Book: Третий шимпанзе



Третий шимпанзе

Джаред Даймонд

ТРЕТИЙ ШИМПАНЗЕ

Посвящаю своим сыновьям Максу и Джошуа. Надеюсь, эта книга поможет им понять, откуда мы пришли и куда можем прийти 

Пролог

То, что человек не похож ни на одно другое животное, — очевидный факт. Не менее очевидно и то, что мы с вами — до мельчайших деталей анатомии, до последней молекулы, — принадлежим к огромному типу млекопитающих. Это противоречие — самая удивительная особенность Homo sapiens. Мы все знаем о нем, но все же не вполне понимаем, как так получилось и что это значит для нас.

С одной стороны, между человеком и всеми остальными видами млекопитающих лежит пропасть, кажущаяся бескрайней — она проявляется в самом факте существования в человеческом языке такого понятия, как «животные». Выходит, мы считаем, что шимпанзе объединяет ряд принципиальных общих черт с многоножками и двустворчатыми моллюсками (но не с нами), а мы, люди, обладаем особенностями, свойственными лишь нам одним. Вот некоторые наши уникальные качества. Мы, например, умеем разговаривать, писать и собирать сложные механизмы. Мы обеспечиваем наше существование не голыми руками, а при помощи особых орудий. Большинство из нас носит одежду и увлекается искусством; многие придерживаются какой-нибудь религии Мы распространены по всей Земле, управляем значительной частью ее энергетических и производственных ресурсов и постепенно осваиваем океанские глубины и открытый космос. Так же нас отличают от животных иные, менее лицеприятные особенности: геноцид, любовь к пыткам, пристрастие к наркотическим веществам и уничтожение тысяч других видов. Некоторые виды животных могут обладать одной-двумя из этих особенностей (например, используют орудия труда), но мы в этом отношении оставили животный мир далеко позади.

Итак, из практических и юридических соображений люди животными не считаются. Неудивительно, что когда в 1859 году Дарвин выдвинул гипотезу, что мы произошли от обезьян, многие поначалу сочли его теорию абсурдной и продолжали настаивать, что человек создан Богом «отдельно» от животных. Многие, в том числе четверть выпускников американских колледжей, придерживаются этого мнения и сегодня.

Однако, с другой стороны, совершенно очевидно, что мы все-таки животные — у нас те же части тела, что и у животных, тоже есть гены, мы так же состоим из молекул. Понятно, и к какому именно классу животных мы относимся. Наше внешнее сходство с шимпанзе настолько велико, что его признавали даже анатомы XVIII века, верившие в наше божественное происхождение. Представьте: берем обыкновенных людей, снимаем с них одежду, отнимаем у них все прочие вещи, лишаем дара речи, оставив взамен лишь нечленораздельное ворчание, и абсолютно не меняем при этом анатомию. Затем помещаем их в клетку в зоопарке рядом с клетками шимпанзе. И вот в зоопарк приходим мы — одетые и говорящие. Кого мы увидим в клетке? Того, кем люди, собственно, и являются, — прямоходящих шимпанзе с небольшим количеством шерсти. Инопланетный зоолог непременно причислил бы людей к третьему виду рода шимпанзе — то есть, мы попали бы в компанию к карликовому шимпанзе Заира и шимпанзе обыкновенному, обитающему в остальной тропической части Африки.

Молекулярно-генетические исследования последних пяти лет показали, что наш генетический код на 98 процентов совпадает с геномом остальных двух видов шимпанзе. Генетическая дистанция между нами и шимпанзе еще меньше, чем такими близкими между собой видами птиц, как красноглазый и белоглазый вире-оны. То есть, большая часть нашего давнишнего биологического «багажа» до сих пор с нами. Со времен Дарвина были обнаружены окаменевшие кости сотен существ, стоявших на различных промежуточных ступенях между человекообразными обезьянами и современным человеком, и ни один мыслящий человек не может отрицать эти неопровержимые доказательства. То, что казалось абсурдом — происхождение человека от обезьяны, — действительно имело место.

И все же, обнаружение большого количества недостающих звеньев эволюционной цепи не разрешило загадку полностью, а напротив — сделало ее еще более интригующей. Выходит, всеми нашими «уникальными» особенностями мы обязаны тому небольшому генетическому «багажу», который приобрели в ходе эволюции — 2 процентам, на которые наш геном отличается от генома шимпанзе. Сравнительно быстро и недавно по меркам эволюционного процесса наш вид претерпел ряд небольших изменений» имевших далеко идущие последствия. На самом деле, какой-то миллион лет назад мы бы показались гипотетическому инопланетному зоологу лишь одним из многих видов млекопитающих. Правда, мы уже тогда обладали рядом любопытных поведенческих черт, самыми примечательными из которых были умение обращаться с огнем и зависимость от орудий труда. Однако эти черты показались бы инопланетному гостю не более любопытными, чем поведение бобров или птиц-шалашников. И каким-то образом, всего за несколько десятков тысяч лет — период, кажущийся почти бесконечно долгим в масштабах человеческой жизни, но являющийся лишь малой толикой истории нашего вида, — мы приобрели качества, делающие нас уникальными и уязвимыми.

Что же это за «ингредиенты», превратившие обезьяну в человека? Раз наши уникальные особенности появились так недавно и потребовали так мало принципиальных изменений, эти особенности, или, по крайней мере, их зачатки, должны присутствовать и в животном мире. Каковы же они, животные зачатки искусств и языка, геноцида и наркотической зависимости?

Благодаря нашим уникальным особенностям мы сегодня превратились в биологически преуспевающий вид. Ни одно другое крупное животное не является коренным жителем всех континентов и не может размножаться в любых природных условиях, от пустынь и арктических льдов до тропической сельвы. Ни один вид крупных диких животных не может соперничать с нами по численности. Однако среди наших уникальных особенностей есть две, которые на данный момент ставят под угрозу наше существование: склонность убивать друг друга и тенденция к уничтожению собственной среды обитания. Безусловно, обе эти склонности встречаются и у других видов: львы и многие другие животные убивают себе подобных, а, например, слоны — уничтожают собственную среду обитания. Однако эти черты у человеческого вида приобрели гораздо более угрожающую форму, чем у других видов, благодаря нашим технологическим достижениям и огромной численности.

В предсказаниях скорого конца света, который наступит, если мы не одумаемся, нет ничего нового. Новость состоит в том, что эти предсказания, похоже, начинают сбываться — по двум очевидным причинам. Во-первых, ядерное оружие дает нам возможность стереть себя с лица земли в мгновение ока, — а до его появления у человечества не было такой возможности. Во-вторых, мы уже сейчас потребляем около 40 процентов чистой продуктивности Земли (т. е. чистой энергии, получаемой от Солнца). Учитывая, что количество людей на планете ныне удваивается каждый 41 год, вскоре мы достигнем биологического предела роста и будем вынуждены не на шутку сражаться друг с другом за каждый кусок мирового пирога — природных ресурсов, количество которых ограничено. Вдобавок, учитывая ту скорость, с которой мы на сегодняшний день истребляем другие виды, в будущем веке большинство видов вымрут или будут на грани вымирания — а ведь от многих из них зависит поддержание нашей собственной жизни.

Зачем нужно вспоминать эти общеизвестные, вгоняющие в депрессию факты? И зачем искать в животном мире истоки наших разрушительных качеств? Если они и вправду являются частью нашего эволюционного наследства, то получается, что они намертво зафиксированы в генетическом коде, а следовательно, изменить ничего нельзя.

На самом деле, наше положение не безнадежно. Возможно, желание уничтожать чужаков или сексуальных соперников и в самом деле у нас в крови. Но ведь это до сих пор не мешало человеческому обществу прилагать усилия к подавлению этих инстинктов, благодаря чему большинство людей все же избежали печальной участи. Даже несмотря на две мировые войны, в индустриальном обществе XX века насильственной смертью умерло гораздо меньше людей (в процентном соотношении), чем в первобытном обществе каменного века. Во многих современных государствах продолжительность человеческой жизни выше, чем у людей прошлого. Защитники окружающей среды не всегда проигрывают в битвах с разработчиками и разрушителями. Сегодня даже научились лечить некоторые наследственные заболевания, такие как фенилкетонурия или ювенильный диабет, или смягчать их последствия.

Я описываю современную ситуацию для того, чтобы мы могли избежать повторения собственных ошибок — изменить свое поведение, используя знания о нашем прошлом и наших наклонностях. Надежду на это я попытался выразить в посвящении в начале книги. Мои сыновья-близнецы родились в 1987 году, а в 2041 году им будет столько же лет, сколько мне сейчас. Сегодня мы создаем мир, в котором они будут жить.

Цель этой книги — не поиск решения наших проблем: все решения в общих чертах уже ясны. Вот некоторые из них: остановить рост населения, ограничить или прекратить производство ядерных вооружений, выработать мирные способы решения международных разногласий, уменьшить отрицательное воздействие на окружающую среду, защищать исчезающие виды и сохранять их естественную среду обитания. Существует множество прекрасных книг, где в деталях описано, как претворить все это в жизнь. Некоторые из этих стратегий применяются кое-где уже сегодня; нужно «всего лишь» согласовать наши усилия на этом поприще. Если бы сегодня все человечество было убеждено в важности воплощения этих программ в жизнь, то у нас было бы уже достаточно знаний для того, чтобы начать их осуществление с завтрашнего дня.

Вместо этого мы бездействуем — не хватает политической воли. Надеюсь, описание истории человеческого вида, приведенное мной в этой книге, сможет поспособствовать ее формированию. Корни всех наших проблем уходят глубоко в прошлое, к нашим прародителям из мира животных. Наши проблемы росли долго, вместе с ростом нашего могущества и нашей численности, а сегодня их рост резко ускорился. В неизбежности последствий нынешних недальновидных действий легко убедиться: вспомните, как многие цивилизации прошлого уничтожили сами себя, исчерпав собственные ресурсы, несмотря на то, что у них были гораздо менее мощные средства саморазрушения, чем у нас. Политическая история говорит, что необходимо исследовать историю отдельных государств и правителей, поскольку это позволяет учиться на прошлых ошибках человечества. Это тем более справедливо для изучения истории нашего вида — уроки, которые она нам преподносит, гораздо более просты и ясны.

Когда хочешь охватить в книге столь масштабную тему, приходится действовать избирательно. Каждый читатель непременно обнаружит, что какие-нибудь вопросы первостепенной важности, особенно его интересующие, обойдены вниманием, а другие — изложены с излишней тщательностью. Чтобы вы не чувствовали себя обманутыми, я сразу расскажу про моменты, интересующие лично меня, и про причины этого интереса.

Мой отец — врач-терапевт, а мать — музыкант с большими способностями к языкам. Когда в детстве меня спрашивали, кем я хочу стать, я всегда отвечал, что хочу быть врачом, как папа. К последнему курсу колледжа мои намерения слегка изменились в сторону научных исследований в области медицины. Так я стал изучать физиологию, и теперь преподаю эту дисциплину и занимаюсь физиологическими исследованиями на медицинском факультете Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе.

Однако к семи годам у меня появилось еще одно увлечение — я начал наблюдать за птицами. К тому же, мне повезло со школой: там упор делался на изучение языков и истории. Когда я получил степень доктора философии, перспектива посвятить всю жизнь единственной профессиональной области — физиологии — начала меня всерьез угнетать. В этот момент, благодаря счастливому стечению обстоятельств и нескольким удачным встречам, у меня появилась возможность провести лето в горах Новой Гвиней. Официальной целью моего путешествия было исследование особенностей гнездования новогвинейских птиц, и попытки сделать это закончились полным провалом: за несколько недель мне не удалось найти в джунглях Новой Гвинеи ни одного птичьего гнезда. Однако истинная цель поездки — утолить жажду приключений и страсть к наблюдению за птицами в одном из самых диких уголков мира — была полностью достигнута. Тогда мне посчастливилось увидеть множество волшебных пернатых, в том числе шалашников и райских птиц, и это положило начало моей второй, параллельной, научной карьере исследователя экологии, эволюции и биогеографии птиц. С тех пор я множество раз побывал на Новой Гвинее и на соседних островах Тихого океана, чтобы продолжать орнитологические исследования.

Однако, наблюдая за уничтожением любимых мной лесов и птиц Новой Гвинеи, невозможно было остаться в стороне. Так в сферу моих интересов вошла и биология охраны природы. Я начал сочетать фундаментальные научные исследования с практической деятельностью, выступая в качестве правительственного консультанта. Применив свои знания об ареалах распространения животных, я участвовал в разработке системы национальных парков и в исследованиях территории, на которой предполагалось их основать. Также в Новой Гвинее пригодилась моя давнишняя страсть к изучению языков: там один язык сменяет другой через каждые 20 миль, а знание названий птиц на каждом из местных наречий позволило мне обнаружить у местного населения энциклопедическое знание местной орнотофауны. И самое главное: изучая эволюцию и вымирание видов птиц, трудно было не заинтересоваться эволюцией (и возможным вымиранием) Homo sapiens — пожалуй, самого интересного вида в мировой фауне. Особенно трудно было обойти вниманием этот вопрос в Новой Гвинее, с ее невероятным этническим многообразием.

Эти «окольные пути» и привели к возникновению интереса к аспектам человеческого вида, на которых я решил заострить внимание в этой книге. Исследования эволюции человека на основе костей и орудий труда уже нашли свое отражение во множестве прекрасных книг, написанных антропологами и археологами, и поэтому в данной книге я лишь кратко их коснусь. Однако во всех этих книгах гораздо меньше места отводится тем вопросам, которые особенно интересуют меня: жизненному циклу человека, социально-экономической географии, влиянию человека на окружающую среду, и человеку как представителю животного мира. Эти вопросы имеют столь же важное значение в человеческой эволюции, как и более традиционные предметы исследования, такие как кости и орудия труда.

Количество примеров из Новой Гвинеи на первый взгляд может показаться избыточным; однако я считаю, что для этого есть все основания. Безусловно, Новая Гвинея — лишь один из островов, находящийся в определенном районе планеты, в тропической части Тихого океана, и ее население навряд ли можно рассматривать как произвольный «срез» современного человечества. И все же в Новой Гвинее обитает гораздо большая часть человечества, чем может показаться по ее размерам. Племена Новой Гвинеи говорят примерно на тысяче языков, при том, что общее количество языков в мире составляет около пяти тысяч. В Новой Гвинее представлена значительная часть разнообразия культур, существующих на данный момент. У всех горных народов Новой Гвинеи до недавнего времени сохранялась сельскохозяйственная культура образца каменного века, в то время как равнинные племена были бродячими охотниками и собирателями, у которых сельское хозяйство было представлено в зачаточной форме. Местная ксенофобия, а соответственно, и культурные различия, доходили до крайних форм, и выход за территорию своего племени считалось равносильным самоубийству. Многие работавшие со мной новогвинейцы — профессиональные охотники, чье детство прошло среди ксенофобии и первобытных орудий труда. Таким образом, Новая Гвинея на сегодняшний день представляет собой самую яркую модель человеческой цивилизации — той, какой она была в далеком прошлом.

История взлета и падения рода человеческого естественным образом делится на пять этапов. Первый этап, описываемый мной, начался несколько миллионов лет назад и окончился с появлением сельского хозяйства десять тысяч лет назад. На протяжении двух глав я буду говорить о костях, орудиях труда и генах — материале, описанном в трудах по археологии и биохимии и дающем наиболее достоверную информацию о том, насколько человек изменился. Ископаемые находки костей и орудий труда часто можно датировать, что вдобавок позволяет делать выводы о том, когда именно мы менялись. Мы рассмотрим основания утверждения о том, что мы до сих пор на 98 процентов в генетическом смысле являемся шимпанзе, и попытаемся выяснить, благодаря каким именно 2 процентам генов мы сделали такой гигантский скачок вперед.



Во второй части книги рассматриваются изменения в жизненном цикле человека, которые столь же важны для развития языка и искусства, как и изменения в скелете, обсуждаемые в первой части. Всем известно, что мы продолжаем кормить наших детей по окончании периода грудного вскармливания, вместо того, чтобы заставлять их самостоятельно добывать себе пропитание; что большинство взрослых мужчин и женщин образуют семейные пары; что большинство отцов и матерей заботятся о своих детях; что многие люди доживают до появления внуков; и что у женщин в определенный момент наступает менопауза. Для нас эти особенности — норма, однако по меркам наших ближайших родственников из мира животных это аномалии. Эти особенности представляют собой основные изменения по сравнению с нашими дикими предками. Они не сохранились в ископаемом виде и мы не можем сказать наверняка, когда они произошли. По этой причине в палеонтологической литературе им уделяется гораздо меньше внимания, чем изменениям в размере человеческого мозга или строении тазовых костей. Тем не менее они сыграли чрезвычайно важную роль в уникальном развитии людей, и заслуживают не меньшего внимания.

Итак, в первых двух частях рассматривается биологическая подоплека расцвета человеческой цивилизации. Третья часть книги посвящена культурным особенностям, отличающим нас от животных. Первым делом приходят на ум те из них, которыми мы больше всего гордимся: язык, искусство, технологии и сельское хозяйство — признаки нашего высокого развития. Однако среди наших культурных отличительных черт есть и отрицательные, такие как пристрастие к одурманивающим веществам. Можно спорить о том, являются ли все эти черты исключительно признаком человека; и все же они, по крайней мере, гораздо сложнее аналогичных черт у животных. Но в примитивной форме эти особенности, безусловно, должны были присутствовать у животных, так как они достигли своего расцвета сравнительно недавно по меркам эволюции. Что они представляли собой тогда? Был ли их расцвет неизбежен в истории жизни на Земле? Например, настолько ли неизбежен, что мы можем допустить наличие в космосе других планет, населенных существами, столь же развитыми, как мы?

Кроме пристрастия к одурманивающим веществам, среди наших отрицательных особенностей есть две столь серьезные, что они могут привести человеческий род к закату. В четвертой части книги рассматривается первая из них: наша склонность уничтожать другие группы людей из ксенофобских побуждений. У этой черты есть прямые аналоги в животном мире, а именно — соперничество между конкурирующими особями и группами, которое может разрешаться с помощью убийства у многих видов, кроме нашего. Мы лишь использовали собственные технические достижения для увеличения нашей убойной силы. В четвертой части книги будут рассмотрены ксенофобия и крайняя изолированность групп людей, которые имели место до того, как появление государств сделало человеческий вид более однородным в культурном плане. Мы увидим, как технология, культура и география повлияли на результат двух наиболее известных исторических противостояний между группами людей. Затем мы рассмотрим документально зафиксированную мировую историю массовых убийств на почве ксенофобии. Это болезненная тема, но здесь мы обнаружим наиболее яркий пример того, как наше нежелание помнить собственную историю обрекает на повторение ошибок прошлого в более опасном масштабе.

Еще одной отрицательной особенностью, угрожающей сегодня нашему существованию, является форсированное наступление на окружающую среду. У этой нашей черты также есть «предтеча» в животном мире. У популяций животных, по той или иной причине избежавших контролирующего воздействия хищников и паразитов, в ряде случаев также оказались незадействованными и внутривидовые механизмы контроля численности. Иными словами, они размножались до тех пор, пока не исчерпали собственную кормовую базу, и таким образом «проели» себе дорогу к полному вымиранию. Эта угроза особенно справедлива для человека, поскольку угрозой хищников в нашем случае можно пренебречь; нам доступно любое местообитание, а наша способность убивать животных и уничтожать среду их обитания — беспрецедентна.

К сожалению, многие до сих пор верят в руссовианский миф о том, что такое поведение не было присуще людям до промышленной революции, и что до этого времени мы все жили в гармонии с природой. Если бы это было правдой, мы бы ничего не могли извлечь из нашей истории, кроме того, какими добродетельными мы были когда-то и какими злыми стали сейчас. Цель пятой части книги — развенчать этот миф и показать долгую историю неправильного обращения человека с окружающей средой. Суть этой части книги, как и предыдущей — в том, чтобы показать, что в нашей сегодняшней ситуации нет ничего нового, кроме масштабов. Попытки управлять обществом, пренебрегая человеческой средой обитания, повторялись неоднократно, и их результаты должны нас наконец чему-то научить.

Книгу завершает эпилог, в котором прослеживается наше «восхождение» от животного состояния. Также там говорится о том, насколько более совершенными стали средства, которые могут привести наш вид к исчезновению. Я бы не стал писать эту книгу, если бы полагал, что перспектива вымирания все еще далека от нас; но если бы я считал, что наша гибель неизбежна, я бы тоже не стал этого делать. Чтобы читатель, впав в уныние от описания нашей истории и нынешнего плачевного положения, не пропустил эту идею, в эпилоге я указываю на обнадеживающие признаки и рассказываю о том, как мы можем учиться на наших прошлых ошибках.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧЕЛОВЕК КАК ПРЕДСТАВИТЕЛЬ ТИПА МЛЕКОПИТАЮЩИХ

Сведения о том, когда, почему и каким образом мы перестали быть рядовыми представителями млекопитающих, можно почерпнуть из источников трех разных типов. В первой части книги мы рассмотрим традиционные, археологические свидетельства нашего «чудесного превращения» — ископаемые кости и сохранившиеся орудия труда, а также новейшие свидетельства, полученные при помощи молекулярно-биологических методов.

Прежде всего, надо выяснить, насколько велики генетические отличия нашего генома от генома шимпанзе. То есть, отличаются ли наши геномы на 10, на 50, или на все 99 процентов. Детального, пристального визуального сравнения или перечисления признаков, видных невооруженным глазом, недостаточно; некоторые генетические изменения никак не отразились на внешнем облике, а внешние признаки других генетических изменений носят общий характер. Например, визуальные различия между такими породами собак, как немецкий дог и пекинес, гораздо ярче, чем между шимпанзе и человеком. И тем не менее все породы собак могут свободно скрещиваться между собой — при физической возможности — и давать плодовитое потомство, поскольку принадлежат к одному виду. Несведущий наблюдатель, взглянув на немецкого дога и пекинеса, может решить, что они отстоят друг от друга в генетическом плане значительно сильнее, нежели мы с шимпанзе. Такие яркие, видимые невооружейным глазом различия пород собак как размеры пропорции тела или цвет шерсти, определяются относительно малым числом генов, с точки зрения репродуктивной биологии имеющих мизерное значение.

Как же тогда измерить генетическое расстояние между человеком и шимпанзе? Ответ на этот вопрос был найден лишь в последние пять лет, и нашли его молекулярные биологи. Этот ответ не просто поражает воображение, но и может несколько изменить этическую сторону наших взаимоотношений с шимпанзе Мы увидим, что хотя отличия нашего генома от генома шимпанзе и вешки по сравнению с различиями между разными человеческими народами или породами собак, они малы по сравнению с различиями между другими известными нам близкими видами. Получается, что незначительные изменения генетического кода шимпанзе, приведшие к появлению нашего вида, чрезвычайно сильно проявились в поведении его представителей. Также удалось построить график зависимости генетического расстояния от времени и таким образом приблизительно установить момент, когда человек и шимпанзе «произошли» от общего предка. Оказалось, что это случилось приблизительно семь миллионов лет назад (плюс-минус пара миллионов лет).

Хотя с помощью молекулярной биологии удалось получить общую информацию о генетическом расстоянии и о времени, прошедшем с момента изменений в геноме, открытыми остаются другие вопросы: чем именно мы отличаемся от шимпанзе и когда появились эти особые отличия? И здесь мы обращаемся к изучению костей и орудий труда, оставшихся от существ, стоящих на различных ступенях эволюции между нашими обезьяноподобными предками и современными людьми. Изменения в строении скелета — традиционный предмет исследования физической антропологии. Особенно важными изменениями стали увеличение объема черепной коробки, изменения скелета, связанные с прямохождением, а также уменьшение толщины костей черепа, размера зубов и челюстных мышц.

Большой мозг, несомненно, способствовал развитию человеческой речи и изобретательности. И логично было бы ожидать, что в палеонтологической летописи будет прослеживаться четкая зависимость между увеличением размеров мозга и усложнением орудий труда; однако никакой четкой зависимости мы не видим! Это — самая большая неожиданность и самая большая загадка человеческой эволюции. На протяжении сотен тысяч лет после того, как основной этап увеличения человеческого мозга уже завершился, каменные орудия труда оставались очень грубым. У неандертальцев, живших каких-то 40 тысяч лет назад, мозг был даже больше, чем у современного человека, однако в их орудиях труда мы не наблюдаем ни новшеств, ни художественных украшений. Неандертальцы все еще оставались рядовыми представителями типа млекопитающих. И даже через десятки тысяч лет с момента появления людей с практически современным строением скелета человеческие орудия труда были столь же убогими, как и у неандертальцев.

Все эти парадоксы только подчеркивают выводы, к которым нас приводят результаты молекулярно-биологических исследований. В той маленькой части нашего генома, которая отличается от генома шимпанзе, должна быть еще более ничтожная часть, в которой закодирована не форма наших костей, а отличительные черты человека: изобретательность, художественные способности, умение изготавливать сложные орудия труда. Эти отличительные черты появились совершенно неожиданно — по крайней мере, если говорить о Европе, — в то время, когда неандертальцев сменили кроманьонцы. Именно в этот момент мы перестали быть просто одним из множества видов млекопитающих. В конце первой части книги я попытаюсь порассуждать о том, что же это за изменения, благодаря которым мы «перескочили» из животного состояния в человеческое.

Глава 1. История трех шимпанзе

 Когда в следующий раз будете в зоопарке, обязательно загляните к обезьянам. Представьте, что у обезьян почти исчезла шерсть, а рядом стоит клетка с кучкой несчастных людей: без одежды, лишенных дара речи, а в остальном I вполне нормальных. А теперь, представив все это, попытайтесь угадать, насколько близки к нам эти обезьяны генетически. Например, как вы думаете, на сколько процентов совпадает наш генетический код: на 10, на 50 или на 99 процентов?

А теперь задайтесь вопросом: почему этих обезьян выставляют на всеобщее обозрение в клетках, и почему на обезьянах проводят медицинские опыты, а делать все это с людьми запрещено? А если бы оказалось, что геном шимпанзе на 99,9 процентов совпадает с нашим, а все отличия между человеком и шимпанзе обусловлены лишь несколькими генами? Вы по-прежнему считали бы, что держать шимпанзе в клетках и проводить над ними опыты — нормально? Некоторые несчастные умственно отсталые люди гораздо хуже, чем обезьяны, умеют решать проблемы, заботиться о себе, общаться, участвовать в социальных взаимоотношениях и чувствовать боль. На каком логическом основании на этих людях нельзя проводить медицинские опыты, а на обезьянах — можно?

Вы можете сказать: мол, обезьяны — это «животные», а люди — это люди, и этого достаточно. Этические нормы обращения с людьми не должны распространяться на «животных», независимо от того, насколько их генетический код совпадает с нашим, от того, насколько они способны вступать в социальные взаимоотношения или чувствовать боль. Этот ответ возникает спонтанно, но такой взгляд на положение вещей, как минимум, логически последователен, и с ним приходится считаться. Если рассуждать с подобных позиций, новое знание о наших родственных связях с обезьянами не вызовет никаких этических противоречий но все-таки удовлетворит наше интеллектуальное любопытство относительно происхождения рода человеческого. Во всех культурах, созданных людьми, возникала потребность как-то объяснить происхождение человека, и каждая культура создала собственную теорию сотворения человека. История трех шимпанзе — это современный вариант истории творения.

Наше приблизительное положение в животном царстве известно уже несколько столетий. Очевидно, что мы - млекопитающие животные, отличающиеся наличием волосяного покрова, заботой о потомстве и другими характерными чертами. Более конкретно — приматы, группа млекопитающих, включающая нечеловекообразных и человекообразных обезьян. G другими приматами нас объединяет множество признаков, отсутствующих у других млекопитающих, таких как плоские ногти вместо когтей, хватательные конечности — руки с большим пальцем, который противопоставляется остальным четырем, и пенис, свисающий свободно, а не соединенный с животом. Уже во II веке н. э. греческий врач Гален верно определил наше место в животном мире: анализируя результаты вскрытия различных животных, он писал, что обезьяна — «животное, наиболее близкое к человеку по строению внутренних органов, мышц, артерий, вен, нервной системы, а также по форме костей».

Наше место среди приматов тоже несложно найти: мы больше похожи на человекообразных обезьян — гиббонов, орангутангов, горилл и шимпанзе, чем, скажем, на мартышек. Вот самое заметное отличие: мартышки и прочие нечеловекообразные обезьяны щеголяют хвостами, а у человека и человекообразных обезьян хвоста нет. Также ясно, что гиббоны, обладающие небольшими размерами и очень длинными руками, стоят особняком, а орангутанги, шимпанзе, гориллы и человек имеют гораздо больше общего между собой, чем с гиббонами. Однако при более глубоком анализе родственных взаимоотношений, между человекообразными обезьянами мы сталкиваемся с неожиданными трудностями. На эту тему возникали жесточайшие научные споры, в которых все вертелись вокруг трех вопросов:

Как выглядит полное генеалогическое древо, показывающее родственные взаимоотношения между человеком, ныне живущими человекообразными обезьянами и их вымершими предками? В частности, какая из современных человекообразных обезьян — наш ближайший родственник?

Когда разошлись наши пути с нашими ближайшими родственниками (кем бы они ни были)?

Насколько наш генетический код совпадает с генетическим кодом наших ближайших родственников?

Во-первых, было бы естественным предположить, что на первый из этих трех вопросов уже дала ответ сравнительная анатомия. Мы особенно похожи на шимпанзе и горилл, но отличаемся от них по ряду очевидных признаков, таких как более крупный мозг, прямохождение и гораздо более редкий волосяной покров а также по множеству куда более незначительных черт. Однако при ближайшем рассмотрении оказывается, что эти признаки не играют особой роли. Ученые, в зависимости от того, какие признаки они считают самыми важными и как их интерпретируют, придерживаются одной из двух точек зрения. Одни — таких меньшинство — считают, что мы ближе всего к орангутангам, а ветвь, к которой принадлежат гориллы и шимпанзе, отошла от общего ствола раньше, чем мы отделились от орангутангов. Приверженцы другой, наиболее распространенной точки зрения, считают, что наши ближайшие родственники — шимпанзе и гориллы, а предки орангутангов пошли своим путем.

Большинство приверженцев последней теории всегда считало, что у горилл и шимпанзе гораздо больше общего между собой, чем у каждого из этих родов — с Homo sapiens. Таким образом, по их мнению, человеческая ветвь эволюции ответвилась от общего «ствола» раньше, чем разделились ветви горилл и шимпанзе. Такой вывод отражает общепринятую точку зрения: гориллы и шимпанзе относятся к «обезьянам», а мы представляем собой нечто другое. Однако вполне возможно, что мы настолько отличаемся от горилл и шимпанзе лишь потому, что они не слишком изменились со времени нашего происхождения от общего предка. Человек же претерпел огромные изменения по ряду важных и очень заметных признаков, таких как появление прямохождения и увеличение размеров мозга. В этом случае возможно, что человек ближе всего к гориллам, или к шимпанзе, или что человек, горилла и шимпанзе примерно одинаково отстоят друг от друга по строению генома.



Таким образом, споры анатомов по поводу нашего первого вопроса — ветвей нашего генеалогического древа — продолжаются Однако, какой бы вариант генеалогического древа мы ни выбрали, анатомические исследования не дают ответа на остальные два вопроса - о времени ответвления нашей ветви эволюции и о генетическом расстоянии между обезьянами и человеком. Исследование палеонтологических находок, в принципе, может помочь в восстановлении полного генеалогического древа приматов, пусть и без генетического расстояния. То есть, если бы у нас было достаточное количество палеонтологического материала, появилась бы надежда собрать серию датированных ископаемых останков первобытных людей и такую же серию датированных ископаемых останков первобытных шимпанзе, причем полученные ветви эволюционного древа сходились бы на общем предке в районе десяти миллионов лет назад, а полученная ветвь, в свою очередь, сходилась бы с ветвью, построенной по серии датированных ископаемых останков первобытных горилл, около двенадцати миллионов лет назад. Увы, надеждам на то, что ископаемые останки откроют долгожданную истину, не суждено было сбыться: исследователям не удалось найти в Африке никаких ископаемых останков человекообразных обезьян, живших в рассматриваемый период (от 5 до 14 миллионов лет назад).

Ответ на вопрос о нашем происхождении пришел с неожиданной стороны: из молекулярно-биологических исследований в области таксономии птиц. Около тридцати лет назад молекулярные биологи начали понимать, что химические вещества, эти «кирпичики» животных и растений, могут служить в качестве «часов», по которым можно определять генетическое расстояние и время расхождения ветвей эволюции. Принцип состоит в следующем. Предположим, есть определенные молекулы, которые присутствуют у всех видов и чья структура у каждого вида определена генетически. Далее, предположим, что эта структура, медленно изменяется на протяжении миллионов лет благодаря генетическим мутациям, а скорость изменения одинакова у всех видов. У двух видов, произошедших от общего предка, первоначальная структура молекул будет идентичной» унаследованной от этого предка. Но затем мутации в этих двух видах происходят независимо, что приводит к структурному различию молекул. Таким образом, различия в структуре "версий" молекул, присущих этим двум видам, будут постепенно увеличиваться. Будь известно, сколько изменений молекулярной структуры в среднем происходит за 1 миллион лет, можно было бы использовать текущие различия в структуре молекул между любыми двумя родственными видами животных в качестве «часов, и по ним определять время, прошедшее с момента происхождения этих видов от общего предка.

Допустим, например, что по палеонтологическим материалам известно: львы и тигры «разделились» 5 миллионов лет назад. Далее предположим, что структура некой молекулы у львов на 99 процентов соответствует структуре аналогичной молекулы у тигров и отличается Только на 1 процент. Таким образом, если взять пару видов, палеонтологических свидетельств эволюции которых не сохранилось, и выяснить, что структура этой молекулы у них отличается на 3 процента, по молекулярным часам можно определить, что дивергенция признаков у этих двух видов началась трижды пять, то есть пятнадцать, миллионов лет назад.

Хотя на бумаге схема выглядит красиво, биологам пришлось потратить немало усилий на доказательство ее практической применимости. Прежде чем применять метод молекулярных часов, необходимо было сделать четыре вещи. Во-первых, ученым надо было найти наиболее подходящую молекулу; во-вторых, выработать способ быстрого измерения изменений молекулярной структуры; в-третьих, доказать точность молекулярных часов (т. е. что эволюция молекулярной структуры происходит с одинаковой скоростью у всех исследуемых видов); и в-четвертых, измерить эту скорость.

Первые две проблемы молекулярная биология решила к 1970 году. Лучшей молекулой оказалась дезоксирибонуклеиновая кислота (сокращенно — ДНК). Джеймс Уотсон и Фрэнсис Крик показали, что ее молекулярная структура представляет собой двойную спираль, и это открытие произвело революцию в генетике ДНК состоит из двух комплементарных и чрезвычайно длинных цепочек. Звенья этих цепочек — небольшие молекулы четырех видов, и в их последовательности закодирована вся генетическая информация, передающаяся от родителей к потомству Быстрый способ оценки изменений структуры ДНК заключается в смешивании ДНК двух видов и последующем определении на сколько градусов точка плавления смешанной (гибридной) ДНК ниже точки плавления ДНК от одного вида.

