этого, за городом, и еще дам тебе в благодарность много серебра, чтобы ты знал, что я справедлив». Услышав эти слова, Навуфей побагровел от гнева. Он ответил: «Да покарает меня Господь, если я отдам тебе наследство отцов моих! Ты оскорбляешь меня, предлагая взамен деньги и земли». И захлопнул дверь у Ахава перед носом. Тогда царь понял, что старые верования укоренены прочнее, чем он думал. Иезавель была права. «Сидоняне[14] принимают Ваала как моего бога, но сами лишь делают вид, будто молятся ему». Итак, отягощенный мрачными и тревожными мыслями, Ахав вернулся во дворец. Он лег на постель, скрестил руки и отказался от еды. Узнав об этом, Иезавель надела самое соблазнительное свое платье и вошла к нему: «Отчего ты не хочешь есть?» Он отвечал: «Навуфей Изреелитянин сказал мне точно то, что ты предсказывала, и я убит его словами». Иезавель была к этому готова. Она с нежностью обхватила руками лицо мужа и твердо сказала ему: «Ты царь! Ты властвуешь над землями израильскими! Встань с постели и ешь с аппетитом, я устрою так, чтобы Навуфей вернул принадлежащее тебе».

Произнеся это, папа вздрогнул.

— Рука Астарты направляла ее. Иезавель пошла в царские покои, написала письма, поставила под ними печать Ахава и послала их старейшинам и знатным людям, потрудившись выбрать тех, кто меньше всего ценил ее. Боясь, что царь разгневается в случае отказа, они исполнили то, что было приказано в письмах. В час общей молитвы они посадили Навуфея в первый ряд собрания, чтобы все могли видеть его. Два бродяги явились свидетельствовать против него, они кричали громко и ясно: «Ты предал царя и его бога!» Знатные люди велели вывести Навуфея и побить камнями. На другой день к Иезавели пришел посланник из Изрееля и объявил, что Навуфей мертв, сообразно воле царя: «В том месте, где пролилась его кровь, выросла черная трава. Вот она». Как только посланник удалился, Иезавель побежала к Ахаву и сказала: «Навуфей умер. Иди, отныне виноградник принадлежит тебе». Она умолчала о черной траве и скрыла в своих вещах то, что принес посланник из Изрееля.

Папа замолчал, но не шевелился. Я все еще не видела связи между его рассказом и собственной историей, а Иезавель все еще не была предана и убита. Через несколько мгновений он продолжил:

— На следующий день Иезавель втайне посадила черную траву в саду возле дворца. Трава тут же принялась, выросли длинные изогнутые стебли, которые Иезавель обрезала, выдергивала и сжигала, собирая золу в сосуд из обожженной глины. Этот черный пепел был символом гнева Ваал-Верифа и посредственности мужчин. Иезавель приписывала ему волшебные свойства… Через некоторое время после этого убийства близкие и друзья Навуфея, а также семьи тех, кого постигла та же участь, и тех, кто чувствовал, что и его черед близок, стали проклинать Ахава за его спиной. Прослышав о замыслах царской жены, кое-кто высказал и более конкретные угрозы. Ахав же вскоре после того умер от загадочной болезни, и Иезавель осталась одна пред лицом своих клеветников. Военачальник Ииуй, которого поддерживали солдаты и знатные люди, близкие к Навуфею и его семье, был поставлен на царство своими войсками после того, как убил сыновей Ахава, Иорама и Охозию.

Я не смогла удержаться и прервала его:

— А Иезавель, что стало с ней?

Не отвечая прямо на мой вопрос, папа сказал:

— Совершив двойное убийство, Ииуй подступил к Изреелю. Когда Иезавель узнала об этом, она подвела глаза, тщательно уложила волосы и надела красное платье, расшитое золотом. А затем бросилась навстречу убийце своих сыновей, держа в руках сосуд из обожженной глины, в котором лежал пепел черной травы: «С миром ли ты пришел, Ииуй, сын Ананиев, убийца государя своего?» Ииуй обернулся к троим своим солдатам, негодяям, которые нанимаются к тому, кто больше заплатит: «Поднимитесь на городскую стену и бросьте ее к моим ногам, да падет она ниц пред господином своим вместо того, чтоб говорить с ним, как с равным». Трое солдат подчинились, и Иезавель разбилась у ног Ииуя. Во время ее смертельного падения сосуд раскололся, а его содержимое рассыпалось вокруг ее тела. Из ран Иезавели медленно текла кровь и смешивалась с пеплом черной травы. Ииуй сказал: «Соберите кровь в чашу и принесите мне — я выпью ее в знак победы, прежде чем войти в Изреель». Один из солдат исполнил приказание, собрав, таким образом, смесь из крови двух врагов и протянув чашу своему царю, который с жадностью выпил содержимое.

Папа выпрямился.

— Иезавель, дочь Ваал-Верифа и Астарты, дважды была убита мужчинами. Происки близких Навуфея привели к тому, что мужчины сбросили ее с городской стены и умертвили в первый раз. Во второй раз мужчина приговорил ее к вечным скитаниям на том свете, испив ее кровь вместе с тысячу раз проклятой кровью Навуфея. Да будет проклят и Ииуй, выпивший смесь из двух кровей, и все его скверные потомки, дожившие до наших дней!

Папины глаза метали молнии, и они пронзали меня насквозь. Он поднялся и еще сильнее сжал мою руку. Он смотрел на меня, но не видел, и по этому взгляду я уже не могла понять, говорит ли он о Иезавели или же обо мне.

— Иезавель не заслужила такой участи. Ее ошибки не оправдывают остервенения мужчин. И ты тоже не заслужила! Мы не заслужили той участи, на которую Ииуй, сын Ананиев, и Навуфей Изреелитянин, и все их приспешники обрекли нас. Вот почему мы всегда должны отделять нечистую мужскую кровь от женской, чтобы не навлечь на себя проклятия врагов Ваал-Верифа и Астарты. Вот почему эта история касается тебя: уже одно твое существование говорит о том, что ты призвана исправить несправедливость. Искупить позор и идти дальше тем путем, которым шла эта женщина, во имя спасения наших душ и реализации замыслов Ваала.

«Исправить историю».

Папа был прав. Я не все поняла. Не уловила, какова моя роль в столь отдаленных событиях. И все же я чувствовала ее важность. Тем же вечером я записала услышанное, выучила наизусть и выбросила листки в мусоропровод.

«Никаких письменных свидетельств».


Никаких письменных свидетельств.

Однажды, вскоре после прибытия, я все-таки нарушила это правило. Рядом с нашим домом был маленький коттедж с огромным садом, окруженным высокой изгородью из туи. Из окна я могла наблюдать за семейной жизнью соседей, пары с ребенком. Окна комнат, в которые мне дозволялось заходить, еще не были затемнены или заколочены, чтобы никакой внешний фактор не подверг опасности мое развитие. Я часами смотрела, как они занимались повседневными делами. В этом было что-то совершенно новое и захватывающе красивое.

И странное.

На тот момент понятие «семья» ничего для меня не значило. Впрочем, и теперь, когда я об этом вспоминаю, тоже. Правильнее сказать, что, наблюдая за ними, я открывала для себя, каково это: жить в паре и иметь ребенка.

Мне была знакома только жизнь с папой и дядей Джоном, хоть их и можно считать неразлучными. Но это, конечно, не то же самое, что соседи с ребенком, маленьким мальчиком, наверное, моим ровесником.

Женщина, чаще всего в тусклом платье и с собранными в пучок волосами, подолгу стояла на крыльце. Нас разделяло не очень большое расстояние, и мне виделся блеск в ее глазах, будто она скрывает страшную тайну. Поскольку мои окна всегда оставались закрытыми, я не могла слышать ее голоса, но чувствовала, что он нежный. По ее движениям я догадывалась, что она волнуется за сына. Она исчезала за дверью коттеджа только после того, как на большой серой машине приезжал ее муж. Она казалась мне красивой и загадочной. Как фея.

После полудня мальчик играл в саду. Он радостно кричал и бегал с палками или игрушками в руках. Его каштановые локоны задорно подпрыгивали. Он всегда был один. Думаю, это одиночество нравилось мне и сближало с ним. Меня завораживала его подвижность.

Около двух недель я тайно наблюдала, борясь со жгучим желанием присоединиться к нему. Молила, чтобы он заметил, что я смотрю, и в то же время готова была спрятаться за занавески, если он вдруг взглянет в мою сторону.

— Никаких контактов с внешним миром без моего разрешения. Ты поняла меня, Иезавель?

По этому поводу папа высказался предельно ясно.

Но в один прекрасный день соседский мальчик все же увидел меня. Я не сдвинулась с места. Окаменела, ухватившись за оконную ручку, борясь с искушением открыть окно и крикнуть, чтобы он приходил. И не могла помахать ему рукой.

В последующие дни мальчик больше не играл после полудня, словно был взволнован моим неподвижным присутствием. Я не пропускала наших свиданий. Время от времени он поднимал голову к моему окну, а потом возвращался на крыльцо, к матери. В понедельник он исчез. Хотя в тот день и стояла хорошая погода. Встревоженная, я внимательно осмотрела каждый уголок его сада. Напрасно. Через несколько минут, которые показались мне вечностью, когда я уже собиралась отойти от окна и вернуться к книге, он перешел улицу. С бумажкой в руках, устремив взгляд на мое окно. Мое сердце бешено заколотилось.

«Уходи!»

Я подала ему знак рукой. В ужасе от одной мысли о том, что папа или кто-нибудь еще может увидеть мальчика.

Будто не замечая меня, он продолжал двигаться вперед. Не доходя до дома, повернул налево, обогнув зеленую изгородь. На мгновение я потеряла его из вида, затем он появился снова — в нашем саду, возле деревянного сарая. Он показал мне край бумажки, сунул ее за доску и исчез.

На другой день он снова играл в саду. Двадцать минут он наблюдал за мной, потом вернулся в дом. Я не осмелилась забрать записку.

Невозможно выйти без папиного разрешения.

Так повторялось два дня подряд. В четверг решение предстало передо мной со всей очевидностью: я должна ослушаться. Воспользовавшись тем, что папа ушел, я открыла дверь своей комнаты, спустилась по лестнице, стараясь двигаться как можно тише, вышла через заднюю дверь и побежала в глубину сада. Наверное, я была похожа на сумасшедшую. В голове раздавались крики. Кровь неистово пульсировала в висках. Я потянула на себя доску: бумажка была еще там. Я положила ее в карман и проделала тот же путь в обратном направлении.

Войдя в дом, я тут же наткнулась на дядю Джона, изумленно смотревшего на меня.

— Что ты тут делаешь?

Я застыла, не в силах выдавить ни звука.

Без папиного разрешения.

— Но, Иезавель, ты же прекрасно знаешь, что тебе запрещено выходить без сопровождения и без разрешения Питера! Что это с тобой?

Я смотрела на него молча: он волновался не меньше моего. Дядя Джон должен был следить за мной, пока папы нет. И только что допустил грубую ошибку. Он жестом велел мне идти в комнату, поднялся следом и запер дверь на засов.

Войдя, я сразу вынула из кармана записку и развернула. В ней было несколько фраз на английском, нацарапанных детским почерком.

«Привет, меня зовут Джейсон. Я живу в коттедже напротив. Мне одиннадцать лет. На прошлой неделе я заметил тебя в окне и с тех пор смотрю каждый день. Как тебя зовут? И почему ты все время за этим окном? Ты болеешь? Боишься солнца? Ответь мне, пожалуйста. Целую. Джейсон».

Сердце готово было выскочить из груди. Я перечитала письмо раз десять, не меньше. И была потрясена. Впервые ко мне обращался незнакомый человек. Я плакала от досады при мысли о том, что никогда не смогу ему ответить. Я не услышала, как за спиной отворилась дверь. Не заметила, что на меня смотрит разъяренный отец. Письмо было вырвано из рук, я получила жестокий удар в спину, потом по голове.

Упала и потеряла сознание.

Через несколько часов, когда я открыла глаза, обычные стекла в моем окне уже заменили темными. Сквозь которые невозможно увидеть улицу или коттедж соседей. Я могла только догадываться, день за окном или ночь, идет ли дождь или нет. Папа никогда больше не вспоминал об этом случае, но с тех пор моя комната постоянно закрыта на ключ, если я одна. Не представляю, что стало с Джейсоном. Продолжает ли он ждать меня? Надеюсь, папа не заставил его заплатить за любопытство слишком дорого. Он бывает очень жестоким, мой папа.

Его мать казалась такой красивой.

А папа любит причинять боль красивому.


ГРЕНОБЛЬ,

22 сентября 2007

Натан познакомился с Лорой два месяца назад.

«Целых два месяца».

Познакомился по-настоящему.

Два месяца он ничего не делает, не открыл ни одной книги, не включал компьютера, не возвращался на факультет, забросил исследования. Два месяца старается видеться с ней как можно чаще. Два месяца он стремится обходиться без телевизора, теоретических книжек, словарей, газет — безо всего.

Ему нужна только она.

Лора — это какое-то безумие. Одно то, как она держится и разговаривает, поражает его. Хоть она ничего такого и не говорит. Впрочем, да, кое-что. Что они обсуждают? Он помнит лишь обрывки.

Больше всего ему нравится, как она отвечает на вопросы. Каждый раз один и тот же ритуал. Она внимательно смотрит на него, пока он задает вопрос, затем на несколько секунд опускает голову, снова поднимает ее, какое-то время улыбается и только тогда отвечает.

Это миниатюрная женщина, довольно спортивная, всегда одетая в облегающие джинсы, короткие брюки, в юбки или платья. Натан представляет, как она бегает.

«Интересно, как она одевается для пробежки?»

Большие черные глаза.

«Молча изучает меня».

Орлиный нос, утонченные черты. Ровно столько нежности, сколько нужно, и почти прозрачная кожа. Ее руки настолько же тонки и миниатюрны, насколько длинны и бесполезны его. Бесконечно изящные пальцы. Длинные прямые волосы, темно-русые, а может, каштановые. Матовая кожа, усыпанная веснушками, огромный рот и пухлые губы, из-за которых показываются зубы, когда она улыбается.

«Ее груди…»

Не хватает слов, чтобы описать их.

Восхищение, граничащее с фетишизмом.

Натан никогда не дотрагивался до них, даже не видел, — они всегда закрыты футболкой или блузкой. Два месяца он не видит ничего, кроме них… не видя их. Конечно, есть еще и другое: звуки, чувства, ощущения, запахи. Невидимый аромат, который он блаженно вдыхает.

Их беседы длятся часами. Любой, послушав, сказал бы, что эти разговоры пусты. В них нет ничего существенного. Глубокого. Ничего общего с тем, о чем Натан говорит с коллегами и докторантами. Ни политики, ни разбившихся самолетов, ни дефицита торгового баланса, ни Европейской конституции, — и ни малейшего намека на его работу.

Никакого секса и даже прикосновений. Пару раз Натан ненароком касался ее пальцев, придерживая дверь или протягивая ей что-нибудь. Он даже забыл, что значит осязать. Не теперь, еще не время. Он довольствуется тем, что пожирает ее глазами, а она откликается на все его приглашения, то есть проводит с ним все время или почти все, десять-двенадцать часов в сутки. Вроде бы у нее есть приятель, и по этой причине она не может оставаться с Натаном постоянно.

Но Натану плевать.

И все же он страстно хочет ее. Непрерывно. Он не может отрицать этого. И не старается скрыть от нее. Вопрос так не стоит. Это стало очевидно с того раза, когда он впервые по-настоящему разглядел ее. С тех пор он просто убивает время, если ее нет рядом.

Она сказала, что год ходила на его лекции. На курсы «Идеология, власть и общество» и «Символическая функция маркетинга». Чем же он занимался все это время? Он не видел ее, даже мельком. Туман. Он хотел бы поговорить с ней об этом, но зачем? Через два дня она уезжает.

Этим утром:

— Как минимум на месяц.

Когда он увидит ее снова?

— Я пробуду у матери до начала занятий.

Он не в силах сказать ей, что это было словно озарение, что ему безумно приятно проводить с ней время, слушать ее и смотреть на нее, что у нее фантастическая грудь.

Натан не умеет говорить такие вещи.

А может, для нее все обстоит иначе. В конце концов, он всего лишь профессор, который вечно забывает ключи, слишком много болтает и думает о ее груди. Тридцатичетырехлетний мальчишка. А она — взрослая женщина двадцати девяти лет.

Ему нужно будет вернуться к работе.

Она уезжает через два дня.


Из поезда выходит молодая брюнетка, зеленоглазая и стройная.

— Привет, сестра!

Натан давно не виделся с Камиллой.

«Месяцев шесть, может, десять».

— Отлично выглядишь, брат!

Никаких известий от Лоры, а с ее отъезда прошло уже две недели.

— Я привезла бумаги, о которых ты просил. Твоей матери понадобилось не меньше двух часов, чтобы отыскать в гараже нужные папки, но теперь, кажется, все здесь.

— Отлично! Я сразу же их просмотрю… Помочь тебе с чемоданами?

Камилла приехала ненадолго. На последней работе, в торговом отделе парижской косметической фирмы, она потерпела полный крах. Азиз, ее приятель, бросил ее. Ей необходимо отвлечься и разобраться в своем положении. Подавленная, она позвонила Натану три дня назад. Он предложил ей провести у него неделю-две, чтобы сменить обстановку. Она получает пособие по безработице, на которое можно без особых хлопот прожить несколько месяцев. А потом она посмотрит. По крайней мере, так она объяснила по телефону. Она не из тех женщин, что тревожатся по пустякам.

Двоюродные брат и сестра всегда хорошо ладили. Особенно после того, как умер отец Натана, — Камилла очень его любила. Это стало для них еще одним объединяющим пунктом. Камилла потеряла родителей в автокатастрофе двадцать три года назад. И о ней позаботились родители Натана. Тогда они жили в маленьком городке под названием Рош-ла-Мольер, близ Сент-Этьена. Ему было шестнадцать лет, ей — тринадцать, но они оказались на одной волне. Потом Натан уехал учиться в Гренобль, где и остался. Она же причаливала то в Монпелье, то в Нанте, то в Париже, в зависимости от учебных заведений, парней и временных контрактов. Тем временем сложился ее характер. И ее любовь к независимости. Она нравится мужчинам.

Чего, в общем-то, не скажешь о них.

Впоследствии их связь продолжала крепнуть, поддерживаемая по телефону, электронной или обычной почте. Он всегда считал ее родной сестрой. Они рассказывают друг другу почти обо всем, хоть у него и есть досадная привычка порой забывать о самом главном. Она смеется над его причудами.

— Мари выглядит неплохо, — говорит она. — Приятно видеть ее такой после стольких лет хандры. Я не была у нее с тех пор, как она вышла на пенсию. Рада за нее. У нее теперь столько дел.

— Да, это занимает ее. С папой ей было весело. С тех пор, как он умер, она скучает… Это не так уж страшно, но все-таки она скучает.

— Может, она не все мне говорит… ты ее единственный сын, естественно, у нее от тебя нет секретов.

— Хватит болтать глупости, ты прекрасно знаешь, что мама считает тебя дочерью… она не хочет огорчать тебя своими заботами в такой момент, вот и все…

Он добавляет:

— Она не любит говорить о себе.

Камилла с сомнением хмурится.


Натан живет в небольшой квартирке на улице Елисейских Полей, недалеко от Гренобльской налоговой службы.

«Претенциозное название для незначительной улочки».

Как только он приехал сюда, ему сразу приглянулся двор, засаженный деревьями разных пород и восхитительными кустами роз. Выбор квартиры был вторичен.

Наскоро прибравшись, он устраивает Камиллу в гостиной. Квартира не очень-то чистая, зато в ней можно спокойно пожить некоторое время вдвоем, не наступая друг другу на пятки. Стоя в коридоре у входа, она с улыбкой наблюдает за ним.

— Спасибо тебе, ты мне очень помог.

Потом, тише:

— Не думаю, что смогла бы провести еще хоть один день взаперти в своей квартире, сидеть и слушать гул машин.

— Ты же знаешь, я рад тебя видеть, и потом, по правде сказать, в последнее время мне не хочется оставаться одному.

Она смеется.

Как следует накормив ее непроверенными макаронами, Натан садится за письменный стол и включает компьютер. Ему попадаются статьи и тексты, собранные Бахией и его докторантами из «Лера».

«Исследования, над которыми мы работали в начале лета…»

Забытые.

И все же история с веб-сайтами и псевдонаучными журналами весьма заинтриговала его. Но с появлением Лоры в его жизни все встало с ног на голову. Бахия долго ругала его за летнее бездействие, ведь она потратила столько сил на поиск материалов.

Насмехалась, положив руки на бедра:

«Господин Сёкс падок до женщин».

Бахия неисправима. Она вернулась к своей диссертации, и с тех пор они почти не виделись.

Натан заново погружается в изучение документов, но тут из ванной, промокая полотенцем волосы, выходит Камилла.

— Над чем ты работаешь? Это связано с папками, которые я привезла от Мари?

— На самом деле я попросил маму отыскать эти материалы еще в начале июля. Я случайно наткнулся на золотую жилу. Речь шла о структурных связях между сексуальными импульсами и потреблением, о технологизации женского тела, ну и все в таком духе… Мне понадобились старые записи, которые лежали в гараже. А потом я занялся другим и забыл…

Он думает, улыбаясь:

«…но мама все-таки вспомнила…»

— Но в итоге оказалось, что золотая жила того не стоила?

— Нет, я думаю, как раз стоила. Александр и Аттила продолжают присылать мне документы по почте.

— Твои докторанты?

— Они самые. Короче, я был занят все лето. Не хватало времени серьезно взяться за дело, и теперь я отстал.

— Занят! Чем же это?

— Да ничем. Я ничего не делал.

— А!

В устах Камиллы междометие «А!» само собой приобретает вопросительную интонацию. Желая избежать вопросов, которые не заставят себя долго ждать, Натан сдается.

— Лора, ее зовут Лора. Одна из моих студенток.

— Познакомишь?

— Я даже не знаю, где она сейчас.

— Ясно.

Камилла молчит. Натан вдается в подробности только тогда, когда хочет сам, а главное он уже рассказал.

— Я дико устала… пойду спать.

Натан бормочет что-то в ответ и снова углубляется в чтение. Вчера он понял, что работа поможет ему двигаться вперед, не думая постоянно о Лоре.

— Не работай слишком много, а то чувства угаснут!

Насмешливый голос Камиллы за спиной.

— Ты что, еще не легла?

Он не оборачивается.

Вместо ответа — хлопок дверью.

На экране появляется статья под названием «Формирование болезненной зависимости у женщин западного общества в процессе потребления товаров». Маркетинговый обзор. Расхитители гробниц. Отлично. В самый раз начинать работу с такой мути.


Около половины двенадцатого Натан просыпается от колющей боли в правом плече. Голова лежит на руках рядом с клавиатурой, а головная боль пропорциональна количеству выкуренных за ночь сигарет. До шести утра он копался в своих заметках, то выходя в Интернет, то делая записи. Результаты поразительны, далеко за пределами ожиданий.

Он снимает трубку и звонит в лабораторию. Ему везет — подходит Александр.

— Александр, как удачно… Могу я попросить тебя об одной услуге?

— А, Натан, давненько мы тебя не видели!

Нетерпение.

— Да, знаю. Как думаешь, ты смог бы выкроить час-другой?

— Да я ничем не занят, известное дело, я же социолог.

— Смешно… Короче говоря, мне нужно, чтобы ты сходил в библиотеку — в городскую или в КАЭ[15] — и просмотрел все официальные издания, какие только сможешь найти, выпущенные исследовательским центром, который, судя по всему, должен находиться в нашем регионе или в пограничных департаментах.

— Название центра?

— Какое название? Ах, да! Кажется, он называется СЕРИМЕКС или КРИМЕКС, что-то в этом роде. Где-то же у него должны быть официальные ведомости.

Он не смог бы объяснить, почему, но это название ему о чем-то говорит. Он уже слышал его раньше. Никак не припомнит, где.

На факультете?

«Ничего, вспомню».

— Держи меня в курсе.

— А в чем дело?

Нетерпение и возбуждение.

— Некогда объяснять. Могу только сказать, что это действительно нечто неслыханное… Ну ладно, я с тобой прощаюсь, можешь позвонить мне домой, когда нароешь что-нибудь.

— А мне-то, моей диссертации от этого какая польза?

— Вот дерьмо…

Молчание на том конце провода.

— Александр?

— Да.

— Сегодня утром мне никто не звонил в лабораторию?

— Нет. А что?

— Да так, ничего. Пока.

Натан кладет трубку.

Несомненно, они напали на золотую жилу. Он не может понять, как умудрился забыть об этом за лето.

Нетерпение и невероятное возбуждение.

Камилла пока спит.

Натан смотрит на часы.

«Нужно сделать еще один звонок».

Его друг работает в региональном социально-экономическом совете Рона-Альпы. Старый университетский товарищ, в те годы просиживавший штаны на экономическом факультете. Теперь он занимает в департаменте, в Лионе, важный пост, в его ведении находятся промышленность и научные исследования.

«В это время он должен быть еще на работе».

Он наверняка сообщит ему хоть какие-нибудь точные сведения об этом пресловутом центре, из которого, судя по всему, исходит большая часть интересующей его информации.

«А потом выпью кофе с Камиллой».

— Здравствуйте, могу я поговорить с господином Дени Эритье?

— Я вас слушаю.

— Привет, Дени. Это Натан Сёкс.

— Натан, старый пройдоха, сто лет не имел удовольствия слышать твой голос! Как Дельфина?

— На самом деле мы давно… в последний раз, когда я ее видел, она вместе с темпераментным налоговым инспектором устраивала барбекю где-то в районе Шамбери, их мальчугану тогда исполнился годик.

«Наверное, прошло уже года два».

Два года без стабильных отношений.

У него мелькнуло: «Лора».

— Мне очень жаль.

— Не бери в голову, не такая уж трагедия. Я звоню тебе, чтобы навести кое-какие справки. Я ищу устав одного исследовательского центра или частной лаборатории с милым названием КРИМЕКС или СЕРИМЕКС, вероятно, она расположена в нашем регионе. Меня интересует все, что ты сумеешь раскопать.

— Подбираешь новых партнеров для исследований?.. Конец мечтам о государственной службе? Ты меня разочаровываешь, Натан, я знавал тебя таким борцом.

— Приходится приспосабливаться.

— Когда тебе нужны эти сведения?

— Чем раньше, тем лучше… конечно, если у тебя найдется время.

— Говорить о свободном времени высокому должностному лицу… друг мой, ты серьезно ошибся в терминах!

— Так когда?

— Я перезвоню после полудня.

— Спасибо. Буду у телефона. У тебя есть мой номер?

— Да, он высветился на дисплее. До скорого.

Натан принимает душ и снова садится за работу, сжимая в руках чашку дымящегося кофе, который поможет ему окончательно проснуться. Камилла до сих пор не встала.

«Попить кофе с сестрой не удалось».

Скоро час дня. До начала университетских занятий Натану осталось три недели. Нужно использовать это время с пользой, продвинуться вперед.


Большая часть научных статей и докладов, которые Бахия и ее коллеги откопали в Интернете, так или иначе касается возможности соединения маркетинговых моделей, психосоциологических теорий о манипуляции и психическом насилии над личностью в период между Первой и Второй мировыми войнами и самых продвинутых исследований в области кибернетики, связанных с био- и нанотехнологиями.

Рассмотрен целый ряд разработок: микрочипы, которые имплантируются под кожу и излучают электрические импульсы, биотехнологические методы контрацепции для женщин, а также методы подавления сексуальных импульсов и импульсов самосохранения.

Многие работы выросли из идей Сергея Чахотина, теоретика и бывшего русского революционера, порвавшего со сталинизмом.[16]

«К ним вернулись повсеместно — как по одну, так и по другую сторону Стены».

В основном в коммерческих целях.

И посреди всего этого всякий раз — вопрос о месте женщины.

«Как навязчивый лейтмотив».

Как доминирующая или подчиненная позиция, узловая точка или ответвление в процессе развития человечества. Часто политически корректная, но всегда сомнительная. Большинство авторов более или менее искусно балансируют на грани между тем, что можно сказать, и тем, о чем предпочтительнее умолчать. Охвачены все сферы — от феминистских сайтов до мужских ассоциаций, от государственных научно-исследовательских центров до самых безвестных институтов.

Натан старательно отмечает эти пункты в записной книжке, с которой никогда не расстается, как вдруг его внимание привлекает сноска внизу одной из страниц франкоязычной академической газеты «Обозрение прогресса, наук и технологий». В ней говорится об авторе по имени Кристиан Фламан — опять те же инициалы, — который подписывается под спорными тезисами движения трансгуманистов.

«Что-то вроде секты…»

Секты, которая не блистает, но у всех на слуху. Точнее: впереди планеты всей.

Нужно будет разузнать о ней.

Натан набирает название газеты в строке поиска и обнаруживает, что здесь публикуются многие авторы, упомянутые Бахией: Карл Фос, Кристофер Фейдом, Шарль Фроман.[17] Просматривая сайт, он с волнением устанавливает, что редколлегия выступает за свободное применение новых технологий с целью преодоления ограниченности человеческого рода, усовершенствования физических и умственных способностей.

Их кредо: «Лучшие умы, лучшие тела, лучшая жизнь».

Лучший из миров.

«Тоска».

Слоган вызывает болезненные ассоциации.

Натан находит кучу информации об этом движении, очевидно, оно на подъеме во всем мире, особенно в развитых странах. Его поддерживают самые разные объединения и личности. Немецкий социолог Карл Ханс, философ-гедонист Алессандро Куарта, который на каждом углу кричит о том, что человек будет освобожден только тогда, когда общество поймет необходимость для прогресса опираться на развитие био- и нанотехнологий без преград и запретов.

«А значит, на управление психическими и генетическими механизмами».

Психи…

Продолжая в том же темпе, Натан находит второй журнал, под названием «Проспект’Нов», чьи создатели, похоже, стоят во главе двух ассоциаций: международного исследовательского института «Проспект’Нов» и региональной «Ваалит», которой руководят ученые СЕРИМЕКСа.

Собравшись углубиться в эту тему, он слышит, как Камилла встает и открывает дверь гостиной.

Беглый взгляд на часы: уже 14.30.

Натан с сожалением покидает письменный стол и отправляется на кухню готовить достойный обед, дабы загладить вину за вчерашние макароны.

Хорошее настроение.

Исследование продвигается быстрее, чем он ожидал.

Бахия права:

«В кои-то веки я нашел что-то стоящее».


БЕРЛИН,

8 октября 1986

Красная комната — просторная.

Примерно четыре метра на семь по моим мысленным подсчетам. Так что не сказать, что я в тесноте, хотя порой и задыхаюсь от атмосферы, царящей здесь днем.

С тех пор, как я стала женщиной, это помещение служит мне спальней, кухней, спортзалом, классом и ванной комнатой — простой таз заменяет раковину и туалет. Я больше не выхожу отсюда. Папа категорически запретил. Спартанская жизнь. Я люблю слово «спартанский». Оно странным образом ассоциируется в моем представлении с бегством, путешествиями, приключениями, когда не страшны никакие расстояния и высоты, с луной и планетами.

И моя комната оторвалась бы от дома и отправилась в полет, отдавшись на волю ветрам и бегу облаков.

Но пока комната не летает, а дни заполнены до отказа, так что мне некогда и передохнуть. Они выверены по хронометру, вот подходящее определение. Жестко ограничены, расписаны по минутам, высчитаны с точностью до секунды, от подъема до отхода ко сну. Прием пищи в установленное время: без пятнадцати два. Короткий послеобеденный отдых — пятнадцать минут. Перерыв для удовлетворения личных нужд: двадцать минут. Запланированные папой уроки: четыре часа.

Мне все больше и больше нравится втайне называть его «человек-в-сером» — из-за одежды и потому, что цвет его лица и весь его вид сильно напоминают полутьму, в которой я живу. Это прозвище меня развлекает, иногда я ловлю себя на том, что улыбаюсь в его присутствии.

«Человек-в-сером».

Затем тренировка памяти: один час. Чтение священных текстов и различных специальных заметок: час сорок. Упражнения, направленные на развитие мышц и физический контроль эмоций: четыре часа. Обращение с оружием и боевые приемы: два с половиной часа. Растяжка с папиной помощью: полчаса. Тщательное мытье всего тела, выполняемое человеком-в-сером: два часа. Подъем в 6.00, отбой в 23.00. Я так устаю, что вечером падаю замертво.

Для снов не остается места.


Окружающие меня предметы выполняют в повседневной механике строго определенную функцию. Или это я выполняю какую-то функцию? Иногда я не совсем понимаю, кто кому служит.

За исключением занятий, когда мы много разговариваем, день ритмизован плеском выливаемой из таза воды, звоном мочи, струящейся в тот же таз, прерывистым дыханием во время физических упражнений, щелканьем языков, шорохом при растирании кожи и шумом переворачиваемых страниц.

Иногда, нарушая логически запрограммированную последовательность событий, из наших гортаней вырываются слова:

— Ты хорошо сегодня ночью спала?

— Думаю, да.

— Рука больше не болит?

— Иногда.

— Боли в желудке прошли?

— Нет.

«Обрывать, отвечать как можно короче».

Проявлять осмотрительность, когда дело касается деталей.

Человек-в-сером может понять это как одобрение с моей стороны. Даже если он принуждает меня к этому, объясняя, что ему важно знать все — и я ценю его заботу о моем здоровье, — я ненавижу, когда внимание слишком долго заострено на моем теле. Я предпочитаю метафоры. Достаточно прикосновений его рук, мы не обязаны еще и говорить об этом. Все это необходимо для моего совершенствования, но должно оставаться функциональным: разглагольствовать ни к чему. И он, и я, мы оба знаем, что я целиком посвятила себя подготовке.

Это меня устраивает.

— Хочешь, чтобы я подстриг тебе волосы сегодня или завтра?

— Сегодня.

— Тебе нужно что-нибудь особенное на обед?

— Нет.

Зато я люблю, когда мы подробно говорим об истории, математике, физике или теологии. Эти предметы привлекают меня своей абстрактностью. Я погружаюсь в них с головой. Мне нравится повторять и читать по слогам волшебно звучащие имена: Хамос,[18] Астарот, Астарта, Ваал-Вериф, Абигор, Велиал и Кобал.[19] Меня завораживают рассказы о них.

— Хочешь, чтобы я сначала вымыл тебе ноги или голову?

— Голову.

— Тебе подходит новое мыло?

— Да.

И даже если оно не подходило, не важно, зачем говорить ему об этом?

— Ты поешь, и мы встретимся через пятнадцать минут.

— ОК.

Вопросы бесполезны.

И он, и я хорошо знаем, что от этих жизненных условий зависит моя миссия. Так к чему жаловаться, лелеять себя? Лучше уж сразу переходить к главному. По меньшей мере у него хватает деликатности, я бы даже сказала — ясности ума, чтобы никогда не повторять вопроса и не настаивать на более полном ответе. Я подозреваю, что иногда, сомневаясь, он расспрашивает меня только для того, чтобы проверить мое душевное состояние. Но мне кажется, им движет чувство вины. И хотя на самом деле он не способен почувствовать себя виноватым и к тому же предостерегал от этого меня, похоже, что-то или кто-то сдерживает его, когда он заходит слишком далеко.

— Твое влагалище еще раздражено?

— Не важно.

— Хочешь, я дам тебе крем, чтобы успокоить боль?

— Нет.

— Значит, все хорошо?

— Да.

И потом, думаю, он предпочитает лаконичные и эффективные ответы. Дополнительное доказательство того, что его уроки по управлению эмоциями приносят плоды. Мне даже кажется, что он очень гордится этим. Я чувствую это в том, как он смотрит на меня. Ненавижу, когда он такой. На мой взгляд, он жалок. Мне нет и тринадцати, а я уже понимаю, что явно умнее его. Но ни за что не скажу ему об этом — иначе он может сократить часы сна.

И продлить и без того слишком долгие минуты, посвященные туалету.

Случается, что, когда я в хорошей форме или когда меня мучит бессонница, я просыпаюсь раньше шести. Рассеянный солнечный свет позволяет мне не торопясь осмотреться, не вставая с кровати. Жизнь красной комнаты взаимосвязана с моей.

Вокруг меня танцуют нарисованные первыми лучами солнца тени-фигуры. Настоящая орхестика,[20] воплощенные в сотне оттенков красного забавы и страдания Астарты и Астарота, Ваал-Верифа и жителей Сихема.[21]

Красный цвет влечет меня. Он символизирует новую жизнь, новые цели, поставленные передо мной богами. Несмотря на юность, я осознаю, что я всего лишь орудие в их руках. И принимаю это. Красный цвет — кровь, которую я добровольно приношу им в жертву, даже если она и так принадлежит им. Страдание необходимо для успешного выполнения миссии.

Мое страдание.

Его миссия.


ГРЕНОБЛЬ,

7 октября 2007

Камилла бесшумно появляется с чашкой кофе в руке. Даже в таком виде она красива — с взъерошенными волосами и еще розовыми от сна щеками, с отпечатавшейся над правой бровью складкой подушки.

— Вкуснятина — эти твои кусочки жареного сала, я их съела с удовольствием… а яичница, ммм… превосходная!

— Не преувеличивай… Сегодня вечером приглашаю тебя в ресторан.

— Ты давно встал?

— Кажется, часа три назад. Уснул, как пьяный, прямо за столом. Я и не заметил, как время пролетело.

— Очень мило, что дал мне выспаться.

— Скажешь тоже, да я гремел, как слон в посудной лавке, но тебя разве разбудишь?

— Придурок!

— Вертихвостка…

Они улыбаются.

Она отпивает из чашки два глотка и закуривает сигарету. Натан тоже. Несколько минут они стоят молча и, пока их мысли блуждают где-то далеко, наблюдают, как поднимаются вверх завитки белого дыма.

— А как работа, продвигается?

— Да, и неплохо…

Потом:

— Я откопал довольно странные вещи.

— Расскажешь?

— Может, тебе это и не покажется интересным.

— Не волнуйся, мне все равно нужно отвлечься.

Натан докладывает ей о положении дел, не опуская никаких подробностей, даже самых деликатных. Он пользуется возможностью выдвинуть гипотезы, пересмотреть некоторые неясные моменты. Она внимательно слушает, хмурит брови и время от времени закатывает глаза. Камилла — настоящая феминистка. Она не из тех, кто останется равнодушным к его рассказу.

Когда Натан заканчивает с изложением, на часах уже 15.30. По-прежнему нет звонков от Дени или Александра. Ничего полезного для исследования. Камилла молча стоит напротив, ее взгляд блуждает в пустоте.

— Что ты об этом думаешь?

— Кругом полно психов.

— Мне нужно разобрать кучу документов, поможешь?

— Что ж, я все равно ничего не планировала на сегодня, как и на ближайшие две недели.

Камилла улыбается.

— Почему бы и нет? Я всегда мечтала порыться в бумагах… как ты.

Она пристально смотрит на него пару секунд.

— Но у меня нет нужного образования…

— Ты же прекрасно знаешь, что я считаю подобные рассуждения смешными. Кто угодно может заниматься тем, чем занимаюсь я.

— Если только у него есть время!

— Вот именно, старушка… вот именно. И я позволяю себе эту роскошь уже больше пятнадцати лет, с тех пор, как начал работать на факультете.

— Аминь.

Они смеются как дети, потом Камилла принимает душ, и они берутся за дело. Натан выдает ей стопку документов, которые нужно просмотреть и рассортировать.

— Распоряжайся ими, как хочешь.

Они дают друг другу час или два, чтобы потом сопоставить выводы.

— А после этого пойдем заморим червячка в центре города и достойно отметим твой приезд в гренобльские земли. Заметано!

Камилла согласна.

«Она поможет мне выиграть время».

— Братишка…

— Ммм?

— Я рада, что я здесь.

Но он, пожалуй, рад еще больше.

«Женское присутствие».

Поэтому он долго тосковал по Дельфине. Ему всего лишь нужен кто-то, с кем можно помолчать. Улыбнуться. Ничего не говоря.


«Помешанные».

Натан не находит других слов, чтобы описать секту трансгуманистов.

Есть религиозные фанатики, а это — фанатики технологий.

Главная идея их доктрины в том, что западная система образования, политические и социальные реформы не позволяют человеку стать лучше. Философы эпохи Просвещения убраны в шкаф. Их набили соломой и положили под стекло. Слишком они отстали от жизни. По мнению трансгуманистов, нужно стремиться к научно-техническому прогрессу, это единственно возможный путь к улучшению мира. Прогресс как замена мессии, полукапитализм, полуанархизм.

Адепты этой теории, по всей видимости, — упертые фанаты, проникшиеся ею до мозга костей. Мутанты, пророки-менеджеры, неокапиталисты с дефективными нейробиологическими имплантатами. Защитники культуры, записанной на CD и внедряемой непосредственно в геном человека.

Тем не менее проповедники всеобщей технологизации, объявившие войну живому, твердо стоят на ногах.

«За них можно не волноваться».

Все эти красивые идеи, должно быть, поддерживаются крупными международными экономическими консорциумами. Ведь дело сулит им значительные прибыли.

Бабки.

Натан научился относиться к современным революционным гениям настороженно. Они есть повсюду, но отдают предпочтение северным странам, особенно много их собралось в Калифорнии, Англии и Франции. Они просачиваются в общественные движения, в интеллигентскую среду, в университетские лаборатории и центры фармацевтических исследований.

«Под видом маркетинга и научного беспристрастия».

А управленческая точка зрения всегда приветствуется: для всех этих менеджеров маркетинг — изобретение века. Смазка для промышленников, которым не хватает средств социального контроля. Можно больше не завидовать Старшему Брату.[22] Всевидящее око больше не следит за каждым со стороны — оно у каждого в голове. Вот в чем великая сила маркетинга, безболезненного, бесцветного и донельзя туманного. Это высокое искусство. Тоталитарное сознание начала XX века с радостью применило бы его, но не додумалось до такого.

Натан бормочет:

— Нужно быть ненормальным, чтобы представить подобный сценарий.

И ни слова в национальных СМИ или традиционной прессе.

«Странно».

Для широкой публики это не афишируется. Хотя тема невероятно заманчивая, теле- и радиостанции наверняка польстились бы. Удивительно, что они молчат.

Затем он пролистывает серию статей о военном потенциале этих идей и наконец останавливается, упав духом. От Дени и Александра по-прежнему ни звонка. Он начинает беспокоиться. Снимает трубку и набирает номер лаборатории. Никого. Пробует дозвониться Дени на работу: снова одни гудки.

В сторону гостиной:

— Камилла, все в порядке?

— Мда… а ведь это жуть — то, что ты дал мне читать.

Натан заглядывает в дверь.

— Нашла что-нибудь?

— Ну, в общих чертах: гуманизм превратно истолкован многими новоявленными идеологиями, особенно той, которая называет себя трансгуманизмом. Она связана с успехом исследований в области генетики человека… Не знаю, какое отношение все это имеет к твоим обычным занятиям и социологии, но это действительно интересно. По правде говоря, я и понятия не имела о существовании большинства из этих вещей.

— Прогресс не остановишь.

— Скажу тебе честно, я не все поняла. Некоторые тексты относятся к концу шестидесятых годов, отсылают к Дарвину, Ницше, Хайдеггеру, Маслоу, Эттингеру, фон Хайеку и современным персонажам, которые бредят вопросом о приемлемости генетики человека для общества. Я тут выписала цитату, не помню точно, чью… подожди, я найду свой листок… а, вот она: «Мы превосходим многих гуманистов, предлагая внести коренные изменения в человеческую природу с целью ее улучшения. Человечество не должно стоять на месте. Человечество — переходный этап на пути эволюции. Мы не вершина развития природы».

Натан присвистывает.

— Первый сорт.

— Если говорить открытым текстом, человек создан для того, чтобы мутировать. А значит, он в состоянии бросить вызов некоторым законам, которые принято называть законами природы. Основная идея — судьбу человечества должны взять на себя технологии.

— Продолжай.

— Для этого человек должен интегрироваться в техносферу и, для ускорения своей автоэволюции, извлечь максимальные возможности из искусственного интеллекта, нанотехнологий, нейротехнологий и роботехники. Конечно, за этим будут стоять идеи бессмертия, борьбы со смертной человеческой природой, евгеники и качества генетического фонда.

— Старый добрый фантазм всемогущества, переделанный на новый лад.

— Есть еще целый трактат о размножении и о роли женщины. Рассуждения в таком духе: возможно, некоторым родителям было бы проще любить своего ребенка, если бы последний, благодаря технологическому прогрессу, был блистательным, красивым и сильным, как три борца. Или такие: выберите большую часть генов вашего ребенка по каталогу. Этот выбор укрепит ваши родственные отношения. Больше никаких тяжелых родов, никаких трудностей в подростковом возрасте, никаких проблем с получением аттестата о среднем образовании. Гарантированные успехи в школе! Если вы хотите сделать покупку на сумму более двухсот евро, проконсультируйтесь у специалиста в генетическом отделе ближайшего магазина! И все это пересекается с самыми модными утилитаристскими и неолиберальными теориями в экономике. Даже марксисты пытаются взять в расчет некоторые идеи.

«Трансмарксизм».

— Проблема в том, что сомнительные теории становятся привычными, и в конечном счете ими проникаются немало промышленных инвесторов, которые стремятся сделать свои товары рентабельными.

— И найти сговорчивых клиентов.

— Посредством клонирования, пересадки спинного мозга, электронных поделок на базе человеческой ДНК, генетического маркетинга…

— Что? Ты сказала «генетический маркетинг»?

— Именно. Некоторые говорят о вирусном маркетинге. Я нашла эту идею на сайте одного журнала, под ней подписалась группа ученых из лаборатории под названием… сейчас найду… СЕРИМЕКС. Чертовы активисты, невозможно установить, где они находятся.

Натан прикрывает глаза.

«Чтобы продвинуться вперед, придется отыскать их следы».

Камилла прерывает его размышления.

— Угостишь меня где-нибудь кофе? У меня голова раскалывается, нужно выйти на воздух. Знаешь, книжки, теория — я во всем этом не особенно разбираюсь… скажем, могу принимать только в гомеопатических дозах.

Натан колеблется.

— Так ты покажешь мне Гренобль?

Он ждет звонков.

«Лора».

Ладно, что поделаешь, Александр и Дени оставят сообщения.

Лора не позвонит.

— Идет. Я отведу тебя в «Азар». Это возле площади Эрб… довольно милое местечко… там полно бывших студентов, которые вспоминают молодость. Тебе очень понравится.

— Договорились!

Сказано — сделано, она встает, берет куртку, висящую в прихожей, и открывает дверь.

— Ну, ты идешь? Мы же не будем тухнуть тут целый день!

Натан надевает ботинки, которые валялись на полу, и в последний раз бросает взгляд в сторону компьютера. Он вполне может позволить себе расслабиться на пару часов. Камилле нужно сменить обстановку.

Раздается телефонный звонок. Он разводит руками, изображая сожаление, и снимает трубку.

Это Бахия, в слезах.

В жуткой панике.

Она ревет.

— Что случилось, Бахия? Я вообще не понимаю, что ты говоришь!

— Аттила попросил меня позвонить тебе. Вроде… вроде ты недавно говорил по телефону с Александром…

Растеряна.

Натан понимает ее через слово.

— Так и есть, я просил его найти кое-что об одной лаборатории, которая меня интересует и…

— Александр…

Она снова начинает плакать.

— Что?

В трубке молчание.

— Да скажи мне, что случилось?

— Он мертв!

— Мертв?!

— Убит… Его… его нашел Аттила… настоящая бойня!


БЕРЛИН,

11 ноября 1986

Кроме папы, чьи посещения красной комнаты все больше и больше затягиваются, никто со мной не заговаривает. Во всяком случае, напрямую. Только знаками, на бумаге или через дверь. Я стала неприкасаемой. Я больше не вижу Джона. Папа говорит, что он в отъезде. И все-таки мне кажется, я слышу его голос в комнате, которая находится под моей.

«Неприкасаемая».

Не совсем точное слово.

Я часто использую вместо него слово «подопытная», но тут же вычеркиваю его из мыслей, так как папе бы это очень не понравилось. Переход из положения ребенка в положение подопытной столь отчетлив! Папа часто произносит это слово, когда говорит обо мне по телефону.

И никогда — обращаясь ко мне.

Но я знаю, что его заронили в мое сознание враги Ваала, чтобы отвратить от миссии. Папа научил меня не доверять плохим мыслям.

Центр: вот слово, которое подходит для меня на данный момент.

Я становлюсь центром красной комнаты, центром дома и его активности, центром экспериментов и папиного внимания.

«Центром всего».

Папа не использует это слово, он чаще называет меня «воительницей», но я знаю, оно подходит идеально. Мне нравится представлять, что всё вращается вокруг меня. У меня складывается такое впечатление, когда папа говорит о важности моей миссии. Он говорит, что многие другие люди работают сейчас для меня. Я не тоскую по тому времени, когда жила в калифорнийском доме, где меня оттесняли в сторону, как какой-то мешающий предмет. Я важна для папы и чувствую это. Я становлюсь все важнее и важнее.

Я центр.

В уютном замкнутом мирке красной комнаты папа становится то преподавателем, то тренером, то сиделкой, то поваром. Еще он помогает мне приводить себя в порядок, расчесывает и закалывает волосы, моет меня мылом, запах которого мне ненавистен, одевает и раздевает. Всегда молча. Словно это какая-то церемония. Состоящая из мелочей механическая повседневная церемония, исполнению которой я должна подчиняться, не проявляя ни малейшего признака недовольства, — иначе получу строгий выговор, удар в спину или поясницу.

Единственная известная мне реальность: папа и красная комната. Все, что я знаю, я знаю от него. Все, что я делаю, я делаю для него.

И горжусь этим. Горжусь, что он доволен мной. Горжусь, что в его глазах светится удовлетворение, когда я хорошо выучиваю и понимаю его уроки. Когда после особенно трудного объяснения он заявляет мне:

— Мы на верном пути, Иезавель!

Я ценю то, что, желая вознаградить меня, он приносит из своей библиотеки какую-нибудь книгу с гравюрами или фотографиями. Больше всего я люблю книги, где рассказывается история Ваал-Верифа и Астарты. Это великолепные издания, часто весьма тяжелые, в кожаных переплетах, с богатыми цветными иллюстрациями, на которых изображены боги, сражающиеся с драконами и людьми. Папа говорит, что они бесценны и листать их страницы — привилегия. От этого мне становится еще приятнее. Чудесные рассказы в них прерываются фразами на непонятном языке, состоящими из замысловатых знаков, геометрических форм, мудреных завитков и петелек, выведенных красными чернилами. Папа обещал обучить меня этому языку — языку Ваала. Он говорит, что скоро я буду готова, но пока мне недостает некоторых знаний, чтобы читать его.

Иногда я дрожу от страха при мысли о том, что мне предстоит узнать.

Папа говорит, что бояться — нормально. Что страх — это стимулятор, необходимый для выполнения того, что мы должны выполнить. Конечно, его ласки во время туалета или ночью, в постели, приятны — и, расточая их, он не устает повторять это, — но все же я всякий раз чувствую покалывания в шее и спине. По мере того, как ласки усиливаются, покалывание превращается в глухую боль, переходит в живот и грудь. Я молчу, стиснув зубы. Папа не хочет, чтобы я разговаривала, пока он мной занимается. А потом боль превращается в страх. Страх, который сковывает меня и помимо воли заставляет дрожать всем телом. Страх, который становится особенно мощным и леденящим во время уроков, касающихся вопросов пола и тела: моего пола и моей миссии или моего тела и искусства соблазнения.

Сколько бы человек-в-сером ни уверял меня, как бы мягко ни говорил со мной, иногда он бросает такие взгляды, от которых меня тошнит.

Я не осмеливаюсь сказать ему об этом.

Он тратит столько сил, чтобы сделать меня совершенной.


Порой мне хочется положить всему этому конец. Из-за страха, конечно, и из-за папиных взглядов, но еще и из-за холода, который охватывает меня, когда дневная работа закончена и я остаюсь одна. Одна в ожидании того, что Астарта, моя мать, заговорит со мной, убаюкает нежным голосом.

Но Астарта не приходит.

Хотя папа говорит, что его она навещает каждый вечер.

Эта несправедливость леденит мою душу.

«Почему же она не приходит?»

Я так нуждаюсь в ней, в ее совете. Я ведь прилежная ученица. Но может, я еще слишком несовершенна? Мое тело наверняка еще недостаточно очищено, несмотря на ласки, которыми папа стирает следы, оставленные многочисленными врагами Ваал-Верифа. Может, богам Навуфея все-таки удается запятнать меня, когда я невнимательна?

Папа стоит сзади. Он гладит мою спину кончиками пальцев. Мне холодно.

Я молчу.


РОМАН,[23]

9 октября 2007

У Натана болит голова. Два дня он почти не спал. Несмотря на то что сегодня утром, около 5 часов, он проглотил две таблетки аспирина, кто-то стучит по голове кувалдой с силой и методичностью кузнеца.

Он ненавидит посещения кладбищ, тем более когда приходится хоронить друга. Кладбище в Романе особенно мрачное. Семья, пара чехословацких эмигрантов, приехавших сюда в семидесятые годы, оплакивает свое горе. Когда служащие опустили гроб в могилу, мать начала выть. Она укрылась в объятиях мужа, огромного мужчины с толстыми ручищами. Александр был единственным сыном.

Натан обхватывает голову руками.

Аттила немного опоздал, в глазах пустота. Он до сих пор в шоке от своей находки и от полицейских допросов, длившихся два дня. Подозреваемый № 1, распорядок дня, алиби, страна происхождения, сколько времени прожил во Франции, профессии родителей — он только это и слышит с тех пор, как обнаружил труп в квартире, которую они снимали вдвоем на улице Бак, в самом центре Гренобля.

Он никак не оправится от этого.

Полицейский офицер, считавший себя на редкость проницательным, даже поинтересовался у Аттилы, не румын ли он. Гренобльская муниципальная политика зациклилась на цыганах.

В результате они мерещатся фликам повсюду, и так как последние не отличают испанских и румынских цыган от чешских студентов, Аттиле пришлось выдержать несколько часов особо строгого допроса. Они в конце концов выпустили его из комиссариата: с одной стороны, потому что на момент совершения убийства он уже битый час стоял в очереди в отделе семейных пособий, с другой — потому что настало время полдника, и флики проголодались.

Один инспектор, который был не таким безнадежно ограниченным, как остальные, спросил, чем Александр занимался перед смертью.

В ответ на молчание Аттилы он пробормотал только:

— Мне жаль.

Их оправдывает то, что искромсанный ножом труп привлекает слишком много внимания. Он портит общую картину. Такое нечасто случается с докторантами. Около цыганского лагеря, между свалкой и автомагистралью — еще ладно, но в центре города — это уже форменный беспорядок. Должно быть, местным фликам досталось по первое число. Наверху началась паранойя.

Даже сам президент университета Эрвен Фоша и директриса социологического факультета Элен Сеннерон почувствовали, что обязаны присутствовать на похоронах. Они, конечно, приехали не из сострадания, это не в их привычках. Можно побиться об заклад, что их кто-то отчитал. Поскольку не появился ни один журналист, они испарились сразу после отпевания. Съездить туда-обратно за двести километров, чтобы пять минут посмотреть на покойника в деревянном ящике, — это внушает невольное уважение. Фоша даже попытался было пожать Натану руку.

«Бред полнейший».


Выходя с кладбища, Бахия обнимает Аттилу за плечи.

Молча.

Она только гладит его, отдавая частичку своего тепла. Уже с вечера после убийства она сдерживает слезы. Бахия не из тех, кого легко сломить. Ее печаль вскоре переросла в нечто более глубокое и скрытое — в гнев.

Молчание в память об Александре.

Кто же мог совершить подобное? И почему?

«Ничего не понимаю».

Это убийство похоже на ошибку. Александр не был способен причинить зло или вызвать у кого-то ненависть.

Он был классным парнем.

Накануне Бахия расспросила Аттилу. Осторожно. Чтобы подпитывать и направлять свой гнев, ей нужны ответы. Она специально остановилась в Романе и ночевала в доме его родителей, в гостиной. И даже заявила, что она подружка Аттилы, чтобы остаться с ним наедине. В общей сумятице никому не пришло в голову подвергнуть ее слова сомнению, а тот, кого они касались, лишь улыбнулся. И вернулся к своим мрачным мыслям.

Бахия принялась задавать вопросы. Потихоньку.

— Поговори со мной.

— Не знаю, смогу ли я… Из-за этой истории гренобльские флики обрабатывают меня уже два дня.

— Но я ведь не флик, и мне нужно знать. Я глаз не сомкнула со среды. Я хочу знать.

Она делает упор на «я хочу».

— Пожалуйста, расскажи мне, что ты видел.

Аттила ни в чем не может отказать ей. И еще он знает, что с ее стороны это не праздное любопытство, и полностью доверяет ей. Она не станет поднимать шум. Ей просто нужно облечь этот ужас в слова.

— Я вернулся около половины четвертого. Александр оставил на автоответчике в моем мобильном сообщение с просьбой срочно приехать домой. Он обнаружил нечто сенсационное, помогая Натану в исследовании… или что-то в этом роде.

— В каком исследовании?

— Я не уверен, он наговорил на автоответчик не так уж много. Кажется, Натан снова взялся за работу, которую бросил в начале лета.

Бахия бормочет:

— Возможно… Продолжай.

— Ну вот, я прослушал сообщение примерно в три часа, он оставил его ровно в 14.11. Я тут же сел на трамвай и поехал домой. Там около получаса пути.

На несколько секунд он замолкает, угрюмый.

— Если бы только я прослушал сообщение раньше!

— Прекрати! Ты же не будешь сейчас винить себя, что не помог ему, когда он оказался в опасности! Учитывая, что они сделали с Александром, не приди ты слишком поздно, лежал бы теперь рядом с ним в могиле, так что перестань немедленно! Учти, я этого не вынесу. Не могу слышать это от тебя.

Аттила кивает, однако не похоже, что он убежден. Слишком велика его боль.

— Значит, если я правильно поняла, ты вернулся домой через час с четвертью после его звонка.

Устало:

— Ну да.

— И нашел его в таком виде… то есть я хочу сказать, как описывали флики.

— Это было ужасно. Он… он лежал в прихожей, совсем голый, весь в крови, повсюду порезы, внутренности… Они даже отрезали ему уши и несколько пальцев, понимаешь?! Они пытали его! И от одного того, что я это знаю… стоит мне только представить, как Алекс кричит, как его режут на кусочки, — я с ума схожу. Я постоянно об этом думаю. Представляю себе его крики, его ужас. Я от этого свихнусь, говорю тебе. Когда я пытаюсь заснуть, у меня в памяти сразу всплывает эта картина, она пожирает меня изнутри!

«Его пытали».

Аттила, как ребенок, кидается в объятия к Бахии. Через минуту он вновь овладевает собой и поворачивает к ней голову.

В его глазах светится страх.

— Больше я ничего не знаю. То, что было после, я помню смутно… Отец Алекса сказал, что у фликов пока нет ни одной зацепки. Ни одной улики, ничего… Они считают, что это профессионалы, какая-нибудь история с дипломами, или я не знаю… они фантазируют на тему университетской среды и топчутся на месте.

— Александр не стал бы заниматься махинациями.

Сухо:

— Я про это и не говорю.

Она обнимает его, и они так и сидят всю ночь рядом на диване. В конце концов, уставшие, они засыпают незадолго до того, как мать Аттилы приходит разбудить их, когда пора собираться на похороны.

Выходя из дома, Бахия поворачивается к нему.

— Аттила.

— Да?

— Ты ведь стер то сообщение, которое оставил тебе Александр?

— Н-н-нет.

— Так сделай это, пожалуйста.


Натан и Бахия пробираются между могилами, ускорив шаг. Благоухание венков, возложенных на могилу Александра, заставляет их бежать с кладбища. Какое-то обонятельное несоответствие.

Еще нет и четырех, когда они покидают Роман. На переднем сиденье Бахия, Камилла дремлет на заднем. Натан настоял на том, чтобы двоюродная сестра ехала с ним, но когда они были уже возле церкви, Камилла решила пойти побродить. Посчитав, что с ее стороны было бы нехорошо смотреть на горе незнакомой семьи. Она присоединилась к ним после церемонии.

Всю первую часть пути Бахия пересказывает то, что Аттила объяснил ей накануне. Натан все больше и больше запутывается в вопросах. Он никак не разберется, сколько бы ни прокручивал в голове то, что знает. Он делится с ней своими мыслями.

— Если бы я ни о чем не попросил его, он остался бы на факультете.

— А о чем вы его попросили? Тила не смог мне ответить.

— Да сущие пустяки…

Потом:

— Четыре дня назад я снова взялся за материалы, которые вы собрали в начале июля, стал изучать их и наткнулся на этот исследовательский центр, СЕРИМЕКС. Я попросил Александра найти о нем все, что он только сможет, в мэрии или в архивах.

— И?

— И ничего! Очевидно, это никак не связано с его смертью. Он должен был перезвонить мне после полудня. Я оставался дома с Камиллой, которая помогала мне сортировать бумаги, а в полпятого или в пять ты позвонила и сказала, что он мертв.

— Может, это месть?

— Александр и месть? Тогда почему не международный заговор, если на то пошло?

— Да я-то откуда знаю? Я пытаюсь понять и не могу, черт возьми!

Натан решает, что лучше помолчать. Бахия, по-видимому, приходит к тому же выводу.

За стеклами тянется лента пейзажа. Скалы Веркора окутаны облаками. Собирается дождь. Деревни возникают одна за другой, неотличимые, всегда на одном и том же месте. То тут, то там виднеются кресты и букеты цветов, прикрепленные к деревьям и дорожным знакам, они напоминают о боли семей, потерявших кого-то из близких в автокатастрофе. Болезненный эксгибиционизм, поощряемый авторитетными политиками и пропагандой безопасности на дорогах. Отсчет убитых в качестве примера. Автомобилисты вихрем проносятся мимо.

Натан включает радио, чтобы послушать новости.

«Ни слова об убийстве».

Рассуждения политиков о туманном проекте референдума по вопросу Европейской конституции. Не очень-то увлекательно. Американские солдаты, убитые в Ираке. Гражданское население, замученное в отместку. Вне всяких сомнений, Земля еще вертится.

«А теперь местные новости. Сегодня состоялись похороны высокопоставленного чиновника, загадочным образом убитого в среду после полудня в собственном кабинете в здании социально-экономического совета региона Рона-Альпы, в старой части Лиона. Особенно ярко Дени Эритье проявил себя прошлой зимой, выступая в защиту бездомных, число которых значительно увеличилось за минувшие два года. Местные политические деятели и артисты лионской сцены пришли отдать ему последние почести…»

— Вот дерьмо!

Натан резко тормозит. Его сердце бешено колотится. Сзади сигналит машина. Водитель оскорбляет их, выставив руку из окна своего внедорожника. Натан съезжает на запасную полосу и глушит двигатель, чтобы перевести дух.

— Дерьмо, дерьмо, дерьмо!

Бахия тоже слушает новости, но не понимает, что означает реакция Натана.

— Да что происходит?

Видя, что он в панике, она меняет тон.

— Вы знали этого парня?

— Это мой… это был мой старый друг… я говорил с ним по телефону в среду утром…

— И?

— …сразу после того, как позвонил Александру в лабораторию…

Бахия больше ничего не говорит. Она слушает. Камилла уже знает, что он готовится сказать. Она только что поняла. Натан читает это в ее округлившихся глазах, отраженных зеркалом заднего вида.

— …и я попросил его, как и Александра, помочь мне установить, что такое СЕРИМЕКС и где он находится…

У Натана пропадает голос, ему трудно выговорить:

— Его убили в тот же день, что и Александра.

— Но тогда…

Бахия не заканчивает фразу.

Александр и Дени.

«СЕРИМЕКС».

Камилла и Бахия поняли. Лица всех троих выражают один и тот же немой вопрос. Натан подавлен.

— Во всем виноват я…

На него тут же устремляются два укоряющих взгляда.

Бахия прерывает молчание:

— Да что вы такое говорите?! Нужно поехать и выяснить обстоятельства убийства вашего друга!

Натан срывается с места.


Все, что им удается найти об убийстве Дени, это сообщение агентства Франс-Пресс для гренобльского «Свободного Дофине».[24] Его раздобыл знакомый стажер Бахии, который видел, как информацию передавали в четверг утром. Скромная находка и вместе с тем — важнейшая.