Этот метод обычно называют гибридизацией ДНК. Оказывается, понижение температуры плавления ДНК на 1 градус по Цельсию (сокращенно: ΔT=1°C) означает, что структура ДНК двух видов различается приблизительно на 1 процент.

В 1970-х биологи-молекулярщики и систематики в большинстве своем не интересовались научными изысканиями друг друга. Одним из немногих систематиков, оценившим потенциал новой методики — гибридизации ДНК — был Чарльз Сибли, орнитолог, тогда находившийся в должности профессора орнитологии и директора Музея естественной истории имени Пибоди Йельского университета. Сложность исследований в области систематики птиц объясняется анатомическими ограничениями, связанными со способностью к полету. Для птиц, отличающихся схожим поведением (например, способных ловить насекомых в полете) существует ограниченное число вариантов анатомического строения, и в результате птицы с похожим поведением отличаются одними и теми же особенностями анатомии, независимо от их происхождения. Вот другой яркий пример: американские грифы выглядят и ведут себя практически так же, как грифы Старого Света, однако биологи пришли к выводу, что первые являются родственниками аистов, а вторые — коршунов, а их сходство объясняется одинаковым жизненным поведением. Устав бороться с недостатками традиционных методов расшифровки родственных связей птиц, в 1973 году Сибли и Джон Алквист решили применить метод ДНК-часов. По сей день их исследования являются примером наиболее широкого применения молекулярно-биологических методов в систематике. Результаты этих исследований Сибли и Алквист начали публиковать только в 1980 году. В ходе работ при помощи метода ДНК-часов было исследовано около 1700 видов птиц — а это почти пятая часть всего видового разнообразия птиц!

Нововведение Сибли и Алквиста носило фундаментальный характер и посему поначалу вызвало горячую полемику: лишь немногие ученые сумели провести достаточно широкий спектр экспериментов для полного понимания его сути. Вот примеры типичной реакции моих ученых друзей.

Анатом: «Мне надоело об этом слушать. Я больше не обращаю внимание на публикации этих парней».

Биолог-молекулярщик: «С методикой у них все в порядке но зачем же заниматься такой скучной штукой, как систематика птиц?»

Биолог-эволюционист: «Это все любопытно, однако прежде чем мы поверий в результаты, их необходимо проверить при помощи огромного количества других методов».

Генетик: «Результаты их работ — это божественное откровение, да уверует в них весь научный мир!»

Лично я считаю, что последняя точка зрения со временем окажется ближе всех к истине. Во-первых, принципы работы ДНК-часов незыблемы; во-вторых, в работе Сибли и Алквиста использованы ультрасовременные методы; и, в-третьих, внутренняя непротиворечивость полученных ими результатов измерения генетического расстояния для более чем восемнадцати тысяч гибридизованных пар ДНК птиц свидетельствует о достоверности общих результатов исследований.

Подобно Дарвину, благоразумно решившему сначала обработать имевшиеся у него свидетельства изменчивости усоногих раков, и лишь потом приступить к щекотливому вопросу изменчивости человека, Сибли и Алквист в течение большей части первого десятилетия исследований в области ДНК-часов занимались птицами. Первые результаты применения аналогичных методик для выяснения происхождения человека были опубликованы ими Только в 1984 году и доработаны в более поздних публикациях. Данное исследование проводилось на материале ДНК человека и всех наших ближайших родственников: шимпанзе обыкновенного, карликового шимпанзе, гориллы, орангутанга, двух видов гиббонов и семи видов обезьян Старого Света. Результаты исследований приведены на рис. 1.

Третий шимпанзе

Рис. 1.  Рассмотрим точки пересечения пар ветвей, соответствующих современным высшим приматам. Значения на левой шкале соответствуют процентному различию структур ДНК этих приматов, а значения на правой шкале — приблизительному количеству миллионов лет, прошедшему с момента происхождения каждой пары видов приматов от общего предка Например, геномы обыкновенного и карликового шимпанзе отличаются примерно на 0,7%, а разошлись эти виды около трех миллионов лет назад. Наш геном отличается от генома каждого из двух видов шимпанзе на 1,6%, а от общего ствола наша ветвь отделилась примерно 7 миллионов лет назад. Гориллы в генетическом плане отличаются и от нас и от шимпанзе примерно на 2,3%, а ветви эволюции, ведущие к гориллам, обоим видам шимпанзе и человеку, разошлись около 10 миллионов лет назад.

Самое большое генетическое расстояние, выражающееся в значительном понижении температуры плавления гибридной ДНК по сравнению с чистой, наблюдается между ДНК обезьян Старого Света и ДНК человека или любой человекообразной обезьяны. Такой результат предсказал бы любой анатом. Таким образом, удалось отразить в численной форме идею, которая является общепринятой с тех самых пор, как человекообразны, обезьяны известны науке: человек и человекообразные обезьяны находятся друг с другом в более тесных «родственных отношениях», чем с нечеловекообразными обезьянами. Вот точные цифры: структура ДНК нечеловекообразных обезьян совпадает со структурой ДНК человека и человекообразных обезьян на 93 процента, а отличается, соответственно, на 7 процентов.

Неудивительно и второе по величине генетическое расстояние на данной схеме: структура ДНК гиббонов на 5 процентов отличается от структуры ДНК других человекообразных обезьян и человека. Здесь также подтверждается общепринятая точка зрения: гиббоны — наиболее обезьяноподобные человекообразные обезьяны, а к нам гораздо ближе гориллы, шимпанзе и орангутанги. Среди последних трех групп в новейших анатомических исследованиях орангутанги выделяются в отдельную группу, и это также подтверждено результатами исследования ДНК: структура ДНК орангутанга отличается от структуры ДНК человека, гориллы или шимпанзе на 3,6 процента. Биогеографические исследования подтверждают, что последние три рода отделились от гиббонов и орангутангов достаточно давно: ареал ныне живущих и ископаемых гиббонов и орангутангов ограничивается Юго-Восточной Азией, в то время как ныне живущие гориллы и шимпанзе обитают в Африке (там же найдены и наиболее ранние ископаемые останки человека).

Вот и противоположный, но не менее очевидный результат наиболее близки по структуре ДНК обыкновенного и карликового шимпанзе (сходство 99,3%, различие 0,7%). Внешне эти два вида шимпанзе настолько похожи, что до 1929 года анатомы даже не пытались их разделять. Шимпанзе, живущие в экваториальной части Центрального Заира, по праву заслужили название «карликовых», поскольку они в среднем несколько мельче (и имеют менее массивное туловище и более тонкие ноги), чем широко распространенные обыкновенные шимпанзе, живущие по всей территории Африки, расположенной к северу от экватора. Однако благодаря проведенным в последние годы исследованиям в области поведения шимпанзе стало ясно, ИНН тельными анатомическими различиями обыкновенного и карликового шимпанзе кроются серьезные различия в репродуктивном поведении этих двух видов. В отличие от обыкновенных шимпанзе и подобно человеку, карликовые шимпанзе применяют множество поз для спаривания, включая позу, при которой партнеры смотрят друг на друга. Инициатором спаривания может выступить особь любого пола (не только самец). Самки остаются сексуально активными в течение большей части месяца, а не в течение короткого периода в середине месяца. Социальные связи наличествуют не только между самцами, но и между самками, а также между представителями разных полов. Несомненно, незначительное (0,7%) различие геномов карликового и обыкновенного шимпанзе имело огромные последствия для сексуальной физиологии и роли самцов и самок в репродуктивном поведении. Эта тема — большие последствия небольшого отличия генома — еще будет поднята в этой и следующей главах, но уже в отношении различий генома человека и шимпанзе.

Во всех вышеописанных случаях анатомические свидетельства родства видов выглядят очень убедительно, а результаты, полученные в ходе изучения ДНК, лишь подтверждают выводы анатомов. Однако генетика справилась с проблемой, перед которой отступила анатомия: родственных отношений между человеком, гориллой и шимпанзе. Как видно на рисунке 1, ДНК человека — наша ДНК — отличается от ДНК обыкновенного или карликового шимпанзе всего на 1,6 процента, а 98,4 процента генов у нас общие. Гориллы в генетическом плане отличаются от человека и от каждого из двух видов шимпанзе несколько сильнее — на 2,3 процента.

Теперь давайте остановимся и рассмотрим выводы, которые можно сделать на основании этих вскользь упомянутых цифр.

По всей вероятности, гориллы «отпочковались» от нашего эволюционного древа несколько раньше, чем разошлись ветви Homo sapiens и шимпанзе. Именно шимпанзе, а не гориллы, являются нашими ближайшими родственниками. Или, если взглянуть с другой стороны, ближайший родственник шимпанзе — не горилла, а человек. Традиционная систематика укрепляет нас в нашем антропоцентризме, утверждая, что приматов можно разделить на две части: великий Человек, в одиночестве стоящий на вершине, и убогие обезьяны, неотделимые от мира животных. Систематика будущего рассматривает положение вещей с точки зрения шимпанзе: существует нечеткое разделение ствола эволюционного древа на несколько более развитых обезьян (три вида шимпанзе, включая «шимпанзе-человека») и несколько менее развитых обезьян (гориллы, орангутанги, гиббоны). Традиционное разделение высших приматов на «обезьян» (шимпанзе, горилл и т. д.) и человека — это искажение фактов.

Генетическое расстояние (1,6%), отделяющее нас от карликового и обыкновенного шимпанзе, лишь примерно вдвое больше генетического расстояния между карликовым и обыкновенным шимпанзе (0,7%). Оно меньше генетического расстояния между двумя видами гиббонов (2,2%) или между двумя близкими североамерканскими видами птиц — красноглазым и белоглазым виреонами (2,9%). Оставшиеся 98,4 процента нашего генетического кода — просто обыкновенная ДНК шимпанзе. Например, все 287 мономеров нашего основного гемоглобина — белка, отвечающего за транспорт кислорода и придающего крови красный цвет, — полностью идентичны мономерам гемоглобина шимпанзе. В этом отношении, да и по большинству остальных признаков, мы являемся просто третьим видом шимпанзе, и то, что хорошо для них, хорошо и для нас. Получается, что основные, наиболее заметные признаки, отличающие человека от остальных шимпанзе, — прямохождение, большой мозг, дар речи, редкий волосяной покров, любопытное половое поведение, — закодированы всего лишь в 1,6 процента нашего генетического кода.

Если бы генетическое расстояние между видами возрастало во времени с одинаковой скоростью, оно было бы похоже на тихонько тикающие часы. В этом случае все, что понадобится для перевода генетического расстояния в количество времени, прошедшего с момента существования последнего общего предка, — калибровка. Для нее потребуется пара видов, для которых известно как генетическое расстояние, так и время дивергенции признаков, определенное независимо по палеонтологическим источникам. На самом деле, для высших приматов произведено уже две независимые калибровки. Во-первых, на основании палеонтологических источников можно утверждать, что нечеловекообразные и человекообразные обезьяны «разделились» 25-30 миллионов лет назад, а генетическое расстояние между ними составляет 7,3 процента. Во-вторых, эволюционная ветвь орангутангов ответвилась от общего с шимпанзе и гориллами ствола 12-16 миллионов лет назад, а ДНК орангутангов отличается от ДНК горилл и шимпанзе примерно на 3,6 процента. Сравнение этих двух примеров показывает, что удвоению времени эволюции (от 12-16 до 25-30 миллионов лет) соответствует удвоение генетического расстояния (от 3,6 до 7,3%). Таким образом, мы видим, что в случае высших приматов генетические часы идут относительно точно.

На основе этих двух калибровок Сибли и Алквист построили следующую шкалу человеческой эволюции. Так как генетическое расстояние между человеком и шимпанзе (1,6%) примерно вполовину меньше генетического расстояния между орангутангами и шимпанзе (3,6%), человеческий вид идет своим путем примерно вдвое меньше, чем орангутанги, генетические отличия которых от шимпанзе сформировались за 12-16 миллионов лет. То есть, эволюционные линии, ведущие к человеку и к «остальным шимпанзе», разошлись около 6-8 миллионов лет назад. Если продолжить цепочку рассуждений, мы получим, что гориллы отделились от общего эволюционного ствола с нами, тремя шимпанзе, приблизительно 9 миллионов лет назад, а карликовый и обыкновенный шимпанзе дивергировали около 3 миллионов лет назад. Однако, когда я в 1954 году изучал физическую антропологию на первом курсе колледжа, в выданных нам учебниках говорилось, что эволюционные ветви Homo sapiens и человекообразных обезьян разошлись 15-30 миллионов лет назад. Таким образом, ДНК-часы высших приматов, наряду с другими молекулярными часами, основанными на аминокислотных последовательностях белков, митохондриальной ДНК и глобиновых псевдогенных последовательностях ДНК, дают весомые аргументы в пользу противоречивой точки зрения: человеческий вид имеет весьма короткую историю по сравнению с прочими видами человекообразных обезьян, гораздо более короткую, чем считали палеонтологи.

Что же говорят эти результаты о нашем положении в животном царстве? Биологическая классификация живой природы строится по иерархическому принципу — вид, подвид, род, семейство, надсемейство, отряд, класс, тип, — причем границы каждой следующей категории более размыты, чем у предыдущей. В Британской энциклопедии и во всей биологической литературе на моей полке сказано, что человек и человекообразные обезьяны принадлежат к одному отряду под названием «Приматы», и к одному надсемейству Hominoidea, но к разным семействам — Hominidae и Pongidae. Изменится ли эта классификация на основании результатов исследований Сибли и Алквиста? Это зависит от того, какой философии систематики придерживаться. Приверженцы традиционной систематики группируют виды в категории более высокого порядка на основании несколько субъективных представлений о значении тех или иных межвидовых различий. Эти систематики выделяют Homo sapiens в отдельное семейство на основании наиболее заметных функциональных различий, таких как большой мозг и прямохождение. При подобном подходе к классификации результаты измерений генетического расстояния никак не могут повлиять на таксономическое положение человека.

Однако существует другая систематическая школа — кладистика. Ее приверженцы утверждают, что классификация должна быть объективной и единообразной, и в основе ее должны лежать данные о генетическом расстоянии и времени расхождения ветвей эволюции. Все систематики на сегодняшний день согласны в том что красноглазый и белоглазый виреоны принадлежат к одному роду Vireo, а все виды гиббонов —- к роду Hylobate. Однако генетическое расстояние между видами внутри каждого из этих родов больше, чем между человеком и двумя видами шимпанзе, и дивергенция признаков в обоих случаях произошла раньше, чем у человека и шимпанзе. Из этого следует, что человек не может образовывать не только отдельного семейства, но и отдельного рода, и принадлежит к тому же роду, что и обыкновенный и карликовый шимпанзе. Поскольку название нашего рода — Homo — появилось раньше, чем название рода Pan, придуманное для остальных шимпанзе, оно по правилам зоологической номенклатуры имеет приоритет. Таким образом, в данный момент на земле существуют не один, а три вида рода Homo»: шимпанзе обыкновенный (Homo troglodytes), карликовый шимпанзе (Homo paniscus) и шимпанзе-человек (Homo sapiens). Поскольку горилла лишь незначительно отличается от шимпанзе в генетическом плане, она тоже имеет практически полное право считаться четвертым видом рода Homo.

Даже систематики-кладисты отличаются антропоцентризмом, и им, несомненно, трудно будет примириться с объединением человека и шимпанзе в один род. Однако также нет сомнения, что когда шимпанзе освоят кладистику, или когда исследователи из открытого космоса посетят Землю для переписи ее обитателей, те и другие полностью поддержат новую классификацию.

Какими же генами отличаются геномы человека и шимпанзе? Прежде чем рассмотреть этот вопрос, нам необходимо разобраться: что же именно делает наш генетический материал — ДНК?

Функции значительной, если не большей, части нашей ДНК неизвестны, и поэтому их можно рассматривать как «молекулярный мусор». Это либо продублированные участки ДНК, либо участки, утерявшие свои функции и не отсеянные в результате естественного отбора по причине безвредности. В той части ДНК,; функции которой известны, они связаны с длинными цепочками аминокислот — белками. Некоторые белки ответственны за большую часть структуры нашего тела (такие как кератин, входящий в состав волос, или коллаген соединительной ткани), другие, названные энзимами, отвечают за синтез и разложение большей части остальных молекул нашего тела. Последовательностью небольших молекул, составляющих ДНК (нуклеотидным основанием), определяется последовательность аминокислот в белке. Оставшаяся функциональная часть нашей ДНК отвечает за регуляцию синтеза белка.

Проще всего объяснить с точки зрения генетики характерные признаки Homo sapiens, определяемые отдельными белками и отдельными генами. Например, уже упомянутый мною белок, отвечающий за транспорт кислорода в крови, гемоглобин, состоит из двух цепочек аминокислот, каждая из которых кодируется одним участком ДНК, то есть одним геном. Эти два гена не имеют других заметных проявлений, кроме кодирования структуры гемоглобина, который встречается только в красных кровяных тельцах. Верно и обратное утверждение: структура гемоглобина определяется только этими генами. То, что вы едите или как часто вы занимаетесь физическими упражнениями, может повлиять на количество вырабатываемого гемоглобина, но не на особенности его структуры.

Мы рассмотрели простейший случай, однако существуют гены, определяющие сразу много характерных признаков. Например, смертельное генетическое заболевание, известное как болезнь Тея-Сакса, проявляется в виде множества поведенческих и анатомических аномалий, таких как избыточное слюноотделение, пониженная гибкость тела, желтоватая кожа, аномально большая голова и других. Известно, что в этом случае все характерные проявления каким-то до конца не известным образом обусловлены изменениями одного-единственного энзима, кодируемого геном Тея-Сакса. Поскольку этот энзим встречается во многих тканях нашего тела и расщепляет один широко распространенный компонент клеточной мембраны, изменение этого энзима приводит к широким и в большинстве случаев фатальным последствиям. Встречается и обратная ситуация: на некоторые признаки, такие как рост взрослого человека, влияют одновременно несколько генов, а также внешние факторы (например, качество питания в детском возрасте).

Науке прекрасно известны функции многочисленных генов, определяющих отдельные белки, однако гораздо меньше известно о функциях генов, участвующих в совместном определении каких-либо признаков (например, большинства поведенческих особенностей). Было бы абсурдным предполагать, что такие отличительные черты человека как способность создавать произведения искусства, речь или агрессия кодируются единичными генами Очевидно, что внутривидовые отличия в поведении людей формируются под сильным влиянием внешних факторов, и не так-то просто сказать, какую роль в этих различиях играют гены. Однако участие генов в формировании поведенческих отличии человека от шимпанзе более вероятно, хотя мы пока и не можем выявить конкретные гены, определяющие эти отличия. Например, дар речи, присутствующий у человека, но отсутствующий у шимпанзе, вне всякого сомнения, зависит от различий генов определяющих анатомию голосового аппарата и «электропроводки» головного мозга. Молодой шимпанзе, воспитанный в доме психолога вместе с человеческим ребенком того же возраста, внешне так и остался шимпанзе и не научился ни говорить, ни ходить прямо. Напротив, способность человека во взрослом возрасте свободно говорить по-английски и по-корейски никак не зависит от генов и определяется исключительно языковой средой, в которой он воспитывался, что подтверждают языковые достижения корейских детей, взятых на воспитание в англоязычные семьи.

Что же мы можем утверждать об этих 1,6 процента, на которые наша ДНК отличается от ДНК шимпанзе, учитывая все вышесказанное? Мы знаем, что гены, кодирующие структуру основного гемоглобина у человека и шимпанзе, идентичны, а некоторые другие гены имеют незначительные отличия. В исследованных на настоящий момент 9 белковых цепочках человека и обыкновенного шимпанзе отличаются только 5 из 1271 аминокислот: одна аминокислота в белке мышц — миоглобине, одна в небольшой цепи гемоглобина (так называемая дельта-цепь), и три в энзиме под названием карбоангидраза. Однако мы до сих пор не знаем, какие «фрагменты» нашей ДНК отвечают за функционально значимые различия между человеком и шимпанзе, которые будут обсуждаться в главах 2-7: различный объем мозга, отличия в анатомии таза, речевого аппарата и гениталий, плотность волосяного покрова на теле, женский менструальный цикл, менопауза и пр. Эти ключевые различия определяются, конечно же, не пятью различиями в составе аминокислот, о которых нам известно на сегодняшний день. Сегодня с уверенностью можно утверждать только одно: значительная часть нашей ДНК — «молекулярный мусор»; уже известно, что частично таким «мусором» являются 1,6 процента ДНК, составляющие отличие нашего генома от генома шимпанзе; таким образом, функциональные различия должны определяться какой-то до сих пор не выявленной частью этих 1,6 процента части ДНК, имели более серьезные последствия для строения нашего тела, чем остальные. Начнем с того, что большая часть аминокислот в белках может кодироваться, как минимум, двумя различными последовательностями нуклеотидов ДНК. Изменения в составе нуклеотидов, приводящие к замене одной из этих последовательностей на другую, представляют собой так называемые «тихие» мутации: они не ведут к изменению последовательности аминокислот в белках. Даже в том случае, когда изменение одного нуклеотидного основания все же приводит к замене одной аминокислоты на другую, некоторые аминокислоты либо очень похожи на некоторые другие по своим химическим свойствам, либо расположены в нечувствительных участках белков.

Однако другие участки белка имеют решающие значения для его функции. Замена аминокислоты в таком участке на другую, отличающуюся по химическим свойствам, вероятнее всего, приведет к заметным последствиям. Например, такая болезнь как серповидно-клеточная анемия, часто заканчивающаяся летальным исходом, вызвана изменением растворимости нашего гемоглобина, которое, в свою очередь, обусловлено заменой лишь одной из 287 аминокислот гемоглобина — а эта замена, в свою очередь, вызвана изменением лишь одного из трех нуклеотидов, кодирующих эту аминокислоту. Однако в результате этих перемен отрицательно заряженная аминокислота заменилась аминокислотой с суммарным нулевым зарядом, и в результате изменился заряд всей молекулы гемоглобина.

Нам неизвестно, какие гены или нуклеотиды сыграли решающую роль в формировании наших основных отличий от шимпанзе, но мы знаем множество случаев, когда изменение одного или нескольких генов приводят к большим переменам. Выше я упоминал болезнь Тея-Сакса; люди, пораженные этим заболеванием, отличаются от здоровых людей по множеству признаков, видимых невооруженным глазом, — а ведь это заболевание вызывается единственным изменением одного энзима! Это — пример различий между особями одного вида. Что же касается различий между родственными видами, хорошим примером могут послужить рыбы цихлиды, обитающие в озере Виктория в Африке.

Цихлиды — популярные аквариумные рыбки. Из всего многообразия видов цихлид около двухсот обитают в этом озере, в котором они произошли от общего предка приблизительно в течение последних 200 000 лет. По своему рациону эти двести видов отличаются друг от друга так же, как тигры от коров. Некоторые из них пасутся в водорослях, Другие ловят других рыб, а остальные — разгрызают улиток, питаются планктоном, ловят насекомых, отгрызают чешуйки других рыб или специализируются на утаскивании эмбрионов у рыбы-матери, хранящей их у себя во рту. И при этом различия в исследованной части ДНК всех цихлид из озера Виктория в среднем составляют около 0,4 процента! Таким образом, на то, чтобы превратить охотника за улитками в профессионального детоубийцу, понадобилось даже меньше генетических мутаций, чем на то, чтобы мы «произошли от обезьяны».

Ограничивается ли роль новых результатов исследований генетического расстояния между человеком и шимпанзе чисто техническими изменениями таксономических названий, или они несут в себе нечто большее? Вероятно, самым важным последствием этих новых знаний стало переосмысление места человека и шимпанзе в этом мире. Названия — не просто технические термины; они выражают наше отношение к явлениям природы, а порой и формируют его. (Чтобы убедиться в этом, попробуйте сегодня вечером поприветствовать вашу вторую половину словами «Мой дорогой! (моя дорогая!)» и «Ах ты свинья!» с одной и той же интонацией и не меняя выражения лица). Новые результаты не показывают, как нам следует думать о человеке и обезьянах. Однако, как и работа Дарвина «Происхождение видов», они, скорее всего, повлияют на наши сегодняшние взгляды на человека и обезьян, а для полного изменения нашего отношения понадобится много лет. Коснемся только одной противоречивой области, на которую могут повлиять эти результаты: использование обезьян человеком.

Сегодня мы проводим четкую черту между животными (включая обезьян) и человеком, и именно этой линией определяются наши нормы нравственности и наши действия. Например, как я упомянул в начале этой главы, считается приемлемым выставлять на всеобщее обозрение обезьян в клетках в зоопарке, но такое же обращение с человеком для нас неприемлемо. Интересно, что будут чувствовать посетители зоопарка, если табличка на клетке с шимпанзе будет гласить «Homo troglodytes»? С другой стороны, если бы не интерес, смешанный с чувством умиления, который испытывают люди при виде обезьян в зоопарке, возможно, общественная финансовая поддержка программ, направленных на сохранение обезьян в дикой природе, была бы меньше.

Выше я также отмечал, что приемлемым считается использовать обезьян без их согласия (в отличие от человека) в смертельно опасных медицинских экспериментах. Основанием для подобных экспериментов служит всего-навсего сходство наших геномов. Обезьян можно заражать множеством тех же болезней, что и нас, и их тело так же реагирует на болезнетворные микроорганизмы. Таким образом, эксперименты на обезьянах более полезны для разработки новых методик лечения людей, чем эксперименты на других животных.

Эта ситуация с точки зрения этики представляет собой более сложную проблему, чем содержание обезьян в зоопарках. В конце концов, мы постоянно сажаем за решетку миллионы людей, преступивших закон, причем они содержатся в худших условиях, чем обезьяны в зоопарке. Однако принятого обществом аналога медицинских экспериментов над животными в человеческом мире нет, несмотря на то, что летальные эксперименты над людьми дали бы медикам гораздо более ценную информацию, чем летальные эксперименты над шимпанзе. Эксперименты над людьми, осуществлявшиеся врачами в нацистских концлагерях, повсеместно признаны одним из самых гнусных преступлений нацистского режима. Почему же считается нормальным производить такие эксперименты над шимпанзе?

Где-то на шкале, начинающейся с бактерий и кончающейся человеком, приходится провести линию, за которой убой становится убийством, а употребление животной пищи — каннибализмом. Большинство людей проводят эту линию между человеком и остальными видами. Однако на земле достаточно много вегетарианцев, которые не желают употреблять в пищу животных (однако охотно едят растения). Кроме этого, все чаще слышны голоса немногочисленных участников движения в защиту прав животных, протестующих против экспериментов над животными или, по крайней мере, над некоторыми животными. Их особенно волнуют эксперименты над кошками, собаками и приматами; мыши беспокоят их гораздо меньше, а в защиту насекомых и бактерий они и вовсе не высказываются.

Моральный кодекс, позволяющий провести совершенно условную разделительную линию между человеком и остальными видами животных, основывается на неприкрытом эгоизме и лишен каких-либо принципов высшего порядка. Если же эта линия проводится на основании наших высоких умственных данных, социальных взаимоотношений и способности чувствовать боль, становится сложно обосновать кодекс, отделяющий людей от животного мира и основывающийся на принципе «все или ничего». Вместо этого при исследовании различных видов следует применять различные этические ограничения. Возможно, здесь в новом обличии проявится наш неприкрытый эгоизм, который заставит наделить особыми правами наиболее генетически близкие нам виды животных. Однако, основываясь на упомянутых мною соображениях (интеллект, социальные взаимоотношения и т. д.), можно сделать вполне объективный вывод, что шимпанзе и гориллы с точки зрения этики имеют преимущество перед насекомыми и бактериями. Если и есть вид животных, используемый на сегодняшний день в медицинских исследованиях, эксперименты на котором можно полностью запретить с полным на то основанием, то это, безусловно, шимпанзе.

Этическая дилемма, обусловленная медицинскими экспериментами, усугубляется тем, что шимпанзе как вид находятся на грани исчезновения. То есть, в результате медицинских экспериментов не только погибают отдельные особи, но и возникает угроза исчезновения вида в целом. Я не хочу сказать, что требования медицинских исследований — единственное, что поставило под угрозу существование популяций шимпанзе в дикой природе; не меньшую угрозу представляют уничтожение среды обитания шимпанзе и отлов особей для зоопарков. Однако достаточно и того, что использование шимпанзе в медицинских экспериментах представляет серьезную опасность. Этическая дилемма усугубляется и другими факторами. Во-первых, в среднем несколько диких шимпанзе погибают при поимке одного живьем (как правило, это маленький шимпанзе, которого переносит мать) и доставке в медицинскую лабораторию. Во-вторых, медики-исследователи не очень активно участвуют в борьбе за сохранение популяций диких шимпанзе, хотя это, несомненно, в их интересах. В-третьих, шимпанзе, используемые для опытов, зачастую содержатся в ужасных условиях. Первый из увиденных мною шимпанзе, используемый для опытов, был инфицирован смертельным вирусом замедленного действия и в течение нескольких лет, пока не умер, содержался в одиночестве в маленькой клетке, расположенной в помещении Национального института здоровья США, без каких-либо предметов для игр.

Разведение шимпанзе в неволе для исследовательских целей позволяет избежать обеднения популяций шимпанзе в дикой природе. Однако на существование основной дилеммы это влияет не более, чем содержание в рабстве рожденных в США чернокожих детей после запрета торговли африканскими рабами. Почему производить опыты на Homo troglodytes можно, а на Homo sapiens — нельзя? С другой стороны, как мы объясним родителям, чьи дети могут умереть от заболеваний, которые сейчас изучаются на содержащихся в неволе шимпанзе, что их дети менее важны, чем шимпанзе? В конечном счете делать нелегкий выбор предстоит не ученым, а общественности. С уверенностью можно утверждать только то, что наш выбор будет определяться взглядами на родственные отношения человека и шимпанзе.

Наконец, перемена нашего отношения к человекообразным обезьянам может сыграть решающую роль в сохранении их популяций в дикой природе. Сегодня популяции человекообразных обезьян находятся под угрозой исчезновения в первую очередь по причине уничтожения естественной среды обитания — тропических джунглей Африки и Азии, и из-за легального и нелегального отлова и истребления. Если сегодняшние тенденции сохранятся к моменту, когда родившиеся сейчас дети поступят в колледжи, горная горилла, орангутанг, кампучийский гиббон, карликовый гиббон и, возможно, некоторые другие виды человекообразных обезьян останутся только в зоопарках. Одних призывов к правительствам Уганды, Заира и Индонезии по поводу их морального долга — защиты диких человекообразных обезьян — явно недостаточно. Эти страны очень бедны, а создание и поддержание национальных парков обходится крайне дорого. Если мы, как третий вид шимпанзе, решили, что остальные два вида шимпанзе нужно спасать, основные расходы по выполнению этой задачи должны нести те из нас, кто живет в более богатых странах. Если посмотреть на ситуацию глазами человекообразных обезьян, основным следствием новых знаний об истории трех шимпанзе должна быть наша готовность заплатить по счетам.

Глава 2. "Большой скачок"

В течение большей части многих миллионов лет, прошедших с тех пор, когда разошлись линии эволюции человека и человекообразных обезьян, по своему образу жизни мы немногим отличались от шимпанзе. Каких-то 40 тысяч лет назад Европа была населена неандертальцами, примитивными существами, едва ли имевшими понятие о техническом прогрессе и произведениях искусства. А потом произошли внезапные перемены: в Европе появились люди, чья анатомия была такой же, как у современного человека, с произведениями искусства, музыкальными инструментами, лампами, торговлей и техническим прогрессом. И неандертальцы быстро исчезли.

Этот «Большой скачок» в Европе, по всей вероятности, был следствием такого же скачка, произошедшего за предшествующие несколько десятков тысяч лет в Африке и на Ближнем Востоке. Даже несколько десятков тысячелетий — лишь небольшая часть (менее 1%) огромного отрезка времени, прошедшего с момента разделения ветвей эволюции человека и человекообразных обезьян. Если и есть на временной шкале конкретный период, который мы можем с уверенностью назвать временем нашего «очеловечивания», то это — период «Большого скачка». После него человеку понадобилось несколько десятков тысяч лет на приручение животных, развитие сельского хозяйства и металлургии и изобретение письменности. А после этого человечеством был сделан еще один небольшой шаг через кажущееся бескрайним море времени к событиям и памятникам цивилизации, отличающим человека от животных: таким как «Мона Лиза» и «Героическая симфония», Эйфелева башня и спутник, печи Дахау и бомбардировка Дрездена.

Эта глава посвящена вопросам, возникающим при размышлениях о нашем резком «очеловечивании». Почему оно произошло и почему было столь внезапным? Что не позволяло развиваться неандертальцам, и какова была их судьба? Пересекались ли неандертальцы и «современные» люди, и если да, то каковы были их взаимоотношения?

Понять «Большой скачок» непросто и писать о нем тоже нелегко. Самые яркие его свидетельства — сохранившиеся фрагменты костей и каменных орудий труда. Отчеты археологов полны терминов, непонятных обычным людям, таких как «поперечный окципитальный валик», «недоразвитые зигоматические дуги» или «шательперронские ножи с изогнутой спинкой». То, про что мы действительно хотим узнать — образ жизни и степень «очеловечивания» различных предков рода людского, — не лежит на поверхности; эту информацию можно лишь вывести логически из сохранившихся фрагментов костей и каменных орудий труда. Находок, позволяющих судить о жизненном укладе и «очеловечивании» наших предков, не так много, а те, что есть, вызывают нескончаемые споры среди археологов. Интерес читателей, жаждущих узнать больше о недоразвитых зигоматических дугах, сполна удовлетворят книги и статьи, указанные в разделе «Дополнительная литература»; я же сосредоточусь на умозаключениях, к которым нас приводят кости и орудия труда.

Чтобы представить эволюцию человека во временной перспективе, вспомним, что жизнь на Земле появилась несколько миллиардов лет назад, динозавры вымерли около 65 миллионов лет назад, а наши предки отделились от предков шимпанзе и горилл лишь 6-10 миллионов лет назад. Так что история рода человеческого составляет лишь малую толику всей истории развития жизни на Земле. Фантастические фильмы, в которых пещерные люди убегают от динозавров, — фантастика, не более того.

Общие предки человека, шимпанзе и горилл жили в Африке; шимпанзе и гориллы до сих пор встречаются лишь там, да и Homo sapiens оставался эндемиком африканского континента на протяжении миллионов лет. Изначально наши предки, по современной классификации, были лишь одним из видов человекообразных обезьян; эволюционный процесс, приведший к появлению людей современного типа, запустился в результате трех изменений. Первое из них произошло около 4 миллионов лет назад: структура ископаемых костей, датируемых этим периодом, свидетельствует, что в то время наши предки перешли к постоянному прямохождению на двух задних конечностях. Гориллы и шимпанзе, напротив, ходят на двух конечностях лишь иногда, а обычно передвигаются на четырех. Благодаря способности к прямохождению освободились две передние конечности, и теперь их можно стало использовать для других занятий, из которых самым важным было изготовление орудий труда.

Второе изменение произошло около 3 миллионов лет назад, когда наша линия эволюции разделилась, и появились, как минимум, два отдельных вида. Для начала давайте вспомним, что представители двух видов животных, обитающих на одной территории, должны занимать разные экологические ниши и не скрещиваться друг с другом. Например, койоты и волки, безусловно являющиеся близкими видами, часто встречались в одних и тех же местах Северной Америки (до тех пор пока волки в Соединенных Штатах не были полностью истреблены). Однако волки больше по размеру, охотятся на крупную добычу, такую как олени или лоси, и часто живут большими стаями, а койоты — меньше, питаются мелкими млекопитающими, такими как кролики и мыши, и живут обычно парами или небольшими группами. Волки обычно скрещиваются с волчицами, а койоты — с самками своего вида. У людей же ситуация иная: представители любой из современных человеческих популяций скрещиваются с представителями любой другой человеческой популяции в случае длительного контакта этих популяций. Экологические различия в рамках нашего вида полностью обусловлены воспитанием, а не тем, что у некоторых из нас от рождения острые зубы, а все тело прекрасно приспособлено к охоте на оленей, а у некоторых, наоборот, только жевательные зубы, питаются они ягодами, и им строжайше запрещено создавать семьи с теми, кто питается оленями. Иными словами, все современные люди принадлежат к одному виду.

Однако в прошлом было, по крайней мере, два случая, когда наша ветвь эволюционного древа разделялась, и появлялись отдельные виды, столь же различные между собой, как волки и койоты. Последний раз это, вероятно, произошло в момент «Большого скачка»; но об этом я расскажу ниже. Предыдущий случай такого разделения имел место около 3 миллионов лет назад, когда образовалось два вида. Первый вид — человекообезьяна с массивным черепом и очень крупными молярами (большими коренными зубами), питавшаяся грубой растительной пищей, которую обычно называют Austalopithecus robustus (что означает «коренастая южная обезьяна»); второй — человекообезьяна с менее массивным черепом и с более мелкими зубами — вероятнее всего, всеядная, — известная как Austalopithecus africanus («африканская южная обезьяна»). Последний вид в результате эволюции «превратился» в Homo habilis («человека умелого») — особь с более крупным мозгом. Однако ископаемые элементы скелета, принадлежавшие, по мнению ряда палеонтологов, самцам и самкам Homo habilis, так сильно отличаются друг от друга по размеру черепа и размеру зубов, что вполне могут свидетельствовать о еще одном разделении нашей ветви эволюционного древа, приведшему к появлению двух видов: собственно Homo habilis и таинственного «Третьего человека». Таким образом, около 2 миллионов лет назад существовало, по крайней мере, два, а возможно, и три прачеловеческих вида.

Третьим и последним из больших изменений, в результате которых наши предки стали больше похожи на людей, чем на обезьян, было начало регулярного использования каменных орудий труда. Для этой отличительной особенности человека существует множество прообразов в животном мире: орудия труда используют для добывания и обработки пищи и другие виды животных, такие как дятловые вьюрки, египетские грифы и морские выдры, хотя ни у одного из этих видов не наблюдается такой сильной зависимости от орудий труда, как у современных людей. Обыкновенные шимпанзе также пользуются инструментами, иногда каменными, но не в таких объемах, чтобы вызвать загрязнение окружающей среды. Однако примерно 2,5 миллиона лет назад в районах восточной Африки, населенных человекообразными приматами, появляется множество грубых каменных орудий труда. Кто же из двух или трех существовавших тогда видов человекообразных приматов мог их изготовить? По-видимому, это были представители вида с менее массивным черепом, поскольку именно этот вид существовал продолжительное время и развивался, и вместе с ним развивались и орудия труда.

Поскольку на сегодняшний день существует один вид, а несколько миллионов лет назад видов было два или три, очевидно, что один или два вида вымерли. От какого вида произошли мы с вами, а какой отправился на свалку эволюции? И когда именно произошла эта история? Победителем оказался обладатель легкого черепа, Homo habilis, у которого продолжали увеличиваться объем мозга и общие размеры тела. Около 1 700 ООО лет назад изменения приняли настолько существенный характер, что антропологи сочли возможным дать нашей линии эволюции новое имя — Homo erectus, что означает «человек прямоходящий». (Ископаемые останки Н. erectus были обнаружены раньше всех вышеописанных, поэтому антропологи не знали, что Н. erectus — не первый вид, перешедший к прямохождению). Australopithecus robustus вымер примерно 1 200 ООО лет назад; «третий человек», если он вообще когда-либо существовал, к этому времени тоже исчез. О причинах выживания Homo erectus и вымирания Australopithecus robustus можно только догадываться. Вероятно, австралопитеки не выдержали конкуренции, поскольку представители Homo erectus употребляли как животную, так и растительную пищу, а орудия труда и больший размер мозга позволяли им более эффективно добывать растительную пищу, от которой полностью зависели их родичи с массивными черепами. Возможно, что «человек прямоходящий» собственноручно столкнул австралопитеков в пропасть забвения, убивая их ради мяса.

Третий шимпанзе

Рис. 2. Несколько ветвей нашего фамильного древа оборвались. В их числе — ветви, ведущие к Australopithecus robustus, неандертальцам, а также, возможно, к непонятному «третьему человеку» и к азиатской популяции Homo sapiens, жившей в одно время с неандертальцами. Ветвь, ведущая к современному человеку, идет от каких-то потомков Homo habilis. Для терминологического описания палеонтологических находок, относящихся к данной ветви, было произведено несколько произвольное разделение на Homo habilis, Homo erectus (палеонтологические находки, относящиеся ко временному периоду, начавшемуся около 1,7 миллионов лет назад) и Homo sapiens (находки возрастом около 500 ООО лет). А. — род Australopithecus, Н. — род Homo.

Все события, описанные выше, происходили на Африканском континенте. В результате вымирания остальных видов единственным человекообразным приматом в Африке остался Homo erectus. На другие континенты границы ареала Homo erectus начали распространяться лишь около 1 миллиона лет назад. Судя по найденным костям и орудиям труда, сначала вид распространился на Ближний Восток, оттуда — на Дальний Восток (где он представлен знаменитыми палеонтологическими находками, известными как «пекинский человек» и «яванский человек») и в Европу. Эволюционные изменения продолжались: увеличился объем мозга, череп стал более округлым. Наконец, примерно 500 ООО лет назад, человекообразные приматы сделались больше похожи на нас с вами, чем на ранних Homo erectus, и стало возможным с полным на то основанием классифицировать их как представителей нашего вида — Homo sapiens («человек разумный»), несмотря на то, что их черепные кости и надбровные дуги были все еще более толстыми, чем у нас.

Тут читателю, незнакомому с подробностями нашей эволюции, простительно будет решить, что появление Homo sapiens и есть тот самый «Большой скачок». Неужели наш стремительный взлет от «человека прямоходящего» к «человеку разумному» и стал сияющей вершиной истории Земли, когда на прежде унылую планету выплеснулись произведения искусства и сложные технологии? Ничего подобного: появление Homo sapiens не было таким уж ярким событием. Наскальная живопись, дома, луки и стрелы — до всего этого оставались сотни тысяч лет. Каменные орудия ничем не отличались от тех грубых орудий, что Homo erectus изготавливал в течение неполного миллиона лет. Увеличение объема мозга у ранних Homo sapiens не особенно повлияло на их жизненный уклад. Долгий путь распространения Homo erectus и ранних Homo sapiens за пределы Африки сопровождался бесконечно медленными культурными изменениями. На самом деле, на роль ключевого изменения может претендовать только появление умения добывать огонь. Самые ранние свидетельства об этом умении, в виде золы, угля и обгорелых костей, сохранились в пещерах «пекинского человека». Даже если допустить, что эти костры в пещерах были зажжены человеком, а не молнией, этот шаг — заслуга Homo erectus, а не Homo sapiens.

Появление Homo sapiens — превосходная иллюстрация к парадоксу, описанному в предыдущей главе: нельзя сказать, что перемены, приведшие к нашему полному «очеловечиванию», прямо пропорциональны изменениям в нашем геноме. За долгое время эволюции от шимпанзеподобного состояния до Homo sapiens человекообразные приматы изменились больше в анатомическом, нежели в культурном плане. Необходимо было добавить какие-то важные ингредиенты, чтобы «третий шимпанзе» дозрел до фресок Сикстинской капеллы.

Как же наши предки добывали себе пищу на протяжении полутора миллионов лет своего существования — сначала в виде Homo erectus, а затем в виде Homo sapiens?

Единственные найденные орудия труда, относящиеся к тому периоду, были каменными. Их с большой долей снисхождения можно назвать очень грубыми, в особенности по сравнению с прекрасными отполированными каменными инструментами, изготовлявшимися до недавнего времени полинезийцами, американскими индейцами и прочими современными «людьми каменного века». Древние каменные орудия труда различаются по форме и размеру, и на основании этих различий археологи дали им разные названия: «топор», «колун» и т. д. Это означает лишь, что форма ни одного из этих древних инструментов не была настолько характерной и четкой, чтобы можно было утверждать о какой-то определенной его функции — как, например, безошибочно узнаваемые иглы и наконечники копий, оставшиеся от гораздо более поздних кроманьонцев. Различные отметины на инструментах говорят о том, что их использовали и для разрубания мяса, костей, резки шкур, древесины и недревесных частей растений. Но назначение не зависело от формы: любой из этих инструментов мог быть использован для любого из вышеперечисленных действий, а названия орудий — немногим более, чем произвольная классификация обширного ряда каменных находок.

При анализе этих инструментов важно учитывать не только признаки, но и их отсутствие. Многие усовершенствования, появившиеся в конструкции орудий труда после «Большого скачка», были неизвестны ни Homo erectus, ни ранним Homo sapiens. Не найдено ни костяных инструментов, ни веревок, из которых можно было изготовить сеть, ни рыболовных крючков. Все ранние каменные инструменты, скорее всего, держались прямо в руке; не обнаружено никаких признаков их крепления к каким-либо предметам для увеличения рычага, как мы устанавливаем стальные топоры на деревянные топорища.

Какую же пищу добывали наши древние предки при помощи этих грубых орудий и как они это делали? На этом этапе в книгах по антропологии обычно вставляется длинная глава под названием, например, «Человек-охотник». Надо отметить, что бабуины, шимпанзе и некоторые другие приматы периодически охотятся на мелких позвоночных, а дожившие до наших дней «пещерные люди» (такие как бушмены) часто охотились на крупную добычу. Судя по огромному количеству археологических находок, кроманьонцы также охотились на крупную добычу. Наши ранние предки — в этом нет сомнений — также употребляли мясо в пищу, о чем свидетельствуют следы на костях животных, оставленные каменными орудиями труда, и признаки износа самих орудий труда вследствие их использования для разрезания мяса. Вопрос в другом: насколько часто они охотились на крупную дичь? Усовершенствовались ли навыки охоты в течение полутора миллионов лет, или мясо стало занимать значительное место в нашем рационе только после «Большого скачка»?

У антропологов есть стандартный ответ: человек охотится на крупную дичь очень давно. Об этом могут свидетельствовать археологические находки возрастом 500 ООО лет с трех стоянок первобытного человека: пещера в Чжоукоудяне, недалеко от Пекина, где были найдены кости и орудия труда Homo erectus и кости множества животных; и 2 непещерные стоянки под открытым небом в Торральбе и Амброне в Испании, где обнаружили каменные орудия труда, а также кости слонов и прочих крупных животных. Согласно распространенной точке зрения, люди, пользовавшиеся этими орудиями труда, убили животных, принесли туши на стоянку и там съели. Однако на всех трех стоянках также найдены кости и окаменевшие фекалии гиен, и кости других животных могут быть остатками их добычи. Наибольшие сомнения вызывают кости с испанских стоянок: они выглядят обветренными, обмытыми водой и затоптанными, и больше похожи на кости, которые часто можно найти неподалеку от артезианских колодцев в Африке, чем на следы охотничьей стоянки.

Таким образом, нам известно, что древние люди ели мясо, но неизвестно, насколько часто они его ели и каким образом добывали — охотились или питались падалью. Бесспорные свидетельства того, что человек добывал себе пропитание охотой, появились значительно позже, около 100 ООО лет назад, и даже тогда, судя по этим свидетельствам, человек все еще не был опытным охотником на крупную дичь. Следовательно, охотники, жившие 500 ООО лет назад, были еще менее опытными.

Образ человека-охотника очень глубоко укоренился в нашем сознании, и нам очень сложно отказаться от веры в его важность. Сегодня охота на крупного зверя воспринимается как крайнее проявление мужественности; охотник — это всегда мачо. Этот образ — настоящая ловушка для антропологов-мужчин; при каждом удобном случае они стараются подчеркнуть ключевую роль охоты на крупную дичь в человеческой эволюции. Они утверждают, что именно благодаря охоте первобытные мужчины стали сотрудничать друг с другом, именно она способствовала развитию речи и увеличению мозга, а также объединению людей в группы, внутри которых делилась добыча. Утверждается, что занятие мужчин охотой повлияло даже на женщин: они научились скрывать внешние признаки ежемесячной овуляции, так ярко проявляющиеся у шимпанзе, чтобы не ввергать мужчин в безумство сексуального соперничества и не мешать сотрудничеству мужчин на охоте.

В качестве примера блистательной прозы, вдохновленной этим мужским шовинистическим менталитетом, приведу описание человеческой эволюции из книги Роберта Ардри «Африка: сотворение»: «На просторах какой-то забытой равнины, в стаде изможденных, преследуемых невзгодами недолюдей, неизвестно откуда взявшаяся радиоактивная частица пробудила к жизни ген, который не суждено будет забыть, — и на свет появился первый хищный примат. Разум вступил на путь убийства; была ли эта перемена благом или злом, трагедией или триумфом, благословением или проклятием — это нам неведомо. Так в высокотравной саванне появился быстроногий Каин, вооруженный палкой и камнями». Какой полет фантазии!

Западные писатели и антропологи мужского пола — не единственные мужчины на свете, преувеличивающие роль охоты в эволюции. В Новой Гвинее я жил среди настоящих охотников, лишь недавно вышедших из каменного века. У костра часами велись разговоры о повадках всех зверей, на которых они охотились, и о лучших способах охоты. Если послушать моих новогвинейских друзей, можно подумать, что каждый день за обедом они съедают по сырому кенгуру и, кроме охоты, почти ничем не занимаются. На самом деле, в результате подробных расспросов, всегда выяснялось, что большинство охотников Новой Гвинеи за всю свою жизнь убили лишь нескольких кенгуру.

До сих пор помню мое первое утро в нагорьях Новой Гвинеи. Я вышел из лагеря с десятью охотниками, вооруженными луками и стрелами. Когда мы проходили мимо упавшего дерева, внезапно раздались взволнованные крики. Охотники окружили дерево; одни натянули луки, другие стали пробираться в гущу ветвей. Я решил, что сейчас появится разъяренный кабан или кенгуру, готовый к бою, и стал оглядываться в поисках дерева, чтобы забраться на него из соображений безопасности. Тут я услышал торжествующие крики, и из гущи ветвей вышли два могучих охотника, высоко подняв свою добычу: двух маленьких вьюрков, еще толком не умеющих летать и весивших грамм по 9 каждый. Они были быстро ощипаны, зажарены и съедены. Остальная добыча в тот день состояла из двух лягушек и множества грибов.

Результаты исследований современных охотников-собирателей, вооруженных гораздо более эффективным оружием, чем ранние Homo sapiens, показывают, что большую часть калорий новогвинейская семья получает от растительной пищи, которую добывают женщины. Мужчины обычно приносят кроликов и прочую мелкую дичь, никогда не упоминаемую в охотничьих рассказах у костра. Иногда им действительно удается добыть крупного зверя, который служит значительным пополнением белкового рациона. Лишь в Арктике, где мало растительной пищи, охота на крупную дичь служит основным источником пропитания. Однако арктические регионы были заселены людьми лишь в течение последних нескольких десятков тысяч лет.

Я подозреваю, что крупные охотничьи трофеи стали составлять серьезную часть нашего рациона питания лишь после того, как мы окончательно приобрели современный облик и особенности поведения. Общепринятая точка зрения, что охота была движущей силой эволюции нашего вида, приведшей к формированию уникального человеческого мозга и сложной общественной организации, представляется мне сомнительной. На протяжении большей части истории Homo sapiens были не великими охотниками, а просто умелыми шимпанзе, добывавшими и обрабатывавшими растительную пищу и мелкую дичь при помощи каменных инструментов. Периодически мужчины-охотники и в самом деле добывали крупного зверя, и потом рассказы о такой небывалой добыче бесконечно передавались из уст в уста.

В период, непосредственно предшествовавший «Большому скачку», в разных частях Старого Света обитали, по крайней мере, три отдельные популяции людей. Это были последние истинно первобытные люди, на смену которым во время «Большого скачка» пришли люди современного типа. Из этих последних первобытных людей мы остановимся на тех, чья анатомия наиболее изучена и чье название стало нарицательным для всех диких предков рода человеческого, — на неандертальцах.

Когда и где они жили? Ареал их обитания простирался от Западной Европы через юг Европейской части России до Центральной Азии, в Узбекистан, граничащий с Афганистаном. Слово «неандерталец» происходит от названия долины Неандер в Германии (долина по-немецки — Таl или Thal), где был найден один из первых скелетов, принадлежавших этим приматам. Что же касается времени их появления, тут все зависит от формулировки определения понятия «неандерталец»: некоторые более древние черепа по ряду признаков напоминают черепа появившихся позже «полноценных» неандертальцев. Самые ранние находки «полноценных» неандертальцев имеют возраст 130 000 лет, а большинству находок — 74 ООО лет. Итак, когда появились неандертальцы — не вполне ясно; однако исчезновение их было внезапным: последний неандерталец умер чуть позже, чем 40 ООО лет назад.

В годы процветания неандертальцев Европа и Азия находились во власти последнего ледникового периода. Неандертальцы, по-видимому, могли адаптироваться к холоду — но до определенного предела. Северная граница их ареала пролегала через южную Британию, северную Германию, Киев и Каспийское море. Заселение Сибири и Арктики осуществляли появившиеся позже люди современного типа.

Анатомическое строение головы неандертальца настолько примечательно, что, даже если бы неандертальца одели в деловой костюм или модельное платье и выпустили на улицы современного Нью-Йорка или Лондона, все остальные прохожие — хомо сапиенсы — были бы шокированы. Представьте себе лицо современного человека, сделанное из мягкой глины. Теперь зажимаем среднюю часть лица (от переносицы до челюстей) в тиски, вытягиваем вперед и даем застыть. Теперь у вас есть представление о том, как выглядит неандерталец. Их брови располагались на сильно выпирающих костных дугах, а нос, челюсти и зубы выдавались далеко вперед. Глазницы были очень глубокими, и глаза утопали в них, скрытые длинным носом и крупными надбровными дугами. Лоб был низким и покатым, а не высоким и вертикальным, как у современных людей, а подбородок отсутствовал. Несмотря на столь яркие примитивные внешние особенности неандертальцев, их мозг был почти на 10 процентов больше нашего.

Если бы неандерталец попал к современному стоматологу, тот, осмотрев его зубы, испытал бы еще более сильный шок, чем прохожие на улице. У взрослых неандертальцев резцы (передние зубы) стачивались по внешней поверхности, чего не встретишь у современных людей. Очевидно, такие необычные повреждения зубы получили по причине их использования вместо орудий труда — но в чем же конкретно состояла их функция? Возможно, неандертальцы регулярно использовали зубы в качестве тисков для захвата предметов. Нечто подобное регулярно проделывали мои малолетние сыновья: они бегали с молочными бутылочками в зубах, и руки их при этом оставались свободными. А может, они кусали этими зубами шкуры, таким образом выделывая их, или выгрызали из дерева орудия труда.

Неандерталец в деловом костюме или платье, пройдясь по современной улице, несомненно, привлек бы внимание; однако, будь он одет в шорты или бикини, у всех бы просто челюсти отвисли. Мышцы у неандертальцев, особенно в плечах и шее, были гораздо массивнее, чем у всех современных людей, за исключением самых заядлых бодибилдеров. Кости конечностей, соответственно, были значительно толще наших, чтобы выдерживать нагрузку, создаваемую сокращением этих крупных мышц. Руки и ноги неандертальцев показались бы современному человеку излишне коренастыми — голени и предплечья у них были гораздо короче наших. Даже кисти рук у них были мощнее наших: рукопожатие неандертальца было поистине железным. Средний рост этих созданий составлял около полутора метров, однако масса их превышала массу современного человека того же роста более чем на 9 кг — в основном за счет сухой мышечной массы!

Возможно, есть и еще одно интригующее анатомическое различие, однако само его существование вызывает сомнение; к тому же, убедительно его интерпретировать также до сих пор не удалось. Родовые пути неандертальских женщин, возможно, были шире, чем у современной женщины, что позволяло плоду достигать большего размера до появления на свет. Если это в самом деле было так, период беременности у неандертальцев, возможно, длился год, а не 9 месяцев, как у нас.

Кроме костей, важным источником информации о неандертальцах являются их каменные орудия труда. Скорее всего, орудия труда неандертальцев были похожи на первые орудия труда древних людей — простые каменные приспособления, державшиеся непосредственно руками и не закреплявшиеся на отдельных рукоятках. Эти орудия невозможно классифицировать по функциям. Стандартных костяных инструментов, луков и стрел в то время не существовало. Некоторые каменные инструменты, несомненно, использовались для изготовления деревянных инструментов, которые почти не сохранились. Примечательным исключением является деревянное колющее копье длиной около 2,7 метра, найденное среди ребер давно вымершего слона на археологических раскопках в Германии. Несмотря на это свидетельство успеха (или случайного везения), неандертальцы, по-видимому, не очень хорошо умели охотиться на крупную дичь. Плотность популяции неандертальцев (если судить по количеству их стоянок) была значительно меньше, чем у появившихся позже кроманьонцев, да и анатомически современные люди, жившие в Африке в одно время с неандертальцами, не были выдающимися охотниками.

Если вы спросите у друзей, какую первую ассоциацию вызывает у них слово «неандерталец», то, скорее всего, услышите в ответ: «пещерный человек». Большинство ископаемых останков неандертальцев и в самом деле найдено в пещерах, однако это, безусловно, артефакт, возникший благодаря специфическим пещерным условиям; стоянки, находившиеся на свежем воздухе, более подвержены эрозии. Из сотен моих стоянок в Новой Гвинее лишь одна была в пещере, и только на этой стоянке брошенные мною пустые консервные банки сохранятся в целости для археологов будущего. И в результате они тоже по ошибке назовут меня пещерным человеком. Скорее всего, неандертальцы сооружали некие подобия жилищ для защиты от холода, но эти жилища были довольно неказистыми. От них осталось лишь несколько груд камней и ямки от шестов — немного по сравнению с развалинами домов сложной конструкции, построенных поздними кроманьонцами.

Список вещей, присущих современным людям, но отсутствовавших у неандертальцев, можно продолжать долго. Они не оставили ничего, что с уверенностью можно было бы классифицировать как предметы искусства. В холодном климате им, несомненно, требовалось какое-то подобие одежды, но она, скорее всего, была довольно грубой — ведь у неандертальцев не было ни игл, ни каких-либо иных приспособлений для шитья. Достоверно известно, что у неандертальцев не было лодок, так как их стоянок не обнаружено ни на островах Средиземного моря, ни даже в Северной Африке (хотя от населенной неандертальцами Испании ее отделяет пролив Гибралтар шириной всего 13 километров). Не существовало и товарообмена между удаленными друг от друга поселениями — все инструменты неандертальцев изготовлены из камней, добытых в радиусе нескольких миль вокруг стоянок.

Сегодня культурные различия между группами людей, живущими далеко друг от друга, воспринимаются как нечто само собой разумеющееся. Каждая из ныне существующих человеческих популяций характеризуется уникальными стилями архитектуры, орудиями труда и искусством. Если вам покажут палочки для еды, бутылку «Гиннеса» и трубку для выдувания отравленных стрел и попросят сказать, какой из этих предметов ассоциируется с Китаем, какой — с Ирландией, а какой — с Борнео, вы без труда дадите правильные ответы. У неандертальцев таких культурных различий не наблюдалось — их орудия труда, найденные на территории Франции и в России, выглядят более или менее одинаково.

Культурный прогресс с течением времени также воспринимается как данность. Предметы домашнего обихода из древнеримской виллы, средневекового замка и квартиры в Нью-Йорке 1990-х годов имеют очевидные различия. В 2000 году мои сыновья с удивлением рассматривали логарифмическую линейку, которую я использовал для расчетов в 1950-х годах: «Папа, а ты правда такой старый?». Однако инструменты, которыми пользовались неандертальцы 100 000 и 40 000 лет назад, выглядят примерно одинаково. Короче говоря, орудия труда неандертальцев не различались в зависимости от времени и места изготовления, что говорит об отсутствии у них одного из важнейших человеческих свойств — изобретательности. Как сказал один археолог, «неандертальцы делали красивые, но глупые орудия труда». Несмотря на большой мозг, неандертальцам явно чего-то не хватало.

Неандертальцы, как правило, не доживали до появления собственных внуков, до возраста, который мы называем преклонным. Найденные скелеты свидетельствуют о том, что они жили до 30-40 с чем-то лет, но не дольше 45. Только подумайте, как бы уменьшилась способность человеческой цивилизации накапливать и передавать информацию, если бы у нас не было письменности, а максимальный возраст составлял бы 45 лет!

Я не мог обойти вниманием все эти «примитивные» особенности неандертальцев; однако есть три качества, которые свидетельствуют об их принадлежности к роду человеческому. Во- первых, во всех хорошо сохранившихся неандертальских пещерах сохранились небольшие площадки с золой и углями, что говорит об их умении обращаться с огнем. Таким образом, хотя «пекинский человек», возможно, пользовался огнем за сотни тысяч лет до появления неандертальцев, именно последние оставили после себя первые неоспоримые свидетельства регулярного использования огня. Во-вторых, неандертальцы, возможно, первыми регулярно хоронили умерших, но это вопрос спорный; рассуждения же о том, было ли это связано с религиозными обрядами, являются чистыми домыслами. И наконец, в-третьих, в обычае у неандертальцев была забота о больных и старых. Большинство скелетов старых неандертальцев свидетельствуют о том, что у них были серьезные увечья: отсохшие руки, переломы костей — сросшиеся, но делающие их обладателя инвалидом, выбитые зубы, признаки тяжелого остеоартрита. Выжить в таком беспомощном состоянии они могли только при постоянном уходе молодых соплеменников. Итак, после долгого перечисления качеств, которых недоставало неандертальцам, нам удалось наконец найти у этих странных существ последнего ледникового периода — почти людей в физическом плане, но все еще недостаточно человечных в духовном, — проблеск духовного родства с нами, современными людьми.

Принадлежали ли неандертальцы к тому же виду, что и мы? Это зависит от того, могли бы (и захотели бы) мы создать пару и зачать ребенка с неандертальским мужчиной или неандертальской женщиной, будь у нас такая возможность. Подобные истории много раз обыгрывались в научно-фантастических романах. Наверняка вы не раз встречали на последних страницах обложек аннотацию вроде этой: «В самом центе Африки команда исследователей наталкивается на окруженную высокими горами долину, где время словно остановилось. В этой долине они обнаруживают племя удивительных примитивных людей, живущих по законам каменного века, так, как жили наши предки тысячи лет назад. Принадлежат ли они к тому же виду, что и мы? Есть только один способ проверить... Но кто из отважных исследователей (разумеется, в экспедиции только мужчины) пожертвует собой ради эксперимента?». В этот момент внезапно оказывается, что одна из грызущих кости пещерных женщин по-первобытному красива и сексуальна, и современному читателю такая дилемма храброго следопыта кажется правдоподобной: заняться или не заняться с ней сексом?

Хотите верьте, хотите — нет, но что-то наподобие такого эксперимента действительно имело место, причем неоднократно. Это было около 40 ООО лет назад, в период «Большого скачка».

Я упоминал, что неандертальцы Европы и Западной Азии были всего одной из, по крайней мере, трех разновидностей людей, обитавших в разных частях Старого Света около 100 ООО лет назад. Нескольких палеонтологических находок из Восточной Азии оказалось достаточно, чтобы понять, что люди, жившие там, отличались как от неандертальцев, так и от современных людей, однако эти находки слишком немногочисленны для составления подробного описания «азиатских людей». Больше всего известно о современниках неандертальцев, живших в Африке, у некоторых из них анатомическое строение черепа было практически современным. Означает ли это, что 100 000 лет назад в Африке наконец наступил переломный момент культурного развития человечества?

Удивительно, но ответом снова будет «нет». Каменные орудия труда этих современных с виду африканцев были очень похожи на орудия труда неандертальцев, чей облик никак нельзя назвать современным; поэтому мы называем их «африканцами середины каменного века». У них все еще не появилось костяных орудий труда устоявшейся конструкции, сетей, рыболовных крючков, предметов искусства; их орудия труда, найденные в различных районах Африки, не свидетельствуют о культурных различиях. Несмотря на практически современное строение тела, этим существам по-прежнему недоставало чего-то, позволяющего считать их людьми в полной мере. Здесь мы снова сталкиваемся с парадоксом: наличие практически современных костей и, по-видимому, практически современных генов само по себе недостаточно для формирования современных особенностей поведения.

Находки в южноафриканских пещерах, где около 100 000 лет назад обитали первобытные люди, впервые в истории человеческой эволюции дают нам подробную информацию о рационе питания первобытных людей. Об этом можно говорить с уверенностью, так как в этих пещерах найдено множество каменных инструментов, костей животных с отметинами от инструментов, и человеческих костей, но не найдено абсолютно никаких костей хищников, таких как гиены. Из этого следует, что кости животных принесены в пещеры людьми, а не гиенами. Множество костей принадлежат тюленям и пингвинам; также найдены раковины моллюсков, таких как морское блюдечко. Таким образом, африканцы середины каменного века, по-видимому — первые из людей, освоивших морское побережье. Однако в пещерах найдено очень мало останков рыбы и морских летающих птиц — несомненно, потому, что у людей еще не было крючков и сетей для ловли рыбы и птицы.

Среди найденных в пещерах костей млекопитающих множество костей некрупных животных, среди которых преобладают кости антилопы канна. Кости принадлежат антилопам всех возрастов, будто бы люди окружили и перебили целое стадо. На первый взгляд, преобладание антилоп канна среди охотничьих трофеев удивляет, поскольку природа в районе пещер 100000 лет назад была практически такой же, как сейчас, а антилопы канна — наименее распространенный вид крупных млекопитающих в этой местности. Секрет такой охотничьей удачи, возможно, состоит в том, что антилопы канна — мирные, неопасные животные, и преследовать целое их стадо несложно. По этой причине охотникам иногда удавалось загнать на скалу и столкнуть вниз стадо целиком; этим можно объяснить тот факт, что распределение антилоп, ставших добычей пещерных охотников, по возрасту совпадает с возрастной структурой живого стада. Возрастная структура более опасной дичи — африканских буйволов, свиней, слонов и носорогов — резко отличается. Найденные в пещерах кости буйволов принадлежат либо очень молодым, либо очень старым животным, а костей свиней, слонов и носорогов практически не обнаружено.

Таким образом, африканцев середины каменного века лишь с натяжкой можно назвать охотниками на крупную дичь. Они либо полностью избегали охоты на опасных животных, либо выбирали в качестве добычи детенышей и старых, больных особей. Это говорит о здоровом благоразумии охотников — ведь в качестве оружия они все еще использовали колющие копья, а луков и стрел у них не было. Попытка заколоть копьем взрослого носорога или африканского буйвола — один из лучших известных мне способов самоубийства, такой же надежный, как коктейль со стрихнином. Столкнуть со скалы целое стадо антилоп охотникам тоже удавалось нечасто, судя по тому, что антилопы не были истреблены, а продолжали жить неподалеку от людских жилищ. Я полагаю, что у не слишком умелых охотников середины каменного века, как и у более ранних представителей рода человеческого и у современных племен, находящихся на первобытной стадии развития, основу рациона питания составляли растительная пища и некрупная дичь. Они, без сомнения, охотились лучше, чем шимпанзе, но не шли ни в какое сравнение с современными бушменами и пигмеями.

Ареал проживания людей в период, начавшийся около 100 ООО лет назад и окончившийся где-то 50 ООО лет назад, выглядел следующим образом. В северной Европе, Сибири, Австралии, на океанических островах и во всем Новом Свете людей все еще не было. Европа и Западная Азия были заселены неандертальцами; в Африке обитали люди, анатомически очень похожие на современных; а в Восточной Азии — люди, не похожие ни на неандертальцев, ни на африканцев, но известные лишь по немногочисленным костям. Все эти люди, по крайней мере изначально, обладали примитивными орудиями труда, характеризовались примитивным поведением и не отличались изобретательностью. Плацдарм для «Большого скачка» был подготовлен. Кто же из трех народов совершил этот скачок?

Самые убедительные свидетельства резкого культурного подъема найдены во Франции и Испании и относятся к концу ледникового периода (примерно 40 ООО лет назад). Там, где до этого обитали неандертальцы, теперь появились люди с полностью современной анатомией. Их называют кроманьонцами в честь местности во Франции, где впервые были найдены их кости. Если бы кто-нибудь из этих леди и джентльменов решил прогуляться по Елисейским Полям в современном одеянии, они бы нисколько не выделялись среди толпы современных парижан. Не меньшее археологическое значение, чем скелеты кроманьонцев, имеют их орудия труда — чья форма более разнообразна, а назначение более очевидно, чем у всех ранних археологических находок. Судя по этим орудиям труда, к современному анатомическому строению наконец добавилась свойственная современному человеку изобретательность.

Многие из орудий все еще оставались каменными; однако теперь они имели тонкие лезвия, отколотые от крупных камней. Таким образом, из того же количества необработанного камня получалось в десять раз больше режущего инструмента, чем раньше. Впервые появляются инструменты стандартной конструкции, изготовленные из кости и оленьего рога. Также появляются не вызывающие сомнений детали составных орудий, которые соединялись при помощи клея или веревок, — наконечники копий, насаживавшиеся на древко; лезвия топоров, крепившиеся на деревянных рукоятках. Орудия можно четко разделить на множество групп, и назначение каждой из них зачастую можно определить безошибочно: иглы, шила, ступки с пестиками, рыболовные крючки, грузила для рыболовных сетей, веревки. Веревки использовались для изготовления сетей и силков для ловли лис, куниц и кроликов, чьи кости часто находят на стоянках кроманьонцев, а на стоянках того же времени в Южной Африке обнаружены веревки, рыболовные крючки и грузила для сетей, что объясняет находки на этих стоянках множества костей рыб и летающих птиц.

Появилось также оружие для охоты на опасных крупных животных с безопасного расстояния — зазубренные гарпуны, дротики, приспособления для метания копий, луки и стрелы. В южноафриканских пещерах, служивших жилищем для людей, появляются кости такой опасной дичи как взрослые африканские буйволы и свиньи, а европейские пещеры изобилуют костями бизонов, лосей, королевских оленей, лошадей и горных козлов. Даже современным охотникам, вооруженным мощными ружьями с оптическим прицелом, бывает нелегко добыть некоторых из этих животных. Для успеха в такой охоте от древних людей требовался большой опыт охоты в команде и подробные знания о поведении каждого вида.