Важнейшая, потому что Дени Эритье был убит так же, как и Александр. В его лионском кабинете Дени кромсали ножом, душили и, возможно, пытали. Ему отрезали некоторые части тела: уши, пальцы и яички. Персонал, занимавшийся уборкой помещений, обнаружил труп примерно в шесть часов вечера и тут же сообщил в полицию. Смерть, вероятно, наступила около 15.30. Дени тоже был совсем голый. Как и в случае с Александром, это, очевидно, работа настоящего мясника: кровавая, ужасающая, но выполненная с точностью профессионала. Убийца умел отрезать палец одним махом.

«Его пытали, как Александра».

И в то же время результат скромный, так как они почти не сдвинулись с места. Не скрывая разочарования, они приземлились за столиком на террасе кафе.

«Сидим тут, как идиоты».

Бахия заказывает три чашки кофе и не очень уверенно пробует расспросить Камиллу. Как и Натан, она не хочет возвращаться домой и ломать голову в одиночку. После непродолжительного обсуждения повисает гнетущая тишина.

Вдруг Натан подпрыгивает на стуле.

— Лоик!

Камилла поворачивается к нему.

— Что?

— Эшен, Лоик Эшен… это от него я впервые услышал о СЕРИМЕКСе, я почти уверен!

— Кто он?

Тут вмешивается Бахия:

— Студент господина Сёкса.

Теперь обе внимательно смотрят на него.

— Довольно молодой парень, пожалуй, яркий… ходил на мои лекции в прошлом году и, если мне не изменяет память, снова записался в этом. По-моему, учится в Высшей коммерческой школе.[25] В своих письменных работах задавал мне такие вопросы, о которых я никогда бы и не подумал. Действительно одаренный, но… слишком тупой… и самоуверенный.

— А какая связь с СЕРИМЕКСом?

— Да-да. Поскольку у молодого человека немало амбиций и он всякий раз стремится продемонстрировать свой ум, он неоднократно подходил ко мне после лекций, чтобы указать на слабые места в некоторых моих доказательствах, на ошибки, которые, как ему казалось, имелись в результатах моих исследований. Однажды, когда дискуссия зашла особенно далеко, Лоик упомянул об исследовательском центре, где он стажировался и встречал ученых, работавших над теми же проблемами и, по его словам, превзошедших меня с моей концепцией подчинения, чересчур напоминающей Фуко. Надо сказать, он отлично разбирается в маркетинге. В тот день он стал развивать теорию о сетевой экономике, петлях обратной связи в информатике, о том, что нужно разрушить традиционные властные отношения и установить новые коммерческие. В общих чертах речь шла о техниках контроля над потребителем, скопированных с кибернетической модели циркуляции информации.

Бахия теряет терпение.

— Ну и?

— Тут-то он и заговорил о СЕРИМЕКСе, хвастаясь, какие достойные и полезные исследования там проводятся. Помню, я был очень заинтригован… Я никогда не слышал о СЕРИМЕКСе, тогда как, по словам Лоика, это был первоклассный центр, на европейском или даже международном уровне. Разумеется, я отнесся к сказанному весьма скептически.

Александр, Дени, СЕРИМЕКС.

— Вы же понимаете — я не очень-то поверил тому, что он наболтал.

Их тела со следами пыток.

— Я объяснил это его молодостью, подумав, что он наверняка говорит о маркетинговом отделе какой-нибудь мелкой фирмы, где он работал. И мои намеки на его неосведомленность ему совсем не понравились.

— То есть?

— Он взбесился. Я никогда не видел его таким раздраженным во время наших бесед. Как будто преуменьшив престиж и значение этого центра, я оскорбил лично его. Он побагровел. Сначала я решил, что просто уязвил его гордость, но на самом деле он защищал именно СЕРИМЕКС. Видя мой скепсис, он принялся поносить некомпетентных и несознательных профессоров факультета и в целом государственные исследовательские институты, не способные повернуться лицом к новым экономическим и антропологическим реалиям. По его мнению, важнейшие изменения, совершающиеся на наших глазах, проходят мимо них.

— Важнейшие изменения?

— Он так сказал. Я торопился, мне нужно было прочитать в кампусе еще одну лекцию, так что я предложил ему отложить эту дискуссию на потом. Он пожал плечами. Теперь я припоминаю, что мы никогда больше не разговаривали. Ни об этом, ни о чем-либо другом.

— Ты больше не видел его на лекциях?

— Видел, но с тех пор он не подходил побеседовать со мной после занятий. Если подумать хорошенько, он и вовсе перестал проявлять активность… Но оставался очень прилежным и блестяще выдержал экзамен. Его письменная работа была на голову выше всех проверенных мной в том году. Ему еще нет двадцати двух, но это очень зрелый молодой человек.

— Это все? Ничего больше о СЕРИМЕКСе?

— Кажется, нет. Знаешь, я же тогда не пытался ничего выведать. Я не мог предвидеть, что однажды нам это понадобится.

— Ясно. И где же нам искать этого Лоика Эшена?


Наведя справки в секретариате университета, они отправились по адресу, который дала им заведующая центральной картотекой. Камилла хотела заехать домой, чтобы позвонить, но Натан не отпустил ее одну, и она не стала настаивать.

Тела со следами пыток.

«Их пытали, потому что они искали информацию о СЕРИМЕКСе».

Лоик Эшен живет у въезда в Жьер, в гренобльской агломерации, на шестом этаже недавно построенного восьмиэтажного дома, абсолютно белого, в знак городского стремления к практичности. Зеленые островки у подножия корпусов, огромнейшие парковки, балконы, на каждом из которых могла бы уместиться квартира Натана. В таких местах не выдают бесплатное жилье.

Натан спрашивает себя, что в этом доме делает студент-дипломник. По взгляду Бахии он понимает, что она задается тем же вопросом. Уже семь лет она живет в университетском городке, где-то между Олимпийской деревней, Рабо и Кондильяком, переезжая из затхлой комнаты в обветшалую. Несомненно, она предпочла бы вырасти и жить здесь.

— Думаешь, региональный центр[26] предлагает здесь комнаты для студентов по выгодным ценам? — цинично спрашивает она, когда они въезжают на территорию парковки.

«Вот у самого центра и спроси…»

Они выходят из машины. Должно быть, их развалюха не вписывается в общую картину — на них неприязненно смотрит жилец, который выносит мусор. Камилла направляется к телефонной будке и подает им знак, что будет ждать в холле.

Натан колеблется.

— Никто же не знает, что мы здесь.

Он серьезно кивает и входит в здание вместе с Бахией.


Поднявшись на шестой этаж, они идут по коридору, как вдруг одна из дверей резко распахивается, и они видят невысокого молодого человека с угрюмым лицом, который собирается выйти. Похоже, их появление его удивило. Неприятно удивило.

«Лоик».

— Что вы здесь делаете?

Натан решает изобразить любезность, чтобы облегчить задачу и попытаться задержать его на несколько минут.

— Здравствуй, Лоик. Это Бахия, может быть, ты ее знаешь. Она тоже из «Лера».

— Рад познакомиться, Бахия, — отвечает он тоном, свидетельствующим об обратном. Потом, оборачиваясь к Натану:

— Я, конечно, предложил бы вам кофе, но как раз собирался уходить, у меня срочная встреча и…

— Отлично! Тогда мы можем пройтись с тобой до машины. То, что мы хотим узнать, не должно занять много времени, мы и сами спешим.

Он как будто сомневается, но затем, уступая их настойчивости, предлагает им зайти на минутку.

— В конце концов, мне ведь не через пять минут нужно быть там.

Они проходят за ним в роскошно обставленную квартиру. Совсем новенький компьютер, дорогие факс, принтер и ксерокс возвышаются посреди гостиной на письменном столе размером с комнату в университетском общежитии.

Натан присвистывает.

— Да ты неплохо устроился!

Молодой человек ему нравится. В нем чувствуется некоторая неискренность и тяга к интеллектуальному превосходству, но Натана это ничуть не смущает. Бахия, очевидно, не разделяет его точку зрения. Натана это удивляет. Молодая женщина очень напряжена.

Чувствуя себя обязанным ответить на замечание, хозяин квартиры лепечет что-то о богатстве родителей и прибыли от вложений на бирже.

«К чему эти путаные оправдания?»

В глазах Бахии Натан читает: она не верит ни единому слову.

«Перейти к главному».

Тела со следами пыток.

— Помнишь нашу последнюю беседу, в марте или апреле этого года, после одной из моих лекций? Я рассказывал о концепции власти с позиций структуралистской философии пятидесятых-шестидесятых годов. Ты горячо критиковал такой подход…

— Я прекрасно помню, что я критиковал, — обрывает Лоик, плохо скрывая раздражение.

Бахия украдкой бросает взгляд в сторону Натана.

Тела Дени и Александра.

Натан продолжает.

— И что?

Вмешивается Бахия.

— Ты говорил господину Сёксу об одном или нескольких ученых, разработавших новые теории маркетинга в известном, по твоим словам, исследовательском центре.

Она хочет ускорить темп беседы. Натан не ожидал от нее такого поведения. Они пришли без предупреждения, и ее агрессивность ничем не оправдана. Лоик, несомненно, раздосадован их визитом, на несколько минут сдвинувшим его послеполуденные планы.

Почесывая затылок, он притворяется, что удивлен.

— Я не помню.

По взгляду молодой женщины Натан видит, что она была готова к такому ответу.

«Она разочарована».

Наверное, Бахия надеялась, что он выдаст ей то самое название, которого она ждет. Натан решает не вмешиваться и предоставить все ей. Возможно, ее поведение обусловлено важными причинами — она объяснит ему позже.

— Ну да, вспомни же! Они работали в компании или в исследовательском центре… хм, глупо, но я забыла точное название… оно начиналось на «Кар», «Кре», или что-то в этом роде. В том году ты стажировался там по научным исследованиям. Ты не мог просто забыть, по всему было видно, что это сильно на тебя повлияло… господин Сёкс, помогите мне, пожалуйста.

Лоик загнан в угол.

«Теперь придется ответить».

Он наверняка понял, что Натан прекрасно помнит название, равно как и Бахия. То, как Бахия ведет этот импровизированный допрос, кажется профессору странным, но еще более странной он находит реакцию Лоика. Почему бы ему всего-навсего не сказать название исследовательского центра? Разумеется, он не забыл его.

Лоик отвечает Бахии в тот самый момент, когда Натан открывает рот, чтобы вмешаться.

— Ты говоришь про СЕРИМЕКС.

Он уступил, хотя похоже, что это признание, по неизвестным им причинам, далось ему нелегко.

Бахия удовлетворена.

— Ну вот.

— Рад, что смог ответить на ваши вопросы, — произносит Лоик, делая вид, что поднимается, собираясь идти. — Я вас больше не задерживаю. Как уже говорил, я тороплюсь, и…

— Нам бы очень хотелось узнать, где находится этот центр, чтобы связаться с учеными, о которых ты говорил господину Сёксу. Может, расскажешь нам вкратце?

Невнятный лепет:

— На самом деле это довольно сложно… Не буду скрывать, у центра крайне щепетильная политика защиты своих исследований. Вы ведь знаете, все эти истории с кражей патентов… короче говоря, они очень осмотрительны… очень придирчивы, когда дело касается конфиденциальности, так что, боюсь, я не смогу предоставить вам информацию, о которой вы просите.

Видя их разочарование, он добавляет:

— Мне действительно жаль. Если хотите, я все-таки попробую позвонить им и спросить, есть ли возможность передать вам их координаты. Они очень внимательны в этом отношении, и я не могу позволить себе нарушить положение о конфиденциальности, которое подписал в начале стажировки. Знаете, у меня из-за этого будут проблемы. Надеюсь, вы понимаете, господин Сёкс.

Главное, они понимают, что больше не узнают ничего.

— Не беспокойся, Лоик. В любом случае, это не так уж важно. Это для моих исследований, только и всего. Я готовлю курс лекций для предстоящего учебного года, и мне пригодится любая информация, особенно если она новая.

Он встает и направляется к двери, взглядом приглашая Бахию последовать за ним.

— Будешь держать меня в курсе, ладно, Лоик? Спасибо, и еще раз извини за то, что побеспокоили тебя, так вот, неожиданно. В другой раз постараюсь предупредить заранее.

— Нет проблем, — бросает он, вновь обретая способность улыбаться.

Очевидно, его устраивает решение, предложенное Натаном. Он снова оживляется.

«Расслабляет мышцы лица».


Сев в машину, Бахия наконец объясняет:

— Этот тип показался мне странным с той самой минуты, когда мы столкнулись с ним у двери. Было что-то скрытое. Как будто он хранит какой-то секрет.

— Ты преувеличиваешь. Согласен, Лоик довольно своеобразный молодой человек, но это же не значит, что нужно во всем видеть заговор!

— И все же признайтесь, его реакция показалась вам необычной! Я знаю это, потому что все время поглядывала на вас, пока он говорил.

— Верно, но не более того. А вот твое поведение я считаю неоправданным. Ты вела себя очень агрессивно. Он ничего тебе не сделал. Он был немного скован, но мы ведь пришли к нему домой. Нужно поставить себя на его место.

— Он лгал.

— Бахия!

— Он лгал на протяжении всего разговора. В каждом ответе он лгал.

Натан пожимает плечами. Он разделяет ее точку зрения, хоть и не хочет признаваться в этом.

Камилла молча слушает их. Они разговаривают так, словно забыли о ее присутствии.

— Может, кроме того момента, когда он заявил, что не имеет права передать нам координаты центра. Я почувствовала в его голосе настоящий страх. А вы?

— Нет.

Натан не хочет поддаваться паранойе Бахии.

— И по-моему, ты выдумываешь.

— Я остаюсь при своем первом впечатлении. Оно меня никогда не подводило.

— Как знаешь. И все-таки мы пока не сдвинулись с места. Может, если бы ты обошлась с ним не так резко…

— Да не заговорил бы он, уверяю вас! Он лгал.

Они подъезжают к общежитию. Бахия выходит и оборачивается.

— Господин Сёкс!

— Да, Бахия.

— Ваше исследование меня больше совсем не вдохновляет.

— Меня тоже…

Короткая пауза.

— Ты уверена, что не придешь сегодня вечером ко мне?

— Я хочу побыть одна.

— Выражусь яснее: я не хочу оставлять тебя одну.

— Тогда я тоже выражусь яснее: позвольте мне самой разобраться со своими демонами.

Натан настойчиво смотрит на нее, но в итоге лишь пожимает плечами.

— Позвонишь мне завтра?

Она кивает и, не сказав ни слова, направляется к входу в здание.


«Ну и неразбериха…»

Натан открывает дверь своей квартиры.

Ничего не говоря сестре, он идет прямо в ванную, чтобы принять спасительный душ.

Выйдя оттуда через полчаса, он обнаруживает, что она уже хлопочет на кухне. В квартире витает восхитительный аромат рагу. Камилла хочет помочь ему забыть невзгоды этого дня. В руках у нее бутылка хорошего красного вина.

— Утопим наши заботы в выпивке и жратве?

Он вяло соглашается.

— Давай-ка, выпей бокальчик… Сегодня это нам не повредит.

Камилла предлагает ему первую за день сигарету.


Уже поздно. Порядочно набравшийся Натан садится за письменный стол и заходит в свою электронную почту.

Он не проверял ее три дня.

Накопилось около сорока писем. В основном — сообщения из университета и рассылки, на которые он подписан. Обычная болтовня перед началом учебного года и возобновлением научно-исследовательской работы в университете.

Но он тотчас же понимает, что зря не открывал почту так долго, — его ждет письмо от Дени, датированное средой.

Оно отправлено в 14.37.

Зал 120

ПРИВА,

29 октября 1991

Городской шум. Ревут моторы. Снуют туда-сюда и копошатся люди. Запах рынка, где только открываются прилавки. Крики мясника. Женщина на ходу окликает мужчину, может быть, соседа, мужа или любовника. Подросток отпускает ругательство в адрес своего плеера, словно окружающий мир для него не существует.

С тех пор, как мы переехали в Шомерак, в ардешскую долину реки Увез, я впервые выхожу с территории виллы. Человек-в-сером купил ее, когда мы обосновались в лабораториях Прива. Потом были два года заточения в комнате, учебы, чтения, тренировок, упражнений.

«Целая жизнь».

И вот я на улице. На свободе.

Через семнадцать лет после рождения.

Зверь вылезает из пещеры после зимней спячки, длившейся целую вечность.

Город говорит со мной:

«Ты счастлива?»

Счастлива? Нет. Я бы использовала другое слово. Я насторожена.

Прошло всего два месяца с тех пор, как он решил выпустить меня. Эта необходимость очевидна. Нам обоим. Я стала слишком опасной и для него, и для себя самой.

«Плохая девочка», так он меня назвал.

Потому что я уже не раз осмеливалась отвергнуть его руки и его пенис. Потому что он почувствовал: близится конец наших взаимоотношений и настает время перейти к следующему этапу моей подготовки. Логически выверенный процесс: однажды машина должна покинуть производственный цех и выйти на рынок. До этапа промышленного производства и сразу после ремесленной стадии техническая новинка должна подвергнуться испытанию, чтобы доказать свою функциональность и удобство применения в условиях, приближенных к реальности.

Смоделированное тело и отформатированная душа: я стала его подопытной самкой.

Большой Проект выходит у него из-под контроля.

Творец хотел бы оставить меня на полке и мастерить новую куклу, но у него слишком мало времени, и к тому же я задумана именно для этого. Он вынужден подчиниться требованиям массовой индустрии. Его творение уже почти не принадлежит ему и должно сбросить первоначальную оболочку. Остаются лишь психические связи, нерушимые.

Этим октябрьским утром, незадолго до восхода солнца, прежде чем одеться и снова превратиться в человека-в-сером, папа еще плакал в моих объятиях.

— Ты уверена, что готова?

— Ты задаешь этот вопрос мне или себе?

Я всю ночь не могла сомкнуть глаз, настолько я была возбуждена и напугана мыслью о том, что покину гнездо.

— Не будь так жестока, ты же знаешь, что я хочу сказать.

— Не знаю.

И это была правда. Я ни в чем не была уверена. Я боялась солнца, боялась людей, боялась, что разочаруюсь в том, что увижу.

Боялась собственной реакции.

— Я буду скучать по тебе.

— Не преувеличивай. Ты прекрасно знаешь, что испытания продлятся много месяцев и что руководить ими будешь ты.

Он молчит.

— Папа.

Он поднимает голову, удивленный.

— Ты паразит.

— Иезавель, ты…

— Прекрати!

— Иеза…

— Прекрати, я сказала! Отныне я запрещаю тебе называть меня по имени. Лучше не называй никак. Мне выть хочется, когда ты ко мне обращаешься. Я становлюсь отвратительной! Мне кажется, ты поливаешь мое имя грязью.

— Ты такая хрупкая.

— Нет!

— Выдержишь ли ты?

— Прекрати эти причитания! На тебя жалко смотреть! Похоже, ты нуждаешься в оскорблениях, ты же ненормальный! Ты как будто черпаешь в них силу, чтобы стать еще злее!

Он хранит молчание.

— Что тебя больше терзает: что я покидаю эту постель и эту проклятую комнату или что я открою миру то, что ты, извращенец, столько лет мусолишь своими глазами?

Он продолжает плакать и шмыгать носом.

«Притворяется?»

— Ты плачешь, потому что этим утром я выйду? Или потому, что хочешь разжалобить меня, зная, что я вернусь сегодня, завтра вечером и буду возвращаться каждый вечер еще долгие месяцы? Ты страдаешь от того, что этим утром я окажусь на свободе? Или боишься, поскольку это значит, что меньше чем через два года я окончательно выйду за пределы дома и из-под твоего наблюдения?

Он хранит молчание, манипулируя мной.

— Предпочитаешь молчать! Не притворяйся, будто тебе грустно. Это слишком чистое чувство для тебя. Тебе оно неведомо. За кого ты меня принимаешь? Ты поработал на славу и знаешь это. Я не сдамся из-за такой ерунды.

— Иезавель…

— Кончай с этим! Проверяешь меня, да? Уже приступил к проверке моей реакции? Мы уже в твоей игре, «на местности»?

Сквозь ставни пробивалось солнце.

Я встала и начала одеваться.


Я должна была подготовиться к первому выходу.

«Никаких иллюзий».

Моя радость временна, и она закончится сегодня вечером, когда его грязные руки снова будут лапать мое тело, словно ничего не произошло. Возможно, будет даже хуже, чем обычно. Но я готова вынести все. Этот выход не настоящий. Всего лишь очередная ложь. Лишь увиденный мельком выход из пещеры. А человек-в-сером не просто ее сторож. Он и есть пещера. И чтобы выбраться из нее, я должна прогрызть скалу зубами, прогрызть саму его плоть. Вот от чего он страдает. Мои зубы заострились, он годами точит их мне. Наконец-то появился конкретный срок. Возможность придать смысл этому бесконечному ожиданию. Могут уйти месяцы, но мне абсолютно наплевать. Я терпелива. Ужасно терпелива.

И поскольку ему нужно свыкнуться с моим погружением во внешний мир, он решил самолично дать мне последние рекомендации. Никогда не видела его таким нервным. Два месяца он не уставал интересоваться, готова ли я, задавал сотни вопросов о моем физическом и психическом состоянии и вместе с доктором Бедда и неразлучными Фобом и Фирмини подверг меня целой серии тестов. Выпускные экзамены, ни много ни мало.

Эти шестьдесят дней я не отрываясь следила за каждым их движением, впитывала каждое слово, пытаясь угадать скрытые мысли, мотивацию. Все они дрожали. Тогда я по-настоящему осознала всю важность моей миссии. Ни один год из минувших шестнадцати не был таким поучительным, как эти два месяца. Каждое их слово имело значение. Каждый жест был рассчитан с бесконечными предосторожностями. И центр всего этого механизма — я. Благодаря мне все заработает или остановится. Это доставило мне тогда огромное удовольствие, да и сейчас доставляет.


Мы быстрым шагом идем по тротуару вдоль широкой магистрали. Затем сворачиваем в небольшой переулок, который приводит к огромному зданию, похожему на больницу. Меня сопровождают Даниэль Бедда и его помощник, мужлан по имени Тексье. В нескольких метрах впереди нас шушукаются Фоб и Фирмини. Двое громил следуют за мной по пятам, предполагаю, на тот случай, если я попытаюсь сбежать. Поскольку меня не знает ни одна живая душа и я не записана в реестрах актов гражданского состояния, мне, очевидно, ничто не угрожает. Но у всех паранойя. Этим утром была подготовка к операции.

В гостиной к нам присоединились Карола Фирмини и Седрик Фоб.

— Сколько человек вы отправляете на место?

— Двоих служащих Центра.

— Плюс Бедда и его сторожевой пес.

— Тексье?

— Да.

— Если прибавить нас троих, вы думаете, этого достаточно?

— Всегда можно попросить у директора подкрепление, но, на мой взгляд, это лишнее.

— К тому же на улице одновременно может оказаться слишком много народу. У нас и так две машины… мы рискуем стать чересчур заметными. Ни к чему посвящать местное население в наши передвижения.

В голосе Фоба скользнула ирония:

— Малышка не сбежит.

Человек-в-сером повернулся к Седрику Фобу и сурово посмотрел на него. Его лицо было непроницаемо. Это всегда заставляет собеседника остыть.

— Прошу вас больше не говорить со мной таким тоном, Фоб!

Презрение в голосе.

— Если нужно, я запросто перечислю вам причины для беспокойства. Не провоцируйте меня, советую. «Малышка», как вы ее называете, — идеально обученный солдат, который может сломать вам руку так быстро, что вы и пальцем шевельнуть не успеете. Зарубите себе на носу.

— Простите, больше не повторится.

— Ловлю вас на слове, дорогой Фоб. Больше не повторится, это я вам обещаю.

От его улыбки я вздрогнула. Все, кто видел ее, опустили головы. Развлеченный инцидентом, человек-в-сером продолжает.

— Допустим, нас будет достаточно. Из предосторожности я все же предлагаю разместить на ней передатчики. Один на нижнем белье, другой ввести с помощью инъекции. Влиятельные люди за границей, старые партнеры в Восточной Германии и США, да и некоторые из сегодняшних инвесторов, должно быть, очень внимательно следят за нашими передвижениями, а кое-кому даже известно о существовании Иезавели. Не будьте так наивны, Фоб! Если вы ничего не знаете, необязательно показывать нам это при любой возможности! Берите пример с Каролы. Она по крайней мере умеет молчать. Посмотрите на Тексье! Это же образец мудрости, скрытой под маской непроходимо тупого мужлана.

Мужлану комплимент, похоже, понравился. Он улыбнулся, услышав свое имя.

— Кто-нибудь принес одежду, которую я приготовил?

Фирмини указала на пакет, лежавший рядом на стуле.

— Она здесь.

— Отлично.

И, следом:

— Встречаемся в 8.05 на парковке.


Человек-в-сером следует за мной по пятам, держась немного в стороне, и внимательно вглядывается в мою реакцию. Но я слишком поглощена тем, что вижу, чтобы как-то реагировать. Я контролирую каждое движение рук и ног. Не подавать виду. Новые ощущения принадлежат только мне. Комната была под его надзором, но город остается за мной. Здесь ему ничто не подвластно, или почти ничто. Он не может навязать мне ни обстановку, ни впечатления, ни запахи, ни шумы. Ничто не кажется фальшивым.

И в этом вся разница.

Не думала, что впечатление будет таким сильным.

Головокружение.

Ради такого случая я одета по-новому. Я наверстала упущенное в моде за пятнадцать лет. Мне все равно, но человек-в-сером сегодня утром проявил особую настойчивость. Забыты постельные слезы и нытье. Он снова превратился во властного человека, в шефа. Не в моих интересах было отказываться. На мне облегающие потертые джинсы с низкой талией, довольно изящные черные ботинки на небольшом каблуке. Сверху мне было позволено надеть белую блузку, короткую, с глубоким вырезом, на которую пришлось натянуть узкий пуловер и куртку, такую маленькую, что она даже не застегивается. Он дал мне дамскую сумочку и солнцезащитные очки и попросил зачесать волосы назад. В этой одежде я выгляжу старше как минимум лет на пять. Человек-в-сером купил мне эротичное нижнее белье, яркое и кружевное.

Когда я спросила, какая от этого польза, он странно улыбнулся и бросил, выходя из комнаты:

— Увидишь, Иезавель… увидишь.

Я пожала плечами и, успокаивая себя, подумала, что он просто пытается испортить мне удовольствие. Зная его, такое нетрудно представить.

Всего через пять минут после того, как вышли из машин, мы уже звоним в бронированную дверь с заднего фасада здания, которое действительно оказалось психиатрической больницей.

Надпись на щите у въезда в переулок: «Больница Сент-Элен».

Снаружи все окна закрыты решетками или стальными прутьями, вделанными в каменную стену. Судя по виду камней, постройке, должно быть, уже лет сто. Новые бетонные стены контрастируют с более старыми участками, на которых начинает расти мох.

Проходят две-три минуты, и дверь наконец открывается. На пороге появляется напряженный мужчина лет пятидесяти. Директор больницы Марк Коломбе собственной персоной. Ключ от этой служебной двери есть только у него, через нее можно попасть прямо в его кабинет, а также в те отделения больницы, куда имеют доступ лишь немногие.

Естественно, в их число входит и человек-в-сером.

Слегка поклонившись, директор впускает нашу группу.

— Здравствуй, Питер. А это, я полагаю, Иезавель?

Человек-в-сером проходит вперед, как настоящий хозяин.

— Все готово?

— Да, все готово. Даниэль, должно быть, говорил тебе.

— Бедда сказал, что осталось уладить кое-какие мелочи.

Коломбе озабоченно хмурит брови.

— Да, он так сказал?… Нет-нет… Все в полной готовности. У нас и правда были небольшие затруднения с видеоматериалом, но они, кажется, разрешились еще вчера утром.

— Тем лучше, идемте.

Коридор, куда выходят десяток бронированных дверей, приводит нас к винтовой лестнице, по которой мы спускаемся на два этажа ниже, в огромный зал, освещенный мощными неоновыми лампами и поделенный на четыре комнаты, образующие крест.

Коломбе делает приглашающий жест рукой:

— Добро пожаловать в зал 120!

Человек-в-сером смотрит на него искоса, но молчит. Мы оказываемся в помещении, расположенном в центре, между четырьмя белыми комнатами, за которыми можно наблюдать через зеркальные стекла. В каждой из них есть две боковые двери, открывающие доступ к двум смежным комнатам, и в глубине один выход.

Первая комната, самая большая, абсолютно белая. В ней находятся двенадцать мужчин и женщин в возрасте от двадцати до сорока лет. Некоторые спокойно сидят на расставленных полукругом стульях, другие тихо разговаривают, каждый в своем углу. У всех связаны руки и ноги, а нижняя часть лица закрыта металлической полумаской. Я догадываюсь, что это пациенты больницы. Один из них пристально смотрит в нашу сторону, прижавшись носом к стеклянной перегородке. Меня беспокоит его одержимый взгляд. Я отворачиваюсь.

Директор поясняет мне:

— Они нас не видят.

Незамедлительная реакция человека-в-сером:

— Незачем разговаривать с ней. Изложение всей необходимой информации я беру на себя. А вы займитесь тем, что должны сделать вместе с Бедл, а, Фобом и Фирмини.

«Человек-в-сером берет меня на себя».

Приказ не обсуждается, как всегда. Несколько мгновений директор остается в замешательстве, спрашивая себя, продолжить ли ему разговор или вернуться к своим делам, затем он, видимо, сам находит ответ и поворачивается к Бедда с просьбой следовать за ним.

Три другие комнаты пока пустуют. Та, что справа от первой, — тоже белая, в ней нет ничего, кроме подстилок, микрофонов и камер, размещенных на стенах и потолке. Третья выглядит примерно так же, за исключением того, что выкрашена в красный. Зато четвертая похожа на обычный кабинет. Внутри, помимо уже привычной системы камер и микрофонов, — стулья и дюжина столов, на которых разложены листы бумаги и карандаши. Из этой комнаты, опять же белой, можно попасть в первую через дверь, расположенную на другом конце.

«Значит, комната № 1 — проходная».

Директор возвращается к нам. За его спиной стоят трое мужчин атлетического телосложения. На них белая форма, у пояса висят дубинки. Если прибавить Бедда, Фоба и Фирмини, в зале теперь девять человек.

— Если хотите, мы можем начинать.

Директор старается не встречаться со мной взглядом.

«Чтобы не раздражать ЕГО».

Чтобы не навлечь на себя ЕГО гнев.

Человек-в-сером поворачивается ко мне и громко сглатывает, прежде чем открыть рот. Несмотря на то что напряжение сочится у присутствующих из всех пор, все молчат.


И вот я в святая святых, в одной из многочисленных лабораторий моего отца. Годами я слышу о них — либо от него самого, либо от третьих лиц, когда кто-нибудь из прислужников сболтнет при мне лишнее (и тут же получает за это выговор). Иногда он разговаривает во сне, но его речь в такие моменты столь сбивчива, что мне ни разу не удалось понять, к чему конкретно относятся его слова. Он поминает то СЕРИМЕКС, то Судный день, то маму, то плотоядные растения.

И все же однажды его речь оказалась достаточно внятной, чтобы я смогла уловить нить повествования. Каменистая пустыня, удушливая жара, встреча со странным зверем, чья голова сплошь покрыта рогами, и языки пламени, вырывающиеся у него изо рта. Потом черные деревья без листвы, словно обугленные, на их ветвях, присыпанных тонким слоем белого снега, красуются мелкие ярко-красные фрукты, он с жадностью кидается на них, борясь со зверем, который пытается ему помешать.

Хотя слова и были ясны, сам рассказ оставался бессвязным. Помню, когда он проснулся, я долго колебалась, задать ли ему вопрос, и в конце концов промолчала, чтобы не разозлить его.

Заглядывая в свои воспоминания, я понимаю, что не знала ничего или почти ничего о деятельности отца. В его больной голове все разложено по полочкам. В жизни же окружающих все словно вырвано из контекста, существует само по себе. Каждый хранит отрывок окончательного плана, но только папа владеет ключом от всех дверей и способен воссоздать общую структуру. Это что-то вроде паззла, на котором изображена ему одному известная картинка. Мне всегда хотелось знать. Когда я чувствовала, что его хватка слабела, особенно в те моменты, когда он среди ночи плакал в моих объятиях, я пробовала разговорить его. Но человек-в-сером всегда настороже. Он последователен в своем безумии, у него устойчивые и четко определенные цели. Он не доверяет мне, как и себе самому. И правильно.

Однажды, когда мне было лет шесть или семь, он потерял бдительность и оставил дверь моей комнаты незапертой. Тогда лабораторные помещения располагались в доме, где мы жили. Подгоняемая детским любопытством, я кинулась за ним следом и незамеченной пересекла две комнаты. Одна дверь оказалась приоткрытой. Она вела в зал, где суетились человек-в-сером, дядюшка Джон и двое других мужчин. Перед ними на столе было распростерто тело. На полу виднелась кровь. Совсем немного. Человек-в-сером бормотал слова на непонятном мне языке.

Лицо человека, лежавшего на животе, было обращено в мою сторону, глаза широко раскрыты. Я не могла понять, жив ли он. От его взгляда мне стало не по себе. Пока он смотрел на меня, под стол продолжала течь кровь. И все-таки мне показалось, что его зрачки чуть двигались, в судороге, вверх-вниз. Мое сердце забилось сильнее.

Вдруг его рот открылся и оттуда быстро выскользнуло маленькое животное размером со скарабея, его вытолкнула струйка крови и слюны.

Мне на плечо легла рука, и чей-то голос спросил:

— А ты что тут делаешь?

Взгляд человека-в-сером был суров, как никогда прежде. Размашистым шагом он бросился ко мне, оттолкнул назад и захлопнул дверь.

— Что ты видела, Иезавель?

— Что ты делаешь, папа?

— Отвечай на мой вопрос!

Он постарался смягчить тон:

— Что ты видела в этой комнате?

— Там больной дядя?

Его голос стал еще слаще.

— Можешь рассказать мне, что ты видела, Иезавель?

— Ты, дядюшка Джон и другие дяди, вы ухаживаете за кем-то больным, правильно?

— Да, Иезавель, мы сейчас лечим кого-то, кому это очень нужно.

— А что за животное вылезло у него изо рта?

— Какое животное, о чем ты? У него во рту не было никакого животного, тебе, наверное, показалось.

— Нет, я видела маленькое черное животное, которое вылезло у него изо рта.

— Да нет же, тебе почудилось! Это наверняка был маленький кусочек засохшей крови. Знаешь, этот дядя очень болен.

Я чувствовала, что он врет, но покорно согласилась.

— А теперь тебе нужно вернуться в свою комнату. Ты не должна выходить, не спросив меня.

Явно успокоенный моими словами, он отвел меня обратно в комнату и закрыл на два оборота. Я слышала, как удалялись его шаги. Я знаю, что видела в тот день, и никогда в этом не сомневалась. Черное насекомое выскользнуло изо рта того человека, когда он испустил дух.

Потому что он был мертв, в этом я глубоко уверена.

Насекомое уставилось на меня, прежде чем упасть на залитый кровью пол.

Думаю, это был скарабей.


Человек-в-сером начинает говорить неторопливо, но твердо, тоном, внушающим уважение всем слушателям.

Тоном, не терпящим возражений:

— Через несколько мгновений мы начнем эксперимент, который наложит отпечаток как на твою жизнь, так и на наши. Это фундаментальный эксперимент, который, если брать шире, должен завершиться в 2008 или 2009 году. Я хочу, чтобы ты была очень внимательна и неукоснительно следовала всем моим инструкциям.

«Я сообщу то, что тебе нужно знать».

Да уж, такие реплики он любит. Хотелось ли ему хоть когда-нибудь кому-нибудь объяснить все? Джон, возможно, и знает обо всем столько же, но я сомневаюсь.

— Это задание требует концентрации. Оно будет для тебя очень сложным, может, даже невыполнимым. Я не исключаю такой возможности.

Я по-прежнему непоколебима. Это одна из тех банальных шокирующих фразочек, которые он постоянно использует, чтобы вывести из равновесия окружающих его людей. Полагаю, она больше касается всех остальных, чем меня.

— Ты, наверное, знаешь, что с тех пор, как мы переехали во Францию, мы сотрудничаем со многими производителями со всего мира. Они вкладывают деньги, и мы располагаем средствами для успешного проведения наших исследований. Международные консорциумы все острее нуждаются в оценке товаров и услуг, которые они выводят на рынок с помощью более-менее продуманных маркетинговых решений, не имеющих ничего общего с настоящей наукой. И тут в дело вступаем мы. Мы предлагаем им наши оценочные решения на первой стадии разработки. Мы гарантируем безошибочность, чего не могут предложить даже самые прогрессивные исследования в области маркетинга и перспективного прогнозирования.

Он прочищает горло.

— Я упрощаю, чтобы быстрее с этим покончить. В первую очередь мы организуем групповые собрания, которые обозначаем термином Блэк-Бабби.

Я пристально смотрю на него.

Он продолжает:

— Концепция системы Блэк-Бабби заключается в том, чтобы использовать творческий потенциал и воображение подопытных для генерации новых идей в сфере услуг и определения возможностей применения производственных инноваций. Этот метод позволяет тестировать продукцию на очень высоком уровне и избегать коммерческих неудач. Речь опять же идет о риск-менеджменте. Я не говорю ничего нового, ты все это знаешь… Итак, мы собираем группу подопытных. Основываясь на павловской модели развития условного рефлекса, мы проверяем быстроту их реакции, их сопротивляемость и влияние, которое они способны оказывать на партнера.

Он все еще не сказал ни слова о цели моего визита.

Раздражение.

Я продолжаю внимательно слушать.

— Итак, ключевой момент методики — это концепт, идея, выраженная с помощью образов или знаков. На одном из первых этапов необходимо, отталкиваясь от концепта, придуманного и описанного нашими инвесторами, уточнить его настолько, чтобы прийти к согласованному определению. Затем мы прорабатываем параметры методики.

Человек-в-сером чешет висок ручкой и потирает руки.

— Именно в формулировании концепта ты будешь участвовать, Иезавель. Это всего лишь подготовительная стадия, ситуация, которой пока не существует, но которую мы стараемся развить. Ничего еще не готово. Есть технология, почти разработанная, но нам не хватает основополагающих идей, поэтому мы нуждаемся в твоей помощи. Мои объяснения, должно быть, пока кажутся тебе немного туманными, так что перейдем к небольшой демонстрации.

Он поудобнее усаживается в кресле и подает знак директору. Тот нажимает кнопку. Тотчас двое сотрудников в белом входят в первую комнату через заднюю дверь, развязывают одного мужчину и одну женщину. Сняв с них полумаски, служащие запускают их во вторую комнату и уходят. Мужчина и женщина смотрят друг на друга, не очень понимая, что происходит, явно взволнованные, потом расходятся по разным углам и садятся.

— Скоро ты поймешь, почему мы назвали помещение, где мы сейчас находимся, залом 120, или залом 120 дней,[27] — странно улыбаясь, произносит человек-в-сером.

Ненавижу эту улыбку.

Она не предвещает ничего хорошего. Не понимаю, на что он намекает.

После этого замечания во второй комнате начинают работать громкоговорители, из них доносится набор слов, какая-то тарабарщина, из которой я ничего не понимаю. Чего не скажешь о двух пациентах — они быстро реагируют на услышанное. Женщина издает отрывистые крики и нервно теребит одежду. Она подходит к одной из стен и предпринимает безуспешные попытки вскарабкаться по ней. Мужчина, слегка заинтересованный, следит за этим зрелищем, суетливо почесывая руки и голову.

Человек-в-сером с усмешкой наблюдает за мной.

— Цепочки слов, которые ты сейчас слышишь, будут транслироваться им в течение двадцати минут. В основном это слова, имеющие отношение к фобиям, неврозам и глубинным патологиям, знакомым этим двоим, которые были отобраны именно потому, что страдают весьма близкими недугами. В базовые фразы вкрапляются другие слова, связанные с услугами и идеями, которые мы стремимся развить. Ты не усматриваешь взаимосвязи, но эти двое с легкостью сопоставляют их у себя в голове. Ты даже удивишься, как быстро они реагируют. Не обращай внимания на физические проявления, они наверняка будут бурными и нерациональными. Помни, что эти подопытные — пациенты психиатрической клиники Сент-Элен. Они не в своем уме, это неизлечимые больные.

Я начинаю нервничать.

— Все пациенты уже приучены реагировать на эти слова — по системе Павлова. Ты не видишь, но в комнату также впрыскиваются химические вещества, нечто вроде феромонов, если угодно, которые, как и транслируемые цепочки слов, призваны обострить их либидо, контролируя при этом его направленность. Феромоны взаимодействуют с опытными образцами ДНК-чипов, внедренными в кровь пациентов и пока оказывающими лишь временное влияние. Час или два, не больше, а потом тело отторгает их, что чаще всего приводит к смерти пациентов. Самые стойкие держатся три-четыре часа, но такое случается действительно редко. Сеансы длятся несколько минут, для них необходимо небольшое число участников. Все снимается на камеру.

За это время мужчина приблизился к женщине. Пока та продолжает кричать и скрести ногтями стену, он пытается сорвать с нее одежду. Она не дается и бьет его, по-прежнему атакуя стену, хотя, по всей видимости, это не так просто. В конце концов женщина валится на пол и вытягивается во весь рост. Она пробует подняться, но мужчина удерживает ее на полу и раздирает ее одежду правой рукой и зубами.

«Что происходит, Астарта, мать моя?»

Человек-в-сером невозмутимо комментирует:

— Сеансы всегда включают в себя стандартный подготовительный этап, направленный на создание атмосферы доверия и непринужденности, а также этап очищения, предназначенный для того, чтобы выявить негативные представления и чувственные стремления и впоследствии стимулировать творческую активность. Так что существует значительное различие между выявлением и высвобождением сексуального импульса. Мы стремимся не высвободить его, а, опираясь на него, пробудить творческий и потребительский импульс на генетическом уровне. Мы хотим вписать его в их гены. Но на сегодняшний день это удается нам лишь на несколько минут.

В комнате между тем мужчина закончил раздевать женщину, и она больше не кричит. Теперь она заинтересовалась партнером. Она подставляет зад мужчине, который, в свою очередь, снимает одежду. Увидев его пенис, она тут же хватает его и принимается теребить, тяжело дыша и вскрикивая. Когда мужчина обхватывает бедра женщины, над их головами зажигается красная лампочка. Входят двое служащих в белом, особо не церемонясь, перетаскивают подопытных в красную комнату и исчезают, как и в первый раз. На стены начинают проецировать разные очертания, рисунки, цвета и простые графические изображения, представляющие сцены повседневной жизни и сексуальные позы.

В такой сюрреалистической обстановке пара неистово совокупляется. Выйдя из себя, мужчина бьет партнершу кулаком по спине и, совершая длительные возвратно-поступательные движения, насилует ее сначала во влагалище, потом в анус. Женщина растеряна и пытается высвободиться, но так как это у нее не выходит, ползает по комнате, чтобы выбить его из равновесия. В ярости, торопясь покончить с этим, мужчина действует с удвоенной жестокостью, однако это, похоже, ничуть не заботит сидящих вокруг меня зрителей. Очевидно, они это жестокостью не считают.

Мужчина издает протяжный хрип, и женщине наконец удается вырваться. С ее выпачканных ягодиц стекает сперма, женщина принимается колотить ногами и кулаками по ребрам, ногам и голове мужчины, который прикрывается, как может, еще дрожа после оргазма. Да и она, несмотря на боль, энергично трет рукой промежность. В конце концов она тоже испытывает оргазм, испустив мучительный стон. Я вспыхиваю. Мне тоже хочется стукнуть по чему-нибудь или кому-нибудь.

— Когда пройден этап очищения и разогрева, конфронтация между двумя подопытными продолжается в соседней комнате, последней.

Пока он говорит, двое служащих в белом перемещают уже успокоившуюся пару в последнюю комнату. Их усаживают за отдельные столы, снова тщательно приковав к полу.

— Единственное неудобство: поскольку наши подопытные — сумасшедшие, дело обычно не продвигается дальше того, что ты сейчас видишь. Рисунки и слова, которые им удается изобразить на бумаге в последней комнате, практически бесполезны. На сегодняшний день нам удается продать партнерам кое-какие результаты, но они весьма скудны. Чтобы заманить производителей, мы предложили им послушного потребителя. Больше рекламы, сегментации и маркетинга. Процесс разработки значительно сократится, значит, снизится и стоимость. Все предопределено заранее. Нужен только товар, а продать его беремся мы. Но если мы хотим быть на высоте, процесс придется ускорить.

Паника.

— Итак, наша цель состоит в том, чтобы улучшить программы, заложенные в ДНК-чипы. Мы добиваемся того, чтобы носители чипов сами совершенствовали их. Подопытный станет участником собственной мутации. Для этого нам необходимо изучить длительные мутации. Хотя на данный момент мы еще нуждаемся в результатах, полученных от подопытных в письменном виде, чтобы впоследствии сопоставить их с нашими наблюдениями. Это медленная и утомительная работа. Эксперимент, при котором ты сейчас присутствуешь, мы проводим десять раз в неделю. Долго, очень долго! Такими темпами на это уйдут целые десятилетия, что, конечно, нежелательно. К сожалению, все подопытные умирают, не оставляя после себя пригодного для исследований генетического материала.

За нашими спинами пара лихорадочно размалевывает бумагу. Мало-помалу я осмысляю бред человека-в-сером. И догадываюсь, что он преследует какие угодно цели, кроме тех, которые только что изложил мне перед этим скопищем подхалимов. Ему плевать на деньги. Это всего лишь средство. Он испытывает наслаждение, когда смотрит на самоуничтожение подопытных. И еще большее наслаждение — от своих мистических замыслов. Он презирает индустрию и ее представителей.

Глядя, как он надулся от важности перед своими подчиненными, я понимаю, что он привел меня сюда, чтобы я отметила его достижения, грядущий успех его дела. Чтобы самостоятельно провела параллели, на которые его пустоголовые коллеги не способны. Он демонстрирует мне свое могущество. Хочет, чтобы я сама осознала, какая задача ждет меня в будущем. По спине у меня пробегают мурашки. Я начинаю смутно подозревать.

Тексье — единственный, кто с усмешкой смотрит на меня.

«Может, он тоже догадывается о том, чем руководствуется человек-в-сером?»

Мне кажется, он достаточно хитер для этого, хоть и выглядит мужланом.

Человек-в-сером оборачивается ко мне. Источаемый им запах смерти ударяет мне в ноздри так же внезапно, как приходит сознание того, что меня ждет. Но мое лицо непроницаемо. Двое служащих в белом берут меня за предплечья и уводят во вторую комнату, где уже ждут трое подопытных. Я в упор смотрю на стекло, через которое, я знаю, за мной наблюдает он. Теперь я понимаю, почему он меня так одел. А также понемногу постигаю жестокий смысл, заложенный в цифре 120. И поначалу мне больно. Больно за себя. Больно за то, чем я стану. Мыслями я невольно возвращаюсь на много лет назад, к тому мальчику, который однажды захотел узнать, кто я. Это единственное хорошее воспоминание, за которое я могу ухватиться.

И я цепляюсь за него изо всех сил.


Уже поздно, мы наконец возвращаемся домой. Наступила ночь, и я больше не в состоянии ни почувствовать, ни разглядеть что бы то ни было сквозь тонированные стекла машины, которая везет нас на виллу.

— Это было что-то вроде праздника в мою честь? Праздника, на котором я была королевой? Королевой бала?

Он улыбается.

— И это будет повторяться, не так ли? Мое посвящение ведь только начинается?

По-видимому, он раздумывает.

— Единственная связь — через тебя. У меня нет другого средства.

К горлу подступает тошнота.


ГРЕНОБЛЬ,

9 октября 2007

Вечером, после похорон Александра, Натан издает яростный вопль, усевшись за свой компьютер. Подбегает Камилла. На ней длинная белая футболка и трусы, она готова нырнуть под теплое одеяло и погрузиться во вполне заслуженный сон. Она заплела волосы в косичку и благоухает мылом.

Все, что Натану удается выдавить из себя, когда она подходит к нему, это приказ:

— Читай письмо!

Камилла выполняет его и бледнеет.

Дата: ср. 06/10/2007 14:37

От кого: Эритье Дени <d_heritier2@hotmail.com>

Кому: Сёкс Натан <seux.nathan@univ-grenoble5.fr>

Тема: Срочно


Натан,

отыскать информацию, которую ты просил, было не так просто. Я звонил куда только можно, но бесполезно. То, что ты ищешь, не значится ни в одном реестре, ни в одной картотеке, и, по всей видимости, никто никогда об этом не слышал. Но думаю, ты не собирался со мной шутить. Поэтому я проявил настойчивость и позвонил наверх… Там со мной и разговаривать не стали, пояснив, что я не должен больше интересоваться этими сведениями, иначе рискую нажить серьезные проблемы. Представь мое удивление.

Но поскольку от природы я неглуп, да и не для того отбарабанил восемь лет в университете, чтобы меня отчитывал какой-то администратор, я отправился прямиком в учреждение, которое занимается регистрацией разных обществ и лабораторий. Воспользовавшись отсутствием секретаря (он ушел обедать вместе со всем отделом), покопался в документах (мне уже случалось проделывать такое раньше). В конце концов я нашел то, что тебе нужно, хотя полчаса тому назад секретарь уверял меня, что этого там нет!

Вот информация: Центр исследований в области инновации и эмпирического маркетинга (СЕРИМЕКС),[28] больница Сент-Элен, Прива (это в Ардеше). Обращаться в дирекцию больницы (психиатрической) к господину Даниэлю Бедда.

Ничего больше сказать не могу. На мой взгляд, это пахнет темными делами, налоговыми махинациями или хищением государственных средств. Уж поверь моему опыту. Тебе стоит быть осторожнее. Кстати, поэтому я и отправляю письмо со своего личного адреса.

Я сделал ксерокопию записи и отправил тебе, завтра или послезавтра она должна дойти. Думаю, нам лучше встретиться чуть позже и обсудить все это. Я буду в Гренобле в пятницу вечером (нужно увидеться с одним человеком), могу заехать к тебе к 18.00–18.30. Перезвони мне на мобильный (на всякий случай: 06 16 65 56 81), если не сможешь. В противном случае буду считать, что пятница тебе подходит. Захвачу выпить.


Твой друг Дени

— Дерьмо.

— …

— Перед смертью он успел послать тебе письмо по электронной почте… Не понимаю, ты что, с тех пор не проверял ее?

— Нет.

Натан показывает пальцем на монитор.

— Посмотри, во сколько оно отправлено.

Она наклоняется над его плечом.

— 14.37… всего через несколько минут после того, как Александр позвонил Аттиле.

— Возможно, в тот самый момент, когда Александра резали на кусочки.

— Все сходится.

— Это не может быть простым совпадением.

— Уму непостижимо.

Натан продолжает, не слушая:

— Нужно позвонить фликам и рассказать об этом.

Камилла хватает его за руку.

— Они решат, что мы спятили. Мы хотим знать ответ, но что происходит? Между твоими исследованиями и этим не может быть связи!

— Но она есть, и слишком очевидная: поиски, которые они вели по моей просьбе, способ убийства…

— Но это бред, черт возьми, это звучит нелепо! Ты ведь не занимаешься ядерной энергетикой или суперсекретными военными разработками!

— …и время убийства.

— Что, время?! Один был в Лионе, другой в Гренобле, интервал между убийствами чуть больше часа. Ты же сам видишь, никакой связи нет. Хоть это-то доказательство тебя удовлетворяет, или как?

— Да, между двумя убийствами прошло чуть больше часа, этого времени как раз достаточно, чтобы доехать на машине от Гренобля до Лиона. Все сходится.

— Вот дерьмо, да ты достал со своей арифметической логикой!

— 14.37…

Камилла пытается убедить себя:

— Чушь какая.

«Сомнение».

— Но это единственное правдоподобное объяснение.

Письмо Дени серьезно поколебало его уверенность, пусть ему и трудно признать это вслух. Одна только мысль о том, что его друг написал ему перед самой смертью, выводит из равновесия. Дени умер три дня назад, а создается впечатление, будто он отправил это сообщение только что.

Натан до сих пор не получил документов, которые послал Дени. Пока Камилла перечитывает сообщение, он все же спускается проверить, но почтовый ящик пуст. Хотя Дени утверждает, что уже выслал их на момент написания письма. Может, придут в понедельник утром. Нужно будет проверить. Он поднимается в квартиру.

Камилла ждет его.

— И что?

Раздражение.

— Ничего, ясное дело. Я проверял почту каждый день. Если бы пришло письмо с пометкой социально-экономического совета, я не мог бы его пропустить!

— Значит, остается только одно.

— Что?

— Поехать туда и проверить.

— И речи быть не может.

— Ты знаешь другой способ?

— Я об этом еще не думал.

— А тебе не нужно продолжать исследования?

— У меня нет никаких моральных обязательств.

— А дело, которое ты начал вместе с Бахией, Аттилой и Александром?

Камилла пытается прижать Натана к стенке. И он уже почти готов сдаться.

Но не сдается.

Пока нет.


Натан держится всю неделю. И следующую тоже, несмотря на совместные усилия Камиллы и Бахии, которая каждый день приходит повидаться с его сестрой, а если не может, то регулярно звонит. В воскресенье и понедельник докторантка даже оставалась ночевать вместе с Камиллой, чтобы успокоить его, намекнув, что и сама волнуется.

Женщины понравились друг другу, и им явно есть о чем поговорить. Бахия воспользовалась этими визитами, чтобы засыпать Натана вопросами и советами по поводу того, как ему поступить. Пожелав непременно прочитать письмо Дени, она пришла к тому же выводу, что и они. Тут глухо. Потом она настояла, чтобы они передали эту информацию полицейскому, который ведет расследование. Камилла сомневалась, стоит ли это делать, но Натан горячо поддержал предложение Бахии. «Процедура! Чтобы расследование продвинулось, главное — соблюдать процедуру», — повторяла она. В конце концов они одержали верх, и Натан отнес в комиссариат копию письма, которой никто не заинтересовался.

И почему флики всегда соответствуют сложившемуся представлению о них?

Камилла права. Насколько известно Натану, полиция никого никуда не отправила. Еще один ложный след.

«Возвращение на исходную позицию».

У них есть только адрес, который Дени прислал перед смертью, и Натан не знает, что с ним делать. Он не хочет ехать туда, не собрав побольше сведений. Проблема в том, что этих сведений не существует или их нет в открытом доступе, что в принципе одно и то же.

Он продолжает искать в документах упоминания об инженерах, которые предположительно работают в центре, об их деятельности и публикуемых ими статьях. Короче, любую информацию, способную помочь составить более полное представление о ситуации.

«Чтобы отправиться на место, необходимо собрать как можно больше подтверждений».

Даже теперь, невзирая на дружеские отношения, связывавшие его с Дени и Александром, и на скорбь Бахии, Натан ощущает потребность прежде всего твердо стоять на ногах.

Иначе он начнет паниковать.

Он просит Бахию собрать максимум информации об авторах статей и о журналах, в которых они публикуются. Камилла помогает ей с материалами.

Собирается импровизированная команда — без Аттилы, еще не оправившегося от потрясения.

Натан смотрит на них.

«Групповая терапия».

Своеобразный способ побороть уныние и убедить себя в том, что связь между их исследованиями и найденными трупами Дени и Александра все же сомнительна. Нечто вроде коллективной трудотерапии. И это необходимо им всем. В том числе и двоюродной сестре Натана, которая, похоже, видит в происходящем нечто важное для себя. Она выполняет свою часть работы находчиво и эффективно.

В тот же день Натан берется за цикл статей, авторы которых, выступая в поддержку некоторых положений трансгуманизма, ссылаются на древние культы, а именно — на поклонение финикийским божествам.

Мистицизм некоторых авторов удивляет его лишь отчасти. Идеологии трансгуманизма не избежать отклонений такого рода. Тем не менее, заинтригованный, он решает навести справки в библиотеке университетского кампуса и у своих коллег, ученых из лаборатории религиоведения.

Любопытная организация этот СЕРИМЕКС. Один и тот же сотрудник, похоже, способен писать статьи на такие разные темы, как химическое влияние ДНК-чипов, новые теории в области менеджмента, перспективное прогнозирование, молекулярная биология или триада тиро-сидонских божеств — Ваал, Мелькарт и Астарта.

Как разобраться в этом ворохе сведений?

— Начнем с финикийских богов. Чаще всего в текстах упоминаются божества Ваал-Вериф и Астарта. Ты берешь на себя первого, а я займусь второй, согласна, Камилла?

После трех часов чтения и выписок Камилла выглядит возбужденной.

— Даже не знаю, с чего начать.

— Рассказывай все подряд, а там посмотрим.

— Тогда поехали. Итак: Ваал-Вериф. Я начала с того, что проверила значение слова «ваал», которое уже слышала раньше. В финикийском, а также древнееврейском и халдейском языках оно передает идею обладания, собственника, хозяина. В общем, это господин в полном смысле слова, если угодно, властелин. Он был первым богом финикийцев. Иногда к его имени прибавляли слово «самин», что означает «небо», отсюда идея о властелине мира, небесном владыке. Все нормально, я ясно выражаюсь?

— Превосходно, сестренка, скоро сможешь преподавать в университете.

— Тогда продолжим. Что меня поразило, так это мысль о человеческом жертвоприношении, она часто всплывает не только в текстах по истории этих верований, но и в статьях, которые мы отобрали. Жертвоприношение отождествляется с очищением души. В культе поклонения Ваалу в жертву приносятся дети.

— А под каким видом это представлено в статьях СЕРИМЕКСа?

— Ну, это довольно странно. Что-то вроде исторического анализа, в котором проводятся параллели с моральными и этическими аспектами современной цивилизации. Очищение, возврат к моральным устоям, связанным с природными божествами, противопоставление древних богов, близких к природе, новым верованиям, которые расцениваются как нечистые, оторванные от природы и искусственные. Ну, подробнее прочитаешь сам, я не умею как следует анализировать, но вот, в общих чертах, то, что мне запомнилось.

— Это интересно, в текстах об Астарте есть похожая идея, в них расписывается процесс принесения в жертву женского тела, обесчещенного, отданного на поругание мужчинам… И та же тема очищения через жертвоприношение. Но я тебя перебил. Продолжай, пожалуйста. Мы к этому еще вернемся.

— Важна мысль о том, что Ваал — всевышний бог, но он непостижим, понимаешь, о чем я?

Натан кивает.

— Тогда переходим к Ваал-Верифу, у финикийцев более известному под именем Мелькарт, или Ваал-Мелькарт. Это одно из воплощений Ваала, более близкое к людям. Похоже, он считался сыном Астории, или, если угодно, Астарты. Он также почитался как символ солнца, однако об этом сказано немного. Он демон второго порядка, но в этом-то весь интерес. Мелькарт доступен. Ваал-Верифа также называли богом завета.[29] Согласно некоторым демонологам, это главный секретарь и архивариус ада. Это довольно любопытно. Сейчас поймешь, почему. На самом деле имя Мелькарт — сокращение от Мели-Керт, что означает «царь города», и под этим городом подразумевается Тир. Отсюда имя Меликерт, от которого, возможно, произошло слово «меркантильный». Думаю, ты начинаешь улавливать связь между религиозной стороной этих работ о финикийских божествах и рассмотренными в них предложениями, касающимися экономики, маркетинга и перспективного прогнозирования. Точнее, теперь у нас появилась возможность соотнести это.

— Да, любопытно.

— В конечном счете Ваал не такой уж интересный бог, ну разве только для сатанистов. Другое дело Мелькарт, или Ваал-Вериф. Такой божок, нечто вроде служебного божества, весьма активный в экономическом и политическом плане. Он принимает непосредственное участие в жизни города.

— Хочешь сказать, что те, кто взывает к нему или ссылается на него, используют окружающие его мифы, ими же созданные, чтобы управлять торговой и политической стороной общественной жизни?

— Именно. Только тексты, которые я прочла, в этом отношении двусмысленны: они рассматривают его одновременно и как суеверие той эпохи, и как божество. То есть в них трудно отделить анализ веры от самой веры, понимаешь?

— Тебе кажется, они говорят об этом постольку, поскольку верят сами, так?

— И да, и нет. Здесь есть какой-то нюанс, тонкость, которую я не смогла уловить. Что-то интуитивное… Ладно, я продолжу. Потом покажу тебе эти тексты. У тебя наверняка сложится более четкое представление о них, чем у меня. Я не специалист. Так о чем я сейчас говорила?

— Ты говорила, что это активный бог.

— Ах, да. Так вот, в противоположность Ваалу это активный бог. Купцы Тира поклонялись ему и считали, что он дарует материальные блага.

— Невидимая сила, управляющая рынком.

— Что-то в этом роде. Торговля была одной из главных сфер его влияния. Иногда его называли «Харокел», что означает «купец». На эту тему есть интересная история. Рассказать?

— С удовольствием послушаю.

— Раз в году, вероятно, в день весеннего равноденствия, Мелькарту поклонялись у огромного костра, сложенного в центре города. Отпускали орла, который символизировал феникса и, по поверью, возвращался, если год обещал быть удачным для торговли. Праздник был узаконен. Ни один купец или знатный человек не мог пропустить его ни под каким предлогом. Торговля провозглашалась основным институтом, источником власти. В подтверждение чего все колонии Тира и Карфагена направляли своих представителей, самых влиятельных своих посланников, чтобы обновить завет с Мелькартом. Грубо говоря, если кто-то хотел затеять войну, ему достаточно было не прийти туда.

Небольшая пауза, потом Камилла продолжает:

— Отсюда и имя Ваал-Вериф, бог завета, — в память об этом празднике, отмечавшемся долгие годы. Теперь вернемся к теме жертвоприношений, и после этого я закончу. В Карфагене ему приносили в жертву людей. Женщин и детей, так как считалось, что они не обладали знанием, были невежественны. Специально подготовленные жрецы, священнослужители, если угодно, кромсали их, кололи ножами, а под конец перерезали горло.

Тела Дени и Александра.

Помолчав пару секунд, Камилла заключила:

— Итак, торговля плюс жертвоприношения равно власть. Именно этим, похоже, больше всего интересуются ученые СЕРИМЕКСа.

— Да уж, какое-то мифическое сказание о коммерции и войне!

— Есть немного. Словно они стремятся оправдать свои исследования, ссылаясь на историю городов, которые славились своим могуществом, и призывая вспомнить и вновь установить принятые в те времена нормы.

Вполголоса:

— Своеобразный регресс. Что ж, это действительно очень интересно. Теперь я лучше понимаю некоторые нюансы трудов по маркетингу, философии и социологии, которые прочитал. В новом свете они выглядят более последовательными…

Натан собирает свои записи и начинает:

— Теперь перейдем к Астарте, неистовой финикийской Венере, которая состояла в связи с самим Ваалом! Ты увидишь, что я могу рассказать гораздо меньше, чем ты.

Это заставляет улыбнуться Камиллу, успокоенную тем, что она закончила свою часть.

— Имя Астарта, или Ашторет, очевидно, произошло от сирийского слова «аштар» или «иштар», которое переводится как «звезда». Финикийцы представляли ее как женское божество, обладавшее дьявольской притягательностью и соблазнительными формами. Искушение во плоти и в то же время богиня. Настоящий символ. Она отождествлялась с планетой Венерой, которую тогда считали звездой, чем и объясняется имя Астарта.

— Венера — это ведь богиня любви?

— Да. Те немногие статуэтки и скульптуры, которые удалось найти, изображают Ашторет со звездой на голове и с царскими знаками отличия, а порой и в окружении адских драконов с семью головами. В Ветхом Завете, особенно в книге пророка Иеремии, она не раз упоминается под именем Ашерах, или Ашерот. Поскольку Астарта — повелительница, ее окружают жрицы человеческого или полудемонического происхождения, которые отдаются чужестранцам. Они не владеют своими телами. Только Астарта распоряжается ими, как ей заблагорассудится. В ее власти принести их в жертву на алтаре мужского порока. Она управляет их душами и телами. Здесь по-прежнему, как и в случае с Ваал-Верифом и торговлей, просматривается тема управления людьми, социального контроля, установления норм, определенных самими богами. Точнее, выдаваемых за таковые, поскольку эти бесовские законы, конечно, написаны людьми, которые пытаются ввести их в действие, чтобы закрепить свою власть на земле, в этом наши с тобой рассказы сходятся.