Данные, свидетельствующие о способности людей позднего ледникового периода успешно охотиться на крупную дичь, можно разделить на несколько категорий. Во-первых, стоянки кроманьонцев более многочисленны, чем стоянки неандертальцев и африканцев середины каменного века, что говорит о том, что первые были более успешными в добывании пищи. Во-вторых, многие виды крупных животных, переживших все предыдущие ледниковые периоды, к концу последнего ледникового периода вымерли; это наводит на мысль о том, что они были истреблены людьми, освоившими новые методы охоты. Видами, возможно ставшими жертвами кроманьонцев (к этим видам мы еще вернемся в последующих главах), стали североамериканские мамонты, обитавшие в Европе шерстистый носорог и гигантский олень, южноафриканский гигантский буйвол и гигантская лошадь с мыса Доброй Надежды, а также гигантский кенгуру из Австралии. Очевидно, в этот светлый час нашего взлета уже были заронены семена того, что может стать причиной нашего падения.

Благодаря новым технологическим достижениям человек смог освоить новые земли и размножиться на заселенных территориях в Евразии и Африке. Около 50 ООО лет назад люди впервые появились в Австралии; это означает, что тогда у них уже были плавательные средства, позволявшие пересечь водное пространство шириной 97 километров, отделяющее восточное побережье Индонезии от Австралии. Заселение севера России и Сибири стало возможным благодаря множеству нововведений. Во-первых, люди научились шить, о чем говорят находки иголок с ушком, пещерные рисунки, изображающие куртки-парки, и погребальные орнаменты, повторяющие очертания рубашек и штанов. Во-вторых, люди начали носить меха; обнаружены скелеты лисиц и волков с отсутствующими костями лап (лапы отрубались при свежевании и найдены сложенными в отдельные кучки). В-третьих, появились сложные жилища — об этом говорят отверстия для столбов в земле, жесткие полы и стены из костей мамонтов; эти дома также были оборудованы очагами сложной конструкции. В-четвертых, были изобретены каменные лампы, которые заполнялись животным жиром и давали свет в долгие арктические ночи. Заселение Сибири и Аляски, в свою очередь, привело к заселению Северной и Южной Америки около 11 ООО лет назад.

В отличие от неандертальцев, добывавших необходимые материалы в радиусе нескольких миль от места проживания, кроманьонцы и их современники по всей Европе вели торговлю между поселениями, и торговали не только материалами для изготовления орудий труда, но и «бесполезными» орнаментами. Инструменты из высококачественного камня (обсидиана, яшмы, кремня) находят за сотни миль от мест добычи этого камня. Янтарь с Балтики доходил до юго-восточной Европы, а средиземноморские раковины доставлялись в материковые районы Франции, Испании и Украины. Похожую картину я наблюдал среди живущих по законам каменного века современных племен Новой Гвинеи. Жители побережья обменивали раковины каури, считающиеся ценными украшениями, на плюмажи из перьев райских птиц у жителей высокогорья, а обсидиан для каменных топоров «покупался» подобным же образом на нескольких, оберегаемых как зеница ока каменоломнях.

Торговля орнаментами свидетельствует о том, что кроманьонцам было присуще чувство прекрасного, и тут стоит упомянуть о достижении кроманьонцев, вызывающем наибольшее восхищение современных людей: об их искусстве. Наиболее известны, безусловно, наскальные рисунки из пещер, таких как Ласко, представляющие собой прекрасные цветные изображения вымерших ныне животных. Однако не менее поражают барельефы, ожерелья и подвески, керамические скульптуры из обожженной глины, прекрасные фигурки «венероподобных» женщин с огромными грудями и ягодицами, а также музыкальные инструменты — флейты и трещотки.

Третий шимпанзе

Рис. 3. На данной карте показаны стадии распространения наших предков из Африки по всему миру. Цифры обозначают приблизительное количество лет, отделяющих каждую стадию расселения от настоящего времени. Возможно, будущие археологические находки более ранних стоянок покажут, что некоторые регионы, такие как Сибирь или Соломоновы острова, были заселены ранее, чем указано на карте.

Судя по найденным скелетам, в отличие от неандертальцев, из которых немногие жили дольше 40 лет, кроманьонцы доживали до возраста 60 лет. Немногим неандертальцам удавалось дожить до появления собственных внуков, а среди кроманьонцев такое случалось часто. Тем из нас, кто привык получать информацию с печатных страниц или из телевизора, трудно понять, насколько важным было наличие хотя бы одного или двух стариков в обществе, не имевшем письменности. В Новой Гвинее молодые люди, поставленные в тупик каким-нибудь моим вопросом о неизвестной птице или незнакомом фрукте, часто отводили меня к самому старому человеку в деревне. Другой пример: во время моего путешествия в 1976 году на остров Реннелла, один из Соломоновых островов, о том, какие из дикорастущих плодов съедобны, мне могли рассказать многие из местных жителей, но только один старик сообщил о других плодах, которые также можно съесть в экстренной ситуации, чтоб не умереть с голоду. Он помнил об этом со времен циклона, накрывшего остров в годы его детства (примерно в 1905 году), когда фруктовые сады были уничтожены, и народ охватило чувство безысходного отчаяния. Таким образом, от одного такого человека в бесписьменном обществе зависит выживание всего племени. Следовательно, тот факт, что некоторым кроманьонцам удавалось прожить на 20 лет дольше, чем неандертальцам, мог сыграть большую роль в эволюционном развитии кроманьонцев. Увеличение продолжительности жизни было обусловлено не только совершенством навыков выживания, но и рядом биологических изменений, среди которых свою роль, возможно, сыграло и появление менопаузы у женщин.

Прочитав мое описание «Большого скачка», читатель может решить, что все прогрессивные изменения в области искусства и изготовления орудий труда произошли в одночасье 40 ООО лет назад. На самом деле, разные изменения, конечно же, происходили в разные периоды истории. Приспособления для метания копий появились раньше, чем гарпуны и луки со стрелами, а бусы и подвески — раньше, чем наскальные рисунки. Также из моего рассказа можно заключить, что повсюду происходили одни и те же изменения; однако это не так. Например, бусы из страусиных яиц изготавливали только в Африке, дома из мамонтовых костей строили только на территории современной Украины, а живописные изображения шерстистых носорогов встречаются только в пещерах Франции.

Все эти культурные различия в пространстве и во времени резко отличают кроманьонскую культуру от неизменной, монолитной культуры неандертальцев. Эта способность к изменению и является самым главным изменением, ознаменовавшим наше «очеловечивание». Сегодняшнему человеку сложно представить ситуацию, при которой культура нигерийцев и латышей была бы абсолютно идентичной и при этом бы не отличалась от культуры римлян 50 года до нашей эры; мы воспринимаем изменения как нечто абсолютно естественное. Для неандертальцев же изменения были просто немыслимы.

Несмотря на наше неиссякаемое восхищение искусством кроманьонцев, их каменные орудия труда и образ жизни охотников- собирателей не позволяют назвать их культуру иначе как примитивной. При взгляде на каменные инструменты в воображении сразу возникает размахивающий дубиной пещерный человек, с нечленораздельным ворчанием волокущий женщину к себе в пещеру. Однако мы можем получить более четкое впечатление о кроманьонцах, если представим, что могут подумать археологи будущего, раскопав остатки новогвинейской деревни 1950-х годов. Они найдут несколько грубых каменных топоров. Практически все остальные предметы материальной культуры изготовлены из дерева и к моменту раскопок не сохранятся. Не останется ни следа от многоэтажных домов, барабанов и флейт, великолепных плетеных корзин, каноэ с выносными уключинами, высокохудожественных раскрашенных деревянных скульптур. Ничто не расскажет о сложном языке, песнях, социальных взаимоотношениях, знаниях жителей деревни об окружающей природе.

Исторически сложилось так, что до недавнего времени материальная культура Новой Гвинеи была «первобытной» (т. е. на уровне каменного века), однако жители Новой Гвинеи — современнее люди в полном смысле этого слова. Новогвинейцы, чьи отцы жили по законам каменного века, сейчас водят самолеты, работают за компьютером и управляют современным государством. Если бы мы могли переместиться на машине времени на 40 ООО лет назад, думаю, мы бы обнаружили, что кроманьонцы — тоже абсолютно современные люди, способные научиться управлять реактивным самолетом. Они делали каменные и костяные орудия труда просто потому, что никаких других еще не было изобретено; у них не было возможности научиться ничему, кроме этого.

Ранее утверждалось, что неандертальцы превратились в кроманьонцев в результате эволюционного процесса на территории Европы. Сейчас подобная гипотеза представляется крайне маловероятной. Скелеты последних неандертальцев, живших чуть позже 40 ООО лет назад, все еще имели строение, характерное для «чистокровных» неандертальцев, в то время как кроманьонцы, появившиеся в Европе приблизительно в это же время, в анатомическом плане были абсолютно современными людьми. Поскольку люди с современной анатомией уже жили в Африке и на Ближнем Востоке за десятки тысяч лет до этого, гипотеза о том, что люди современного типа пришли в Европу оттуда, представляется более вероятной, чем версия об их независимом появлении в Европе.

Что произошло, когда захватчики-кроманьонцы столкнулись с местными жителями — неандертальцами? С уверенностью можно говорить только об одном результате этой встречи — вскоре после того неандертальцев не стало. Напрашивается неизбежный вывод о том, что появление кроманьонцев каким-то образом вызвало вымирание неандертальцев. И все же многие археологи яростно отметают подобные выводы, предлагая взамен гипотезу об изменении экологических условий. Например, в пятнадцатом издании Британской энциклопедии статья о неандертальцах завершается таким предложением: «Точно датировать исчезновение неандертальцев до сих пор не удалось; однако причиной его, возможно, стал тот факт, что эти существа жили в промежутке между двумя ледниковыми периодами и не вынесли тягот нового оледенения». На самом же деле, во время последнего ледникового периода неандертальцы процветали, а исчезли они более чем через тридцать тысяч лет после его начала и за то же время до его окончания.

Я полагаю, что события в Европе во время «Большого скачка» развивались так же, как и много раз в современном мире, когда многочисленный народ с более развитыми технологиями завоевывал земли гораздо менее многочисленного народа с менее развитыми технологиями. Например, когда европейские колонисты захватили Северную Америку, большинство североамериканских индейцев умерли от привезенных европейцами болезней. Большинство из выживших были убиты или согнаны со своей земли; некоторые из них освоили европейские технологии (езду на лошадях и огнестрельное оружие) и какое-то время сопротивлялись; и, наконец, многие из оставшихся были загнаны на земли, не понравившиеся европейцам, или вступили в смешанные браки. По тому же сценарию европейские колонисты вытеснили австралийских аборигенов, а говорившие на языке банту захватчики, находившиеся на уровне железного века, — коренных жителей Южной Африки, бушменов.

Подозреваю, что и вытеснение неандертальцев кроманьонцами произошло схожим образом: причинами исчезновения неандертальцев стали болезни, убийства и изгнание с занимаемой территории. Если дело обстояло именно так, то переход от неандертальцев к кроманьонцам стал предвестником более поздних распрей между потомками победителей. То, что кроманьонцы одержали верх над гораздо более мускулистыми неандертальцами, на первый взгляд может показаться странным; однако здесь решающую роль сыграла не сила, а вооружение. Точно так же в наше время в Центральной Африке не гориллы ставят людей под угрозу истребления, а вовсе наоборот. Людям с массивной мускулатурой нужно много пищи, поэтому у них нет никакого преимущества перед менее мускулистыми и более умными людьми, использующими для добывания пищи специальные орудия.

Возможно, что, подобно индейцам с Великих Равнин, некоторые неандертальцы освоили методы кроманьонцев, и короткое время им удавалось сопротивляться. Это — единственное, чем я могу объяснить существование загадочной шательперронской культуры, существовавшей в Западной Европе в течение недолгого времени после появления кроманьонцев одновременно с представителями типичной кроманьонской, или так называемой ориньякской культуры. Шательперронские каменные орудия труда представляют собой нечто среднее между характерными инструментами неандертальцев и кроманьонцев; в то же время костяные орудия и предметы искусства, отличающие кроманьонцев, в данной культуре практически не представлены. Споры археологов о том, какой народ был носителем шательперронской культуры, прекратились только после находки в Сен-Сезаре, во Франции, скелета с артефактами этой культуры — этот скелет принадлежал неандертальцу. Возможно, тогда некоторым неандертальцам удалось освоить орудия труда кроманьонцев и продержаться немного дольше своих соплеменников.

Неясным остается результат гипотетического эксперимента по скрещиванию, описанному в научно-фантастических романах. Вступали ли мужчины-кроманьонцы в половые связи с неандертальскими женщинами? Скелетов особей, которых с полным основанием можно было бы назвать гибридами неандертальца и кроманьонца, не обнаружено. Если мои догадки об относительной примитивности поведения и характерных особенностях анатомии неандертальцев верны, у немногих кроманьонцев могло возникнуть желание вступить в связь с неандертальцами. В наше время можно наблюдать похожую ситуацию: мне неизвестны случаи межвидового скрещивания людей и шимпанзе, несмотря на одновременное существование этих двух видов. Различия между неандертальцами и кроманьонцами не были столь значительными, как между человеком и шимпанзе, однако могли быть достаточными для того, чтобы они не казались друг другу привлекательными. К тому же, если организм неандертальских женщин действительно был рассчитан на 12-месячную беременность, гибридный плод мог не выжить. Я склонен понимать отсутствие материальных свидетельств скрещивания неандертальцев с кроманьонцами буквально; по моему мнению, гибридизация если и имела место, то очень редко, и современные люди европейского происхождения навряд ли являются носителями генов неандертальцев.

Вот и все, что можно сказать по поводу «Большого скачка» в Западной Европе. В Восточной Европе современные люди пришли на смену неандертальцам несколько раньше, а на Ближнем Востоке — еще раньше — там, в течение периода, начавшегося 90 ООО лет назад и окончившегося 60 ООО лет назад, одна и та же территория, по всей видимости, много раз переходила от неандертальцев к людям современного типа и обратно. По сравнению с Западной Европой, на Ближнем Востоке кроманьонцы сменили неандертальцев далеко не сразу; судя по всему, люди с современным анатомическим строением, жившие на Ближнем Востоке более 60 ООО лет назад, еще не отличались современными особенностями поведения, в конце концов позволившими им вытеснить неандертальцев.

Итак, люди с современной анатомией появились в Африке предположительно 100 000 лет назад, но изначально изготавливали те же орудия труда, что и неандертальцы, и не имели преимуществ перед последними. Где-то 60 000 лет назад к современному строению тела, как по волшебству, добавилась смена поведения. В результате этой смены (по большей части произошедшей очень быстро) появились изобретательные, полностью современные люди, которые начали двигаться на запад, с Ближнего Востока в Европу, вытесняя живших там неандертальцев. Можно предположить, что эти люди современного типа распространились и на восток, в Азию и Индонезию, вытеснив живших там более ранних людей, о которых известно немного. Некоторые антропологи полагают, что отдельные анатомические признаки, различимые на сохранившихся фрагментах черепов древних жителей Азии и Индонезии, говорят о сходстве этих людей с современными азиатами и австралийскими аборигенами. Если принять эту гипотезу, можно допустить, что люди, обитавшие в Азии до людей современного типа, не были истреблены, не оставив потомства, как это произошло с неандертальцами, а вступили с захватчиками в смешанные браки.

Итак, 2 миллиона лет назад на Земле бок о бок обитало несколько проточеловеческих рас, из которых в результате неких бурных событий осталась одна. Оказывается, за последние 60 ООО лет подобные бурные события произошли минимум один раз, и все люди, живущие сегодня на Земле, являются потомками тех, кто тогда вышел победителем. Что же послужило последним «ингредиентом», который помог нашим предкам победить?

Выявление «ингредиента», послужившего причиной «Большого скачка» — археологическая загадка, на которую нет приемлемого ответа. Этот «ингредиент» не был обнаружен при исследовании ископаемых скелетов. Он мог представлять собой изменение всего лишь 0,1 процента ДНК. Каким же было это мизерное изменение генетического кода, приведшее к столь серьезным последствиям?

Подобно некоторым другим ученым, рассуждавшим на эту тему, я смог сформулировать лишь один правдоподобный вариант: таким «ингредиентом» была анатомическая основа для возникновения сложного устного языка. К символическому общению, не связанному с произнесением слов, способны и шимпанзе, и гориллы, и даже нечеловекообразные обезьяны. Шимпанзе и горилл обучали общению при помощи языка знаков, а шимпанзе также смогли научиться общению посредством нажатия клавиш огромной консоли с компьютерным управлением. Таким образом некоторым обезьянам удалось освоить «словарь», содержащий сотни символов. До какой степени этот тип коммуникации сходен с человеческим языком — вопрос спорный; однако он, без сомнения, является полноценной разновидностью символической коммуникации, когда каждый знак или клавиша компьютера имеют свое определенное значение.

Приматы способны использовать в качестве символов не только знаки и клавиши компьютера, но и звуки. Например, дикие зеленые мартышки от природы владеют символической коммуникацией, основанной на урчании; слегка отличающееся друг от друга урчание может служить сигналом о приближении леопарда, орла или змеи. Одномесячная самка шимпанзе по имени Вики жила в доме некоего психолога и его жены, и с ней обращались почти как с дочерью; она научилась «произносить» четыре комбинации звуков, напоминающие слова «papa», «mama», «cup» и «up» («папа», «мама», «чашка», «вверх»). Шимпанзе скорее выдыхала эти слова, чем произносила их в голос. Раз у обезьян присутствует способность к символической коммуникации посредством звуков, то почему же они не пошли дальше и не создали собственные, более сложные языки?

Причина заключается в строении глотки, языка и сопряженных с ними мышц, позволяющих нам осуществлять точное управление произносимыми звуками. Подобно швейцарским часам, каждая деталь которых должна иметь идеальную форму, чтобы часы показывали время, наш голосовой аппарат зависит от точного функционирования множества структур и мышц. Считается, что шимпанзе физически неспособны произносить несколько наиболее встречающихся в человеческой речи гласных. Если бы набор произносимых нами звуков был ограничен лишь небольшим количеством гласных и согласных, наш словарь значительно сократился бы. Например, возьмите этот абзац, замените все гласные на «-а-» и «-и-», а согласные — на «-Д-», «-м-» и «-с-», и посмотрите, много ли вы поймете из получившегося текста.

Исходя из вышеизложенного, наиболее правдоподобной выглядит гипотеза о том, что недостающим «ингредиентом» оказались какие-то изменения голосового аппарата пралюдей, позволившие им более точно управлять голосом и производить гораздо больше разнообразных звуков. Такие тонкие изменения мышц не обязательно должны влиять на строение черепа.

Легко представить, как незначительные анатомические изменения, приведшие к появлению дара речи, могли обусловить значительнее изменения поведения. При наличии языка передача сообщения вроде такого: «У четвертого дерева поверни резко направо и гони самца антилопы к бурому валуну; там буду поджидать я с копьем наготове» занимает всего несколько секунд. Без слов передать такое сообщение вовсе невозможно. Без использования языка два первобытных человека не смогли бы сообща улучшить конструкцию какого-либо инструмента или обсудить смысл наскального рисунка. Да чего уж там — первобытному человеку даже в одиночку непросто было бы обдумать новую конструкцию инструмента без умения разговаривать.

Я вовсе не утверждаю, что «Большой скачок» начался сразу, едва произошли мутации, связанные с изменением анатомии языка и глотки. После необходимых анатомических изменений человеку понадобилось много тысячелетий — выработать такие понятия, как порядок слов, падежные окончания, времена, разработать словарный запас. В восьмой главе я рассмотрю возможные стадии совершенствования человеческого языка. Но, как только изменения голосового аппарата позволили нам более точно контролировать произносимые звуки, появилась и изобретательность. Именно звучащее слово сделало нас свободными.

Подобная интерпретация важнейшей стадии развития человечества, на мой взгляд, объясняет отсутствие гибридов неандертальцев с кроманьонцами. Речь имеет первостепенное значение в отношениях между мужчиной, женщиной и их детьми. То, что немые и глухие люди научились полноценно функционировать в нашей культуре, не противоречит этому утверждению — такие люди могут вести плодотворную жизнь, находя альтернативы устной речи, которая уже существует. Если язык неандертальцев был проще, чем язык людей современного типа, или вовсе не существовал, то отсутствие смешанных браков между кроманьонцами и неандертальцами не удивительно.

Выше я утверждал, что в плане анатомии, поведения и языка люди, жившие 40 ООО лет назад, были уже полностью похожи на современных, и что кроманьонец гипотетически способен обучиться управлению реактивным самолетом. Если это соответствует истине, то почему же человек смог изобрести письменность и построить Парфенон лишь спустя долгие годы после «Большого скачка»? Возможно, потому же, почему римляне, какими бы великими инженерами они ни были, все же не построили атомную бомбу. Чтобы достигнуть стадии создания атомной бомбы, потребовалось 2000 лет технологического прогресса и изобретения, уровень которых был несоизмеримо выше уровня развития римской цивилизации, — изобретение пороха и интегрального исчисления, разработка теории атома, получение урана в чистом виде. Для появления письменности и Парфенона также необходимо было накапливать достижения на протяжении десятков тысяч лет после появления кроманьонцев — таких как луки и стрелы, керамическая посуда, одомашнивание растений и животных и многие другие.

До «Большого скачка» человеческая цивилизация на протяжении миллионов лет развивалась со скоростью улитки. Такая скорость была обусловлена медленным темпом генетических изменений. После скачка культурное развитие больше не зависело от изменений в геноме. Изменения нашего анатомического строения за последние 40 ООО лет весьма незначительны; однако культурные изменения, произошедшие за этот срок, были более значимыми, чем за предшествующие миллионы лет. Если бы во времена неандертальцев Землю посетил гость из космоса, ему не показалось бы, что человек особенно отличается от других видов животных. Самое большее — он бы отметил, что люди, наряду с бобрами, птицами-шалашниками и бродячими муравьями, отличаются любопытными особенностями поведения. Смог бы инопланетный гость предвидеть грядущие перемены, которые сделают нас первым видом в истории жизни на Земле, способным уничтожить все живое?

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЖИВОТНОЕ СО СТРАННЫМ ЖИЗНЕННЫМ ЦИКЛОМ

Вторая глава прослеживала тот этап эволюции человека, когда появились люди, по своей анатомии и поведенческим возможностям не отличающиеся от наших современников, но после этой главы мы еще не готовы перейти непосредственно к подробному рассмотрению того, как развивались важнейшие проявления человеческой культуры, такие как язык и искусство. Это связано с тем, что материалы второй главы основаны только на археологических свидетельствах, таких как кости и орудия труда. Да, полученные в результате эволюции большой мозг и прямохождение были необходимым условием для возникновения у человека речи и искусства, но одного этого было бы недостаточно. Один лишь человеческий скелет не гарантирует человеческого духа. Для того чтобы обрести истинно человеческие качества, нам потребовались также значительные изменения нашего жизненного цикла, которым и посвящена вторая часть этой книги.

Для любого вида мы можем охарактеризовать то, что биологи называют «жизненным циклом». Это понятие подразумевает такие особенности как количество детенышей в одном приплоде; интервал между появлением потомства; родительская забота (может и отсутствовать), которой окружают детенышей мать или отец; социальные отношения между взрослыми особями; способы выбора партнера для спаривания самцами и самками; менопауза (если есть); продолжительность жизни.

Мы воспринимаем варианты этих характеристик, присущие человеку, как нечто само собой разумеющееся, как норму, тогда как по стандартам животного мира наш жизненный цикл может показаться странным. У разных видов все перечисленные выше характеристики могут значительно различаться, и мы, люди, по многим показателям будем занимать крайнее положение. Приведем лишь некоторые, наиболее очевидные примеры; так, в приплоде у большинства животных намного больше одного детеныша; большинство отцов в животном мире не проявляют никакой родительской заботы; а если рассмотреть продолжительность жизни, то у человека она составляет семьдесят лет, тогда как большинство остальных видов живут лишь малую долю от этого срока.

Некоторые из наших исключительных особенностей характерны также для человекообразных обезьян, на основе чего можно предположить, что мы лишь сохранили черты, уже обретенные нашими обезьяноподобными предками. Так, например, у больших обезьян обычно не рождается одновременно более одного детеныша, роды происходят с интервалом в несколько лет, и живут они несколько десятилетий. Ни одна из этих особенностей не наблюдается у наиболее привычных нам видов животных (которые не находятся с нами в столь близком родстве), таких, как кошки, собаки, певчие птицы и золотые рыбки.

С точки зрения других характеристик, приведенных выше, мы будем сильно отличаться даже от обезьян. Назовем сначала очевидные отличия, связанные со вполне понятными функциями. Человеческим младенцам всю пищу приносят родители и после отлучения от груди, тогда как отлученные малыши обезьян добывают себе пищу сами. В человеческом обществе большинство отцов участвуют в заботе о потомстве не менее, чем матери, тогда как у шимпанзе этим занимаются только матери. Подобно чайкам, и в отличие от человекообразных обезьян и большинства других млекопитающих, мы живем в густонаселенных колониях- «гнездовьях», состоящих из номинально моногамных пар, при этом некоторые члены колонии также практикуют внебрачные половые связи. Все эти особенности не менее, чем большой объем мозга, важны для выживания и обучения человеческого потомства. Это объясняется тем, что человек добывает себе пропитание способами настолько сложными, невозможными без применения орудий труда, что отлученные от груди человеческие младенцы оказываются не в состоянии кормиться самостоятельно. В течение долгого времени необходимо, чтобы другие обеспечивали им пропитание, обучали их и защищали, — для этого требуется приложить намного большие усилия, чем те, которые прилагает мать-обезьяна. Поэтому у людей, как правило, вклад отцов, желающих, чтобы их отпрыски дожили до взрослого возраста, далеко не ограничивается спермой, как у орангутангов, — они оказывают своим партнершам намного более ощутимую помощь.

Жизненный цикл человека и диких обезьян имеет также и менее очевидные отличия, при этом вполне возможно заметить, в чем они проявляются. Многие из нас живут дольше большинства диких обезьян: даже у охотников и собирателей присутствуют престарелые члены племени, играющие чрезвычайно важную роль — хранителей опыта. Яички мужчины намного больше, чем у гориллы, но меньше, чем у шимпанзе, по причинам, которые будут подробно рассматриваться в третьей главе. Неизбежной считается менопауза у женщин, и в седьмой главе будет показано, почему для людей это полезно, — при этом подобное явление почти не наблюдается среди других животных. Наиболее близким аналогом в мире млекопитающих можно считать крошечных мышеподобных сумчатых в Австралии, и следует отметить, что менопауза среди них случается у самцов, а не у самок. Таким образом, долгий срок жизни, размер яичек, а также менопауза явились необходимыми условиями для развития человеческих качеств.

Есть и другие особенности нашего жизненного цикла, которые еще более отличают нас от обезьян, чем размер яичек; при этом по поводу функций, которые выполняют эти нестандартные черты, до сих пор ведутся жаркие дебаты. Необычным является то, что мы вступаем в половые связи в основном в уединенном месте и ради удовольствия, а не у всех на виду и только в период, когда самка способна к зачатию. Самки обезьян демонстрируют окружающим, что у них произошла овуляция, тогда как женщины могут даже не знать этого сами. Если размеру мужских яичек анатомы могут дать объяснение, то причину, по которой мужчина обладает огромным по отношению к его росту пенисом, мы все еще не знаем. Чем бы они ни объяснялись, все эти черты также стали составными частями того, что определяет человеческий облик. Без сомнения, трудно представить, как матери и отцы смогли бы успешно помогать друг другу в воспитании детей, если бы у женщин, как у самок некоторых приматов, в период овуляции гениталии приобретали бы ярко-красный цвет, а интерес к половым отношениям проявлялся бы у них только в это время, и они выставляли бы напоказ этот красный знак готовности, после чего вступали бы в половую связь у всех на глазах с любым мужчиной, оказавшимся поблизости.

Человеческое общество и воспитание детей опирается, следовательно, не только на изменения скелета, описанные во второй главе, но и на эти примечательные особенности нашего жизненного цикла. Но если историю эволюции скелета мы можем проследить, то для всех перемен в области жизненного цикла мы не сможем установить временных рамок, поскольку такие события не оставляют отпечатков в виде окаменелостей. В результате в палеонтологических трудах им уделяется очень мало внимания, несмотря на всю их важность. Археологи недавно обнаружили подъязычную кость неандертальца, а это один из ключевых элементов нашего артикуляционного аппарата, но никаких следов пениса неандертальца найти не удалось. Во многих работах доказывается наличие большого мозга у Homo erectus, но мы не знаем, начал ли этот вид склоняться к тому, чтобы уединяться для занятий сексом. Ключами к установлению хронологических рамок этих изменений жизненного цикла могут служить лишь некоторые выводы о продолжительности жизни, основанные на особенностях обнаруженных скелетов, и косвенные характеристики брачных отношений, определенные по различию роста ископаемых останков мужчин и женщин (подробнее об этом речь пойдет в третьей главе). С помощью раскопок мы можем подтвердить большой объем мозга, но никак не то, что именно у нас, а не у ныне живущих человекообразных обезьян, жизненный цикл более всего отклонился от того, какой был в древности у наших предков. Вместо этого нам приходится лишь на основе того факта, что наш жизненный цикл является исключительным (если сравнивать его с таковым не только у ныне живущих человекообразных обезьян, но и у других приматов), делать выводы о том, что именно мы изменились в большей степени.

В середине XIX века Дарвин показал, что анатомические особенности животных изменились в результате естественного отбора. Уже в этом столетии биохимики проследили, как изменился химический состав организма животных в ходе естественного отбора. Но то же произошло и с поведением животных, включая и репродуктивные особенности, в первую очередь, половое поведение. Особенности жизненного цикла имеют под собой генетическую основу, как мы увидим далее, и могут количественно отличаться среди особей одного вида. Например, некоторые женщины генетически предрасположены родить двойню, тогда как в других родах присутствуют гены, обеспечивающие более долгую, чем у остальных, продолжительность жизни. Особенности жизненного цикла влияют на то, насколько успешно мы передадим потомкам наши гены, выражаясь в том, какого успеха мы добиваемся в ухаживании за потенциальными партнерами, в зачатии и воспитании детей, а также в нашем выживании в зрелом возрасте. Подобно тому как в результате естественного отбора анатомические особенности животного приспосабливаются к экологической нише, и наоборот, так же естественный отбор формирует и жизненный цикл животного. Те особи, которые оставят после себя наибольшее количество выживших потомков, закрепляют свои особенности жизненного цикла наравне со строением скелета и химическим составом организма.

При рассмотрении этой точки зрения может оказаться сложным для понимания одна деталь: как может показаться, некоторые из наших особенностей, например, менопауза или старение, снижают (а не увеличивают) возможность оставить после себя большее число потомства, и таким характеристикам не следовало закрепляться в ходе естественного отбора. Часто полезно постараться понять эти парадоксы с точки зрения такого понятия как компромисс. В животном мире ничто не достается бесплатно и ничто не являет собой исключительно благо. Любое явление связано не только с выгодами, но и с затратами, поскольку задействует пространство, время или энергию, которые можно было бы посвятить чему-либо иному. Вы, возможно, полагаете, что женщины, у которых никогда не наступила бы менопауза, оставили бы после себя большее число потомков, чем те, у которых она наступила. Но рассмотрение скрытых затрат, связанных с отсутствием менопаузы, помогает понять, почему эволюция устроила женский организм так, чтобы без менопаузы невозможно было бы обойтись. Рассуждая подобным образом, мы можем разобраться с болезненными для нас вопросами, например, почему мы стареем и умираем, и выгоднее ли нам (даже только с точки зрения эволюции) хранить верность нашим супругам или вступать во внебрачные связи.

Говоря об этих моментах, я предполагаю, что особенности жизненного цикла, выделяющие человека среди остальных видов, имеют под собой некую генетическую основу. Замечания, которые я сделал в первой главе по поводу функций генов в общем случае, применимы также и к этой ситуации. Точно так же, как наш рост и большинство других внешне наблюдаемых черт находятся под влиянием не единственного гена, так и, конечно же, нет какого-то единственного гена, отвечающего за менопаузу, размер яичек или моногамию. В действительности, мы очень мало знаем о том, какова генетическая основа особенностей жизненного цикла человека, хотя селекционные опыты на мышах и овцах показали, что размер яичек определяется генетически. Очевидно то, насколько мы мотивированы заботиться о потомстве или стремиться к внебрачным связям, находится под сильнейшим воздействием культуры, и нет причин полагать, что на различия индивидуумов в этих отношениях в более значительной степени влияют гены. Тем не менее генетические различия между людьми и двумя другими видами шимпанзе возможно, все же вносят вклад в то, что многие особенности жизненного цикла всех человеческих популяций и всех популяций шимпанзе отличаются, причем весьма систематично. Не существует ни одного человеческого сообщества, какими бы ни были его культурные традиции, в котором яички у мужчин были бы такого же размера, как у шимпанзе, а у женщин не наступала бы менопауза. Весьма вероятно, что среди тех генов, которые отличаются у человека и шимпанзе (их число составляет 1,6%) и выполняют при этом некую функцию, значительная доля определяет собой как раз особенности нашего жизненного цикла.

В обсуждении уникальности жизненного цикла человека мы рассмотрим характерные черты человеческой социальной организации и половой анатомии, физиологии и поведения. Как уже отмечалось, среди черт, из-за которых мы кажемся странными по сравнению с остальными животными, можно назвать наши общества, состоящие из номинально моногамных пар, анатомию наших гениталий, а также наше постоянное стремление к занятиям сексом, которые происходят у нас в уединении. Характер нашей половой жизни отражается не только в особенностях гениталий, но и в сравнительной величине тела у мужчин и женщин (они намного менее отличаются, чем тела самцов и самок у горилл или орангутангов). Мы увидим, что некоторые из этих привычных черт, являющихся при этом нашими отличительными признаками, можно с уверенностью связать с определенными функциями, тогда как причины возникновения других остаются неизвестными.

Если писать о жизненном цикле человека откровенно, то совершенно невозможно просто отметить нашу номинальную моногамию и на этом остановиться. Очевидно, что внебрачный секс находится в большой зависимости от воспитания, которое получил каждый конкретный индивидуум, а также от норм, принятых в обществе, в котором он живет. И даже принимая во внимание это культурное влияние, все же требуется объяснить тот факт, что и институт брака, и случаи внебрачных связей наблюдались и наблюдаются во всех человеческих обществах, но при этом внебрачного секса не знают гиббоны, хотя некая форма «брака» у них практикуется (под браком подразумевается образование долговременных пар, состоящих из самца и самки и нацеленных на воспитание потомства); и что в отношении шимпанзе понятие внебрачных связей не имеет смысла, поскольку «брак» у них не практикуется. Таким образом, для адекватного описания уникального жизненного цикла человека необходимо рассмотреть наблюдаемое у нас сочетание брака и внебрачных связей. Как будет показано далее, в животном мире существуют прецеденты, позволяющие разобраться в эволюционном предназначении наблюдающейся у нас комбинации брака и внебрачных отношений: оказывается, что у мужчин и женщин отношение к внебрачному сексу отличается таким же образом, как у гусынь и гусаков.