Камилла хмурит брови.

— Важно то, что культ этой демонической богини, по-видимому, основан на странном антагонизме, которого, кажется, не заметили ученые СЕРИМЕКСа. Думаю, они сделали это умышленно. Переписали историю культа, если угодно. В текстах СЕРИМЕКСа сидонская Астарта и библейская Ашра равнозначны. Совершенно стерто противопоставление между сидонской Астартой, которую уподобляли луне как целомудренную богиню, небесную деву, непорочное божество, и Ашрой из Библии, земной Венерой, матерью всех проституток. Они смешались, образовав единое божество.

— Не понимаю.

— Скажем так, сдвинуты правила и нормы, связанные с понятием непорочности. Жрицы-проститутки воспринимаются как незапятнанные, а жены и матери — как испорченные и нечистые.

— Потому что они не принесли свое тело в дар Астарте?

— Похоже на то.

— Какой ужас!

— Именно. Такими идеями можно оправдать кучу мерзостей. Хотя древние тексты вполне ясны в этом вопросе. Сидонская Астарта обладает теми же свойствами, что и персидская и ассирийская богиня Танаис. Она явно отличается от Ашры, жены Ваал-Самина или дочери самого Ваала. Это своего рода противоборство между Непорочностью и Пороком, объединенными в одном лице.

— Напоминает легенду про оборотня: днем это человек, а ночью — кровожадный зверь…

— И еще я откопал один факт, который, возможно, не имеет к делу никакого отношения, но все-таки кажется мне любопытным. Финикийские боги объединялись в большие семейства демонов. Астарта и Мелькарт принадлежали к семейству Кабирим, что означает «могущественные». В статье Сирила Фарка[30] перечислено восемь божеств, которых он называет детьми Задика, то есть детьми правосудия.

— И что тебе дает эта информация?

— Что она дает? Она наводит на мысль, что представления о жертвоприношениях, контроле над людьми, управлении их телами скрыты за нравственными ценностями, а именно за идеей правосудия.

— Немного притянуто за уши, тебе не кажется?

— Не думаю. Мы сейчас ищем связь, поначалу незаметную, между различными данными, между элементами весьма разнообразных текстов. Все они порождены СЕРИМЕКСом и объединены отраженным в них общим видением. Если исходить из принципа, что правосудия богов не существует, как и правосудия демонов, становится ясно, что есть некая норма морали, некое искаженное этическое оправдание человеческих жертвоприношений, пыток, проституции и лишения женщины права распоряжаться своим телом. И это оправдание — долг правосудия. Определить, что справедливо пред людьми, а что нет. Что хорошо, а что плохо. Как видишь, классическая схема, только с весьма специфической доказательной базой, довольно хорошо проработанной и даже извращенной.

— И?

— По моему мнению, это значит всего лишь, что мы имеем дело с психами и что все это слишком гладко, чтобы быть правдой.

— Заговор?

— Не нужно кидаться громкими словами! Я бы скорее сказал — согласованный и организованный бред. Весь этот мистицизм попахивает сумасшествием. Он похож на теоретическое обоснование безумного проекта. Больше всего поражает то, что я прочел об Иезавели, библейском персонаже. Это была финикийская принцесса, которую обвиняли в том, что она установила в Самарии культ своих богов, Ваал-Верифа и Астарты, и преследовала сторонников национального культа. Она тут вообще ни при чем. Сколько я ни прокручивал это в голове, не понимаю, какого черта она тут делает. В этом нет никакой логики.

— Ты только что говорил, что пытаешься выявить именно общую логику.

— Да! И я пришел к выводу, что в этих текстах содержатся две разные группы элементов: первая — логичная, основанная на этике правосудия, вторая — более расплывчатая, где без видимой связи собраны в кучу странные рассказы и подробности, в том числе и история этой Иезавели. Поэтому я полагаю, что речь идет о проекте какого-то безумца.

— А почему не дурака? Допустим, у кого-то есть проект, но нет способностей точно описать его.

— Все гораздо сложнее. Слишком многими вещами нужно овладеть, слишком много элементов собрать воедино, и это не соотносится с работой исследовательского центра, который специализируется на био- и нанотехнологиях, с маркетинговым и медицинским уклоном.

— Во всяком случае, твоя гипотеза заманчива.

— Честно говоря, я и не думал, что мы так продуктивно поработаем. Мы заметно продвинулись.

— Нужно рассказать Бахии.

— Сейчас позвоню ей.

Натан снимает трубку и набирает номер университетского общежития.

— Алло, Бахия?

— Здравствуйте, господин Сёкс, как дела?

— Скажи, мы можем встретиться, чтобы поскорее обсудить результаты исследования? Что касается нас, то мы с Камиллой собрали немало интересных фактов, но нам нужно обсудить их с тобой, чтобы решить, что пригодится, а что нет. А у тебя как?

— У меня тоже немало нового. Я еще не делала выводов, но могу пересказать в общих чертах. Давайте встретимся на площади Виктора Гюго, возле фонтана, скажем, в 14.30, вам это удобно?

— Да, отлично, тогда до встречи.

Натан сообщает Камилле, о чем они договорились. Ей еще нужно купить кое-что в центре города. Они встретятся на месте. Натан закрывает за ней дверь и возвращается к компьютеру.


Раздается телефонный звонок. Натан смотрит на часы.

«Уже 14.45».

Он снимает трубку и слышит тот самый голос.

— Привет, это Лора.


ШОМЕРАК,

18 мая 1995

Уже не первый месяц у человека-в-сером болит спина. Седалищный нерв зажат позвоночным диском. С каждым днем он становится все раздражительнее. Я давно слушаю его жалобы и могу побиться об заклад, что и у сотни сиделок не хватило бы терпения на эти иеремиады. Не выношу нытиков, должно быть, это осадок, оставшийся с младенчества. Слушать, как он — он! — жалуется изо дня в день — хуже всего. По какому праву он сетует на свою участь? Это противоречит всем его урокам по управлению эмоциями и контролю над физической болью.

Конечно, кроме меня, никто этого не знает. Я удостоена привилегии на его перепады настроения и приступы жестокости. Прерогатива «подопытной самки № 1». Два-три сумасшедших из тех, над которыми он издевался в СЕРИМЕКСе, кажется, тоже заподозрили это. Я прочла это в их глазах, прежде чем у них отказало сердце.

Мне тоже больно. Несколько лет назад я подцепила бактерию Helicobacter pylori, которая вызывает язву. Во время экспериментов. Лечение, из-за которого я две недели оставалась прикована к постели, должно было избавить меня от этой гадости. Но зараза проявляется снова, сильнее, чем когда бы то ни было. Она не дает мне есть, бегать, жить. Желудок горит адским пламенем. Я выплакала все слезы в одиночестве, потому что человек-в-сером воображает, будто монополия на боль принадлежит ему. Поясничный диск против хеликобактера — у меня никаких шансов. Фоб и Фирмини пичкают меня таблетками. Они облегчают страдания, но не решают проблемы.

Сантини, занявший место доктора, который наблюдал меня в Берлине, но не смог переехать с нами во Францию — из-за сомнительных опытов над эмбрионами ему запретили въезд, — списал все на недостаток гигиены. Полный абсурд! Разумеется, человек-в-сером не стал уточнять доктору, что моей личной гигиеной заведует он. Подозревая, что причина в питании, Сантини даже спросил, не посещала ли я рестораны Восточной Германии, пользующиеся дурной славой.

— Вы не представляете, какая нищета царит в некоторых деревнях бывшего ГДР! Пока западные собратья обжираются всего в двух километрах от них, кое-кому из коммуняк приходится жарить крысу с картошкой.

Улыбаясь, он прибавил:

— Как русским при Сталине!

Меня раздражают штампы, связанные с коммунистическим режимом. К тому же этот придурок пускает слюни. В уголках его губ вечно скапливаются приклеившиеся к усам капельки. Подобострастный, в залатаных вельветовых штанах и дешевых рубашках, пахнущий дрянным одеколоном, он выглядит неуместно в гостиной, где мы устроились на время консультации.

Ненавижу, когда мужчины унижаются перед человеком-в-сером! Ни один еще не поднял головы. Ни один не выдержал его взгляда.

«Пресмыкающиеся!»

Ничтожные черви, годные лишь на то, чтобы подбирать с земли объедки.

— Если только вы не подхватили это в гостинице. Вы останавливались в гостиницах в Восточном Берлине?

Человек-в-сером как всегда отвечает за меня. Чтобы не вдаваться в подробности, он лжет:

— Возможно.

Сантини делает вид, что поверил в эту ложь. Чтобы избежать осложнений. Он боится человека-в-сером, это видно по его лицу. Страх сочится у него из всех пор. От рубашки исходит кислый запах. Запах смерти. Он много болтает, чтобы скрыть страх, но никого не смог бы этим обмануть.

— Видите ли, я совсем не удивлен. Все оттуда. То же самое случилось с одной моей пациенткой, которая вернулась из Марокко.

Я почти уверена: он знает причину моего заболевания. Я чувствую это по тому, как он опускает глаза, когда встречается со мной взглядом, и по слабой дрожи в его руках, когда он прослушивает мои легкие под наблюдением человека-в-сером, стоящего за его спиной. Я видела, как на прошлой неделе, прочитав результаты анализов крови, он нахмурился и достал из внутреннего кармана куртки фляжку, чтобы отпить внушительный глоток.

— Я спросил у той женщины: «Вы ели в гостинице или кибуцах?»

Конечно же, в Марокко кибуцы встречаются на каждом (шагу! Какой идиот! Не может отличить израильского сельскохозяйственного рабочего в Эйн-Геди от берберского пастуха в горах Среднего Атласа.

— И знаете, что она ответила?

Он косится на меня. Во время осмотра он пялится на мою грудь и шею, и его маленькие глазки блестят от возбуждения. Я вижу это. Он знает, что я вижу, и взглядом умоляет меня не выдавать своего безмолвного вторжения.

Я смыкаю веки и стараюсь думать о чем-нибудь другом. В голове звучат раскаты грома. Одетая языками пламени, ко мне спускается Астарта. Вот уже несколько недель, как видения стали ежедневными. На место страха, сопровождавшего первые явления, пришло волнение, а затем успокоение. Моя мать втайне говорит со мной. И я с жадностью ее слушаю.

«Ты видишь! Взгляды и мысли мужчин побуждают их к тому, чтобы совершить грех против твоего тела, равно как и против своего. Мужчины предают поруганию то, чего не понимают, то, что знают лишь инстинктивно, как животные! И в этом причина их поражения. Да будут они прокляты!»

Открыв глаза, я вижу перед собой одутловатую морду Сантини и едва заметно улыбаюсь, думая о том, что ждет его рано или поздно. Доктор принимает это за согласие и соучастие; его взгляд становится немного настойчивее. Это не ускользает от внимания моего защитника, его лицо каменеет в ту же секунду. К счастью, доктор сосредоточен на моем горле. Иначе его прошиб бы холодный пот.

— Она отвечает: «Нет-нет, кабачки, забегаловки, но никаких кибуцев. В Марокко кибуцев нет! Это нужно ехать в Израиль». И говорит совершенно серьезно. Но я-то знаю, что это глупости: Марокко, Аравия, Израиль — все одно и то же! Меняются только названия. Чтобы была хоть какая-то разница. Меня не обманешь. Я никогда там не был, но читал об этих странах все, что нужно, потому что…

Человек-в-сером, которому это надоело, прерывает его одним жестом. Сантини тут же умолкает. В любом случае, он говорил лишь для того, чтобы заглушить страх.

— На сегодня вы закончили?

Врач опускает глаза:

— Да.

— Тогда я вас больше не задерживаю.

Сантини протягивает руку, и она повисает в воздухе. Он выглядит глупо. В конце концов, понимая, что рукопожатия не будет, он бормочет что-то вроде «До свидания, до скорого». Сантини рад покинуть комнату. Он тут же расслабился и уже не кажется таким замкнутым. Словно камень с души свалился.

Не успевает он дойти до двери, как человек-в-сером кричит ему:

— Сантини!

Его порыв прерван, на лице читается досада. Рука уже почти коснулась дверной ручки. Он думал, что отделался.

— Не забудьте зайти к Джону за оплатой. Он ждет вас в кабинете, рядом с прихожей. Дверь справа.

Потом:

— До понедельника.

Доктор лепечет:

— Да-да, разумеется.

И кланяется.

Он торопится закрыть за собой дверь, а человек-в-сером тем временем поворачивается ко мне.

Настало время интимного туалета.


Я избегаю человека-в-сером. Я объяснила ему, насколько он болен и отвратителен, насколько заражает меня своей тревогой. Конечно, он не признает этого, он не настолько владеет собой. Ему нужно долго говорить о своих болях, об их изменении, и поводом для такого детального отчета служит невинная фраза «Спокойной ночи». Как будто ночь, проведенная бок о бок с ним, может быть спокойной.

Я стараюсь находиться рядом с ним как можно меньше и не касаться его. Не только его жилистое тело — само присутствие человека-в-сером заставляет меня пасть духом. Но в комнате в тридцать квадратных метров Избежать встречи с ним не так-то просто. Даже когда он сидит на стуле, заметно, как непропорционально длинны его конечности. Седеющая, тщательно подстриженная борода плохо скрывает пугающую худобу лица с выдающимися скулами, слишком высокими и угловатыми. Челюстные мышцы судорожно сокращаются и расслабляются, выпуклые вены на шее придают лицу сходство с каким-то механизмом. Белизна пышной шевелюры контрастирует с эбеновой чернотой бровей, подчеркивая мертвецкий вид его тела, на котором сказалось столько белых ночей и черных мыслей.

Мне известно, как расчетливо движутся его руки. Я слишком давно остерегаюсь их жестокости в те моменты, когда они превращаются в яростные кулаки, а человек-в-сером выпрямляется передо мной во весь рост, сухощавый исполин с широкими плечами. В последние годы удары его костлявых пальцев по моей спине, животу и лицу прекратились, по крайней мере на время почти всех моих беременностей. Но я хорошо усвоила тревожные сигналы, означающие, что достигнута критическая точка. Я знаю, что его кулаки могут в любой момент обрушиться на мое тело. И не важно, виновна я или нет; они падут на меня без предупреждения и будут колотить, пока не утихнет гнев. И все же я предпочитаю его удары другим, более коварным истязаниям и некоторым ласкам.

Итак, я делаю вид, что мне все равно.

Но как бы я ни старалась не выражать никаких чувств, меня круглые сутки держат в напряжении. Порой мне случается проронить тоскливый вздох или пару слезинок, он всегда замечает это, и мне приходится дорого за них заплатить. Он больше не относится ко мне с той сомнительной нежностью, какую проявлял несколько месяцев после моей первой менструации. Я почти скучаю по красной комнате. Знаю, что затянувшаяся депрессия — это нормально, если тебя не отпускает острая боль, но я близка к тому, чтобы сдаться. К счастью, опыты, которые человек-в-сером проводит вместе с Джоном и новой командой, отнимают много времени по утрам и добрую часть дня. Так что я вижу его реже, хотя и это уже много.

Он становится агрессивным, потому что больше не может двигаться. Будучи по характеру человеком деятельным, он, чувствуя немощь, мечет громы и молнии. Ни один урок не обходится без того, чтобы он не приплел свой ишиас. У меня создается впечатление, будто мы — пара старичков, которые сидят на кожаном диване в гостиной и выбирают дерево, ручки и гвозди для гроба. Мне хочется бросить его. Не потому, что ему больно, а потому, что он об этом говорит. Хочется увидеть других мужчин. Хочется узнать прикосновение других рук.

Мое тело кричит от желания.

Он портит мне жизнь и заставляет сомневаться в обоснованности моей миссии. Я не должна предавать его. Не должна уходить. Во имя Ваал-Верифа. Он нуждается во мне так же, как я нуждаюсь в нем. Я не должна позволять эмоциям одержать надо мной верх. Иезавель, вспомни тех ангелов, которым показалось мало власти, дарованной самим Ваалом. Вспомни покинувших дом родной: демоны держат их во мраке глубин, между землей и адом, среди червей и самых мерзких тварей, они скованы вечными цепями в ожидании дня, когда им вынесут приговор. Вспомни истории о Сахаре,[31] о женщинах и мужчинах, уподобившихся этим ангелам, предавшихся распутству и вступивших в противоестественные связи. Ныне они терпят вечные муки.

Я знаю, это не его вина. Но его жалобы и внутренняя гниль — словно десятитонный груз, который тянет меня в пучину.

А я не хочу.

Я хочу держать голову над водой.

Однажды я вышла из себя, когда на него подействовали обезболивающие, и человек-в-сером застал меня врасплох.

— Почему ты стараешься вызвать у меня чувство вины?

— Я вызываю чувство вины, потому что я женщина и дочь святой троицы Сахар-Ваал-Астарта, и меня не научили думать по-другому. Меня не научили быть собой. Мне рассказывали только о долге перед остальными, о священной миссии. Ты ведь терпеть не можешь, когда я так говорю, а? Что-то выходит у тебя из-под контроля! Ты понятия не имеешь, что испытывает женщина. И это тебя путает. Всех мужчин пугает мысль о том, что женщина не может довольствоваться только материнством.

Человек-в-сером заплакал и прижался ко мне. А я продолжала, словно хотела высказать все. Просто ради удовольствия причинить ему боль, пока его слезы не высохли и он не повернулся ко мне уже совсем с другим лицом.

— Вот уже четыре года я терплю твои эксперименты. И старательно все запоминаю. Учусь переносить последствия исследований крови, мышц и костей, которым вы подвергаете подопытных. У меня шесть детей-эмбрионов, гниющих в пробирках. Больше двадцати лет я сплю с одним и тем же мужчиной — со своим отцом. Думаешь, это все, что мне нужно для счастья?! Думаешь, я только и мечтаю о тренировках, уроках и миссии, к которой меня готовят все эти годы? С меня хватит этой подготовки! Каждый вечер я молюсь, чтобы ты выпустил зверя на волю. Годы, прожитые в твоих оковах, дали мне такую силу, о какой я и не подозревала. Силу, какой никогда не будет ни у одного мужчины. Однажды ты сказал мне, что ребенка способен вырастить кто угодно. Я не ответила. Это был бы слишком долгий разговор, да и напрасный труд — пытаться втолковать тебе, что я вырастила себя сама, вопреки тебе. Я не могу больше терять время. Я готова.

Тут он стал вспоминать Экклезиаста, обжигая дыханием мою шею. Он вечно цитирует священные тексты, когда исчерпывает запас доводов или приказов, адресованных мне, или когда пытается вывести меня из равновесия. В такие моменты он позволяет мне оскорблять его как угодно. Надевает личину нормального человека, может, чуть менее уравновешенного, чем остальные. Представляю, как бы он взбесился, расскажи я об этом обличье людям, которые на него работают. Наверное, убил бы меня. Или, скорее, убил бы их всех. Да, он убил бы их всех, без исключения.

—.. и нашел я, что горче смерти женщина, потому что она — сеть, и сердце ее — силки, руки ее — оковы; добрый пред Богом спасется от нее, а грешник уловлен будет ею.[32]

Я взревела:

— Замолчи!

— Из огромного числа знакомых женщин ни одна не показалась мне достойной уважения. Тебе не известно, как в твоем чреве зарождается жизнь. Ты считаешь, что знаешь это, но на самом деле даже не имеешь представления. Еще меньше ты понимаешь действия Ваал-Верифа, того, кто способен все разрушить.

Разговор на разных языках между женщиной и ее палачом. Он не отпустит меня. Во всяком случае, не теперь. Он еще слишком нуждается во мне. Я схожу с ума.

Чтобы не слушать, нужно сосредоточиться на мелочах. Учиться, избегать, ускользать, прятаться, не гладить против шерсти. А еще чистить, мыть, оттирать. Для снятия напряжения я убираюсь в комнате. Социальная помощь человеку-в-сером. Труд позволяет забыться. Я люблю отдаваться такой работе почти фанатично. Отбросить плохие мысли. Особенно когда то, что я делаю, требует физических усилий. К тому же мне нравится запах чистоты, хлорки, воска, мне нравится удовлетворение, которое испытываешь, отступив на три шага и созерцая — в поту и с болью в руках, — плоды своего труда, нравится сесть после всего этого на стул, чтобы передохнуть перед надвигающейся бурей.

Этим я занимаюсь утром, пока его нет.

Сегодня комната еще дрожит от тлетворных волн его голоса, от едких капель его слез, упавших на паркет. Мне не мешает шум, который производят суетящиеся в соседних комнатах люди.

Призраки шепчут мне на ухо, смущают в минуты покоя:

«Не бойся нас! Мы первые и последние. Мы живая сила. Ты считаешь, что мертва, но мы поддерживаем в тебе жизнь. Мы обладаем властью над смертью и над ее миром. Нами написано то, что ты видишь вокруг: происходящее сейчас и грядущее. Вот тайный смысл того, что, как тебе кажется, ты видишь и слышишь: Сахар — единственный посланник Ваал-Верифа. Сахар — скипетр в одной из его девяти рук. Но рука, держащая скипетр, — ты. Ты — рука, с помощью которой Ваал-Вериф установит на земле свое царство. Сахар не знает этого, а мы знаем, ибо ничто не ускользает от нас, все предначертано нами».

Внезапно мой живот пронзает боль, столь же сильная, сколь и неожиданная. Я падаю со стула в полубессознательном состоянии. Почему они выбрали меня, о Астарта, мать моя? Почему им нужна именно я?

Превозмогая боль, я медленно сворачиваюсь клубком у стены, мои вены вздулись от мучительного усилия.


ГРЕНОБЛЬ,

25 октября 2007

Два месяца он не слышал голоса Лоры. Два месяца сплошных неприятностей. Смерть Дени и Александра, жизнь с Камиллой, поиск информации о СЕРИМЕКСе: последние недели проносятся у него перед глазами, словно жить ему осталось считаные секунды.

— Алло? Натан, ты слышишь?

Она беспокоится о нем.

— Натан?

Найти, что сказать, и побыстрее.

— Натан?!

Он наконец открывает рот и пытается говорить непринужденно.

— Привет, Лора.

— Натан.

Голос на том конце провода звучит уверенно.

— Я в Гренобле.

— …

— Мы можем увидеться? Прямо сейчас, ты сможешь?

Натан выдавливает из себя ответ и назначает ей встречу на площади Виктора Гюго через полчаса, чтобы успеть помыться и переодеться.

Эта девушка ему безумно нравится.

Вкратце описав Камилле по телефону, как выглядит Лора, Натан бегом спускается по лестнице за машиной. Когда он подъезжает к месту встречи, Лора уже там, оживленно беседует с Камиллой.

Когда он подходит, сестра шепчет ему на ухо:

— Я сразу ее узнала. Я узнала бы ее даже без твоего описания, кстати, довольно путаного.

Камилла смеется, и в этом тихом смехе она вся. Она любя подтрунивает над двоюродным братом, надевшим футболку наизнанку. Натан подходит ближе к Лоре. Ему хочется обнять ее. Он не знает, что удерживает его от этого. Улыбаясь, она пристально смотрит на него.

Камилла говорит:

— Уже три пятнадцать, Натан, ты опоздал.

Он подходит к Лоре еще ближе.

Камилла призывает его к порядку:

— И Бахия опоздала.

«Бахия!»

— Бахия опоздала? Быть такого не может!

Потом:

— Бахия никогда не опаздывает.

— И все-таки она опоздала — на сорок пять минут. Я все время оставалась на площади. Если бы она прошла мимо, я бы ее увидела.

Неожиданный поворот. Натан мгновенно переходит из состояния трансцендентального парения в состояние дикого ужаса, но потом вновь берет себя в руки.

— За мной!

У трамвайных путей он ловит такси и просит отвезти их в кампус, в общежитие Кондильяк.

Камилла и Натан поражены. Не могут и слова вымолвить. Лора смотрит на них с беспокойством и молчит. Натан предпочел бы, чтобы ее здесь не было, чтобы она не видела страха в их глазах.

Таксист высаживает их у входа в общежитие. Корпус Б2, комната 401. Перепрыгивая через ступеньки, Натан взлетает по лестнице. Дверь приоткрыта.

Внутри — нечто чудовищное.

Бахия лежит голая, тело испещрено кровавыми полосами, горло перерезано. Вокруг разбросаны клочки одежды. В комнате видны следы борьбы, ящики письменного стола основательно перерыты. Пол устлан листами бумаги, исписанными ровным убористым почерком.

Натан ревет.


Натан впал в ступор, он должен восстановить канву событий, а затем разобрать ее нить за нитью. Доказать, что ее не существует, разрушить иллюзию. Убедить себя, что нет ни причин, ни следствий, только реальность. Какая реальность? Кровь, которая, подступив к его ногам, пачкает ботинки? Рана, зияющая в горле близкого человека? Приоткрытая дверь, за которой ждет невыразимое? Нежелание сразу принять то, что выпало на его долю? Эта реальность существует лишь в его голове.

Но она невыносимо мучит его.

Идеально ровная асимптота к его линии боли, уходящей в бесконечную высоту. Они заранее прочерчены в его уме. Он уже знает, как реагировать, как испытывать боль и как ее переносить.

Его научили этому, нужно только вспомнить.

Вопли Бахии.

Ее крики отражаются от стен.

Это гибкая и тягучая боль. Натан чувствует, как она растет и все глубже проникает в его тело. Он знает, что она растет. Видит путь, которым она пробирается, независимо от его желания. Гниль распространяется с быстротой постыдного вируса.

Не сдаваться.

Натан изо всех сил борется с ужасом. Острая боль в левом виске. Он закрывает глаза, чтобы перевести дух. Ему представляется револьвер, голова слегка наклонена влево. И некому нажать на курок, кроме него самого. Но выстрела нет, только эта боль. Он открывает глаза, и картинка исчезает. Снова закрывает их — и она здесь, вездесущая, но выстрела нет.

Бахия достойна лучшей участи. Она не заслужила того, что с ней произошло.

Спустя некоторое время, показавшееся Натану вечностью, Камилла подходит к нему сзади, тогда как Лора, которая оказалась рядом с ним раньше, молча накрывает тело одеялом, взятым с разворошенной кровати.

Как только она прикрыла окровавленное тело Бахии, в голове у Натана что-то щелкнуло. Нужно уезжать. Действовать. Немедленно. Ждать нельзя.

— Иначе мы следующие, — слышит он собственный шепот.

Камилла жутко напугана.

— Что?

— Нужно уезжать из Гренобля.

Он добавляет:

— Немедленно.

Ошеломленная, Камилла не слышит его.

— Нужно бежать из этого города, пока не настал наш черед!

Мягкий голос Лоры:

— И куда же?

— Надо сматываться и поскорее. Я не хочу обнаружить труп Камиллы. Не хочу, чтобы однажды утром она обнаружила мой.

Он поворачивается к Лоре, которая явно не понимает, чем вызвана эта истерика:

— Я не хочу обнаружить твой труп, распластанный на кухонном полу.

Натан плачет от ярости и бессилия.

— Да почему ты должен найти мой труп?

Представив себе эту картину, Натан окончательно теряет самообладание. Он бросает взгляд на сестру. Камилла в прострации, она движется на автомате и не издает ни звука, хотя по щекам ее ручьем текут слезы.

— По дороге объясню. Скоро тут появятся флики. Мы же не будем сидеть и ждать нашей очереди. По крайней мере, сначала мы должны понять. И поэтому у нас есть лишь один выход.

— Какой?

— Залечь на дно.

— Нет!

Это был окрик Лоры. Натан замирает от ее командного тона.

— Нужно сообщить властям, вызвать полицию, начать расследование.

Натан сбрасывает оцепенение.

— Флики ничего не сделают. Уже третий человек за два месяца убит подобным образом. Александр мертв.

Лора выслушивает его без возражений.

— Мой друг Дени Эритье убит при таких же обстоятельствах.

Она напрягается.

— А теперь Бахия. Все убиты одинаковым способом. Из-за того, что проводили исследование вместе со мной. Все они были моими друзьями! Тебя просто здесь не было, вот и все. Ты не в курсе. Тут ты бессильна, да и я тоже. Так что я залягу на дно, поскольку другого выхода нет. Я не знаю, что еще мы могли бы сделать в настоящий момент.

Натан хватает Камиллу за руку и сбегает по лестнице. Лора не забывает закрыть дверь в комнату.

Сомневаться больше нельзя.


ПРИВА,

24 ноября 1999

Первые схватки я почувствовала вечером, относительно рано. Было мгновенно принято решение переместить меня вниз, в родовую палату. Мои чувства обострились сами собой, разбуженные резкой болью в одном из отделов мозгового ствола. Подступила тошнота.

Ребенок готовится выйти наружу. Эта короткая мысль приводит меня в ужас. Глаза наполняются слезами, но я тут же сдерживаю их.

«Что появится на свет из моего чрева? Что они сделали с моим телом?»

Мою нервную систему стремительно охватывает паника, нервы натянуты, словно тетива лука. Раздается громкий сигнал. Появляется ассистент со шприцем. Ни одна эмоция не отражается в его взгляде. Герметичный комбинезон придает ему холодный, нечеловеческий вид. Проступившая на надбровной дуге капля пота и дрожь в его руках контрастируют с совершаемыми им механическими манипуляциями. Мне вливают холодную жидкость. Я вздрагиваю. Мышцы разом расслабляются. Парадоксальное состояние сонливости и частичного бодрствования.

Всего ассистентов семнадцать. Это исключительно мужчины. Ни одна женщина не получила права входить в палату во время проведения операций по извлечению. Женщина способна «сбить электронейронные реакции вынашивающей матери» — уточнил директор.

Все в одинаковых комбинезонах. Каждый выполняет строго определенную задачу. Настоящий конвейер для опытов, кольцо из лаборантов, из множества маленьких рук, и каждая на своем месте — отрезает, взвешивает, отбирает образцы, оценивает малейшую частичку моего тела. Есть только руки, без лиц. Вместе они исполняют нечто вроде выверенного с точностью до секунды медицинского балета, смысл которого от меня ускользает. Чистейший технический рационализм.

Теперь человеческие руки — всего лишь действующие протезы измерительных машин, окружающих мое ложе.

Контроль над операцией осуществляют Фоб и биохимики Ханс Финхтер и Эрнст Браун. Также присутствует доктор Бедад. Правильный ход операции на практике обеспечивает нейрохирург Иван Леар из гинекологического отделения клиники Ламарк в Балансе.[33] Человек-в-сером восседает в глубине зала, пролистывая папку с техническими записями. Операция становится похожа на мессу. На богослужение, во время которого, под покровительством Астарты и Ваал-Верифа, меня приносят в жертву.

У всех напряженные, сконцентрированные лица. Бема ставит новую капельницу. Почувствовав его ледяное прикосновение, я инстинктивно отдергиваю руку, мешая ему. Он бесстрастно кладет ее на место, пристегивает кожаным ремнем и подает ассистенту знак сделать то же самое со второй рукой и лодыжками. Одна рука в перчатке отклоняет мою голову назад, а другая надевает и фиксирует металлический обруч, который позволяет удерживать затылок в нескольких сантиметрах над операционным столом.

Поза неудобная. Шея вытянута, металл неприятно давит на челюсть и на основание черепа. Запястья слишком сильно сжаты ремнями. По взгляду Бедда я понимаю, что громко стонать и жаловаться бесполезно.

С того момента, как я покинула комнату, события стали развиваться очень быстро. Прошло от силы десять минут.

Месса только начинается.


Этот день не принадлежит мне. К участию допущено только мое тело. О Астарта, мать моя, душа отделяется от тела, но она предается твоей божественной воле. Отсутствие эмоций в палате доказывает, что вынашивающая матка и ребенок, которого она вскоре породит, не более чем вещи. По-другому быть не может. Я всего лишь сосуд. Пришел срок, и они опорожняют меня, извлекая содержимое. Ребенок — новая вещь, которой они займутся. А меня выбросят. Или забудут.

До следующего эксперимента.

Человек-в-сером отчеканил:

— Ни один новорожденный не может быть признан полноценным человеком, пока не подвергнется специальному тестированию, определяющему его генетические способности! Плохие результаты теста лишают ребенка права на жизнь.[34]

Нездоровая уверенность.

Мне стало известно, что помощники человека-в-сером разработали очень точные дородовые тесты. Составили протоколы определения генома плода. А затем нашли способ имплантировать ему, когда он еще находится в утробе, нанобиотехнологические чипы для управления развитием его нервной и опорно-двигательной систем.

Закабаление живого.

Им удалось — не знаю, путем каких скрещиваний — создать ДНК-компьютеры, образцы медицинских молекулярных компьютеров, способные диагностировать болезни и пороки развития и естественным путем синтезировать необходимые наномедикаменты, если прогноз окажется положительным. Иными словами, если жизнеспособен зародыш.

А также реципиент, то есть мать.

В моем теле десятки тысяч таких автоматонов, в начале беременности они были внедрены как вирусы, и теперь в моих тканях работает целая их сеть. Мое тело подвергается экспериментам, на которые человек-в-сером обрек меня, как на пытку. На мне лежит бремя вынашивания плода, чье развитие изначально задумано как анормальное. Частые неудачи, несформировавшиеся, лишние эмбрионы, зародыши, сросшиеся по двое или трое. Но помимо этого — получение кредитов, открытие новых отделений, создание должностей, надежды, связанные с этими уродцами, которые с каждым днем становятся все жизнеспособнее, а значит, все ближе к цели, которую поставили перед собой сотрудники центра, участвующие в исследованиях.

Карола Фирмини, по поручению человека-в-сером, разъяснила мне детали операций. За несколько месяцев она отобрала вирусы, которые могут прикрепляться к молекулам определенных металлов. Один из способов использовать живое для производства артефактов. Чтобы создать миллионы клонов этих вирусов, она заразила ими бактерии, поместила их вместе с материалом, а затем провела — десятки раз — репликацию тех вирусов, что остались прикреплены. Наконец, она ввела их мне в матку.

Вот тело, данное мне ими.

Вирусы заразили мою кровь, проникли через нее в мышцы и наводнили мозг.

Вот кровь, пролитая за них.

Возможности применения открытий пугают. Но пока меня по-настоящему касается только одна. И я уже переживаю ее на своем опыте. Речь идет о том, чтобы произвести на свет человеческую особь, целиком, от костного мозга до эпидермиса, состоящую из этой еретической электро-молекулярной смеси.

Некоторые токсичные вещества, обычно отторгаемые организмом, задерживались в нем. Стали проявляться пороки развития, рак, органические перерождения, а также симптомы, следов которых они не обнаружили ни в одном из своих учебников, — что немедленно влекло за собой гибель подопытных или значительно приближало ее. Большинство умирало в неописуемых мучениях.

И все же они продолжали.

Как только перед ними открывается новый путь, еще более извилистый, чем прежние, они с жадностью устремляются вперед. Новые возможности применения сулят выгоду. Их нужно опробовать хотя бы из коммерческих соображений. Клиенты и спонсоры платят за инновационные разработки в этой области. Их воображение рисует суперподготовленных солдат, пересекающих иракскую пустыню без воды и пищи, неделями переваривающих свои органические отходы, способных вынести любую осаду, поскольку собственные миазмы их не смущают.

Я вспоминаю Фредерика, молодого шизофреника с последней стадией рака, лежавшего в южном корпусе психиатрической больницы. Я помогла ему сбежать через три часа после того, как они внедрили в его тело своих молекулярных мутантов. Он умер, катаясь по земле и сотрясаясь в страшных конвульсиях. Я и теперь вижу ужас, охвативший его, когда нановирусы разъедали его печень, а самые жуткие кошмары, теснившиеся в голове, порабощали рассудок. Отыскав его, Тексье засмеялся, а потом ударил меня.

У меня перехватило дыхание, стоя на коленях на гравии, я заплакала.

Две недели назад, после длительных споров между человеком-в-сером и докторами Бедда и Леаром, вирусы были введены в мою матку. Что удивительно, в отличие от всех предыдущих опытов у ребенка не проявилось никаких признаков отторжения или заболеваний. Однако его пищеварительная система функционирует очень плохо. И ничто не дает им надежды на благополучный исход очередного эксперимента. Кровавая свадьба между био- и нанотехнологиями только начинается. Оплодотворения, ультразвуковые исследования, наномашины, ДНК-компьютеры, искусственные изменения ДНК. Многократные отторжения, изуродованная плоть. Результат последних манипуляций прожил в моем чреве больше четырех месяцев.

Слишком много неизвестных и мало точных данных.

Я закрываю глаза. И причина не в изнурении, а в отвращении.

Конический камень.

Камень становится расплывчатым, уступает место корове, а затем принимает человеческий облик. Облик ослепительно красивой женщины с пророческим посохом, одетой в длинную тунику из белого хлопка. В руке она держит скипетр, а на голове ее золотая корона, украшенная драгоценными камнями. Она сидит верхом на льве. Ее голос кристально чист:

— Иди и возгласи по всему городу: «Женщины и мужчины, Санхониатон[35] обманул вас всех. Священник предал Церковь свою. Так говорит Иезавель, дочь Астарты, жены Астарота и Ваал-Верифа, обесчещенная и принесенная в жертву на алтаре их оргий. С ними и ради них она сбивает с пути своих братьев и сестер, проливая кровь и побуждая их окунуться в пучину порока. Мы дали им время, но они не хотят измениться. Поэтому они заплатят за свои ошибки вместе с ней. Поэтому они разделят с ней ложе страданий. Тогда все женщины и мужчины узнают, кто я на самом деле».

Открываю глаза.

Я не кричала.

Они властвуют над моим телом, но не подчинили моих мыслей.


Я абсолютно голая. Единственная одежда — ремни, которыми я пристегнута на тот случай, если вздумаю сопротивляться. Еще одно унижение. В комнате тепло и влажно. Кожа блестит под направленными на меня лампами. Они напичкали помещение камерами и микрофонами, чтобы записать малейшие детали происходящего. Чтобы потом, как всегда, подготовить покадровый разбор возможной ошибки. Чтобы понять, что не сработало. Что еще могло пойти не так в этой груде слишком живой плоти. Что ускользнуло от их бдительности внутри этой пока еще слишком человеческой матки. Какой еще неприятный сюрприз я для них приберегла.

Возникновение дефектов призвано напомнить им о посредственности их решений и бессилии их власти. Данные о моем физическом состоянии можно рассматривать как набор признаков вероятного успеха. Однако чтобы установить предположительное значение симптома, его необходимо истолковать. Диагноз, то есть истолкование симптомов, не ставится просто так. Он должен подтверждаться экспертизой, рациональными инструментами измерения и количественными показателями. А мощной поддержкой экспертизы они могут заручиться когда угодно.

Она всегда в их распоряжении.

Возможны ошибки в диагнозе, смена стратегии, отклонения, пусть даже самые незначительные, от изначального прогноза. Они не выносят подобного. Я прочла это в их глазах, полных неверия, в глазах грешников, усомнившихся в своем боге. Я вижу, как они копошатся среди проводов и мониторов, жалких суррогатов могущества, целиком зависящих от подачи электроэнергии. Их вера зарождается здесь, на листах бумаги, покрытых диаграммами. И в названиях, за которыми скрыта правда.

Каждую часть моего тела, каждую пору тщательно вымыли. Продезинфицировали. И побрили. Полностью. Подмышки, лобок. Череп. Вечно эта чертова минимизация рисков. Этот первобытный страх перед микробами и грязью, от которых они избавляются с каким-то фанатизмом, обрезая бритвой или скальпелем все, что мешает. Им мешали волосы на моем лобке; мешали волосы на голове; мешали ногти; мешал клитор. Не в силах усмирить дух, жаждущий отмщения, они нарушили организацию тела и не дали ему утолить гнев.

Затем они перевели меня вниз, в большую белую палату. Потайной вход в нее находится в одном из самых отдаленных блоков Восточного корпуса. Доступ перекрыт двумя бронированными дверями, каждая из которых отделена нескончаемым коридором. Туда могут проникнуть лишь те, кому известны правильные коды, несколько раз в день изменяемые в случайном порядке.

Потолок довольно низкий, вся мебель убрана, остались только шкафы и необходимая для проведения операции аппаратура, расставленная в центре вокруг операционного стола. Больше в палате ничего нет, за исключением кресла, в котором восседает человек-веером.

Эксперимент продолжается. На часах 22.30, а боль все еще здесь, у меня внутри, в самом низу живота.

Время от времени человек-в-сером поднимает на меня свои большие серые глаза, словно чтобы сказать:

«Я знаю, что ты чувствуешь, и наблюдаю за тобой. На этот раз пощады не будет».

Ни малейшее движение не укроется от него.

Я опускаю глаза и смотрю на свои каштановые локоны, разбросанные по кафельному полу. У меня начинают зудеть, а потом болеть корни волос. Голова горит.

Я закрываю глаза.

В голове раздаются раскаты грома. За сомкнутыми веками сверкают молнии, кора мозга сотрясается от оглушительного грохота. От костей черепа со звоном отскакивает град. И вдруг появляется солнце, сияющее белыми лучами. Ко мне спускается жена, облеченная в звездный свет. Ее длинные волосы искрятся тысячами звезд, а во лбу горит полумесяц. Она вот-вот произведет на свет ребенка и кричит, мучась родовыми болями.

Окутанный сиянием, на нее, кружась, устремляется красный дракон с семью головами, десятью рогами и короной на каждой голове. Хвост его повергает с неба на землю третью часть звезд, и земля покрывается трещинами, из которых брызжет раскаленная лава. Дракон предстает перед женой, чтобы пожрать ее младенца, как только тот появится на свет.[36] Она рожает дочь, но тут же лишается ее. Обезумев, она с криком убегает в пустыню. Из ее влагалища хлещет кровь, обрывки плаценты волочатся по земле, все еще соединенные с телом.

Открываю глаза.

Тело окончательно пробуждается.

Схватки становятся все чаще, и мне нравится эффект, который они производят на людей-роботов, следящих за моим телом. Каждая новая схватка — будто удар ногой по муравейнику. Все муравьи вздрагивают и, обменявшись сигналами, начинают ворошить и скрести червивую землю моего живота. Они щупают пульс, сверяются со своими цифрами и в конце концов возвращаются на место, которое занимали до этого. Я вижу, что никто не осмеливается долго смотреть мне в глаза.

В 01.12 плод начинает продвигаться. Все идет нормально.


Плодный пузырь прорван. Доктор Леар быстро проткнул его пальцами. Горячая жидкость течет у меня между бедер. Кесарева сечения не будет. Искусственная беременность завершится без хирургического вмешательства. Техночеловек, рожденный естественным путем. Любопытное противоречие. Похоже на констатацию бессилия. Когда все табу, казалось бы, давно отброшены и осмеяны, еще жив страх нарушить новый запрет.

«Каков вердикт?»

— Раскрытие пять сантиметров. Продолжаем.

Доктор Беда, а отодвигает кардиомонитор, берет у меня три пробы крови и тут же при участии двух ассистентов делает анализ.

Примерно раз в пятнадцать минут Леар погружает пальцы в мое влагалище, чтобы измерить раскрытие шейки матки. После неоднократного повторения этих манипуляций раскрытие составило шесть сантиметров. Леар действует уверенно, сухо и грубо. Это меня раздражает, меня всякий раз мутит от прикосновения его пальцев. Я сплевываю густую желчь.

Один из ассистентов более предупредителен, чем остальные. Его движения кажутся не такими резкими и механическими. Он стоит справа от монитора и держит компрессы, которыми протирают верхнюю часть тела. Не то чтобы его прикосновения были нежны, но они отличаются. Несчастный! Очевидно, он думает, что облегчает мои страдания. Быть может, он даже воображает, что вносит что-то человеческое в работу этого механизма! Жалкий наемник, он надеется искупить таким образом свою трусость, не в силах ослушаться того, кто отдает приказы.

Я мысленно обращаюсь к нему и пристальным взглядом даю знать об этом внутреннем монологе.

«Сними перчатки, осмелься пойти наперекор хозяевам! Дотронься голой рукой до моего обнаженного тела, глядя мне прямо в глаза! Почувствуй, какая нежная кожа скрыта под панцирем, которым вы меня сковали! Посмотри, как взывает к поцелуям шея. Как взывает к объятиям покрывшая кожу испарина. Хотел бы ты обладать мной? Вызывает ли у тебя желание мое тело, или ты испытываешь сострадание? А может, и то, и другое? Как же ты жалок!»

Он должен выполнять свою работу жестко — вот все, чего я требую. Я не из тех, чье тело можно гладить рукой в резиновой перчатке. Чем больше этот процесс похож на механизм, тем проще мне его перенести. Чем холоднее и острее сталь их ножниц и щипцов, тем легче мне выдержать их опыты.

«Кем он себя возомнил?»

Настойчивость моего взгляда настораживает человека-в-сером, и он бросает несколько слов Тексье.

Пальцем правой руки он указывает на провинившегося ассистента:

— Переместите номер 11 на позицию 7, номера 11 и 7 должны немедленно поменяться местами, номер 11 слишком медлителен и действует недостаточно точно!

Ассистента действительно заменяют более ловким и перемещают на другую позицию — позади операционного стола, вне моего поля зрения.

Я издаю стон: схватки становятся невыносимо болезненными. Мне все труднее сдерживать крики.

Отчетливо, так, что весь медперсонал поворачивается к нему, страшась нового приказа, человек-в-сером выговаривает:

— Тексье, не вы ли уверяли меня, что эти люди не представляют никакой опасности?

— Больше не повторится. Не беспокойтесь. Мы полностью контролируем эксперимент. Ни один из параметров не остается без внимания, роды проходят наилучшим образом.

Рев человека-в-сером:

— Так значит, вы идиот! Вы отлично знаете, что мы не можем контролировать всю ситуацию, и именно поэтому я принимаю меры предосторожности!

— Тем не менее, вы…

Он не дает Тексье закончить.

— Последние годы мы терпим сплошные неудачи! Мы управляем техническими аспектами, но она… она не только наша главная надежда на успех, но и главный источник наших бед. Мы не можем допустить потерю содержимого! Следите за своими людьми, за это я вам и плачу. Ясно?

Тексье покорно опускает голову:

— Все ясно, Хозяин!

— И прекратите называть меня Хозяином или Сахаром! Немедленно!

Он искоса смотрит на остальных членов команды и продолжает:

— А лучше вообще никак меня не называйте. Я прекрасно знаю, когда вы обращаетесь ко мне, особенно если это необходимо! Все, тема закрыта. Что там у Леара? Как реагируют молекулярные компьютеры? Сообщите данные об уровне лейкоцитов!

Приказ выполняет Тексье, усердный прислужник, сознающий, что всю жизнь будет вынужден оставаться пешкой, и ищущий свободы действий, чтобы утолить свою жажду власти. Он бросает быстрый взгляд на Джона Манкидора, затем выписывает требуемые цифры и протягивает листок ему.


Боль становится острее. Должно быть, с того момента, как мы здесь заперлись, прошло уже три или четыре часа. Меня удивляет, что до сих пор не сделано ничего для ускорения появления ребенка. На этот раз они поразительно терпеливы! Такая смена тактики раздражает меня. Мне хочется покончить с этим прямо сейчас. Схватки раздирают живот.

Я кричу.

Мое нынешнее положение отражается в каждой клеточке тела. Я очень отчетливо ощутила разницу, когда проткнули плодный пузырь. Чувствительность нервных окончаний достигла наивысшей точки. Волны, расходящиеся по моим конечностям и позвоночнику, заставляют бешено метаться иглу осциллографа. Мозжечок, взбудораженный нанороботами, вызывает в затылке какой-то непрерывный гул. Плод опускается, и его голова — или таз, этого я не знаю, — всем весом давит на паховый серп, будто что-то тянет ребенка наружу.

— Раскрытие шейки матки девять сантиметров.

Леар все еще царапает мне стенки влагалища! От боли во время схваток я забыла даже о пронырливых пальцах, раздражающих мою слизистую.

— Пульс сто семьдесят, давление сто шестьдесят на пятьдесят. Сердечный ритм в норме!

Несколько секунд назад они получили прямой доступ к ребенку и теперь с возбуждением приступили к анализам.

Финхтер оборачивается к человеку-в-сером:

— Структура ДНК не нарушена. Деятельность электроклеточных автоматов стабильная, в ходе развития нервной системы нейротранзисторы сохранились.

Браун дополняет отчет:

— Анализ объединения электронных автоматов с нейронами пока не может быть проведен с большой точностью. И все-таки, похоже, что в кремниевой основе произошли едва заметные изменения по сравнению с тем, что мы планировали на момент инъекции в спинной мозг два месяца назад.

Человек-в-сером поднимается с кресла с нахмуренными бровями и обеспокоенным видом, за ним следует Манкидор. Он в панике хватает Брауна за предплечье.

— Продолжайте!

— Видимо, теперь объединение, обеспеченное наномашинами, не позволяет окончательно установиться разности между подвижностью электронов кремния и ионов амниотической жидкости.

— Яснее, Браун, яснее! Каковы последствия такого отклонения? Как это повлияет на содержимое?

— Об этом мне ничего не известно. Возможно, это лишь временное явление, связанное с прорывом плодного пузыря или с потугами. Откуда нам знать, как реагируют все клетки тела младенца? Мы не можем контролировать все!

Человек-в-сером открывает рот, словно собираясь задать новый вопрос, но передумывает и, бормоча что-то сквозь зубы, возвращается на свое место. Браун пожимает плечами. Он снова успокаивается и продолжает излагать.

— Кремниевая основа слегка изменилась, но электробиомиметические моторы работают правильно. Судя по структуре ДНК, макромолекулярные соединения получились идеальными. В отличие от предыдущих эмбрионов, утолщений продолговатого мозга не зафиксировано. И наконец, отличная новость: размножение протометаллических вирусов превзошло все наши ожидания, и я думаю, можно смело заявить, что они проникли во все без исключения клетки.

Все присутствующие удовлетворенно улыбаются. Первые результаты крайне обнадеживают. Даже если срок выполнения работы не оправдал ожиданий человека-в-сером, это огромный рывок вперед. Цифры, которые сейчас высвечиваются на мониторах, — показатели будущих достижений. Ученый-создатель испытывает несказанную радость при виде своего творения. Все члены команды — необходимые звенья этого коллективного успеха, поставленного на службу безумию одного человека.

Я изнурена.

С каждой потугой ребенок продвигается совсем чуть-чуть, и я изнемогаю от этих усилий, едва не теряя сознание. Но все же он продвигается. Словно множество острых лезвий снова и снова вонзается в мои внутренности. Я больше не сдерживаю слез.

Ребенок на подходе.

Он уже почти появился на свет.

Мои глаза покраснели от соли, на висках и шее выпирают вздувшиеся вены. Я жду передышки, но ее все нет. Ребенок причиняет мне боль. Он терзает мой живот. Я чувствую зловонное дыхание склонившихся надо мной мужчин. Утопаю в собственном поту.

«О Астарта, мать моя, заклинаю, уйми мою боль! Освободи меня от этой мерзости, которой они так страстно жаждут и от которой я больше всего на свете мечтаю избавиться!»

Я теряю много крови. Руки доктора Леара окрашены алым. Стол и простыня выпачканы темными бурыми пятнами. Внезапно ассистентов охватывает смятение. Я слышу, как Леар говорит, что матка не выдержала, что она прорвана вглубь примерно на треть, что ее стенки слишком тонки и они не учли этот фактор. Бедд, а делает мне спинномозговую анестезию, и эффект наступает почти мгновенно. Боль уходит. Я хриплю от облегчения.

Доктор берет на руки ребенка, но тут же передает его Финхтеру и продолжает работу. Я вижу, как ребенок выплевывает зеленоватую желчь. Он выглядит рахитичным, к спине приклеились обрывки плаценты. Неестественно продолговатый череп, одна рука безжизненно повисла, будто сломанная. Пугающе бледное лицо изрыто чудовищными буграми.

Кошмарное видение.


И вот трое ассистентов уже уносят его, без особых церемоний, чтобы сделать новые анализы. Остальные, оставшись возле меня, удваивают усилия.

«Объясните мне!»

Паника.

«Что происходит?»

Они не говорят ни слова о том, какого пола малыш.

«Что с ребенком?»

Мои нервы не выдерживают.

Я растеряна, сбита с толку.

Безуспешно пытаюсь повернуть голову направо, потом налево. Дергаю бедрами, чтобы сбросить обхватившие тело кожаные ремни и датчики кардиомонитора, которые давят на живот. Я вырываюсь, а четыре руки прижимают мои плечи и таз к столу.

Ко мне подошел человек-в-сером. Я даже не заметила, как он приблизился. Стоит совсем рядом. Я понимаю, что он уже больше минуты что-то говорит мне. И улыбается.

Он шепчет:

— Ребенок мертв.

Потом:

— Точнее, я должен был сказать: мальчик мертв уже несколько часов. На самом деле он умер еще до того, как тебя перевели в операционный блок. Иван считает, что его гибель спровоцировала роды.

Я вижу удовольствие на его лице, очень близко. Неподдельное удовольствие.

Радость.

Пока я силюсь истолковать его слова и улыбку, гнилостную тишину палаты прорывает крик, от которого у меня в жилах стынет кровь. Крик жизни. Полный жизни младенческий крик. Я в ужасе.

«Ребенок мертв!»

Я перестаю сдерживать панику, которая зрела внутри и от которой мой живот в последние часы сводило сильнее, чем от схваток. Он закрывает мне рот ладонью, но я кричу изо всех сил:

«Что это было? Кто кричал? Отвечай, подлый лжец! Откуда этот крик? Разве ты не сказал, что ребенок умер?»

Сердце бешено колотится в грудной клетке. Рушатся все те преграды, что я месяцами возводила между собой и этими людьми.

— Тогда что же ты создал в моем животе, Сахар? Если ребенок умер, то что ты там вырастил? К чему весь этот спектакль, если вы еще до начала работы знали исход? Отвечай, Сахар! Отвечай мне!

Что ты создал?

Я перевожу взгляд со своего таза, прикрытого теперь уже запачканной простыней, на Сахара, который продолжает улыбаться, глядя на меня.

Он шепчет еле слышным голосом:

— Мальчик умер, но он был не один.

Не один.

— Выжила его сестра-близнец.


Я закрываю глаза и тщетно пытаюсь побороть бурю, бушующую в голове. Разгоняя вихри, отражая молнии, под шквалом града, словно под простым весенним дождиком, Ваал-Вериф, отец мой, спускается ко мне по воздуху. От него исходит запах серы.

«Подойди, но не жди утешения после того, что свершилось. Я показал тебе, как должна быть наказана великая блудница. С нею блудодействовали цари земные, и парами ее блуда упивались живущие в их царствах. Я горд твоим трудом и доволен его плодами».

Его дух нисходит на меня и переносит в пустынные закоулки моей памяти. Я вижу жену, сидящую на кроваво-красном драконе с семью головами и десятью рогами. Жена облачена в багряницу, убрана золотом и черным жемчугом. Она держит свинцовую чашу, наполненную пороком ее. На челе ее и на тыльной стороне правой ладони написано: Вавилон великий, мать блудницам и мерзостям земным.

И взывает с небес женский голос:

«Выйди от нее, народ мой, чтобы следовать грехам ее и подвергнуться язвам, которые поразят ее и сожгут огнем».[37]

В последний раз за этот мрачный день я открываю глаза. Мне нет еще и двадцати шести, но я всем своим существом проклинаю человека, превратившего мою жизнь в кошмар. Сахара, будь он тысячу раз проклят. Я желаю этого всеми силами души.

Если, конечно, они у меня еще остались.

Вирус

ГРЕНОБЛЬ,

25 октября 2007

«Уехать как можно скорее», — единственная мысль, которая крутится в голове у Натана, пока они мчатся в центр города, чтобы забрать машину.

То и дело вспыхивая в памяти, его преследует образ приставленного к виску револьвера. Символ назревающей автотрепанации, это оружие — кошмарный протез, который его рассудок сгенерировал, чтобы указать на эмоциональное перенасыщение.

И защитить Натана.

Спасти от тех, кто убил его друзей. Ствол револьвера направлен не на него, а на злокачественные опухоли, которые возникают и растут в его мозгу под общим воздействием страха и разложения.

Натан напряженно думает. Он постепенно усваивает хаотично разбросанные факты. Они едкими ручейками струятся по коре его мозга, затекая во все впадины.

Натан готов действовать.

Он подгоняет Лору и Камиллу. Двоюродная сестра передвигается с трудом, она была глубоко потрясена, увидев тело Бахии. Она не может переварить это загробное видение. Натан знает, что придется запастись терпением. А пока им нельзя терять время.

«Позднее».

Лора неустанно требует объяснений, но в ответ всякий раз звучит одно и то же:

— Некогда… Быстрее… Потом посмотрим.

— Но я не могу уехать. У меня полно дел. У меня занятия, и потом…

— Занятий больше не будет. Ты тоже в опасности. Те, кто убил Бахию и Александра, наверняка возьмутся за нас. Если я ошибаюсь — отлично. Но лучше нам убраться подальше отсюда и остаться в живых! Видела, что они сделали с Бахией? Доверься мне, это все, чего я прошу.

— Не понимаю, о чем ты говоришь. Кто эти люди?

— Некогда.

— Но мне нужно хотя бы заглянуть домой, забрать вещи. И потом, куда мы поедем?

— Возьмешь одежду у Камиллы.

«Задерживаться слишком опасно».

— Куда поедем — пока не знаю. Я хочу, чтобы мы оказались подальше от этого города, и тогда… Ну, тогда я решу. Так ты с нами?

Она, видимо, сомневается. Но недолго.

И уверенно отвечает:

— Да.

Ее черные глаза сияют тысячей оттенков. От Лоры пахнет жасмином, этот запах существует с начала времен. Она кладет руку Натану на плечо. Он сглатывает слюну. Он хочет ее. Нестерпимо. Она, конечно, догадывается. На ее лице пляшут веснушки. Натан мало-помалу берет себя в руки.

В голове у него проясняется. У Лоры, очевидно, тоже.

«Хоть что-то».

Образ револьвера чуть было не свел его с ума, но теперь, увидев его так четко, Натан знает, где таятся слабые места.


Меньше чем через пять минут они добираются до машины. Натан сажает Камиллу вперед, чтобы следить за ней. Лора пока не очень-то осознает опасность, и он может на некоторое время предоставить ее самой себе.

«Достаточно будет периодически поглядывать на нее в зеркало заднего вида».

Из-за прокладки трамвайных путей на то, чтобы пересечь Гренобль и доехать до улицы, где живет Натан, у них уходит двадцать пять минут. Очутившись в квартале О-Клер, он подает Лоре знак, чтобы она оставалась стеречь машину и присматривать за Камиллой. И бросается вверх по лестнице, боясь, что его уже ждут с распростертыми объятиями. У него хорошая реакция, но она не пригождается. Да и в любом случае, что бы он сделал, если бы столкнулся нос к носу с психопатом-мясником, вооруженным ножами? Ведь его специализация — строить теории о символической жестокости, положив ноги на стол и блуждая взглядом где-то далеко.

«Квартира пуста».

Облегчение.

Натан набивает две-три большие сумки, как попало запихнув туда теплую одежду, походное снаряжение — палатку, спальные мешки, фонари, свечи, перочинные ножи, — а заодно и записи, сделанные за последние недели.

«Что нам понадобится?»

Он сует в сумку несколько консервных банок и два батона колбасы. Нет времени, чтобы взять что-то еще.

Только кассету с записью берберской лютни — в память о Бахии, чье тело брошено в нищей комнатушке университетского общежития на другом конце города. О Бахии, чьи останки положат в наскоро сколоченный деревянный ящик, великодушно предоставленный в счет страховки, которую она оплачивала с тех пор, как приехала во Францию. О Бахии, чье тело через несколько дней, после приезда пожарных, фликов и судмедэкспертов, вернется в родное захолустье.

Перед выходом Натан включает компьютер. Он переводит все деньги со своего накопительного счета на текущий, не так уж и много, конечно, но хватит, чтобы прожить месяц-другой и заправлять машину. Он думает взять с собой банковскую карту и чековую книжку. Нет, только не чековую книжку. До выезда из Гренобля он снимет со счета максимально допустимую сумму.

«Безопаснее расплачиваться наличными».

У них есть способы проследить за нами.

Дени зарезали прямо на рабочем месте, среди десятков других кабинетов, где было полно чиновников. И никто ничего не видел и не слышал! А ведь он, наверное, кричал, когда они вонзали лезвия ему в живот. Либо эти палачи чокнутые, либо уверены, что их не тронут.

Он возвращается в машину. Камилла по-прежнему подавлена. Лора пересела вперед и разговаривает с ней. Камилла смотрит на нее невидящим взглядом. С приходом Натана на лице Лоры появляется жизнеутверждающая улыбка. Он доверяет ей.

Прежде чем тронуться с места, Натан додумывается потребовать у них мобильные телефоны. Камилла с отсутствующим видом указывает на свою сумку. Лора сопротивляется. Несколько минут он вынужден настаивать, увещевая ее, что в случае необходимости они всегда смогут позвонить из телефонной будки. Этот аргумент в конце концов убеждает ее.

Натан совершает последний рейс и кладет телефоны в ящик стола. Он берет переносной радиоприемник — его единственная победа над собственной технофобией — и закрывает дверь на ключ. На все про все ушло двадцать-тридцать минут.

Он смотрит на себя в зеркало заднего вида.

«Вот уж действительно — черт знает что!»

Лора улыбается ему. Она видит, как его раздирают противоречия. Должно быть, со стороны он выглядит забавно. Мысль об этом немного приободряет Натана. Он заезжает в табачную лавку и покупает три блока красных «Джон Плеер Спешиал». Последняя деталь. Он включает зажигание и трогается.

Они отправились в путь.

На юг: Сен-Марселен, Роман, Баланс… А там видно будет.


До севера Монтелимара они едут без остановок. Камилла спит, а Лора молчит, вопросительно глядя на Натана в зеркало заднего вида. Он пытается ответить ей. По вниманию или досаде, отражающейся на лице девушки, он понимает, устраивает ли ее ответ. Ему нужно объяснить ей, что произошло за эти два месяца. Два месяца поисков, гипотез и дряни. Он избавляет ее от подробностей, но она, кажется, хочет их услышать, словно стремится узнать и понять все. Он подводит итог, переходя к самому главному, — не только для нее, но и для себя. Это помогает ему разобраться в некоторых чересчур поспешно проведенных параллелях. Она внимательно слушает, поднимая брови в знак поощрения, когда он доводит цепочку размышлений до конца.

Натан рад, что отправился с ней в это импровизированное путешествие. Она решила последовать за ним. Похоже, она внезапно поняла, чего он боится, даже не задавая вопросов. Он говорит ей об этом.

— Мне очень приятно, что ты с нами.

— Спасибо.

— Нет, я говорю это не для того, чтобы ты благодарила меня. Просто… рад, что ты с нами, вот и все…

Взгляд ее черных глаз не оставляет его.

— …хотя никак не возьму в толк, почему ты согласилась пуститься в эту гротескную и безнадежную эскападу.

Она уклоняется от скрытого вопроса.

— Мне тоже приятно быть рядом с тобой.

«Умеет смутить меня».

— Очень приятно.

Натан не знает, что ответить.

— И с Камиллой тоже. Я волнуюсь за нее. У нее шок. Я пыталась подобрать нужные слова, пока ты грузил вещи в машину, но это деликатный вопрос. Она еще переживает случившееся. Думаю, она отождествляет себя с Бахией. К тому же я не так уж хорошо ее знаю, хотя и представляю себе ее характер благодаря твоим рассказам. Трудно найти слова, на которые она отзовется.

— Вот как, я уже рассказывал тебе о ней?

Она опускает и снова поднимает голову.

— Ты рассказывал о стольких вещах… Ты ведь разговорчив. О Мари, об отце, об Андре и еще о Тами, с которым Мари живет с тех пор, как смирилась со смертью твоего отца.

— Об этом тоже?

— Да, но очень мало — о себе.

У нее всегда есть готовый ответ. Даже если ей требуются две-три секунды, чтобы озвучить его.

Натан меняет тему.

— Поговори с Камиллой еще. Остановимся на первой стоянке у магистрали, и она пересядет к тебе, назад. В любом случае, мы ведь не будем вечно ехать вот так, на юг. Мне нужно подумать, куда мы могли бы отправиться.

— О’кей, без проблем. Я хотела задать один-единственный вопрос, Натан. Ты же все-таки осознаешь, что это черт знает что?

— Да.

— Я и не сомневалась, просто хотела уточнить.

Меньше чем через три километра им попадается очередная заправка. Они останавливаются, и Лора уводит Камиллу, пока Натан заливает полный бак. Машин мало. Спасаясь от ледяного ветра, Натан натягивает поверх рубашки свитер и засовывает руки в карманы. Наткнувшись на зажигалку, он вспоминает, что хочет курить. Откапывает в багажнике блок, распечатывает его и закуривает первую сигарету с тех пор, как они выехали. Холод мешает как следует насладиться вкусом, и Натан, не докурив, давит сигарету ногой.

Он решает, что на следующем съезде они свернут с автострады. Женщины возвращаются после небольшой прогулки. У Камиллы мокрое лицо, она постепенно выходит из оцепенения. В туалете Лора велела ей подержать голову под струей воды, и это, очевидно, произвело должный эффект. Мистраль разбудил Камиллу окончательно. Теперь она удивленно смотрит на Натана, ее каштановые локоны слиплись на лбу и затылке. Скрестив руки, она дрожит от холода. Брат протягивает ей куртку.

— Где мы?

Вымученная улыбка.

— Рядом с Монтелимаром.

— Ты хочешь увезти нас еще дальше?

— Пока не знаю…

Пауза.

— Надо обсудить это.

— Дай сигарету и купи мне кофе, пожалуйста. Мне нужно собраться с мыслями.

— Тебе лучше?

— Кажется, да. Отхожу. Я отключилась на три-четыре часа, но мне было приятно слышать голос Лоры, пока мы ехали.

Она запускает руку в волосы.

— Что за бред ты придумал?

«А ей и правда лучше».

Ее замечание не злит Натана, а, наоборот, заставляет улыбнуться.

— Хотя это не так уж важно.

Она тихонько добавляет:

— Ну… по-моему.

Вот это в духе Камиллы!

Он поворачивается к Лоре.

— Ты тоже будешь кофе?

— Он на меня не действует, но спасибо, выпью с удовольствием.


Вернувшись, Натан видит, что его двоюродная сестра улыбается, прислонившись к машине. Тишину нарушает шум двигателей. Выкурив две-три сигареты, Камилла обращается к Натану.

— Ты что-нибудь решил, или мы и дальше будем пилить неизвестно куда?

— Думаю, на первое время нам стоит оставить магистраль и вернуться немного на север.

— Мы могли бы поехать к твоей маме в Рош, — предполагает Камилла.

— Не хочу ее впутывать. Мало ли что. Представь, что будет, если они за нами проследят! Но я знаю, куда ехать. Есть одно тихое местечко к северу от Турнон-сюр-Рон. Туда не так трудно добраться. Оно в нескольких километрах от главной магистрали. В это время года там должно быть довольно спокойно. Может, это как раз то, что нам нужно.

— Далеко отсюда?

— Если выедем прямо сейчас, к ночи будем там.

— Отлично.

— Надеюсь, вы ничего не имеете против палаток?

Ему никто не отвечает. Все помнят о Бахии, Дени и Александре.

И еще долго будут помнить.


Сен-Бартельми-ле-Плен — маленькая деревушка, примостившаяся на вершине горного хребта. Она возвышается над руслом Роны и ущельями Дюзона. Через четыре километра крутая дорога уходит вниз и влево. Им встречаются несколько уединенных домиков, некоторые из них разрушены. Потом главная дорога переходит в проселочную, а та — в простую тропу. Какое-то время машина петляет по ухабам долины, которая зажата между отвесными склонами и усеяна изъеденными эрозией гранитными блоками. Тени исчезают.

Натан глушит двигатель.

До них доносится гул мощного, но невидимого потока. Звуки их шагов перекрываются шумом разбивающейся о камни воды. Вместо того, чтобы говорить, перекрикивая этот шум, они предпочитают помолчать. Здесь ветер, дующий в долине Роны, теряет силу. Становится почти тепло. Солнце уже скрылось за величественными горными грядами, окружившими их.

В воздухе чувствуется резкий прелый запах.

Солнце, прогрев эту местность, ускорило осенние процессы гниения. Уголок порос акациями, земля устлана опавшими листьями. Однако пешеходная тропа, начинающаяся у их ног, напротив, прочерчена очень четко, по ней наверняка регулярно ходят нудисты, воскресные гуляки и любители горных велосипедов. Непостоянство, вырывающееся за пределы мира, который стремится к забытью. Натан десятки раз приезжал сюда на своей первой машине. Он сразу полюбил это местечко. Любовные похождения, прогулки с друзьями, ночевки под открытым небом и всевозможные попойки.

«Все это осталось далеко позади».

Натан достает вещи из багажника, теперь они понесут сумки на плечах. Он ведет Камиллу и Лору по второй тропе, пролегающей вдоль старой ограды, по направлению к потоку, текущему в пятистах метрах внизу. Русло закупорено и почти потеряло способность пропускать воду. Натан переходит его первым, без сумки, чтобы закрепить на противоположном берегу веревку и обеспечить женщинам более надежную переправу. Камилла два раза оступается. У Лоры же не возникает никаких трудностей. Похоже, она держится за веревку только ради того, чтобы сделать приятное Натану. Он отвязывает импровизированный поручень, и они на несколько десятков метров поднимаются по другому берегу, а затем углубляются в лес и выходят на поляну. Прежде здесь, видимо, было пастбище, но теперь все заросло ежевикой и дроком.

Уже стемнело.

Камилла просит их подождать. Она устала продираться сквозь кусты ежевики, царапающие ее сквозь брюки. Тропинка, по которой Натан ходил пару лет назад, почти исчезла. Он скорее угадывает ее, чем видит.

— Далеко еще? Я уже ничего не вижу и до смерти устала.

— Метров двести-триста.

Ехидный голос Лоры:

— По крайней мере, тут нас никто не найдет.

— Натан все продумал, — подхватывает Камилла.

— Я подыщу уютный уголок, чтобы поставить палатку.

— А палатка только одна?

— Не волнуйтесь, я буду спать снаружи. Ненавижу ютиться в тесноте… К тому же я, кажется, храплю.

Пройдя чуть дальше, Натан ставит сумку на землю и вынимает складной нож.

— Вот мы и пришли.

Он углубляется в непроходимые с виду заросли и несколько десятков метров упорно продвигается вперед, пока не находит поросший травой и скрытый от посторонних глаз участок, достаточно просторный, чтобы разбить здесь лагерь. Он срезает кусты и приминает высокую траву, которая послужит им подстилкой. Дрок поднимается довольно высоко, укрывая их от любопытных взглядов. Потом нужно будет прикрыть палатку ветками, чтобы ее не было видно из окрестностей Сен-Бартельми.

Вечно эта забота о деталях. И в то же время стойкое ощущение, будто ты погружен во мрак, связанный по рукам и ногам.

Покончив с этим, он возвращается назад и обнаруживает, что женщины спокойно сидят на сумках. Камилла знакомит Лору с прелестями курения конопли. Она предлагает и Натану, но тот отказывается. Он предпочитает никотин.

Через пару минут палатка поставлена, и Натан готовит еду, первую за сегодняшний день. Лора научилась забивать косяки. Под воздействием наркотика девушки отзываются на любое движение Натана взрывом хохота. Однако Лора бросает в его сторону проницательный взгляд, который не вяжется с их поведением.

Начало ожидания.

«Чего мы ждем?»


Влажно.

Влага покрывает и камни, и листья. Под густой зеленью, пересекаемой руслом реки, виднеются давние следы сельскохозяйственных работ.

Уже четыре дня и четыре ночи они сидят в зарослях дрока. Впервые за последние недели Натан чувствует умиротворение. Лора держит его за руку. По крайней мере, так ему кажется. Камилла растянулась на траве среди кустов дрока.

Они выпили.

У его ног валяется бутылка из-под водки. Проглотив равиоли с сыром, он вскоре присоединился к Лоре и Камилле, активно потреблявшим спиртное. Должно быть, уже час или два часа ночи, но у него не хватает смелости взглянуть на часы.

Они проводят время в повседневных заботах: слушают по местному радио региональные новости, моются в ближайшем горном потоке и устраивают экскурсии по ущельям Дюзона, не дальше двухсот метров вверх по течению.

Едва возникает повторяющийся или напоминающий присутствие человека шум, Натан просит всех замолчать и беспокойно оглядывает окрестности.

На второй день они отчетливо видели двух людей в яркой одежде, которые прогуливались, поднимаясь вверх по тропинке на южном склоне долины. Палатку оттуда не заметно, но Натан успокоился, только когда они скрылись. Опасаясь, что они вернутся, он рекомендовал Лоре и Камилле пару часов посидеть тихо. Лора сочла эти предосторожности глупыми, но в памяти Камиллы еще живо воспоминание о найденном теле Бахии, и она молча подчинилась параноидальным требованиям брата.

Вечерами они опорожняют бутылки, купленные Натаном в минимаркете при въезде в Сен-Жан-де-Мюзоль, в четырех километрах вниз по реке от большого римского моста. Так быстрее пролетают ночи, да и проще заснуть на ухабистой земле. В палатке спит одна Камилла. Лора предпочитает ложиться рядом.

— Хочу насладиться свежим воздухом.

Камилла предлагала ночевать в палатке по очереди, чтобы спастись от вездесущей влаги. Натан отказался. Она пробовала настоять, но он был непреклонен.

Никто так и не заговорил о причинах их пребывания в долине Дюзона. И в конце концов Натан почти убедил себя, что это ни к чему. Возможно, рано или поздно все же придется это обсудить. А может и нет. Никто, похоже, не торопится. По меньшей мере, нынешним вечером. Да и есть ли им, что сказать друг другу?

Сегодня ночь особенно теплая. Выпив лишнего, Камилла разлеглась на траве возле палатки. Она спит. Натан наслаждается мгновением, опершись о ствол дикой вишни, в одной руке он держит стакан, а в другой — руку Лоры. Уже час или два они перекидываются банальными фразами.

Она прижимается к нему. Ее голова лежит у него на плече, и Натан чувствует аромат ее волос. Он пробует заговорить, но слова застряли в горле. В оцепенении он не может ни шевельнуться, ни дотронуться до нее, ни обнять. Он ждет инициативы от Лоры, ей решать, когда и где.

Его влечет к ней.

Под действием алкоголя он предается мечтам. Часть ночи дремлет, пока наконец не проваливается в глубокий, но беспокойный сон.

Просыпается он разбитый, с жутким похмельем, как в былые времена. Камилла все-таки доползла до палатки и спит как убитая. Только ноги в ботинках торчат из проема. Зато Лора уже встала и суетится у газовой горелки. От нее пахнет мылом. До Натана доносится приятный аромат горячего кофе. Он до нитки промок от выпавшей росы, но чувствует, как твердеет его член.

— Как спалось? — с насмешкой спрашивает Лора.

Еле ворочая языком:

— А ты как думаешь?

— Нам нужно поговорить, когда проснется Камилла. Мы четыре дня торчим тут без дела. Я понимаю, что ты университетский преподаватель, и у тебя полно времени, а Камилла не работает, но я-то совсем в другом положении, и рано или поздно мне все равно придется уехать. Согласна, нам здесь хорошо. Приятно отрешиться от гренобльской суеты, но моя мама наверняка беспокоится о том, где я. Хозяин квартиры и банкир — тоже, я уж не говорю об администрации факультета.

— Ладно, поговорим.

Она поудобнее усаживается напротив, облегающий синий пуловер крупной вязки выгодно подчеркивает грудь. Когда она двигается, показываются — о нет, ненадолго, всего на долю секунды — ее бедра, которые до сих пор были целомудренно прикрыты плотной юбкой. Она замечает нескромный взгляд Натана.

— Я тебя слушаю.

— Первое. На данный момент это важнее всего, иначе я не смогу продолжать и…

Она прерывает его:

— У меня то же самое. Хочешь, я начну? Мне кажется, мы говорим об одном и том же. Или сначала выпьешь кофе?

Натан соглашается. Она наливает горячий напиток в приготовленную для него чашку.

Лора оказывается более резкой, чем он мог представить. Нет, не резкой, — прямолинейной. И находит слова, которые он пытается подобрать с самого начала июля. Ну, может, и не совсем те.

— Я хочу тебя.

— А…

— Правда. И в сексуальном плане тоже.

Натан молчит.

— Честно говоря, я не могу рассказать тебе о той части моей жизни, которой ты не знаешь.

За последние четыре дня его желание усилилось.

— Ты же понимаешь, мы не будем вечно держаться за ручку, как вчера вечером. Только вот… по множеству причин, которые не так-то легко объяснить, между нами ничего не будет. И точка. Так что я больше не буду участвовать вместе с вами в этой эскападе, временной передышке, во всей этой бредятине — называй ее как хочешь. Я не поеду с тобой и Камиллой ни в Прива, ни в Уарзазат. Сегодня ночью я поняла это. И все прояснилось. Я сяду на первый попавшийся автобус и вернусь в Гренобль, к карандашам и тетрадям, к вечерним занятиям, к нормальной жизни.

Натана мучит одна мысль:

«Что-то не так в этой утренней беседе!»

Что-то не сходится, но Натан не может точно определить, что.

Небольшое усилие, и он найдет ответ.

Он еще не проснулся окончательно. Но скоро кофе возымеет над ним действие.

— Сможешь подвезти меня до Турнона? Прямо сейчас.

Натан не заинтересован в этом. Он не отвечает. Пока нет. Что-то не так, и он пытается понять, что именно.

— Ну или ближе к полудню, пойдет?

Натан видит себя сидящим рядом с Лорой. Почти что у ее ног. У этой девушки будоражащий взгляд. Что поразительно, в то же время почти неподвижный. Черны не только ее глаза, но и взгляд. Сплетая пальцы, Лора сжимает их так сильно, что они белеют, почти лишенные притока крови. Спокойствие ее голоса — видимость. Что-то выбивается из ритма. Красивая картинка, но слишком неестественная.

— Тогда у меня будет время поговорить с Камиллой, попрощаться с ней. Думаю, ее не очень это удивит.

Нервная волна пробегает по левой кисти Лоры, потом по предплечью. Натан снова замечает ее под ухом, у сухожилия. Она теряется в волосах и опять появляется с другой стороны лица, под надбровной дугой, а затем падает к правому уголку рта. Когда Лора говорит, ее губы подрагивают.

За спиной Натана слышится шорох палатки.

— Твоя двоюродная сестра мне очень понравилась. Мы сразу нашли общий язык. От нее исходит что-то такое… Я не хотела бы огорчить ее слишком поспешным отъездом.

Ноги больше не торчат из палатки.

«Камилла слушает?»

Найти слова.

Нужные слова.

Натан должен отреагировать, быстро, не колеблясь.

— …я сделаю еще кофе.

Когда она приподнимается и отводит взгляд в сторону, Натан ловит ее за запястья и мягко притягивает к себе, не говоря ни слова. Она вроде бы сопротивляется, но без особого энтузиазма, и в конце концов уступает. Он почти удивлен, что она так легко сдалась. Будто ничего и не было сказано. Она не произносит ни слова, чтобы остановить его. Натан вновь позволяет эмоциям захлестнуть его с головой.

У Лоры холодные руки, но он готов поклясться, что в момент поцелуя ее губы обжигающе горячи.

Перед ними открывается огромное поле возможностей.


День пролетает незаметно. Можно легко говорить обо всем, и каждый слушает то, что накопилось у других. Отношения Лоры и Натана. Место Камиллы. Общие тревоги. Неугасающее желание Натана во всем разобраться. Живые — с живыми. Живые и мертвые. Мертвые, и то, как тяжко их отсутствие сказывается на жизнях всех троих. Мертвые — с мертвыми.

Четыре дня уединения благотворно повлияли на всех. Камилла чувствует себя лучше. Натан наконец-то обрел Лору. Теперь он знает, почему она улыбалась ему.

Они решили, что больше ни на одну ночь не задержатся в долине Дюзона. Натан складывает палатку, собирает сумки и заметает явные следы их пребывания. Они быстро добираются до машины. Если путь туда показался им вечностью, то возвращение длится меньше двадцати минут. Камилла захлопывает багажник. Натан трогает с места. Они отправляются в Прива.

Втроем.


ВНЕШНИЙ МИР,

15 августа 2002

Свершилось, меня выпустили на волю, освободили от одних цепей, чтобы я нашла себе другие. Сахар держит дверцу открытой и велит мне покинуть клетку. Я — крыса с красными глазами. В нерешительности она бегает кругами и скалит зубы, готовая вцепиться в руку, которая ее подталкивает. Не отрубят ли ей голову, едва она высунется из клетки? И все же крыса в конце концов кидается вперед по белому коридору, ведущему к выходу из лаборатории.

Это самка.

Она несет смерть и надежду. Из ее рта, ноздрей, ануса и влагалища лезут черви. Белые шелковистые черви, тонкие и прозрачные. Тысячи червей струятся между ее лапами, расползаясь во всех направлениях.

Я представляю, как они копошатся у меня под кожей, скользят вдоль мышц и сухожилий. Догадываюсь об их противоестественном вторжении, происходящем за глазными яблоками и в животе, о том, как эта беспозвоночная масса движется к цели, лавируя в моих ротовых и вагинальных выделениях.

Черви пищат. Их желеобразная процессия колышется от стона, по ней пробегают непрерывные волны звука, то приглушенного, то пронзительного. Есть что-то жуткое в этом тихом писке, который слышу я одна. Моя плоть вибрирует от него, как от ударной волны только что разорвавшейся бомбы.

Ошибки первых экспериментов далеко позади. Карола потрудилась на славу.

Технология выверена.

Технология — это я.


Быстро бросаю взгляд направо. Я выбрала бар наугад. Пока не знаю, что меня там ждет и как я буду действовать. Не знаю, какой сегодня день и где я нахожусь.

Человек-в-сером сказал:

— В первый раз это не имеет никакого значения.

Когда он выпустил меня из машины, я оцепенела от его безумного взгляда. Я прочла в нем отчаяние камикадзе, готового подорвать себя.

Боюсь стать такой же, как он.

Такой же безобразной.

Еще один взгляд — налево. Должно быть, сейчас около десяти вечера. В баре пахнет сигаретным дымом и пивом. Юные туристы сгрудились за столиками вокруг танцпола. Некоторые уже изрядно набрались. Давящая атмосфера и старомодная обстановка. Похоже на манок для туристов, который открывается только на лето. Не сказать, чтобы в нем кипела жизнь.

«Но я ведь не за жизнью пришла».

Или как раз наоборот, какая разница.

Выбираю молодого человека, одиноко сидящего у стойки и тщетно пытающегося привлечь внимание симпатичной официантки с глубоким декольте. Одет довольно хорошо, выглядит уверенным. Его взгляд падает на меня. Улыбаюсь ему. Он забывает об официантке и отвечает на мою улыбку.

На сегодня хватит и одного. Человек-в-сером не требует от меня большего.

Я одета как студентка на каникулах. Короткие обтягивающие шорты, тонкая кофта с открытыми плечами, пара кожаных сандалий и большие серебряные кольца в ушах. Без макияжа — ничего лишнего. Просто небольшая проверка, чтобы посмотреть, что будет. Человек-в-сером сам придумал этот образ. Он любит поиграть в такие игры. Свою страсть к игре в куклы он обнаружил в тот день, когда отдал меня на растерзание похотливым психам в зале 120. Ему доставляют удовольствие мелочи. Он лично покупает или мастерит мне наряды. И безупречно выполняет новые для себя функции сутенера, словно занимался этим всю жизнь. Его приспособляемость не знает границ. Даже я удивляюсь этому. Хотя и не должна бы.

Он выбирает одежду, а я — подопытного.

Эксперименту предшествовали ожесточенные споры, но Сахар так боялся все провалить, что в конце концов сдался. Изначально должна была идти не я. Они подготовили десять молодых женщин, под завязку нашпигованных передатчиками и вирусами благодаря стараниям доброго доктора Каролы. Все физически полноценные. Большинство — шизофренички. Эти идиоты поняли, что операция обречена на неудачу только в день «Д», когда, выпустив подопытных, увидели, как те кидаются на все, что движется: мужчин, женщин, стариков, детей и алкоголиков. Выйдя из замкнутого пространства лаборатории, где им было спокойно, женщины стали неуправляемыми. Их пришлось отлавливать и водворять обратно в клетку — и делать все так, чтобы местные жители ничего не заподозрили. Последнюю они скрутили как раз тогда, когда она раздевалась посреди площади, призывая окружающих надругаться над ее телом.

Гнев Сахара утих лишь десять дней спустя, после того как он лично провел вскрытие самой стойкой из женщин, пока она была еще жива. Прежде ее звали Северина. Я встречалась с ней, когда ее предложили человеку-в-сером. Ее поместили в изолятор после смерти матери. Она тяжело переносила сексуальное насилие якобы лечивших ее санитаров. И когда однажды она воткнула одному из них вилку в глаз, начальство сделало окончательное заключение о ее недееспособности. Марк Коломбе, директор больницы Сент-Элен, отдал Северину в подарок человеку-в-сером. Сахар был доволен. А директор — рад, что отделался так легко. Подопытная № 7: неудача. Но все же ученые СЕРИМЕКСа неплохо позабавились.

Теперь, после всех лабораторных опытов, проводившихся в зале 120, я должна участвовать в применении так называемого метода «случайного распространения». Просто чтобы посмотреть, как вирус будет распространяться в реальных условиях. Затем нужно попытаться оценить его развитие, составить точные отчеты о зараженных лицах, их перемещениях и предполагаемом состоянии здоровья. Проследить, как поведет себя паразит, выпущенный на волю. Выживет ли? Станет ли взаимодействовать с человеческим телом или же, напротив, будет быстро уничтожен?

Я здесь, чтобы проверить его эффективность.

Прослеживаемость, обеспечение безопасности операций, проникновение, принятие или отторжение — все это не мое дело. Я здесь, чтобы распространить его и проверить эффективность. И лучший способ — это физический контакт.

Плотский грех.

Я болезнетворный микроб.

Мое тело — всего лишь паразит. Я наполовину органическая, наполовину искусственная субстанция, на которую возложены самые безумные надежды Сахара. Я биотехнологический вирус, способный вызвать проблемы функционирования, а иначе говоря — выход из строя всех систем.

Но даже это было бы слишком просто. Я еще и моральная подоснова заразы. Мое тело — вновь обретенная Вавилонская башня, его распирает от идей и молекулярного разнообразия. Тело, которым мужчины должны насытиться, прежде чем предстать перед Ваал-Верифом. Открытое и доступное всем, чтобы стал возможен новый завет с богами. Мое тело не что иное, как дух, верный Астарте и ее господину.

Я психотехнология власти, и никто меня не остановит.

Вот в чем суть этого вируса: прогнившее тело и оправдание телесной гнили.

Тело, кровь и Сахар, слившиеся в единую троицу.

— Что меня больше всего в тебе удивляет, так это то, что ты выживаешь после любых инъекций, переносишь ударные дозы, и это никогда не отражается на твоем сознании.

— Почему тебя это удивляет?

— Все остальные умерли!

— Повторяю: почему тебя это удивляет?

— Но ты все еще жива.

— Ты считаешь, что я выгляжу как живая? Именно это ты только что сказал. Я что, похожа на живое существо?

Он хохочет во все горло. Питается моей яростью.

— О да, ты живая. Даже чересчур, впрочем, в этом, конечно, виноват я сам. Я так закалил тебя, что ты стала несокрушимой.

— Ты думаешь, я несокрушима?

— Ты самая сильная, Иезавель. Сильнее меня. Чище.

— Чище?

— Никто никогда не осквернял тебя.

— Да? А как тогда называется то, что ты со мной делаешь? Где тут чистота?

Он отмахивается от моего замечания и отвечает, по своему обыкновению, обиняками.

— Ты чиста, никто не может сравниться с тобой или осквернить. То, чему ты подвергаешься, должно было бы осквернить тебя, но не имеет никакого действия, потому что тебя поддерживает Астарта…

— Ты псих!

— …а бог завета дал нам технологии, чтобы укрепить тебя, сделать непобедимой.

— Так почему же слабы другие? Они ведь тоже несли свой крест! И тоже должны были бы стать несокрушимыми.

Но я уже знаю ответ.

— Ты родилась подопытной, Иезавель. И выросла подопытной. У тебя сформировались физиология и психика подопытного. Молодые женщины вокруг — всего лишь жалкие копии. Ты метаконцепт. Системообразующий принцип, кормилица, муравьиная матка. Твои дочери станут такими же сильными. И даже еще сильнее. А твои сестры — слабые, хрупкие, надломленные. Я не могу рассчитывать на них, ты же понимаешь. Это был бы слишком большой риск для всех нас. Зато твои дочери…

Он не заканчивает фразу и, улыбаясь, смотрит на меня так пристально, что мне становится не по себе:

— Мои дочери?

Он опять смеется. Он любит застать меня врасплох. Позволяет мне нападать, а потом мстит, наслаждаясь эффектом, произведенным его репликой.

— Мои дочери?!!!

Он смеется еще больше, обнажая желтые от табака зубы.

«Мои дочери».

— О каких это дочерях ты говоришь?


ПРИВА,

6 ноября 2001

Уже тридцать километров они едут молча. С тех пор, как они покинули долину Роны и начали медленный извилистый подъем к перевалу Эскрине, Натан никак не может сосредоточиться на причинах, побудивших их отправиться в Прива. Так работает его мысль: она порхает от одной детали к другой. Идеи в его голове прилаживаются друг к другу, выстраиваются в цепочки, ощупью продвигаются вперед, и в итоге из них складывается целостная картина его жизни и мировосприятия. Через последовательные уточнения, ненавязчивые вопросы и внесение бесконечных изменений в первоначальную расстановку.

Натан глушит двигатель. Должно быть, уже почти полдень. Прямо перед ними возвышается фасад огромной больницы Сент-Элен. Все окна, за исключением тех, что обрамляют главный вход, закрыты решетками. От здания веет строгостью и холодным прагматизмом. Бурые стены сочатся грязью и плесенью. На фасад, обращенный к северу, приходится смотреть против света. И от этого он производит еще более зловещее впечатление.

Натан входит первым. Он направляется к отделу, который, судя по всему, должен быть регистратурой, и ждет, пока девушка за стойкой соизволит обратить на него внимание.

Через пару секунд она наконец поднимает на него глаза и с очаровательной улыбкой спрашивает, к какому пациенту он пришел.

— Вообще-то ни к какому. Я хотел бы встретиться с кем-нибудь из лаборатории СЕРИМЕКС.

— Вы ошиблись адресом, я не знаю лаборатории с таким названием.

— Позволю себе настоять, я уверен, что все правильно. Проверьте, пожалуйста.

В конце концов секретарша нехотя звонит администратору. К телефону никто не подходит. Она просит их подождать некоторое время и предлагает присесть в кресла, предусмотренные для этого справа от входа, что они и делают.

Натан в недоумении, пока женщина занята, он подходит к Лоре и Камилле.

— Вам не кажется странным, что она никогда не слышала о СЕРИМЕКСе?

Камилла собирается что-то ответить, но их прерывает секретарша, вышедшая из-за стойки. Улыбка исчезла с ее лица.

— Я передала вашу просьбу начальнику, он был удивлен и ответил, что узнает у директора больницы. Он только что перезвонил мне и распорядился отвести вас прямо в кабинет директора. Там вас ждут мой начальник и директор. Пожалуйста, пройдемте со мной.


Они еле поспевают за секретаршей, которая проводит их по лабиринтам психиатрической лечебницы до двери, на которой золотыми буквами выведено: «Профессор Марк Коломбе. Директор». Натан и девушки молча переглядываются. Они не ожидали так быстро оказаться прямо в кабинете директора. И по-прежнему ни одного упоминания о СЕРИМЕКСе. Помешкав, секретарша неуверенно стучит в дверь. Столкнувшись с настойчивым взглядом Натана, она опускает глаза, все так же переминаясь с ноги на ногу.

Натан спрашивает себя, что ждет их в кабинете.

«Отчего ей так неловко?»

Дверь открывается, за ней стоит лысый пятидесятилетний мужчина с внушительным животом, каким-то чудом втиснувшийся в коричневый костюм, который явно ему мал. Он жестом велит женщине оставить их, и она молниеносно исчезает, даже не взглянув в их сторону. Он обращается к ним, приглашая внутрь, а сам выходит.

Они оказываются в огромной комнате с непритязательной обстановкой в стиле брежневской эпохи. Почти по всему периметру выстроились массивные шкафы со стеклянными дверцами, таящие в себе сотни папок и всевозможных бумаг. На дальней стене висит дюжина портретов каких-то важных людей, очевидно, бывших директоров больницы. В центре разместился необъятный письменный стол лакированного дерева, заваленный книгами и документами, а на нем — лампа таких размеров, что при других обстоятельствах она выглядела бы явно неуместно. Перед столом спинками к ним стоят три дорогих кресла.

Из-за стола их внимательно рассматривают два человека. Первый — по их предположению, директор больницы — вольготно усевшись в кожаном кресле, курит с недовольным выражением лица. Он кажется таким старым, что трудно даже сказать, сколько ему лет. Несмотря на пугающую худобу и совершенно лысый череп, Натан находит его элегантным. Второй, помоложе, держится чуть в стороне. Хотя он выглядит добродушным и не так скован, как его начальник, судя по всему, он нервничает куда больше. В его взгляде читается сильное волнение.

Первый мужчина поднимается, огибает стол и идет им навстречу — с распростертыми объятиями и зловещей улыбкой на губах.

— Добро пожаловать к нам, господин Сёкс.

Его голос окрашен легким англосаксонским акцентом.

«А тон ледяной».

Лору и Камиллу мужчина словно не замечает.


— Мы ждем вас уже не первый день.

Натан удивленно оборачивается к Камилле.

— Точнее, нас предупредили о вашем визите четыре дня назад, и мы уже отчаялись было вас увидеть. Куда же вы пропали, господин Сёкс? Мы волновались… Но простите, я, кажется, пренебрег своими обязанностями! Не угодно ли сесть?

Эта фраза звучит как приказ, а не как приглашение. Они садятся напротив второго мужчины, который по-прежнему стоит, тогда как старик возвращается в кресло.

Натан прерывает молчание:

— Мы хотим встретиться с исследователями или уполномоченными лицами СЕРИМЕКСа, но ваша секретарша только что сказала, что…

— Не обращайте внимания на эти мелочи, господин Сёкс. Она просто ошиблась, однако, как видите, все быстро прояснилось.

— Меня удивляет, что мы так легко очутились в кабинете директора и что нас здесь ждали, хотя мы даже не представились у регистратуры. И похоже, вы знаете мое имя, что еще удивительнее…

Улыбка старика расползается шире:

— Мы с большим интересом следим за вашими трудами по вопросам сексуальности и доминирования, господин Сёкс. Прошу, не нужно излишней скромности! В исследовательском мире вы далеко не безвестны, о ваших научных достижениях наслышана вся Франция, а может, и весь мир. Поэтому-то я и знаю ваше имя. Ну как, разрешилась первая загадка?

Натан неуверенно кивает, и мужчина принимает это за утвердительный ответ.

— Вот и хорошо.

Он переводит дух.

— Что касается причин нашей встречи в этом кабинете, то мы осведомлены, что вы ищете информацию о СЕРИМЕКСе. Это перекликается с интересом, который мы питаем к вашим работам. Вам ведь небезызвестно, что некоторые исследования, которыми я руковожу в этом центре, близки по направлению к вашим трудам. Мы уже давно стремимся войти с вами в контакт, чтобы сопоставить наши… точки зрения по этим вопросам.

— Что значит «мы осведомлены, что вы ищете информацию»?

— «Осведомлены» — это, конечно, громко сказано… Один из ваших студентов связался с нами несколько дней назад, чтобы сообщить о вашем желании встретиться. Обычно мы скрыты от посторонних глаз, и найти нас не так легко. Мы ведь делаем лишь первые шаги в исследованиях, касающихся этой области и…

— Речь идет о Лоике Эшене?

По лицу старика пробегает тень. Но мгновенно исчезает. Очевидно, он не привык, чтобы его перебивали. Улыбка возвращается почти тотчас же.

— Да-да, господин Эшен! Интересный и интересующийся молодой человек, с которым нам посчастливилось работать — в прошлом году он проходил у нас стажировку. Если мне не изменяет память, мы не задумываясь взяли его, узнав, что он посещает ваши лекции.

Натану не дает покоя англосаксонский акцент старика, он не вяжется с написанным на двери именем.

— А вы кто, простите?

— Тысяча извинений, мы не представились. Надеюсь, вы простите нам эту оплошность? Это Марк Коломбе, директор больницы Сент-Элен, который вот уже почти пятнадцать лет любезнейше предоставляет нам часть своих помещений и материала…

«Материала?»

— …а я Гзавье Лапорт-Доб,[38] директор Центра исследований в области инновации и эмпирического маркетинга, которым вы так интересуетесь последние несколько недель. Не могли бы вы, в свою очередь, представить ваших очаровательных спутниц? Если только они не пожелают представиться сами.

Натан в замешательстве от столь официального тона беседы. Он не ожидал такого приема. Несколько минут назад он еще представлял себе, что встретится с какими-то темными личностями, работающими в подставной организации, которая, как он подозревал, заказала убийство его друзей. И вот они здесь, сидят в удобных креслах и ведут неторопливый разговор о науке с директором исследовательского центра, заявляющим к тому же, что он давний почитатель доктора Сёкса.

Натан оборачивается к задумчивой Лоре, потом к Камилле — она в сильнейшем недоумении. Лапорт-Доб весело смотрит на них, вскинув руки, словно чтобы показать, что ждет ответа.

«Что-то здесь не так».

Не говорить правду.

Натан надеется, что, услышав ложь, девушки не выдадут его. Он не очень-то понимает, на чем основано такое решение. Но пока это единственное, что пришло ему в голову. Наверное, причина в его извечном внимании к деталям: акцент старика.

«Странно, что человек его возраста занимает такой ответственный пост».

Одетый в дорогой костюм, он похож скорее на главу фирмы, чем на директора лаборатории. Но это еще ничего не доказывает. Возможно, в итоге всем этим мелочам найдется логическое объяснение.

Натан отвечает коротко.

— Это Камилла, подруга, которая ненадолго остановилась у меня в Гренобле и случайно оказалась вовлечена в это небольшое путешествие в Прива. Я также рад представить вам Лору, студентку, которая проходит практику под моим руководством.

Он специально не назвал их фамилий. Директора, похоже, это не смутило, и он удовлетворенно сложил руки.

— Замечательно. Просто превосходно. Рад познакомиться с вами, девушки. Еще раз примите мои извинения за нелюбезный прием, оказанный секретаршей. Не желаете выпить чего-нибудь? Кофе, газировки? Будь добр, Марк, сходи за нашим Даниэлем и вели ему принести сюда прохладительные напитки. И предупреди Седрика и Каролу, что у нас гости. А может, вы хотите осмотреть лабораторию? Тогда я познакомил бы вас с нашими исследованиями, и вам стало бы понятнее, чем мы занимаемся. Кто знает, быть может, мы найдем точки соприкосновения, а в будущем даже станем сотрудничать! Ведь мы столькому можем научиться у вашего профессора.

Подкрепляя слово делом, он поднимается и снова окликает директора больницы.

— Марк, постой! Лучше скажи Даниэлю, чтобы он принес все в мой кабинет. Там нам будет удобнее беседовать.

В его голосе нет и тени высокомерия, когда он обращается к молодым гостям.

«Влиятельный человек, занимающий ответственную должность, никогда не разговаривает на равных с такими людьми, как мы».

Мысль о том, что учтивые речи и дружелюбие — всего лишь ширма, за которой что-то скрыто, не выходит у него из головы.

Испуганный взгляд секретарши, взволнованное молчание директора.

«Почему Коломбе не сядет в собственное кресло, за собственный стол?»

Гзавье Лапорт-Доб ведет себя так, будто настоящий хозяин здесь он.

Натан снова вопросительно смотрит на Камиллу и Лору. Последняя машинально улыбается ему. А двоюродная сестра молча дает понять, что у нее сложилось такое же впечатление. Он пожимает плечами. Что еще они могут сделать на данный момент, кроме как принять приглашение?

Смущенная улыбка.

— Ну что, пойдем?

— Я пойду, — отвечает Камилла.

Лора тоже соглашается и встает за спиной у Камиллы, словно для того, чтобы не оказаться рядом с Натаном. Он замечает это и бросает на нее вопросительный взгляд, но она не отвечает. Он вспоминает прошлую ночь и вкус ее губ. Их нежность.

«Почему она сторонится меня? Может, жалеет, что так легко уступила?»

У них не было времени поговорить об этом.


Экскурсия начинается. Трудно понять, что за человек этот Гзавье Лапорт-Доб. Он выглядит уверенным, но есть что-то странное в его поведении.

«Интонации? Торопливые движения? Манера обращения с подчиненными или то, как он держит себя в целом?»

Старик словоохотлив. Коротко представляя им встреченных в коридорах людей, он рассказывает об их деятельности и своей жизни, предвосхищая некоторые вопросы Натана.

— Вы наверняка заметили, что я из Соединенных Штатов. Родился в Нью-Йорке в конце двадцатых годов. Другое образование. Другая эпоха. Мой отец был металлургическим магнатом на Восточном берегу. Предприниматель от рождения. Я сохранил о нем лишь смутные воспоминания. От него у меня не осталось даже фамилии, которой мать предпочла лишить меня из-за проблем с наследством и долгов. Мы обосновались в Калифорнии. Изучив физику и химию, я основал исследовательскую лабораторию, которая занималась вопросами применения микрочипов. Что за прекрасная эпоха! Все было дозволено, правда ведь? Скучаю по тому времени. По задору молодого ученого, трудящегося на благо науки. Я никогда не стремился к власти. Меня увлекало только одно: наука и технологический прогресс. Сколько сил я на это положил!

У Натана возникает неприятное ощущение, что собеседник лжет. Взгляд старика мрачнеет, но вскоре он уже снова сияет голливудской улыбкой.

— Да зачем я все это рассказываю? Никого ведь не интересуют перипетии моего жизненного пути. Я просто старый болтун. Поговорим лучше о настоящем и о нашей сегодняшней деятельности. В конце концов ради этого вы и приехали.

Он обращается к идущему навстречу молодому человеку.

— А, Седрик! Подойдите, я представлю вас нашим гостям.

— Добрый день.

Говорит он сухо.

«С гораздо меньшим энтузиазмом, чем начальник».

— Познакомьтесь, это Седрик Фоб, на данный момент он руководит перспективным научным проектом по применению нанотехнологий в фармацевтике. Как видите, для лаборатории, специализирующейся в сфере маркетинга, у нас крайне разносторонние интересы. Мы занялись исследованиями в области постгеномики…

Натан хмурит брови, что, видимо, забавляет старика.

— Простите, я говорю так, словно вы в этих делах специалист. Если выражаться более понятным языком, постгеномические исследования включают в себя все, что так или иначе связано с генотипом. Нано- и биотехнологии позволяют нам все глубже проникать в таинственный мир протеома.[39]

Гзавье Лапорт-Доб шагает очень медленно. Он шумно дышит и обрывает каждую фразу, чтобы перевести дух.

— Фармацевтические исследования — второе направление нашей деятельности.

Они подходят к лифту.

— Но господин Фоб расскажет вам об этом гораздо лучше, чем я.

Двери лифта открываются. Они заходят в кабину, и директор нажимает на кнопку третьего подземного этажа. Лифт идет вниз. Седрик Фоб почесывает подбородок, а Гзавье Лапорт-Доб между тем с усмешкой наблюдает за происходящим.

«Счастливейший из людей».

Окруженный блистательными учеными.

— Органы и клетки человеческого тела сильно изнашиваются со временем, а порой имеют и врожденные дефекты. Думаю, я не ошибусь, если скажу, что именно это обычно называют старостью. И мы считаем вполне правомерной надежду на то, что будут найдены средства частично или полностью компенсировать эти недостатки.

Восторженное восклицание директора:

— Что за чудесная и обширная программа, не правда ли?

Натан из вежливости соглашается.

— К примеру, мы изучаем возможности, которые даст нам соединение электроники с живыми клетками. Речь идет о нейронах или, проще говоря, нервных клетках. Быть может, однажды это позволит восстановить связь с нервными окончаниями, утраченную из-за аварии или болезни, и даже заменить какой-нибудь орган чувств! Конечно, все это мечты, но наша работа как раз и состоит в том, чтобы мечты в более или менее близком будущем воплотились в жизнь.

Фоб словно рассказывает заученное, его бесстрастный голос контрастирует с воодушевлением старика:

— Как вы понимаете, на сегодняшний день взаимодействие нейрона с электронным прибором на кремниевой основе изучено далеко не полностью. И вопреки историям из научно-фантастических книг и фильмов мозг и компьютер функционируют в абсолютно разных режимах. Простите, если эти научные термины ни о чем вам не говорят, но существует, к примеру, значительная разница между подвижностью электронов кремния и ионов воды.

— О, в этом Седрик мастер! Мечтать и в то же время рассчитывать скорость движения частиц. Я бы его часами слушал.

Натан ждет, что будет дальше, его раздражают постоянные вмешательства старика. Не обратив особого внимания на замечание Лапорт-Доба и лишь слегка пожав плечами в ответ, Фоб продолжает.

— Отсюда интерес к тканевой инженерии, занимающей пограничное положение между биологией и техническими разработками и направленной на создание гибридов, в которых живые клетки были бы соединены с наноструктурными материалами, органическими полимерами или минералами. Целью по-прежнему остается замена неполноценных тканей. Мы даже обдумываем, как наделить эти материалы способностью к автоматическому объединению, чтобы они могли вступать в тесное взаимодействие с окружающими тканями. Разумеется, это всего лишь теория, но не исключено, что в один прекрасный день она превратится в практику.

На лице Фоба появляется двусмысленная ухмылка, выражающая нечто среднее между удовольствием от хорошо рассказанного урока и цинизмом.

Двери лифта открываются, за ними — белый коридор, похожий на вестибюль частной клиники.

— Как светло! — восклицает Камилла. — Никак не ожидала увидеть такой яркий свет под землей, на глубине трех этажей.

— Мы можем позволить себе эту роскошь, госпожа Сёкс. Будьте любезны, Седрик, расскажите нам о вашей фотогальванической краске!

«Госпожа Сёкс?»

Лапорт-Доб знает ее фамилию.

«А я ее не называл».

— Одна из наших исследовательских групп разработала нанонити, преобразующие свет в электроэнергию.

Натан машинально кивает.

— В космонавтике, например, это позволило бы облегчить межпланетные зонды и орбитальные спутники. Вы только представьте, чтобы долететь до границ солнечной системы, больше не понадобятся гигантские панели солнечных батарей. Достаточно будет нанести соответствующее покрытие прямо на спутник.

— И у нас уже есть патент на эту технологию, — с гордостью уточняет Лапорт-Доб. — Мы зарегистрировали его два года назад. Все хотят заполучить наш метод, но мы пока отказываемся продавать его.

Натану начинает надоедать пустословие. Он понимает, что во время этой сверхконтролируемой экскурсии они не узнают ничего по-настоящему интересного. Фоб продолжает рекламировать центр, пока они идут по очередному коридору. Натан слушает краем уха. В нем понемногу пробуждаются рефлексы исследователя.

«Гигантский центр! Откуда же у них деньги?»

— …если же говорить об исследованиях, которые меня особенно привлекают, — продолжает Фоб, — то это совершенствование существующих методов лечения. Взять хотя бы рак. Сегодня против него применяют, порой не очень удачно, препарат под названием метотрексат. Я руковожу проектом, направленным на разработку наночастиц, которые снабжены молекулярной системой, отвечающей за то, чтобы существующие медикаменты с большей эффективностью доставлялись к строго определенным клеткам. После лабораторных опытов, которые проводились на опухолевых клетках, мы пришли к выводу, что метотрексат убивает в сто раз больше раковых клеток, если им управлять посредством наночастиц. Важнейшее достижение в области медицины. Вы, конечно, представляете себе, какие последствия оно может повлечь.

Камилла очень внимательно прислушивается к беседе, ее ввели в заблуждение красивые речи, гуманистические и якобы бескорыстные. Натана это огорчает.

— …и такое применение тоже возможно, совместно с одним из наших американских партнеров мы разработали гальванический микроэлемент, который работает на сахаре и использует в качестве горючего содержащуюся в крови человека глюкозу. Он мог бы стать источником питания для кардиостимулятора или вживленного слухового аппарата. Вообразите: роботы, которые питаются сахаром, умные нанороботы-лекари, внедряемые в человеческое тело, способные прибегнуть к хирургическому вмешательству или впрыскиванию лекарства. Это сулит нам гениальные терапевтические решения.

Натан морщится.

«Или непредвиденные эпидемии».

Эти идеи кажутся ему немного нездоровыми. Его мысли возвращаются к Лоре, к их встрече. К лаборатории. К лекциям и студентам. К Бахии, к Александру. Он стискивает зубы.

Головная боль.

«Подумать о чем-нибудь другом».

Седрик Фоб подводит итог:

— Конечно, риск есть, но он ничтожен.

Уйти.

Натан готовится предупредить Камиллу и Лору, но тут они наконец подходят к кабинету директора СЕРИМЕКСа. Вероятно, прошло уже добрых полчаса с тех пор, как они покинули кабинет Коломбе.

Вставляя микропроцессорную карту в прорезь рядом с дверью, Лапорт-Доб покрикивает:

— Ладно, ладно! Хватит разговоров!

Он заходит внутрь, следом — Седрик Фоб, Марк Коломбе и секретарь, который присоединился к ним по пути и пару мгновений нашептывал что-то ему на ухо, — вероятно, это тот самый Даниэль, которого директор вызывал в кабинет к Коломбе. А также две женщины, которых еще несколько секунд назад с ними не было. Одна довольно молодая, полноватая, задумчивая. Другая постарше, лет сорока, с виду жесткая и решительная.

Долю секунды Натан колеблется. Смотрит на часы. На них 13.27. Камилла и Лора тоже заходят.

Он решает последовать за ними.


Кабинет огромен. Первое, что поражает Натана, — это роскошь всех находящихся здесь предметов, от ковров до мебели, включая безделушки, которыми завален стоящий в центре стол. Его желание покинуть это место вступает в еще большее противоречие с любопытством.

Стаканы и бутылки расставлены на круглом дубовом столике справа от них, возле библиотеки, где хранится, по-видимому, не одна тысяча трудов, добрая часть которых — на английском и немецком языках. Старик назвался специалистом по микроэлектронике, однако круг его чтения выдает крайне разносторонние интересы и свидетельствует о редкой любознательности. Краем глаза Натан замечает справочники по социологии, философии и истории религий. На этих полках, должно быть, уместились достижения англосаксонской мысли за пару веков. Впечатляет.

У него за спиной раздается восхищенный свист. Увидев комнату, Камилла не смогла сдержать удивления. Лапорт-Доб рад, что представился случай снова заговорить.

— Я вижу, вам нравятся наши условия труда. Теперь мы сможем познакомиться поближе и в приятной обстановке обсудить будущее сотрудничество. Что вы об этом думаете, мой дорогой Натан?

«Кто говорил о сотрудничестве?»

Присутствие всех этих ученых, пришедших специально ради него, хотя предполагалось, что его приезд в Прива станет неожиданностью, начинает раздражать Натана. Этот визит становится похожим на деловой коктейль. Он словно оказался в Гренобле, окруженный официальными лицами в галстуках, в день закладки первого камня футбольного стадиона, после того как деревья парка Поль-Мистраль были спилены под свист и возгласы местных жителей. Официальные лица внимательно, с любопытством разглядывают его.

Натан начинает злиться.

Из-за пассивности Камиллы и Лоры — особенно Лоры — ему не по себе. Если все это немедленно не прекратится, он взорвется. Давно пришло время прояснить ситуацию, даже если это не понравится здешним хозяевам.

Все, кто сопровождал их, а также те, кто присоединился недавно, собрались вокруг Лапорт-Доба с бокалами в руках. Всего человек двадцать. Натан хочет использовать эту возможность. Теперь говорить будет он. Он чувствует угрозу и рассчитывает, что даст им это понять.

— Все это и впрямь впечатляет, но какова связь между вашими исследованиями и маркетингом? Я, признаться, не пойму. Я ведь социолог, а не биохимик! Что я буду здесь делать? Заботитесь о благе человечества? Ну и на здоровье! Почему же это должно интересовать меня?

Все в изумлении уставились на него. Кое-кто потупил взор. Озадаченный, Лапорт-Доб собирается ответить, но Натан продолжает:

— И раз уж зашла речь, признаться, мне еще непонятнее, к чему вся эта суета, эта экскурсия по вашему центру. Насколько мне известно, меня никто не приглашал. И никаких контактов у нас раньше не было. Предполагается, что я ничего не знаю о вашем существовании, равно как и вы о моем. Я не ваш клиент, между тем вы, судя по всему, пытаетесь что-то продать мне. Но что? Я все жду, когда же вы заговорите об этом, и мне кажется, совсем не обязательно собирать для этого двадцать или тридцать человек.

Воцаряется неловкое молчание.

Улыбка Гзавье Лапорт-Доба угасла. А если присмотреться, то и вовсе исчезла. Осталась только тень улыбки. Иллюзия, которая вот-вот развеется. Церемония вдруг принимает другой оборот.

Фоб смотрит на директора, и в его взгляде читается: «Я же говорил, это пустая трата времени!»

Натан продолжает:

— Я не привык сотрудничать с частными организациями. Впрочем, как и с государственными. Не выношу этого. Мне нравится работать со своими друзьями. И точка. Троих друзей я недавно потерял. Вам ясно?

Говоря это, он подходит вплотную к Лапорт-Добу, стоящему вместе с Фобом позади письменного стола. Старик отвечает на его взгляд так резко, что Натан вздрагивает. Понимание утрачено, Натану не остается ничего, кроме как уйти.

Он отворачивается и видит Лору, ошеломленную его словами.

Он направляется к двери, и тут на глаза ему попадается толстая бежевая папка. На ее обложке написан текст, который Натан успевает бегло прочесть.

«Или имя Зверя, или число имени его. Здесь мудрость. Кто имеет ум, тот сочти число Зверя, ибо это число человеческое; число его — шестьсот шестьдесят шесть».[40]


Мысли мелькают у него в голове.

«Число человеческое?»

Ему вспоминаются факты, которые они с Камиллой отобрали несколько дней назад. Он должен узнать об этом больше. Рядом с папкой лежит микропроцессорная карта, неосмотрительно оставленная здесь директором.

— Чего бы тебе сейчас хотелось, Камилла?

Сестра улыбается, она хорошо его знает. Все взгляды устремляются на нее, от нее ждут ответа. Натан пользуется моментом, чтобы как можно незаметнее взять карту. Он еще не знает, что будет с ней делать. Но они не уйдут с пустыми руками.

— Пойдем отсюда!

Лора стоит возле библиотеки. Натан жестом приглашает ее присоединиться. Камилла уже впереди, направляется к двери. Все остальные ошеломлены. Никто не двигается.

«Тем лучше».

Хотя нет, в руках у Лапорт-Доба уже появилась телефонная трубка.

— Сматываемся.

Они выходят из кабинета и добегают до лифта. Молча вваливаются туда и через несколько мгновений оказываются в одном из многочисленных коридоров больницы. Никто не говорит ни слова.

Натан импровизирует дальше.

«Спрятаться где-нибудь».

Дождаться ночи и вернуться в кабинет, чтобы открыть ту папку. Или украсть. Там видно будет. Если они сейчас выйдут из больницы, то никогда больше не попадут сюда. Во всяком случае, не через парадный вход. Эта карта — их единственный шанс узнать больше.

Число человеческое. Что-то начинает проясняться.

«Где бы спрятаться?»

Он посвящает девушек в свои планы.

— То, что я сейчас скажу, наверняка покажется вам совершеннейшей глупостью…

Лора, потрясенная их уходом и стремительным бегством по коридору, прерывает его.

— На твоем счету уже не одна глупость.

— …знаю, знаю.

Комментарий Камиллы:

— Надо отдать должное, твоя импровизированная речь произвела впечатление.

— Я собираюсь просидеть тут до ночи, а потом вернуться и обыскать кабинет, в котором мы только что были.

Крик Лоры:

— Что?!

Натан берет ее за предплечье, пытаясь успокоить.

— Хватит кричать, они нас найдут.

— Кричу когда хочу, и мне плевать, что они слышат! Ты совсем сбрендил, Натан!

— Лора, мне ведь обидно!

— Ты что, не понял, что эти типы со странностями? Ты не почувствовал этого сразу, как только они начали хвастать своими пробирками, научными достижениями? Ты прав, идея глупая. К тому же мы все равно не сможем войти.

Натан достает из кармана украденную у Лапорт-Доба карту и протягивает ей.

Лора подносит ладонь ко рту.

— Безумие…

Потом:

— Где ты ее взял?

— Вопрос не в том, где я ее взял, а в том, что нам с ней делать. У нас меньше десяти секунд, чтобы решить. Потом будет поздно. Что касается меня, то я решил: я иду туда. А вы что будете делать? Вы со мной или уходите?

Лора настаивает:

— Скажи сначала, что ты хочешь там найти.

— Потом скажу, доверьтесь мне. Сейчас нет времени обсуждать.

— Я с тобой.

— Отлично! Лора?

— Это глупо.

— У тебя три секунды. Три…

— Ты совсем потерял голову, Натан!

— …два…

— Хватит!

— …один… ноль! Что ты решила?

— А у меня что, есть выбор?

— Чудно! Как думаете, в какую сторону нам пойти?

Камилла указывает на лестницу в конце коридора.

— Туда. На пятый этаж. Кажется, там отделение для легких больных. Там наверняка найдется утолок, где можно притаиться, чтобы никто не заметил. Притворимся посетителями, а там посмотрим.

Натан уже направляется к лестнице.

— Пошли.

Девушки идут за ним по пятам.

Пока они бегут по лестнице, перепрыгивая ступеньки, Лора бросает на Натана разъяренные взгляды. Ее ноздри слегка раздуваются в такт дыханию. Под прозрачной кожей бьется голубая венка. У нее совсем нет одышки. Меньше чем за двадцать секунд они добираются до пятого этажа. Это действительно отделение для легких больных, тихое место, куда, похоже, редко кто-либо заглядывает. Ни одного врача или пациента в коридорах. В воздухе витает слабый запах эфира. Слегка отдает хлоркой. По всей видимости, не самое посещаемое место.

«Тем лучше, это облегчает задачу».

Они наугад выбирают палату и запираются там на ключ.


ПРИВА,

15 августа 2002

Молодой человек поворачивается ко мне.

«Созрел».

Провал операции не в моих интересах. Они следят за мной на расстоянии с помощью электроники. Через пару столиков сидят два громилы в светлых брюках и куртках и пялятся на меня. Никто не обращает на них внимания. Чувствую себя сильной, как тысяча женщин. Я запрограммирована на это. Я готова на все, чтобы хоть на долю секунды усыпить его бдительность. Но этим вечером он настороже.

«О том, чтобы сделать неверный шаг, не может быть и речи».

Молодого человека зовут Эндрю. Не очень хорошо говорит по-французски. Довольно симпатичный парень. Неважно. Сосредоточенный на приемах обольщения, он даже не замечает, что я первая подхожу и заговариваю с ним. Очевидно, он считает, что обязан этим своему одеколону или природному обаянию. Я мысленно улыбаюсь, но не показываю ему этого. В глубине бара сидит другой, тот, что с самого начала привлек мое внимание. Я засомневалась. Он выглядит слишком нежным. В его глазах я увидела слабость. Профессиональное чутье заставило меня отбросить этот вариант. Никаких эмоций, никаких чувств. Слишком опасно. Слишком велика вероятность ошибки.

Эндрю только что исполнилось двадцать пять. Идеально подходящие данные. Он пришел сюда, чтобы утолить сексуальный голод. Должно быть, часто меняет партнерш. Живет в кемпинге в двух километрах от города. Там полно немок, голландок и парижанок, приехавших на юг Франции позагорать. Запоминаю адрес.

Он отвечает требованиям отбора, это чувствуется сразу.

Предполагается, что я всего лишь делаю свою работу, но я и не подумаю ограничиться этим. Пусть Сахар убьет меня по возвращении, мне плевать. Сегодня я решаю, чего хочу от мужчины. Нормальному человеку не понять, какое наслаждение я собираюсь получить от этого. Диктовать свои правила. Навязывать свои желания. Сегодня вечером я теряю девственность во второй раз. Только вот слово «девственность» звучит крайне двусмысленно, когда речь идет обо мне. Сегодня я капитан корабля, хоть они и напичкали меня индикаторами.

Это первый мужчина, которого выбираю я.

Я думаю о своих дочерях. Знаю, сейчас не время, но мысль о них приходит внезапно.


— Какие еще дочери?

«Почему он смеялся?»

Теперь я знаю ответ. Вот уже два дня. Человек-в-сером сообщил мне его мимоходом, во время обычного разговора о том, как я веду себя на людях.

Ради удовольствия причинить мне боль.

Тогда же он рассказал о новом эксперименте, объектом которого я стану. О том, какой ценой меня выпустят на волю из его чертовых лабораторий.

Такой вот короткий поводок, сделанный специально для меня.

— Нужно, чтобы ты притягивала мужские взгляды, это не так трудно! Ты должна держаться как соблазнительница. Не должна показывать своих эмоций. И нам совершенно все равно, нравится тебе жертва или нет!

— Неужели ты знаешь, что такое соблазнение?

Он не оценил шутку, побагровел. Но каким-то непонятным образом, безо всякого перехода, его лицо вдруг просветлело, и он заулыбался. Ненавижу эту улыбку.

— Скоро ты выйдешь отсюда, Иезавель.

Я приготовилась обороняться.

— Я придумал для тебя новую миссию. Конец лабораторной жизни. Оставим ее пациенткам психбольницы, которых Марк в избытке поставляет нам для опытов.

— И что же это?


— Мы перейдем к экспериментам в реальных условиях.

— То есть?

— Будем применять так называемый метод «случайного распространения».

Я потеряла дар речи.

— Ты ведь знаешь, в чем он состоит?

Когда имеешь дело с человеком-в-сером, нужно ожидать худшего.

— Да.

— Мы выпустим тебя в общественном месте. Я предпочитаю не говорить, где, надеюсь, тебя это не смущает?

— Как тебе угодно.

— Завтра я изложу задачу подробно, тебе нужно будет найти мужчину, пока достаточно и одного, и показать нам, на что ты способна, моя маленькая Иезавель.

— Как тебе угодно.

— Ты должна будешь соблазнить его, отвести куда-нибудь и там заняться им, показать ему все, чему мы тебя учили. Понимаешь, о чем я?

— Хм-м…

— Проделаешь то, чему я тебя учил, и за работу примутся нановирусики Каролы. Просто отдашься на волю процессам, которые они запустят в твоем теле и в теле мужчины. За тебя будут говорить гены, милая моя Иезавель. Я уверен, ты готова к этому.

— Прекрати!

— Ты ведь только этого и ждала.

— Прекрати!

Я закричала.

Но он продолжал свою песню.

Невозмутимый.

— Тебе нужно будет замечать любые его реакции. Будь внимательна, ты не должна ничего пропустить. Возможно, он не выживет после ваших утех. Вполне вероятно, что негативная реакция проявится, как только вирусы попадут в его кровь или пищеварительный тракт. Я готовил тебя ко всему этому.

Мне вспомнился один подопытный, который начал мутировать прямо во мне, когда мы были в зале 120. Чтобы перенести эти ежедневные ужасы, я закрывала глаза, поэтому почувствовала изменение его тела раньше, чем увидела. Кошмарное ощущение. Его член начал расти в моем влагалище, разрывая плоть и причиняя нестерпимую боль. Страдания заставили меня открыть глаза, и, увидев масштабы трансформации, я не смогла сдержать рвотный рефлекс. В нем не осталось ничего человеческого. Лицо — сплошная опухоль. Реакция отторжения. Чтобы расцепить нас, понадобилось трое мужчин. Я замкнулась в молчании и десять дней не могла проглотить ни крошки. Провал. Ничего не помню, вообще ничего. Они позволили ему перерождаться дальше, и это длилось еще три дня, пока не отказало сердце. Кажется, я при этом присутствовала. Сахар показал мне видео, как только я пришла в себя.

— …если он не выживет, мы не сможем мгновенно оказаться рядом, чтобы помочь. Тебе придется разобраться самой и составить полный отчет. Все ясно?

Я машинально кивнула.

— Ты наша охотница, наша сердцеедка, маленькая моя Иезавель. Но ты делаешь это не ради себя и даже не ради меня. А ради бога завета. И ради отмщения за твою прародительницу, преданную мужчинами. Ты носительница вируса. Та, что может активизировать его, та, что управляет сексуальным удовольствием и наслаждением, дабы поставить их на службу Ваал-Верифу. Единственная, у кого достанет сил совершить все это.

Он сглотнул, возбужденный.

— Я завидую тебе, Иезавель. Твоя плоть отмечена Ваал-Верифом. Мы всего лишь его слуги, а ты — избранная. Этот вирус ниспослан тебе самим богом завета. Мы его подручные, а ты единственная, кто полностью принял его. Этот вирус — могущество женщины, дарующей жизнь, и конец господству мужчин. Благодаря тебе мы вступаем в новую эру. Эру внесения радикальных поправок в человеческий геном. Абсолютного контроля над структурой ДНК живых организмов. Ты десница Ваал-Верифа, его инструмент, действующий во имя нашего общего спасения. Теперь пророчество может исполниться. Наконец та цивилизация, которую мы знали, уходит в прошлое. Боги возвращаются, и никто уже не воспрепятствует этому.

Он замолчал и успокоился, вновь овладев собой. Хотя еще пару секунд назад бился в истерике, поднимал глаза к небу и взывал к тем самым богам, которым он поклоняется.

Мне не удалось скрыть от него панику. Он был доволен произведенным эффектом. Но этого ему было мало.

— Хочешь, я расскажу про твоих дочерей?

— Нет!

Он сделал вид, что не слышал ответа.

— Тебе было бы интересно про них услышать?

— Ты худшее из порождений Астарты!

— Дешевые увертки! Я лишь посланник бога завета на земле, не более того. Осуждать меня — значит осуждать нашего Властелина. А ты не смеешь его осуждать…

— Говори.

И он заговорил.

Младенец женского пола, появившийся на свет из моего чрева, выжил. Скоро ей исполнится три года. Она абсолютно здорова. Ее тело с удивительной легкостью адаптировалось к генетическим модификациям. Ученые центра под руководством Каролы каждый день обнаруживают новые структуры. Через несколько лет она станет куда сильнее меня. Новое поколение солдат на службе у Властелина. Пришествие высшей расы, искусственно созданной людьми и богами.

Вскоре после рождения девочки они выявили у нее невероятную способность переносить любые боли, лишения и несерьезные повреждения. В организме стали быстро развиваться раковые клетки, но он так же быстро подавил и разрушил часть из них. Только часть, ибо, каким бы неслыханным это ни показалось, если некоторые больные клетки практически спонтанно самоуничтожались под действием механизмов естественного отбора, то оставшиеся включались в общие биологические процессы. Таким образом, болезнь становится неотъемлемой и функциональной частью живого. Больное тело порождает новую форму жизни. И так происходит с каждым заболеванием, от обычных до самых редких.

Они с радостью ухватились за это и достали из хранилища все замороженные пробы. Ребенок, чьего имени я не знаю, справляется со всеми образцами органического происхождения, какими они только могут его заразить. Не просто справляется, но и питается ими. Вместо того, чтобы переработать внедренные вирусы или бактерии и вывести их из организма, девочка использует их для собственного биологического развития. По словам Сахара, она стирает границы между здоровым и нездоровым, моральным и аморальным, между добром и злом. Мне становится очевидно, чем его это привлекает.

Снова мистическое обоснование.

Заручившись достигнутыми результатами, они предприняли попытку — и весьма успешную — клонировать ребенка. Похоже, они не остановятся ни перед какими мерзостями. Они сделали сотни копий, десятки из которых выжили, а точнее — сорок семь. Сахар уже говорит о них как о своей будущей армии, во главе со мной и моей дочерью. Только девочки (в ряде случаев еще младенцы) от нескольких недель до двух лет.

Предполагается, что клоны будут бесконечно самовоспроизводиться и моделировать необходимую для выживания биологическую эволюцию.

Мужчины больше не нужны, так как не приносят пользы. Несокрушимые женщины-бойцы, более выносливые, чем их мать. Более выносливые, чем все поколения женщин, которых тысячелетиями держали в подчинении и угнетали. Исторический переворот, совершенный именем богов и благодаря науке. Запрограммированная евгеника. Его маленькие «Иези», как он их называет. Его убийцы-сердцеедки, предназначенные для того, чтобы создавать и воссоздавать только то, что предусмотрено и предусматриваемо.