Мы рассмотрим еще одну отличительную черту жизненного цикла человека, а именно то, как мы выбираем для себя половых партнеров, как тех, с кем вступаем в брак, так и остальных. Эта проблема практически не возникает в стае павианов, где выбора фактически не происходит: каждый самец стремится спариваться с каждой самкой, едва у нее начинается течка. Хотя у обыкновенных шимпанзе в некоторой степени практикуется выбор половых партнеров, в их поведении при этом все же проявляется намного меньше избирательности, чем у человека, и в своих неразборчивых связях они оказываются намного ближе, чем люди, к павианам. Выбор партнера является решением, имеющим важнейшие последствия для жизненного цикла человека, поскольку женатые пары не только ведут половую жизнь, но и совместно воспитывают потомство. Именно потому, что уход за человеческими детьми требует столь серьезного и длительного вложения сил со стороны родителей, нам приходится того, с кем мы будем совместно вносить эти «инвестиции», выбирать намного тщательнее, чем это делают павианы. Тем не менее будет показано, что мы можем найти в животном мире прецеденты выбора половых партнеров, происходящего таким же образом, как у людей, но наблюдается такое не у приматов, а у крыс и птиц.

Такого рода критерий выбора партнеров, на наш взгляд, сыграл важную роль в формировании межрасовых различий. Люди, родившиеся в разных частях земного шара, будут иметь значительно отличающуюся внешность, как и гориллы, орангутанги и любой другой вид животных, ареал обитания которых достаточно обширен. В некоторой степени различия внешности людей из разных географических областей отражают, без сомнений, естественный отбор, приспосабливающий нас к местному климату, точно так же, как у куньих, обитающих в районах, где выпадает снег, зимой шерсть становится белой, позволяя им лучше маскироваться и получить больше шансов на выживание. Но в шестой главе я покажу, что, как и утверждал Дарвин, внешние различия людей, населяющих разные географические зоны, возникли главным образом в силу полового отбора, то есть свойственных человеку методов выбора полового партнера.

Завершит разговор об особенностях нашего жизненного цикла рассмотрение вопроса о том, почему завершаться должна и сама наша жизнь. Старение является еще одной чертой нашего жизненного цикла, которая столь привычна, что мы воспринимаем ее, как нечто, само собой разумеющееся: все мы, конечно же, состаримся и когда-нибудь умрем. То же самое происходит со всеми особями всех видов животных, но у различных видов старение происходит в очень разном темпе. Наша продолжительность жизни весьма высока по сравнению с другими животными, к тому же она увеличилась примерно в тот период, когда кроманьонцы сменили неандертальцев. Большая продолжительность жизни сыграла и играет важную роль в человеческом поведении, поскольку она делает возможным эффективную передачу приобретенных умений от поколения к поколению. Но и люди тоже стареют. Почему же старение неизбежно, если мы обладаем столь значительной возможностью самовосстановления?

В этом вопросе, в намного большей степени, чем в других, обсуждаемых в этой книге, становится понятно, насколько важно рассматривать явления с точки зрения эволюционного компромисса. Если судить только с точки зрения возможности оставить после себя большее число потомков, то может показаться, что нам невыгодно вкладываться в механизмы самовосстановления, необходимые для того, чтобы жить дольше. Мы увидим, что понятие компромисса позволяет разобраться и в той загадке, которую представляет собой менопауза: это прекращение деторождения парадоксальным образом запрограммировано естественным отбором, и в результате женщины могут оставить после себя большее число выживших потомков.

Глава 3. Эволюция человеческой сексуальности

 Не проходит и недели, как публикуется еще одна книга о сексе. Наше желание читать о сексе уступает только нашему желанию им заниматься. Вы, возможно, полагаете, что основные факты, касающиеся человеческой сексуальности, должны быть знакомы неспециалисту и понятны ученым. Попробуйте проверить свою осведомленность в этом отношении, ответив на пять простых вопросов.

Среди всех видов человекообразных обезьян и человека какой вид обладает пенисом значительно большим, чем у остальных видов, и для чего это ему нужно?

Зачем мужчинам нужно быть крупнее женщин?

Почему мужчинам не мешает то, что яички у них намного меньше, чем у шимпанзе?

Почему люди совокупляются в уединенной обстановке, тогда как все остальные общественные животные делают это в присутствии прочих?

Почему у женщин, в отличие от самок почти всех млекопитающих, невозможно легко заметить наступление дней, когда возможно зачатие, и сексуальная восприимчивость не ограничивается днями возможного зачатия?

Если на первый вопрос вы ответили «горилла», то можете считать, что сели в лужу; правильный ответ «человек». Если у вас есть какие-либо аргументированные ответы на остальные четыре вопроса, то опубликуйте их; ученые все еще обсуждают несколько альтернативных теорий.

Эти пять вопросов показывают, насколько сложно объяснить наиболее очевидные факты нашей половой анатомии и физиологии. Отчасти проблема состоит в неловкости, которую вызывает у нас разговор о сексе: лишь недавно ученые начали серьезно исследовать этот вопрос, и им все еще сложно быть объективными. Другая сложность состоит в том, что, в отличие от таких особенностей человека, как уровень содержания холестерина в потребляемой нами пище или манера чистить зубы, наши сексуальные привычки не могут изучаться путем контролируемых экспериментов. Наконец, половые органы существуют не обособленно, а приспособились к социальным привычкам и жизненному циклу их владельцев, а привычки и жизненный цикл, в свою очередь, приспособлены к привычному способу добывания пищи. В нашем конкретном случае это означает, помимо прочего, что эволюция человеческих половых органов тесно переплетается с эволюцией применения человеком орудий труда, увеличением объема мозга, изменением практики воспитания детей. Таким образом, наше превращение из просто одного вида крупных млекопитающих в уникальный вид — человека — потребовало изменения не только формы нашего таза и черепа, но и нашей сексуальности.

Зная, как питается животное, биологи часто могут предугадать систему спаривания этого животного и анатомические особенности его гениталий. Если мы желаем понять, как человеческая сексуальность стала такой, какая она есть, нужно для начала разобраться с эволюцией нашей диеты и нашего общества. В течение последних нескольких миллионов лет мы отошли от вегетарианской диеты наших предков-обезьян и превратились в общественных плотоядных, хотя некоторые люди являются вегетарианцами. При этом наши зубы и когти остались обезьяньими, а не тигриными. Наши успехи в охоте определялись не этим, а большим мозгом: используя инструменты и координируя усилия внутри группы, наши предки были способны успешно охотиться, несмотря на анатомические особенности, недостаточно приспособленные для этого, и регулярно делились пищей друг с другом. Наши возможности по сбору корней и ягод также стали зависеть от орудий труда, вследствие чего человеку требовался большой мозг.

В результате этого человеческим детям для усвоения необходимых знаний и получения достаточного опыта, которые позволяли стать успешными охотниками и собирателями, требовалось много лет, точно так же, как в наше время нужно учиться много лет, чтобы стать фермером или программистом. В течение этих многих лет после отлучения от груди наши дети остаются слишком глупыми и беспомощными, чтобы самостоятельно добывать себе пищу; ее приносят родители, от которых дети полностью зависят в этом отношении. Такое положение дел кажется нам столь естественным, что мы забываем: младенцы-обезьяны находят себе пропитание сразу после отлучения от груди.

Среди причин, по которым человеческие младенцы совершенно не в состоянии добывать себе пропитание, можно выделить причины технического и умственного характера. Во-первых, изготовление орудий, требующихся для добывания пищи, и их применение по назначению требуют развитой тонкой моторики, для наработки которой детям необходимы годы. Мои сыновья в три года все еще не умели завязывать шнурки; точно так же и трехлетние дети охотников и собирателей не умели заточить каменный топор, сплести сеть или выдолбить лодку. Во-вторых, мы намного больше, чем остальные животные, полагаемся на наши умственные способности в добывании пищи, поскольку наш рацион намного разнообразнее, и используем мы намного больше видов сложных приемов добывания пищи. Так, например, жители Новой Гвинеи, с которыми я работаю, знают, как правило, отдельные названия для примерно тысячи различных видов растений и животных, распространенных в окрестностях. Они помнят некоторые сведения о местах произрастания или обитания каждого из этих видов, о его жизненном цикле, как его распознать, съедобно ли это растение или животное или может ли найти еще какое-либо применение, и как его лучше всего ловить/собирать. На освоение всей этой информации требуются годы.

Отлученные от груди человеческие младенцы не могут сами себя обеспечивать из-за того, что им не хватает технических и интеллектуальных навыков. Им нужны взрослые, которые их научат, а также будут кормить в течение одного или двух десятков лет, пока происходит обучение. Как и многие другие человеческие особенности, эти проблемы имеют прецеденты в животном мире. У львов и многих других видов детеныши должны учиться охоте у своих родителей. Шимпанзе также питаются разнообразной пищей, применяют различные приемы добывания корма и помогают детенышам находить пропитание, при этом обыкновенные (но не карликовые) шимпанзе в некоторой степени применяют инструменты. Наша особенность не является уникальной чертой, дело в том, в какой степени она проявляется: нам требуются намного более сложные навыки, чем львам или шимпанзе, и, следовательно, бремя родительских обязанностей оказывается намного тяжелее, чем у них.

В силу таких значительных родительских обязанностей для выживания потомства оказывается важна забота со стороны не только матери, но и отца. Отцы-орангутанги ничего не дают своим отпрыскам, кроме затраченной при зачатии спермы; отцы-гориллы, шимпанзе и гиббоны идут дальше и обеспечивают потомство защитой; но отцы в племенах охотников и собирателей и дают детям пищу, и достаточно многому их учат. Таким образом, человеческие привычки в добывании пропитания потребовали такого устройства общества, в котором мужчина продолжал бы поддерживать отношения с женщиной после оплодотворения для того, чтобы помочь в воспитании появившегося в результате ребенка. В противном случае у ребенка было бы меньше шансов выжить, а у отца — передать следующим поколениям свои гены. Система, принятая у орангутангов, у которых отец покидает самку после совокупления, также нам не подошла бы.

Не годится для нас и система, принятая у шимпанзе, когда с одной и той же самкой, у которой происходит течка, вероятнее всего, будут совокупляться несколько взрослых самцов. В результате такой системы отец-шимпанзе не имеет ни малейшего представления, каких детенышей в стае зачал именно он. Отца-шимпанзе это не особенно затрудняет, поскольку ради малышей своего стада он прилагает лишь весьма скромные усилия. Но в человеческом обществе отец, которому приходится прилагать значительные усилия к воспитанию ребенка, которого он считает своим, желает быть в достаточной степени уверенным в своем отцовстве, — достигая этого, например, тем, что является единственным половым партнером матери ребенка. В противном случае, его вклад в воспитание детей будет способствовать выживанию носителей генов другого мужчины.

Люди могли бы быть совершенно уверены в вопросе отцовства, будь они, как гиббоны, рассредоточены по территории разрозненными парами, в результате чего каждая самка лишь изредка может встретить какого-либо самца за исключением своего постоянного партнера. Но существуют и убедительные причины, по которым почти все популяции человека состояли или состоят из групп взрослых, несмотря на то, что в результате возникает паранойя по поводу отцовства. Причины можно назвать следующие: охота и собирательство, осуществляемые человеком, в большой степени требуют согласованных усилий групп мужчин или женщин, либо тех и других вместе; значительная часть пищи, добываемой человеком в дикой природе, располагается на участках, расположенных далеко друг от друга, но достаточно концентрированно внутри каждого участка, так что этой пищи хватает многим; кроме того, группы дают возможность лучше защищаться от хищников и агрессоров, особенно от других людей.

Короче говоря, нам самим кажется совершенно нормальной та социальная система, которая постепенно сложилась у нас под влиянием наших пищевых привычек, непохожих на обезьяньи; но по меркам человекообразных обезьян она будет странной, а по сравнению с другими млекопитающими мы в этом практически уникальны. Взрослые орангутанги обитают поодиночке; взрослые гиббоны живут обособленными моногамными парами самец/ самка; гориллы живут полигамными гаремами, каждый из которых включает в себя несколько взрослых самок и, как правило, всего одного доминантного взрослого самца; обыкновенные шимпанзе ведут достаточно неразборчивую половую жизнь в сообществах, состоящих из рассредоточенных по территории самок и группы самцов; а карликовые шимпанзе образуют сообщества из особей обоего пола, еще более неразборчивых в связях. Наши общества, как и наши особенности питания, напоминают группы львов и волков: в состав такой группы входит много взрослых самцов и много взрослых самок. Более того, мы отошли и от львов и волков в отношении того, как устроены наши общества: у людей представители мужского и женского пола объединены в пары друг с другом. В львином прайде, напротив, всякий самец данного прайда может спариваться, и регулярно так и поступает, с любой львицей, в результате чего отцовство определить невозможно. Наиболее близкой же параллелью нашим сообществам являются колонии морских птиц, таких как чайки и пингвины, также состоящие из пары самец и самка.

Люди объединены в пары более или менее моногамно, по крайней мере, официально именно это закреплено в большинстве современных государств, а о «слегка полигинных» сообществах можно говорить в отношении доныне сохранившихся групп охотников и собирателей, более точно отражающих то, как жило человечество в течение последнего миллиона лет. (В данном описании не учитывается, что, из-за наличия внебрачного секса, мы по существу стали более полигамными; к этому крайне интересному с научной точки зрения аспекту я обращусь в следующих главах.) Говоря «слегка полигинных», я имею в виду, что большинство мужчин в племенах охотников и собирателей могут содержать только одну семью, но при этом у нескольких влиятельных мужчин может быть по несколько жен. Полигиния таких масштабов, как у морских слонов, когда у могучего самца имеется несколько десятков жен, невозможна для мужчин из племен охотников и собирателей, поскольку им, в отличие от морского слона, необходимо заботиться о своих потомках. Большие гаремы, которыми прославились некоторые влиятельные люди, были невозможны до возникновения сельского хозяйства и централизованного правления, которое позволяло нескольким князьям собирать налоги со всех остальных, в результате чего стало возможно прокормить младенцев в гареме властителя.

Теперь рассмотрим, как такая общественная организация формирует тела мужчин и женщин. Во-первых, учтем тот факт, что взрослые мужчины слегка выше ростом, чем их ровесницы- женщины (в среднем примерно на восемь процентов выше и на двадцать тяжелее). Зоологу, прибывшему откуда-нибудь из космоса, достаточно было бы лишь одного взгляда на мою жену, ростом 5 футов 8 дюймов (170 см), рядом со мной, 5 футов 10 дюймов (175 см), чтобы мгновенно догадаться, что мы относимся к слегка полигинному виду.

Как, спросите вы, возможно угадать систему спаривания по сравнительной величине тела самцов и самок?

Оказывается, что размер гарема у полигинных млекопитающих растет пропорционально отношению размера тела самца к размеру тела самки. То есть, самые большие гаремы типичны для тех видов, у которых самцы намного крупнее самок. Так, например, самцы и самки оказываются одинакового размера у гиббонов, которые моногамны; самцы гориллы, у которых гарем обычно составляет от трех до шести самок, весят почти вдвое больше любой самки; а у южного морского слона гарем в среднем насчитывает сорок восемь жен, которые, весом по 700 фунтов каждая, кажутся крошечными рядом с самцом весом 3 тонны. Объясняется это тем, что у моногамных видов каждый самец может завоевать самку, а у наиболее полигинных видов большинство самцов прозябают вообще без партнерши, поскольку несколько доминантных самцов разобрали всех самок по своим гаремам. Таким образом, чем больше гаремы, тем жестче конкуренция среди самцов и тем важнее для самца быть крупным, поскольку такой самец чаще всего побеждает в схватках. Мы, люди, вписываемся в эту схему: мужчины у нас слегка крупнее, и присутствует небольшая полигинность. (Тем не менее на каком-то этапе человеческой эволюции интеллект и личность мужчины оказались важнее, чем величина его тела: у баскетболистов и борцов сумо, как правило, не больше жен, чем у жокеев или рулевых гребной «восьмерки».)

Третий шимпанзе

Рис. 4. Человек отличается от человекообразных обезьян сравнительной величиной тела у представителей мужского и женского пола, длиной пениса и размером яичек. Большие круги изображают размер тела самца каждого вида по сравнению с самкой того же вида. В правом верхнем углу иллюстрации изображен размер тела самки, условно одинаковый для всех видов. Таким образом, мы видим, что шимпанзе обоих полов весят примерно одинаково; мужчины несколько выше, чем женщины; а у орангутангов и горилл самцы намного крупнее самок. Стрелки на символах самцов пропорциональны длине возбужденного пениса, а пары кружков изображают вес яичек по сравнению с весом тела. Самый крупный пенис имеется у мужчин, самые крупные яички — у шимпанзе, самый короткий пенис и самые маленькие яички — у орангутангов и горилл.

Третий шимпанзе

Рис. 5. Груди человеческой женщины уникальны по сравнению с грудями самок остальных видов, поскольку даже до первой беременности они значительно крупнее, чем у человекоподобных обезьян. Большие круги изображают размер тела самки по сравнению с телом самца того же вида.

Поскольку в полигинном сообществе конкуренция среди самцов оказывается более ожесточенной, чем в моногамном, у полигинных видов, как правило, наблюдаются более выраженные различия между самцами и самками, помимо размера тела. Эти различия, вторичные половые признаки, играют свою роль в привлечении партнеров. Так, например, у моногамных гиббонов самцы и самки с некоторого расстояния выглядят одинаково, тогда как самцов гориллы (вполне в соответствии с их полигинией) легко распознать по головам, увенчанным гребнем, и по серебристой шерсти на спине. И здесь наша анатомия отражает нашу слегка выраженную полигинность. Внешние различия между мужчинами и женщинами не настолько выражены, как межполовые различия у горилл или орангутангов, но тот самый зоолог из космоса смог бы различить мужчин и женщин по волосам на теле и присутствующим у мужчин волосам на лице, по необычно большому пенису у мужчин и по грудям женщин, крупным даже до первой беременности (в этом мы уникальны среди приматов).

Перейдем собственно к вопросу о гениталиях. Общий вес яичек среднего мужчины составляет около 1,5 унций. Внутреннего мачо у мужчин порадует то, что у самца гориллы, вес которого составляет 450 фунтов, яички весят несколько меньше, чем у человека. Но постойте, человеческие яички покажутся крошечными рядом с яичками самца шимпанзе, вес которого составляет 100 фунтов, — у него этот орган весит 4 унции. Почему по сравнению с нами гориллы устроены так экономно, а шимпанзе настолько богато одарен природой?

«Теория размера яичек» представляет собой один из триумфов современной физической антропологии. Британские ученые сравнили вес яичек тридцати трех видов приматов и выявили две тенденции: видам, которые спариваются чаще, требуются яички большего размера; а ведущие беспорядочную половую жизнь виды, у которых часто бывает, что несколько самцов спариваются, быстро сменяя друг друга, с одной и той же самкой, требуются особенно большие яички (поскольку самец, который введет больше всего спермы, имеет максимальные шансы того, что именно им будет оплодотворена яйцеклетка). Оплодотворение представляет собой лотерею, в которой большие яички позволяют самцу приобрести большее число лотерейных билетов, то есть ввести больше спермы.

Сейчас мы увидим, как можно, опираясь на эти соображения, объяснить разницу в размерах яичек у человекообразных обезьян и человека. Самка гориллы возобновляет половую жизнь только через три или четыре года после родов, и половая восприимчивость сохраняется у нее всего несколько дней в месяц, и до тех пор, пока она снова не забеременеет. Поэтому даже для успешного самца гориллы, обладающего гаремом из нескольких самок, секс оказывается нечастым удовольствием, — в лучшем случае, происходит он несколько раз в год. Сравнительно небольших яичек вполне хватает для реализации этих скромных потребностей. Половая жизнь самца-орангутанга ставит перед ним более сложные требования, но отличие не столь значительно. А вот каждый самец шимпанзе, живущий в стаде из многих самок, ведущих беспорядочную половую жизнь, находится в состоянии сексуальной нирваны, имея возможность спариваться почти ежедневно (в случае шимпанзе обыкновенных) или в среднем несколько раз в день (в случае карликового шимпанзе). Этим, а также необходимостью вырабатывать больше спермы, чем у остальных самцов шимпанзе, чтобы именно он оплодотворил самку, вступающую в беспорядочные связи, и объясняется необходимость иметь гигантские яички. Нам, людям, хватает яичек среднего размера, поскольку средний мужчина совокупляется чаще, чем гориллы или орангутанги, но реже, чем шимпанзе. Кроме того, типичная женщина в типичном менструальном цикле не заставляет нескольких мужчин вступать в конкуренцию за то, чья именно сперма ее оплодотворит.

Таким образом, устройство яичек отлично иллюстрирует принципы компромисса и анализа соотношения эволюционных затрат и выгод, объяснение которым давалось на предыдущих страницах. У каждого вида яички имеют достаточно большую величину, чтобы выполнять возложенную на них задачу, но избыточно большими они не бывают. Яички большего размера просто привели бы к большим затратам, не приносящим пропорционально больших выгод, поскольку в этом случае они отняли бы объем и энергию других тканей, а кроме того, возросла бы вероятность рака яичек.

От этого триумфа научной мысли мы отправимся дальше, к вопиющему ее провалу: наука XX века так и не смогла сформулировать убедительную теорию, объясняющую длину пениса. Длина эрегированного пениса составляет в среднем 1,25 дюйма у гориллы, 1,5 дюйма у орангутанга, 3 дюйма у шимпанзе, и 5 дюймов у мужчины. Степень внешней заметности возрастает в той же последовательности: пенис гориллы непросто разглядеть даже в момент эрекции, поскольку он имеет черный цвет, а розовый эрегированный пенис шимпанзе выделяется на фоне голой белой кожи позади него. Невозбужденный пенис у человекообразных обезьян вообще не заметен. Зачем же мужчине потребовался огромный, привлекающий внимание пенис, более крупный, чем у всех остальных приматов? Поскольку самцы обезьян успешно справляются с задачами размножения, имея намного меньший по размеру «инструмент», то не представляет ли собой человеческий пенис напрасно растраченную протоплазму, которую можно было бы с большей пользой задействовать, скажем, для наращивания коры головного мозга или для совершенствования пальцев?

Друзья-биологи, которым я даю решить эту головоломку, думают обычно об отличительных чертах человеческого коитуса, в связи с которыми, как им представляется, мог бы каким-то образом оказаться полезен длинный пенис: частое использование позиции лицом к лицу, акробатическое разнообразие позиций для коитуса, а также продолжительность наших половых актов, считающаяся достаточно долгой. Все эти объяснения рушатся при внимательном рассмотрении вопроса. Позицию лицом к лицу предпочитают также орангутанги и карликовые шимпанзе, а временами к ней прибегают и гориллы. Орангутанги, совокупляясь, чередуют положения лицом к лицу, животом к спине, а также положение сбоку, и занимаются сексом, вися на ветках деревьев, что, конечно же, требует от обладателя пениса более сложной акробатики, чем наши экзерсисы в комфортных условиях спальни. Средняя продолжительность коитуса у человека (около четырех минут у североамериканцев) намного больше, чем у горилл (одна минута), карликовых шимпанзе (пятнадцать секунд), или обыкновенных шимпанзе (семь секунд), но короче, чем у орангутангов (пятнадцать минут), и почти молниеносным может показаться половой акт человека по сравнению с совокуплением сумчатых мышей, длящимся по двенадцать часов.

Таким образом, из этого следует, что не из-за особенностей человеческого коитуса, скорее всего, потребовался большой пенис, и в связи с этим получила большое распространение альтернативная теория, утверждающая, что пенис человека стал также органом для выставления напоказ, наподобие хвоста павлина или гривы льва. Эта теория имеет под собой достаточные основания, но возникает вопрос, зачем нужно это выставление напоказ и для кого оно предназначено?

Мужчины-антропологи без колебаний гордо отвечают, что выставление напоказ производится с целью привлечь к себе внимание и обращено к женщинам, но они просто принимают желаемое за действительное. Многие женщины говорят, что их в мужчине голос, ноги и плечи возбуждают более, чем вид его пениса. Выразительной иллюстрацией этого момента будет случай с женским журналом «Viva», который первоначально публиковал фотографии обнаженных мужчин, а потом отказался от этого, поскольку опросы показали, что у женщин они не вызывали интереса. Когда обнаженные мужчины перестали появляться в «Viva», число читательниц возросло, а число читателей-мужчин снизилось. Судя по всему, читатели-мужчины приобретали журнал из-за фотографий обнаженных мужчин. То есть, пусть мы и можем согласиться, что человеческий пенис является органом, выставляемым напоказ, но эта демонстрация предназначена не для женщин, а для других мужчин.

Другие факты подтверждают, что большой пенис играет роль выражения угрозы или демонстрации статуса, адресованных прочим мужчинам. Вспомним все произведения искусства, передающие фаллический образ и созданные мужчинами для мужчин, а также повышенное внимание к величине собственного пениса, широко распространенное среди мужчин. Эволюция человеческого пениса была по существу ограничена длиной женского влагалища: если бы пенис оказался намного длиннее, он причинял бы травмы женщине. Но я могу предположить, как выглядел бы пенис, если бы отсутствовало это практическое ограничение, и если бы мужчины могли сами его спроектировать. Он напоминал бы «чехлы для пенисов» (фаллокарпы), используемые как элемент мужского облачения в некоторых районах Новой Гвинеи, где я веду исследования в полевых условиях. Фаллокарпы различаются по длине (до 2 футов), диаметру (до 4 дюймов), форме (дугообразные или прямые), углу отклонения от тела носителя, цвету (желтые или красные), и декоративному оформлению (например, на конце может быть пучок шерсти). У каждого мужчины имеется целый гардероб этих предметов, несколько разных размеров и форм, и каждое утро он может выбирать тот, который более всего соответствует его настроению в тот день. Смущенные мужчины-антропологи трактуют фаллокарпы как нечто, используемое из скромности, или из соображений маскировки, на что моя жена, увидев фаллокарпы, отреагировала лаконично: «Самая нескромная демонстрация скромности, которую мне доводилось видеть!»

Таким образом, пусть это и покажется удивительным, важные функции человеческого пениса остаются тайной, богатым полем для будущих исследований.

Переходя от анатомии к физиологии, мы сразу же обращаем внимание на характер нашей половой активности, который нельзя не признать нелепым с точки зрения стандартов, принятых у других видов млекопитающих. Большинство млекопитающих большую часть времени сексуально неактивны. Они спариваются только тогда, когда у самки течка, — то есть, когда у нее наступила овуляция, и она способна к зачатию. Самки млекопитающих явно «знают», когда у них овуляция, поскольку именно в это время подталкивают самцов к совокуплению, выставляя в их сторону свои гениталии. Для того, чтобы самец наверняка понял намек, многие самки приматов идут дальше; область вокруг влагалища, а у некоторых видов также ягодицы и груди, набухает и становится красной, розовой или синей. Эта внешне заметная реклама доступности самки оказывает на самцов обезьян такое же действие, как на мужчин — вид соблазнительно одетой женщины. В присутствии самок с ярко окрашенными гениталиями самцы обезьян намного чаще смотрят на гениталии самок, уровень тестостерона у самцов повышается, они чаще предпринимают попытки совокупления, а также быстрее проникают в самку, после меньшего числа движений тазом, чем в присутствии самок, не выставляющих «свой товар».

Половой цикл у человека иной. Половая восприимчивость у женщины сохраняется более или менее постоянно, а не привязана строго ко времени непродолжительной течки. Несмотря на то, что было проведено множество исследований с целью определить, меняется ли восприимчивость женщины в течение цикла, до сих пор нет согласия по поводу ответа на этот вопрос, — а также по поводу того, в какой фазе цикла половая восприимчивость оказывается максимальной, если она действительно варьируется.

Овуляция у человека скрыта настолько тщательно, что точных научных сведений о том, в какой именно момент она происходит, не было примерно до 1930 года. До того многие врачи полагали, что женщина способна к зачатию в любой момент цикла, и даже считали, что зачатие наиболее вероятно в период менструации. В отличие от самца обезьяны, которому достаточно лишь оглядеться, чтобы отыскать самок с яркими, набухшими гениталиями, мужчине повезло меньше, и он не имеет ни малейшего представления о том, у каких именно женщин в его окружении происходит овуляция и возможно зачатие. Сама женщина может научиться распознавать ощущения, связанные с овуляцией, но часто определить последнюю весьма сложно, даже с помощью термометра и оценки состояния влагалищной слизи. Более того, современная женщина, использующая эти методы определения овуляции, чтобы достичь (или избежать) оплодотворения, совершает чисто интеллектуальные, холодные расчеты, основанные на добытом нелегким трудом знании, представленном в современных книгах. У нее нет выбора; она лишена врожденного, живого ощущения сексуальной восприимчивости, которое руководит самками остальных млекопитающих.

Наша скрытая овуляция, постоянная восприимчивость и краткосрочная фертильность в каждом менструальном цикле приводят к тому, что большинство случаев совокупления у людей не совпадают по времени с периодом, когда возможно зачатие. Ситуация осложняется еще и тем, что продолжительность менструального цикла различается у разных женщин, или у одной и той же женщины от цикла к циклу, более, чем у самок остальных млекопитающих. В результате, даже у молодых новобрачных, которые отказались от контрацепции и занимаются любовью максимально часто, вероятность зачатия составляет только двадцать восемь процентов в каждом менструальном цикле. Животноводы пришли бы в отчаяние, если бы у породистой коровы оказалась настолько низкая фертильность, ведь в случае с коровами можно рассчитать время для искусственного осеменения, и однократно осуществляемая процедура дает семьдесят пять процентов вероятности оплодотворения!

Основная биологическая функция совокупления у людей может быть чем угодно, но не зачатием, которое оказывается просто случайным побочным результатом. В наше время, когда проблема перенаселения стоит все острее, одной из наиболее парадоксальных трагедий оказывается заявление католической церкви о том, что естественной целью человеческого совокупления является зачатие, и что метод естественного цикла является единственным подобающим способом контроля рождаемости. Метод естественного цикла отлично сработал бы у горилл и большинства других видов млекопитающих, но не у нас. Ни у одного вида, кроме человека, цель совокупления не связана с зачатием настолько мало и не является столь неподходящим для контрацепции метод естественного цикла.

Для животных совокупление представляет собой опасную роскошь. Занимаясь acto flagrante, животное сжигает ценные калории, упускает возможности найти себе пропитание, оказывается уязвимым для хищников, готовых его съесть, а также для соперников, стремящихся захватить его территорию. Совокупление должно совершиться за минимальное время, требуемое для выполнения основной задачи — оплодотворения. В противоположность этому, человеческую половую жизнь как инструмент оплодотворения, можно было бы признать огромной потерей времени и энергии, неудачей на пути эволюции. Если бы у нас сохранился обычный цикл с течкой, как у других млекопитающих, то наши предки, охотники и собиратели, могли бы не тратить время понапрасну, а сумели бы забить побольше мастодонтов. Если посмотреть на секс таким образом, с точки зрения нацеленности на результат, получится, что любое сообщество охотников и собирателей, в котором у женщин период овуляции был бы явно заметен, могло бы прокормить больше младенцев, и превзойти в конкурентной борьбе остальные группы.

Таким образом, наиболее жаркие дебаты в области эволюции репродуктивных особенностей человека ведутся по поводу того, как объяснить, почему у человечества в итоге овуляция стала скрытой, и какую пользу дают нам все эти совокупления, происходящие в неподходящие для зачатия моменты. Для ученых ответ о том, что секс — это удовольствие, оказывается неудовлетворительным. Конечно, это удовольствие, но таковым его сделала эволюция. Если бы мы не получали большой выгоды от совокуплений в неподходящие моменты, то планету бы населили люди-мутанты, переставшие в результате эволюции получать удовольствие от секса.

С этим парадоксом, скрытой овуляцией, связан и другой — совокупление в уединении. Все остальные общественные животные занимаются сексом в присутствии прочих, независимо от того, ведут ли они беспорядочную половую жизнь или моногамны. Пары чаек совокупляются на глазах у всей колонии; самка шимпанзе в период овуляции может последовательно спариваться с пятью самцами, и каждый из них будет делать это в присутствии других. Зачем нам потребовалась такая уникальная черта, столь сильно выраженная склонность уединяться для совокупления?

В настоящее время биологи все еще ведут споры по поводу по меньшей мере шести различных теорий, объясняющих происхождение у людей скрытой овуляции и совокупления в уединении. Интересно, что эта дискуссия оказывается тестом Роршаха, отражающим гендер и мировоззрение участвующих в ней ученых. Рассмотрим эти теории, а также обратим внимание на то, кто их предлагает.

1. Теория, которой придерживаются многие мужчины- антропологи традиционных взглядов. В соответствии с этой точкой зрения, скрытая овуляция и совокупление в уединении были эволюционно выработаны для того, чтобы улучшить сотрудничество между мужчинами-охотниками и снизить проявления их агрессии. Смогли ли бы пещерные люди слаженной группой напасть на мамонта и забить его копьями, если перед этим они провели утро в борьбе за предоставляемые у всех на глазах любезности пещерной женщины, у которой в тот момент была течка? Скрытое сообщение, которое можно уловить в этой теории, состоит в том, что женская физиология важна в первую очередь из-за своего влияния на отношения между мужчинами, которые представляют собой реальную движущую силу общества. Тем не менее эту теорию можно расширить так, чтобы она утратила столь вопиюще предвзятый (сексистский) характер. Очевидная течка и секс у всех на виду разрушили бы человеческое общество, испортив не только отношения мужчин с мужчинами, но и женщин с женщинами и мужчин с женщинами.

Для того, чтобы проиллюстрировать такую расширенную версию этой широко распространенной теории, рассмотрим нижеприведенную сцену из воображаемой мыльной оперы, показывающей, какой была бы жизнь для нас, современных охотников и собирателей, если бы у нас не было скрытой овуляции и совокупления в уединении. Главными героями нашей мыльной оперы будут Боб, Кэрол, Тед, Элис, Ральф и Джейн. Боб, Элис, Ральф и Джейн работают в одном и том же офисе, где мужчины «охотятся» за контрактами, а женщины «собирают» счета к оплате. Ральф женат на Джейн. Жена Боба — Кэрол, а муж Элис — Тед. Кэрол и Тед работают где-то в другом месте.

Однажды утром и Элис, и Джейн обнаруживают, проснувшись, что стали ярко-красными, что показывает всем наступление овуляции и сексуальной восприимчивости. Элис и Тед занимаются любовью дома перед тем, как уйти на работу, в разных направлениях. Джейн и Ральф вместе отправляются на работу, где они периодически совокупляются на диване в офисе на глазах у своих коллег.