Что касается ученых, то никто и никогда не тревожил их, словно они неприкасаемы, невидимы, словно их не существует. Ни один сосед или не в меру любознательный местный чиновник — никто не сует нос в их темные дела. Если кто-то из ученых, персонала или личной охраны Сахара задает слишком много вопросов, он заканчивает в зале 120 или с пулей в затылке.

Хотя нет, была история с той немецкой исследовательницей, Анке.

Молодая идеалистка, тридцать четыре года, вся жизнь впереди, — перед ней были открыты двери лучших международных исследовательских институтов. Долгие месяцы она верила в утопию научно-технического прогресса. Стремясь скорее продвинуться вперед, взбежать по карьерной лестнице, она приняла предложение СЕРИМЕКСа и его спонсоров о найме на работу. Она уже предвкушала получение Нобелевской премии. А потом ее направили в фиолетовый отсек, и ее видение вопроса кардинально изменилось.

Конечно, никто не попадает в команду Ханса Финхтера случайно. Нужно иметь природную склонность к повиновению и адаптации, а также недюжинный ум и энергичность. Все это было у Анке Дрешер. Процедура приема на работу проста: заполнение анкеты, подписание контракта и вживление нескольких чипов геолокации, не ломающихся обнаружению. И только тогда ученого знакомят с тем, что его ждет, позволив понаблюдать со стороны за текущим экспериментом. О том, чтобы отказаться, уже не может быть и речи, — разве что опуститься до незавидного положения подопытного Каролы в зале 120. Но этого Анке, естественно, не знала. Она была счастлива, что так быстро доросла до приглашения в команду Финхтера, и не прочла контракт целиком.

Анке терпела полгода, а это уже подвиг. Большей части ее предшественников в среднем удавалось продержаться не больше трех месяцев, после чего они оказывались за зеркальными стеклами зала 120. Но она была идеалисткой, к тому же, очевидно, немного наивной. Она пыталась мягко протестовать. Но Сахару неведома мягкость. Анке хотела напугать их судом, указав на юридические недостатки контракта и пригрозив рассказать об исследованиях, хотя на самом деле видела лишь ничтожную их часть.

Я была там в тот день, когда она подписала свой смертный приговор.

— Вы предлагаете мне посетить осеннюю школу «Модулярные функции 2001», финансируемую европейской общественной организацией. Вы знаете, что я не буду участвовать на таких условиях, я заявляла об этом еще несколько месяцев назад. Я не продаюсь военным. Да будет вам известно, десятки тысяч студентов и практикантов во всем мире, какова бы ни была их специализация, подтвердят, что ученый никоим образом не может сотрудничать с людьми, чья единственная цель — использовать прогресс для развития вооружений. Как можно опуститься от фундаментальной науки до прикладной, до техники, до скобяной лавки?

На этом ей следовало бы остановиться.

Может, они и не придали бы этому значения. Посчитали бы минутной слабостью и напичкали Анке имеющимися на такой случай таблетками. Но она все говорила и говорила, и, разочаровавшись в ней, они упивались ее речью безо всяких возражений. Чем больше она говорила, тем меньше они возражали. Финхтер позвал Фоба и Фирмини, и они продолжили слушать вместе. Анке даже не отдавала себе отчета, что перед ней комиссия специалистов, принимающая выпускной экзамен.

Она говорила о том, какую опасность некоторые исследования представляют для окружающей среды, для людей, и особенно для женщин. Анке была превосходно осведомлена, и прежде чем приступить к действию, они хотели узнать, как много информации она сможет выдать. Наконец Карола и Фоб начали проявлять раздражение. Анке заметила перемену в их поведении, но не смогла удержаться и добавила:

— Бог ты мой, должен же здесь найтись хоть кто-то, кто не будет молчать при виде всего этого! В наши дни процветает отвратительная подпольная торговля, связанная с деторождением, расширение рынка медицинских товаров и услуг благодаря био- и нанотехнологиям, якобы этически оправданное.

Анке увлеклась. Ей хотелось высказать все, что было на сердце, но получалось как-то сумбурно. Терпение Каролы лопнуло.

— Довольно! Вы ничего не понимаете. Добрая воля сторонников прогресса безгранична, дорогая моя Анке. Сегодня все готовы жить с искусственными органами, так же, как привыкли жить в мире ядерной энергии и атомной угрозы. И если они еще утверждают, что думают самостоятельно, то это лишь попытка продлить иллюзию свободной воли, иллюзию, которую они питают по поводу собственной инициативы, тогда как мы, ученые, всегда решали за них. Бедная Анке, раскройте же глаза! Когда человек согласился с существованием генетического кода и с тем, что ему объясняют, как этот код работает, он признал, что, в сущности, является лишь органическим придатком, громоздким периферийным устройством, подсоединенным к всемирной сети через информационный терминал. К счастью, человек эпохи постмодерна осознает это гораздо лучше, чем вы. Нравится вам это или нет, он признает, что его породила технологическая цивилизация — как биотехнологическую форму жизни, в которой цивилизация нуждается для непрерывного развития и роста. Право и долг ученых — принимать решение о генной коррекции, когда это необходимо. Она нужна человеку, как нужно было одомашнивание животных, позволившее улучшить породы путем отбора качеств, непригодных для жизни в дикой природе.

Анке слушала, пораженная.

— Но самое интересное впереди. Приведу один пример. Будущее искусственного оплодотворения, конечно, не в лечении бесплодия, а в выборе качеств эмбриона. На это есть спрос, Анке, посмотрите вокруг — все жаждут этого. Пары умоляют дать им такой шанс. По какому праву им отказывают, согласно чьим нравственным убеждениям? Во всяком случае, это не убеждения большинства. С такими прискорбными ограничениями сталкиваются и другие методы и технологии. Гормоны роста, пренатальные исследования — примеров сколько угодно. Конец генетической лотерее, отныне у нас есть возможность выбирать, сортировать, оценивать и брать лучшее. Зачем лишать себя выбора? Биотехнологические нанопротезы позволяют сгладить человеческие недостатки и улучшить рабочие характеристики. И мы, ученые СЕРИМЕКСа, возлагаем на это все наши надежды, разве вы не знали? Разве вы не разделяете наших идей? Видимо, нет, и поверьте, я сожалею, так как вы были одним из лучших сотрудников.

Она сделала упор на слово «были».

— Что такое ваша сила по сравнению с силой набирающего обороты прогресса, с пришествием нового человечества? Благодаря чудесам технологических достижений слепой сможет видеть, бесплодная женщина — родить ребенка, инвалид — двигаться, слабоумный и невежда обретут знания, импотент — наслаждение, а производитель — каналы сбыта товаров. Это и отличает человека от животных: он способен мутировать, не дожидаясь, пока тысячелетия и эрозия горных пород подведут его к этому мелкими, последовательными и ужасно медленными шажками. Но вы не примете участия в проекте, госпожа Дрешер.

— Но…

— Это не вопрос и не предупреждение. Вы не примете участия в проекте — это факт.

Сказав это, Карола вызвала по внутренней связи двух мужчин в белом из своей команды. В сопровождении тех, кто присутствовал при беседе, они провели Анке через лабиринт подземных коридоров больницы Сент-Элен и остановились у двери, которой она прежде не видела. Карола поднесла указательный палец к люминесцентному микроскопу, установленному рядом с дверной ручкой. Он считал коды доступа, высеченные фемтосекундным лазером на внутренней стороне ее ногтя. Раздался металлический скрежет, и дверь открылась — за ней оказался зал 120.

Во второй комнате уже бесились двое шизофреников.

Фирмини наблюдала сцену с нескрываемым удовольствием.

— Как нам повезло, что у нас всегда есть сырье.

— Жутко полезный человек этот Даниэль Бедда.

— Сырье само плывет к нам в руки, даже когда мы этого не ждем.

— Значит, еще быстрее заполним протокол наблюдений, — подытожил Финхтер.

Моя очередь наступила через три четверти часа, Фирмини подготовила для меня первоклассную программу.

Сразу после Анке.

Ее сердце отказало вскоре после второй инъекции, с начала процедуры прошло всего двадцать минут.

Я непобедима. Я верю в это. Нет, лучше, — знаю. Так сказал человек-в-сером. Я не должна поддаваться таким мыслям. Я слишком много вынесла, чтобы сдаться теперь.

Эндрю, молодой турист, которого я выбрала, что-то говорит мне. Должно быть, прошло уже несколько минут с того момента, как я перестала его слушать. Похоже, он принимает это за молчаливое согласие. По крайней мере, молчание нисколько не смущает его и не мешает обнять меня за талию, продолжая шутить. Я увожу его из бара. Мы пересекаем площадь и проходим несколько сотен метров по направлению к выезду из города. Ступаем на извилистую тропинку соснового леса. Воздух теплый. Где-то надрываются сверчки. Я снимаю шорты и трусики. Мы ложимся на ковер из сосновых иголок. Поднимаю глаза. Небо усыпано звездами, одна ярче другой.

«Какая из них — Астарта?»

Какая звезда моя?

Может, и никакая.


Проходит четверть часа. Молодой англичанин глуповато улыбается. Он быстро заснул под действием седативного средства, которое я держала под языком во время акта и незаметно передала ему, когда он кончил. Не очень впечатляюще. Да и не очень изобретательно. Я не испытала ни малейшего удовольствия. Достаю из сумки приготовленный Каролой шприц и ввожу ему под кожу раствор с наночипами геолокации. Прокол не виден невооруженным глазом. Теперь его передвижения можно будет отследить. Куда бы он ни пошел и что бы ни сделал, человек-в-сером узнает об этом. Ему расскажут датчики. Сердечный ритм, уровень адреналина в крови, давление, температура — наночипы отправят полный отчет о физическом и эмоциональном состоянии молодого человека.

Главное, они будут держать нас в курсе относительно возможного распространения вируса, которым я, вероятно, заразила его в тот момент, когда он кончал. Вирус становится еще эффективнее, если есть согласие.

Контроль невозможен без доверия. А доверие — всего лишь мягкое напоминание о самоконтроле.

Я оставляю молодого человека наедине с его фантазиями о фаллической славе, Сахар уже на месте и ждет меня в машине.

Я должна представить рапорт.


ПРИВА,

7 ноября 2007

Вот уже час, как Натан курит сигарету за сигаретой. Он вкратце объясняет Лоре и Камилле, что заставило его принять такое решение. Рассказывает о папке и о надписи на обложке. Говорит, что понимает — все эти дни он вел себя не очень-то разумно, особенно в последние часы. Что они еще могут передумать и уйти, что он не обидится.

И снова прикуривает.

Камилла замечает, что из-за запаха дыма их могут обнаружить. Он тушит сигарету и чуть приоткрывает окно, чтобы проветрить палату. Лора поражена его наглостью. Их преследователи наверняка видели, что они не вышли из больницы. Где-то там, должно быть, уже кричит директор.

Между тем из коридора не доносится ни звука. Время идет, в комнате сгущаются сумерки. Сидя на кровати, Натан думает, что хотел бы остаться с Лорой наедине. Достаточно лишь раз взглянуть на нее, чтобы убедиться, что именно в эту минуту она не разделяет его чувств. Ему хочется курить.

«Чем я рискую?»

Ответ: Бахия, Александр, Дени.

Тела со следами пыток.

Камилла и Лора шепчутся в углу. И о чем они могут говорить? Он достает из пачки «Джон Плейер» сигарету и чиркает спичкой. Девушки перестают шушукаться и одновременно поворачивают к нему головы, в их взглядах читается упрек. Он пожимает плечами и продолжает.

«И это человеческое число…»

Число не волнует его само по себе. Его значение и математические свойства достаточно известны, чтобы проследить историю. Находка для фанатов, стремящихся приписать всему живому числовые значения. Уникальность числа заключается главным образом в том, что кое-кому из одержимых этой идеей ученых оно мерещится практически всюду, от Ветхого Завета до числа π и золотого сечения, включая высоту Голгофы, где был распят Христос. Натан уже не помнит точной цифры, но составляющие ее элементы в сумме дают число 18, которое, в свою очередь, может быть разделено на три равные части: 18 = 6×3 = 6 + 6 + 6. Отсюда знаменитое число Зверя 666, которому противостоит 999, число антизверя. Значит, число человеческое, — потому что соотносится с человеческими математическими расчетами.

«Всего-навсего вычисления».

Нет, здесь должно быть что-то еще.

С тех пор как в окно перестало бить солнце, температура заметно упала.

Время бежит быстро, только шум машин, проезжающих по улице в нескольких десятках метров под ними, нарушает затишье. Ни звука внутри здания. Больничная тишина. Камилла подходит к Натану. Когда она дотрагивается до него, чтобы обратить на себя внимание, он вздрагивает.

— Я не заметила, что ты спишь.

— Я дремал.

Он поворачивается к ней.

— Хочешь сигарету?

— Нет, спасибо. Я с полудня не курила, теперь голова заболит. И потом, это помогает мне не уснуть… Желание курить, я имею в виду.

— Понимаю.

Он садится на край кровати. Трет глаза и кашляет.

— Сколько времени?

— Скоро час.

Лишь некоторое время спустя эта информация пробивается сквозь окутавшую его дымку сна. Натан не дремал, а крепко спал. Он встает и подходит к окну, надеясь увидеть там что-нибудь интересное, отвлечься. Но в этот час улица пуста.

Он закуривает и окидывает взглядом палату. В потемках уже почти ничего не различить. Камилла и Лора отдыхают на кровати. Он стоит так добрых полчаса, потом закуривает последнюю сигарету из пачки, чтобы унять терзающий его голод. Идет попить в маленькую ванную, расположенную около входа. Открывает кран — воды нет.

— Черт.

— Как думаете, они поджидают нас внизу? Меня мучит эта мысль.

— Понятия не имею, Камилла, но с того момента, как мы вошли в эту лечебницу, я не перестаю вспоминать Бахию и Александра и говорю себе, что с нами может случиться то же самое.

— Думаешь?

— Предполагаю. А может, мы параноики. Может, ответ на наши вопросы нужно искать где-то между Лионом и Греноблем, может, он никак не связан с больницей Сент-Элен.

Он чувствует, что в голосе появляются тревожные нотки, и старается подавить их.

— В худшем случае мы можем попасть в комиссариат Прива за попытку взлома. Подумаешь, проведем ночь в участке, зато в себя придем.

Лора прерывает их. Она указывает на дверь.

— Уже 2.10, пошли.

Они покидают палату и возвращаются тем же путем, не встретив никого, кроме санитара, от которого им удается вовремя спрятаться в шкаф. Меньше чем через пятнадцать минут они оказываются перед кабинетом директора.

Лора не скрывает удивления.

— Странно… Я считала их такими последовательными, осторожными.

Натану хочется, чтобы ответ звучал непринужденно:

— Посмотрим, может, они ждут нас внутри.

Получилось громче, чем он предполагал. Несколько секунд его слова эхом отдаются в коридоре, и эти мгновения кажутся им вечностью. Он достает из кармана карту и вставляет в считывающее устройство. Дверь открывается с тихим щелчком. Они быстро заходят внутрь и запираются, прежде чем зажечь свет.

К большому облегчению Натана папка по-прежнему лежит на столе, там, где он ее и заметил. Ему не почудилось. Надпись на месте, никаких других пометок нет. «Или имя Зверя, или число имени его…» Едва он начинает расстегивать опоясывающий папку кожаный ремешок, раздается громкий голос:

— Добрый вечер, уважаемый господин Сёкс!

Дверь широко распахнута, с порога на них смотрит Лапорт-Доб, по бокам — два амбала. Стоящий рядом мужчина с насмешливой улыбкой направляет на них револьвер.

«Никаких шансов на побег».

Старик переоделся. На нем темный костюм и серая водолазка. Немигающие взгляды его головорезов устремлены на троих непрошеных гостей, в то время как сам он с рассчитанной небрежностью смахивает с рукавов пиджака воображаемые пылинки.

На лице директора появляется выражение удовольствия.

— Мы ждали вашего визита.

Ледяной тон. Вместо притворной любезности и дрожащего голоска, какой был у него днем, — сухой, резкий, стальной голос. Натан замер. Он надеялся, что успеет ознакомиться с содержимым папки. Он не очень-то сомневался в исходе их рейда, неоднократные предостережения Лоры укрепили его в этом предчувствии. Но интуиция подсказывала, что до утра он узнает правду. Это единственное, на что он уповал, похищая карту.

— Кто бы мог подумать, что у провинциального профессора хватит наглости сделать такое! Удивительно, не правда ли, дорогой Тексье?

Лапорт-Доб поворачивает голову к коренастому мужчине, держащему в руке револьвер.

— Жаль, конечно… Лучше б вы выбрали побег…

Натан стискивает зубы.

— Не могу поверить — вы что, действительно надеялись, что мы не будем вас здесь ждать? Вы меня очень разочаровываете. У меня пропала карта, служащая, дежурившая при входе, не видела, чтобы кто-нибудь покидал здание. Какая наивность! Или вы на это и рассчитывали? В конце концов и такое возможно. Но это только сильнее расстраивает меня. Не знаю, я воображал себе проницательный, чуткий ум. Я читал ваши работы и ожидал от вас большего.

Натан не двигается.

— Ну и что, собственно, вы искали?

Лапорт-Доб надвигается на них, оттесняя к стене.

— Вас интересует эта папка? Ведь так? По вашим глазам, в которых светится глупая смешная ярость, я вижу, что так. Я прав? Вам, наверное, хотелось бы узнать, что там внутри? Как забавно. Правда, забавно, Тексье?

Он смеется, обнажая идеальные зубы. Тот, кого он назвал Тексье, расплывается в садистской улыбке, и у Натана пропадает последняя надежда на благоприятный исход.

— Или, может, вы успели заглянуть туда?

Он безразлично поигрывает ремешком папки.

— Нет.

К сожалению.

— Как я могу вам верить? Вы шипите, как змея. В вашем голосе слышится ложь. Вы поселили в моей душе сомнения, и мне теперь нелегко будет от них избавиться.

Он умолкает и на мгновение задумывается. Ни один из его подручных не шелохнется.

— Я, конечно, взволнован и разочарован, но главное — эта история глубоко оскорбила меня. Вы перешли все границы. Сегодня вы поставили меня в очень неудобное положение не только перед моими служащими, но и перед руководством. Однако вы, похоже, кое-чего не знаете: я, как и все присутствующие, подотчетное лицо. Я слон. А вы — пешка. К несчастью, мое начальство не столь сговорчиво, как я. Не знаю, что вы видели в этой папке. Хотелось бы верить, ради вашего блага и блага ваших подруг, что вы говорите правду и не успели открыть ее. Искренне на это надеюсь. Тем не менее, как вы понимаете, я не могу сделать вид, будто ничего не произошло. К тому же у меня… как это сказать… есть на этот счет определенные предписания.

Внезапно Натан, собрав все силы, с яростным криком кидается на старика, на лету хватая со стола нож для бумаги. Но прежде чем он успевает приблизиться к жертве, в комнате раздается громкий хлопок.

Крик.

«Два».

Бешеный прыжок Натана прерывается. К его ногам падает листок. Он опускает руки, смотрит на пол, затем с трудом поднимает голову. Лапорт-Доб по-прежнему не сводит с Натана глаз, гнев искажает его лицо. Он не отступил ни на шаг.

Натан смотрит на свою правую руку, разжимает ладонь, и нож падает на пол. Кажется, будто падение длится вечность. Он внимательно прислушивается, концентрируется, бросает вдогонку за ножом все свои чувства, но до его ушей не доносится ни единого звука, он ничего не видит. Ему холодно, он перестает чувствовать свои пальцы и наконец валится на паркет.

В лужу собственной крови.

За его спиной раздается окрик, который слышат только Лора и Камилла:

— Отведите женщин в подземный блок. И чтобы ни звука, незачем ставить всех в известность. Если будут кричать, вы знаете, что делать. Фоб наверняка где-то здесь. Если нет, срочно вызовите его. И разыщите Каролу, она, наверное, дома. Скажите, что это приказ Сахара и что он скоро будет здесь. Я немедленно предупрежу его. Бедда и Коломбе также должны быть у меня в кабинете через полчаса.

Пару секунд он разглядывает тело Натана, распростертое у его ног, и добавляет:

— А потом я займусь этим пакостником.


ПРИВА,

17 ноября 2007

О Астарта, мать моя, услышь мольбу твоей дочери, твоей посланницы в мире людей. Узри кровь, бурлящую в моих венах и толчками омывающую стенки черепа. Тебе ведь знаком гнев Сахара? Услышь, как стекло с глухим стуком разбивается о мое нагое тело. Ощути зияющие раны, которыми они покрыли мои бока и руки, — из них выскальзывают длинные черви, белые и шелковистые. Почувствуй их медленное продвижение к поверхности моего тела. Пойми, они стремятся покинуть его, и я не хочу больше удерживать их.

Узри мое сомнение, о Астарта, багряная царица. Укажи мне путь, я так в этом нуждаюсь. Прямо сейчас. Молю, пошли мне одно из тех спасительных видений. Неделями я ищу тебя во тьме, но ты мне больше не являешься. Нет больше ни багрянца, ни пламени, ничего. Я схожу с ума. Ты исчезла без следа. Мне страшно. День и ночь я дрожу. Теперь, когда вирус во мне, ты покидаешь меня?

Ты моя мать. Ты нужна мне.

Прямо сейчас.


ПРИВА,

15 ноября 2007

Кругом темно и влажно, давящая атмосфера. Сознание тонет в оглушительном шелесте крыльев. Невозможно думать. Физически невозможно сосредоточиться в этом гомоне. Никакой возможности для работы нейронов. Поле, обычно занимаемое мыслью, усеяно противопехотными минами и кратерами, глубокими, как колодцы. Непроходимый путь. Один только вид траектории, прочерченной красным мелом по этому смертельному лабиринту, заставляет его взвыть от боли.

Натан пытается продвинуться вперед.

У него в голове разрываются бомбы, образуя глубокие ямы. В них свистит ледяной ветер. Вой переходит в крик, а потом в грохот дробилки, вокруг которой плодится множество микроскопических резаков, вгрызающихся в плоть. Ни единой капли крови. Ожидая увидеть ее, Натан начинает щупать руками. Он роется в студенистой массе мозга и вынимает оттуда пальцы, отчаянно надеясь обнаружить на них следы крови. Шелест крыльев мешает ему сосредоточиться.

Может, там все-таки есть кровь?

«Никак не могу увидеть ее».

Перед глазами плывет. Но это не просто муть. Есть еще что-то. Одноцветная муть.

Красная.

Кровь, которую он ищет в черепной коробке, заливает глазные яблоки. Он теряет равновесие и падает.

Натан кричит. Приподнявшись, он пробует нащупать в темноте стол, шкаф, какой-нибудь предмет, за который можно было бы ухватиться. Натыкается на металлический поручень, который крепится к стене. Краснота исчезла, но оглушительный шум по-прежнему здесь.

Внезапно он чувствует себя легким, как птица. Он почти потерял вес, только на руки, вцепившиеся в поручень, еще действует сила тяжести. Ощущение покоя побуждает его разжать пальцы и обхватить руками голову, чтобы защитить от возможных ударов.

Череп цел.

Раны, в которые он еще несколько минут назад погружал пальцы, затянулись.

Его тело поднимается над полом, парит в комнате без потолка. Он раздет, и его член, как ни странно, висит, — единственное, что противоречит видимому отсутствию притяжения. Тело удерживают невидимые руки. Пол сплошь покрыт желтоватыми лужицами. От них исходит сильный запах мочи. Лужицы разрастаются и сливаются воедино.

Моча поднимается все выше, стремительно поглощая стоящую в комнате мебель.

Теперь здесь остался только Натан, и его член свисает над этим бассейном мочи. Натан хочет повернуться, чтобы избежать контакта с жидкостью, в которую вот-вот окунется, но у него не выходит. Он напрягает мышцы рук, бедер, живота, но они не слушаются.

«Уровень поднимается».

Паника.

Когда между жидкостью и его пенисом остается всего тридцать сантиметров, раздается слабый всплеск, и движение резко прекращается.

Тишина, почти абсолютная.

Гул исчез. Натан слышит, как бьется его сердце.

Озноб.

По поверхности жидкости пробегает ветерок, у Натана встают дыбом волосы. Его охватывает чувство абсолютной пустоты. Жидкость колышется. Легкая рябь, потом бульканье. Она темнеет, постепенно покрываясь чем-то, что Натан принимает за водяных пауков. Со всех сторон стекаются паукообразные на длинных ножках, на него надвигается целое полчище. Точнее, на его пенис, свешивающийся вниз.

Когда пауки уже почти добрались до вертикали члена, из жидкости с головокружительной скоростью поднимается полая трубка диаметром в четыре сантиметра и за пару секунд втягивает в себя пенис. Натан в панике. Его сердечный ритм ускоряется, когда он видит, что пауки теснятся у нижнего отверстия уретральной трубки, излучающей яркое сияние. Пенис невыносимо зудит. Натан сжимает светящуюся трубку руками, тщетно пытаясь оторвать ее. Трубка образует с его членом единое целое, и он едва не лопается от паразитов, в огромном количестве проникающих внутрь. Руки Натана сжимаются. Мышцы предплечий каменеют в мертвой хватке. До него вновь доносится шелест крыльев.

Вытаращив глаза, Натан открывает рот, чтобы закричать, но не может издать ни звука.

Теперь под ним торчит множество других трубок разных размеров, они поддерживают его тяжелеющее тело. Внезапно комнату озаряет свет. Шум, запах и жидкость исчезают так же стремительно, как появились.

Сознание Натана меркнет.

Провал.


Утром десятого дня к Натану возвращается ясность мысли. Смутное представление о времени, прошедшем с того момента, как он упал в кабинете Лапорт-Доба. Ни малейшего понятия о том, в какое время суток он очнулся. Единственные ориентиры — слабая боль в шее и чудовищная мигрень. На то, чтобы выйти из забытья, в котором он пребывал все эти дни, у Натана уходят целые сутки, по крайней мере он предполагает, что часовая стрелка совершила полный оборот.

Он понимает, что раздет.

Первая реакция — попытаться сесть на койке. Но шея болит куда сильнее, чем он думал. Он осторожно подносит к ней правую руку. И натыкается на отвратительный вздувшийся шрам. Указательным пальцем он нащупывает торчащие нити, шов еще не сняли. Натан никак не может вспомнить, что с ним произошло. Выяснит потом. Главное, его лечат.

В палате приятная температура. Натан осматривается. Из углубления в потолке льется рассеянный синеватый свет. Судя по тому, сколько места занимают кровать, умывальник и небольшой унитаз, палата, в которой он находится, не превышает по размеру семи-восьми квадратных метров. Стены и потолок белые и гладкие. Белая краска нанесена прямо на бетон. Хотя, возможно, между ними есть тонкий слой штукатурки. Ни одной панели или плаката. Ни окна, ни слухового окошка. Только черная металлическая кровать, керамические раковина и унитаз.

Самое интересное в палате — это дверь. Металлическая дверь шириной в шестьдесят или семьдесят сантиметров и более двух метров высотой, висящая на вваренных в бетон петлях. Нерушимая на вид. В ней два окошка, закрытые снаружи заслонками. Верхнее, очевидно, предназначено для наблюдения за палатой.

«Я узник».

Второе окошко, довольно широкое, но низкое, служит, вероятно, для передачи пищи. Натан переводит взгляд на раковину.

Он в одиночной камере.

Здесь нет крыс, деревянной миски или посланий, выцарапанных ножом на стенах, как в сериалах про полицию, но тем не менее кто-то держит его в плену. Как давно? Как ни странно, его это не волнует. Словно ему наплевать.

Сейчас это не главное.

Наверное, действуют успокоительные, которые ему кололи, пока он спал. Кроме того, он не хочет ни есть, ни пить.

«Меня кормили».

Натан пытается воскресить в памяти основные события, произошедшие за последние сутки-двое, однако несмотря на то, что, судя по состоянию раны, он находится здесь уже довольно давно, он ничего не помнит. Три, четыре дня. Может, больше. В него стреляли.

«Кто?»

Мужчина. Нет, несколько мужчин.

«Где?»

В кабинете директора больницы.

Теперь он все вспоминает. Экскурсия, бег по лестницам, попытка взлома, выстрел. Сколько нужно времени, чтобы кожа затянулась после пулевого ранения? Таким вопросом он никогда прежде не интересовался.

Натан поднимается. С трудом. Он едва держится на ногах. Колени дрожат так, словно он пробежал марафонскую дистанцию.

Льющийся из плафона свет становится ярче и постепенно меняет оттенок, переходя в желтый. Натан не сразу замечает это, настолько замедлились его рефлексы.

Все вокруг начинает кружиться.

Головокружение вынуждает его снова сесть на край кровати. Перед глазами сплошное расплывчатое пятно. Он вытягивается во весь рост, не потрудившись накрыться одеялом, и ждет, пока это пройдет.

И вдруг осознает, что он один.

«Где же Лора и Камилла? Живы ли они еще?»

Ответ: да, конечно.

«Заточены ли они, как и он, в подземельях СЕРИМЕКСа? И вообще, находится ли он по-прежнему в Прива?»

Ответ: нельзя утверждать наверняка.

Его охватывает страх.

Вся эта белизна, пусть даже синеватая или желтоватая, вызывает тревогу.

«Где я?»

Палата вращается с бешеной скоростью. Из-за двери слышится вой, сопровождаемый короткими резкими вскриками.

Натан закрывает глаза и пару мгновений пребывает во власти бредовых видений. Потом он валится на матрас и снова теряет сознание.


ПРИВА,

17 ноября 2007

— Господин Лапорт-Доб, почему их не поместят в зал 120?

Лоик Эшен старается скрыть нетерпение.

— Слушай, дурак, пока Хозяин не примет решения, мы просто следим за ними, и все, точка. И нечего было назначать мне встречу ради такого вопроса.

— Сахар что, свихнулся? Мы же не будем держать их тут неделями? Вы ведь знаете, что Сёкса ищут…

Гзавье Лапорт-Доб раздраженно обрывает его.

— Насколько мне известно, не здесь.

Глаза Лоика горят гневом.

— В конце концов давайте рассуждать здраво, — рано или поздно все равно найдется кто-нибудь, кто сообщит его приметы или приметы девушек, это же очевидно! Во-первых, секретарша, которая дежурила у входа… Кстати, где она? Сегодня утром я ее не видел.

Директор ухмыляется, поглаживая голову.

— Вы же ее не…

— А что нам оставалось делать? Как раз сейчас она успешно проходит вторую серию опытов в зале 120. Просто терминатор по части размножения. Уже перепортила мне двух подопытных самок и одного самца. Поразительная выносливость. Редко встретишь такую боевую малышку. Почти такая же сильная, как Иезавель…

По его нижней губе стекает тоненькая струйка слюны.

«Старый козел», — думает Лоик, но берет себя в руки.

— Не используйте таких слов, когда говорите об Иезавели, господин Лапорт-Доб. Вы знаете, что ставите под угрозу нашу общую физическую неприкосновенность.

— Ты думаешь, Хозяин остановится на нашей физической неприкосновенности? Очень наивно.

— Я не то хотел сказать.

— Не нужно со мной так разговаривать, Лоик! По-моему, ты превышаешь свои полномочия. Ты хороший сотрудник, об этом и говорить нечего, и у Сахара ты, бесспорно, на хорошем счету. Хотя я не очень-то понимаю, почему. Наверное потому, что тебе долгое время поручали заниматься его дочерью и ты одного с ней возраста. Короче. Я надеюсь, ты не такой идиот, чтобы испытывать к ней какие бы то ни было чувства.

Лоик на долю секунды опускает глаза, прежде чем снова спокойно посмотреть на старика.

— Мне показалось, или ты сейчас смутился?

На этот раз Лоик не опускает глаз.

— Вам показалось.

— Хорошо… Ты быстро отреагировал, когда Сёкс и его друзья начали нас разыскивать, и снабжал нас ценными сведениями об их передвижениях. Вспомни, ты делал только то, что мы тебе велели. И ничего больше. Любая неудачная инициатива с твоей стороны повлекла бы за собой ответственность.

— Я редко ошибаюсь.

— Твое предчувствие оказалось верным. И это единственная причина, по которой я согласился на эту встречу. Но не вздумай вообразить, что это дает тебе право путаться у меня под ногами. Знаю я таких молодых карьеристов… я их здесь много повидал, и почти все кончили в зале 120. Если я могу дать тебе совет, — не закусывай удила. Я и сам был таким, как ты, и закоснел бы в калифорнийской дыре, если бы не встретил Питера с его видениями, предчувствиями и его гением.

Он вынимает из кармана платок и промокает лоб. Потом обходит письменный стол и осторожно садится в кожаное кресло. Поднимает голову.

— Так что вопрос о пленных закрыт. До нового приказа, то есть до тех пор, пока Сахар не даст новых инструкций, мы ничего не предпринимаем. Ясно?

Потом:

— Можешь идти.

Но Лоик не шевелится и продолжает пристально смотреть на него.

— Я только что велел тебе выйти! Ты что, ждешь, пока тебя выведут мои люди?

— Ну, я…

— Что еще?

— Я просил о встрече с конкретной целью. Вопрос о зале 120 был лишь предлогом.

— Короче!

— Я хотел бы получить разрешение еженедельно посещать Сёкса.

— Что?! Ты хочешь взбесить меня? О чем мы только что говорили? Разве я не ясно выразился?

— Я прошу лишь разрешить мне еженедельные посещения, на час или даже меньше, чтобы я мог побеседовать с ним и попытаться выяснить, какую пользу нам удастся извлечь из всего этого. Возможно, есть вариант получше, чем отправить его в зал 120 для опытов.

Старик встает и скептически смотрит на него.

— Объясни.

— Сёкс — особенный подопытный. Я уверен, Сахар тоже так считает, этим объясняется его нерешительность и то, что он так печется о Сёксе. Он содержится в специальных условиях и даже не привязан в своей камере! С помощью освещения имитируется время суток, чтобы не сбились его биологические часы. Пищу приносят в установленное время. Она сбалансирована. Все же есть более эффективные способы заставить человека заговорить, вы не находите?

— У Сахара пока не все карты на руках. В его проекте остались кое-какие бреши.

— И есть вероятность, что Сёкс заполнит хотя бы одну из них, верно?

— Ну, можно и так сказать.

— Я так и думал.

— Продолжай.

— Я считаю, нужно наставить Сёкса на путь истинный. Есть много способов сделать это. Но прежде всего мы должны точно узнать, что у него на уме. Получше изучить его, прощупать слабые места. Для этого мне потребуется побеседовать с ним. Он ведь на какое-то время останется там?

— Сахар может передумать в любой момент, если в его распоряжении появятся новые сведения, но пока ничего не решено окончательно.

— Две, три недели? Больше?

— Я бы сказал, как минимум месяц.

— Великолепно.

— Хорошо. Даю тебе разрешение на ежедневные посещения.

Лоик доволен. Такого он не ожидал. Старик в очередной раз доказал свою проницательность и не стал ставить палки в колеса. Он все же старается не особенно демонстрировать свою радость. Наедине с милейшим Натаном — какое же удовольствие!

— Ни слова Сахару.

— Как я понимаю, это должно остаться между нами?

— Да, ты правильно понял. Во всяком случае, пока. Я оставляю за собой право все отменить, если ты потерпишь неудачу или если я почувствую, что Сёкс пытается манипулировать тобой. А если кто-то и сообщит об этом Сахару, это буду я. Запомни хорошенько. И даже не пытайся обойти меня.

— Вы переоцениваете Натана, господин Лапорт-Доб. Он не крепче остальных. Достаточно лишь надавить в нужном месте. К тому же вы недооцениваете меня. У меня, в отличие от вас, есть как минимум один козырь.

— Какой?

— Я единственный, кто знаком с Сёксом уже больше года. Признайте, это преимущество пригодится вам в тот день, когда Сахар потребует от вас отчет.

— Возможно, Лоик, возможно.

Директор улыбается, снова устроившись за письменным столом. Он контролирует ситуацию.

— До свидания, Лоик. Я отдам соответствующие распоряжения. На какое время ты хотел бы назначить посещения?

— Утром, перед завтраком.

— Почему?

— У меня есть идея на этот счет.

— Договорились.

Лоик подходит к двери, на мгновение останавливается и оборачивается к директору.

— Последний вопрос. Что с девушкой? С Камиллой.

Старик улыбается.

— Ею по очереди занимаются два моих человека. Не знаю, как еще мы могли бы ее использовать. Сахар по-прежнему не хочет, чтобы я ее трогал. Я имею в виду, с научной целью.

— Он прав.

— Почему?

— Не забывайте, она — хорошее средство давления на Сёкса. Мертвая или просто покалеченная она станет для нас совершенно бесполезной.

Лапорт-Доб ухмыляется.

— Вы не пожалеете.

— Я никогда ни о чем не жалею. Ты в этом деле можешь только проиграть, а я — только выиграть. При любом раскладе. Между нами пропасть, Лоик. Такая огромная, что у тебя не хватает ума правильно оценить ее глубину. Можешь идти.


ПРИВА,

18 ноября 2007

Натану снится тот же кошмар. Каждый раз появляются новые детали. Происходят незначительные изменения. Но фабула сна и его конец всегда одни и те же. Он висит в воздухе, а под ним — море мочи, которое стремится выкачать из него энергию и наводнить его внутренности паразитами через пенис. Иногда жидкость кипит, в других случаях — тверда и холодна, как металл. Паразитами оказываются то липкие гусеницы, то полупрозрачные черви, то суетливые паукообразные. Видения становятся все короче, но с каждым разом очертания насекомых вырисовываются отчетливее.

Только однажды их заменили маленькие белые мыши с красными глазами. У Натана возникло ощущение, что он может узнать точное количество грызунов, которыми кишит поверхность жидкости. Он четко осознавал, что мышей можно сосчитать.

«Число человеческое», — не раз шепнул ему чей-то голос, пока животные методично раздирали его внутренности.

— Какое число?

Голос ответил:

— Это число знают все. И ты тоже. Ты должен показать свою мудрость и ум и найти ответ. Повторяю тебе, число известно всем, ибо это число Зверя, число человеческое.

Голос умолк.


Камилла дрожит, сидя на матрасе в позе зародыша. Она больше часа оттирала тело с водой. Чтобы смыть следы рвоты. Чтобы в очередной раз отмыться после двух подонков, которые день и ночь сторожат ее дверь, не давая ей и трех часов покоя. Чтобы содрать с себя их грязь, их пот, смешанный с ее потом, их клейкую сперму. Эти десять дней она провела в аду.

Матрас воняет мочой. Белье меняют каждый день, но она не может сдержаться и добежать до небольшого унитаза, стоящего справа от раковины. Живот сводит от страха, и она ходит под себя. А успокоившись, возвращается к раковине и опять наполняет желудок водой. И все начинается заново. От этого ритуала ей становится легче, она и сама не очень понимает, почему. Своеобразный способ очистить тело изнутри с помощью большого количества воды.

Камилла осунулась, похудела, волосы нечесаные. У нее отобрали одежду. Каждый день она мастерит себе платье из простыни. От одного только ощущения наготы желудок сводят болезненные судороги.

А со вчерашнего дня — никого.

Они больше не возвращались.

Ей лишь просунули еду через специальное отверстие в двери. В любом случае, она ничего не может проглотить. Все, что она съедает, через минуту выходит наружу. Она задается вопросом о том, когда вернутся ее палачи. А они вернутся, в этом она уверена. Но потом начинает сомневаться. В какую извращенную игру они с ней играют? Она совсем утратила способность думать. Десять дней страданий уничтожили ее.

Тем не менее Камилла продолжает то и дело ходить к раковине и до крови драить кожу.

Тереть, тереть, тереть сильнее.

Проходит два, три дня — никого. У нее возникают сотни вопросов.

«Жив ли Натан? Как долго еще ей оставаться здесь и терпеть все это?»

Внезапное прекращение физических мучений успокаивает ее и в то же время сводит с ума. Она хочет повеситься и скручивает из простыней импровизированную веревку, но не находит, где ее закрепить. Думает, как бы перерезать себе вены. Еду приносят без приборов, на металлическом подносе, и она пытается смять или разломить его, чтобы получилось холодное оружие, но тщетно. Пробует вонзить сложенный поднос себе в шею, но охрана проявляет бдительность и отнимает его. Тогда она начинает запихивать в горло простыни, надеясь, что задохнется, но снова вмешиваются охранники и уносят их. В конце концов она решает больше не есть. Без толку. Приходит мужчина в белом халате, с бегающими глазками, и насильно кормит Камиллу, пока ее крепко держат два охранника.

Ее тело ей больше не принадлежит.

Свернувшись клубком, Камилла плачет с громкими всхлипами. Ничто уже не может сдержать ее слезы. Литры соленой воды. Целый ручей, река, океан.


Натан открывает глаза. Ему лучше. Шея уже не болит. Мигрень прошла, он впервые спал без кошмаров. Заточение не так уж пугает его. Он с удивлением осознает, что даже неплохо переносит его. Для него нет ничего нового в том, чтобы часами сидеть или лежать, погрузившись в размышления. Обычно в минуты сильной усталости или задумчивости он почти не двигается, сидя за письменным столом или лежа на кровати. Конечно, сама мысль о заключении приводит его в дикую ярость, но ему удается подавить этот порыв и сконцентрироваться на анализе ситуации.

Через несколько минут охранник просунет в окошко завтрак.

«Хочется есть».

Натан быстро сообразил, что раз его держат здесь и так хорошо с ним обращаются, то относительно него не было принято никакого радикального и окончательного решения. На первый взгляд можно даже сказать, что он под защитой у своих тюремщиков. Ни пыток, ни побоев, ни внезапных посещений днем или ночью, ни особых приемов, ни резкого сигнала побудки или оглушительной музыки, призванных расшатать его нервную систему. Пища хорошая, сбалансированная. Он пьет достаточно. И даже получает по бокалу вина с каждой порцией еды.

«Они берегут меня».

Гзавье Лапорт-Доб.

Его начальник или начальство.

С первого взгляда на старика Натан понял, что тот действует не от своего имени, что он подотчетное лицо, а не главное звено цепи. При необходимости старик уже нанес бы ему визит. Значит, они ждут кого-то. Шефа, ответственных за финансы, акционеров или кого-то в этом роде.

«Может, дело просто в деньгах».

В любом случае, отчитаться предстоит серьезно. Они подвергаются огромному риску, удерживая его в плену. Гренобльская полиция в курсе его действий. После убийства Бахии и Александра университет наверняка должен был заявить о его исчезновении.

Остается узнать, что стало с Лорой и Камиллой. Но и тут у него не так много сведений. Исходя из того, что они с Камиллой родственники, он предполагает, что она еще жива. Когда придет время переговоров, она будет полезным средством давления. С какой бы стороны Натан ни рассматривал этот вопрос, на ум приходит только такой ответ, он кажется очевидным. И успокаивает его. Натан не может представить себе тело Камиллы, искромсанное ножом. Эта мысль ему невыносима.

«Лора?»

Загадка.

Они вроде бы не должны знать о ее связи с Натаном. Такая же студентка, как и остальные. Как Бахия и Александр. Ни больше ни меньше. Просто пешка, оказавшаяся не в том месте не в то время. Если бы только он не настоял, чтобы она ехала с ними… Он ни о чем не жалеет, но предпочел бы оказаться в таком положении один. Не было бы всех этих противоречивых эмоций и чувства вины, он был бы более независим.

Натан осматривается. Он пробовал попросить у охранника бумагу и ручку, но у того, видимо, есть на этот счет указания. Он не реагирует на постоянные просьбы Натана.

Натан снова думает об этом числе человеческом, занявшем важное место в его кошмарах, но не может явственно вспомнить, с какой точки зрения открывается ему этот вопрос. Все смешалось. Тем не менее он чувствует, что в осином гнезде, в которое он угодил, это число имеет конкретное значение.

Не все объясняется пресловутой математической красотой. Он отчетливо сознает, что ученые СЕРИМЕКСа не играют в эту игру. Слишком просто. Только вот какой еще подход попробовать? Помимо двусмысленных умозаключений, которые сегодня возбуждают любопытство лишь у некоторых извращенцев, страдающих эдиповым комплексом, Натану абсолютно ничего не известно о выражении «число человеческое». Он догадывается о его смысле, но не понимает, как это можно использовать. Больше всего его смущает латентное противопоставление, заключенное в прилагательном «человеческий». Выходит, есть числа человеческие и нечеловеческие, то есть божественные. Он не уверен, что мыслит в правильном направлении. Нечеловеческие и божественные. Это не одно и то же. Нечеловеческие — значит, свойственные богам? Или нечеловеческие — относящиеся к людям, которые не заслуживают такового звания?

Натан смутно ощущает важность религиозной и мистической константы, стоящей за работами СЕРИМЕКСа. Насколько ему известно, теология различает два способа потерять человечность. Первый — отказаться от моральных ценностей, лежащих в ее основе. Убивать, избивать, насиловать. Но это сомнительный пункт: некоторые убийства, совершаемые в военное время ради благого дела, не осуждаются обществом. Лозунг «Смерть чеченцам», брошенный российским правительством, шокировал лишь ничтожную часть мирового населения. То же и с мирными жителями Ирака. Американское государство истязает и убивает во имя мнимой борьбы добра со злом. Иногда эти события становятся новостью номер один на несколько дней или даже недель, но что потом? В любом случае, другие страны совершают то же самое — с разной степенью тяжести, безнаказанно или нет, богатые они или бедные, промышленно развитые или развивающиеся, демократические или диктаторские, белые или желтые.

«Так что это тупик бесчеловечности».

Один из негласных принципов государственности для граждан западных обществ. Право на бесчеловечность в некотором смысле еще нужно заслужить. Она стала признаком определенного уровня развития.

Цинизм палачей.

Второй способ, конечно, приоритетнее: божественная сущность. Подразумевается, что, созданные по образу и подобию бога или богов, люди стремятся вновь обрести божественную, то есть нечеловеческую, сущность. Но сколько бы Натан ни вдумывался, ему не очень ясны пути достижения божественной сущности. Он неверующий, поэтому ему весьма трудно подпасть под очарование наделенных общими правами Святого духа, Отца-бородача и сына его Иисуса. Если отбросить сам символ, что за ним скрывается? Связь с био- и нанотехнологиями, маркетингом, фармацевтическими исследованиями и трансгуманистами? Тупик нечеловеческого. Вот и все.

В конечном счете разобраться в этой проблеме поможет только один вопрос. Кто способен преступить черту между человеческим и нечеловеческим, если не сам человек?

«Какой же человек из всего этого гадючника преступает черту? Лапорт-Доб?»

Очевидно, нет.

«Тогда кто же?»

Натан предпочитает не смотреть на вещи с позиций морали. Это не приводит ни к чему, кроме обострения чувства вины. И как люди могут до сих пор оправдываться такими жалкими соображениями? Сегодня мораль — это старый дряхлый гермафродит с неузнаваемым лицом. Пол? Не определен. Гуманность? Запылилась. Возраст? Одно можно сказать с уверенностью, Человек ее не знал. Со времен Адама и Евы он довольствовался тем, что описывал ее, основываясь на каких-то смутных воспоминаниях, на генетике, евгенике или теории Дарвина. Кто может почитать ее в наши дни? Как на нее могут ссылаться в такой научной лаборатории, как СЕРИМЕКС? Когда боготворят Адама Смита или Эйнштейна, это еще понятно. По меньшей мере Натан может представить себе это в общих чертах. Но мораль!

И еще эта тема ума и мудрости, нужных для расшифровки. Он вспоминает фразу, которую прочитал на папке:

«Здесь мудрость. Кто имеет ум, тот сочти число Зверя…»

Неужели этот отрывок из Библии — всего лишь трактат по арифметике? Во всем этом просматривается нечто странное. Искусная помесь картезианской рассудительности и научного рационализма, в центре — морализаторское иудеохристианское ядро, и все это приправлено новейшими технологиями и генетическими манипуляциями. Обжигающий бульон из науки и религии, как в старые добрые времена, когда ведьм жгли на кострах? Новые боги и старые мифы. Мамонт культуры породил сектантскую мышь.

Это все больше напоминает систему, придуманную для оправдания коммерческих или религиозных интересов. Натан должен сосредоточиться на этом направлении, чтобы понять, прячется ли кто-то за этим механизмом, и если да, то кто. Единственная проблема в том, что на данный момент он мало что может сделать. Велика вероятность, что скоро он начнет ходить кругами. Он и его друзья оказались втянуты в самую гущу. Они стали частью процесса, сами того не желая. Чтобы остановить машину, если это еще возможно, прежде всего следует попытаться понять ее.

«Если бы только у меня хватило времени заглянуть в эту проклятую папку!»

Нужно было позаботиться о том, чтобы заблокировать дверь в кабинет.

«Когда ко мне кто-нибудь придет?»

Когда наконец решится его участь?

Пока он, сидя на кровати, задает себе подобные вопросы, у него за спиной раздается непривычный лязг ключей в замочной скважине. Когда настает время приема пищи, охранник ограничивается тем, что просовывает поднос в окошко.

«Посетитель?»

Дверь открывается.


ШОМЕРАК,

18 ноября 2007

Сахар мечется уже десять дней. Он делает мою жизнь нестерпимой. Ходит за мной по пятам. Я больше не выношу его одержимости, слишком важное значение в наших повседневных занятиях приобретает ритуал. Выверен каждый жест. Каждый предмет должен находиться на своем месте, в строго определенном положении. И я один из этих предметов. Теперь я образую единое целое с движимыми и недвижимыми составляющими моего тюремного окружения, которые он перемещает согласно своему постоянно меняющемуся видению правил устройства нашей жизни. Это распределение доводит меня до крайности.

Я сознаю, что ритуализация повседневного всегда тревожила меня и в то же время придавала уверенности. Разновидность дисциплины, которая держала меня в форме. Заставляла, получив мое безмолвное согласие, выполнять все эти движения и идти вперед, к завтрашнему дню. Или просто-напросто к следующей минуте. Без этого я бы уже давно умерла. Потерялась в мире человека-в-сером, где-то между его прорицаниями и навязчивыми идеями. Там нет места Иезавели. Я плохо представляю себе, куда она могла бы втиснуться. В какой ящик? В какую ячейку? Наверное, он поместил бы меня в автоматическую камеру хранения своего мозга, ожидая, что мне удастся выжить.

«Я меняюсь».

Целиком отдавшись проекту, он не замечает этого, но метаморфоза в самом разгаре. В последние месяцы я открыла для себя другие миры, другие видения того, что меня окружает. Меняется моя система координат. Я быстро схватываю. Этой способностью к адаптации я обязана ему. Я словно путешественница без багажа и одежды, десятилетия назад пустившая корни на перекрестке, посаженная там, пред лицом вечного движения, исчезновения дорог и созидания новых, одна шире другой. Для Сахара существует один-единственный путь, в одном направлении, такой же узкий и каменистый, как и его душа. Он держит меня на цепи, по которой ежедневно проезжают тысячи машин. На непрочной цепи. Сахар пугает меня все больше и больше. Я чувствую, что отдаляюсь от него. Думаю, он тоже отдаляется от меня, но не отдает себе отчета.

Именно это вызывает у меня тревогу. Сахар, человек-в-сером и мечты об Астарте — вот все мои ориентиры. Что будет, если однажды эти три столпа рухнут?

«Этот храм — мой дом».

От страха я готова биться головой о стену.

Сахар постоянно взбешен глупостью и некомпетентностью Джона. Мне уже не раз доставалось из-за этого в последние дни. Каждый вечер, когда он возвращается из центра, мне приходится выслушивать нескончаемые монологи. Независимо от того, сплю я или нет, он начинает громко говорить. Швыряет на пол вещи, беспричинно избивает меня, просто чтобы разрядиться. Я снова сплю с ним. Невыносимая ситуация. Для нас обоих. У меня впервые складывается впечатление, что он медлительный, отсталый.

На девятый день заточения Натана, ближе к двум часам ночи, Сахар влетает в комнату, как фурия.

— Какой идиот! Он загубит все мои планы!

Он дрожит от ярости.

— Кто?

— Тупица Джон, кто же еще?

— Что он сделал?

— Что он сделал?! Ты еще глупее его, раз задаешь такие вопросы!

Я получаю жестокий удар по затылку. Но не издаю ни малейшего стона, не вскрикиваю от боли.

— Я все должен делать сам, иначе вы отклонитесь от курса. Это сильнее вас. Вы все время отклоняетесь! Да будет мне свидетелем Ваал-Вериф, вы некомпетентны! Мне всегда приходится справляться в одиночку.

Еще один удар. На этот раз кулаком. Сильнее. В шею. Мне приходится сесть, чтобы выдержать. Внезапно Сахар смягчается.

— Он позволил двоим охранникам делать с девчонкой все, что угодно. С двоюродной сестрой Сёкса.

— С Камиллой?

— Ну конечно, с Камиллой.

«Камилла отдана на поругание охранникам».

Она в их грязных лапах.

Сахар опять выходит из себя. Я больше ничего не говорю и на какое-то время опускаю голову, чтобы он успокоился. Стараюсь не думать о том, чему подверглась девушка. Выжидаю несколько секунд, прежде чем поднять голову, и все же стараюсь не смотреть ему в глаза. Кто знает… Он развязывает шнурки. Снимает правый ботинок.

«Сначала всегда правый».

— Хорошо хоть Тексье меня предупредил. С завтрашнего дня я велел прекратить издевательства.

Облегчение.

Он снимает левый ботинок, начинает стягивать носки. Сперва левый. Затем правый. И продолжает объяснять.

— Она наше единственное средство давления. Ни в коем случае нельзя, чтобы они испортили мне ее. Напугать — да, только без последствий для физического состояния, это может возмутить Сёкса.

Он кладет куртку на стул возле моего письменного стола. Расстегивает рубашку.

— Они ею уже девять дней занимаются, довольно. Теперь нужно, чтоб они мне ее на ноги поставили. Тексье сказал, она травмирована. Да что она о себе возомнила? При первом же удобном случае отправится в зал 120.

Он ухмыляется, снимая рубашку. Я стискиваю зубы. Главное, не противоречить ему.

— Но пока она мне нужна. Это мой последний козырь, который способен заставить жалкого профессоришку передумать.

Я хмурюсь. Он замечает это и бросает на меня недобрый взгляд. В этот момент он как раз складывает рубашку. И предпочитает не прерываться. Я снова опускаю голову.

— В любом случае, волей-неволей, а передумать ему придется.

Он остался в одних трусах.

— Я надеялся, что Джон своего добьется, хоть и не очень в это верил. Этот тип только палку знает. Но в таком возрасте уже и за нее не может как следует взяться. Держу его только из-за денег, и он это знает. Через пару месяцев станет совсем бесполезным.

Он закончил раздеваться. Подходит к шкафу.

— Лоик тоже перестарался.

Он достает из шкафа серую ризу из тонкой ткани. Надевает ее, не прекращая говорить. Пугающая худоба. Думаю, он почти не ест. Питается одним салатом. От человека-в-сером исходит непереносимый едкий запах. Постыдно болтается вялый член. Я отворачиваюсь.

— Он попросил разрешения каждое утро посещать Сёкса. Начиная с завтрашнего дня. И Джон позволил! Глупый старик, он даже пытался скрыть это от меня! К счастью для него и для нас, у Тексье везде есть уши. Ценный сотрудник. Он также предупредил меня, что не следует доверять Фобу и Фирмини. По его словам, они стали слишком часто совершать проступки, заговариваться. Но ему свойственна чрезмерная подозрительность, так что я пока посмотрю.

Он затягивает плетеную тесьму, которая удерживает полы его церковного облачения. Подходит к кровати. У меня начинает подрагивать правая рука. Он садится.

— У нас есть еще несколько недель до окончательного срока, чтобы принять решение. Если у Лоика не получится, отвезем их в Ком-Бабелию. Фоб и Фирмини объяснят Сёксу, чего мы от него хотим. Я не особенно рассчитываю на их умение убеждать. Если уж Лоик ничего не добьется, то у них шансов мало. Впрочем, есть еще фактор Камиллы, кто знает! Этот профессор заинтриговал меня. Он отрицает очевидное, но есть что-то поразительное в его сопротивлении. Что-то непредсказуемое. Я считал его трусливым. Слабаком. И это его упорное стремление понять… Джон думает, причина в малодушии. Смеется над ним. А по-моему, не стоит. Что-то подсказывает мне, что Сёкс стал ключевой фигурой нашего проекта. Он может оказаться полезен для нас, и в одном лагере, и в другом. У меня предчувствие. Правда, я пока не знаю, как. Тебе известно, что я ценю непредсказуемое. Цель, к которой нужно стремиться. Еще один элемент, которым нужно овладеть и интегрировать в большой проект. Кирпичик, принесенный Ваал-Верифом. Ничто не случайно.

Он почесывает голову.

— По поводу Лоры…

Он морщится. Пару секунд. Насчет Лоры у него свои планы.

А у меня свои.

Он догадывается, и это заставляет его рассмеяться.

— Короче говоря, все должно быть закончено к следующему году или в течение января. Я очень доволен. Все идет по плану. Оборудование готово и проходит тестирование. На место уже прибыла делегация ученых СЕРИМЕКСа. Производители-спонсоры больше не доставляют нам хлопот. Мы хорошо поработали. И необходимое количество подопытных наверняка есть. В крайнем случае, если мы не переубедим Сёкса, если Лоик, Фоб и Фирмини потерпят неудачу, если не помогут и кулаки Тексье, то у нас появится еще несколько подопытных, которых можно будет пустить в дело. Их много не бывает, как любит повторять Карола.

Он расправляет на коленях полы ризы.

— В конце концов, позволяя Лоику попытать удачу и подняться, я ничем не рискую.

Он жестом велит мне подойти.

— Определенно, он хороший сотрудник. Я был таким же в его годы. Горячность, неутолимая жажда успеха, готовность на любой риск. Он превращает страх в энергию. Даже если ему не удастся убедить Сёкса, он устроит так, что это обернется в нашу пользу, а значит, и в его. Он мне нравится.

Я медлю, но не слишком. Не сопротивляюсь. Он любит, чтобы я сопротивлялась. Тогда у него появляется предлог. А я совсем не хочу доставлять ему лишнее удовольствие.

— А ты что думаешь об этом Лоике?

Или все-таки отказать ему…

— Ничего, как всегда.

Может, отказать ему?

— Забудь этот вопрос.

Не теперь. Нужно держаться. Я должна подождать еще. Он дотрагивается до меня правой рукой. Всегда правой. И только потом левой. Всегда один и тот же порядок. Тот же церемониал. Вредоносную машину не ломают, когда она хорошо смазана. Главное — держаться. Держаться как можно дольше.

Я держусь уже века.


ПРИВА,

19 ноября 2007

— Добрый день, профессор.

«Лоик? А он что здесь делает?»

Натан настолько удивлен, что забывает о своей наготе. Молодой человек легким кивком указывает ему на простыню, глядя на низ его живота.

— Извини.

Перед Натаном открываются новые просторы для размышлений. Лоик и СЕРИМЕКС. Сказанное Гзавье Лапорт-Добом во время визита. Совпадения. Информированность СЕРИМЕКСа о его занятиях и перемещениях. Лоик? Натан совершенно не ожидал такого. Это многое объясняет.

«Нужно прийти в себя».

Лоик вместо завтрака.

Небольшое изменение распорядка. У Натана есть возможность привыкнуть.

— Что ты здесь делаешь? Ты на них работаешь?

— Я не буду отвечать на вопросы. Нет смысла задавать их. Ты только теряешь свое время, а я — свое. Я пришел ненадолго.

— Я…

— Замолчи, или я уйду!

Натан успокаивается. Через минуту Лоик убеждается, что он больше не раскроет рта.

— Я пришел задать тебе всего один вопрос. И я не хочу, чтобы ты отвечал на него. По крайней мере сейчас. Вопрос позволит тебе точнее обрисовать контуры проблемы, с которой мы столкнулись. Говоря «мы», я подразумеваю не только тебя и меня, но и еще некоторых действующих лиц, и весьма влиятельных. Я сообщаю исходные данные. Ты их обдумываешь и осознаешь, в каком проекте мы все участвуем. А потом находишь способ тоже включиться в него. Я не могу объяснить всего. И тем более не могу ответить за тебя. Исключено. Это повлияет на твой взгляд. Мне нужно, чтобы ты был абсолютно свободен в суждениях и принял верное решение. Ты лучше меня знаешь методики погружения в сомнение и методики убеждения. Забудь их. Вот тебе та, с которой ты, возможно, еще не знаком. Пока что воспринимай ее как небольшую игру между нами двумя, не более того. Итак: один вопрос, отвечать не надо. Если понял, кивни.

Натан кивает.

— Почему я отказался участвовать в убийстве Бахии, хоть и знал все подробности расправы над ней от Оливье Тексье?

Натан кидается к двери, которая уже закрылась за Лоиком. Он колотит по ней руками и ногами, выкрикивая оскорбления в адрес посетителя.


ПРИВА,

19 ноября 2007

— Этот Лоик Эшен великолепен, не находишь?

Человек-в-сером не скрывает возбуждения.

Тексье кивает.

— Да, Хозяин.

— Ты слышал запись его первого визита к Сёксу? Просто прелесть. Какой талант! Ты почувствовал тонкость? Он удивил меня, я и вообразить такого не мог.

— А все-таки воображение у вас богатое, Хозяин.

— Хорошо, что напомнил. А то я на минуту позабыл. Следи за каждым его шагом вне камеры профессора. А я займусь тем, что будет происходить внутри. Каждые два часа я должен получать отчет. Следи, чтобы он не допустил ошибки. В случае крайней необходимости можешь звонить мне на мобильный, днем и ночью.

— Сесть ему на хвост и нейтрализовать, если он сделает хоть один неверный шаг?

— Ты быстро схватываешь, и как раз то, что нужно. Сразу отсекаешь лишнее. Это мне в тебе и нравится. Оперативность и эффективность. Если он хоть чуть отклонится от порученного задания, доставишь его ко мне. Я решу, что делать дальше. Приказ вступает в силу немедленно.

— Слушаюсь, Хозяин.


ПРИВА,

21 ноября 2007

Утро четырнадцатого дня. Приходит Лоик. На сей раз он вооружен. Натану понадобилось два дня, чтобы успокоиться.

— На всякий случай я захватил револьвер, но уверен, сегодня он мне не пригодится. Или я ошибаюсь? Ты отлично усвоил правила нашей маленькой игры и будешь им следовать, потому что знаешь: прояви ты хоть малейший признак нетерпения, и я больше не вернусь. И потому что тебе любопытно услышать другие вопросы. Порой они будут болезненными. Но не всегда, уверяю тебя.

Лоик велит Натану сесть на кровать. А сам устраивается на табурете, который охранник просунул в дверь перед тем, как выйти и включить запирающий механизм. На Лоике серые брюки и белая рубашка, поверх нее он накинул куртку, которая очень ему идет. Светлые волосы аккуратно пострижены и уложены. Он выглядит старше своих лет.

Натан беспрекословно подчиняется.

«Я не в том положении, чтобы спорить».

Сколько бы Натан ни обдумывал эту проблему, он всякий раз сталкивался с серьезной преградой, которая мешает ему броситься на Лоика при первой же возможности: с жаждой понять. Что бы ни случилось, главное — сохранять ясность ума и не поддаваться желанию оторвать мучителю голову.

— Прежде чем задать тебе вопрос дня, я хотел бы рассказать одну небольшую историю. Ты ведь не против историй?

Видя нерешительность пленника, он добавляет:

— Можешь отвечать на формальные вопросы «да» или «нет», я разрешаю. Ты же обещаешь, что будешь вести себя спокойно?

Натан стискивает зубы.

— Да.

— Ты действительно хочешь услышать эту небольшую историю?

— Да.

— Хорошо. Среди авторов, о которых ты нам рассказывал, чьи труды учил анализировать и критиковать, мне особенно близок один — Сергей Чахотин. Он был, как и я, утопистом и верил в реализацию грандиозных планов. В тридцатые-сороковые годы этот великий русский ученый, к сожалению, не понятый своими земляками, мечтал о лучшем мире без социалистической идеологии. Изучив нацистскую и сталинскую пропаганду и их влияние на индивидуума, он оставил нам потрясающее концептуальное наследие — самые эффективные методы управления людьми. Естественно, сегодня его труды немного устарели и нуждаются в значительной доработке, но теоретическая база не теряет ценности и актуальности. Я долго занимался ею, однако некоторые детали мне пока не ясны. Так что попрошу тебя слушать это краткое изложение предельно внимательно. Впоследствии мне понадобится твоя помощь. Но в данный момент я хочу только, чтобы ты сосредоточился. Твой анализ очень пригодится нам, когда придет время. Ты готов?

Натан кивает.

— Согласно Чахотину, биологическим видам свойственны врожденные инстинкты, в соответствии с которыми можно классифицировать рефлексы человека. Рефлексы обусловлены этими инстинктами, позволяющими изучать поведение и действия индивидуума. Это боевой инстинкт, то есть стремление к захвату власти, пищевой — жажда экономической и материальной выгоды, половой, в основном связанный с сексуальностью, и оборонительный, имеющий отношение к родительским чувствам. Опираясь на результаты изучения соответствующих рефлексов, Чахотин утверждает, что методы политической пропаганды направлены на манипуляцию людьми. Все это тебе известно.

Он, видимо, ждет ответа или кивка, но напрасно.

— Итак… Чтобы управлять людьми, достаточно воздействовать на один или несколько рефлексов, опираясь на присущее каждому человеку иррациональное начало, основанное на верованиях и на потребностях, которые нужно удовлетворить. Таков человек, Натан, нравится тебе это или нет. У него есть потребность верить и подчиняться вождям, лидерам. Грандиозный замысел Чахотина состоял в том, чтобы с помощью этих знаний уберечь людей от бурного проявления страстей и инстинктов, создать у них иммунитет против яда, источаемого их психикой. А затем максимально эффективно руководить ими. Индивидуальный подход к каждому. Вот что самое интересное. Чахотин был провидцем, но родился слишком рано. Как все гении, он опережал свое время и не обладал техническими и экономическими средствами, необходимыми, чтобы претворить мечту в жизнь. В его распоряжении были лишь незначительные достижения психологии масс и первые плоды опросов общественного мнения. Он надеялся добиться желаемого, объединив эти результаты. Но этого было далеко не достаточно, и он лишь зря терял время. В те годы его приравнивали к простым рекламщикам. Ты знал это?

Натан трясет головой, показывая, что не знал.

— Еще вчера это казалось невероятным, но сегодня все изменилось. Индивидуализированное, персонализированное управление людьми возможно. Мы глубоко убеждены в этом. В нашем распоряжении математические модели, умные наночипы и подопытные. У нас есть технологии, позволяющие реализовать идеи Чахотина на практике. В настоящий момент в СЕРИМЕКСе идет тестирование вирусов, которые позволяют с помощью мощных компьютеров контролировать и в случае необходимости изменять самые сложные психические импульсы человека. Уже получены убедительные результаты опытов над людьми.

Лоик облизывает губы.

— А теперь поговорим немного о твоей двоюродной сестре Камилле. Ты быстро поймешь, как с ней связана моя небольшая история. Тебе известно, что у Камиллы чрезмерно развит материнский инстинкт. Уважаемый нами ученый причислял его к оборонительным. Очевидно, это связано с ее прошлым, с потерей родителей и всем остальным. Тебе лучше знать. У тебя будет время поразмыслить над этим до завтра. Ты для нее как родной брат. А может, даже как сын. Она и сама не разберется, насколько я понимаю. Другой психосоциолог, Густав Лебон, еще в конце XIX века утверждал, что женщины, равно как дети и дикари, — прелестное сравнение, — принадлежат к низшим формам эволюции. По его мнению, женщинам, в отличие от мужчин, свойственны импульсивность, доверчивость, безнравственность, простодушие и излишняя чувствительность, поэтому анализировать их поведение легче. И скучнее. Однако с последним я не соглашусь. Общение с нашими подопытными самками многое мне дает. Камилла заинтриговала меня. Может, она подобна тем женщинам-дикаркам, о которых писал Лебон? В конце концов, почему бы и нет. Я убежден в этом лишь наполовину. Подтвердятся ли на ней теории Сергея Чахотина? Очень любопытно было бы узнать.

Молодой человек встает и кладет правую руку в карман куртки. Натан делает над собой усилие, чтобы не вскочить. Он колеблется — сдаться ему или броситься на Лоика. Их разделяют от силы два метра. Не так уж сложно добраться до него прежде, чем он вынет оружие. Лоик продолжает.

— И тут мы подходим к следующему вопросу. К какому методу Камилла окажется восприимчивее: к психотехническому насилию или к более традиционному коллективному физическому?

Лоик выходит, с ухмылкой направив на него револьвер. Натан замирает, совершенно не способный к сопротивлению, лицо у него бледное и гладкое, словно пляж, по которому прокатилась большая волна.

У него перед глазами стоит картина.

Десятки мужчин. Сотни. Свастики, нацистские песни. Оглушительные залпы. Хороводы, хохот, оскаленные зубы.

Бесовский бал.

На котором Камилла — королева.


Камилле наконец-то удается преодолеть страх и вытянуться на кровати, как следует закутавшись в простыню, чтобы ее тела не было видно в глазок, откуда тюремщики время от времени бросают на нее наглые взгляды.

«Заснуть невозможно».

Даже после стольких дней, которые она провела в одиночестве, ни с кем не разговаривая. Навязчивая мысль о том, что охранники вернутся.

«Как давно я здесь?»

Ей трудно запомнить, когда дают еду. И сколько раз. Искусственное освещение. Время наверняка искажено. Шаги за дверью. Она дремлет урывками.

«Какое сейчас время суток? Между ужином и завтраком? Между обедом и ужином?»

Она не может сказать.

Невозможно сосредоточиться на всех этих подробностях, на их значении.

Реальность перемешана с кошмарами, дремота — с периодами бодрости. Она потеряла нить событий, понимание своей роли в них. Порой тело снова доставляет ей страдания. Камилла принимается кричать без причины. Она выкрикивает все, что приходит на ум, пытаясь выразить свою ярость и бессилие, и видит себя со стороны. Ее сознание раздваивается, и она со странным чувством, без сострадания смотрит на саму себя, бьющуюся о стены. Когда эти шумные приступы наконец заканчиваются, она впадает в глубокое оцепенение, из которого выходит несколько часов спустя, потеряв всякие ориентиры во времени и пространстве.

«Где я? Как давно? Какой сегодня день? За что? Что я сделала? Разве я это заслужила?»

Возможно.

«Нет!»

Возможно.

Слова проносятся во всех направлениях. Мелькают в голове, рвутся наружу, пронизывают время, от вчерашнего дня к сегодняшнему, в настоящий момент, всегда. Колотятся о стены. Скользят вдоль рук и ног. Брошенные в дверь, отскакивают прямо в лицо. Белый свет. Синий. Желтый. Разрыв влагалища почти зарубцевался. На боках следы от ногтей. Пот. Опустошающее действие сильных наркотиков или глубинный ужас абстинентного синдрома. Крики, вой. Повторяющиеся обмороки.

И наконец, как награда, — соленые слезы. Вспышки, несущие успокоение. Теплое гнездышко, где можно свернуться калачиком.

Как на руках у Мари, когда умерли родители.


Утром пятнадцатого дня Лоик опять приходит в камеру к Натану. Без табурета. Без револьвера. С очередным вопросом. Ответа нет, как всегда. Он звучит лишь в голове Натана, готовой лопнуть от переполняющих ее вопросов и предположений. Настает утро шестнадцатого дня, семнадцатого и так далее, это продолжается неделями. Новый день — новый вопрос. Новая доля ужаса и тревоги с каждым посещением. Новая гора отбросов, которые он по привычке перебирает, сортирует и анализирует, чтобы не сойти с ума.

Чтобы выжить.

И отыскать единственно верный ответ.

С каждым разом Лоик проводит в камере все меньше времени. Иногда он приходит только для того, чтобы задать вопрос. Но зачастую сопровождает его небольшой историей из жизни, на первый взгляд никак не связанной с вопросом. И все же между ними всегда есть глубокая связь. Понять это сразу Натану мешает гнев, кипящая в крови бессильная ярость или гложущее его чувство вины. Метод Лоика безупречен. Днями и ночами Натан размышляет, разрабатывает план объяснения и ждет следующего вопроса. Эти посещения, как кокаин, вызывают вполне предсказуемую зависимость. Стоит пропустить хоть одно, и Натан погружается в пучину сомнений и страданий.

Лоик играет и на этом. Его не было на тридцать восьмой, сорок третий и сорок пятый день. Заходя в камеру после такого перерыва, он обнаруживает, что Натан лежит на кровати вялый, не способный издать ни звука. Тогда Лоик испытывает невероятную гордость. Он знает, что Сахар слышит его благодаря спрятанному в комнате жучку.

Чувствуя, что Натан вот-вот сорвется, Лоик начинает давить на то, какой он компетентный ученый и какую пользу мог бы принести СЕРИМЕКСу. Рассуждает о склонности Натана к анализу, о ценных познаниях в сфере властных отношений, методов убеждения и возможностей их применения. Обращается к нему то на «вы», то на «ты», путая его и выступая сразу в нескольких ролях: восхищенного ученика, советника и наставника.

— И вы, Натан, тоже можете стать провидцем. Подумайте, сколько мы сделали бы вместе.

Но Лоик — всего лишь мальчишка. Натан считает его посещения. С самого начала.

Семнадцатый день: «Я все еще жив».

Это единственный выход, который он нашел, пытаясь привести в порядок мысли, отделить плевелы от пшеницы, понять, где мед, а где деготь.

Двадцать девятый день: «Я все еще жив».

Чтобы замедлить его реакцию, Натану стали давать меньше еды, но он держится.

Тридцать седьмой день: «Я все еще жив».

Над Лоиком стоит кто-то еще, и он хочет сломить Натана. В этом слабость Лоика.

Сорок восьмой день: «Я все еще жив».

Натан крепче, чем он думает.

Пятьдесят первый день: «Я все еще жив».

Этим утром Лоик не приходит.


ПРИВА,

28 декабря 2007

Сахар слушает.

Каждый день в одно и то же время.

Сидя по привычке на краю кресла в зале аудио- и видеонаблюдения. С прямой спиной, сложив руки на коленях. Он не питает иллюзий. На двадцать четвертом посещении он понял, что Лоик потерпел неудачу. На тридцать первом убедился в этом. А начиная с тридцать второго принял необходимые меры.


ПРИВА,

31 декабря 2007

Пятьдесят третий день заключения. Охваченный предчувствием, Натан проснулся очень рано и теперь сидит на кровати по-турецки, пытаясь уловить малейший шум, малейшее движение в воздухе. Еще ни разу с тех пор, как они уехали из Гренобля девять недель назад, его ум не был так ясен. Он остро ощущает любые колебания, производимые движением его тела в пространстве.

«Сегодня посещения не будет».

Лоик больше не придет. Он убежден в этом. Следующая его мысль — о том, как просто удерживать в плену трех человек, так, что никто не поднимет тревоги и не сможет отыскать их. Троих — и еще десятки других. Ибо все говорит о том, что он, Камилла и Лора не единственные пленники. Лоик упоминал о подопытных. Сколько их?

Через несколько часов он отчетливо слышит в коридоре перешептывания. Раздаются приглушенные голоса мужчин и женщин, порой до Натана долетают обрывки фраз, которые ему удается разобрать. Похоже, все заняты перетаскиванием коробок, мебели, оборудования. Тяжелые шаги. Новые. Он готов поклясться, что не слышал их прежде. Очевидно, что-то носят. Шорох, по полу волочат какие-то предметы. Настают минуты затишья, но его вновь нарушает шепот, который становится все громче. Натан внимательно вслушивается в те слова, что успевает уловить. Ему кажется, что еду дают позже. Примерно два часа разницы с привычным распорядком. На них это не похоже. До сих пор они действовали с механической точностью.

Он закрывает глаза, как ему думается, в 11 утра и больше не открывает их. Проходит день, размеченный криками, — они доносятся издалека или свысока и отдаются в самых нижних коридорах, которых никак не должны были достигнуть. Их улавливает чуткий слух Натана-слепца. В его уме волнами прорисовывается география тюремного пространства. Сидя на кровати, он, слепая лысая мышь, угадывает границы, высоту, проемы и ответвления.

Пару мгновений над ним кружит огромная муха.

«Частичка внешнего мира».

В тюрьме повеяло чем-то новым. Сколько бы Натан ни искал, даже в отдаленных уголках его памяти нет и тени воспоминания о насекомом, которое летало бы в этих четырех стенах. Близится конец, но он пока не готовится к смерти. Он недостаточно о ней знает. Ему известны не все детали.

Никто не открывает дверь в этот день. Он ждет до самого позднего часа, но тяжелая стальная дверь по-прежнему на запоре. В конце концов он засыпает, терзаемый сомнениями.

Утром пятьдесят четвертого дня, на рассвете, его будит лязг ключей. Руки и ноги затекли, веки тяжелые, чувства притупились. Он больше не ощущает плотности воздуха. Повернув голову, Натан видит, что дверь широко распахнута. В проеме застыли Камилла и Лора, на которых направлено несколько стволов.

Они стоят к нему спиной.

Число человеческое

ТИН, АРДЕШ,

2 января 2008

Переезд стал для них испытанием, усугубив психическое напряжение последних недель заключения. Их перевозили в душных багажниках двух «Мерседесов», мчавшихся на полной скорости. Ехали добрых два часа. Может, чуть меньше. К тому моменту, как открыли багажник, лицо Камиллы совсем побледнело.

«Пугающая белизна».

На ее осунувшемся лице читается немая паника. В надежде на недостижимое утешение она ищет взглядом Натана. А Лора лежит с отсутствующим видом, окруженная тревожной тишиной. Похоже, она сносит удары невозмутимо, будто ей все безразлично.

«Словно они уже не могут повредить ей».

Словно она перенесла уже невообразимо много и больше не борется.

Натан трясет головой, прогоняя эти мысли.

Тексье, которому помогает Лоик, вытаскивает пленников из багажника и приказывает двигаться по снегу вперед, к кучке каменных домиков сухой кладки. Заторможенная, Лора проходит мимо Натана, даже не взглянув на него.

«Она не дрожит».

Хотя на ней лишь тонкая полотняная рубаха, и она, конечно, не может защитить Лору от снега, который шквалом обрушивается на дорогу.

Эта деталь поражает Натана: на улице, должно быть, около нуля по Цельсию. Ему холодно даже в свитере. Ни вынужденный переезд, ни страх, от которого сводит живот, не могут заставить его забыть об этом.

Фоб проверяет, как связаны Натан и Камилла. Тексье затягивает веревку на руках Лоры. Он старателен, операция занимает у него больше пяти минут. Прикрыв глаза, девушка задерживает дыхание.

Подгоняемые надзирателями, они отправляются в путь по узкой заснеженной дороге. Гигантские, местами обугленные сосны — свидетели недавнего пожара — закрывают вид на зажатую между крутыми склонами небольшую долину, где шумит невидимый поток. Толстый пласт снега заглушает шаги процессии.

Пройдя километр быстрым шагом, они ступают на открытую ветрам тропу, по краям поросшую дроком. Тропа круто уводит вверх, петляя между черными скалистыми глыбами. Задыхаясь от усталости, они выходят к крошечной деревушке, где царит атмосфера Средневековья. То тут, то там закручиваются снежные вихри, разбиваются в своем танце о стены и фасады, а потом снова, кружась, взмывают ввысь, поднятые порывом ветра к новым препятствиям. Повиснув на краю горного гребня, кучка каменных домиков жмется к мрачной церкви, чья колокольня, кажется, пронзает толщу облаков. Словно желая проглотить их, церковь выбросила от паперти прямо к их замерзшим ногам огромный белый язык. На дальнем его конце возвышается засыпанный снегом ржавый крест высотой в три-четыре метра, с цоколем из необтесанного камня.

«Снова религиозные символы».

Повсюду.

Поскальзываясь на каждом шагу, они начинают взбираться по крутой лестнице, заметенной снегом. Стоящие по бокам гранитные статуи, изображающие полулюдей-полуживотных, наблюдают за их молчаливым восхождением. Через каждые тридцать три ступени его ритм нарушает лестничная площадка. Площадку ограждают четыре монолита серого камня, обрамляющие две закрытые боковые двери. Над каждой дверью виднеются почти совсем стершиеся римские цифры и надписи на латыни, высеченные на черных сланцевых плитках, которые закреплены на деревянных косяках.

Натану никак не удается прочесть написанное, он различает отдельные группы букв, но не может связать воедино.

Они преодолевают семь площадок и наконец добираются до кованой стальной решетки, закрывающей вход в церковь. Отсюда здание выглядит не так внушительно. То, что они приняли за собор, на самом деле оказалось скромной романской часовней, которую визуально увеличивала грандиозная перспектива лестницы.

Они огибают церковь справа. Пройдя немного дальше, попадают через калитку на кладбище, будто свисающее со скалы. Быстро пересекают его, старательно избегая ближайших к зданию аллей, самых широких и прямых. Натан замечает шесть холмиков свежей земли.

«Насыпали вчера или сегодня днем».

Два из них лишь слегка припорошены снегом. Ему кажется, что Лора тоже, почти машинально, поворачивает голову в сторону холмиков, и на ее лице появляется едва уловимое выражение, которое он принимает за удивление. Оно тут же исчезает. Один из водителей, громила с квадратной челюстью, который тащит две большие сумки из черной кожи, грубо пихает Натана в плечо — он неосознанно замедлил шаг. Фоб дает им знак поторопиться. Они останавливаются у входа в ризницу, примыкающую к церкви.

Глаза Лоры.

Теперь Натан всего в двух метрах от нее.

Она шевелит губами.

Фоб толкает Натана вперед, и он оказывается в нескольких сантиметрах от девушки.

— Будь наготове!

Проходя мимо нее, он слышит шепот.

— Я знаю это место.

Больше она ничего не успевает сказать, Тексье бесцеремонно вталкивает их внутрь.


Они попадают в ризницу, вход в которую скрывает рощица каменных дубов.

Очутившись в помещении, Лоик и Тексье, похоже, удивлены, что там никого нет.

«Кого-то ждут».

Зал отапливается печкой и освещается лишь благодаря маленькому слуховому окошку. Вместе с тусклым светом оно впускает сюда и дуновение бури, свистящей сквозь щели. Лору оттеснили в сторону. Тексье привязывает Натана и Камиллу к чугунной трубе прямо возле двери, потом перекладывает какие-то бумаги на солидном дубовом столе, возвышающемся посреди зала. Очевидно, он что-то ищет, скорее всего указания. Не обнаружив их, сметает все со стола, на пол сыплются бумажки, с грохотом падают металлические предметы.

«Кого же?»

Лоик и Тексье нервно ходят из угла в угол, оба то и дело останавливаются: один смотрит на часы, другой — на мобильный телефон. Карола невозмутимо сидит на скамье для молитвы под деревянным распятием. Вид у нее спокойный, даже одухотворенный. Кое-как примостившись на скамейке, положив ногу на ногу, чтобы согреться, и обняв руками колени, она чем-то напоминает излучающего странное спокойствие Христа, чье изображение висит у нее над головой. Ее волосы тоже спадают на плечи темными локонами. Похоже, будто ее холодных мужских черт коснулся своими пальцами призрак близкой смерти, не затронув, однако, исходящего от нее необъяснимого чувства удовлетворения.

Прямо обещание спасения.

Не заставляет себя ждать и трубный глас, возвещающий об искуплении. Раздается пронзительный телефонный звонок, мрачным эхом отражающийся от сводов срединного нефа. Тексье берет трубку и подзывает поближе Фоба. Из аппарата доносится резкий высокомерный голос. Тексье слушает внимательно, не говоря ни слова, и только изредка кивает в знак согласия, как если бы собеседник мог его видеть. Лаконичные фразы, короткая пауза после каждого приказа. Разговор длится меньше двух минут, в заключение Тексье произносит:

— Все ясно.

Затем он протягивает мобильный Фобу, тот остается на линии от силы двадцать секунд и, не издав ни звука, вешает трубку. Карола внимательно смотрит на него. Почувствовав это, он оборачивается и, не сводя с нее глаз, обращается ко всем собравшимся.

— Что ж, думаю, настало время заняться серьезными вещами. Я терпеть не могу самодеятельности и изменений, внесенных в последнюю минуту, и мне не особенно нравится то, какой оборот принимают события, но все-таки нужно двигаться дальше. До приезда Сахара осталось совсем мало времени.

Он подходит к Натану и застывает перед ним в преувеличенно торжественной позе.

— Вы наверняка спрашиваете себя, зачем мы столько времени продержали вас взаперти. Мы могли бы просто вызвать полицию — вас арестовали бы за взлом, а также за попытку кражи патентов и секретов производства. Проще простого. Или же сделать так, чтобы вы исчезли, за что, в сущности, выступал я. Но начальство решило иначе.

Ситуация ненамного лучше, чем в застенках больницы Сент-Элен, но по крайней мере теперь они снизошли до того, чтобы прояснить ее.

«Эти чокнутые — хозяева положения».

Хозяева их жизней.

Они получают приказы от какого-то типа, совсем чокнутого, который с минуты на минуту может нагрянуть сюда. После восьми лет теоретических курсов о власти, символическом насилии и доминировании для Натана наступила самая что ни на есть практика. В крайне неудобных условиях.

Смеркается. В тусклом свете, падающем из слухового окошка, по-прежнему кружат снежинки, но воя ветра больше не слышно. Снаружи не доносится ни звука, только временами — хриплый, неуверенный собачий лай.

Натан умирает от страха.

Он ничего не отвечает и, упав духом, опускает голову. Фоб принимает это за молчаливое согласие. Он абсолютно непринужденно продолжает свою речь.

— Итак, в настоящий момент вы здесь, а нам как раз нужен специалист, так что вы пришлись кстати. Только и всего.

Стоя за спиной Фоба, Тексье оценивает реакцию Натана и одновременно наблюдает за входной дверью.

— У вас есть два выхода. Либо вы подаете нам руку помощи, либо мы отдаем вас в руки Тексье…

«Тоже мне выбор».

Фоб выдерживает небольшую паузу, прежде чем продолжить:

— Как вы понимаете, мы приняли все необходимые меры, чтобы обеспечить ваше согласие и полнейшее содействие. Я должен быть уверен в том, что вы примете верное решение.

Седрик Фоб поводит бровью, глядя на Лору. Тексье подходит к ней, притягивает к себе и три раза методично ударяет по лицу. Удары столь жестоки, что она вскрикивает от боли и удивления. С ее голосом сливается крик Натана, крик ярости и отчаяния. Путы не дают ему двинуться с места.

Громила собирается проделать то же самое еще раз, но Фоб жестом останавливает его.

— Достаточно. Я думаю, наш друг осознал всю тонкость просьбы и готов беспрекословно нам содействовать. Отвяжи их и веди в лабораторию, там Камилле сделают один укольчик. Сахар, наверное, уже приехал. Я зайду к нему в крипту, а потом догоню вас.

У Лоры распухло лицо. Но она не плачет, напротив, в ней чувствуется такая твердость, какой Натан не знал прежде. Несмотря на то, что Тексье был жесток, на ее лице остались лишь незначительные следы.

«Поверхностные».

Карола протягивает к Лоре руку, подталкивая ее. На долю секунды свет падает на ее правое запястье, и Натан ясно различает на тыльной стороне ладони какой-то знак.

Число.

«666».

Он вопросительно смотрит на Лору. В голове мелькают сотни вопросов. Что общего она имеет со всем этим? Откуда ей известно это место? Что скрыто за этим знаком?

«Кто такой Сахар?»


Пленников в соответствии с приказом Фоба без лишних церемоний конвоируют к новому месту. Подгоняемые Тексье, под наблюдением Лоика и второго громилы, они пересекают ризницу и проходят по небольшому коридору, ведущему к церковному клиросу и к подножию главного алтаря. Они огибают алтарь по галерее и входят в другую, низкую дверь. В нефе темно. Наступила ночь. Лоик, у которого есть фонарь, указывает им путь.

Натан наготове.

Едва заметный взмах рукой.

Держа их под прицелом мелкокалиберного револьвера, охранник подгоняет Натана, чтобы тот не отставал от Лоика.

Лора заняла позицию между Камиллой и Тексье, словно чтобы не дать ему ударить девушку. Лицо Лоры не выражает никаких чувств. Она проявляет невероятную стойкость. На ее запястьях не осталось ни малейшего следа от веревок, которыми она была связана несколько часов.

Ни следа, хотя у Натана руки стерлись в кровь.

«Ничего».

Ни следа, хотя он собственными глазами видел, как Тексье с особым усердием затягивал веревку.

Ничего.

Натан снова вопросительно смотрит Лоре в глаза. Он видит, как она, напрягшись, тянется к оружию. Тексье оборачивается.

«Сейчас».

Все происходит молниеносно. Лора действует с поразительной быстротой и точностью. Как только Тексье оказывается к ней вполоборота, она кладет руку на его револьвер. Одной рукой бьет прямо в лицо, другой вырывает оружие. Раздается выстрел, громила беззвучно валится на пол. Лора отскакивает вправо. Вторая пуля попадает Тексье в туловище, третья задевает бедро. Он с удивленным возгласом оседает на пол. Хлопает дверь. Лоик и Карола, не долго думая, ретировались.

— Бегите!

Выверенным движением Лора выхватывает у охранника нож и сует себе за пояс.

«Бежать».

Все это длилось лишь несколько секунд. Теперь они остались втроем и несутся во весь опор. Лора держит Камиллу за руку.

«Бежать, ни о чем не думая».

Вскоре они оказываются на улице, в снегу, на пригорке, возвышающемся над крышами. В лицо Натану ударяет холод. Деревня утопает в сугробах. Ветер разогнал часть облаков, кое-где виднеются звезды. Луна, пока еще прячась за гребнем, заливает все вокруг белым светом, позволяющим без труда обнаружить их.

Следуя за Лорой, они спускаются по склону к горному потоку. Минут десять продвигаются вперед, то на ощупь карабкаясь в потемках, то преодолевая форсированным маршем неглубокий ручей. Лора ориентируется в темноте так, словно прекрасно знает места. Она не колеблясь заходит по колено в ледяную воду, не боится провалиться в яму или поскользнуться на камне.

Камилла и Натан с грехом пополам поспевают за ней. Они не ели уже больше двадцати четырех часов, и, чтобы бежать, им приходится мобилизовать последние силы.

Через два или три километра они останавливаются у развалин сооружения, которое несколько десятилетий назад, очевидно, было мостом. От него осталась лишь одна каменная арка, стоящая на двух опорах, готовых рухнуть в любой момент. Подобно призраку, мост нависает над невидимой рекой, исчезая посередине. Удивительное напоминание о невозвратной поре, когда он связывал две цивилизации, ныне угасшие.

Лора садится. Ее глаза горят странным огнем, в котором слились страдание и надежда. Она велит Камилле и Натану поскорее встать рядом с ней, у одной из опор моста, под его надежным покровом. Она показывает им дорогу, которая проходит в нескольких десятках метров над ними, и советует быть осторожнее. Деревня все еще близко, и в погоню, вероятно, уже отправили людей. Лора жестом подзывает Натана поближе. Он упирается в ее спину. И чувствует грудью ее тепло.

Опершись на Натана, Лора достает из-за пояса нож. Поднимает его и пристально всматривается в белизну металла.

Улыбнувшись, она вонзает лезвие в правую ладонь.


ТИН,

2 января 2008

Слову Сахара, рожденному в царстве покоя, где господствуют логика и бинарные ритмы, детищу человеческой гнусности и коварства, неведомы сомнения. Оно недвусмысленно выражает простое или сложное, справедливое или несправедливое, подлинное или воображаемое. Оно ведет того, кто колеблется, сквозь заросли слов. Оно — тот самый свет веры, наставляющий заблудшего человека на путь истинный. Ибо путь этот узок, и ничему нельзя верить. Враг начеку, он только ждет подходящего момента. Но Сахару известно число человеческое. Он умеет обращаться с числом человека. Ему ведомы все расчеты.

«Иезавель! Где ты? Почему ты оставила меня наедине с моим одиночеством?»

У Сахара сводит живот.

Когда к нему подходит Тексье и шепчет на ухо, что пленники сбежали, Сахар застывает, молчаливый и абсолютно спокойный. Он садится на церковную скамью напротив алтаря. И одним жестом показывает, что раздражен и голоден. Тексье отдает необходимые приказания мужчинам и женщинам, которыми теперь кишит церковь, а потом встает за спиной у Хозяина, в нескольких шагах от него.

Сахар начинает громко вещать. Он хочет, чтобы слышали все.

— Зверь сделает то, что всем людям, малым и великим, богатым и нищим, свободным и рабам, положено будет начертание на правую руку их или на чело их. И что никому нельзя будет ни покупать, ни продавать, кроме того, кто имеет это начертание, или имя Зверя, или число имени его. Здесь мудрость. Кто имеет ум, тот сочти число Зверя, ибо это число человеческое, число его — шестьсот шестьдесят шесть.

Он повторяет эти строки, закрыв лицо руками и рыдая.

— Иезавель, малышка моя! Иезавель, дитя. Что же ты наделала? Почему ступила на этот мрачный путь вместо пути Ваал-Верифа? Милая моя. Иезавель, дитя. Малышка моя.

На пару минут он погружается в свои мысли, потом встает, от недавних слез не осталось и следа. Хладнокровие вернулось к нему. Лицо стало строгим.

— Она точно попытается избавиться от микрочипов. Они идут пешком. Мы не сможем засечь сигнал от нановирусов на расстоянии более ста пятидесяти километров, к тому же в горах волны ловятся плохо. Это всем ясно? Передайте информацию всем, кто здесь работает. Все без исключения должны знать, что мы ищем Иезавель. Я хочу задействовать всех, вплоть до последнего уборщика сортиров. Это задача номер один. У вас осталось двадцать четыре часа, чтобы найти ее. За работу!

Произнеся эти слова, он медленно спускается в крипту, где будет ждать, пока подадут ужин. Никто не переглядывается, никто не смеет оценивать только что разыгравшуюся сцену. Нужно просто подчиниться, сделать так, чтобы он был доволен. Сахар не какой-нибудь туповатый местный начальник, которого можно послушать и тут же забыть, о чем он говорил. Сахар — Хозяин. Хозяин всего. И вынести о нем какое-либо суждение, пусть даже в глубине души, молча, — значит отправиться прямиком в ад. Открытое проявление недовольства или скепсиса ведет к тому же.

До такой степени самодисциплина вросла здесь в души и тела людей.

С этого момента Тексье начинает суетиться в лабиринте коридоров Ком-Бабелии. Он никогда не прекращает служить Хозяину, даже если не может двигаться. Он преданнее, чем побитая собака. Командующий муравьями-солдатами, работящий, с усердием выполняющий поручения. Его единственная цель — удовлетворение потребностей муравьиной королевы, его терпение — терпение того, кто знает: впереди у него генетическая вечность и сотни тысяч потомков, которые сменят его, едва он даст слабину. Работа у него изнурительная: следить за передвижениями кое-кого из ученых, координировать действия субподрядчиков, проверять систему безопасности, вести учет бригад, участвующих в облаве на местности, а еще исполнять сиюминутные требования Хозяина.

Муравей-солдат способен поднять ношу, в десять раз превышающую его вес. Любая порученная задача для него выполнима, нужно только обеспечить средства. Как и Хозяин, он может быть везде и сразу. Его сила в бесчисленных отростках, пронизывающих все ярусы муравейника. Он знает, что необходим, но вместе с тем может быть немедленно заменен. Сахар вечен. А Тексье — нет. Таковы исходные физические данные. Что бы от него ни требовалось — мобилизовать армию или приготовить Хозяину еду — он не задает вопросов, руководствуясь неизменной логикой.

Командующий муравьями-солдатами уже не один, он обхаживает Хозяина вместе с десятками себе подобных, все они так же необходимы в группе и так же бесполезны по отдельности. Покорная армия перепончатокрылых служит провидческим замыслам королевы. Надзиратели, стерегущие подопытных, врачи, санитары и сиделки, следящие за их физическим состоянием, ученые и ассистенты, заканчивающие разработку собственной системы тестов, мелкое начальство, контролирующее ход операций, наружная охрана, обеспечивающая безопасность места, вспомогательные рабочие, занятые техническим обслуживанием и ремонтом зданий, повара, доносчики, шлюхи, портнихи, прачки, выгребатели дерьма, юрисконсульты, питающиеся соевым лецитином, адвокаты, маркетологи, падшие экономисты, специализирующиеся на договорных отношениях с финансовыми партнерами, зарытые на кладбище покойники, из которых сосны и каменные дубы вытягивают последние соки, подопытные, которых поят их же переработанной мочой.

Крупный план.

Сахар застыл в центре этой копошащейся муравьиной массы, сидя на краю кресла и сложив руки на коленях в ожидании ужина. Метафора муравейника кончается у ног Хозяина. Сахар паразитирует на муравьях, он не откладывает яиц, а пожирает их. Это его единственная функция. Он не служит никому, кроме Ваал-Верифа.

Сахар презирает рабскую суету, его от нее тошнит. Он ненавидит мелюзгу, которая снует вокруг, считая, что приносит ему пользу. Всем своим стареющим существом он отвергает ее копошение в угоду его мнимому величию. Эти ползучие твари напоминают ему о том, сколь неотложно исполнение пророчества Всевышнего.

Его первая мысль, непосредственная реакция: чтоб они все сгорели в аду!

Они воняют, испражняются у него под окнами, совокупляются, выставляя напоказ самые убогие биологические проявления своих тщедушных жизней. Сахар хочет поскорее покончить с этими человеческими отбросами. Чтобы планы Ваал-Верифа наконец-то вступили в силу и оказались в центре внимания, как они того заслуживают. Чтобы технологии заняли главенствующую позицию. Близится пришествие Зверя, который будет служить человечеству.

Вторая мысль: умереть.

Тесная связь между всесильными технологиями и животными, которым свойственна неотения,[41] существовала всегда. Сахар знает, что она возникла еще в первобытные времена, когда бактерия стала обезьяной, а обезьяна — гоминидом, когда тот встал на задние конечности и начал передвигаться вертикально. Непрерывное усложнение технологий и машин может привести лишь к одной высшей истине: человеческое тело — всего-навсего дефективная машина, постоянно стремящаяся к усовершенствованию своего внутреннего механизма. И власть технологий — единственное спасительное решение.

Третья мысль: путь страданий, для всех.

Технофобия окружающих не вызывает у него сочувствия. Ни одно из нанобиомолекулярных устройств, разработанных СЕРИМЕКСом, не кажется ему инородным. Это божественная красота цифр, которая сливается со стремящимся к совершенству телом из плоти и крови. Сахару отвратительны те, кто на каждом углу кричит о мнимом превосходстве человека. Он находится в гармонии с нанороботами Каролы, с ее экспериментами в сфере власти и механического движения, генетического программирования и систем виртуальной реальности.

Четвертая мысль: сберечь Иезавель.

Он глубоко презирает человеческое тело, но превращение человека в робота, поставленного на службу Ваал-Верифу, больше всего будоражит его воображение. Протезы — часть научно-технологической стратегии, направленной на то, чтобы расширить возможности органов чувств и мозга и повысить работоспособность представителей животного мира. Сознание, бессознательное, тело, душа — все это не абсолютные величины. Биологический статус-кво становится регрессом, если не работать над его совершенствованием.

Пятая мысль: Иезавель — все еще человек. Работа не завершена. Иезавель не совершенна. Сейчас ему нужно разрядиться. Успокоиться.

Сахар бормочет, неподвижно сидя в кресле. В стороне стоят десяток обращенных, которые понимают его без слов. Он подзывает к себе Тексье и что-то шепчет ему на ухо. Громила оборачивается и внезапно хватает за горло одного из обращенных, стоящего ближе всех. И сжимает так сильно, что тот начинает задыхаться. Не шевелясь и даже не повернув голову в их сторону, Сахар комментирует действия Тексье:

— Без воздуха ты можешь продержаться чуть дольше минуты. Задыхаешься. Рука Тексье настигла тебя неожиданно. Возможно, тебе осталось жить всего тридцать секунд. Или чуть больше, если удастся найти в себе каплю божественной энергии. Ты также едва ли выдержишь больше полутора недель без воды и больше месяца без пищи. Ты умрешь, если потеряешь десять процентов жидкости. У твоего тела есть биологические ограничения. Это не идеальная структура. Ты признаешь это?

Схваченный Тексье бедняга издает некий звук, еще надеясь, что тиски разожмутся. Остальные поспешно соглашаются. Но Сахар на них не смотрит.

— Твое тело не идеальная структура, ему необходим воздух, таковы биологические данные. Так же работает и твой ум. Вернее, он работает плохо. Очень плохо. Твое тело умирает, скоро перестанет биться сердце. Твой мозг повременит еще пару секунд, а потом погрузится вслед за ними во мрак, чего я ему и желаю. Твой ум даже не противится этому. Почему? Потому что он не боролся и раньше. Ты уступил, не из-за слабости духа, а из-за биологических ограничений. Твое тело не завершено. Таков и твой ум. Ты можешь стать свободным только в том случае, если я тебя освобожу. А для этого нам нужно исследовать строение твоего тела. Понимая его не только как вместилище психики и социальных детерминант, но и как структуру, как систему, которая корректирует или изменяет восприятие мира. Не думаешь ли ты, что нужно посмотреть на тело с разных точек зрения, как на предмет, отданный на экспертизу? Возможности твоих жалких молекул, которые отчаянно бьются у Тексье между пальцев, ограничены. Это факт. Чтобы их расширить, требуется выйти за рамки. У тебя нет выбора, это необходимость.

Конечности жертвы, вцепившейся Тексье в руку, сотрясаются от конвульсий, обращенный напоминает марионетку, изображающую эпилептический припадок. Сахара это по-прежнему не занимает. Тексье держит несчастного на вытянутой руке, скривившись от усилия.

— Тысячелетиями слабое, неспособное к самосовершенствованию человечество билось над тем, чтобы отыскать ресурсы, необходимые для изменения к лучшему, в себе самом. Оно накопило множество разнообразных сведений. Мифы, сказки, легенды, история, математика, астрология, психология, военное искусство, картография, демография, стратегия — возникали все новые и новые дисциплины и направления, призванные сгладить недостатки предыдущих. Всеми ими управляли люди. Но теперь информация стала совсем другой. Заметно возросло ее качество. Кто сегодня способен к познанию с помощью одного лишь тела, без технологий?

Тело обращенного, с кроваво-красным языком и выпученными глазами, безжизненно обвисло.

— Ты знаешь, как рассчитать наносекунду, но у тебя совершенно нет опыта физического восприятия этого бесконечно малого времени. Ты можешь получить эти данные с помощью приборов, но не путем субъективного переживания. Итак, машины обретают все большую скорость и значение и вступают в соперничество с твоим телом. Они придают ему быстроту. Твое тело может достигнуть скорости планетарных масштабов. Может оказаться выброшено в новые пространства, к выживанию в которых оно биологически не приспособлено. Возможности твоего тела исчерпаны. Его осталось только выбросить на свалку. Как обычный мусор.

Сахар подает Тексье знак разжать руку. Обращенный с глухим стуком падает на пол. Его голова разбивается о каменную плиту, течет кровь. Все стоят неподвижно. Сахар продолжает говорить.

— Пришло время задать себе эти вопросы. Я работаю над ними уже больше сорока лет. И убежден, что двуногий, аэробный организм с бинокулярным зрением, чей объем мозга тысяча четыреста кубических сантиметров, нельзя считать биологической формой, отвечающей современным требованиям. Посмотрите на тело, истекающее кровью у ваших ног. Оно не справляется со сложностью, количеством и качеством полученной информации. Оно подавлено точностью, скоростью, мощью технологий. И недостаточно хорошо оснащено, чтобы выстоять против новых условий окружающей среды. Ему понадобятся тысячелетия, чтобы адаптироваться, сотни поколений, чтобы эволюционировать. Это тело в любой миг может погибнуть, попав под воздействие какого-нибудь внешнего фактора — вируса, неизвестной бактерии, кусочка металла, молекулярных изменений в атмосфере. Существует ли что-то более хрупкое? Стоит только сжать одной рукой горло, и телу приходит конец. Не заслуживаем ли мы лучшего? И это называется эволюцией человека? Разве это приемлемо?

Кровь течет, заполняя трещины в плитах. Это была женщина. Без возраста. Алая жидкость подступает к ногам Тексье и стоящих рядом обращенных.

— Био- и нанотехнологии дают человеку историческую возможность ассимилироваться с наукой и техникой. Тело обречено на то, чтобы стать всего лишь побочным продуктом техники. Мы должны переделать его, чтобы адаптироваться к технологиям, и нам доступно бесконечное множество изменений. Технологии взрываются в наших телах. Они развиваются, просачиваются глубже, с каждым днем все четче вырисовываются их ответвления. Теперь мы ищем потерянный рай внутри собственных тел, освобожденных от плоти и колонизованных нанороботами, которые в тысячи раз эффективнее. Задача технологий уже не в том, чтобы защищать тело снаружи, а в том, чтобы интегрировать его в глобальную систему, центром которой они являются. Тело должно быть производительным. Конкурентоспособным. Эффективным, полезным для человека. Для нас настало время исторической мутации. Хусор[42] породит миропорядок. Он — истинное творческое начало. А мы, как и он, маленькие бронзовые человечки с большими пенисами, первооткрыватели. Конечно, мы не более чем сырье. Конечно, на данной стадии мутации мы — простые лабораторные крысы. Но мы открываем путь, и в этом наша сила. Мы заново открываем мировое яйцо, которое слишком долго было закрыто. Мы вносим свой вклад в разгадку одной из величайших тайн сокровенного искусства — алхимии.

Сахар поворачивает голову, и его взгляд падает на тело, распростертое у его ног. Он понимает, что это тело мешает ему. Встает, наклоняется над безжизненной массой и обмакивает палец в кровь. Подносит к губам и, похоже, наслаждается вкусом. Потом возвращается на место и садится.

— Уберите это отсюда и принесите мою ризу и ужин! Я голоден.


За несколько секунд двое мужчин и три женщины накрывают перед ним стол. Через одну из небольших боковых дверей в крипту входят две девушки-подростка. Одна несет легкий черный стихарь и красную епитрахиль. С бесстрастным лицом. Вторая, чья голова покрыта капюшоном, несет ризу из хлопка. Обе встают в двух метрах от Сахара, у него за спиной. Тексье бросается осматривать то, что они принесли, и быстро обыскивает их на случай, если они спрятали в одежде оружие. Простая формальность, которая превратилась здесь почти что в церемонию.

Сахар хочет, чтобы за его безопасностью следили постоянно. Не потому, что он действительно чувствует угрозу: ему пришлось столкнуться с приступом безумия всего однажды, когда один из подданных, потрясенный гибелью двух своих дочерей в зале генетических экспериментов и охваченный совершенно неоправданным бешенством, попытался задушить его. Однако следует признать, что личный досмотр помогает поддерживать благотворную напряженную атмосферу, способствует утверждению культа и усилению власти. Иногда он, не торопясь, делает это сам — в показательных целях.

Но сейчас у него нет ни времени, ни желания заниматься этим. В зале недостаточно народа. И его покинула Иезавель.

Когда Тексье заканчивает, две обращенные подходят ближе и начинают раздевать Хозяина. Та, что помоложе, протирает каждый сантиметр обнаженной кожи белой епитрахилью. Просьба о божественном прощении, омовение тела перед приемом пищи. Беззвучная гигиеническая молитва перед удовлетворением низкой телесной потребности. Обвисшая кожа старика вызывает у Тексье отвращение, но он старается не показывать этого. Равно как и все находящиеся в зале.

Страх.

Сахар раздет и вымыт, начинается третий этап ритуала. Пока две девушки помогают ему накинуть жреческое одеяние, мысли Сахара устремляются к Иезавели. К его маленькой девочке. К той, кого он считает не такой, как все. Все обращенные женского пола — его дочери. А также кузины, любовницы, возлюбленные, матери, — все сразу. Каждая из них.

Возникает страх. Пока безотчетный.

Но ни одна не становится для него важнее других. Они нужны ему, особенно Иезавель. Ему нужны их тела, отданные в его полное распоряжение. Потрясающая энергия, которую дают ему их ягодицы, их колышущиеся бедра. Стоны самых преданных из них. И крики некоторых. До рождения Иезавели он насладился этим лишь однажды. Он до сих пор вспоминает соленый и горький, возбуждающий вкус слюны и слез той молодой женщины, которую двое его людей отдали ему в знак своей верности тридцать с лишним лет назад. Он еще помнит, какой мощный прилив сил ощутил после того, как, освободившись от мучившего его семени, собственными руками избил ее до смерти.

Сахар чувствует зуд между ног. Он чешется, но это не приносит ни малейшего облегчения. Он все еще голоден. Страх еще не покинул его, он давит сильнее и сильнее.

Только Иезавели удалось напомнить ему тот первый раз. Она одна обладает такой властью, и поэтому она на голову выше других. Она одна может сделать так, чтобы встал его одряхлевший член, который всегда мешал ему. Только его маленькая любовница понимает его тоску и ненависть ко всему человеческому. Она знает, насколько его тело отторгает любую плотскую связь, любой физический контакт, вплоть до прикосновения к органическим веществам животного происхождения. После этого его может рвать часами.

Ему хотелось бы питаться собственной рвотой. Нет, он хотел бы, чтобы все окружающие питались собственной рвотной массой и их тоже тошнило. Но что это даст ему? Похоже, это не лучшее решение.

Когда он был подростком, роскошные женщины ложились к нему в постель из-за богатства его отца. Но каждый раз все заканчивалось одинаково. Вначале он был полон решимости, но в первые же минуты акта или сексуальных игр подступала тошнота, и он бежал в туалет, где его рвало. Он пробовал делать это с менее красивыми и молодыми женщинами. Результат тот же. После двух десятков попыток он замкнулся в абсолютном воздержании. Его мутило даже от прикосновения к своему пенису, когда он мочился.

Мысль о рвоте возбуждает его. Но возбуждение возникает слишком редко, чтобы его можно было поддерживать, и никогда не приводит к разрядке.

Впоследствии болезненное отвращение распространилось и на животных. Чтобы успокоиться, ему пришлось удушить и закопать двух доберманов, подаренных отцом. В шестнадцать он уже не мог проглотить ни кусочка мяса. Достаточно было одного взгляда на птицу или кошку, чтобы у него начался острый приступ паранойи и истерика, после которых он целыми днями приходил в себя в темноте, запершись в подвале или съежившись под одеялом. Для него были допустимы только те контакты с плотью — будь то плоть животного или человека, — в основе которых лежали жестокость и высвобождение агрессии.

Теперь член Сахара встал. Он хватает одну из обращенных и погружает пальцы ей между ягодиц. Старается причинить ей боль. Впивается сильнее. Она удивленно вскрикивает, и Сахар начинает испытывать от этого удовольствие, но оно быстро сменяется сильной тошнотой, которую ему удается подавить, оттолкнув молодую женщину.

Сахара мучит это бессилие. Изнуряет. Только Иезавель может помочь ему избавиться от тоски, чуть ли не постоянно давящей на плечи. Миниатюрная, хорошо сложенная Иезавель. Плоть от плоти его, единственная, кого ему удается переносить, почти не проявляя жестокости. Краткое знакомство Сахара с ее матерью ограничилось тем моментом, когда он изверг в нее семя, пока четверо его людей держали ее за ноги. Воспоминание об этом вызывает у него ярость, смешанную с омерзением. Те несколько секунд показались ему вечностью. После родов он даже не смог лично задушить ее, как делал обычно. Оставил бригаде Манкидора.

Он хватает другую, но тошнота возвращается. Она роняет стакан с подноса, который несла к столу. Стакан разбивается, и ей приходится нагнуться, чтобы подобрать осколки. Ткань стихаря обтягивает ее ягодицы и спину. Это зрелище вызывает у Сахара желание попытаться в третий раз. Без Иезавели ему невероятно трудно сконцентрироваться на своем отвращении. Игра становится механической и теряет всякую прелесть.

Странно, но кровное родство не отталкивает его. Более того, такая близость избавляет от страданий. Она, конечно, не делает его счастливым, зато приносит удовлетворение, помогая успокоиться. За эти годы он очень редко оставлял Иезавель одну, и всегда — скрепя сердце. Чтобы не терзаться ее отсутствием, ему пришлось поселиться с ней, вместе есть, спать, мыться. Лаская ее, он обретает небывалую силу. Иезавель необходима ему. Благодаря ей он снова может прикасаться к другим женщинам. Только к ее ровесницам. Чаще всего похожим на нее внешне. Он прозревает. Снова предвидит будущее со всей ясностью. Четче вырисовываются его планы. Он переселяется из зловонной шкуры Питера Дахана в Сахара. И он видит.

На этот раз он подзывает к себе молодого человека. Щупает под стихарем и, найдя его анус, резко погружает туда два сухих костлявых пальца, а другой рукой вынуждает обращенного удовлетворять его. Тошнота возвращается. Он грубо отталкивает молодого человека. Очередная неудача. Где Иезавель? Она ему так нужна.

Он видит, что технологический прогресс — это секуляризованная религиозная идея, берущая начало от линейной концепции времени. Он знает, что это ведет людей к гибели и что не нужно больше бояться технологий. Он также видит, что сексуальность играет лишь второстепенную роль, необходимую для размножения вида, а все животные инстинкты, управляющие телом и умом человека и усложняющие акт, игнорируются. Он видит, что отношение к телу ограничивается чувством вины и удовольствием, тогда как оно должно быть продиктовано наслаждением и эгоизмом высочайшей степени. И он знает, что нужно изменить это. Он видит, что общество, в котором они живут, соотносит золотой век с началом времен, с потерянным раем. Тогда как он знает, что неуклонное движение человечества вперед должно приближать его к создателю и золотому веку, а не наоборот. Что человечество не испорчено и не деградирует — оно идет верным путем, просто ему нужен проводник. Он видит тьму и ничто. Он знает свет.

Его аппетит растет с каждой минутой. Чего он жаждет? И что это за страх?

Больше всего потеря контроля тревожит самых глупых и необразованных. Она пугает их, поскольку напоминает конец света, каким рисует его иудео-христианская традиция. Но чем так страшен апокалипсис? Апокалипсис — всего лишь разоблачение и откровение. Он вызывает страх только потому, что тысячелетиями его трактовали неправильно. Это не конец цикла, а его обновление. Не конечная точка пути, а сам путь. Огонь и кровь, которые якобы должны предшествовать ему, не более чем яркие и кровавые метафоры, за которыми стоят железо и молот, необходимые для развития науки. Человек не вызовет наступления апокалипсиса, пользуясь орудиями науки и техники. Он сам стал инструментом этих орудий.

Он хотел бы заплакать, как ребенок, но не может сделать этого без Иезавели. Это открытие ужасает его.

Бог не имеет ко всему этому никакого отношения. Равно как и природные явления. Как Кракатау, Монтань-Пеле, Сан-Франциско, Вальпараисо и Мессина. Как вселенский потоп, наводнения, желтая угроза, ливни, град, нашествия саранчи, атомная бомба или божественная кара. И даже как человек. Апокалипсис — это ода возвращению Ваал-Верифа. Возвращению зверя, который дремлет в каждом из нас. Не зверю саморазрушения, но зверю высвобождения энергии.

Его ужас выливается в непереносимый экстатический гул. Шум множества соединенных друг с другом моторов врывается в его голову и нарастает, а потом становится глухим и еле слышным. Пустота.

Ком-Бабелия не стремится сравняться с Богом, ибо Бога нет. Она инструмент в руках Ваал-Верифа. Он один дал ей такие возможности, предоставив людям свободу действий и используя их. СЕРИМЕКС не заходит слишком далеко. Нет таких ограничений, которые человек не смог бы преодолеть, стоит ему только забыть на некоторое время о своей несовершенной природе и довериться технологиям, которые направят его. У каждого есть собственное внутреннее представление о границах святого, преодолимых или нет.

Его охватывает паника. Он уже не знает, что ищет. Пустота душит. Мысли перескакивают с одного на другое, до опьянения. Страх и рациональность. Тревога и Ваал-Вериф. Только Иезавель может помочь ему соединить эти две точки. С чего он должен начать, чтобы восстановить систему координат? Куда направиться? Где укрыться, пока ее нет? Его страх материализуется, он осознает — его тревожит то, что она, возможно, никогда больше не вернется. Они отыщут ее, в этом можно не сомневаться. Но вернется ли она на самом деле?

Каждый, или почти каждый, рано или поздно сталкивается с препятствиями, возведенными им между собой и бессмертием. Человек отказывается признать свою генетическую, врожденную отсталость. Себя сегодняшнего он согласен рассматривать исключительно как высшее достижение эволюции животного мира, тогда как он — плод случайного усовершенствования, только и всего. Чтобы уйти от этого, человек вспоминает о Боге и аде или же достает из закромов науку и технику, не понимая, что речь, в сущности, идет об одном и том же.

Вечно эта боль внизу живота. Нужно поесть. Вернуть былой порядок. Ухватиться за повседневный ритуал. Никогда еще он так остро не ощущал свою маниакальность.

Передовые технологии пробуждают в людях вековые страхи и заставляют преодолеть их. И что бы ни говорили моралисты, этика не имеет с этим ничего общего. Технологии не только не ставят под сомнение фундаментальные представления о жизни и смерти, но и не меняют антропологическую структуру общества. Они лишь логическое продолжение всего этого.

Он должен направить куда-то свою энергию. Заглушить страдания, причиненные внезапным исчезновением Иезавели.

Занимаясь клонированием и опытами над стволовыми клетками, человек не нарушает никаких законов. Напротив, перед ним открываются потрясающие перспективы. Уравнять людей, изменяя живую материю в самой ее основе. Предаться безудержным фантазиям, вообразить себе монстров, гибриды, химер и прочих так называемых противоестественных существ. Человек станет наконец равен самому себе, каким он и должен был быть всегда. Человек не найдет Святой Грааль: он всего-навсего одна из ветвей древа познания, которое всегда превосходило его, он имеет весьма смутное представление о бытии и о своем месте в нем.

Он должен поесть. Прямо сейчас. И не думать больше. Заставить человека-в-сером и Сахара замолчать.


— Ну что, все готово?

Тексье подгоняет стоящих рядом обращенных и стукает того, что ближе всех, кулаком по затылку, отчего он чуть не растягивается на полу вместе с подносом.

— Черт, вы слышали, чего хочет Хозяин, или у вас дерьмо в ушах?

Теперь в крипте больше сорока обращенных, готовых исполнять приказы. Снаружи продолжаются поиски. Радиостанции, позволяющие поддерживать связь с бригадами, которые брошены в погоню за Сёксом и двумя девушками, размещены в комнате Хозяина, чтобы он мог быть в курсе их передвижений, если пожелает. Для ответа на каждый вопрос имеется специальный человек. У каждой бригады из Ком-Бабелии есть свой представитель. Нечто вроде королевского информационного двора.

Сахар усаживается в кресло. Поудобнее. С прямой спиной. Важно, чтобы спина оставалась прямой на протяжении всего приема пищи. Предплечья перпендикулярны спине и параллельны столу. Руки он аккуратно кладет плашмя. Рядом серебряная ложка.

Одна из обращенных ставит между его рук большую белую тарелку, на которой высится горка, состоящая ровно из восемнадцати листиков латука. Другая ставит напротив, справа от стакана, серебряное блюдце, на две трети наполненное соусом из одной четверти подсолнечного масла, половины белого уксуса, свежевыжатого лимонного сока и изрядного количества соли. Третья обращенная размещает справа от серебряного блюдца наполовину заполненную солонку. Сахар высыпает половину соли в блюдце и поливает салатные листья его содержимым. Затем руками перемешивает латук с соусом, тщательно размазывая его по каждому листику. И снова кладет руки, с которых стекает масло, по обе стороны тарелки. На скатерти расплываются желтоватые пятна. Сахар, похоже, не обращает внимания.

Первая обращенная подходит справа и ставит перед ним корзинку с ржаным хлебом, нарезанным ровными кубиками. Вторая подходит слева и на две трети наполняет стакан водой. Сахар берет его левой рукой и залпом выпивает всю воду. Обращенная тут же наливает еще. Потом Сахар запускает правую руку в корзинку с хлебом и старательно переносит все кубики в тарелку, чтобы часть соуса впиталась в хлебный мякиш.

Покончив с этим, он поднимает руки. Обе обращенные кидаются вытирать их белыми салфетками.

— Вы не любите смотреть, как я ем, не так ли, дорогой Тексье.

— Да нет же, я…

— Я вызываю у вас отвращение.

— Нет.

— Я не спрашиваю, а утверждаю.

Тексье не отвечает.

— Вы и представить себе не можете, насколько такой способ приема пищи успокаивает мою душу и расслабляет тело.

Сахар погружает правую руку в тарелку, берет листик латука, складывает его вчетверо и, посыпав хлебными кубиками, сочащимися соусом, отправляет в рот. Он жует шумно, с открытым ртом. Не торопясь. От уголка его губ к подбородку стекает масло. Но это, очевидно, не раздражает его. Прожевав первый лист, он опять поднимает руки, и их моментально вытирают. Сахар берет второй листик латука, повторяя те же движения. И так семнадцать раз. Ровно пятьдесят четыре минуты на все. Его медлительность угнетает. Она становится невыносимой из-за того, что все жесты абсолютно идентичны.

Опираясь на руки, Сахар меняет положение и сдвигается на край кресла. Двое обращенных быстро вытирают масляные следы, оставленные на дереве его пальцами, пока четверо других убирают со стола все, кроме стакана. Сахар берет его в правую руку и пьет воду мелкими глотками — ровно тринадцать глотков. Всегда это число. Число человеческое. Еще одно. Точное количество, необходимое, чтобы утолить жажду, не испытывая при этом ощущения, что желудок распирает от воды. Ни глотком больше. Точность исключительно важна для него. И все же однажды это случилось. Четырнадцать глотков вместо тринадцати. Неверный расчет. Служащая, отвечавшая за воду, агонизировала три дня: она висела вверх ногами на столбе, который специально ради нее установили в крипте, напротив обеденного стола, и ее мозг утопал в крови.

Сахар улыбается, вспоминая этот забавный случай. Он больше не голоден. И не хочет пить. К нему вернулась ясность ума. Он забыл Иезавель. Ее больше не существует. С настоящего момента она становится подопытной на тех же условиях, что и остальные. Он принял это решение, пережевывая и глотая пищу. Занятно, что какие-то листья латука способны утихомирить самую яростную бурю, бушующую в душе.

Но пока он еще далеко не спокоен.

Человек-в-сером спешит разделаться с этим. Тогда все станет гораздо проще.

Сахар тоже желает этого больше всего на свете.


ТИН,

2 января 2008

Натан вскакивает, чтобы помешать Лоре изуродовать себя. Из ее правой ладони уже струится теплая бурая жидкость. Лора улыбается.

— Пожалуйста, дай мне сделать это и ничего не говори.

Он застывает при виде ее сурового и в то же время спокойного лица. У девушки участилось дыхание, но она продолжает, словно боль для нее — нечто второстепенное.

От изумления Камилла вытаращила глаза. Она переводит взгляд с лица Натана на руку Лоры, пытаясь установить между ними логическую связь. Прислонившись к ледяному камню разрушенного моста, она дрожит от холода. Ноги подвернула под себя.

Вид бурых капель, падающих на белую гальку между ног Лоры, согревает ее. В них что-то живет, трепещет. Та длинная змея, что душит Камиллу с начала заключения, исчезает. Рассыпается под звездным небом с отчаянным звоном разбитого стекла. Камилла вдыхает безмятежный воздух. От контраста между холодом и кровью по всему ее телу пробегает дрожь. Она поднимается, чтобы помочь Лоре.

— Все! Вот она, эта дрянь!

Лора просит Натана протянуть руку и кладет на нее крошечный чип. Озадаченный, он берет микрочип двумя пальцами и подносит к глазам.

— Что это?

— Тише, пожалуйста.

Она улыбается.

— Это подкожный микрочип. Он позволяет инженерам СЕРИМЕКСа обнаружить нас через спутник где бы то ни было, с точностью до двух метров.

— Ого! И как это ты…

Натан запинается, когда Лора протягивает ему нож, который предварительно вытерла о снег.

— У нас нет дезинфицирующих средств, но это не проблема. Меня защищают противостолбнячные вещества. Они входят в состав моей крови. Так что ты не должен беспокоиться. А теперь я хочу, чтобы ты помог мне. Остался еще один чип. Достать будет довольно сложно. На самом деле есть тысячи других, вживленных в мышечную ткань, лейкоциты и эритроциты, мозг, печень и еще неизвестно куда. Но они недостижимы, и их труднее засечь с помощью геолокации.

— Что все это значит? Нужно бежать!

— Перестань задавать вопросы, прошу тебя. У нас нет времени. Вообще, поверь мне, теперь у нас никогда больше не будет времени. Двенадцать часов, максимум двадцать четыре. А может, несколько минут, если мы не поторопимся. Не нужно питать иллюзий. Я не хочу обманывать вас — они нас поймают, это точно.

Когда Лора подносит руку ко лбу, чтобы показать Натану, где находится второй микрочип, из ладони уже не течет кровь.

— Хочешь, чтобы я воткнул нож тебе в лоб? Погоди-ка, ведь это безумие. Я не сумею, и потом…

Камилла резко обрывает его.

— Я это сделаю.

— Ты сможешь?

— Я это сделаю. Только скажи, как.

— Возьми нож за лезвие. Не за ручку. Вот так, да, правильно. Теперь встань поближе.

Натан делает шаг назад, уступая место сестре.

«Это сделает Камилла».

Камилла воткнет нож Лоре в лоб.

Лора раздвигает ноги, и Камилла встает перед ней на колени. Горячее дыхание касается ее шеи. Возле Лоры, с ножом в руке, она ощущает себя живой.

— Так, хорошо. Теперь положи левую руку на мой правый висок. Тебе нужно метить в точку, которая находится ровно в двух сантиметрах над бровями. Ты нащупаешь небольшой шрам, если дотронешься до этого места пальцем. Чувствуешь его?

— Чувствую.

— Хорошо, только не думай о том, что мне может быть больно. Ты не мучаешь меня и никоим образом не причиняешь мне зла. Я сама попросила тебя. Ты освобождаешь меня.

— О’кей.

— Я не испытываю боли, я к ней нечувствительна. Я напичкана антителами, мои нервы под анестезией. Положи меня голую на снег, и я абсолютно ничего не почувствую. Мое тело даже не замерзнет. И это отличает меня от вас, понимаешь?

— Понимаю.

А Натан — нет.

Все как в тумане.

Он видит, что у Лоры из ладони больше не идет кровь, что порез уже начал зарубцовываться, хотя меньше минуты назад это была открытая рана.

«Это не та Лора, которую я знал».

— Но я женщина.

Камилла соглашается с этим как с очевидным фактом.

— Естественно.

— Я знаю, что ты понимаешь. Ты обо многом догадываешься, Камилла. Я очень рада, что тебе лучше, — после того, что сделали с тобой эти подонки. На самом деле я говорю для Натана.

— Я знаю.

— Натан многого не понимает. Он живет в слишком рациональном мире. Ну, начали?

— Лора.

— Да?

— Я люблю тебя.

— Знаю. Теперь начинай. Я готова.

Камилла набирает в легкие побольше воздуха и без колебаний вонзает острие ножа неглубоко в лоб. Испачкав пальцы в горячей липкой крови, она делает вертикальный надрез длиной в три сантиметра. Затем просовывает лезвие под кожу, чтобы подцепить микрочип. Лора ничего не говорит, не стонет. Настойчивость, с которой она смотрит Камилле в глаза, тревожит Натана. Они подписывают договор.

«Кровью Лоры».

Меньше чем через тридцать секунд Камилла находит передатчик и достает из обволакивающей его плоти. Она протягивает микрочип Натану, который кладет его рядом с первым, не очень-то понимая, что происходит. Камилла садится на корточки у ног Лоры и безвольно опускает руки. Она роняет в снег нож, теперь уже бесполезный. И вздыхает с облегчением, сжав кулаки.

— Я думала, не получится!

— Спасибо, Камилла.

Она встает и потягивается, чтобы разогнать застоявшуюся кровь. Лора тоже поднимается, опершись на ее руку.

— Я хотела сказать тебе кое-что еще.

— Давай.

— Что-то очень важное, что может причинить боль тебе и Натану.

— Не думаю.

Натан подтверждает.

— Меня зовут не Лора. Впрочем, и не Дахан тоже.

— Как же тогда твое настоящее имя?

— Лора — просто заимствованное имя. Незаконно присвоенное. Я родилась под именем Иезавель. И врать я вам больше не буду.

Натан и Камилла смотрят на нее серьезно.