Боб не может не вожделеть Элис и Джейн, когда видит их ярко-красными и когда наблюдает, как совокупляются Джейн и Ральф. Он не в состоянии сосредоточиться на работе. Он раз за разом делает определенного рода предложения Джейн и Элис.

Ральф отгоняет Боба от Джейн.

Элис верна Теду и отвергает Боба, но его домогательства мешают ей работать.

Целый день Кэрол в своем офисе, где-то в другом месте, кипит от ревности при мысли об Элис и Джейн, поскольку знает, что Элис и Джейн ярко-красные и, следовательно, привлекательны для Боба, тогда как она, Кэрол, непривлекательна.

В результате, офису удается получить меньше контрактов и меньше оплаченных счетов. В то же время другие офисы, где овуляция скрыта, а совокупление происходит в уединении, процветают. В итоге офис Боба, Элис, Ральфа и Джейн вымирает. Выживают только те офисы, где имеет место скрытая овуляция и уединенное совокупление.

Эта притча наводит на мысль о правдоподобности традиционной теории, объясняющей эволюцию, которая привела к скрытой овуляции и скрытому совокуплению, тем, что они способствовали сотрудничеству внутри человеческого общества. Но все же существуют и другие, столь же правдоподобные теории, которые я сейчас представлю в более кратком изложении.

2.  Теория, которую предпочитают многие другие мужчины-антропологи традиционных взглядов. Скрытая овуляция и скрытое совокупление укрепляют привязанность между конкретными мужчиной и женщиной, таким образом закладывая основы человеческой семьи. Женщина остается сексуально привлекательной и восприимчивой и может, тем самым, сексуально удовлетворять мужчину в любое время, привязывая его к себе и вознаграждая за помощь в воспитании своего младенца. Сексистская предвзятость, заключенная в этом тексте: эволюция женщин произошла для того, чтобы мужчины были довольны. При этом данная теория оставляет без объяснения вопрос о том, почему пары гиббонов, которые в своей непреклонной приверженности к моногамии могли бы стать хорошим примером для организаций наподобие «Морального большинства», постоянно находятся вместе, хотя сексом занимаются лишь раз в несколько лет.

3.  Теория, созданная более современным антропологом- мужчиной (Дональдом Саймонсом). Саймонс заметил, что самец шимпанзе, убивший небольшое животное, скорее поделится мясом с самкой, находящейся в течке, чем с самкой, не находящейся в течке. Это навело Саймонса на мысль, что в ходе эволюции у женщин выработалось состояние постоянной течки, и произошло это с целью обеспечить частое получение мяса от мужчин-охотников, которых за это вознаграждали сексом. Саймонс сформулировал и альтернативную теорию: он отметил, что в большинстве обществ охотников и собирателей мнение женщины при выборе мужа практически не учитывается. В этих сообществах доминируют мужчины, и возглавляемые ими кланы просто удобным для себя образом обмениваются дочерьми, выдавая их замуж в другой клан. Тем не менее, оставаясь постоянно привлекательной, даже женщина, состоящая в браке с второстепенным мужчиной, может в уединенном месте соблазнить более влиятельного мужчину, так что в результате ее дети станут носителями его генов. Теории Саймонса, хотя также демонстрирующие мужскую точку зрения, в определенной степени представляют собой шаг вперед, поскольку ему женщины видятся особами, хитроумно преследующими собственные цели.

4. Теория, разработанная совместно мужчиной-биологом и женщиной-биологом (Ричард Александер и Кэтрин Нунан). Если бы мужчина умел распознать признаки овуляции, он смог бы воспользоваться этим знанием и оплодотворить свою жену, совокупляясь с ней только в период овуляции. Затем он мог бы, ничем не рискуя, пренебрегать ею все остальное время и отправиться на поиски новых связей, уверенный в том, что жена, оставленная дома, если еще и не беременна, то все равно невосприимчива. Следовательно, у женщин в ходе эволюции выработалась скрытая овуляция для того, чтобы заставить мужчин постоянно сохранять брачные узы; задействована при этом мужская паранойя по поводу отцовства. Не зная времени овуляции, мужчина вынужден часто совокупляться с женой, чтобы иметь возможность оплодотворить ее, и в результате у него остается меньше времени на случайные связи с другими женщинами. Жена от этого выигрывает, но и муж также. Он обретает уверенность в том, что именно он — отец ее детей, и ему не приходится беспокоиться о том, что его жена внезапно начнет привлекать множество соперничающих друг с другом мужчин, поскольку в определенный день станет ярко-красной. Наконец-то мы видим теорию, в основе которой, похоже, лежат представления о равенстве полов.

5.  Теория, созданная женщиной-социобиологом (Сара Хрди). Хрди была поражена тем, насколько часто многие приматы — не только мелкие обезьяны, но также павианы, гориллы и обыкновенные шимпанзе — убивают детенышей, кроме своих собственных. Из-за этого у потерявшей детеныша матери снова начинается течка, и часто она спаривается с убийцей малыша, в результате чего увеличивается число его потомков. (Такое насилие было распространено и в истории человечества: мужчины- завоеватели убивали мужчин и детей покоренного народа, но оставляли жизнь женщинам.) В качестве контрмеры, как полагает Хрди, у женщин эволюционно сложилась скрытая овуляция, и целью этого была манипуляция мужчинами через введение их в заблуждение по поводу отцовства. Женщина, которая оказала интимные любезности широкому кругу мужчин, затем привлекала многих мужчин помочь ей прокормить младенца (или, по меньшей мере, не убивать его), поскольку многие мужчины могли считать себя отцами. Вне зависимости от того, верна эта теория или нет, нам следует встретить аплодисментами то, как Хрди перевернула традиционные представления мужского сексизма и передала сексуальные полномочия женщинам.

6.  Теория, созданная еще одной женщиной-социобиологом (Нэнси Берли). Новорожденный человеческий младенец весит в среднем 7 фунтов, что вдвое превышает вес новорожденного у гориллы, но рядом с матерью-гориллой, вес которой составляет 200 фунтов, средняя женщина покажется крошечной. Из-за того, что человеческий новорожденный настолько крупнее по отношению к матери, чем новорожденные обезьяны, роды у людей чрезвычайно болезненны и опасны. До появления современных медицинских методов женщины часто умирали в родах, тогда как у самок гориллы или шимпанзе подобные случаи — неслыханное дело. Как только у человека достаточно развился интеллект, чтобы связать между собой представления о зачатии и овуляции, женщина, находящаяся в состоянии течки, могла начать избегать совокупления во время овуляции и таким образом избавить себя от боли и опасностей, связанных с деторождением, но у таких женщин осталось бы меньше потомков, чем у тех, кто не мог определить момент своей овуляции. Следовательно, если мужчины- антропологи видят в скрытой овуляции нечто, появившееся в ходе эволюции у женщин ради мужчин (теории 1 и 2), Нэнси Берли видит здесь хитрость, которая была выработана женщинами для того, чтобы обмануть самих себя.

Которая же из шести теорий, объясняющих скрытую овуляцию, верна? Биологи однозначного вывода пока не сделали; более того, этот вопрос начал серьезно рассматриваться только в последние годы. Данная дилемма являет собой пример проблемы установления причинно-следственных связей, широко распространенной как в эволюционной биологии, так и в истории, психологии и многих других областях, где невозможно, варьируя переменные, выполнять контролируемые эксперименты. Такие эксперименты предоставили бы нам возможность наиболее убедительно продемонстрировать причину или функцию. Если бы мы могли смоделировать одно человеческое племя, в котором у всех женщин был бы явно заметен день овуляции, то увидели бы, нарушает ли это сотрудничество внутри пар или между парами, и воспользовались ли женщины своим новым знанием для того, чтобы избежать беременности. Поскольку такой эксперимент невозможен, мы никогда не сможем с уверенностью сказать, каким было бы в действительности человеческое общество наших дней в отсутствие скрытой овуляции. Если нам трудно определить функцию явлений, которые происходят сегодня, у нас на глазах, то насколько труднее должно быть определить функции, имевшие место в далеком прошлом! Мы знаем, что сотни тысяч лет назад кости человека и использовавшиеся им инструменты были другими, а именно в это время, возможно, эволюцией вырабатывалась скрытая овуляция. Возможно, человеческая сексуальность, в том числе и функция скрытой овуляции, в те времена также были отличными, причем в чем именно состояло отличие, в наши дни трудно даже представить. Интерпретируя наше прошлое, мы постоянно рискуем скатиться в выдумывание историй, по сути «палеопоэтических», основанных на нескольких фрагментах окаменевших костей, и выражающих, как тест Роршаха, наши собственные предрассудки, но лишенных какой-либо обоснованности в описании прошлого.

Тем не менее я, упомянув шесть правдоподобных теорий, не могу просто так оставить этот вопрос, не попытавшись представить некий синтез видения проблемы. И здесь мы снова сталкиваемся с еще одной широко распространенной проблемой в области установления причин. Редко случается, чтобы такие сложные явления, как скрытая овуляция, находились бы под влиянием единственного фактора. Было бы глупо пытаться найти единственную причину скрытой овуляции — или утверждать, что существует единственная основная причина Первой мировой войны. В действительности, в период 1900-1914 годов присутствовало много независимых факторов, подталкивавших страны к войне, а также других, способствовавших миру. Война наконец разразилась тогда, когда «чистый вес» множества факторов стал склоняться в сторону войны. И все же это не оправдывает противоположную крайность, когда сложные явления «объясняют» с помощью бессистемного списка, куда включены, без взвешивания, их значения, все вообразимые факторы.

В качестве первого шага к тому, чтобы сократить и упростить наш чрезмерно большой список из шести теорий, давайте осознаем: какие бы факторы не сформировали эволюционно наши характерные сексуальные привычки в далеком прошлом, эти привычки не сохранились бы, если бы в наши дни не присутствовали бы некие факторы, их поддерживающие. Но те факторы, которые привели к первоначальному появлению данных навыков, не обязательно были теми же самыми, которые действуют на данный момент. В частности, факторы, лежащие в основе теорий 3, 5 и б, в далеком прошлом могли иметь решающую роль, но к настоящему времени, скорее всего, ее утратили. Лишь очень небольшое число современных женщин использует секс для получения пищи или иных ресурсов от нескольких мужчин сразу, или для того, чтобы запутать мужчин относительно отцовства и сделать так, чтобы несколько мужчин одновременно обеспечивали поддержку ребенку. Предположения о роли этих явлений в прошлом являются палеопоэзией, пусть и правдоподобной. Давайте удовлетворимся лишь попыткой понять, почему в наше время скрытая овуляция и частые совокупления в уединении имеют смысл. По крайней мере, мы можем в своих догадках руководствоваться знанием о самих себе, а также наблюдениями за другими.

Мне кажется, что факторы, лежащие в основе теорий 1, 2 и 4, продолжают действовать и в наши дни и являются гранями одного и того же парадокса, наиболее примечательной черты человеческой социальной организации. Этот парадокс состоит в том, что мужчина и женщина, желающие, чтобы выжил их ребенок (и их гены), должны в течение долгого времени сотрудничать друг с другом, чтобы вырастить ребенка, а также сотрудничать экономически со многими другими парами, живущими поблизости. Очевидно, что половые отношения между мужчиной и женщиной усиливают связь между ними по сравнению с контактами с другими женщинами и мужчинами, которых они встречают каждый день, не вступая в половые отношения. Скрытая овуляция и постоянная восприимчивость усилили эту «новую» функцию секса (новую по стандартам большинства млекопитающих), ставшего социальным цементом, а не просто инструментом оплодотворения. Эта функция не представляет собой, как подразумевалось в традиционных, выдвинутых с позиции мужского шовинизма версиях теорий 1 и 2, подачку, брошенную холодной, расчетливой женщиной изголодавшемуся по сексу мужчине, а служит стимулом для обоих полов. Мало того, что у женщины исчезли все признаки овуляции, но и сам половой акт происходит в уединенной обстановке, чем подчеркивается различие между половыми и неполовыми партнерами в рамках одной и той же группы, связанной близкими отношениями. Что же касается возражения о том, что гиббоны сохраняют моногамность, не имея вознаграждения в виде постоянного секса, то это объяснить легко: всякая пара гиббонов вступает лишь в минимальные социальные отношения с другими парами, экономические же отношения у них и вовсе отсутствуют.

Размер яичек у человека также представляется мне результатом того же самого парадокса нашей социальной организации. Наши яички больше, чем у гориллы, поскольку мы часто занимаемся сексом ради удовольствия, но при этом меньше, чем у шимпанзе, поскольку мы более моногамны. Возможно, увеличенный размер мужского пениса возник, как условный знак, выставляющий напоказ половую принадлежность, — в той же степени условный, как грива льва или увеличенные груди у женщины. А что случилось бы, если бы у львиц были увеличенные груди, у львов чрезмерно крупный пенис, а у мужчин грива? Будь это так, то и эти переменившие место сигналы могли бы функционировать не менее успешно. То, что сигналы сложились такими, какими мы их знаем сегодня, могло произойти просто в силу случайного поворота эволюции, оказаться результатом того, что в каждом случае конкретному полу у конкретного вида было сравнительно легко развить именно эти внешние особенности.

Но в нашем рассмотрении вопроса до сих пор недоставало одной основной детали. Я говорил об идеализированной форме человеческой сексуальности: моногамные пары (плюс несколько полигинных семей), мужья, уверенные в том, что дети их жены зачаты именно ими, и помогающие женам в воспитании детей, а не пренебрегающие своими детьми и не уходящие на поиски новых связей. Представление здесь этого вымышленного идеала я могу оправдать тем, что, как я полагаю, реально существующая в человеческом обществе практика намного ближе к этому идеалу, чем к поведению павианов или шимпанзе. Но идеал все же остается вымыслом. Любая социальная система, устанавливающая правила поведения, подвержена риску того, что представители сообщества будут обманывать, когда обнаружат, что получаемые благодаря обману преимущества перевешивают бремя кар, применяемых к нарушителям. Таким образом, вопрос носит количественный характер. Становится ли обман настолько регулярным, что рушится вся система, или же обман случается, но не так часто, чтобы ее уничтожить, или же обман исключительно редок? Если посмотреть с этой точки зрения на человеческую сексуальность, то вопрос будет состоять в том, сколько человеческих младенцев оказываются зачаты вне брака: девяносто, тридцать или один? Этот вопрос, а также последствия, связанные с ответом на него, станут предметом следующей главы.

Глава 4. Научный взгляд на измену

Если без эмоций проанализировать супружескую измену, жизнь видится как эволюционное соревнование, где победителями являются те особи, которые оставят после себя наибольшее число выживших потомков. Этот взгляд помогает понять, для чего человек вновь изобрел измену тогда, когда два других вида шимпанзе уже обходились без этого.

У людей есть много разных причин солгать в ответ на вопрос о том, случалось ли им изменять своим супругам. Хорошо известно, насколько сложно вследствие этого получить точную научную информацию по столь важному вопросу. Один из немногих имеющихся в нашем распоряжении комплекс точных данных был получен совершенно неожиданно, как побочный результат медицинского исследования, проводившегося почти полвека назад и нацеленного на совершенно иные задачи. Результаты этого исследования до последнего времени не разглашались.

Недавно я узнал эти факты от выдающегося ученого-медика, который когда-то проводил этот эксперимент. (Поскольку ему не хотелось, чтобы его имя называлось в данной связи, я буду называть его доктором Икс.) В конце 1940-х годов доктор Икс изучал генетику групп крови у человека, то есть тех мельчайших частиц, которые передаются нам только по наследству. У каждого из нас в красных клетках крови имеются десятки веществ, определяющих группу крови, и каждое из них мы наследуем либо от отца, либо от матери. В основе исследования лежал простой план: отправиться в родильное отделение одной уважаемой американской больницы; взять анализ крови у 1000 новорожденных младенцев, их матерей и отцов; определить группу крови в каждом случае; а затем путем стандартных для генетики выводов определить схемы наследования.

Доктор Икс был поражен, когда в результате определения группы крови оказалось, что почти десять процентов младенцев в выборке были зачаты в результате супружеской измены! Подтверждением внебрачного зачатия младенцев было то, что у них была одна или более групп кровяных телец, не присутствующая ни у одного из официально указанных родителей. Относительно матери ребенка сомнений не возникало, — анализ крови брали у ребенка и матери вскоре после родов. Группа крови у ребенка, несовпадающая с группой крови его матери, родство с которой не подлежало сомнению, могла быть унаследована только от отца. Отсутствие у ребенка также и группы крови мужа матери позволяло сделать вывод о том, что ребенок зачат другим мужчиной, в результате внебрачной связи. В действительности внебрачный секс имел место не только в десяти процентах, но в значительно большем числе случаев, поскольку в 1940 годы многие другие вещества, определяющие характер крови и используемые в наши дни при установлении отцовства, еще не были открыты, и поскольку большинство сексуальных контактов не приводят к зачатию.

Во времена, когда доктор Икс сделал это открытие, на исследования сексуальных привычек американцев было по существу наложено табу. Он решил благоразумно хранить молчание и не публиковал полученные результаты, и мне с большим трудом удалось получить от него разрешение опубликовать эти материалы, не раскрывая при этом его имени. Тем не менее полученные им данные подтвердились уже в более поздний период, в результате генетических исследований аналогичного типа, а эти материалы были опубликованы. В этих работах показано, что от пяти до тридцати процентов американских и британских младенцев зачаты в результате супружеской измены. И опять же, в действительности доля пар, в которых хотя бы один из супругов был неверен, должна быть выше, по тем же двум причинам, которые уже названы в связи с исследованием доктора Икс.

Теперь мы можем ответить на вопрос, поставленный в конце предшествующей главы: является ли внебрачный секс для человека редким отклонением, частым исключением из «нормальной» традиции секса в браке или таким частым, что сам институт брака стал бутафорией? Исследования подтверждают, что истиной является средний вариант. Большинство отцов воспитывают собственных детей, и брак в человеческом обществе не превратился в бутафорию. Мы все же не блудливые шимпанзе, притворяющиеся не такими, какие есть на самом деле. И при этом также понятно, что внебрачный секс является неотъемлемой, пусть и неофициальной, частью системы спаривания у человека. Измена наблюдается также и у многих других видов животных, общественная организация которых сходна с нашей в том, что основана на парах самец / самка, совместно воспитывающих потомство и удерживаемых вместе долгосрочными связями. Поскольку такие долговременные связи нехарактерны для сообществ обыкновенных или карликовых шимпанзе, говорить о супружеской измене у шимпанзе бессмысленно. Мы, надо полагать, изобрели измену заново уже после того, как наши предки, напоминающие шимпанзе, сделали это явление достоянием прошлого. Таким образом, мы не сможем обсуждать человеческую сексуальность и ее роль в обретении нами человеческого облика, не подвергнув тщательному рассмотрению науку измены.

Большая часть имеющейся у нас информации о случаях супружеской измены была получена в ходе исследований, где людям задавались вопросы об их половой жизни, а не в результате определения групп крови младенцев. Начиная с 1940-х годов, миф о супружеской неверности как крайне редком в США явлении публично разрушался последовавшими друг за другом многочисленными опросами населения, начало которым положил доклад Кинси. Тем не менее даже в 1990-е годы, которые принято считать чрезвычайно либеральными, наше отношение к измене остается глубоко двойственным. Она представляется чем-то, захватывающим воображение; ни одна мыльная опера не смогла бы привлечь столько зрителей, не касаясь этого явления. Как тема для шуток, измена имеет себе мало равных. Но, как отметил Фрейд, мы часто прибегаем к юмору, когда приходится касаться крайне болезненных для нас тем. Поэтому за всю историю человечества супружеская измена почти не имела себе равных в качестве причины убийств и человеческих страданий. Невозможно оставаться абсолютно серьезным, когда пишешь об этом предмете, но при этом невозможно не содрогнуться от отвращения при мысли о садистских практиках, применявшихся в некоторых обществах для решения проблемы внебрачного секса.

Что заставляет состоящего в браке человека нарушать супружескую верность или избегать измены? Учеными созданы теории, объясняющие многие явления, так что неудивительно, что существует и теория о внебрачном сексе (сокращенно EMS, extramarital sex, не путать с добрачным сексом, premarital sex, сокращенно PMS, та же аббревиатура, что и у предменструального синдрома). У многих видов животных проблемы EMS не возникает никогда, поскольку они не связывают себя брачными узами. Так, например, самка берберийской макаки в период охоты спаривается без разбора со всяким взрослым самцом в стае и в среднем совокупляется раз в семнадцать минут. Тем не менее у некоторых видов млекопитающих и большинства видов птиц «брак» существует. То есть в паре самца и самки образуется долгосрочная связь, направленная на уход за общим потомством или его защиту. Как только появляется брак, возникает также и возможность того, что социобиологи сдержанно называют «применением смешанной репродуктивной стратегии» (mixed reproductive strategy, сокращенно MRS). Проще говоря, это означает находиться в браке и вместе с тем стремиться к внебрачному сексу.

У разных видов животных, связанных браком, значительно различается степень, в которой они допускают смешение репродуктивных стратегий. Похоже, что у мелких обезьян гиббонов случаев EMS зафиксировано не было, тогда как белые гуси совершают это регулярно. Человеческие общества также отличаются одно от другого, но, я полагаю, ни одно из них даже и не приближается к той верности, которая характерна для гиббонов. Для того, чтобы объяснить эти различия, социобиологи успешно пользуются аргументацией, принятой в теории игр. Жизнь при этом рассматривается как эволюционное соревнование, в котором победителями считаются те особи, что оставят после себя наибольшее число выживших потомков.

Правила конкурентной борьбы определяются природными условиями и особенностями репродуктивной биологии конкретного вида. Таким образом, задача состоит в том, чтобы разобраться, какая стратегия наиболее вероятно поможет одержать верх в конкурентной борьбе: суровое соблюдение верности, полная неразборчивость в связях или же смешанная стратегия. Но мне следует с самого начала пояснить одну деталь. Если в вопросах измены у животных такой социобиологический подход, несомненно, помогает разобраться, то его применимость к измене в человеческом обществе вызывает самые ожесточенные споры, и к этой теме я еще вернусь.

В первую очередь становится понятно, что наиболее успешная стратегия игры оказывается разной для самцов и самок одного вида. Это вызвано двумя основополагающими различиями репродуктивной биологии самцов и самок, а именно, разницей в минимальном усилии, необходимом для репродукции, и в степени риска оказаться обманутым и воспитывать чужих отпрысков. Давайте рассмотрим эти отличия, до боли знакомые человеку.

Для мужчины минимальным усилием, необходимым для того, чтобы оставить потомство, является половой акт, требующий лишь небольших затрат времени и энергии. Мужчина, который зачал ребенка с одной женщиной, биологически способен в тот же день зачать ребенка и с другой. Для женщин же минимальные усилия состоят в совокуплении, беременности, а также (как это было на протяжении большей части истории человечества) несколько лет грудного вскармливания, — все это требует огромных затрат времени и энергии. Таким образом, мужчина имеет возможность оставить после себя намного большее число потомков, чем женщина. Путешественник XIX века, который провел неделю при дворе многоженца, индийского властителя Низама Хайдерабадского, писал, что в течение восьми дней у четырех жен Низама родились дети, а на следующей неделе ожидались роды еще у девяти. Рекордсменом среди мужчин считается султан Марокко Мулай Исмаил Кровожадный, число детей которого составило 888, тогда как соответствующий рекорд среди женщин принадлежит матери всего лишь шестидесяти девяти детей (это была жительница России в XIX веке, у которой часто рождались тройни). У женщин редко бывает более двадцати детей, тогда как мужчины в полигинных обществах легко достигают таких результатов.

В результате этого биологического отличия мужчина имеет возможность выиграть от EMS или многоженства в намного большей степени, чем женщина, — если единственным критерием принимать число рожденных потомков. (Читательниц, которые уже в ярости готовятся бросить чтение, а также мужчин-читателей, собираются возрадоваться, я сейчас предостерегу — продолжайте читать, этим рассмотрение вопроса EMS вовсе не ограничивается.) Естественно, что статистические данные о внебрачных связях у человека получить очень сложно, зато в нашем распоряжении есть данные о полигамных обществах. В единственном полиандрическом обществе, по которому мне удалось найти данные, тибетском племени тре-ба, у женщин, имеющих двух мужей, было в среднем меньше, а не больше, детей, чем у имеющих одного мужа. Напротив, для американских мужчин- мормонов в XIX веке многоженство было очень выгодно: у мужчин, имевших одну жену, среднее число детей составляло семь, тогда как у имеющих двух жен — шестнадцать, а трех — двадцать. У мормонов-многоженцев у одного мужчины в среднем было 2,4 жены и пятнадцать детей, тогда как у глав мормонской церкви жен было в среднем пять, а детей двадцать пять. Подобное можно наблюдать и у полигинного народа темне в Сьерра-Леоне, где среднее число детей у одного мужчины возрастало от 1,7 до 7 одновременно с возрастанием числа жен от одной до пяти.

Другая связанная с половой принадлежностью асимметрия, также имеющая определяющее влияние на наиболее успешную стратегию игры, проявляется в возможности быть уверенным в том, что действительно являешься родителем тех отпрысков, которых тебе приписывают. Животное-«рогоносец», обманутое супругой и воспитывающее в результате не свое потомство, проиграло, таким образом, эволюционную игру, поспособствовав при этом победе другого игрока, настоящего родителя. За исключением случаев, когда младенцев путают в родильном отделении, женщин нельзя обмануть относительно того, своего ли ребенка они воспитывают; они видят, как младенец появляется из их тела. Также нельзя обмануть самцов у тех видов, у которых происходит внешнее оплодотворение (то есть, оплодотворение яйцеклеток вне тела самки). Так, к примеру, самцы некоторых рыб, увидев, что самка отложила икру, немедленно после этого выделяют на икру сперму, и, схватив икру, начинают заботиться о потомстве, уверенные в своем отцовстве. А мужчины и самцы других видов, у которых оплодотворение внутреннее — оплодотворение яйцеклеток внутри тела самки, — легко могут быть обмануты относительно своего отцовства. Предполагаемый отец знает наверняка только то, что его сперма попала в мать, у которой затем появился детеныш. Только наблюдение за самкой в течение всего периода ее готовности к зачатию может полностью исключить возможность того, что сперма какого-либо другого самца также попала в самку, и именно той спермой было произведено оплодотворение.

Одна из крайностей в решении проблемы этой асимметрии наблюдалась прежде у южноиндийского народа найяр. У найяров женщины свободно заводили множество любовников, одновременно или одного за другим, и мужья, соответственно, совершенно не были уверены в своем отцовстве. Мужчины-найяры нашли в этой непростой ситуации следующий выход: они не жили вместе с женой и не заботились о детях, которые могли бы считаться их детьми, но вместо этого жили со своими сестрами и заботились о детях сестер. У этих детей, по крайней мере, была четверть общих с ними генов.

Помня об этих двух фактах половой асимметрии, мы можем теперь определить, какая стратегия игры окажется наилучшей, и когда выгоден EMS. Рассмотрим три плана игры, представленных в порядке возрастания сложности.

План игры № 1

Мужчине следует постоянно стремиться к EMS, поскольку терять ему почти нечего, а выиграть он может многое. Представьте себе условия жизни охотников и собирателей, преобладавшие в течение большей части человеческой эволюции и позволявшие женщине вырастить в течение своей жизни в лучшем случае четырех детей. С помощью одной связи на стороне ее муж, в остальное время верный ей, имел возможность увеличить репродуктивный результат своей жизни с четырех до пяти: всего несколько минут труда, а прирост составляет целых двадцать пять процентов. Не кроется ли где-то ошибка в этих поразительно наивных рассуждениях?

План игры № 2

Достаточно на минуту задуматься, и станет ясно, в чем состоит основной недостаток плана № 1; в нем учитывается только потенциальная прибыть, получаемая мужчиной от EMS, но игнорируются потенциальные убытки. Очевидно, что убытки включают в себя риск того, что о попытках EMS станет известно, и в этом случае возможно быть покалеченным или убитым мужем той женщины, которую хотелось бы получить в качестве партнерши; риск того, что собственная жена уйдет; риск того, что в то время, пока муж отправился куда-нибудь в поисках EMS, он окажется обманутым собственной женой; присутствует также риск, что собственные законные дети могут пострадать из-за того, что им не было уделено достаточного внимания. Следовательно, в соответствии с планом игры № 2, потенциальный Казанова, как умудренный опытом инвестор, должен стремиться получить максимальную прибыль, но при этом свести к минимуму убытки. Похоже, эта безукоризненно благоразумная стратегия не имеет себе равных, не так ли?

План игры № 3

Если мужчина достаточно глуп, чтобы удовлетвориться планом игры № 2, то очевидно, что он никогда не пытался склонить какую-либо даму к EMS или PMS. И тем более не задумывался никогда этот глупый мужчина о статистике гетеросексуальных связей у человека, в силу которой на один случай EMS у мужчин приходится один случай EMS (или, по крайней мере, PMS) у женщин.

Общим недостатком планов игры № 1 и 2 является то, что они не пытаются принять во внимание стратегию женщины, а без этого всякая мужская стратегия обречена на провал. Таким образом, в плане игры № 3 необходимо комбинировать мужскую и женскую стратегии. Но, поскольку для реализации максимального репродуктивного потенциала женщины одного мужа достаточно, чем возможно склонить женщину к EMS или PMS? Этот вопрос все еще остается сложной задачей для нынешнего поколения теорий по социобиологии, чей интерес к EMS носит чисто интеллектуальный характер, точно так же, как требовал он большой изобретательности от мужчин, стремящихся изменить своим супругам, в течение всей истории человечества.

Для того, чтобы продолжить теоретическое рассмотрение плана игры № 3, нам требуются точные эмпирические данные по EMS. Хорошо известно, насколько неточны данные в опросниках, касающихся сексуальных привычек, поэтому давайте сначала рассмотрим некоторые недавно опубликованные исследования о птицах, гнездящихся парами в больших колониях. Именно их система спаривания, а не та, что принята у наших ближайших родственников-обезьян, наиболее близка к нашей. Недостатком птиц по сравнению с нами является то, что их нельзя спросить о мотивах, подвигнувших на EMS, но здесь исследователи мало что теряют, поскольку люди в ответ на этот вопрос часто лгут. Для исследования EMS большим преимуществом колониальных птиц является то, что можно рассмотреть всю колонию, а затем наблюдать ее несколько сотен часов и определить совершенно точно, кто именно, с кем и чем занимался. Насколько мне известно, эквивалентной информации для крупной человеческой популяции в нашем распоряжении нет.

Важные наблюдения в последнее время были сделаны в отношении пяти видов цапель, чаек и гусей. Все пять видов гнездятся в плотно населенных колониях, состоящих из номинально моногамных пар самец / самка. В одиночку родитель не в состоянии вырастить птенца, поскольку гнездо, оставленное без присмотра, пока родитель добывает пищу, скорее всего, будет разорено; не в состоянии самец также кормить или охранять две семьи одновременно. Следовательно, основные правила, определяющие сексуальную стратегию этих живущих колониями птиц, таковы: полигамия запрещена; совокупление с не имеющей партнера самкой бессмысленно, за исключением случая, когда она вскоре находит себе партнера, который будет вместе с ней заботиться о появившемся в результате связи потомстве; а вот тайное оплодотворение одним самцом самки другого самца оказывается вполне работающей стратегией.

В первом исследовании велись наблюдения за большими голубыми цаплями и большими белыми цаплями в Хог-Айленде, штат Техас. У этих видов самец строит гнездо и остается в нем, ухаживая за приходящими самками. В конце концов самец и самка соглашаются объединиться в пару и спариваются около двадцати раз. После этого самка откладывает яйца и уходит, чтобы провести большую часть светового дня в поисках пищи, тогда как самец остается охранять гнездо и кладку. В течение одного или двух дней после спаривания самец часто вновь начинает ухаживать за всякой проходящей самкой, как только его партнерша отправляется кормиться, но EMS не происходит. Это поведение самца, несостоявшаяся измена, представляет, похоже, для него «страховку на случай развода», которой он обеспечивает себе запасную партнершу на случай, если его самка уйдет навсегда (самки действительно бросали самцов, и число таких случаев в наблюдаемых парах составляло до двадцати процентов). Проходящие мимо «запасные» самки принимают его ухаживания от незнания. Они ищут себе самца и не имеют возможности узнать, что у него уже есть самка, пока не вернется супруга (а это происходит достаточно часто) и не прогонит их. Наконец, самец обретает полную уверенность, что его не бросят, и прекращает ухаживать за проходящими мимо самками.

Во втором исследовании наблюдали малых голубых цапель на Миссисипи, у которых поведение, возникшее, возможно, как «страховка на случай развода», приняло более серьезный оборот. Было зафиксировано шестьдесят два случая EMS, большинство из которых происходили между самкой в своем гнезде и самцом из соседнего гнезда, в то время как самец этой самки был в отлучке на поисках пропитания. Большинство самок первоначально сопротивлялись, но затем уступали, а некоторые самки чаще занимались EMS, чем сексом со своим супругом. Для того чтобы снизить риск самому остаться обманутым (воспитывать чужое потомство), неверный самец кормился как можно быстрее, часто возвращался к собственному гнезду, чтобы охранять свою супругу, и не отправлялся в поисках EMS слишком далеко, ограничиваясь соседними гнездами. EMS происходил обычно в том период времени, когда «избранная» самка еще не завершила кладку яиц и могла быть оплодотворена. При этом совокупление вне брака происходило быстрее, чем в браке (восемь секунд по сравнению с двенадцатью), следовательно, оно имело меньшую эффективность с точки зрения оплодотворения, и почти половина из всех гнезд, птицы из которых участвовали в EMS, были впоследствии брошены.

У серебристых чаек с озера Мичиган тридцать пять процентов самцов, имевших свою пару, были замечены в EMS. Эта доля весьма близка к соответствующему показателю для молодых американских мужей, по данным одного исследования, которое было опубликовано «Плейбой пресс» в 1974 году, и составившему тридцать два процента; но при этом большое различие между чайками и людьми обнаруживается в поведении представительниц женского пола. Если среди молодых замужних женщин Америки, как сообщает «Плейбой пресс», EMS занимались двадцать четыре процента, то у чаек все самки, уже имевшие самца, добродетельно отвергали приставания постороннего самца и никогда не склоняли к сексу самцов из соседних гнезд в отсутствии своего партнера. Все случаи EMS у самцов происходили с не имеющими пары самками, для которых эта связь являлась PMS. Для того чтобы снизить риск быть обманутым, самец проводил больше времени, отгоняя чужих от своего гнезда, когда его партнерша фертильна, чем когда она нефертильна. Что касается того, как самец добивался от самки верности в те периоды, когда сам он отправлялся на поиски EMS, то его секрет — как и у некоторых женатых мужчин, сходным образом реализующих смешанную репродуктивную стратегию, — состоял в том, чтобы прилежно кормить свою самку и часто совокупляться с нею в период ее восприимчивости.