— И в Прива я не была заперта вместе с вами. Точнее, не была заперта так, как вы. Никогда не была. Так, как вы это можете представить. Моя тюрьма была здесь. Всегда.

Иезавель указывает на свой лоб и замолкает.

Она молча смотрит на них.

— Теперь мне стало так хорошо, хочется, чтобы это длилось вечно! Проститутка производит на свет прекраснейшее из созданий Вавилонской блудницы. Остальное уже совершенно не важно. Мне столько нужно рассказать вам, и так мало времени осталось, чтобы сделать это!

Камилла улыбается. Из раны на лбу перестала течь кровь. Иезавель поворачивает голову к проходящей над ними дороге, снова сосредоточившись на звуках погони. Немного выше слышится шум мотора. Они инстинктивно приседают, прячась за опорой моста.

— Нужно уходить немедленно.

Иезавель берет микрочипы с ладони Натана и кидает через поток, так, что они оказываются между двумя каменными глыбами. Она плачет.

Натан истолковывает ее слезы неверно.

Иезавель сорвала оковы.


ТИН,

2 января 2008

Буря, бушующий ветер и вой. Почти одновременно возникают кристально чистая радость и лютая ненависть к тем, кто не выходит у меня из головы. О Астарта, мать моя, ты не говорила мне, как все это прекрасно! Хотела уберечь меня? Или стремилась скрыть это? Поэтому ты все время молчишь? Вокруг меня рушатся толстые стены, разлетаются, как соломинки, стоит мне на них подуть. Я падаю в бездну. И в этом падении наконец-то замечаю, что над моей головой сияет свет.

Легкая дрожь пробегает по коже, против пушка на руках, между ягодиц, вдоль ног и уходит вглубь внизу живота. Я кричу от удовольствия, от эфемерного, будущего наслаждения, которое отныне возможно. Я хочу Натана. Хочу прижаться к его бедрам. Жажду, чтобы Камилла коснулась руками моей спины. Мне нужен ее язык, ее щеки, губы, пальцы и ладони ее рук, дарующих спасение. Мне хочется всего в избытке. Внутри у меня все кипит, пенится. Все смешалось. С воздухом, холодом, снегом, тьмой. Пот, испарина. Пахучие слизистые оболочки, влажные животы. Я ощущаю все сразу и упиваюсь этим, прокладывая путь в горах.

Камилла и Натан идут за мной, о Астарта, молчаливая красавица. Ты скрываешься, а я, я живу. Больше никаких червей, змей, драконов с семью головами. Я вижу лишь изможденные лица двоих моих попутчиков, когда оборачиваюсь, чтобы удостовериться, что они все еще за моей спиной. Я знаю, Сахар уже много часов преследует меня и в конце концов настигнет. В этом нет никаких сомнений, он увидит меня и в кромешной тьме. Особенно во тьме. По моим венам скачут наноблохи.[43] Он может определить, где они, как если бы они были связаны с ним невидимой нитью. Вирусу нужно лишь одно — чтобы меня поймали. Он зовет Сахара.

Нам нужно найти какое-то гнездышко. Кокон, на время. Мне необходимо выговориться, остановить эту ложь, объяснить им, кто я на самом деле и почему отправилась к ним. Папа насиловал меня, принуждал, терзал. Человек-в-сером превратил меня в машину, стандартизировал, размножил.

ПОДЧИНИЛ МОЕ ТЕЛО СВОЕЙ ВОЛЕ.

Но ему не удалось поработить мой дух.

«Сахар — ничто».

Он мне не отец. Не брат и не сын. Он просто липкая тварь, вышедшая из утробы Ваал-Верифа, его сводный брат. Подобно болезненному наросту, он пухнет, питаясь моей жизнью. Он высасывает из куколки соки, портит ее, питаясь ими. Но я наконец-то облекаю все это в слова и становлюсь бабочкой. Бабочкой с охристо-коричневыми крыльями, усыпанными черными и белыми крапинками. Я расскажу им об этом.

Мы карабкаемся, бежим, спускаемся. Я знаю эти горы как свои пять пальцев. Я столько раз пряталась здесь с тех пор, как Сахар выкупил деревушку Тин. Свою неприступную крепость. Я облазила все норы. Похоронила здесь свои месячные, которые давно пропали. И без которых у меня разрывается живот. Под этими деревьями и булыжниками я спрятала свои крики и яростные удары кулаком. Мы откопаем их.

А потом убьем Кровавого Сахара. И тогда настанет наш черед умирать. Единственный выход — свобода и смерть. Я не вижу других путей.

Это правда, я долго была слепа.


ТИН,

3 января 2008

Уставшие и голодные, Камилла и Натан уже больше трех часов позволяют Иезавели тащить себя. Она помогает им взбираться. Вдыхает в них свою энергию, чтобы они двигались дальше. А энергии у нее хватит на десятерых. Выбросив микрочипы, они километр шли вброд по реке, потом перебрались на другой берег и начали карабкаться вверх. Не обращая внимания на препятствия.

Иезавель тянет Камиллу за руку и подбадривает Натана. Она указывает им, за что ухватиться, где лучше пройти, не раздумывая устремляется вперед, чтобы исследовать тропы и выбрать для них самую удобную. По снегу пробираться тяжело, хотя усилие и заставляет их забыть о температуре, упавшей ниже нуля.

Натан потрясен тем, что Иезавель нечувствительна к уколам стужи и ножа, как выяснилось чуть раньше на берегу. Он не может думать во время этой бешеной гонки. Раз уж поставил ногу на выступ скалы, приходится поднять и другую, и снова, и снова. Он скорее ощущает, чем видит связь между своим влечением к Иезавели-Заново-Рожденной, сексуальными импульсами, которые он угадывает в ее взгляде, как и во взгляде Камиллы, их совместным побегом через ардешские горы, микрочипами — и неясными мотивами, побудившими их начать расследование. Он чувствует, что не найдет ответа, но в данный момент переживает самую его суть.

Наконец они достигают гребня, минут тридцать шагают вдоль него, а затем снова вслепую спускаются в овраг, такой глубокий, что не видно дна. Натан промок до середины бедер. Температура продолжает падать. И чем дальше они углубляются во тьму, тем стремительнее она снижается. Но Иезавель двигается как кошка, так, словно ветки и острые камни рассыпаются на ее пути или освобождают ей дорогу.

У Натана кружится голова.

— Куда ты ведешь нас, Иезавель?

Иезавель оборачивается, по-видимому, она оценила, что он назвал ее настоящим именем. Конечно, она лгала им, по неизвестной пока причине. Но ведь и он уже не один месяц возвращает ей ее ложь, когда шепчет «ты красивая, Лора», в то время как Лоры не существует. Возможно, она вообще существовала только в башке у влюбленного профессора.

«Лоры нет, нигде».

Лора — порабощенное тело, Иезавель — свободный дух.

Месяцами он пытался понять кого-то, кто вообще не существует. Это многое объясняет. Ему становится легче дышать.

— Уже почти пришли. Я искала тихий уголок, чтобы поговорить. Мне нужно выговориться. Со мной такое впервые. С минуты на минуту я могу умереть. Мне нельзя терять время.

— Тогда почему мы не остановимся прямо сейчас, здесь?

— Они найдут нас прежде, чем я успею открыть рот.

— Я больше не могу. Мне холодно. И хочется есть.

— Согреемся, когда доберемся до места. Разожжем костер. Там, куда мы идем, они его не увидят. Но нужно будет погасить до восхода. Сахар сильный, но и у него есть предел возможностей. Он не может почувствовать, что где-то в ночи горит огонь. По крайней мере я так думаю.

— Кто такой Сахар?

Натан не может удержаться от вопроса.

Но Иезавель уже шагает дальше.

Через двадцать минут, спустившись почти на самое дно впадины, они оказываются у покрытого мхом и галькой выступа. Натан замечает под ним естественное углубление в горном склоне. Не очень большое, но втроем укрыться можно. И даже лечь, если немного потесниться. Здесь теплее. Греют земные недра.

Натан и Камилла устраиваются внутри, а Иезавель тем временем отправляется собирать хворост. Вскоре она возвращается с ветками каменного дуба в руках, аккуратно укладывает их и поджигает спичкой. Потом расставляет вокруг куски черного сланца, чтобы пламя не было заметно снаружи. И садится рядом с ними. К ним. Между ними.

Ей не терпится, она целует Натана, потом оборачивается к Камилле, чтобы поцеловать и ее. Та сперва отшатывается, но тут же начинает улыбаться. Бабочка-Иезавель светится счастьем. Это видно. Это чувствуется. Она подкладывает в огонь два засохших корня и возвращается к ним, в их объятия.

— Я расскажу все позже. Теперь у нас есть время. По крайней мере до полудня, или до двух часов.

Она делает глубокий вдох и закрывает глаза.

— Я хочу вас.

И умолкает.


К тому моменту, как Натан просыпается, часов в 8 или 9 утра, продрогший и мучимый жаждой, Иезавель снова становится воительницей, которую они накануне видели в действии. Она запрещает ему спускаться к ручью, чтобы попить. Он настаивает.

«Я буду осторожен».

Но она непреклонна.

— Позже. Сначала вы должны выслушать меня. Если спустишься сейчас, нас точно обнаружат. Конечно, рано или поздно это все равно случится. Я напичкана наночипами, которые излучают очень слабые волны, и инженеры Сахара могут засечь их. Я еще не совсем превратилась в машину. Пока нет. Но внутри у меня копошится немало биоэлектронных штуковин, они осваивают мое тело, как целину. Ты не представляешь себе мощи и влияния Сахара и его подручных. В конце концов они отыщут нас, но я имею право потратить немного времени на себя, прежде чем это случится. Настал мой час, моя брачная ночь. Я так долго ждала ее. Никто не может отнять ее у меня, я знаю, что вы не сделаете этого.

В ее глазах появляется странный блеск.

«Я по-прежнему хочу ее».

У него за спиной поднимается Камилла и зевая потирает предплечья. Натан думает, поделиться ли своими мыслями, но в итоге садится на место в глубине грота.

Насквозь продрогший.

Но любопытство быстро возвращается к нему, когда Иезавель начинает говорить.

— Моя история…

Она рассказывает им все. Одним духом. Или, точнее, выкладывает. Изливается — вот самое подходящее слово. Несколько часов пролетают, словно пара минут. Она повышает голос, говоря о своем отце, о человеке-в-сером, потом о Сахаре, а еще об Иезавели, и тут уж нельзя не упомянуть о Лоре, об опытах, проведенных над нею, над ее телом, опытах на выдержку и способность к сопротивлению. Манипуляция, предательство, Астарта и зверь, воплощенный в сотнях тварей, копошащихся в ее внутренностях.

Вирус и ее дочери.

Натан видит, как пугается Камилла, когда Иезавель вспоминает об оплодотворении — естественном, противоестественном и искусственном, — о беременностях, выкидышах и успешных родах. О своих дочерях. Об их клонировании. Об уничтожении самых слабых.

По-прежнему сидя на корточках, вместе со своей историей она открывает им свою наготу. Крепкие, напряженные мышцы. Стиснутые зубы, вздувшиеся вены, как у спортсмена, бегущего стометровку, блестящие глаза, прижатые к груди колени. В этот миг она необычайно красива. Натан никогда раньше не видел ее такой.

«Кто она?»

Стыдливость и безумие.

Да, сейчас перед Натаном Иезавель, собственной персоной, но за ней угадывается еще и другая Иезавель, финикийская царица с трагической судьбой, ну и, конечно, Лора.

Безумие, у которого тысяча лиц.

И шизофренические стороны ее личности, одна сложнее другой. Девушка-куколка, бабочка, зверь, женщина-в-сером, матрица, постель-и-раздвинутые-ноги, женщина-в-красном, последовательные и путаные, Хатор,[44] Тауэрт[45] или Сатис.[46]

Дочь, мать, сестра, жена, любовница, изменница, посторонняя.

Все они стремятся к одной цели: не выжить вопреки всему, но понять, просто узнать, зачем они здесь.

«Проанализировать пройденный путь».

Увидеть смысл в том, чтобы быть дочерью, матерью, сестрой, любовницей, изменщицей, посторонней.

Кем бы они ни были, в какую бы то ни было эпоху, они всем своим существом обращены к единственной цели: придать смысл собственным переживаниям.

С первых же слов Иезавели Натан понимает, что, решив поехать в Прива, они подписали себе приговор. Они заключили сделку — Камилла, Иезавель и он.

Тайный смысл сделки раскрывает игра в вопросы без ответов, которую Лоик затеял в подземельях СЕРИМЕКСа. Студент не проиграл ее. Он ввел Натана в мир таких реалий и представлений, о которых тот и не подозревал, и из этого мира ему уже не выйти. Лоик пролил новый свет на его размышления. В этом мире символов доминирование — уже не только действующее начало управления социальными отношениями и средой. Оно возведено здесь в ограничительный принцип, принцип контроля над жизнью во всех ее проявлениях, психических, генетических, технических и биологических. Несомненно, это худший из оруэлловских кошмаров.

Такова реальность, которую он наблюдает в настоящий момент. Но не способен разглядеть как следует.

«Действительность».

В которой живет Иезавель.


— Моя история начинается сегодня.

В голове Натана еще звенят последние слова Иезавели, когда солнце входит в зенит. Некоторое время трое беглецов молча смотрят друг на друга. Главное сказано.

«Осталось принять решение».

Которое касается всех троих.

Но еще и Бахии, Александра, Дени, дочерей Иезавели и всех подопытных, кричавших от боли во время опытов Сахара.

«Жить или умереть?»

Нет, еще сложнее:

— Мы не можем допустить, чтобы эти ужасы продолжались.


ТИН,

3 января 2008

Тексье, с перекошенным от боли лицом, продвигается вперед во главе десятка подручных, рассредоточившихся по территории шириной в двести метров. Еще пятнадцать со вчерашнего дня прочесывают дороги и тропы.

«Если бы они предоставили это мне…»

Никогда не доверять.

Девчонка знает эти горы как свои пять пальцев, а у него есть только карта. До сегодняшнего дня служба безопасности Ком-Бабелии ограничивалась контролем над дорогами и воздушными коридорами. Все равно что найти иголку в стоге сена.

Не доверять никому.

«Особенно этой мерзавке Иезавели».

Ненависть искажает его лицо, и без того изможденное страданиями, которые причинила ему несколько часов назад операция по извлечению пули. Амфетамин почти не действует. Для себя Сахар приберегает инъекции посильнее.

Потом.

«Они могли пойти только на восток!»

Он включает рацию.

— Тексье.

— Никаких следов возле Гравьер и Сент-Маргерит.

Тексье в гневе вырубает передатчик.

«Они наверняка ушли на восток».

Обыскать каждый квадратный метр.

Тексье знает, что у Иезавели почти неисчерпаемые физические возможности.

«Но не у тех двоих».

Они задерживают ее. За беглецами гонятся уже четырнадцать часов.

«Мы уже должны были поймать их».

Мерзавка, мерзавка, мерзавка.

Наказ Сахара:

— Она нужна мне живой, слышите?

«Ну еще бы!»

У Сахара слабость к этой девчонке. Он пресмыкается, раболепствует перед ней.

Если бы решал Тексье…

Он отдает приказания по рации:

— Сворачиваем на правый склон, потом сто метров вдоль гребня.

Ногу сверлит боль.

Тексье связывается с людьми, отвечающими за юго-западный участок.

— Тексье. Есть что-нибудь?

— До сих пор ничего.

— Должны же они где-то быть, черт возьми!

Он меняет частоту, чтобы выйти на связь с теми, кто следит за дорогами.

И рявкает в трубку:

— Тексье!

— Ни одной подозрительной машины. Но…

Он ревет в передатчик:

— Но что?!

— На трассе движение, и нам приходится быть очень осторожными. Есть вероятность, что они могли проскользнуть.

— Вы думаете, что упустили их?

Заминка на пару секунд.

— Нет.

— Мы с полуночи прочесываем территорию, три голодных калеки не могли выйти из леса и сесть в машину так, что мы их не заметили.

Участок от гряды Барр до Салель просматривается в бинокль. У них не было шансов просочиться. В это время года видимость идеальная.

— Вы совершенно правы.

— Я хочу, чтобы вы дошли до Вана и Шамбона. Увеличьте частоту рейсов. Немедленно!

«Мы должны были увидеть их».

Они где-то прячутся.

Тексье сжимает кулаки.

«Если только они не…»

— Вот мерзавка!

Единственный возможный вариант.

Он хватает рацию.

Иезавель знает, что мы в конце концов отыщем ее благодаря нановирусам.

— Тревога, всем патрулям. Красный код.

«Это же очевидно».

Она не может сбежать.

«И знает об этом».

Она нападет.

Единственный выход для Иезавели — нападение. А не защита или бегство.

Мерзавка, мерзавка, мерзавка.

— Все в Ком-Бабелию! Исполнять немедленно!

Настолько очевидно, что он не подумал об этом.

— Хозяин!

— Они у вас?

— У меня есть все основания полагать, что вы рискуете увидеться с ними раньше нас.

— Что ты хочешь этим с…

Тут Сахар понимает.

— Все мои люди сейчас на дороге. Я отдаю необходимые приказы тем, кто еще остался на месте.

Тексье поимели.

«Как дешевую шлюху!»

И теперь Сахар в опасности.


ТИН,

3 января 2008

— У нас мало времени, чтобы принять решение.

Лицо Иезавели вновь стало строгим, каменным.

«Что будем делать?»

— Скорее всего Сахар отправил большинство своих людей в погоню за нами, поэтому у нас есть еще час или два, пока они не догадаются.

Изможденная Камилла шепчет:

— Убежать невозможно.

«Они идут за нами по пятам, десятки людей, которые располагают средствами, не оставляющими нам никаких шансов».

Иезавель продолжает:

— Они перекрыли все пути, ведущие на юг и восток. На западе Лозерские горы, пройти через них шансов нет. Весь район, начиная от гряды Барр, у них под контролем.

Единственное место, где они не будут нас искать.

«По крайней мере сразу».

В утробе зверя.

— Нужно мыслить трезво. В центре мы найдем машину, оружие и…

Натан резко обрывает ее:

— Про оружие никто не говорил!

В глазах Иезавели пылает гнев:

— Натан, очнись! Если мы не будем играть по их правилам, мы пропали. Сахар ни перед чем не остановится, чтобы обезвредить нас. Тебе и Камилле смерть гарантирована. А вот мне…

Иезавель в руках этих подонков, их безумные опыты.

«Нападение вместо бегства».

Иезавель, простая лабораторная крыса.

— Выбора нет.

Камилла произнесла это ясным голосом. Натан удивленно поворачивается к ней.

— Где бы мы ни были, Иезавель будут травить, как зверя. Она никогда не станет свободной… Если я правильно поняла, нановирусы позволяют засечь ее на расстоянии нескольких километров. Выбора у нас нет.

Иезавель продолжает:

— Сахар действует очень осторожно. Я ключ к возведенному им зданию.

Крыса решила выйти из клетки.

— В Ком-Бабелии мы найдем машину, документы. Если повезет, сможем даже напасть на некоторые объекты.

«А именно на те, что позволяют тебя выследить».

— И вообще…

Цена ее свободы.

— …у меня там кое-какие счеты…

Она берет Натана за руку.

— Ты не обязан идти со мной, но поверь мне: если ты останешься здесь, один, у тебя нет ни малейшего шанса.

Или это, или стать очередными подопытными человека-в-сером.

— Надеюсь, они пока не догадались и не поджидают нас там.

— А что потом?

«Если мы выживем».

Иезавель отвечает с улыбкой:

— Потом?.. Есть у меня одна идея.

С дьявольской улыбкой.


Они подходят к центру. Все спокойно.

«Охотники еще ищут нас где-то там, на востоке».

— Никого, прорываемся.

Иезавель отдает военные команды.

— Начинаем с подопытных. Нужно устроить диверсию, чтобы добраться до Сахара. В центре еще полно охраны.

Первые дома, церковь. Иезавель проводит их по лабиринту улиц и дворов.

Доверие.

Неоднородный массив из каменных домиков сухой кладки и недавно выстроенных зданий такой же высоты, с беленными известью стенами, способных вместить десятки людей.

Десятки подопытных.

«Сколько их там, внутри?»

Преодолев первый барьер, ряд старых домиков с шиферными крышами, они выходят непосредственно к центру.

С дороги он не виден.

Современные здания, плотно прилегающие к скале, растянулись на сотни метров, внизу к ним подступают первые каменные дубы и сосновый бор. Их сияющая белизна контрастирует с черной поверхностью скалы.

Иезавель вполголоса описывает местность.

Эффективность.

— Шесть зон: старая деревня, где живут ученые и охрана, помещения для мужчин, для женщин, для Сахара и его приближенных, общие здания, столовая, молитвенные залы, души, кухня, погреба и т. д., а еще зона исследований и испытаний. Ком-Бабелия построена в форме круга.

— А что в центре?

«Глупый вопрос».

— Сахар.

Она уточняет:

— Крипта.

Иезавель вдруг подает им знак спрятаться. Мимо проходят два охранника, они вооружены и одеты в черную форму.

— Улицы постоянно патрулирует охрана. Их рейсы рассчитаны по минутам и установлены точным расписанием, которое составляется заранее.

Натан шепчет:

— А где палаты?

Она отвечает ему гримасой.

— Скажи лучше — камеры…

Потом:

— Там.


Когда распахивается дверь в помещение для мужчин, которую Иезавель вскрыла чем-то вроде лома, Натан сталкивается взглядом с одним из подопытных.

Мужчина садится на постели.

Зомби.

«Вероятно, до отказа накачанный наркотиками».

Застигнутый врасплох, Натан отводит глаза, но этого краткого мига хватает, чтобы понять, какая пустота сквозит во взгляде мужчины.

Никаких эмоций, ни возбуждения, ни стресса. Абсолютно ничего.

«Робот».

Кукла, выставленная в витрине к Рождеству. Застывшие глаза, руки, приводимые в движение замысловатым механизмом. А между тем это человек. Возможно, ему делали лоботомию. Натан оборачивается к Камилле и видит, что она думает о том же. По спине пробегают мурашки.

— Твою мать!

От матраса, на котором сидит подопытный, пахнет плесенью. Зал разделен колоннами, из маленьких окошек, прорезанных в стене напротив, льется мягкий свет. Воздух ледяной.

Тошнота.

Натан осматривается. По бокам от центрального прохода лежат больше сорока одинаковых матрасов, в шесть рядов, расстояние между которыми меньше метра.

«Сорок семь».

Сорок семь чертовых подопытных в распоряжении этих психов.

«И сколько еще женщин в таком же положении?»

На матрасах — подопытные, спящие или разбуженные их внезапным появлением. Вокруг начинают шевелиться тела. Это движение будит спящих и заставляет подняться тех, кто дремлет и оттягивает момент, когда придется покинуть холодную волглую постель.

Натан представляет Камиллу в рядах этой армии живых мертвецов.

Женские спальни, где слышится, когда потушат свет, как прерывисто дышат охранники, насилуя пленниц с остановившимся взглядом.

Иезавель рассказывала о женщинах, которых заставили стать проститутками.

Леденящее соприкосновение с бетоном, который сковывает Камиллу, замуровывает ее заживо всякий раз, когда на нее наваливается один из этих мужчин. Ее насильно уложили, раздвинули ноги, подчинили этому новому долгу.

«Чтоб они все сдохли!»

Натан стряхивает с себя кошмарное видение, услышав крик.

— Натан!

Пока Натан и Камилла застыли у входа, Иезавель суетится возле матрасов, развязывая путы.

— Помогите же мне!

Десятью минутами позже то же самое повторяется в помещении для женщин. По улицам начинают сновать накачанные лекарствами полуголые подопытные с блуждающим взглядом. Теперь Иезавель направляется к зданию, где держат подопытных обоих полов с серьезными физиологическими расстройствами.

«Куда хуже, чем просто концлагерь…»

Болезнь эксплуатируется здесь крайне рационально, из дефективных тел извлекается максимальная польза. Все предусмотрено. В основной части здания ставят опыты на легких больных. Тут испытывают все возможные технологические новинки.

Двое ученых в белых халатах хлопочут возле обнаженных тел.

Новые частоты волн, образцы микрочипов второго и третьего поколения, попытки генетических скрещиваний. Плоды многолетнего труда и самых смелых экспериментов. Новый мир в процессе становления.

«Они создают, но не лечат».

Раздается оглушительный вой сирены.

— Дали сигнал тревоги!

«Двое ученых испарились».

— Нужно все сделать быстро.

Иезавель начинает действовать.

Воительница.

Вооружившись скальпелем, она кидается на троих охранников, только что вошедших в здание.

— Хватайте все, что попадется под руку, и защищайтесь!

Она отдает точные приказания:

— Сзади есть две двери. Откройте их и выталкивайте подопытных на улицу, а я займусь этими тремя.

Их оглушает сирена.

Камилла тут же приступает к делу, а Натан в оцепенении наблюдает за тем, как Иезавель сражается с тремя громилами. Точным жестом она перерезает первому горло, второго ударом отбрасывает в сторону. Третьему вонзает в глаз скальпель и выдергивает его как раз вовремя, чтобы не попасть под удар второго охранника, который вновь пытается атаковать ее. Через долю секунды он уже на полу, захлебывается собственной кровью. Иезавель подбирает два самозарядных пистолета, которыми охранники не успели воспользоваться. Она машет Натану, чтобы тот пошевеливался.

Руки по локоть в крови.

Натан заходит в коридор, где встречается со странным существом. Оно тихонько пережевывает хлеб, опершись о стену и невозмутимо выставив вперед раздутый, как на седьмом или восьмом месяце беременности, живот, под которым болтается огромный пенис без яичек.

«Черт, да что за…»

Иезавель хватает его за руку и тянет назад.

— Брось! Это конечная стадия. Нановирусы вгрызаются в его кости… они доберутся до структуры ДНК максимум через двадцать четыре часа.


— Теперь прорываемся в крипту!

Вокруг них царит смятение. План Иезавели сработал отлично. Подопытные разбегаются во все стороны, за ними гонятся десятки охранников, которые явно не справляются с ситуацией. Группа из шести подопытных уже достигла внешних границ центра. До свободы рукой подать.

«Если их не отловят раньше».

Возле крипты никого. Иезавель бросается к входной двери.

— Заперто.

Она отступает на несколько метров, стреляет по замку и мощным ударом ноги выламывает то, что осталось от двери.

Они вваливаются в пролом. Лестница уходит под землю, внизу еще одна дверь, открытая, они переступают через порог.

Перед ними Сахар.

Опьяненный гневом.

Снова приказы:

— Натан, закрой дверь, и подопри ее чем-нибудь, что найдешь, чтобы нас не побеспокоили.

Потом, не сводя глаз с Сахара, она обращается к Камилле.

— Со стороны ризницы, справа от тебя, будет дверь, — сделай то же самое. Есть еще один вход в глубине. То же самое…

По-прежнему смотрит Сахару в глаза.

Решительная.

— У нас будет в запасе пара минут, прежде чем сюда Вломится Тексье.

Иезавель кричит:

— Выполняйте!

Камилла и Натан выполняют.

Раздается замогильный голос Сахара.

— У тебя нет шансов, Тексье будет здесь с минуты на минуту.

— Мне некогда с тобой спорить. У меня к тебе только один вопрос.

Сахар вздыхает.

— С чего ты взяла, что можешь убежать от меня?

— Ты совсем спятил, ты… ты себя Богом возомнил!

— Сокровище мое, зачем ты толкаешь меня на крайности? Может, мы могли бы вернуть былое? Одно твое слово, и я все отменю…

— Не в твоей власти стереть эти годы из памяти.

Отмахнувшись от ее замечания, Сахар продолжает монолог.

— Могли бы вернуться в Германию. Нам было бы хорошо там вдвоем. А помнишь красную комнату?

— О какой еще комнате ты говоришь? Я помню пыточную, где ты опробовал на мне свою весьма своеобразную концепцию отцовской любви.

— Тебе не нравится цвет? Могу приказать, чтобы ее перекрасили в синий, если хочешь.

— Мне нравится цвет.

Сахар охает. И пытается положить свою костлявую руку Иезавели на предплечье.

— Ах, тем лучше, я…

— Не трогай меня.

— Но малышка…

— Больше никогда.

— Ты мне так нужна. Я делал все это только ради тебя. Ты моя сила, моя воля, ты та, кого послал Ваал-Вериф, чтобы я указал тебе путь…

Иезавель сухо прерывает его:

— Нет, я скажу тебе, кто я! Я та, что держит в руках нож, который перережет твою поганую глотку… Та, кого каждый раз тошнит при мысли о том, что ты, вероятно, ее родитель, и которая каждый вечер молится о том, чтобы у нее был настоящий отец, закопанный где-то далеко твоими стараниями. Я самка паука, ждущая удобного случая, чтобы вонзить жало в ту вонючую требуху, которая заменяет тебе пищеварительную систему.

«Плачущий ребенок, кричащая от горя мать и жена, отданная на поругание всем мужчинам».

— А еще я — твоя желчь, твои желудочные соки, твоя моча и кал. Вот что ты из меня сделал, папа!

В эти два слога она вложила всю свою ненависть.

— А теперь я вернусь туда, откуда пришла. То есть в никуда. Но и тебя заберу с собой. Точнее, ты отправишься первым. И я в последний раз вдохну твое зловонье, чтобы познать то, до чего никто никогда не должен дойти. Чтобы разжечь свой гнев.

— Так значит, ты никогда не сдашься… ты не видишь, что мне конец… всему конец без тебя. Эти идиоты еще не поняли, но ты — ключ ко всей той махине, которую я возводил, день за днем, столько лет.

— Я бабочка.

— О чем ты?

— Я бабочка.

— Не понимаю.

Иезавель поворачивает голову и усмехается.

— Мне от души тебя жаль.

Пауза.

— Ты не понимаешь созданную тобой военную машину.

— Ты с ума сошла.

— Я не сошла с ума, чертов псих! Я бабочка, которая улетает к Астарте и никогда не вернется, а ты подлый безбожник, потерявший веру.

Сахар выпрямляется во весь рост, сжав кулаки, с побагровевшим лицом.

— Никогда не говори так! Никто не смеет сомневаться в моей вере! Даже ты.

Он пытается ударить ее в висок, но она уворачивается так легко, словно он — ребенок, сердито взмахнувший рукой. Это утраивает ярость Сахара. Иезавель вынуждает его отступить на несколько метров.

— Где мои дочери?

К Сахару возвращается улыбка.

— Так вот ради чего ты вернулась и лезешь к зверю в пасть.

Натан и Камилла переглядываются.

«Этого в плане не было».

Бросив быстрый взгляд вправо, Сахар начинает хохотать.

Боясь, что прибыло подкрепление, Натан смотрит в ту же сторону, но там ничего нет. Только церковные хоры.

«Почему он посмотрел туда, когда она заговорила о дочерях?»

Хохот Сахара эхом отдается в сводах апсиды.

«Пытается отвлечь ее внимание».

Ее дочери.

«Их здесь нет, но он ведь не просто так посмотрел в сторону клироса».

Взгляд Натана падает на алтарь.

«Сейф Сахара».

Иезавель поняла. Ее губы расплываются в улыбке. Это не остается не замеченным для Сахара, который внезапно прекращает смеяться. Она делает несколько шагов к алтарю.

— Сейф, адреса и контакты СЕРИМЕКСа по всему миру.

— Нет!

Сахар бросается к ней.

— Натан, Камилла, придержите его, пока я занимаюсь сейфом!

Он вопит как сумасшедший.

— Пусть орет, его все равно не слышно из-за воя сирены.

Иезавель приподнимает полотно, покрывающее алтарь, и обнаруживает огромный чугунный сейф, он не заперт.

— Ты приводил в порядок документы, когда мы пришли… Хотел удрать потихоньку.

Она открывает тяжелую дверцу и начинает доставать бумаги, одну за другой. Письма, приказы, отрывки из рапортов, пачки банкнот, чековые книжки на предъявителя.

«Разбирать некогда!»

Дискеты, CD-ROM, карты памяти, USB-накопители, жесткие диски. Просмотреть все это сейчас просто невозможно.

— Ты ничего не найдешь, Иезавель.

— Мне ничего и не нужно, кроме адреса.

— Ты не знаешь, где искать.

Она оборачивается и кричит:

— Заткните его, чтобы я могла сосредоточиться!

Натан волнуется.

«Тексье и его люди».

Один только адрес, чтобы начать поиски.

«Если мы выйдем отсюда живыми».

Она перерывает стопки бумаг, которыми завалены три полки, каждая длиннее метра.

Времени нет, снаружи Тексье, готовый подорвать крипту, чтобы остановить их.

— Где мои дочери?

Вдруг она замечает слева, на одной из стопок, фирменный бланк. Она берет его и протягивает Натану.

Берлин, Потсдамер Платц, 7.

— Это название мне что-то напоминает.

«Деловой центр».

— Я уже слышала его от Сахара.


Камилла глаз не сводит с Иезавели. Вся эта сцена — крипта и старик, возомнивший, что в его покрытых пятнами руках судьба мира, — оставляет ее совершенно равнодушной. Она не обращает внимания на слова Сахара. Точнее, она их отторгает.

«Плевать на него».

На что направлены исследования СЕРИМЕКСа? Что за люди участвуют в проектах этого безумца?

Плевать на них.

Что за государства, правительства, националистические или ультранационалистические движения?

И все эти компании, которые уже больше двадцати лет растут как на дрожжах.

Все эти фирмы, исполненные доброй воли, и их рекламные листовки повсюду: лидеры косметического рынка, рынка мобильной связи, антидепрессантов, препаратов от целлюлита, таблеток от прыщей и головной боли.

«Пустота, одна пустота».

Но именно в этом настоящий замысел психов из СЕРИМЕКСа. У нее перед глазами, с тех пор как она появилась на свет.

Постоянно.

С тех пор, как появились на свет они все.

Он ежедневно в их распоряжении. Его можно пощупать. Этот проект непрерывно реализуется в их собственных ванных комнатах и холодильниках. Он существует с тех пор, как празднуется юбилейный год, со времен колонизации и первого рабства, со времен Каина и Авеля. С тех пор, как люди живут в обществе.

Новый человек!

«Какой бред!»

С тех пор, как человек дорос до того, чтобы держать свой член и писать стоя, с тех пор, как он считает себя достаточно сильным, чтобы что-то строить и направлять оружие на другого человека.

Все тот же бред.

Камилла предпочитает сосредоточиться на гордом профиле Иезавели. Она одна способна что-то сделать.

«Она сделает что-нибудь».

Она должна.

Когда они наконец встречаются взглядами, Камилла видит в глазах Иезавели надежду, которую так хотела увидеть.

Пока Иезавель копается в сейфе под алтарем, смутные чувства обретают форму в устах Камиллы.

«Я люблю тебя».


Слышны громкие удары во входную дверь.

Натан кричит:

— Тексье здесь!

Воспользовавшись тем, что Натан на мгновение отвлекся, Сахар вырывается из его рук и бросается на Иезавель. Но в последний момент, уже почти настигнув жертву, вдруг резко уходит вправо, скрывается за алтарем и выныривает оттуда с оружием в руках.

Камилла видит это и пытается предупредить Иезавель.

— Осторожно!

Сахар, не раздумывая, направляет оружие в ту сторону, откуда слышен крик, и нажимает на курок. Камилла беззвучно оседает на пол с красным пятном посреди лба.

«Отметина».

Натан в ужасе кидается к ней и сжимает в объятиях.

— Камилла, Камилла, Камилла!

Когда Сахар поворачивается к алтарю, Иезавели там уже нет.

— Тебе от меня не уйти!

Тут он понимает, что она зашла сзади, — одна рука сдавливает ему горло, другая хватает за руку, в которой он держит оружие.

Камилла истекает кровью.

«Сахар должен заплатить за это».

Стук в дверь не прекращается.

— Почему ты всегда губишь красивое?

Натан склонился над безжизненным телом.

Вот-вот начнется схватка, со стороны двери доносится треск. Петли долго не выдержат.

Стараясь освободиться из рук Иезавели, Сахар извивается, как одержимый, но у нее крепкая хватка, все ее внимание направлено на ствол. Сцепившись, они перемещаются ближе к алтарю. Иезавель догадывается о намерениях Сахара, но уже поздно — он с силой ударяет ногой по дверце сейфа, чтобы захлопнуть ее. Пока Иезавель пытается оттолкнуть его, бумаги оказываются вне досягаемости.

— Черт, код!

В ярости она резко заламывает руку Сахара назад. Слышится сухой хруст, оружие падает на пол, Иезавель подбирает его и тычет Сахару в живот. Потом отступает, оторопев.

— Отцеубийство.

Натан качает головой:

— Самозащита.

— Audaciores sunt semper qui inferunt bellum.[47] Я хорошо усвоила урок, Сахар. На этот раз смелая я.

И она разряжает обойму, не сводя глаз с пораженного Сахара, который вдруг понял, что умрет.

А она выживет.

Краткий миг тишины.

Новые удары в дверь.

Потсдамер Платц, 7.

Тексье.

Камилла, Натан и мои дочери.

Срочно.

Иезавель хватает зажженную свечу и бросает на алтарь. Как только ткань загорается, она срывает ее и кидает на груду скамеек, которыми Натан завалил входную дверь. Дерево сухое, огонь вспыхивает мгновенно. От пылающих досок идет густой дым. Пламя поднимается все выше.

Потом она хватает Натана, который отбивается, выкрикивая имя двоюродной сестры, и тянет его назад.

— Камилла мертва, Натан. Я отомстила за нее. Мы еще можем спастись.

Иезавель ведет его вглубь, к лестнице. Проходя мимо тела Сахара, Натан плюет на него.

— Куда мы идем?

— Все выходы заблокированы. Если разобьем витраж, попадем прямо на крышу ризницы, с которой можно спуститься на кладбище. Там они нас ждать не будут, а внизу как раз припаркована машина Сахара.

Она показывает Натану ключи от «Мерседеса».

— Взяла в сейфе.

За их спинами с зловещим скрежетом рушится входная дверь, и в проеме появляется Тексье. Вид у него угрожающий как никогда. Потолок церкви уже лижут языки пламени.

Два десятка подручных, рассеявшихся по залу вокруг этого громилы, действуют поразительно точно и эффективно. Натан понимает, что они, несмотря на огонь и исходящий от него жар, почти инстинктивно оптимизируют свои передвижения, концентрическими кругами сходясь к клиросу.

Иезавель ускоряет шаг и одним махом взбегает по лестнице. Пятеро головорезов, среди которых Тексье, бросаются за ними, остальные вытаскивают наружу тело Сахара и сейф, который был у него за спиной. Их преследователи — здоровяки, они несут на себе килограммы обмундирования так, словно оно ничего не весит. Лица скрыты под черными масками.

Самый проворный из них оказывается на одной высоте с Натаном и с невероятной силой ударяет его в спину, а потом в лицо. Разбивает ему нос и верхнюю губу. Воспользовавшись тем, что подручный на миг потерял равновесие, Иезавель подпрыгивает и ударяет ногой, чтобы повалить его на остальных.

Натан поднимает голову.

За их спинами раздается голос Тексье:

— Ну что, повеселилась, сучка? Дальше ты не пойдешь!

Вместо ответа Иезавель быстро запирает за собой дверь на ключ. Так они выгадывают еще несколько секунд.

В лицо пышет жаром. Сверху открывается впечатляющий вид на объятую огнем апсиду.

А в центре — тело Камиллы, распростертое на полу.

— Труп Сахара они уже вынесли.

Но не успели прихватить пульт управления, расположенный слева от алтаря.

Иезавель берет предназначенный для молитвы стул и изо всех сил кидает в ближайший витраж. Смахивает осколки стекла тыльной стороной ладони, вскакивает в оконный проем и прыгает.

— Давай, Натан!

Он бросается к окну, чтобы посмотреть, — Иезавель прокатилась по засыпанной снегом крыше ризницы, двумя метрами ниже. И уже скользит по шиферу, направляясь к кладбищу. Справа подбегают подручные, дверь за его спиной открывается, и Натан тоже прыгает.


Иезавель и Натан на полной скорости выезжают из ворот Ком-Бабелии на черном «Мерседесе», оставляя позади десятки трупов.

Взрыв.

Иезавель кладет руку Натану на предплечье.

— Пульт управления ближнего действия.

Последствия взрыва не заставят себя ждать.

— Вирус выпущен.

Натан догадывается, что происходит.

Нановирусы, которыми напичканы подопытные, множатся и расползаются, как пырей. Кровь, вытекающая из безжизненных тел, дает им нежданную возможность для распространения.

Вирус перекидывается с клетки на клетку, с одного тела на другое, вступает во взаимодействие с мебелью, с ползающими по земле насекомыми.

У него предостаточно органической пищи. Наконец-то освободившись от оков, он с жадностью пожирает человеческую плоть.

В том числе и плоть Камиллы.


ТИН,

3 января 2008

Двадцать минут спустя благодаря двойной дозе морфина боль исчезла почти так же быстро, как и появилась.

Она осмелилась в него выстрелить.

«Ноги».

Краткого проблеска сознания хватает, чтобы слабым голосом отдать последние распоряжения Тексье.

«Я их больше не чувствую».

— Иезавель.

Тексье безразлично смотрит на сухощавое тело Сахара и машинально отвечает ему.

— Уехала на «Мерседесе» вместе с Сёксом. Они от нас оторвались, мы ничего не смогли сделать.

«Средь бела дня мы бессильны».

— Слишком много машин, свидетелей на дороге. Наверное, они уже возле Обена.

Ее дочери!

«Я знаю, куда она едет».

Один из врачей, занимающихся Сахаром, подходит к кровати, наскоро обустроенной в лаборатории.

— Нужно оперировать, не теряя ни секунды.

Сахар еле-еле приподнимает правую руку.

— Тексье, еще кое-что.

Амбал склоняется над ним, в нескольких сантиметрах от его рта.

— Иезавель.

— Да.

— Она…

Сахар с трудом сглатывает.

— Берлин.

Потом:

— Живую… или мертвую.

Он указывает пальцем на дверь.

— Бумаги… бумаги в сейфе…

Тексье кивает.

— Задача номер один.

Сахар теряет сознание.

Врач не церемонясь выталкивает Тексье.

— А теперь уходите. Давление очень низкое, мы можем потерять его.

Он послушно отходит в сторону.

Берлин, задача номер один.

Прежде чем выйти, он окликает врача:

— Он выкарабкается?

Задача номер один для него.

— Не знаю… задет позвоночник… зато, кроме селезенки, не поврежден ни один жизненно важный орган, настоящее чудо…

Не слушая дальнейших объяснений, Тексье открывает дверь и выходит в коридор. Он узнал то, что хотел. Он уверен, что раз ни один жизненно важный орган не затронут, Сахар будет цепляться за жизнь, пока не отправит на тот свет Иезавель.

«Живучий, как вошь».

Ситуация ясна. Либо он прикончит Сахара и смотается со всем, что только может унести.

Несколько тысяч евро, которые заперты в сейфе.

Либо сделает ставку на безумие старика и подчинится приказу. Джон Манкидор.

Правая рука Сахара. Да и все остальные паразиты никогда не позволят ему распоряжаться здесь без позволения Хозяина.

Вариант номер два.

Решение принято.

«Сейф».

Порабощенное тело

В ОКРЕСТНОСТЯХ ДИЖОНА,

3 января 2008

«Мерседес» Сахара мчится по трассе А39 в сторону немецкой границы. Сидящие в нем Иезавель и Натан ни словом не перекинулись с тех пор, как бежали из Ком-Бабелии.

Камилла.

Иезавель достает из кармана деньги, чтобы заплатить за проезд по трассе и заправиться.

Отомстить за Камиллу.

«И что я делаю здесь, с Иезавелью, которая собирается разыскивать своих дочек по всей Европе?»

Клоны ее дочерей, клочки окровавленной плоти, утыканные трубками и плавающие в емкостях с амниотической жидкостью.

Вместо того, чтобы пойти в полицию.

Просто-напросто.

Так сделал бы любой, у кого есть хоть капля здравого смысла.

«А что потом?»

Камиллу уже не вернешь.

Языки пламени, лижущие ее тело.

Вопрос срывается сам собой:

— Куда мы едем?

Иезавель, сидящая за рулем, не сводит глаз с дороги.

— В Берлин.

— Почему в Берлин?

— Это единственная зацепка, которая у меня есть.

— То есть?

— Потсдамер Платц, семь.

Некоторое время Натан переваривает информацию.

— Это еще что?

Она словно колеблется, потом повторяет:

— Единственная зацепка, которая у меня есть.

Натан кивает.

— Окей.

«Снова нестись куда-то».

Мало того, нестись, зная, что позади полчища Сахара, которые, должно быть, уже бросились за ними вдогонку.

— Ты ведь подумала тогда, что они уже ждут нас там.

Она кивает.

— Твой отец… я хотел сказать, Сахар, возможно, предупредил тех, кто охраняет твоих дочерей, чтобы их спрятали в надежном месте.

— Не думаю, что он успел. Он не ожидал, что я в него выстрелю.

«Никому и в голову не придет, что дочь может выстрелить в отца».

— Достаточно одного его приказа, чтобы они хладнокровно расправились с твоими дочками.

Иезавель напряглась, это видно по затылку. Натан спрашивает себя, не зашел ли он слишком далеко.

— Мне очень жаль, я не то…

— Ты не понимаешь.

— Мне правда жаль, уверяю тебя.

Она раздраженно машет рукой.

— Я не собираюсь забирать своих дочерей…

— Тогда почему мы оказались на трассе, ведущей в Берлин?

— Я хочу их уничтожить.


— Убить родных дочерей?!

Глаза Иезавели превратились в два мутных окуляра, направленных на дорогу, где мелькают белые полосы.

— Я-то думал, речь идет о том, чтобы вырвать их из когтей Сахара.

Иезавель с силой давит на тормоз и въезжает на аварийную полосу. Через сотню метров «Мерседес» останавливается. Иезавель отстегивает ремень безопасности и хватает Натана за плечи.

— Это чудовища!

«Клоны».

— Это не мои дочери, а плоды долбаных генетических экспериментов, им от двух до пяти лет, они кишат нановирусами и дожидаются часа, когда технология разовьется настолько, что они смогут вылезти из своих резервуаров, вот что они такое.

«Не ее дочери».

Усвоил.

— Я понял.


Образ Иезавели складывается все отчетливее — одновременно с паззлом, который Натан пытается собрать с октября прошлого года. Многочисленные потрясения, перекликаясь друг с другом, придают отражению в зеркале небывалую ясность. Погибли почти все, кого он любил и ценил. Александр, Бахия, Дени, Камилла.

«Мама».

Мари, должно быть, с ума сходит, беспокоится о них.

Камилла!

«Она даже не в курсе…»

Сообщить ей о смерти Камиллы.

Мари упадет в обморок, когда узнает.

Натан подбородком указывает на руль.

— До Берлина осталось около тысячи километров.

Иезавель слушает молча.

— Если нам повезет и будет хорошая погода, доберемся туда часов через десять.

В три или четыре часа утра.

Потом найти этих монстров и обезвредить их.

— Я должен вернуться не позже, чем через два дня.

«Чтобы быть рядом с Мари».

Иезавель отвечает холодно:

— В любом случае, если мы не вернемся через два дня, будет слишком поздно.

Натан кивает, отстегивает ремень безопасности и перелезает на заднее сиденье.

«Поспать».

Забыться.

И добавляет, прежде чем лечь:

— Останови на следующей заправке — мне срочно нужно позвонить.


Сахар не мог предвидеть всего.

Уставившись на дорогу, наблюдаю, как мимо проплывают указатели, пока «Мерседес» пожирает километры. Доль, Безансон, немецкую границу пересекли без проблем. Об угоне машины никто не заявил.

Точно ли он умер?

Сомнение.

Хотелось бы остаться рядом с папой, чтобы убедиться, что он больше никогда не поднимется на ноги. Если нужно, просидеть там, пока его не сожрут черви. Но времени нет, дело срочное, Тексье наступает на пятки, и сомнение гложет меня, не давая заснуть за рулем.

Вдали от мира, которым правят машины.

Баден-Баден, Раштат, Вальдорф.

В сердце бывшей обители Питера Дахана.

Даже если он действительно умер, что он завещал?

Кто займет его место? Фоб, Фирмини? Дядя Джон, этот мешок с деньгами, жаждущий власти?

Король умер, да здравствует король.

Или Тексье со своей стальной хваткой?

Это было бы вполне в духе Сахара — назначить амбала на свое место, чтобы быть уверенным, что остальные возразить не смогут.

Впрочем, неизвестно, по плечу ли ему заправлять всеми их делами.

Слишком сложно.

Мудрено.

Хейльбронн, Ансбах, Швабах, Нюрнберг.

Мощным усилием воли гоню нахлынувшие воспоминания.

Сколько еще выдержит мое тело?

Сколько потребуется.

— Давно мы приехали?

Натан потягивается, разминая затекшие конечности.

Семь утра, они въехали в Берлин уже около часа назад. Поняв, что Иезавель движется к восточному пригороду, Натан притворился, будто все еще спит. «Мерседес» затормозил на тихой, плохо освещенной улочке вдали от богатых кварталов. Иезавель вышла из машины и остановилась у покосившегося деревянного забора. Тихонько приподняв голову, Натан разглядел за забором пустырь, заросший ежевикой и акациями. На другой стороне улицы — огромный белый коттедж. Качели. Натан пожал плечами и снова лег спать. Когда Иезавель через час вернулась за руль, в уголках ее глаз блестели слезы.

«Не мое дело».

Это ее прошлое.

— Только что.

«Она не хочет рассказывать».

Небо за суперсовременными башнями делового центра начинает светлеть, и Потсдамская площадь постепенно оживляется. Они оставляют «Мерседес» на прилегающей улочке и заходят в ближайшее кафе, чтобы подзаправиться и немного привести себя в порядок.

«Не думать о Камилле».

И о том, как Мари вчера вечером кричала от отчаяния в телефонную трубку.

Через полчаса они уже стоят у входа в дом номер семь. В здании больше десяти этажей, здесь находится около тридцати различных организаций. Аренда нежилых помещений на несколько дней, недель или месяцев. В основном брокерские фирмы, занимающиеся биржевыми инвестициями. Трастовое управление, оптимизация портфеля ценных бумаг и все в таком роде.

— У Сахара есть филиал или офисы в этом здании?

— Очевидно, да. После того как в восьмидесятых разорилась Фаб-Кортекс, он больше не вкладывает все деньги в одно дело. Он практикует разные инвестиции, чтобы избежать банкротства.

— У него много бабок?

— Недостаточно, чтобы купить Дассо или Майкрософт, но и не мало.

— А как же те инвесторы, которые участвуют в проекте Ком-Бабелия?

— Они лишь делят с ним риск. Я даже не уверена, что Джон Манкидор в курсе.

— Джон кто?

— Гзавье Лапорт-Доб.

Натан берет это на заметку.

— Давнишний друг твоего отца?

— У Питера нет друзей.

Она выдерживает паузу.

— Его первый инвестор… кажется, они встретились в конце шестидесятых.

— То есть, если я правильно понимаю, ты, как наследница, теперь владеешь значительным состоянием?

Иезавель бросает на него ледяной взгляд.

— Мне плевать на бабки.

Она с силой сжимает запястье Натана. Натан смотрит ей в глаза. Ее пальцы постепенно расслабляются, и она отпускает его руку.

— В любом случае, мы не знаем, умер ли он на самом деле.

Натан предпочитает вернуться к насущным вопросам.

— Ладно… Какой этаж нам нужен?

Нерешительность.

— Понятия не имею.

— Как это?

— Единственное, что я успела прочесть, пока Сахар на меня не накинулся, это «Потсдамер Платц, семь».

— Вот дьявол, хоть что-то еще ты должна знать, разве нет?

— Я не раз слышала, как Джон и Питер называли этот адрес. У меня было всего несколько секунд, чтобы принять решение, и я сочла, что это важная информация. Знаю, это самодурство, но нужно было действовать быстро. Тем более, одного приказа Питера достаточно, чтобы клонов перевезли куда угодно или разбросали по всему свету… Он сотрудничал с промышленными концернами Китая, Северной Кореи, Индии. И на этих клонов у него наверняка были планы. Если у нас получится отыскать их прежде, чем их разделят, мы выиграли. Если нет, то как бы то ни было…

Распространение вируса…

— Но я знаю, что он почти регулярно вел переговоры с кем-то, кто находился здесь, так что, думаю, это важная информация.

«Пытается убедить меня».

Натан пожимает плечами.

Иезавель пробегает глазами список имен, которые значатся на информационном табло.

— Есть идеи?

Она показывает пальцем на одно из имен. «Кристофер Фромм & Ко».

«Всегда одни и те же инициалы: К.Ф.».

Быть может, предположение Иезавели не так уж безосновательно, как кажется.


Они поднимаются на лифте на двенадцатый этаж дома № 7 по Потсдамер Платц.

— Фишку с инициалами придумал Лоик, во время стажировки в прошлом году.

Лоик Эшен, пропавший невесть куда, тоже может вступить в борьбу за наследство.

— Довольно простой код, позволяющий им узнать друг друга, где бы они ни находились. Особенно когда речь идет о поиске информации в Интернете. Своего рода игра.

Распространение.

— Они руководствовались вирусным принципом.

«Как и в случае с телом Иезавели».

— Значит, никакой загадки…

— Нет… это игра, как и все остальное в наши дни. Одна большая ролевая игра, в которой каждый, исходя из возможностей, продвигает свои фишки.

«Игра как способ распространения ультралиберальной трансгуманистической мысли».

Игра — ведь играть любят все.

Особенно те, у кого фишек нет.

— Н-да, неплохая идея.

Лифт открывается, и они умолкают. Иезавель идет вперед по коридору, снова сосредоточенная и натянутая, как струна. Она подает Натану знак молча следовать за ней.

«Руку держит на самозарядном пистолете, спрятанном под курткой».

Прикладывает ухо к двери, ведущей в офис «Фромм & К°», и несколько секунд прислушивается, готовая уловить малейшее колебание.

— Никого. Заходим.

Натан закатывает глаза.

— Как?

Не успевает он задать вопрос, как Иезавель вышибает дверь плечом. Простая фанерная дверь, для Иезавели это не помеха.

Натан беспокойно озирается. Похоже, шум никого не потревожил.

Камилла с дыркой во лбу.

«А, да черт с ним!»

Он тоже заходит.

— В офисе никого.

Иезавель уже осмотрелась.

— Почуяв недоброе, крысы бегут с корабля… Вчера вечером в этом офисе еще кто-то был.

Она указывает на пепельницу, полную окурков.

— Но удивительно, что они не убрали за собой.

Она проводит пальцем по папкам, стоящим на полках единственного в комнате книжного шкафа.

— Немало документов АО Фаб-Кортекс, американской компании Питера и Джона. Мы не ошиблись.

— Компания до сих пор существует? Я думал, она закрылась в восьмидесятые.

— Видимо, они открыли ее снова.

— …или те, кто работает в этом офисе, очень ею интересуются.

Он берет первую попавшуюся папку и начинает листать.

— Есть что-нибудь?

— Только архивные документы.

— Ничего конкретного?

— Может, все же найдется что-то, что выведет нас на след клонов? Какое-нибудь имя, адрес…

Он переворачивает несколько страниц.

— Если я правильно понимаю, предшественница СЕРИМЕКСа — маленькая калифорнийская фирма, открытая в конце шестидесятых. В шестьдесят девятом АО Фаб-Кортекс предприняло попытку восстановить спинной мозг женщины, у которой был поврежден позвоночник, воссоединить двигательные нервы. Этот проект увенчался созданием микрочипа, который самостоятельно подзаряжался благодаря перепадам температуры тела. Что обеспечивало ему практически неограниченный срок службы.

— Мне знакома эта технология. Если не ошибаюсь, микрочипы были снабжены термоэлектрической системой подзарядки и литиевой батареей.

На мгновение в глазах Иезавели загорается странный огонек.

— Если чип, находившийся в теле, разрушался, это могло привести к возникновению глубоких и болезненных ран, которые все время гноились.

Натан добавляет:

— По всей видимости, с этим им справиться не удалось.

— Да их это и не очень волновало… На тот момент, по крайней мере. Подопытных хватало. Мало кто следил за их экспериментами, никто не знал, чем они занимались на самом деле, и не мог оценить последствий. У них была почти полная свобода… скажем, их деятельность еще считалась законной.

Она смотрит в стену.

— Еще я знаю, что они обнаружили на человеческом теле две точки, в которых температура изменяется быстрее всего, наиболее подходящие для зарядки батарей, — одна на лбу, чуть ниже того места, где начинают расти волосы, а другая на тыльной стороне ладони.

Натан рассматривает шрам на лбу Иезавели. Девушка понимает это, заметив его взгляд.

— Такие же отметины, как у тебя.

Шрам на тыльной стороне ее ладони.

Ее взгляд на долю секунды затуманивается.

«Словно она хотела сказать мне нечто важное».

— Еще что-нибудь?

— Нет… ничего…

Шорох страниц.

— Только технические подробности, отчеты, формулы.

Он берет еще одну папку — результат тот же. Ничего другого на полках нет. Тут он натыкается ногой на коробку, стоящую прямо на полу.

«Как будто ее кто-то забыл».

Натан приподнимает крышку: бухгалтерские документы.

— Что это?

Иезавель заглядывает ему через плечо.

— Кажется, их счета.

— Дай посмотреть.

Через несколько минут они вынуждены признать очевидное: в офисе они больше ничего не найдут. Возвращение на исходную позицию.

— Нам остается только дожидаться здесь, пока кто-нибудь не вернется за этими бумагами.

— Если вообще вернется…

«Офисы сдаются на несколько дней, недель или месяцев».

— Компьютеры они перевезли, телефоны тоже… если бы нам только удалось взглянуть на список их звонков…

Натан со злостью пинает коробку.

— Черт, да ничего у нас нет! Ни одного имени, ни одного адреса…

Его взгляд падает на ворох конвертов и счетов, валяющихся на полу возле перевернутой коробки.

«Конверты…»

— Кажется, я кое-что нашел…

— …почту доставляют не сюда.

— Это ведь съемное помещение, а у фирм обычно бывает абонентский ящик в каком-нибудь более надежном, постоянном месте…

— Большая часть счетов отправлена по адресу 10785 Берлин, Клингельхеферштрассе, 24.

— Если нам повезет, то почтовый ящик по-прежнему проверяется каждый день, даже несмотря на то, что компания переехала из этого офиса.

— В любом случае, это единственное, что у нас есть.

Иезавель уже направляется к выходу.


Указанный адрес привел их к запертой на ключ персональной ячейке в камере хранения. 10.30 утра, почтовые служащие еще не приходили. По словам одного из соседей, они появляются только ближе к полудню.

«А что касается клиентов…»

Через два часа заходит почтальон с внушительной ношей. Иезавель и Натан с нетерпением ждут снаружи, не сводя глаз с интересующей их ячейки. В нее опускают несколько конвертов, это доказывает, что компания под названием «Фромм & К°» до сих пор существует.

Как только служащий удаляется, Иезавель кидается к дверце ячейки. Натан удерживает ее за руку, указывая на потолок зала через стеклянную витрину.

— Камера.

«Если взломаем ячейку, нас тут же засекут».

— И чего мы этим добьемся?

Натан достает два конверта, взятых из коробки, и сует Иезавели.

— Кое-что из их почты у нас уже есть.

— Но это ничего не значащие письма, возможно, сейчас перед нами находится куда более важная информация, на расстоянии вытянутой руки… Достаточно всего лишь…

Натан мотает головой.

— Я спешу покончить с этим так же, как и ты. Бахия, Александр, Кам…

В горле застревает ком, Натану приходится сделать над собой усилие, чтобы продолжить.

— Камилла.

Месть.

Он с трудом сглатывает и снова трясет перед ней распечатанными конвертами.

— Только представь, что там ничего, кроме таких же счетов, что нас арестуют из-за ерунды…

«Когда мы почти у цели».

— Я потерял слишком много близких за последние дни. И не хочу оказаться в тупике. Мразь, которая устроила весь этот ужас, рано или поздно поплатится, и если даже с ними разберемся не мы, это будут флики или старуха с косой… но я… я отказываюсь терять тебя и твой чертов самозарядный пистолет.

«Иезавель».

Бомба.

Приступ кашля.

— А теперь мы забьемся в какой-нибудь тихий утолок и будем следить оттуда за этой проклятой ячейкой, потому что иначе наши друзья, если они хоть немного соблюдают осторожность, никогда не войдут в эту дверь. Мы в Берлине, сейчас 2008 год, Стена давно пала, и повсюду висят камеры наблюдения. Ничего общего с Прива или Ком-Бабелией, откуда твой отец, или Сахар, или Питер Дахан, или я не знаю еще кто, выпустил тебя с полным набором нановирусов, позволив действовать по своему усмотрению.

«Она, наверное, вымоталась… больше двух суток не смыкала глаз».

Бомба замедленного действия.

«И как она еще держится?»

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ты жертва…

С коротким фитилем.

— …так что умерь свой пыл и докажи мне, что ты не такая сумасшедшая, как твой отец.

«Орел или решка».

Снова игра, в которой каждый из игроков двигает свои фишки.

— Ты прав.

Облегчение.

— Но я в этой истории никому не доверяю. Ни друзьям моего отца, ни его врагам, ни фликам.

Она отводит глаза.

— Кроме тебя.

Натан догадывается, о чем она думает:

«Ты лучшее, что когда-либо случалось со мной».

Он обнимает ее и осторожно переводит на другую сторону улицы. То, что началось с кровавой бани, обычно ею и заканчивается.

Камилла.

«Если Иезавель взорвется, я взорвусь вместе с ней».


На Клингельхеферштрассе полдень, а никто и не думает подходить к почтовому ящику с надписью «Фромм & К°». Тянутся долгие часы, и Натан снова и снова возвращается к мыслям о мертвых и к предположениям, о которых лучше бы не вспоминать. Иезавель смотрит на него сочувственно.

«В тепле, с мамой».

Плакать в ее объятиях.

Он уже начинает задумываться о том, стоит ли чего-то их единственная зацепка, как вдруг в камеру хранения заходит низенький толстый мужчина в дешевых мокасинах и кожаной куртке. Натан кладет руку Иезавели на предплечье. Машинально. Девушка и так настороже. Пока она наблюдает за этим типом, готовая броситься за ним вдогонку, как только он откроет ТУ САМУЮ ячейку, Натан трезво оценивает ситуацию.

Их разделяет сотня метров.

Боевая готовность.

«Секунд пятнадцать, чтобы догнать его».

Глазок камеры слежения.

«Как можно меньше светиться».

«Как с ним заговорить? Прямо здесь? Сейчас? Или проследить за ним и расспросить в каком-нибудь тихом местечке?»

Мужчина вышел из «БМВ» цвета серый металлик, наскоро припаркованной на тротуаре. Внутри никого. Вокруг тоже.

«Он один».

Простой служащий.

Можно расспросить прямо сейчас.

«Если только этот тип не заорет».

Может прокатить.

Мужчина набирает код доступа к ячейке, Иезавель уже на ногах.

— Поторопись.

Когда они, запыхавшись, заходят в камеру хранения, ячейка уже закрыта. Тип складывает ее содержимое в сумку, здоровается с ними и направляется к выходу. Иезавель преграждает ему путь. Кивает Натану, чтобы он следил за улицей. Тип вопросительно смотрит на нее.

— Эй, что это вы делаете?

Иезавель отвечает по-немецки, быстро, почти автоматически:

— Не кричите, не зовите на помощь, ведите себя спокойно.

Она приподнимает край куртки, пистолет холодно поблескивает в лучах света, льющегося сквозь стеклянную витрину. У мужчины округляются глаза. Он начинает паниковать.

«Не профи».

— Что еще за фигня?

— Как тебя зовут?

— Фридрих… Фридрих Хабер.

Она запоминает.

— Послушайте, я не знаю, что вам… у меня при себе денег нет, только одна купюра в двадцать евро… я обычный служащий и…

— Просто отвечай на вопросы.

Тип нервно кивает.

— Ты работаешь на «Фромм энд К°»?

— Нет.

— Не смей мне врать! Я только что видела, как ты вынимал их почту.

— Я… я на них не работаю, я получил задание от клиентов моего работодателя забирать письма из этого ящика и доставлять их на другой адрес.

— Кто твой работодатель?

Фридрих Хабер получает затрещину, край куртки вновь приподнимается, под ним поблескивает металл.

— Ладно, ладно… я работаю на маленькую фирму, которая занимается доставкой посылок, срочной корреспонденции и прочего. Все законно, клянусь вам. Я простой служащий, который вкалывает меньше чем за тысячу евро в месяц…

Иезавель пристально всматривается в него. Дешевая одежда, плохая туалетная вода.

Она вздыхает, и Натан успокаивается.

«Обычный служащий».

— Куда ты должен доставить письма?

Хабер немного расслабляется:

— Это я вам сказать могу, сейчас, секундочку, у меня записан маршрут.

Он достает из сумки черный блокнот и лихорадочно перелистывает страницы.

— Сат.

Иезавель старается припомнить, но имя ни о чем ей не говорит.

— Я должен доставить все Сильвии и Генриху Сат.

— Куда?

— Коттедж в центре города, в районе Фриденау-Шенеберг.

— Ты ездил туда раньше?

— Нет.

Она бросает на него недоверчивый взгляд.

— Клянусь вам, это правда.

Иезавель и Натан быстро переглядываются.

— Ты сразу отвозишь почту?

— Нет… сначала я должен заехать в офис.

В его голосе слышится волнение. Иезавель кивает, указывая на мобильный.

— Позвони им и скажи, что поедешь сразу.

Хабер колеблется. Но в итоге сдается. Как только он кладет трубку, Иезавель продолжает:

— Твоя «БМВ»?

Он утвердительно кивает.

— Подвезешь нас.


Натан паркует машину в десятке метров от «БМВ», на противоположной стороне улицы. Вероятно, в таком престижном районе два седана никак не будут выделяться на фоне окружающей роскоши. Шикарные дома, коттеджи, окруженные огромными ухоженными садами. Живущие здесь люди могут позволить себе доставку почты частной фирмой.

«И соблюдение полной конфиденциальности».

— Теперь я могу идти?

Иезавель, похоже, погружена в свои мысли. Она останавливает взгляд на Хабере, словно на каком-то ничтожном насекомом. Служащий делает шаг по направлению к своей машине. Иезавель выходит из задумчивости, раздается ее резкий голос.

— Ты остаешься с нами.

— Но я ведь вам больше не нужен…

Натан смотрит на нее с упреком.

— Мне жаль, Фридрих.

Под этим подразумевается:

«Мы не можем допустить, чтобы ты рассказал о нас своему начальнику, а тот предупредил клиентов».

— Если все пойдет хорошо, мы отпустим вас через несколько часов, не волнуйтесь… чистая формальность.

Видимо, ее слова не успокоили Хабера, чей взгляд перескакивает с лица Иезавели на ее руки и правую полу куртки.

Безразличная к его смятению, Иезавель берет брелок с ключами, который еще висит у него на пальце, и протягивает Натану с просьбой припарковать «БМВ» чуть подальше и присоединиться к ним у ворот.

«Можно подумать, она всю жизнь только этим и занималась».

Параноидальное окружение Сахара, в котором она выросла.

Когда он возвращается, ворота уже широко распахнуты, Иезавель велит заходить поскорее и закрывает за ним.

— Внутри никого.

Натан указывает на камеру слежения.

— Думаешь, они могут просматривать видео на расстоянии?

— Вряд ли… модель старая, возможно, в их отсутствие за домом следит частное охранное предприятие.

Она подходит ближе.

— Камера не включена, значит, они отлучились всего на пару минут.

«Или на пару часов».

— Они где-то недалеко.

Посыпанная гравием дорожка, ни одной лишней травинки, идеально подстриженные кусты многолетников, — они приближаются к входной двери.

— Не здесь.

Иезавель подталкивает перепуганного служащего.

— Безопаснее зайти сзади.

Обойдя дом, они оказываются в небольшом садике, окруженном изгородью из хвойных растений, которая защищает их от посторонних взглядов. Иезавель не ошиблась. В окне, под которым они стоят, регулярно мигает маленький красный огонек.

— Присмотри за ним, пока я буду заниматься сигнализацией.

Натану достаточно одного взгляда на Фридриха Хабера, чтобы убедиться, что тот ничего не собирается предпринимать. Бедняга дрожит от страха. Вид самозарядного пистолета часто вызывает подобную реакцию у нормальных людей. В мире жестокости, куда Натана погрузила Иезавель, стерта грань между нормальным и ненормальным. Рядом с Сахаром и Тексье Иезавель кажется совершенно обычной девушкой…

«А рядом с этим беднягой?»

Любой на его месте спрашивал бы себя, не сошел ли он с ума, не стал ли жертвой идиотского розыгрыша, как в том фильме Дэвида Финчера, где Майкл Дуглас оказывается вовлечен в зловещую игру без видимых правил…

«Как же он называется?»

«Игра».

«Снова игра…»

От размышлений его отвлекает глухой стук.

— Можно заходить.


Сильвия и Генрих Сат любят роскошь, и им нравится демонстрировать это. Кухня в стиле хай-тек, деревянные панели, дорогая мебель и полотна известных художников. Стены коридора, ведущего в гостиную, увешаны фотографиями, на которых изображена парочка бойких пенсионеров лет семидесяти. Вечерние платья, фраки, драгоценности, костюмы за три тысячи евро, нарисованные помадой улыбки и чудеса пластической хирургии. Натан подходит к Иезавели.

— Их фамилия ни о чем тебе не говорит?

Она с сожалением мотает головой.

— Нет.

— А лица?

Не потрудившись ответить, она направляется к двери. Стенной шкаф. Она бросает взгляд на Хабера.

— Сможем спокойно обыскать дом.

Иезавель проникает в гостиную, приняв последнюю меру предосторожности:

— Не забудь отобрать у него мобильный.

Не заботясь больше о служащем, она приступает к тщательному обыску. Натан заходит следом, из распахнутой двери в глубине комнаты до него доносится шелест бумаги и стук выдвигаемых ящиков.

«Кабинет Генриха Сата».

На фотографиях он запечатлен рядом с видными немецкими политиками и промышленниками.

Иезавель коротко поясняет.

— Микроэлектроника и биохимия.

Натан непонимающе смотрит на нее, пока не догадывается, что она говорит об источнике благосостояния Сата. Она садится в кожаное кресло и включает компьютер, но натыкается на пароль.

— Дерьмо.

Она встает, в несколько прыжков добирается до коридора и возвращается меньше чем через полминуты. Снова устраивается в кресле перед монитором и набирает код из девяти цифр. Доступ разрешен. На ее губах мелькает лукавая улыбка.

— Слава Альцгеймеру и его проклятой болезни… Код тот же, что и у ячейки в камере хранения.

Она без дальнейшего промедления углубляется в цифровую память Генриха Сата. Натан оглядывается, стеллажи вокруг заставлены томами в кожаном переплете. Золотое дно для исследователя, бегло говорящего по-немецки.

«Жаль».

— Я оставлю тебя, пойду осмотрю коттедж.


Жилище семьи Сат, одноэтажное и слегка приподнятое фундаментом, занимает как минимум триста квадратных метров. Помимо кухни, гостиной и кабинета Натан обнаруживает столовую, способную вместить человек пятьдесят, маленькую гостиную и полдюжины комнат разных цветов и размеров. Все помещения обставлены со вкусом и содержатся в безупречной чистоте. Однако ничего, что могло бы их заинтересовать, здесь нет.

И все же в последней комнате, в гардеробной, Натана поджидает сюрприз. Его внимание привлекает шкаф, из которого доносится приглушенный шум двигателя. Натан поворачивает ручку. За дверью лестница, ведущая в подвал. Шум усиливается.

«Система охлаждения».

Он нажимает клавишу выключателя, загорается резкий неоновый свет. Натан бросает взгляд назад.

«Предупредить Иезавель?»

Пожимает плечами и начинает спускаться. Дойдя донизу, он оказывается перед дверью и приоткрывает ее. У него опускаются руки.

Лаборатория. Суперсовременная.

«Нет! Не лаборатория».

Хранилище.

Совершенная техника, расставленная вокруг семи внушительных емкостей.

«Пустых».

Дочери Иезавели.

Тысяча триста километров позади, а впечатление такое, будто они все еще в Ком-Бабелии.

На стеллажах десятки банок.

Красные этикетки, белые этикетки.

Натан тут же проводит параллель с тем, что Иезавель рассказывала им в ночь побега из ризницы Ком-Бабелии. Отголоски детства Иезавели, опытов ее отца.

Красная комната, кровь.

«Я должен предупредить Иезавель».

Он не может сдвинуться с места.

За спиной раздается голос:

— Еще недавно они были здесь.


Стою в дверном проеме с каменным лицом.

Неприступный бункер.

«Его хранилище».

Все эти годы банки были здесь.

Сахар, привязанный к своим куклам как к детям. Фетишизм, доведенный до крайности.

Мои дочери.

Он не мог решиться на разлуку с ними. Дождался последнего момента.

Их еще не разделили.

Уверенность.

Натан обнял меня за талию, и это не неприятно мне. В его взгляде отражается исходящая от меня скрытая боль. Перед глазами проносится жизнь, моя внутренняя тюрьма и физические муки. Мое тело, порабощенное Питером Даханом. И все остальные порабощенные тела.

Но не мой дух.

Он никогда не сможет контролировать мои мысли. Они всегда ускользали от него. Все эти годы Сахар упорно пытался подчинить малейшую частичку моего биологического устройства и в то же время доказал, что не способен повлиять на ход моих мыслей. Сахар, во всей своей посредственности жадного до власти человека.

Кукловод.

Куклы — существа жестокосердые, лишенные каких бы то ни было чувств.

Банки, наполненные кровью, заспиртованными органами людей и животных.

Но я не такая.

Нужно хоть чуть-чуть поспать. Веки отяжелели, на борьбу со сном уходит несколько мгновений, которые кажутся вечностью.

Побочное действие нановирусов.

Закрываю глаза. В голове порхает маленькая охристо-коричневая бабочка. Крылышки поднимаются и опускаются так медленно, что я чувствую, как напрягаются ее мышцы. Эти трепыхания внушают мне какое-то радостное чувство. В бабочке нет той безупречной механики, какую я представляла. И хотя внешне она напоминает машину с точно выверенными движениями, перед ней тоже открыто сразу несколько извилистых путей, и она доверяется случаю и воздушным потокам. Я долго слежу за ней и не могу оторваться, думая о том, откуда она вдруг появилась.

Когда насекомое наконец забивается в дальний уголок моей памяти, я поднимаю глаза. Натан.

Возмутитель спокойствия.

И детонатор.


Перед стеллажами с банками стоят семь пустых емкостей. Иезавель кивает, давая Натану понять, что видит такое не впервые.

— В зале 120 такое же оборудование.

Генрих и Сильвия Сат знакомы с технологиями СЕРИМЕКСа.

— Этот дом — одно из убежищ, которыми Сахар обзавелся с годами, чтобы защитить свои тылы и предотвратить возможную катастрофу.

Она указывает пальцем вверх, имея в виду, что выудила эти сведения из памяти компьютера.

— Они работают на Сахара. Это посредники, а не ученые. Получают деньги за то, что хранят технику и, если нужно, размещают у себя сотрудников Питера. Давнишние клиенты АО Фаб-Кортекс. Еще со времен DHA.

— А что это такое?

— В семьдесят седьмом был получен патент на систему слежения, обнаружения и персонального розыска, микроскопический передатчик, который можно внедрить в человеческое тело. В семьдесят девятом Фаб-Кортекс выкупила права на это изобретение и окрестила его Little DHA, то есть Digital High-Angel,[48] за спасительные и в то же время смертоносные функции цифрового чипа.

— Припоминаю… В бумагах из офиса на Потсдамер Платц говорилось о микрочипе, который мог нанести телу подопытного непоправимый вред.

— Джон вспоминал о нем с ностальгией, как о комбинированном защитнике, который позволял соединить наши души с искусственным интеллектом.

— То есть?

— Технология как путь к искуплению.

— Что ты прочла в документах Сата по этому поводу?

— Старина Генрих Сат помешан на своем архиве. Он отсканировал и оцифровал почти всю документацию Фаб-Кортекс начиная с конца шестидесятых годов. Но…

— Но?

— …он не так глуп, и пин-код, открывающий доступ к компьютеру, — всего лишь обычная система защиты, от которой нет никакого толка. Большая часть документов зашифрована, а у меня нет ключа, чтобы прочесть их. Я обшарила всю комнату, но ничего не нашла.

— Наверное, держит при себе.

— Маньяки, помешанные на архивах, всегда держат ключи при себе.

— А ты не сумеешь взломать код?

Иезавель слабо улыбается.

— Мое тело напичкано нановирусами, но они не дают мне интеллектуальных преимуществ. И у науки есть свои пределы. Так что отвечаю на твой вопрос: я не компьютерный гений.

Натан улыбается ей в ответ.

— Ты сказала, что некоторые данные не закодированы…

— Да, например, публикации в прессе, посвященные Фаб-Кортекс. Я смогла восстановить часть своей истории. Питер плевать на меня хотел. На самом деле с середины восьмидесятых годов различные группы сторонников евангелической церкви и креационизма в правительственных кругах начали выступать с резкой критикой имплантируемых под кожу чипов. Ее подхватили ассоциации по защите прав граждан, и, поскольку Фаб-Кортекс сотрудничала с производителями продовольственных товаров, союзы потребителей…

— …категорически отказались от поддержки опытов.

— Их не щадила ни региональная, ни общенациональная пресса. В экономике этой части Соединенных Штатов религиозные лобби имеют такой вес, что они были вынуждены перевезти оборудование в Европу, бросив немалую часть имущества… и денег.

— И результаты пятнадцатилетних исследований… Представляю себе, в какой ярости они были, и инвесторы тоже.

— И тут появилась семья Сат.

— Которая вдруг предложила приютить их, когда они очутились в Европе.

— Сегодня, после терактов 11 сентября, когда все помешаны на общественной безопасности, охране спокойствия и карательных операциях, те же лобби добивались бы того, чтобы проект увенчался успехом.

— Только в те времена миссия была невыполнима.

Иезавель морщится.

— Тогда транснациональные корпорации, религиозные организации и исследовательские группы еще не вступали в тайный сговор, как сегодня. И они пренебрегли религиозной обстановкой.

— Сахар? Удивительно.

— Питер Дахан не всегда был Сахаром. Конечно, он всегда увлекался мистикой, но Библия для него — научный труд, не более того.

— Что-то вроде Евангелия от науки и техники.

— Если угодно… Во всяком случае, он никогда не говорил о ней как о столпе веры. В традиционном понимании… К тому же за исключением Ветхого Завета и нескольких более поздних текстов, Питер не признавал Библию предметом культа. Он считал Иисуса Христа и Магомета узурпаторами.

— Ясно.

— Как бы то ни было, Фаб-Кортекс пришлось отложить свой проект в долгий ящик, по крайней мере официально, и компания якобы никогда не рассматривала вопрос о серьезном распространении продукта.

— Значит, в действительности она так и не закрылась.

— Очевидно, нет, поскольку после этого продукты Фаб-Кортекс перепродавались другим американским фирмам, так или иначе с ней связанным.

— И?

— Сам подумай… Электронные браслеты для детей, сбегающих из дома, для тех, кто совершил преступление на сексуальной почве и остался на свободе под надзором, для людей, страдающих болезнью Альцгеймера… Фаб-Кортекс и сегодня извлекает большую выгоду от промышленного производства этих продуктов… Питер мне об этом не рассказывал…

— Как будто ему плевать на бабки.

— Ошибаешься, он очень внимательно изучал счета.

— Я не это имел в виду. Можно подумать, что для Сахара деньги — необходимое средство, но не самоцель…

— Естественно, когда их полно.

— Я…

До них доносится какой-то шум.

— Слышал?

— Что?

— Тихо!

Иезавель прикладывает к губам Натана указательный палец, чтобы он замолчал.

— Наверху кто-то есть…

Щелчок.

— Входная дверь.

Голоса.

— Они вернулись.

Ответы.

Натан смотрит на часы: 23.59.

— Уходили ужинать.

— Надо поторопиться, пока они не обнаружили Хабера и не ускользнули у нас из-под носа.

Иезавель обхватывает голову Натана и касается губами его губ. Всего один миг.

— Это чтобы подзарядить батарейки.

Блестящие глаза Натана, устремленные на нее.

«Человек-машина».


ПРИВА,

5 января 2008

Первое ощущение — горький вкус желчи во рту, пробуждение. Сахар открывает глаза, вокруг белизна и могильная тишина. Смутно знакомое место. Никакого праха, жара костров и крика сирен.

«Я все еще жив».

Постель, чистые простыни, монитор, на котором отражается его сердечный ритм.

«Где я?»

Сахар пытается повернуть голову, но шейные мышцы не слушаются. С ногами то же самое.

Правая рука.

Пальцы шевелятся, ему удается, скривившись, приподнять правую руку, но ноги не двигаются, несмотря на все его усилия.

«Я парализован?»

На экране справа горят часы, несколько минут первого.

«Какой сегодня день?»

Слева, совсем рядом, раздается неприятный звонок.

«И сколько я уже прикован к этой постели?»

Сердечный ритм ускоряется. Должно быть, звонок — предупреждение для тех, кто за ним наблюдает. Действительно, меньше чем через полминуты появляется Карола Фирмини.

— Я не слышал, как открылась дверь.

Голос у него глухой, сиплый. Фирмини догадывается, о чем он хочет спросить.

— Не беспокойтесь, это действие седативных препаратов, которые нам пришлось вколоть вам, чтобы не отказало сердце.

— Сердце?

— У вас обгорело больше тридцати процентов тела, вы перенесли четыре операции менее чем за двое суток. Трансплантация кожи, извлечение пуль из позвоночника.

«Позвоночник… ноги…»

— Я парализован?

— Боюсь, что да.

— На всю жизнь?

Фирмини не удостаивает его ответом.

— Где мы?

— Из соображений безопасности вас перевезли в лабораторию Прива. Ком-Бабелия сейчас кишит фликами.

— По… поселок…

«Нет сил выговорить».

— Тексье действовал поразительно эффективно. Вытащив из крипты сейф и определив вас в надежное место, он и его помощники часов двенадцать трудились не покладая рук, чтобы «зачистить» и обезопасить территорию. Всех подопытных выловили, живыми или мертвыми. Трупы, разложившиеся настолько, что их нельзя транспортировать, были сожжены или зарыты, постройки демонтированы и по возможности преданы огню, а все, что удалось спасти, перевезено сюда или в подземелья виллы в Шомераке.

— Остались…

— Остались ли следы?

Сахар шевелит пальцами правой руки в знак того, что она поняла верно. Меньше движений, экономия сил.

— Одни развалины, никакой возможности отыскать нас здесь. Мы были заранее готовы к такому повороту событий.

— Прекрасно.

«Начнем заново, как обычно».

Сахар исторгает противный смешок.

Иезавель.

«Она должна заплатить за все причиненное зло».

— Тексье.

— Хотите, чтобы я позвонила ему?

— Где?

— На немецкой границе… уехал, как только закончил здесь. Он сообщит, когда доберется до Берлина… вероятно, на рассвете.

— Бумаги… в сейфе…

Его пульс учащается, усталость, боль.

— Я позову врача.

Фирмини подходит к двери. Сахар хрипит, пытаясь остановить ее.

Жалкий скрип.

— Бумаги… сейф!

Она замирает у двери, но не оборачивается.

— Где… бумаги?

Фирмини наконец поворачивается к нему лицом. С досадой хмурит лоб.

— У нас возникла небольшая проблема.

— Кто?

— Джон.

— Что?!

Сахар едва не задохнулся. Его пульс подскакивает до ста восьмидесяти ударов в минуту. Срабатывает автоматический сигнал тревоги. Фирмини стоит неподвижно, словно не слышит его.

— Все думали, что вы… ну, учитывая ваше состояние… никто не предполагал, что вы очнетесь.

Сахар шевелит пальцами. Она продолжает.

— Джон сказал, что в лучшем случае вы станете овощем… Тексье, конечно, взбесился, но все остальные были согласны с Джоном, и… пока Тексье разбирался с Ком-Бабелией, мы начали серьезно обсуждать, что делать дальше.

«Она надеется заработать прощение, играя в откровенность».

Почему Джон?

— Джон заявил, что все принадлежит ему, а когда мы отказались целиком передать ему руководство, дождался ночи и сбежал с бумагами, которые были в сейфе.

«Патенты, деньги, карты памяти, контракты, клиентская база…»

Но сперва Иезавель.

Последний вопрос.

— Сколько?..

Фирмини не понимает, о чем он спрашивает.

— Сколько… времени… мне осталось?..

— Мы не знаем. Все будет зависеть от того, выдержит ли сердце.

«Мое сердце не откажет».

До тех пор, пока не умрет ОНА.

Сахар жестом велит Кароле Фирмини уйти. Слишком много плохих новостей сразу.

«Тексье, молодчина Тексье».

Гонится за Иезавелью.

Дрянь.

«Он не даст ей ни малейшего шанса».

Более двух десятилетий исследовательской работы и опытов над ее телом скоро будут сведены к нулю. Она достигла пика своего физического развития. В лучшем случае ей осталось жить два или три года. На начальной стадии вирус не вечен.

Иезавель — всего лишь первая стадия процесса.

«А не результат».

Значит, она может рассчитывать максимум на три года, начиная с сегодняшнего дня, и понятия не имеет о том, как поведет себя тело в последние месяцы активности вируса. Впрочем, продолжительность ее жизни может сократиться до одного года, и даже меньше. Вирус — штука предательская, неконтролируемая, никому не известны его долгосрочные последствия. На этот счет существуют только смутные предположения. Учитывая то, какое количество смертей наблюдалось сразу после инъекции, ученые стали возлагать надежды на подопытных второго и третьего поколения. Иезавель уже не в игре. Так что нужно было по полной использовать ее потенциал в короткие сроки.

Иезавель теперь в прошлом.

«Тексье привезет ее мне».

Сахар снова проваливается в беспокойный сон.


Безразличный к пейзажу и городам, которые он проезжает, Оливье Тексье борется со сном, вцепившись в руль «Рендж Ровера». Он отправился в путь без подручных.

«Разобраться самому».

Никаких следов, никаких свидетелей.

На него почти перестал действовать допинг, который он принимает уже двое суток. У Тексье на уме одно.

«Уничтожить Иезавель».

Задушить ее своими руками.

Улыбка.

«Вставить ей в зад».

И как следует придушить собственными руками.

Потом проверить, как размещены малышки, и прикончить эту мразь, Джона Манкидора.

«Предатель».

Если бы в тот раз, в октябре прошлого года, Сахар позволил Тексье действовать на свое усмотрение…

«Не понадобилось бы нестись на другой конец Европы, чтобы отыскать безмозглую шлюху».

Из-за боли, раздирающей правый бок, он вынужден останавливаться каждые два часа и подолгу отдыхать.

Он никогда не предаст Сахара.

«Единственный из всех».

Фоб, Фирмини, Манкидор, Эшен — все они чертовы предатели, готовые на что угодно ради денег.

«Всему свое время».

И только потом — награда.


БЕРЛИН,

5 января 2008

— Иезавель, какой приятный сюрприз!

Сильвия Сат, подвыпившая и слишком сильно накрашенная, собирается снять пальто, но тут в другом конце коридора, ведущего к комнатам, появляется Иезавель.

— Как же ты изменилась! Я не видела тебя много лет…

— Я вас не помню.

— Конечно, тебе ведь тогда было, кажется, не больше шести или семи, но…

Удивление быстро сменяется другим, неясным чувством: поднятые брови, бегающий взгляд, сомнение.

— Откуда ты?

Безо всяких уверток:

— Из подвала.

Сильвия, кажется, только сейчас замечает Натана.

— Что за мужчина тебя сопровождает, и почему ты не на юге Ардеша, как планировалось?

Она хмурит брови.

— Где Питер?

Последний удар.

— Питер мертв.

Натан представляет, сколько сведений, расчетов и поспешных выводов тотчас же завертелось в голове у старушки.

Питер мертв, наследство, бабки, сеть, инвестиции, безопасность.

— Как это случилось?

Перевод:

«Почему я до сих пор не в курсе?»

— Я здесь для того, чтобы сообщить тебе об этом и рассчитаться.

Она холодно добавляет:

— Рассчитаться за все.

«Либо ей не сообщили о смерти Сахара, либо она превосходная актриса».

Ей не сообщили.

— Где Генрих?

Старушка растерянно лепечет что-то, уже не зная, положить ей пальто или снова надеть. На ее лице появляется лицемерное выражение убитой горем вдовы.

Натан видит, что Иезавель сдерживается, чтобы не ударить ее.

— Он… он должен быть у себя в кабинете, я думаю… Пойдемте, я вам покажу.

«Она даже не удивлена, что дочь Питера каким-то образом попала к ней в дом».

Питер — король, где бы он ни был, даже на том свете. И все, что непосредственно с ним связано, имеет такое же влияние. Опасения, страх и бабки.

Когда они заходят в кабинет Сата, старик сидит за компьютером, побагровевший от гнева.

— Кто-то рылся в моих документах!

Иезавель достает из-под куртки самозарядный пистолет и выталкивает Сильвию на середину комнаты.

— Надо поговорить.

Она оборачивается к Натану.

— Думаю, ты можешь пойти выпустить нашего приятеля Фридриха Хабера, он нам больше не нужен.


В шкафу пахнет мочой. Пленник судорожно вздрагивает.

«Страх».

Натан испытывает то же чувство.

А еще ярость.

«Кто Иезавель на самом деле?»

Монстр, который должен умереть, шизофреничка, женщина, мать, дочь, тело, имеющее право на наслаждение.

Но не только.

Источник всех его бед.

«Стоит ли доверять ей?»

Потому что она пережила худшее, что может быть? Потому что они переспали? Потому что нужно отомстить за Камиллу и Бахию?

Хабер с испугом смотрит на Натана, который указывает ему на дверь и велит проваливать без лишних вопросов. Протягивая ключи от машины.

«Одна ненависть порождает другую».

Иезавель вовлекает его в адскую гонку.

«Самоубийственную».

Натан машинально закрывает дверцу шкафа. Слышно, как хлопает входная дверь, как заводится «БМВ».

«Сейчас я должен быть в морге, плакать над Камиллой».

А не стоять здесь, посреди этого безумия.

Подумать. Распространение смерти. Вирус.

«Я переспал с ней».

Вирус.

Опершись спиной о шкаф, Натан медленно сползает на пол. Его взгляд блуждает по узорам настенного ковра.

Заражен.

«Вот и настал мой черед».

Еще одна пешка, распространяющая смерть.

Еще одно порабощенное тело.

«Порабощенное тело?»

Озарение. Адреналин. Порабощенные тела.

Понять.

Кусочки паззла с трудом собираются воедино. Натан упирается и поднимается на ноги.

«Иезавель не преследует те же цели, что и я».

Он стоит в коридоре, осознавая, как меняется его видение ситуации. Боль утраты, вызванная смертью Камиллы, нарушила ход игры.

Порабощенные тела.

Проект Сахара выходит за рамки простой системы усовершенствования тела с целью извлечения выгоды. Сахар жаждет не контроля над телом-Иезавелью или телами-подопытными, но чего-то большего. Он хочет не только контролировать, но и порабощать.

«Ключ».

Порабощать, и тогда контроль будет порождать контроль. Давнишняя мечта, причинившая столько зла в двадцатом веке: управлять жизнью, исправлять ее, карать, когда она развивается не в том направлении, выбирать, что будет существовать дальше, а что должно исчезнуть с лица Земли. Сталинская зараза, ядерная смерть, град испытаний.[49] Сахар не стремится к господству над массами, над народами и территориями. Его проект целиком и полностью направлен на подчинение отдельно взятых тел, когда управляемые тела станут телами порабощенными. Сахар не так уж безумен, как кажется, он знает, что общественный контроль связан с длительными процессами, которые не поддаются влиянию со стороны человека. И он торопится, желая ускорить развитие существующих тенденций.

«В этом его слабость».

Контроль — еще не порабощение. Порабощение подразумевает подчинение духа. Как Сахар рассчитывал подчинять дух? С помощью какого рычага воздействия? Как он надеялся заставить людей добровольно повиноваться?

Иезавель.

Натан застыл посреди коридора.

Иезавель знает ответ, не подозревая об этом.

«Страх? Власть? Наслаждение?»

Снова вопросы без ответов.

Число человеческое.

Натан решает вернуться к Иезавели.


Питер мертв, Иезавель молода, а значит, управляема, до наследства рукой подать: мысли Генриха и Сильвии Сат угадать нетрудно. Они сразу соглашаются на разговор.

В комнату заходит Натан, Иезавель вопросительно смотрит на него, но так ничего и не говорит.

— Хабер уехал.

— Тем лучше.

— Он может поднять тревогу.

Иезавель поворачивается к Генриху, по-прежнему держа его на прицеле. Старик еле скрывает свой гнев.

— Что тебе нужно? Деньги? Компания твоего отца?

Иезавель улыбается.

— Все это я оставляю вам. За дело уже взялся дядя Джон.

Натан произносит отчетливо, ледяным тоном:

— Я скажу вам, что нам известно… Если хотите, чтобы мы этим ограничились, слушайте внимательно и дополняйте по мере необходимости.

Взглянув на него, Иезавель стискивает зубы. Натан продолжает:

— После разорения Фаб-Кортекс ваш выбор пал на Берлин, где вы рассчитывали получить поддержку друзей, в частности, в сфере фармацевтики…

Он импровизирует.

— С корыстными намерениями вы провели серию опытов над беременными спортсменками… потом открылась граница Советского Союза… но история вновь сыграла с вами злую шутку. Падение Берлинской стены ускорило ваш отъезд во Францию, где вы приобрели на имя Питера Дахана землю и недвижимость на юге Ардеша, в долине Увез. Вам пришлось начать все с нуля и самим создавать условия, необходимые для принятия проекта… Покидая Калифорнию в 1986 году, вы поклялись никогда не повторять прежних ошибок. Вы переживали закрытие проекта Little DHA как обидный промах и все же опять стали действовать так же.

Генрих Сат раздраженно прерывает его.

— Нужно было найти новую технику! Оплатить ремонт и оборудование новых помещений! Заслужить доверие. Занять свою нишу в местном обществе. Поддерживать, пополнять и при необходимости восстанавливать сеть пособников и спонсоров в регионе, а в дальнейшем и на всем континенте. Найти подопытных…

— Кто отвечал за эту работу?

— Питер обеспечивал безопасность территории.

«Оливье Тексье, от имени Питера».

— Я занялся разработкой прикрытия на новом месте, лоббировал наши интересы в государственных и финансовых структурах региона. В то же время я должен был следить за тем, чтобы от нас не отказались партнеры.

«Тексье со своими методами убеждения и давления».

— Вам также пришлось приспособиться к новой обстановке… приспособиться, продолжая производить…

Сат подхватывает, все больше и больше нервничая.

— Изменилась политическая и экономическая ситуация… усиливалась глобализация капитала… возросло значение маркетинга во всех областях, правительство стало уступать во влиянии транснациональным корпорациям — в сфере компьютерных технологий, мультимедиа, телекоммуникаций, вооружения и в фармацевтическом секторе. Коровье бешенство, ГМО, биометрия, шпионские компьютерные программы, тотальный контроль. Еще пять-десять лет назад такого и представить было нельзя… Росло влияние лобби, выступавших против объединения био- и нанотехнологий…

— Плевать я хотел на всю эту болтовню!

Натан кидается к Сильвии, хватает ее за руку и по локоть разрывает рукав платья, обнажая татуировку.

— Вот что действительно важно!

Он уличающе тычет пальцем в Генриха Сата.

— Вы, покажите вашу руку!

Старик стоит неподвижно. Натан орет, вне себя:

— Поднимите рукав!

Сат подчиняется. На его правой руке обнаруживается несчетное число царапин, образующих надпись: 666.

— А теперь объясните это!

Вцепившись в самозарядный пистолет, Иезавель смотрит сквозь руку Сата так, словно тот бесплотен.

— Отвечайте, какая связь между татуировками и всем этим дерьмом? И кончайте заливать про политико-экономические трудности!

В глазах Генриха и Сильвии Сат читается неподдельный ужас.

— Питер Дахан мертв!

Старик уступает и начинает серьезно рассказывать.

— Мы все расплачиваемся за безумие Питера…

Его взгляд снова останавливается на Иезавели. Пока она жива, Питер всегда будет влиять на их жизнь.

— Отрывки 13:4–5, 14:9–12, 16:2, 17, 18 и 20:4 из Откровения святого Иоанна…

— Продолжайте!

— Мы выучили их наизусть…

По его лицу, от надбровной дуги до нижней губы, пробегает нервный тик.

— Этот чокнутый Сахар годами промывал нам мозги… Он бредил текстом, где говорится о Звере, который сделает так, что всем, богатым и нищим, свободным и рабам, положено будет начертание на правую руку или на чело.

Имя Зверя.

— В идентификационных номерах чипов Фаб-Кортекс было трижды по шесть цифр. Католическое сообщество сразу стало апеллировать к Библии в борьбе с нашим проектом.

«И сделались жестокие и отвратительные гнойные раны на людях, имеющих начертание Зверя и поклоняющихся образу его».[50]

— По словам Сахара, в Книге сказано, что без этого начертания, то есть без цифр 666, физически присутствующих на теле, никто не сможет ни продавать, ни покупать.

В голове Натана звучит загадочная библейская цитата. И сколько бы он ни разматывал этот клубок, сколько бы ни сопоставлял ее со всеми имеющимися у него сведениями, ему не удается связать последние полгода исследований с тем, что они обнаружили в СЕРИМЕКСе. Как соединить кусочки этого паззла — непонятно.

Падение Вавилона, великой блудницы.

— В прошлом этот отрывок из Апокалипсиса трактовали по-разному, но никогда еще не возникало совокупности факторов, которые столь четко увязывались бы с ним. И с нашими интересами.

— Каких факторов?

— ДНК-чипы, разработки в области новейших технологий, власть над всем живым.

Число человеческое.

— Покупать и продавать.

— Покупать и продавать что?!

— Ключ.

Натан взволнован, он проводит параллели, зная, о чем в первую очередь думает Иезавель.

«Ее дочери».

— Хорошенько запомните эти два слова… Покупать и продавать… Эти слова, которыми бросались наши первые критики, стали для нас равнозначны революции… Продолжая исследования, мы ввели в обращение код, узловой точкой которого стали как раз эти два слова. И число 666, начертанное на человеческом теле…

Сат вытягивает вперед руку, демонстрируя татуировку как доказательство.

— …вписанное в саму структуру ДНК. Благодаря Питеру у нас появилась миссия, значение которой мы только начинали осознавать. После… после отъезда из Соединенных Штатов мы увидели и раз и навсегда установили для себя цель, на всю жизнь. Предназначение… Наконец-то наши исследования обретали смысл.

«Покупать и продавать».

— В девяностые годы мы осознали, какой потенциал кроется в разработках, созданных на стыке микроэлектроники, биологии, информационных технологий и нейропсихологических техник манипуляции и убеждения. Вы наверняка слышали о подобных приборах, биочипах и микроэлектромеханических системах. В англоязычном мире слияние этой группы дисциплин называют конвергенцией NBIC — нанотехнологии, биология, информатика и когнитивная наука.

«Покупать и продавать самое ценное, что есть у человека».

— Эта революция предвещала важнейшие инновации, некоторые из них могли внести глубинные изменения в наше общество. Затронуты все сферы, сегодня США, Европа и Япония вкладывают в это миллиарды евро. Усовершенствование систем обработки и хранения информации, вычислительных систем, диверсификация электронных вычислительных машин, а также возможность диагностирования и вмешательства в человеческое тело в нанометровом диапазоне с помощью датчиков, систем визуализации, лекарственных препаратов направленного действия и синтетических тканей. Бесконечное множество возможных применений.

«Душу».

— Мы зашли гораздо дальше.

Генрих Сат не умолкает. Его прорвало. Натан предпочитает не перебивать.

«На волосок от понимания».

Цепочка приведет их к дочерям Иезавели.

«Потом».

Только потом.

— Мы преодолели немало препятствий, стоявших перед официальными исследовательскими программами, в частности, совместив эту работу с самыми продвинутыми теориями убеждения из области нейромаркетинга. Нам удалось осуществить тотальную конвергенцию NBIC, объединив дисциплины и научные исследования, которые могли послужить нашему делу.

Память Натана проясняется с поразительной скоростью. Всплывают отрывки из прочитанных им во время исследований статей и комментариев, относящихся к использованию микрочипов.

— Мы могли бы улучшить вычислительные способности и разработать более производительные системы, чем человеческий мозг, создать самоуправляющиеся умные машины. Новые технологии позволяют устранять функциональные нарушения человеческого тела, воздействовать изнутри на мозг и органы чувств. Им найдется масса различных применений: исследования, средства коммуникации промышленного применения, работающие в режиме реального времени, борьба с терроризмом, реклама. Вы хоть представляете себе, что это значит?

Воспоминания становятся отчетливее.

— Другой путь — работа с материалом на молекулярном уровне с целью создания оптимизированных устройств, которые можно было бы заново собрать после использования, атом за атомом. Тела-машины, которые питались бы только энергией и могли бы до бесконечности использовать повторно свои ресурсы. Наномашины-сборщики, способные производить оптимальные продукты, в том числе и воссоздавать себе подобных.

Натан, вполголоса:

— Машины, подражающие живому!

— Нет, лучше! Машины, заменяющие живое, поставленные на серийное производство и программируемые по желанию.

Как с этим связана Иезавель?

«Ее дочери…»

Все проясняется.

— Программа «Зависимость»…

Генрих Сат удивленно замолкает, уставившись на Натана. Супруга подходит к нему ближе.

— Где вы слышали об этой программе?

Иезавель медленно опускает пистолет.

— Натан…

Она снимает палец с курка.

— Мне жаль.


ПРИВА,

5 января 2008

«Иезавель послужит остальным примером. И моя власть над этими тупицами усилится. Пусть они посмотрят, как я обращаюсь с собственной дочерью, и никому уже не захочется вернуть ее. В конце концов, моя дочь… Ваал-Вериф сотворил меня по своему образу, единственным, незаменимым. Я ежеминутно воздаю ему за это хвалы. В этой суке, без сомнения, течет моя кровь, но моя кровь не была достаточно чиста, когда я обрюхатил ее мать. И эта девка — еще не Иезавель. Она лишь промежуточный этап. Болезненный, но необходимый переход. Я слишком долго ждал. Нужно было трезво смотреть на вещи. Она недостойна своей миссии, я должен был предвидеть это. Она поплатится. Она ввела меня в заблуждение своим высокомерием, своей кожей, руками, греховными формами и своей покорностью».

Сахар кричит.

Хриплый, почти беззвучный крик. Леденящий. Он лежит в постели на животе, один, большая часть проводов и трубок, позволяющих поддерживать в нем жизнь, сорвана. Его глаза полны слез, но ни капли не стекает по щекам.

Дочери.

«Дочери Иезавели. Моя миссия на земле. Audaciores sunt semper qui inferunt bellum. Смелый ударяет первым. У меня впереди еще одно сражение. Тексье взял все на себя, настоящий солдат. Я доверяю только ему. Дочери скоро будут в безопасности, он позаботится об этом. Их распределят между проверенными людьми. Там они пробудут до тех пор, пока не достигнут репродуктивного возраста, и тогда попадут к влиятельным клиентам и частным спонсорам, которые уже давно поклоняются Ваал-Верифу… Благодаря клиентским деньгам они ни в чем не будут нуждаться. Получат строгое, полноценное образование».

Постараться, чтобы вирус распространился как можно шире.

«Мои маленькие богини плодородия. Мои ангелочки смерти с каштановыми локонами. Незапятнанные. Боевой дух матери плюс нейропрограммы, разработанные отцом. Через шесть-десять лет все они войдут в силу. Маленькие бомбы замедленного действия, которые разорвутся в один прекрасный день в Берлине, Майами, Новом Орлеане, Остине, Пхеньяне, Претории и Карачи. Кроме Тексье, здесь никто не в курсе».

Программа «Зависимость».

«У Тексье должно получиться».


Немецкая граница. Пункт уплаты дорожной пошлины, настойчивый взгляд служащего, купюры, протянутые ему без единого слова. Оружие в багажнике, досмотра не будет. Продержаться еще несколько часов, и он покончит со всем этим раз и навсегда. Тексье все труднее не заснуть за рулем. Допинг больше не действует, но его заменяет ненависть к Иезавели. И фантазии о том, как он будет пытать ее, чтобы она за все заплатила.

Тексье берет мобильный. Набирает прямой номер Сахара. В трубке голос Фирмини.

— Какого черта ты подходишь к этому телефону?

— Он не может ответить.

— Как он?

— В бреду… он полкомнаты разнес, мы… нам пришлось дать ему успокоительное.

«Пользуются тем, что меня нет».

— Он мертв?

Подразумевается:

«Вы его убили?»

— Нет.

— Мне нужны доказательства.

Пауза.

— Слушай.

Звуковой сигнал кардиомонитора. Повышенный ритм.

«Он жив».

— О’кей. Передашь ему… Границу я пересек без проблем. В Берлине буду не позднее, чем через шесть часов.

— Не знаю, очнется ли он. После того как ты уехал, у него уже была остановка сердца.

Тексье задумывается.

— Слушай внимательно, что я скажу, Карола. Сахар очнется, и в следующий раз, когда я позвоню, он сам подойдет к этому долбаному телефону, ясно тебе?

— Не понимаю, как я могу…

Красная пелена перед глазами.

— Ах, ты не понимаешь! Тогда попробую выразиться яснее… Если в следующий раз, когда я позвоню, трубку не возьмет сам Сахар, я буду считать виноватой тебя. Или даже так: если с настоящего момента до моего следующего звонка с Сахаром хоть что-нибудь случится, ты ответишь за всех. Усекла?

Фирмини в панике:

— Черт, да если он сдохнет, это не моя вина!

— С настоящего момента — твоя.

В трубке молчание.

— Я жду.

— Дерьмо!

Удовлетворенный, Тексье кладет трубку.


БЕРЛИН,

5 января 2008

За окнами кабинета розоватое марево. Снаружи не доносится больше ни звука, лишь изредка — хриплый собачий лай. Ночь в фешенебельном берлинском квартале.

Немецкая семейная пара вновь под прицелом самозарядного пистолета. Бешенство.

«Зависимость».

Мерзавец Питер ничего мне не сказал.

Предал в очередной раз.

Хочется выстрелить.

Изрешетить их пулями, чтобы хоть кто-то за это заплатил.

Сколько еще тайн Питер унес с собой в могилу?

Мысли, поначалу путаные, теперь мелькают в разных направлениях, проверяя все вообразимые гипотезы. Бросаю взгляд за окно. Раз Питер солгал, значит, у него есть план.

Тексье, конечно, в курсе.

В этот план наверняка входит и моя смерть.

Тексье разыскивает меня где-то в берлинской ночи. За его спиной — цепь непрерывных страданий и разлагающиеся трупы. Мне не удастся скрываться от него вечно.

Опасность.

Ни мне, ни Натану.

«Мои дочери!»

Их нужно найти еще быстрее, чем я думала.

Рука дрожит.

Как и все тело.

Разрядить обойму, чтоб они все сгорели в аду!

Я не думала, что смогу упасть еще ниже после смерти Питера. Я ошибалась. Даже с того света человек-в-сером манипулирует мной.

— Только не это!

Где-то за моей спиной раздается крик Натана.

— Это бессмысленно.

— Да что ты понимаешь?

Сильвия Сат прячется за мужа, ее взгляд прикован к стволу пистолета.

— Они не знают, куда перевезли твоих дочерей.

Натан поворачивается к супругам.

— Или я не прав?

Мужчина отрицательно мотает головой.

— Когда их забрали отсюда?

— Примерно два месяца назад… может, чуть больше.

Как только начались убийства в окружении Натана. Питер еще тогда принял все необходимые меры.

Он знал, что я предам его… догадался. Когда они с Камиллой появились в Прива, Питер подумал, что я уже все им рассказала. Он решил, что я тоже хочу оставить его в дураках, представил себе худший вариант развития событий.

Пальцы, стиснувшие рукоятку пистолета.

Натан хватает мою руку и отводит назад.

— Запрем их внизу, в лаборатории, рядом с емкостями.

Он смотрит мне в глаза.

— Если ты их сейчас убьешь, это ничего не решит.

— Он лгал мне, Натан…

— Знаю.

— …даже когда я считала, что могу хоть немного управлять им, даже когда думала, что он слаб, он продолжал мне врать… Вся моя жизнь — дешевая ложь!

Я беру Натана за руку.

— Даже ты знаешь больше, чем я.

— Главное, я понимаю, что Питер Дахан манипулировал мной так же, как и тобой.

— Что ты имеешь в виду?

— Запрем их, и я расскажу тебе в машине.

— Куда мы поедем?

— Искать самого прогнившего в научном мире специалиста по половому инстинкту и манипуляции, Ива Дармана.


Термин «Зависимость» воскрешает в памяти Натана множество фактов. Частота и тональность упоминаний о нем в сфере производственных исследований, в журналах по маркетингу и менеджменту в последние месяцы. Ссылки на профессора Ива Дармана и его работы по механизмам психокогнитивного воздействия. Натан прекрасно помнит, как раздраженно вздохнул тогда, в начале лета, читая о некоторых маркетинговых теориях, образовавшихся вскоре вокруг этого понятия, заимствованного из старых — двадцатых годов — текстов по социальной психологии о механизмах убеждения в американской и нацистской пропаганде в период между двумя мировыми войнами.

Могильщики воображаемого…

В первую очередь его насторожило стремление теоретиков маркетинга разворовать достояния культуры, искусства разных обществ… а потом исказить и присвоить их. Натану так и не удалось понять, как эта теория могла одновременно перекочевать из анналов прошлого в такое количество научных текстов в разных сферах. Больше всего его взбесила поразительная внешняя гладкость этих материалов. Он провел не один день, анализируя и сопоставляя их, текст за текстом.

Тогда связать их вместе было невозможно, но теперь все объяснилось.

«Иезавель была не в курсе».

Питер Дахан не посчитал нужным предупредить ее.

Это доказывает, что он никогда по-настоящему не доверял ей.

Запасной план.

Он бросает взгляд на Иезавель.

«Она только что поняла».

Сахар всегда на один шаг впереди.

Ив Дарман.

«Неужели этот подонок еще жив?»


«Мерседес» мчится к новому кампусу Адлерсхофа на юго-востоке Берлина. К суперсовременному отделению университета имени Гумбольдта, выросшему в 1991 году на развалинах авиационного завода и ориентированному на прикладную науку. То есть на производство. Ив Дарман стал здесь одной из ключевых фигур после выхода на пенсию.

«Ничто не было случайностью».

Питер Дахан с самого начала знал, что он делает, он — единственный и неизменный хозяин положения.

— Как ты узнал о профессоре Дармане?

— Я несколько раз имел с ним дело в начале карьеры. В то время он был уже на пенсии, но продолжал в качестве почетного гостя отравлять своим присутствием международные научные симпозиумы, особенно те, что связаны с вопросами психологической манипуляции и секса.

— Секса…

— Это тема моей докторской диссертации и с тех пор основное направление исследований.

— Связь…

— У меня нет никаких доказательств, но с начала девяностых — фактически с тех пор, как он вышел на пенсию, в Германии о Дармане поползли настойчивые слухи. Похоже, он выполнял функции поверенного в интересах частных лиц в многочисленных военных конфликтах последних сорока лет. Чили, Ливан, Афганистан, Ирак… Признаться, я никогда особенно не интересовался этим вопросом, да и не думаю, что мне удалось бы найти что-то стоящее. Но точно одно — Дарман любит деньги и не раз сотрудничал с производителями, которые хотели разработать новые техники продаж.

— Питер был в курсе всего этого.

— То, что раскопали мы с Бахией, косвенно подтверждает, что Дарман работал на твоего отца. Тогда я не провел параллели, но теперь, обдумывая это, понимаю, что связь с его теориями очевидна. Я знаю, что начиная с 1991 года он руководил отделением психоинформационных ресурсов в университете Гумбольдта. Изучал возможности применения наномашин и виртуальной реальности для лечения и контроля над фобиями. Особенно его интересовали фантазмы. Поначалу это был совсем незначительный проект: создание портативного аппарата и трех виртуальных миров — чтобы лечить тех, кто боится пауков, высоты и управления автомобилем. Он хотел разработать мультисенсорную систему, позволяющую лечить социальные фобии, и проверить ее в условиях клинической психологии. В частности, его команда рассчитывала освоить технологии телеприсутствия, когда врач в режиме реального времени вмешивается в виртуальную ситуацию, в которую погружен пациент. Чтобы направлять его и помогать контролировать эмоции. Вскоре эти исследования соприкоснулись с нейромаркетингом и методами убеждения. Профессор Дарман сконцентрировался на таких проблемах, как мужские половые расстройства и насилие. Тогда я с ним и познакомился.

«Связь между Сахаром и Дарманом».

— Совместными усилиями Дарман и другие лаборатории университета Гумбольдта разработали программы, с помощью которых протеин доставляется к кодирующим участкам генов, и благодаря микрочипам миниатюризовали подготовку образцов. Ценность этой технологии не только в том, что можно активировать связанные с фобиями рефлексы, но и в том, что их можно ассоциировать с любым предметом, каков бы ни был изначальный импульс.

«Опыты СЕРИМЕКСа в зале 120».

— Отсюда и название программы — «Зависимость»…

«Подчинение тел, но не какими угодно средствами».

— …проще говоря, это программный контроль, а значит, прогнозируемый и воспроизводимый неограниченное число раз, на любом человеке, без нарушения остальных функций его мозга. Управляемая зависимость кроется в иррациональной независимости.

«Иезавель и ее дочери…»

Результат этих исследований.

— Вот почему СЕРИМЕКС занимался нанобиоэлектронным вирусом… Черт, какая тупость, не пойму, как я мог до сих пор не догадываться — ведь все настолько очевидно… Я знаю, это не первая попытка объединить живое с неживым. В конце семидесятых ученым удалось имплантировать интегральные микросхемы насекомым и частично контролировать их передвижения. Но с вирусом связаны куда более амбициозные планы.

Иезавель, не отрывая взгляда от дороги:

— Например, создать микросхемы, способные внедряться в живой организм, не нарушая его функционирования… Умный микровирус, готовый размножаться в мозге и нервной системе.

«Иезавель, вынашивающая мать…»

— Официально Дарман трудился над проектами, которые подтолкнули развитие биотехнологий в европейских странах. За этим неизбежно последуют экологические катастрофы и разложение общества, что, в свою очередь, породит спрос на защиту окружающей среды, риск-менеджмент, лечение новых заболеваний и психотропные препараты, призванные облегчить страдания человечества от организованной дегуманизации… Гигантский рынок. С одной стороны, исследователи благосклонно предоставляют смехотворные паллиативы от ими же порожденных бедствий. С другой, типы вроде Дармана извлекают из этого предприятия финансовую выгоду.

Рука Иезавели скользит по его правой ноге, ногти впиваются в бедро.

Говорить дальше.

«Подопытный человек, только и всего».

Говорить дальше, чтобы все наконец прояснилось.

— Дарман — подонок, которого интересовали только выгодные исследования, затрагивавшие его специализацию… В ту пору я попытался объединиться против него кое с кем из коллег, но мой научный руководитель намекнул, что если я хочу защитить диссертацию, мне лучше заткнуться… и я предпочел забыть об Иве Дармане.

Ногти Иезавели впиваются сильнее, почти невыносимо больно.

— Что было дальше, мы знаем…

— Мне искренне жаль, Иезавель.

— Чего?

Повернув голову, она вызывающе смотрит на него.

— Того, что моя жизнь была лишь серией извращенных опытов? Или тебе стыдно, что ты поступил как трус, спасая собственную карьеру?

— Я…

Натан не находит, чем ее утешить.

— Не знаю, откуда, но Питеру было известно о твоей ненависти к Дарману… Поэтому он и отправил нас с Лоиком на твои лекции.

— Это довольно странно, раз уж Дарман на него работал.

— Питер — маньяк, перфекционист. Думаю, он хотел оценить пределы своей теории… или даже найти средство давления на Дармана. От него можно ожидать чего угодно.

— Только что-то не вяжется…

— Почему это?

— Знаешь, на самом деле любопытно было бы выяснить, не Дарман ли манипулировал твоим отцом…

Иезавель резко отдергивает руку. Натан сбрасывает газ и поворачивается к ней.

«Питер Дахан правил не всем».

Господство — это иллюзия.

— А может, проще всего предположить, что они работали вместе.

— Младенцы…

— …в надежном месте, у создателя.


Адлерсхоф промерз насквозь. Стекла «Мерседеса» покрыты инеем, я жду, пока Натан разведает, где находится лаборатория Дармана. Передо мной величественная лестница, ведущая в центр Эрвина Шрёдингера, больше двух часов я вглядываюсь в нее, надеясь, что Натан появится с минуты на минуту. Холод не властен надо мной уже долгие годы, однако мне кажется, что этой зимой чувствительность совсем пропала.

Вирус укореняется все глубже.

Боюсь оставаться в одиночестве.

Скоро он полностью подчинит нервную систему. Удовольствие от секса станет смутным воспоминанием. Один из виновных находится сейчас где-то в стенах этого здания.

Раздвоение личности.

Предположение Натана, столь уверенного в себе. Оно в точности сходится с поведением Питера. Его навязчивое отцовское чувство, длительные отлучки, страх, когда ей приходило время рожать, но главное — умышленное молчание о прошлом и знакомствах. Неожиданный переезд в Восточную Германию, переклички с Натаном и его работами, перевод младенцев в другое место четыре месяца назад. Как бы я ни старалась, не могу вспомнить, чтобы Питер когда-нибудь был ученым, в отличие от большинства его сообщников. Никогда не давал сложных пояснительных схем.

Жажда власти, жестокость в каждом действии.

Шел по стопам Ива Дармана.

Пытаясь скрыть свое неведение.

Скрыть существование того, кто умнее.

И безумнее.

Борьба посредственностей, прислуживающих лабораторной крысе. Как ему удалось так долго скрывать от меня существование профессора Дармана? Как я могла быть так слепа?

Всемогущих людей нет, и Сахар такой же, как все.

Человек-в-черном — за спиной человека-в-сером.

Абсолютной власти не существует.

Тело женщины, душа ребенка.

Наивная, потому что всегда была в изоляции, в коконе, женщина — по воле тяжелых обстоятельств.

Положить этому конец.

Лелеять мысль о самоубийстве, словно проводя пальцем по лезвию острого меча. Верное решение, Натан поймет.

Уничтожить младенцев, а потом покончить со всем этим лицемерием.

Приглушенный хруст справа. Инстинктивно поворачиваю голову, но успеваю только зажмуриться, что-то темное обрушивается на дверцу машины и резко распахивает ее. В кабину врывается ветер, чья-то сильная рука хватает меня за плечо и кидает на землю.

Самозарядный пистолет!

В багажнике, под сумкой.

Слишком поздно.

Чувствую у виска ствол большого калибра, чье-то колено упирается в позвоночник, а возле уха раздается до боли знакомый голос.

— Тебе привет от папочки, Иезавель.


Ночной дежурный настоял на том, чтобы сверить данные Натана с центральной картотекой гостей, прежде чем разрешить ему войти в здание. Через полтора часа поисков он наконец-то обнаружил фотографию Натана, а также список лекций, прочитанных им здесь восемь лет назад. Еще двадцать минут понадобилось на то, чтобы выписать пропуска на имя Натана Сёкса и его помощницы Лоры Дахан, и только после этого Натан смог вернуться за Иезавелью к машине.

«Мерседес» пуст.

«Куда она могла деться?»

Оружие по-прежнему в багажнике.

Свободный электрон.

Натан ждет десять минут, потом решает оставить в машине записку и идти в центр в одиночку.

Оружие в багажнике. Он пожимает плечами.

«Я даже пользоваться им не умею».

Он захлопывает дверцу машины и во второй раз за эту ночь поднимается по лестнице, ведущей в центр Шрёдингера. В кампусе по-прежнему ни души. На часах 4.35.

Меньше чем через три часа тут будет полно народа. Иезавель и Натан окажутся в безопасности.

На посту дежурного никого.

Может, ей все-таки удалось войти?

Беспокойство.

Главный вход открыт. Четверть часа назад он был заперт.

«Почему ты не дождалась меня?»

Большая аудитория. Шаги отдаются эхом, как в соборе. Дверь, первый коридор, вторая дверь, лестница. Из освещения только пара дежурных лампочек. Тишина. Никаких следов Иезавели, хочется развернуться и отправиться обратно к машине, ждать ее.

Смутная тревога.

Лабиринт из узких коридоров и прямых углов и, наконец, ведущая вниз лестница.

Табличка: «Институт Ива Дармана».

Натан прислушивается к окружающему безмолвию. Осторожно толкает створку двери. Скрипят плохо смазанные петли, зловещий скрежет. Полумрак. Дверь захлопывается с резким стуком. Гул работающего двигателя, тихий, едва уловимый. Натан, потерявший ориентацию в темноте, поворачивает голову влево. Через пару минут он начинает различать очертания мебели, предметов.

Чье-то присутствие.

По спине пробегают мурашки. Он на цыпочках идет на шум двигателя. Дверь, он берется за ручку, немного успокоившись. Сзади слышится шорох ткани.

— Иезавель…

Громче.

— Иезавель?

Натан отпускает ручку, решив вернуться назад, но его вдруг останавливает нечто цилиндрическое, упершееся в спину. Над ухом раздается приглушенный бас Тексье:

— Открывай дверь и иди вперед, только тихо.

— Где…

Сильный удар по голове.

— Я скажу, когда можно раскрывать рот… Пошевеливайся!

Они попадают во вторую комнату, залитую слабым желтым светом.

— Приятно наконец-то снова с вами встретиться…

Зловещая усмешка.

«Вы?»

…Иезавель.

Попались.

«Мы знали, что так будет».

Это и не могло кончиться по-другому.

Тексье указывает Натану на третью дверь справа, за ней обнаруживается очередная лестница, которая приводит их в плохо освещенный подземный блок — ряд белых комнат, разделенных стеклянными перегородками. В одной из комнат, спиной к ним, стоит пожилой мужчина. У его ног скорчилась Иезавель. Она без сознания.

Натан бросается к ней, но Тексье хватает его раньше, чем он успевает переступить порог.

— Что вы с ней сделали?

«Она мертва?»

Он поднимает голову. Перед ним профессор Ив Дарман. Круги под глазами, морщинистое, изрытое оспой лицо, расширенные зрачки, но в них все тот же, столь свойственный ему нездоровый блеск. Руки в хирургических резиновых перчатках.

Он улыбается.

Вступление к научному ужастику.

«Мое предположение подтвердилось».

Натан чувствует укол только в тот момент, когда иглу уже вынимают из шеи.


Туман рассеивается. Один ремень, второй. С него сняли часть одежды. Правая рука пристегнута, левая тоже. В вены против воли вливают прохладную жидкость. Едва заметное ощущение, смешанное с наполняющим комнату теплом. Натан пытается разглядеть, что его окружает.

«Лаборатория, Тексье, Дарман, младенцы».

Он лежит на койке, сверху нависают, уставившись на него, два расплывчатых лица.

Крысиная нора.

— Ие… за… вель…

Гул в ушах. Чудовищно трудно сосредоточиться.

Прохладная жидкость, текущая по венам.

— Иезавель?

Откуда-то издалека:

— Натан… мне…

Очень издалека:

— Натан… мне жаль…

Это Иезавель.

— Я должна была все предусмотреть.

Две крысы, стоящие над ним.

«Профессор Дарман…»

— Сердце выдержит еще час или два.

Медленно тянутся минуты. Целая вечность. Очертания предметов становятся четче. За мордами двух крыс — резервуары. Тела в резервуарах, конец пути. Справа, в клетке, Иезавель, со слезами на глазах. У ее ног безжизненное тело ночного дежурного. Он мертв.

«Что они со мной сделали?»

Хочется сказать Иезавели, показав на резервуары:

«Видишь, мы отыскали их».

Замешательство.

— Вы меня слышите?

Он моргает.

— Вы меня видите?

Его запястья касаются чьи-то пальцы.

— Нам пришлось вколоть вам немного успокоительного, чтобы сделать инъекцию.

«Какую инъекцию?»

Объяснения, ответы, боль.

— Меньше чем через десять минут вы сможете нормально разговаривать… Ваше сердце прекрасно перенесло шок…

Он снова поворачивает голову к Иезавели. На ее губах читается мольба.

— Мне жаль.


Все продумать, рассчитать, найти выход, и быстро. Внутри клокочет ярость. Страх.

«Мы ведь не зря прошли весь этот путь».

— Что вы хотите с ним сделать?

Иезавель пытается выиграть время.

К ней подходит профессор Дарман:

— Рад наконец познакомиться с тобой, Иезавель. Все эти годы я мечтал о встрече с той, которая подарила жизнь моим семи чудесным малышкам.

Иезавель кричит во все горло.

— Что вы собираетесь делать с Натаном?

Дарман презрительно кивает.

— С этим?.. Я вколол ему вирус.

Он улыбается.

— Большую дозу.

Тексье уточняет:

— Смертельную дозу. Натан должен сдохнуть, но сначала профессор хочет с ним немного поиграть.

Она вскипает.

— А со мной?

— Тут все сложнее.

Тексье снова обрывает его.

— Сахар хочет, чтобы я убил тебя, но он, Дарман, говорит, что ты ему еще нужна.

Иезавель стойко сносит удар.

— Сахар не умер?

Молчание.

— Где он? В Ком-Бабелии, в Прива?

Ответа нет.

«Сахар жив, он продолжает влиять на ход событий».

— Какова ваша роль в моей жизни?

Ив Дарман подставляет к клетке стул. Мед в голосе, тонкие пальцы, длинные и узловатые, прямо как у ее отца.

— Иезавель… Вы столького не знаете…

— Начните с ответа на вопрос.

— …впрочем, думаю, все должно остаться как есть… время поджимает… Питер… ваш отец… очень нужный человек…

— Как вы с ним связаны?

— …но он не ученый. Все эти годы он развивал мистическое восприятие науки. Основанное не на рассудке, а на эмоциях. Я занимаюсь теоретической стороной, а он — практической, точнее, эмоциональной. Уже более сорока лет мы образуем некую провидческую пару. Когда мы встретились, ему не хватало технической базы. В его команде были одни бездари и ограниченные ученые, которые устраивали неудачные, а то и вовсе провальные эксперименты. Он постоянно стремился к тому, чтобы окружить себя власть имущими, заговорщиками, жестокими мужчинами и женщинами, такими же, как он. Его паранойя… первые признаки безумия. Поначалу мы довольствовались поверхностным общением, однако с годами между нами установилось заинтересованное доверие. Ты — плод этого доверия, или, скорее, его расцвет…

Он показывает пальцем на резервуары. Там, в питательном растворе, плавают семь полупрозрачных тел разных размеров, дети от двух до шести лет. Они терпеливо дожидаются, с сомкнутыми веками, появления на свет из этой плацентарной оболочки.

— А вот плоды.

В его голосе слышится гордость.

— Я видел, как они подрастали… у них идеально развитые тела, рост чуть выше среднего, повышенный уровень тестостерона… мои маленькие воительницы… я буду оберегать их, пока не настанет их час. Это не просто копии, Иезавель. Нет, гораздо лучше: настоящие военные машины. Неутомимые, прочные, бесчувственные. Идеальные черенки великолепного цветка. Они уже распроданы по всему миру за баснословные деньги, и у каждой есть собственный генетический код. Годы ушли на убеждение и переговоры. Месяцы — на то, чтобы отобрать счастливчиков, которые получат исключительное право внедрять и воспроизводить их.

Он нежно поглаживает резервуары издали.

— Я помогал реализовать его проекты, а он отдал мне этих чудесных малышек.

Проводит рукой по семи телам в семи резервуарах.

— Идеальные клоны для уникального эксперимента.

Тише:

— Питер Дахан сдержал слово. Наша тайна основывалась на простом договоре: я не вмешиваюсь в его дела, он не лезет в мои. Никаких встреч или прямых контактов, наши имена никогда не упоминались вместе. Действие контракта закончилось после передачи младенцев.

Иезавель скрипит зубами.

Они так близко к ее клетке.

«На расстоянии вытянутой руки».

— Но Питеру всегда нужно больше. Он живет эмоциями… Иногда его действия вредоносны.

Иезавель украдкой бросает взгляд на Тексье. Хоть он и выглядит усталым, измотанным, ясно, что свидетелей в живых не оставит.

— Он хочет отнять их у меня, теперь, когда я так близок к намеченной цели! Растут ожид