Последняя группа точных данных описывает поведение белых гусей, гнездящихся в канадской провинции Манитоба. Аналогично тому, о чем я говорил в отношении малой голубой цапли, у белого гуся EMS происходит в результате приставаний самца к первоначально сопротивляющейся самке на соседнем гнезде, в отсутствие ее партнера. Отсутствует он обычно из-за того, что сам отправился на поиски EMS. Может показаться, что самец таким образом теряет столько же, сколько может выиграть, но самец гуся не так глуп. Пока самка все еще откладывает яйца, ее самец остается охранять. (Предложения определенного рода делаются самке на гнезде в пятьдесят раз чаще в присутствии ее партнера, чем в его отсутствие.) Только после того как самка отложила яйца, ее партнер отправляется на поиски возможного EMS, уверенный в том, что именно он отец потомства, которое появится дома.

Данные исследования поведения птиц показывают ценность научного подхода к супружеской измене. В ходе этих исследований были выявлены многие сложные стратегии, с помощью которых неверные самцы стремятся добиться успеха на обоих фронтах, то есть быть уверенными в своем отцовстве в собственном гнезде и вместе с тем сеять свое семя за его пределами. Стратегии включают в себя ухаживания за не имеющими пары самками, в качестве «страховки на случай развода», до тех пор, пока сохраняется неуверенность в верности собственной жены; охрану супруги в период фертильности; прилежное кормление супруги и частое спаривание с нею, нацеленные на то, чтобы обеспечить ее верность в свое отсутствие; а также домогательство в отношении супруги соседа в то время, когда она фертильна, а собственная супруга — уже нет. Тем не менее даже такое применение научного метода, дающего большие возможности, не позволяет разобраться в том, что именно выигрывают самки от EMS, если вообще для них в этом есть какие- то выгоды. Один из возможных ответов состоит в том, что самки цапель, рассматривая возможность ухода собственного партнера, могут использовать EMS как способ найти нового. Другой ответ: некоторые самки чаек, не имеющие постоянного партнера, в колониях с недостаточным числом самцов могут быть оплодотворены в результате PMS, а затем могут пытаться вырастить потомство с помощью другой такой же самки.

Возможности, которые дает подобное изучение колониальных птиц, ограничены в первую очередь тем, что самки часто кажутся участвующими в EMS против собственного желания. Для того чтобы лучше разобраться в более активной роли представительниц женского пола, нам не остается ничего другого, кроме как обратиться к исследованиям поведения человека, пусть работа с ними и осложняется из-за проблем культурных различий, предубежденности наблюдателей и сомнительной достоверности ответов, полученных при опросах.

Проводимые в разных частях земного шара среди представителей различных культур опросы с целью сравнить мужчин и женщин выявляют, как правило, следующие различия: мужчины более заинтересованы в EMS, чем женщины; мужчины более, чем женщины, заинтересованы в том, чтобы искать разных партнерш ради разнообразия как такового; у женщин мотивом EMS чаще всего оказываются неудовлетворенностью браком и/или желанием построить новые долгосрочные отношения; а мужчины менее разборчивы в поисках партнерш для необязывающих связей, чем женщины. Так, например, из тех обитателей горных частей Новой Гвинеи, с которыми я работаю, мужчины говорят, что стремятся к EMS, поскольку секс с собственной женой (или даже с женами, в случае полигамных мужчин) неизбежно надоедает, тогда как женщины, стремящиеся к EMS, делают это в основном из-за того, что муж не может дать им полового удовлетворения (например, из-за престарелого возраста). В опроснике, заполненном для компьютерной службы знакомств несколькими сотнями молодых американцев, женщины указывали более выраженные предпочтения, чем мужчины, в отношении будущих партнеров, почти во всех вопросах: учитывались ум, общественное положение, умение танцевать, религия, расовая принадлежность, и т. п. Единственной категорией, в которой мужчины проявили большую избирательность, чем женщины, была внешняя привлекательность. После одного свидания эти мужчины и женщины заполняли опросник «по результатам выполнения задачи», и по итогам оказалось, что среди мужчин в два с половиной раза большее, чем среди женщин, число участников сообщило о сильной романтической привязанности к подобранной компьютером спутнице. То есть женщины оказались более требовательны, а мужчины менее разборчивы в своей реакции на партнеров.

Очевидно, что мы не можем рассчитывать на честные ответы, опрашивая людей по поводу их отношения к EMS. Тем не менее свое отношение люди выражают также в виде законов и в поведении. В частности, некоторые широко распространенные лицемерные и садистские особенности человеческих обществ порождены теми двумя фундаментальными сложностями, с которыми сталкиваются мужчины, стремящиеся к EMS. Во-первых, мужчина, практикующий MRS, старается добиться успеха на обоих фронтах: он желает вступить в связь с женами других мужчин, при этом отказывая другим мужчинам в возможности заниматься сексом со своей женой (или женами). Некоторые мужчины, следовательно, неизбежно будут выигрывать за счет других мужчин. Во-вторых, как мы уже говорили, распространенная мужская паранойя по поводу воспитания чужих отпрысков имеет реальные биологические основания.

Законы о супружеской измене представляют собой яркий пример того, как мужчины решали эти дилеммы. До последнего времени практически все такие законы — древнееврейские, египетские, римские, ацтекские, мусульманские, африканские, китайские, японские и прочие — демонстрировали асимметричность. Они существовали для того, чтобы дать женатым мужчинам уверенность в том, что именно они являются отцами своих детей; никакой иной цели эти законы не преследовали. Вследствие этого все подобные законы определяют супружескую измену по семейному положению участвующей в связи женщины; семейное положение мужчины роли не играет. EMS, совершенный замужней женщиной, является преступлением против мужа, который часто получает право на возмещение, а последнее нередко представляет собой жестокую месть или же развод с возмещением средств, уплаченных за невесту. EMS со стороны женатого мужчины не считается нарушением прав его жены. Но если партнерша, с которой он изменяет жене, замужем, то это преступление против ее мужа, если не замужем — то против ее отца или братьев (поскольку снижается ее ценность как потенциальной невесты).

Никаких наказаний мужчинам, изменяющим своим женам, законом не предусматривалось до 1810 года, когда во Франции был принят закон, всего лишь запрещавший женатому мужчине содержать любовницу в супружеском доме против воли «официальной» жены. Если рассматривать ситуацию в перспективе всей истории человечества, то отсутствие законов, карающих за супружескую измену, или их почти симметричность в современном западном обществе, оказывается новшеством, возникшим лишь в последние 150 лет. Даже в наши дни прокуроры, судьи и присяжные в США и Англии часто пересматривают обвинение в умышленном убийстве как простое убийство, присуждая минимальное наказание, или даже выносят оправдательный приговор, когда обвиняемым является муж, убивший неверную жену или ее любовника, застав их в момент прелюбодеяния.

Возможно, наиболее сложная система, позволявшая обеспечить уверенность в отцовстве, использовалась китайскими императорами династии Тан. Группа придворных дам вела записи дат менструаций каждой из сотен жен и наложниц императора, чтобы он мог совокупляться с ними в те дни, когда зачатие наиболее вероятно. Даты совокуплений также записывались и, помимо обычной записи, обозначались также нестираемой татуировкой на руке женщины и серебряным колечком на ее левой ноге. Само собой разумеется, что столь же тщательно исключалось присутствие в гареме любых мужчин, кроме императора.

В других культурах мужчины прибегали к менее сложным, но более отвратительным способам, направленным на то, чтобы быть уверенными в отцовстве. Эти меры ограничивают сексуальный доступ к женам, или же к дочерям и сестрам, цена которых как невест будет выше, если выдавать их замуж заведомо девственными. Среди сравнительно мягких мер можно назвать приставление к девицам компаньонок или содержание женщин практически в заключении. Тем же целям служит кодекс «чести и позора», распространенный в средиземноморских странах. (Перевод этого понятия: EMS допустим для меня, но не для тебя; лишь в последнем случае он запятнает мою честь.) Среди более жестких мер можно назвать варварские методы причинения женщинам увечий, наименование которых, «женское обрезание», является эвфемизмом, не передающим сути происходящего. В действительности имеет место удаление клитора или большей части внешних половых органов, с целью снизить интерес женщины к сексу, в браке или вовне. Мужчины, помешавшиеся на том, чтобы исключить всякие сомнения в верности жен, изобрели инфибуляцию, то есть зашивание больших половых губ женщины с оставлением лишь небольшого отверстия, размер которого полностью исключает половое сношение. Женщина, которой сделана инфибуляция, может быть подвергнута операции обратного характера для родов или для повторного оплодотворения после того, как отлучен от груди очередной ребенок, а затем инфибуляция возобновляется, если муж отправляется в длительную поездку. Женское обрезание и инфибуляция в наши дни все еще практикуются в двадцати трех странах, от Африки и Саудовской Аравии до Индонезии.

Когда законы о супружеской измене, императорские записи касаемо возможного зачатия или меры физического ограничения не помогают гарантировать уверенность в отцовстве, последним способом решения проблемы становится убийство. Половая ревность является одной из самых распространенных причин убийства во многих американских городах, а также во многих других странах. Как правило, убийцей является муж, а жертвой — неверная жена или ее любовник, или же любовник убивает мужа. В таблице на следующей странице представлены сведения об умышленных убийствах, совершенных в Детройте в 1972 году. В истории человечества до того, как сформировались централизованные государства и бойцы получили более весомые мотивы для схваток, половая ревность играла огромную роль как причина войны. Именно соблазнение (похищение) Парисом Елены, жены Менелая, спровоцировало Троянскую войну. В наше время в высокогорьях Новой Гвинеи среди причин начать войну лишь споры по поводу принадлежности свиней могут соперничать с конфликтами на сексуальной почве.

Ассиметричные законы о супружеской измене, татуировки, наносимые женам после оплодотворения, содержание женщин фактически в заточении, уродование женских гениталий — этими поведенческими особенностями человек уникален среди других видов, и они отличают его в той же степени, что и изобретение алфавита. Точнее говоря, это новые средства достижения древней эволюционной цели самцов — добиться распространения своих генов. Некоторые из других наших способов пришли из древних времен, и являются общими для нас и для многих видов животных; в этом ряду можно назвать убийство из ревности, детоубийство, изнасилование, межгрупповые войны и собственно супружескую измену. Мужчины, совершая инфибуляцию, зашивают вход во влагалище; некоторые самцы животных добиваются того же самого результата, склеивая влагалище самки после сношения.

Третий шимпанзе

Социобиологи добились значительных успехов в понимании заметной разницы между особенностями этих практик у различных видов животных. Последние исследования положили конец сомнениям в том, что естественный отбор привел к тому, что у животных эволюционировали не только анатомические особенности, но и стереотипы поведения, которые позволяют оставить после себя максимальное число потомков. Большинство ученых не сомневаются в том, что анатомические особенности человека сформировались в результате естественного отбора. И все же, ни одна теория современности еще не приводила к столь жесткому расколу в рядах моих коллег-биологов, как утверждение о том, что естественным отбором было также сформировано и наше социальное поведение. Большая часть поступков человека, описанных в этой главе, по стандартам современного западного общества считаются варварскими. У некоторых биологов вызывают негодование не только сами формы поведения, но и социобиологические объяснения эволюционного происхождения такого поведения. «Объяснение» поведения оказывается неприятным образом похоже на его оправдание.

Подобно ядерной физике и любым другим отраслям знания, социобиология может быть положена в основу злоупотреблений. Люди всегда легко находили поводы для притеснения или убийства других людей, а с тех пор, как Дарвин изложил свою теорию эволюции, к таким поводам добавились и рассуждения на темы эволюции. Социобиологическое рассмотрение человеческой сексуальности может рассматриваться как попытка оправдать жестокое обращение мужчин с женщинами, наподобие биологических оправданий, высказываемых в защиту того, как обращались белые с черными или нацисты с евреями. Некоторые биологи высказывают в отношении социобиологии два критических замечания, а именно, что демонстрация эволюционных основ варварского поведения может показаться его оправданием, а также что демонстрация генетической основы такого поведения подтолкнет к выводу, будто пытаться изменить его бессмысленно.

Как мне кажется, оба эти опасения неоправданы. Что касается первого опасения, то человек может исследовать появление какого-либо явления независимо от того, считает ли он его восхитительным или омерзительным. Книги, анализирующие мотивы, подтолкнувшие убийц к преступлению, написаны по большей части с целью не оправдать убийство, а понять его причины, чтобы иметь возможность предотвратить аналогичные преступления в дальнейшем. Что касается второго опасения, то мы не обязаны рабски подчиняться характеристикам, выработавшимся у нас в ходе эволюции, даже тем, которые приобрели генетически. Современная цивилизация смогла вполне успешно перебороть такие древние традиции, как детоубийство, а одной из важнейших целей современной медицины является стремление перебороть влияние вредных для нас генов и микробов, пусть даже человек разобрался в том, почему эти гены или микробы естественным образом склонны вести к нашей гибели. Борьба против инфибуляции не прервется из-за демонстрации того, каким образом она генетически выгодна мужчинам, сохраняющим эту практику. Нет, мы будем осуждать инфибуляцию, поскольку убеждены, что уродование одним человеком другого этически недопустимо.

Несмотря на то, что социобиология способствует пониманию эволюционного контекста социального поведения человека, этим подходом не следует злоупотреблять. Нельзя сводить цель всей человеческой деятельности к оставлению после себя потомства. Как только сформировалась человеческая культура, она дала нам новые цели. Многие люди сегодня спорят о том, стоит ли иметь детей, и многие решают, что вместо этого предпочтут потратить время и силы на другие занятия. Мы посмотрим на человека с этой точки зрения в последних главах, где речь пойдет о других столь же исключительно человеческих атрибутах, как и наша сексуальность, например, об искусстве и о наркомании. Для этих видов деятельности также можно выявить предвестников в поведении животных и выявить их изначальные роли в качестве средств, способствовавших выживанию и передаче своих генов, но впоследствии эти занятия зажили собственной жизнью. Таким образом, я утверждаю лишь, что рассмотрение с эволюционной точки зрения полезно для того, чтобы понять происхождение подобных практик у человека, а вовсе не то, что такой подход является единственным способом понять нынешние формы этих практик.

Короче говоря, наша эволюция, как и у других животных, направлена на то, чтобы выиграть в репродуктивном сражении. А эта игра имеет лишь одну цель: оставить после себя как можно больше потомков. Наследие этой стратегии ведения игры во многом осталось с нами и по сей день. Но мы решили также стремиться к этически допустимым целям, которые могут находиться в противоречии с целями и методами сексуального соревнования. Именно в наличии такого выбора целей проявляется самое радикальное из расхождений, отделивших нас от остальных животных.

Глава 5. Как мы выбираем наших спутников жизни и сексуальных партнеров

 Большинство людей более тщательно подходят к выбору сексуального партнера, чем (другие два вида) шимпанзе. По каким критериям выбираем мы супругов или половых партнеров, каким образом у каждого из нас складывается его собственный стандарт красоты?

Однажды вечером, когда я находился в лагере вместе с коренными жителями Новой Гвинеи, мужчинами из племени форе, разговор коснулся женщин и секса, и мои друзья из племени форе рассказали о своих вкусах:

Самые прекрасные женщины — из форе. У них красивая черная кожа, густые курчавые волосы, полные губы, широкие носы, маленькие глаза, приятный запах, а груди и соски имеют идеальную форму. Женщины из других племен Новой Гвинеи менее привлекательны, а белые женщины непередаваемо уродливы. Просто сравните ваших белых женщин с нашими и увидите, почему, — у них белая кожа, нездорового цвета, как у альбиносов, волосы, как веревки, иногда желтого цвета, как сухая трава, или рыжего, как ядовитые улитки, а губы тонкие и носы узкие, как лезвие топора, глаза большие, как у коровы, а когда потеют, от них идет отталкивающий запах, а груди и соски неправильной формы. Когда приготовишься покупать жену, найди форе, если хочешь, чтобы была красивой.

Я не последовал этому совету в том числе и потому, что нахожу этих «непередаваемо уродливых» женщин привлекательными. Но ведь я был воспитан на идеалах моего общества, а мои друзья форе — на своих. Дарвин заметил, что все известные ему народы — китайцы, готтентоты, чернокожие африканцы, фиджийцы и все остальные — оценивают красоту по собственной внешности. Неужели в области человеческой красоты и сексуальной привлекательности действительно не существует универсальных правил? Если нет, то наследуем ли мы наши особенные вкусы в отношении потенциального супруга генетически, или усваиваем их, глядя на других представителей нашего общества? И действительно, каким образом мы выбираем половых партнеров и супругов?

Возможно, вы удивитесь, узнав, что эта проблема встала по- новому в ходе эволюции человека как вида — или, по крайней мере, приобрела для нас намного большую важность, чем для двух других видов шимпанзе. Как мы видели в третьей главе, привычная нам система половых отношений у человека, в основе которой в идеальном случае находятся пары, поддерживающие продолжительные отношения, является нововведением, возникшим именно у человека. У карликовых шимпанзе имеет место нечто противоположное половой избирательности: самки спариваются с несколькими самцами подряд, кроме того, самки часто вступают в сексуальные отношения друг с другом, как и самцы с самцами. Обыкновенные шимпанзе неразборчивы, но не настолько, — у них самец и самка могут иногда отойти от остальных и на несколько дней образовать пару, — но по стандартам человека отношения у них все равно будут считаться промискуитетом. Люди же намного более тщательно выбирают половых партнеров, поскольку воспитание человеческого ребенка без помощи отца — дело сложное (по крайней мере, у охотников и собирателей), а также потому, что секс становится составной частью того цемента, который связывает друг с другом родителей, воспитывающих общих детей, и которого нет между другими мужчинами и женщинами, часто имеющими дело друг с другом. Выбор спутника жизни или полового партнера — не столько изобретение человека, сколько возобновление того, что практиковалось у многих других (номинально) моногамных животных, поддерживающих продолжительные связи в парах; это нечто было утрачено нашими шимпанзе-подобными предками. Среди разборчивых животных можно назвать многие виды птиц, а также представителей человекообразных обезьян, в частности, наших дальних родственников гиббонов.

Как мы видели в четвертой главе, изображение человеческого общества, как основанного на моногамных парах, является идеалом, а в действительности сосуществует с достаточно распространенными внебрачными связями. При этом также происходит отбор половых партнеров, и женщины, изменяя мужу, склонны к большей разборчивости в поисках партнера, чем изменяющие женам мужчины. Таким образом, выбор супругов и половых партнеров является еще одной важной чертой, определяющей человеческие качества. Этот выбор также лег в основу нашего восхождения из состояния шимпанзе, как и изменения таза, о которых подробно написано в работах по физической антропологии. В следующей главе мы увидим, что наша разборчивость в выборе партнеров сыграла, возможно, центральную роль в происхождении наиболее заметных внешних отличий между современными людьми. То есть, многое из того, что представляется нам расовыми различиями, возникло, быть может, в качестве побочного эффекта тех стандартов красоты, по которым мы выбираем своих половых партнеров.

Вопрос о том, как мы выбираем спутников жизни и половых партнеров, представляет не только теоретический, но и в значительной степени личный интерес. Большинство из нас озабочены этой проблемой большую часть жизни. Те, кто еще ни с кем не связал свою жизнь, проводят время в мечтах о том человеке, с которым мы могли бы построить отношения или вступить в брак. Вопрос заинтригует еще больше, если мы сравним, какие черты возбуждают разных представителей одной и той же культуры. Подумайте, каких мужчин или женщин вы находите сексуально привлекательными. Так, например, если вы мужчина, то предпочитаете ли вы блондинок или брюнеток, женщин с небольшим или с пышным бюстом, с большими или маленькими глазами? Если вы женщина, то нравятся ли вам мужчины с бородой или чисто выбритые, высокие или маленького роста, улыбчивые или хмурые? Возможно, вас не может увлечь кто угодно, привлекательны для вас только определенные типы. Вы все можете припомнить кого-либо из ваших друзей, который после развода нашел новую супругу (супруга), точь-в-точь похожего на первого. Один мой коллега перебрал длинную вереницу не особенно красивых, худеньких и круглолицых подружек с каштановыми волосами, пока не нашел наконец ту, с которой у него сложились прочные отношения и на которой он женился. Какими бы ни были ваши личные предпочтения, вы обязательно заметите, что у некоторых из ваших друзей вкусы совершенно другие.

Конкретный идеал, к которому стремится каждый из нас, является примером так называемого «поискового образа». (Поисковый образ представляет собой мысленную картину, с которой мы сравниваем предметы и людей вокруг нас, чтобы быстро опознать что-либо, например, бутылку Perrier среди остальных бутылок на полке в супермаркете, или собственного ребенка на площадке среди других детей.) Как формируется наш личный поисковый образ, по которому мы ищем партнера? Стремимся ли мы найти кого-то знакомого, похожего на нас самих, или нас больше возбуждают те, кто кажется нам экзотичным? Решились бы в действительности большинство европейских мужчин жениться на полинезийках, появись у них такая возможность? Ищем ли мы кого-то, кто будет дополнять нас, тем самым реализуя наши потребности? Так, например, без сомнения существуют зависимые мужчины, которые женятся на женщинах, ведущих себя по отношению к ним по-матерински, но насколько типичны такие пары? Психологи в поисках ответа на этот вопрос изучили множество супружеских пар, измеряя у них всевозможные характеристики, касающиеся внешности и не только, а затем попробовали разобраться, кто каким образом подбирал себе партнера. Полученный результат можно описать просто: с помощью цифр. Используется для этого статистический показатель, называемый коэффициентом корреляции. Если вы распределите 100 мужей, в соответствии с некой характеристикой (например, по росту), и также распределите 100 их жен в соответствии с той же характеристикой, то коэффициент корреляции будет описывать, находится ли обычно муж в той же позиции в распределении мужей, как его жена в распределении жен. Коэффициент корреляции, составляющий плюс один, будет означать идеальное соответствие: самый высокий мужчина женится на самой высокой женщине, тридцать седьмой по росту мужчина женится на тридцать седьмой по росту женщине, и так далее. Коэффициент корреляции, составляющий минус один, будет означать, что в парах объединились противоположности: самый высокий мужчина женится на самой низкорослой женщине, тридцать седьмой от начала списка в порядке убывания по росту мужчина женится на женщине, тридцать седьмой от конца такого же списка женщин, и так далее. Наконец, нулевой коэффициент корреляции будет означать, что соответствие роста мужей и жен носит абсолютно случайный характер: высокий мужчина с равной вероятностью может жениться как на женщине маленького роста, так и на высокой. В примере мы говорили о росте, но коэффициенты корреляции можно рассчитать для чего угодно, например, для доходов и IQ.

Если вы измерите достаточно показателей у супружеских пар, то обнаружите следующее. Не удивительно, что наиболее высокие коэффициенты корреляции — как правило, около + 0,9, — выявляются для религиозной принадлежности, этнического происхождения, расы, социально-экономического положения, возраста и политических взглядов. То есть, большинство мужей и жен оказываются принадлежащими к одному и тому же вероисповеданию, этническому происхождению, и т. д. Возможно, не покажется удивительным и то, что следующие в ряду наиболее высоких коэффициентов корреляции, составляющие обычно около + 0,4, будут относиться к личным свойствам, показателям характера и интеллекта, таким, как экстравертность, аккуратность и IQ. Неряхи склонны заключать браки с неряхами, хотя вероятность брака между неряхой и человеком, одержимым чистотой и порядком, не так низка, как вероятность брака политического реакционера и представителя левого крыла.

Что же можно сказать о соотношении физических характеристик мужей и жен? Ответ на этот вопрос не придет в голову сам собой после рассмотрения нескольких супружеских пар. Это потому, что мы отбираем спутников жизни по внешнему виду не настолько тщательно, как делаем это при спаривании породистых собак, скаковых лошадей и мясного скота. Но все же мы делаем такой выбор. Если вы измерите характеристики достаточно большого числа пар, то в конечном счете получите неожиданно простой ответ. В среднем, супруги сходны друг с другом в небольшой, но все же значительной степени почти по каждой из рассматриваемых физических особенностей.

Это верно для всех очевидных особенностей, которые первыми придут в голову, когда вас попросят описать ваши идеальные представления о любимом человеке — его или ее рост, вес, цвет волос, цвет глаз и цвет кожи, — но верно и для поразительно широкого круга других характеристик, которые вы, скорее всего, не упоминали при описании идеального полового партнера. Среди этих черт находятся столь разные особенности, как ширина носа, длина мочки уха или среднего пальца, обхват запястья, расстояние между глазами и объем легких! Экспериментаторы пришли к такому выводу в отношении столь разнообразных по составу групп, как поляки, живущие в Польше, американцы из Мичигана, африканцы из Чада. Если вам не верится, то в следующий раз, когда будете на торжественном ужине, где собралось много супружеских пар, попробуйте обратить внимание на цвет глаз (или оценить длину мочки уха), и затем возьмите карманный калькулятор и рассчитайте коэффициент корреляции.

Для физических характеристик коэффициенты в среднем составляют + 0,2, — этот показатель не так высок, как корреляция черт характера и личных особенностей (+ 0,4) или религии (+ 0,9), но все же значительно выше нуля. Для некоторых физических характеристик корреляция оказывается даже выше 0,2 — так, например, поражает показатель 0,61, относящийся к длине среднего пальца. Люди, по крайней мере неосознанно, уделяют большее внимание длине среднего пальца потенциального супруга, чем цвету его или ее волос или интеллекту!

Таким образом, люди вступают в брак с себе подобными. Одним из лежащих на поверхности объяснений этого является сходство соседей: мы обычно живем в районах, характеризующихся определенным социально-экономическим статусом, религией и этническим составом. Так, например, в больших американских городах выделяются богатые и бедные районы, а также еврейский квартал, китайский квартал, итальянский квартал, черный квартал и так далее. Приходя в церковь, мы встречаем людей одной с нами религии, а занимаясь многими повседневными делами, как правило, общаемся с людьми сходного социально-экономического статуса или политических взглядов. Поскольку у нас, таким образом, намного больше возможностей встретить людей, похожих, а не отличных от нас в этих отношениях то, конечно же, и больше шансов вступить в брак с представителем той же религии, социально-экономического статуса и т. п. Но районы, в которых мы живем, не состоят из групп людей, объединенных по длине мочки уха, поэтому должна быть какая-то иная причина, по которой супруги часто оказываются похожими друг на друга и в этом отношении.

Другая очевидная причина того, что мы вступаем в брак с теми, кто похож на нас, заключается в том, что брак — это не просто выбор; это переговоры. Мы не отправляемся на поиски человека с подходящим цветом глаз и длиной среднего пальца и не заявляем этому человеку: «Ты выйдешь за меня замуж / женишься на мне». Большинство из нас делают предложение вступить в брак, а не заявляют об этом в одностороннем порядке, и это предложение является кульминацией своего рода переговоров. Чем более сходными оказываются политические взгляды, религиозная принадлежность и личные особенности мужчины и женщины, тем меньше проблем будет у них в ходе переговоров. Таким образом, соответствие черт характера оказывается в среднем больше для женатых пар, чем для тех, кто только встречается, больше для счастливых пар, чем для несчастливых, и больше для пар, которые остаются женатыми, чем для тех, кто разводится. Но все же этим никак не объясняется сходство длины мочки уха у супругов, которое разве что в исключительных случаях указывается в качестве одного из факторов развода.

Остается еще одна причина, помимо сходства близко живущих людей и легкости переговоров, определяющий, на ком вы женитесь, и это, конечно же, сексуальная привлекательность, в основе которой лежит внешность. Само по себе это неудивительно. Большинство из нас осознают собственные предпочтения в отношении таких заметных особенностей внешности, как рост, телосложение и цвет волос. Но поначалу удивительным кажется то, что важную роль играют также многие другие физические черты, которые мы обычно не замечаем на сознательном уровне, например, мочки уха, средние пальцы и расстояние между глаз. Тем не менее все эти черты вместе неосознанно влияют на молниеносные решения, которые мы принимаем, как только нас познакомили с новым человеком и какой-то внутренний голос говорит нам: «Она как раз для меня!»

Приведу пример. Когда меня познакомили с моей будущей женой, Мэри сразу же показалась мне привлекательной, и я ей тоже. Теперь, вспоминая об этом, я могу понять, почему: мы оба кареглазые, приблизительно одного роста и сходного телосложения, волосы у нас похожего цвета, и так далее. Но вместе с тем я чувствовал, что в Мэри есть некая черта, не вполне соответствующая моему идеалу, хотя не мог понять, какая именно. Это оставалось для меня загадкой до тех пор, пока мы с Мэри впервые не отправились вместе смотреть балет. Я дал Мэри мой бинокль, а когда она передала его обратно, обнаружил: она сдвинула окуляры так близко, что я смог посмотреть в бинокль, только раздвинув их снова. Тогда я понял, что у Мэри глаза расположены ближе, чем у меня, и что у большинства женщин, за которыми я ухаживал прежде, глаза были расположены широко, как и у меня самого. Но, благодаря мочкам ушей Мэри и другим достоинствам, я смог примириться с разницей расстояния между глазами. Тем не менее эпизод с биноклем помог мне впервые отметить, что широко расположенные глаза всегда были для меня особенно привлекательными, хотя прежде я этого не осознавал.

Итак, мы склонны вступать в брак с теми, кто похож на нас. Но постойте! Самым похожим на любую женщину будет мужчина, с которым у нее половина общих генов, то есть отец или брат! Аналогичным образом, наиболее подходящей спутницей жизни для мужчины будет мать или сестра! Но большинство из нас, соблюдая запрет инцеста, не женятся, конечно же, на собственных родителях или сиблингах противоположного пола. Я говорю лишь о том, что люди склонны вступать в брак с теми, кто похож на родителя или сиблинга противоположного пола. Наше поведение, имеющее место в действительности, можно описать строками популярной песенки 1920-х годов.


Хочу найти девушку

Похожую на ту,

Которая вышла замуж за милого папочку...


Причина, по которой спутники жизни часто оказываются похожи друг на друга, состоит в том, что многие из нас ищут того, кто будет напоминать собственного родителя или сиблинга противоположного пола, который, в свою очередь, похож на нас. В детстве уже начинает складываться поисковый образ будущего полового партнера, и на этот образ оказывают огромное влияние те представители противоположного пола, которых мы видим наиболее часто.

Для большинства из нас это наши мать (или отец) и сестра (или брат), а также близкие друзья детства.

В этот момент вы, возможно, уже повернулись к супругу или спутнику жизни, достали портновский метр и обнаружили огромное несоответствие между своими и его (ее) мочками уха. Или, возможно, достали фотографию матери или сестры, сравниваете внешность ее и вашей супруги и не находите ни малейшего сходства. Возможно, вы готовы выбросить эту книгу, сочтя ее содержание совершенной чепухой. Но если даже ваша жена не является точной копией вашей матери, не бросайте эту книгу и также не беспокойтесь по поводу того, не стоит ли вам посетить психиатра по поводу патологии вашего поискового образа. В конце концов, следует помнить:

1.  Исследования непротиворечиво показывают, что такие факторы, как религия и личные черты, влияют на выбор супругов намного более, чем внешность. Я только хочу указать на тот очевидный факт, что физические черты имеют некоторое влияние. На самом деле, я могу даже предположить, что в отношении физических черт у случайных половых партнеров будет намного более высокий коэффициент корреляции, чем у супругов, поскольку случайных партнеров мы можем выбирать исключительно на основе внешней привлекательности, не обращая внимания на религиозные или политические взгляды. Эту гипотезу еще предстоит проверить.

2.  Помните также, что на ваш поисковый образ способны оказывать влияние любые представители противоположного пола, которых вы регулярно видели в период взросления. В число этих людей входят товарищи по играм и сиблинги, а не только родители. Возможно, ваша супруга напоминает девочку, жившую по соседству, а не вашу мать.

3.  Наконец, не забывайте, что наш поисковый образ складывается из множества независимых физических особенностей, поэтому в результате у большинства из нас имеется небольшое, усредненное сходство с нашими супругами во многих чертах, а не очень близкое сходство в немногих чертах. Эта идея высказана в так называемой «теории о рыжих и пышногрудых». Если мать и сестра мужчины обе были пышногрудыми рыжими, он, возможно, вырос, привыкнув считать пышногрудых рыжих весьма привлекательными, но рыжих сравнительно немного, а пышногрудых рыжих еще меньше. Более того, даже при выборе случайных половых партнерш предпочтения мужчины будут, скорее всего, зависеть и от других внешних особенностей, а при выборе жены несомненно сыграют роль ее мнение по поводу детей, политики и денег. Таким образом, если рассматривать группу сыновей рыжеволосых полногрудых женщин, то окажется, что нескольким из них повезло найти девушку, похожую на мать в обоих этих отношениях, тогда как некоторым придется остановить свой выбор на полногрудой, но не рыжей, а другим на рыжей, но не полногрудой, и при этом большинству достанутся обыкновенные, не полногрудые, брюнетки.

Сейчас вы, возможно, возразите, что мои рассуждения касаются только обществ, в которых супруги выбирают друг друга самостоятельно. Друзья из Индии и Китая сразу же напомнят мне, что этот обычай является особенностью XX века в США и в Европе, где в прошлом все обстояло иначе, как и в большей части современных стран, — родители выбирали и выбирают супругов и договариваются о браке будущих молодоженов. Часто жениха и невесту даже не знакомят до самого дня свадьбы. Может ли каким-то образом то, о чем я написал, действовать в случае таких браков?

Конечно, не может, если говорить только о законных браках. Но сказанное выше все же будет приложимо к выбору партнеров для внебрачного секса, в результате которого в результате зачинается значительный процент детей, как было выявлено при исследовании групп крови американских и британских новорожденных (см. главу 4). Более того, я могу предположить, что если внебрачное отцовство часто случается даже в обществах, где женщина имеет возможность проявлять свои сексуальные предпочтения при выборе мужа, то это явление может оказаться еще более распространенным в странах, где брак заключается по договору семейств и выбор у женщины есть только в отношении партнера для внебрачной связи.

Таким образом, дело не только в том, что мужчины племени форе предпочитают женщин форе калифорнийкам, и наоборот. Наш поисковый образ намного более конкретен. И все же понимание этого еще не дает ответов на некоторые вопросы. Унаследовал ли я поисковый образ, подталкивающий меня искать ту, что похожа на мать, или же научился этому? Если бы мне предложили выбирать в качестве половой партнерши либо мою сестру, либо незнакомку, я, конечно же, отказался бы от секса с родной сестрой, как, возможно, и с двоюродной, но предпочел бы я троюродную сестру посторонней женщине (поскольку троюродная сестра более похожа на меня самого)? Можно вообразить убедительные эксперименты, которые бы дали ответ на эти вопросы, — так, например, можно было бы держать мужчину в большой клетке с его двоюродной и троюродной сестрами, а также с кузинами, имеющими с ним общего предка в четвертом, пятом и шестом колене, и подсчитать, сколько раз он занимался любовью с каждой из них, а затем повторить эксперимент со многими другими мужчинами (или женщинами) и их кузинами/кузенами. Но такие эксперименты, увы, трудно осуществить с людьми, зато они были проведены с несколькими видами животных, и полученные результаты позволяют многое понять. Я приведу здесь только три примера: про перепела, предпочитающего своих кузин, и про надушенных мышей и крыс. (Наших ближайших родственников, шимпанзе, мы не можем использовать здесь в качестве примера из-за их неразборчивости в связях.)

Рассмотрим сначала случай с японским перепелом, птицей, которая бывает либо коричневой, либо белой. Растет перепел, как правило, со своими биологическими родителями и сиблингами. Однако до вылупления птенцов яйца из разных гнезд можно поменять, и в результате произойдет перекрестный обмен приемными птенцами. Таким образом, птенец перепела будет воспитываться приемными родителями и расти вместе с «псевдо-сиблингами», — то есть, птенцами из той кладки, где он вылупился, но с которыми у него нет генетической общности.

Для того, чтобы проверить предпочтения самца перепела, его помещали в клетку с двумя самками и наблюдали, с какой из них он проводит больше времени вместе или спаривается. Оказалось, что самцы предпочитали самку того цвета, как самка, с которой они выросли. Кроме того, когда самцу, предпочитающему коричневых самок, позволили сделать выбор между коричневыми самками, которых он прежде никогда не видел (хотя некоторые из них были его родственницами, с которыми он был разлучен до вылупления), он предпочел свою троюродную сестру той, с которой у него имелся общий предок в четвертом колене, либо не состоящей с ним в родстве самке, но при этом также предпочитал двоюродную сестру родной сестре. Очевидно, что самцы перепела, подрастая, запоминают внешность своих сестер (или матери), с которыми они воспитываются, а затем ищет партнершу, в большой мере, но не слишком, похожую на этот образ. У биологов для этого существует затейливый термин: принцип оптимального умеренного сходства. Как и многие другие вещи в нашей жизни, инбридинг хорош в меру, — немножко инбридинга, но не слишком близкого. Так, например, среди неродственных коричневых самок самец предпочтет незнакомую той, с которой он вместе вырос (то есть псевдосестре, которая как бы нажимает у самца кнопку, напоминающую ему о недопустимости связей со слишком близкими родственниками).

Подобным образом мыши и крысы в детстве усваивают, по каким именно особенностям они будут искать партнера, но для них при выборе более значимым оказывается запах, а не внешний вид. Когда родителей, которые воспитывали мышек-самочек, многократно опрыскивали духами Parma Violet, то повзрослев, эти самки предпочитали самцов, опрысканных Parma Violet, неопрысканным. («Хочу парня, такого парня, который пахнет, как мой милый папочка».) В другом эксперименте детеныши крыс, самцы, воспитывались матерями, которым опрыскивали соски и влагалище веществом с лимонным запахом; когда самцы взрослели, их помещали в клетку с самкой крысы, в некоторых случаях пахнущей лимоном, в некоторых — нет. Велась видеозапись всех таких встреч, а затем ее просматривали, обращая внимание на продолжительность основных событий. Оказалось, что когда самцы, выращенные надушенными матерями, оказывались в клетке с надушенной самкой, они делали садку и эякулировали быстрее, чем в случае с ненадушенной самкой, тогда как для самцов, чья мать оставалась ненадушенной, было верно противоположное. Так, например, сыновья крыс, пахнувших духами, приходили в такое возбуждение от пахнувшей духами половой партнерши, что эякуляция у них наступала всего через одиннадцать с половиной минут, тогда как с ненадушенной самкой это происходило через семнадцать минут. А у сыновей ненадушенных крыс уходило более семнадцати минут на секс с надушенной партнершей, и лишь двенадцать — с ненадушенной. Очевидно, что самцы приучились испытывать сексуальное возбуждение от запаха своей матери (или от отсутствия запаха); они не получили эти знания по наследству.

Что показывают эти эксперименты на перепелах, мышах и крысах? Вывод ясен. Животные этих видов, подрастая, учатся узнавать своих родителей и сиблингов, а потом внутренняя программа направляет их на поиски особи, достаточно похожей на родителя или сиблинга противоположного пола, — но это не должны быть сами мать или сестра. Возможно, они наследуют некий поисковый образ, по которому опознают крысу вообще, но очевидно, что представлениям о том, какой именно должна быть красивая, подходящая в качестве партнера крыса, они научаются.

Мы можем тут же представить, какого рода требуется эксперимент, чтобы получить однозначное подтверждение этой теории для человека. Следует взять для исследования среднюю благополучную семью, каждый день опрыскивать отца духами с запахом пармских фиалок, а на соски матери в течение всего периода грудного вскармливания брызгать лимонным маслом, а потом двадцать лет подождать и увидеть, с кем создадут семью сыновья и дочери. К сожалению, здесь мы придем в отчаяние, столкнувшись с многочисленными препятствиями, мешающими установить в этом вопросе научную истину в отношении человека. Но некоторые наблюдения за событиями, произошедшими без вмешательства экспериментаторов, все же позволяют осторожно подобраться к истине.

Рассмотрим табу, наложенное на инцест. Ученые все еще обсуждают, является ли само это табу у человека инстинктивным или усвоенным. Но в данной главе мы рассматриваем другой вопрос: известно, что мы каким-то образом получаем табу на инцест, но научаемся ли мы, к кому его применять, или же приобретаем эту информацию генетически? В обычной ситуации мы вырастаем в окружении ближайших родственников (родителей и сиблингов), поэтому наше последующее избегание их в качестве половых партнеров может быть как генетическим, так и усвоенным, но и в случае усыновления или удочерения неродные по крови братья и сестры также склонны избегать инцеста, что наводит на мысль о научении такому избеганию.

Это заключение подкрепляется интересными данными, полученными при наблюдениях в израильских кибуцах, поселениях- коммунах, в которых дети живут, воспитываются и учатся вместе, в большой группе. Таким образом, дети из кибуца с рождения и до совершеннолетия живут в близких отношениях друг с другом, как будто они братья и сестры в огромной семье. Если бы сходство было главным фактором, определяющим, с кем мы вступаем в брак, то большинство детей из кибуца должны были бы найти партнеров для брака в своем же кибуце. В действительности же при рассмотрении 2769 браков, заключенных воспитанными в кибуцах детьми, лишь в тринадцати случаях супруги оказались из одного и того же кибуца. Все остальные дети, повзрослев, вступали в брак с теми, кто вырос в другом кибуце.

Даже эти тринадцать случаев оказались исключениями, подтверждающими правило: в каждой из пар одним из партнеров был переехавший в тот кибуц в возрасте старше шести лет! Среди детей, воспитывавшихся с рождения в постоянной группе ровесников, не только не сложилось ни одного брака, но также не наблюдалось никаких гетеросексуальных отношений ни в подростковом, ни во взрослом возрасте. Удивительно существование такого ограничения в отношении почти трех тысяч молодых мужчин и женщин, у которых были ежедневные возможности вступать друг с другом в половые отношения, тогда как возможностей вступить в отношения с людьми, не относящимися к их кибуцу, было намного меньше. Это наглядная иллюстрация того, сколь важным является для формирования наших сексуальных предпочтений период с рождения и до шести лет. Мы усваиваем, пусть и неосознанно, что люди из нашего ближайшего окружения этого периода не могут быть избраны в качестве половых партнеров, когда мы повзрослеем.

Похоже, что мы научаемся в том числе и той части нашего поискового образа, которая говорит, кого следует искать, а не только части, указывающей, кого избегать. Так, например, моя знакомая, сама стопроцентная китаянка, выросла в сообществе, где все остальные были белыми. Затем она, уже взрослой, переехала в район, где жили много мужчин-китайцев, и в течение некоторого времени у нее бывали отношения и с китайцами, и с белыми, но затем она поняла, что привлекательны для нее именно белые. Она дважды выходила замуж, оба раза за белых. Личный опыт подтолкнул ее расспросить своих подруг-китаянок о том, в какой среде они выросли. Оказалось, что большинство подруг, выросших в белых анклавах, также впоследствии вышли замуж за белых мужчин, а те, кто воспитывался в китайских районах, — за китайцев, хотя во взрослом возрасте у всех этих женщин была возможность выбирать из большого числа как белых, так и китайцев.

Таким образом, те, кто окружает нас в детстве, пусть и сами не рассматриваемые как потенциальные спутники жизни, формируют, тем не менее, наши представления о красоте и поисковый образ.

Подумайте о себе: какой тип мужчин или женщин вы находите внешне привлекательным, и как у вас мог выработаться такой вкус? Могу предположить, что большинство людей, как и я сам, смогут найти связь своих предпочтений с внешностью родителей, сиблингов или друзей детства. Поэтому пусть вас не отпугнут всякие расхожие обобщения по поводу сексуальной привлекательности типа: «Джентльмены предпочитают блондинок», «Мужчины редко выбирают девушек, которые носят очки», и т. п. Каждое из таких «правил» относится только к некоторой части людей, и найдется много мужчин, чьи матери были брюнетками, носившими очки. К счастью для моей жены и для меня — и она, и я брюнеты в очках, и родители наши также были брюнетами в очках, красота — понятие субъективное.

Глава 6. Половой отбор и происхождение человеческих рас

 Людей из разных частей света можно распознать с первого взгляда по так называемым расовым характеристикам. Но те же самые черты, такие как цвет кожи, волос или глаз, форма грудей и гениталий, играют большую роль в том, как мы выбираем своих спутников жизни и половых партнеров. Таким образом, наш внешний вид и наши стандарты красоты развивались в тандеме, а результаты этого развития в разных регионах оказались разными.

«Белый человек! Смотри сюда, три человека стоят в ряд. Этот парень, номер один, он с острова Бука, а вот другой парень, номер два, он с острова Макира, и вот парень номер три, с острова Сикаиана. Ты не понимать? Ты не совсем прямо смотреть? Думаю, глаза, которые ты надеть, совсем испортиться?»

Нет, черт возьми, глаза, которые я надел, не были безнадежно испорчены. Это была моя первая поездка на Соломоновы острова, в юго-западной части Тихого океана, и я сказал своему насмешливому проводнику на пиджин-инглише, что я отлично вижу разницу между тремя мужчинами, стоящими в ряд. У первого была совершенно черная кожа и курчавые волосы, у второго — кожа намного светлее, а волосы тоже курчавые, а у третьего волосы более прямые, а глаза более раскосые. Единственное затруднение, которое я испытывал, было вызвано тем, что я прежде не знал, как выглядят жители того или иного из Соломоновых островов. К концу моего первого путешествия по Соломоновым островам я уже тоже мог определить, кто с какого острова, по цвету кожи, волос и глаз.

В отношении этих переменных Соломоновы острова представляют собой человечество в миниатюре.

Просто взглянув на человека, даже неспециалист часто может определить, откуда этот человек родом, а профессиональные антропологи способны иногда определить не только страну, но и конкретный регион происхождения. Так, например, если взять по одному человеку из Швеции, Нигерии и Японии, то все мы без труда определим, кто из какой страны. Наиболее заметными внешними отличиями у одетых людей являются, конечно же, цвет кожи, цвет и форма глаз, цвет и характер волос, телосложение и (у мужчин) характер роста волос на лице. Если бы идентифицируемые люди были раздеты, мы могли бы заметить различия в количестве волос на теле, в размере, форме и цвете грудей и сосков у женщин, форме половых губ и ягодиц, а у мужчин в размере и угле расположения пениса. Из всех этих переменных характеристик складываются так называемые расовые различия. Эти отличия людей в разных географических областях давно уже представляют огромный интерес для путешественников, антропологов, узколобых фанатиков, политиков, а также всех прочих. И, поскольку ученые ответили на такое множество сложных вопросов о малоизвестных и не имеющих для нас особой важности видах, то вы, конечно же, рассчитываете, что они нашли ответ и на один из самых банальных вопросов о нас самих: «Почему люди из разных регионов выглядят по-разному?» Мы не сможем до конца разобраться в том, как человек выделился среди остальных животных, если не рассмотрим, как, в ходе этого процесса, человеческие популяции обрели черты, наиболее заметно отличающие их друг от друга. Тем не менее тема человеческих рас настолько провокационна, что Дарвин исключил всякое ее рассмотрение из своей знаменитой книги 1859 года «О происхождении видов». Даже сегодня мало кто из ученых осмеливается изучать происхождение рас, опасаясь, что их назовут расистами всего лишь за интерес к этой проблеме.

Есть и другая причина, по которой мы не понимаем, с какой целью возникли расовые различия человека: сам вопрос оказался неожиданно сложным. Через двенадцать лет после создания труда, объясняющего происхождение видов естественным отбором, Дарвин написал другую книгу, на 898 страниц, в которой происхождение человеческих рас объяснялось нашими половыми предпочтениями, о которых я писал в предыдущей главе, а роль естественного отбора полностью исключалось. Несмотря на столь подробное рассмотрение, многих читателей убедить все же не удалось. И в наши дни созданная Дарвином теория полового отбора (как он сам ее назвал) все еще вызывает разногласия. Современные биологи, как правило, ссылаются на естественный отбор, объясняя внешние различия человеческих рас, — особенно когда речь идет о цвете кожи, отношение которого к воздействию солнечных лучей кажется очевидным. И все же биологи не могут прийти к согласию даже в том, почему естественный отбор привел к темной коже у жителей тропиков. Я же объясню, почему, как мне кажется, естественный отбор сыграл второстепенную роль в происхождении рас, и почему кажется верной позиция Дарвина, видевшего здесь ведущую роль полового отбора. Таким образом, внешние расовые отличия человека представляются в значительной степени побочным эффектом изменившегося жизненного цикла человека, который был основной темой второй части этой книги.

Во-первых, посмотрим на вопрос в нужном ракурсе, для чего нужно учитывать, что расовые различия наблюдаются не только у человека? При достаточно большом ареале обитания у большинства видов животных и растений, в том числе у всех видов высших приматов, за исключением карликовых шимпанзе, чье распространение географически ограничено, наблюдается географическое разнообразие. Различия между разными типами некоторых видов птиц, таких как белоголовая воробьиная овсянка из Северной Америки и желтая трясогузка из Евразии, настолько существенны, что опытные любители, наблюдая за птицами, могут приблизительно определить место рождения конкретной птахи по окраске ее оперения.

То, в чем проявляются различия у приматов, во многом совпадает с характеристиками, отличающимися у людей в зависимости от географии проживания. Так, например, выделяют три расовых группы горилл, из которых у гориллы с западных равнин тело меньше, чем у других рас, и шерсть, скорее, серого или бурого цвета, тогда как у горных горилл шерсть самая длинная, а у восточных горилл с равнин шерсть черная, как и у горных. «Расы» белоруких гиббонов также отличаются по цвету (может быть черной, бурой, рыжеватой или серой) и длине шерсти, размеру зубов, по тому, насколько выдаются вперед челюсти и насколько выступают костяные надбровные выступы. Все черты, которые я здесь перечне- лил в качестве различий между популяциями гориллы или гиббона, различаются и у разных популяций человека.

Как определить, представляют ли заметно отличающиеся популяции животных из разных географических областей разные виды или же составляют один вид, но разные его расы (также называемые подвидами)? Как объяснялось во второй главе, выяснить это можно на основе интербридинга в нормальных условиях: представители одного и того же вида могут, как правило, скрещиваться с другой разновидностью, если им доступна такая возможность, тогда как представители разных видов этого не делают. (При этом близкородственные виды, которые не стали бы «сходиться» в естественной ситуации в дикой природе, не будут скрещиваться: например, львы и тигры скреститься могут только в ситуации, когда самец одного вида помещен в клетку с самкой другого, и другого выбора у него нет.) По этому критерию все ныне живущие популяции человека принадлежат к одному и тому же виду, поскольку в некоторой степени интербридинг происходит всякий раз, когда налицо контакт людей из различных регионов, — даже между столь внешне несхожими народами, как африканские банту и пигмеи. У человека, как и у других видов, популяции могут переходить одна в другую через переходные ступени, из-за чего определение того, каким образом популяции объединяются в расы, оказывается условным. Исходя из того же критерия интербридинга, большие гиббоны, называемые сиамангами, являются отдельным видом, отличным от гиббонов меньшего размера, поскольку и те, и другие обитают в природе в одной местности и не скрещиваются. Этот же критерий позволяет считать, что неандертальцы были видом, отличным от вида Homo sapiens, поскольку скелетов их гибридов не обнаружено, несмотря на несомненный контакт кроманьонцев и неандертальцев (см. главу 2).

Расовое разнообразие является характерным для человека в течение как минимум нескольких тысячелетий, а возможно, и намного дольше. Уже около 450 года до н. э. греческий историк Геродот описал пигмеев западной Африки, чернокожих эфиопов и племя голубоглазых и рыжеволосых на территории России. Древние рисунки, мумии из Египта и Перу, а также тела людей,

сохранившиеся в торфяных болотах Европы, подтверждают, что несколько тысяч лет назад волосы и черты лица отличались почти настолько же, как и в наши дни. Происхождение современных рас можно проследить и с еще более древних времен, по меньшей мере, десять тысяч лет назад, поскольку черепа, черепа, обнаруживаемые в окаменелостях той эпохи из различных частей света, отличаются по многим из тех же характеристик, которые отличают череп современного человека из тех же регионов. Более спорными представляются работы некоторых антропологов, с которыми остальные не согласны, но в которых заявляется о преемственности расовых характеристик черепов на протяжении сотен тысяч лет. Если же данные этих исследований верны, то некоторые детали, составляющие расовые особенности человека, наблюдаемые сегодня, могли сформироваться еще до «Большого скачка», то есть их возникновение относилось бы ко временам Homo erectus.

Теперь давайте обратимся к вопросу о том, что внесло наибольший вклад в формирование этих внешне заметных отличий у человека, связанных с географией его проживания: естественный отбор или половой отбор. Рассмотрим сначала аргументы в пользу естественного отбора, то есть отбора по характеристикам, способствующим выживанию. Сегодня ни один ученый не станет отрицать того, что естественный отбор действительно явился причиной многих межвидовых различий, например, того, что у львов лапы с когтями, тогда как у нас пальцы, которыми удобно захватывать предметы. Никто не станет также отрицать, что естественным отбором объясняются некоторые проявления географической изменчивости («расовые различия») у некоторых видов животных. Так, например, ласки из арктических районов, где зимой лежит снег, меняют летнюю, бурую шубку на зимнюю, белую, тогда как обитающие в более южных районах круглый год остаются бурыми. Это расовое различие способствует выживанию, поскольку белые ласки на коричневом фоне были бы очень заметны своей возможной добыче, тогда как на фоне снега они оказываются замаскированными.

Точно так же естественный отбор объясняет, конечно же, некоторые из географических различий человека. У многих чернокожих африканцев, но не у шведов, наблюдается гемоглобин серповидных эритроцитов, поскольку этот ген защищает от малярии, тропической болезни, от которой иначе умирало бы множество африканцев. Среди других локально наблюдаемых особенностей человека, которые без сомнения сформировались под действием естественного отбора, можно назвать большие грудные клетки у индейцев Анд (помогает получать кислород из разряженного воздуха высокогорья), компактное телосложение эскимосов (помогает сохранить тепло), стройные формы жителей южного Судана (помогает терять тепло, охладиться), и узкие, как щелочки, глаза жителей северной Азии (хорошая защита глаз от холода и от солнечных лучей, отражающихся от снега). Все эти примеры вполне понятны.

Можно ли подобным образом объяснить, как естественный отбор привел к тем расовым различиям, которые в первую очередь приходят в голову, а именно, различиям цвета кожи, цвета глаз и волос? Если да, то можно ожидать, что одна и та же черта (например, голубые глаза) будет повторяться в различных частях света на территориях со сходным климатом, и что ученые должны прийти к согласию по поводу того, какую пользу она приносит.

Может показаться, что проще всего разобраться с такой особенностью, как цвет кожи. Наша кожа может иметь большой спектр цветов, от различных оттенков черного, коричневого, бронзового и желтоватого до розового, с веснушками или без. При попытках объяснить это разнообразие естественным отбором обычно излагают следующие соображения. В солнечной Африке кожа у людей почти черная. Такой она (предположительно) является и у других народов из солнечных мест, например, из южной Индии и Новой Гвинеи. Утверждается, что кожа становится светлее, если двигаться от экватора на север или на юг, и самая светлая кожа у жителей северной Европы. Очевидно, что темная кожа появилась у тех, кому часто приходилось подвергаться воздействию сильного солнечного излучения. Это похоже на то, как под летним солнцем (или в соляриях) загорает кожа у белых людей, но загар является обратимой реакцией на солнечный свет, а не постоянной и генетически обусловленной. Также очевидно, насколько полезно иметь темную кожу в солнечных районах: это обеспечивает защиту от солнечных ожогов и рака кожи. Белые, которые проводят много времени под лучами солнца, часто страдают раком кожи, и пораженными заболеванием оказываются открытые части тела, например, голова и руки. Разве это не кажется очень убедительным?

Да... но в действительности все не так просто. Начнем с того, что рак кожи и солнечные ожоги поражают лишь небольшое число людей и довольно редко оказываются причиной смерти. В качестве факторов естественного отбора они обладают крайне слабым воздействием по сравнению с инфекционными болезнями детского возраста. Вследствие этого было предложено много других теорий, объясняющих тот самый теоретически заявленный градиент цвета кожи, наблюдаемый при движении от полюса к экватору.

Одна из наиболее популярных альтернативных теорий отмечает, что ультрафиолет способствует выработке витамина D в том слое кожи, который расположен под основным пигментированным слоем. Таким образом, у жителей солнечных тропических регионов кожа в результате эволюции могла стать темной, чтобы исключить риск заболеваний печени, вызванных избытком витамина D, тогда как у жителей Скандинавии, где надолго затягивается сумрачная зима, кожа стала светлой, чтобы защитить от риска рахита, возникающего из-за недостатка витамина D. Существуют две других популярных теории: что темная кожа защищает внутренние органы от перегрева инфракрасными лучами тропического солнца, или, вовсе наоборот, что темная кожа помогает жителям тропиков не замерзать, когда температура падает. А тем, кому и этих четырех теорий недостаточно, можно предложить еще четыре версии: что темная кожа выполняет в джунглях роль камуфляжа, что светлая кожа менее чувствительна к обморожениям, что темная кожа защищает от отравления бериллием в тропиках, что бледная кожа в тропиках приводит к недостатку уже другого витамина (фолиевой кислоты).

Теперь, располагая как минимум восемью теориями, мы едва ли можем похвастаться, что понимаем, почему у людей из солнечных регионов темная кожа. Но само по себе это еще не отрицает положения о том, что естественный отбор некоторым образом привел к тому, что в солнечных регионах люди в ходе эволюции приобрели темный цвет кожи. В конце концов, возможно, что темная кожа дает сразу несколько преимуществ, и в этот вопросе ученые однажды разберутся. Однако наиболее серьезным возражением против любой теории, основанной на идее естественного отбора, будет то, что сама связь темного оттенка кожи и солнечного климата проявляется далеко не всегда. Коренные жители некоторых регионов, получающих сравнительно мало солнечного света — таких как Тасмания, — имеют очень темную кожу, тогда как в солнечных регионах юго-восточной Азии цвет кожи коренных жителей характеризуется умеренной интенсивностью. У американских индейцев не бывает черной кожи, даже в самых солнечных частях Нового Света. Если учитывать влияние облачного покрова, то наименее освещенными регионами в мире, получающими в день в среднем менее трех с половиной часов солнечного света, окажутся отдельные части экваториальной Западной Африки, южного Китая и Скандинавии, население которых имеет, соответственно, самую черную, самую желтую и самую бледную кожу в мире! На Соломоновых островах — а они все обладают сходным климатом, — на небольших расстояниях друг от друга можно встретить популяции с угольно-черной кожей и с более светлой. Очевидно, что солнечный свет не единственный фактор отбора, определивший цвет кожи.

Первой реакцией антропологов на эти возражения становится такой контраргумент как фактор времени. С его помощью пытаются объяснить светлую кожу у некоторых народов в тропиках тем, что данные народы переселились в тропики недавно, и чтобы их кожа стала черной, попросту времени не хватило. Так, возможно, например, что предки американских индейцев добрались до Нового Света лишь 11 000 лет назад (см. главу 18): возможно, этого срока не хватило, чтобы эволюция сделала кожу жителей тропической Америки черной. Но если вы собираетесь ссылаться на фактор времени, чтобы устранить несообразности в теории о зависимости цвета кожи от климата, тогда следует также учесть фактор времени для народов, цвет кожи которых, как принято считать, служит подтверждением этой теории. Одним из наиболее ярких подтверждений климатической теории могла бы стать светлая кожа скандинавов, живущих в холодных, темных и туманных северных странах. Но, увы, скандинавы населяют Скандинавию в течение еще более короткого срока, чем американские индейцы живут на Амазонке. Еще примерно 9000 лет назад Скандинавия была покрыта ледовым щитом, так что там едва ли могли обитать люди, независимо от того, темной была их кожа или бледной. Современные жители Скандинавии добрались туда лишь четыре или пять тысяч лет назад, в результате расселения на новые территории земледельцев с Ближнего Востока (см. главу 10) и племен, говоривших на индоевропейских языках, с юга России (см. главу 15). Либо жители Скандинавии приобрели бледный оттенок кожи очень давно, в каком-то ином регионе с другим климатом, или — уже оказавшись в Скандинавии, и тогда у них на это ушло вдвое меньше времени, чем провели на Амазонке индейцы, кожа которых темной не стала.

Единственным народом в мире, по поводу которого мы можем быть уверены, что последние 10 000 лет он провел в одном и том же регионе, были коренные жители Тасмании. Расположенная к югу от Австралии, в тех же умеренных широтах, что и Чикаго с Владивостоком, Тасмания в прошлом соединялась с Австралией, пока ее не отрезало из-за повышения уровня моря 10 000 лет назад, когда она и стала островом. Поскольку у коренных жителей Тасмании были лодки, пригодные лишь для плавания протяженностью несколько миль, мы знаем, что они произошли от поселенцев, которые пешком пришли на Тасманию во времена, когда та соединялась с Австралией, и оставались там до тех самых пор, пока их не уничтожили британские колонизаторы в XIX веке (см. главу 16). Если у какого-то народа и было достаточно времени на то, чтобы под влиянием естественного отбора приобрести цвет кожи, соответствующий климату региона, то есть умеренной зоны, это тасманийцы. Но у них была черная кожа, приспособленная, по высказанному выше мнению, для жизни на экваторе.

Если в случае с цветом кожи аргументы в пользу естественного отбора кажутся слабыми, то в отношении цвета волос и глаз доказательств естественного отбора практически не назвать. Корреляции с климатом недостаточно, чтобы говорить о закономерности, и нет даже сколько-нибудь правдоподобных теорий, касающихся предполагаемых преимуществ, которые дает тот или иной тип пигментации. Светлые волосы распространены в холодной, дождливой и сумеречной Скандинавии, но также и среди аборигенов жаркой, сухой, солнечной пустыни центральной Австралии. Что общего у этих двух регионов, и каким образом способствует выживанию светлый цвет волос как у шведов, так и у аборигенов? Помогают ли ирландцам веснушки и рыжие волосы в ловле лепреконов? Голубые глаза распространены в Скандинавии и, как можно предположить, помогают дальше видеть в сумерках среди тумана, но доказательств этим рассуждениям еще не нашли, и все мои друзья, обитающие в хуже освещенных и туманных горах Новой Гвинеи, видят вполне хорошо темными глазами.

Наиболее абсурдной покажется попытка объяснить на основе естественного отбора такие расовые черты как особенности гениталий и вторичные половые признаки. Являются ли полукруглые груди адаптацией к летним дождям, а конусообразные — к зимним туманам, или наоборот? Помогают ли выступающие наружу малые половые губы у женщин бушменов защищаться от преследующих львов или сокращать потери влаги в пустыне Калахари? Вы, конечно, не думаете, что мужчины с волосатой грудью имеют возможность не замерзать без рубашки в Арктике, не так ли? А если вы все же придерживаетесь такого мнения, то прошу объяснить, почему у женщин грудь не бывает волосатой, как у мужчин, ведь женщинам также требуется спасаться от холода.

Подобные факты заставили Дарвина задуматься о безнадежности попыток связать расовые отличия человека с выдвинутой им самим концепцией естественного отбора. Наконец он отказался от попыток это сделать, высказавшись лаконично: «Ни одно из внешних различий между расами человека не оказывает никакой непосредственной или же особой пользы». Дарвин предложил другую теорию, введя понятие, которое он назвал «половым отбором», и противопоставив его естественному отбору; он посвятил целую книгу объяснению этой теории. Идеи, лежащие в ее основе, несложны для понимания. Дарвин отмечал, что многие особенности животных не несут очевидной ценности для выживания, но при этом явно играют роль в поисках половых партнеров: либо эти черты привлекают особей противоположного пола, либо запугивают соперников того же пола. Напомним знакомые примеры: хвосты самцов павлина, гривы львов, ярко-красные ягодицы самок павиана в период течки. Если конкретному самцу особенно хорошо удается привлекать самок или запугивать самцов-соперников, этот самец оставит большее число потомков и передаст свои гены, то есть свои особые черты, — и это будет результат полового, а не естественного отбора. Та же самая логика относится и к чертам самки.

Для того, чтобы половой отбор работал, эволюция должна породить одновременно два изменения: у одного пола должна появиться некая черта, а другому полу она должна в то же самое время начать казаться привлекательной. Самки павиана едва ли могли себе позволить сверкать алыми ягодицами, если бы это зрелище вызывало у самцов павиана отвращение вплоть до импотенции. Но при условии, что черта есть у самки и нравится самцу, половой отбор может привести к закреплению любой случайной особенности, если та не слишком препятствует выживанию вида. В действительности многие черты, сформированные половым отбором, кажутся довольно произвольно выбранными. Путешественник из космоса, не видевший ранее людей, никак не сможет предугадать, что именно у мужчин, а не у женщин, будет борода, и что находится борода на лице, а не над пупком, и что у женщин ягодицы не имеют красного или синего цвета.

То, что половой отбор действительно имеет место, по крайней мере у птиц, доказал с помощью изящного эксперимента шведский биолог Мальте Андерссон; он провел опыт с длиннохвостой вдовушкой, птицей из Африки. У самца этого вида в брачный сезон хвост вырастает в длину до 20 дюймов, тогда как у самки он имеет длину всего 3 дюйма. Некоторые самцы полигамны и имеют до шести самок в своем гареме за счет того, что у других самцов ни одной самки нет. Биологи предположили, что длинный хвост служит условным сигналом, с помощью которого самцы привлекали самок в гарем. В порядке эксперимента Андерссон отрезал часть хвоста у девяти самцов, так что длина оставшегося хвоста составила всего 6 дюймов. Затем он приклеил отрезанные части к хвостам девяти других самцов, так что у них получились хвосты длиной 30 дюймов, и стал дожидаться, где самки построят свои гнезда. Оказалось, что самцы с искусственно удлиненными хвостами привлекли в среднем в четыре раза больше самок, чем самцы с искусственно укороченными хвостами.

Возможно, нашей первой реакцией на эксперимент Андерссона будет мысль: что за глупые птицы! Вы только представьте, самка выбирает будущего отца ее птенцов только по тому, что у него хвост длиннее, чем у других самцов! Но не станем чересчур задаваться, лучше вспомним, что мы выяснили в предыдущей главе по поводу выбора партнеров самим человеком. Являются ли принятые у нас критерии хорошими индикаторами генетических достоинств? Не придают ли некоторые мужчины и женщины непропорционально большого значения размеру определенных частей тела, которые по существу являются всего лишь условными сигналами, влияющими на выбор полового партнера? Почему наша эволюция привела к тому, что мы вообще обращаем какое- то внимание на красоту лица, совершенно бесполезную для его обладателя в борьбе за выживание?

У животных некоторые из черт, различающих расы (подвиды), сформировались под действием полового отбора. Так, например, гривы у львов различаются по длине и цвету. Самцы астрапии, обитающего в Новой Гвинее семейства райских птиц, имеют вычурные хвосты, которыми привлекают самок; при этом у разных популяций хвосты приобрели разные цвета и формы. Если двигаться с запада на восток, то сначала встречаются широкие фиолетовые хвосты, потом короткие и в основном белые, очень длинные и белые, длинные и фиолетовые — и вновь широкие и фиолетовые. Аналогичным образом выделяются две группы белого гуся: птицы голубого цвета более распространены в западной Арктике, а белые — в восточной Арктике. Птицы каждого цвета предпочитают партнеров того же цвета. Возможно, форма женских грудей и цвет кожи также являются результатом половых предпочтений, которые от региона к региону произвольным образом различаются?

Написав 898 страниц, Дарвин уверился, что ответом на этот вопрос будет решительное «да». Он отметил, что при выборе спутников жизни и половых партнеров мы обращаем чрезмерное внимание на груди, волосы, цвет глаз и кожи. Он отметил также, что в разных регионах мира люди определяют красоту груди, волос, глаз и кожи по сходству с тем, что им привычно. Таким образом, фиджийцы, готтентоты и шведы вырастают, усваивая собственные, произвольно сложившиеся стандарты красоты, и популяция поддерживается в соответствии с этими стандартами, поскольку индивидуумам, слишком сильно отклоняющимся отданных представлений о красоте, сложно найти себе пару. Дарвин умер еще до того, как появилась возможность проверить его теорию с помощью точных научных методов, изучающих, как в действительности люди выбирают партнеров. Множество таких исследований проводилось в последние десятилетия, и их результаты обобщенно представлены в пятой главе. Там я показал, что люди склонны вступать в брак с теми, кто похож на них самих во всех возможных деталях, в том числе и по цвету волос, глаз и кожи. Объясняя причины такого нарциссизма с нашей стороны, я говорил, что стандарты красоты вырабатываются у нас путем импринтинга при общении с окружающими в детстве, особенно с родителями и сиблингами, которых мы видим чаще всего. Но наши родители и сиблинги — это еще и люди, на которых мы более всего похожи внешне, поскольку у них с нами общие гены. Таким образом, если вы светлокожий голубоглазый блондин, выросший в семье светлокожих голубоглазых блондинов, то именно такой тип внешности вы будете считать наиболее красивым и такого полового партнера будете искать. В то же время мои темнокожие и темноволосые друзья из Новой Гвинеи выросли среди других новогвинейцев, и научились считать светлокожих голубоглазых блондинок чрезвычайно отталкивающими.

Чтобы проверить теорию о воздействии импринтинга на выбор партнера, можно было бы провести такой эксперимент: отправить нескольких шведских младенцев в приемные семьи в Новую Гвинею, или перманентным способом окрасить некоторых шведских родителей в черный цвет. Потом, подождав двадцать лет, можно наблюдать, предпочтут ли выросшие дети качестве половых партнеров шведов или новогвинейцев. Увы, и в этом случае поиски истины в отношении человека терпят крах при столкновении с проблемами практического характера, но при этом такие опыты строгими научными методами можно провести на животных.

Возьмем в качестве примера белых гусей, у которых выделяются группы с голубым и с белым оперением. Чем вызвано то, что белые гуси в дикой природе предпочитают белых гусей голубым: наследственностью или научением? Канадские биологи помещали гусиные яйца в инкубатор, а потом подсаживали гусят в гнездо к «приемным родителям». Когда гусята вырастали, они выбирали себе партнера того цвета, какого были приемные родители. Если гусят воспитывали в большой смешанной стае, где присутствовали и голубые, и белые птицы, то когда птенцы вырастали, у них не проявлялось предпочтений в отношении цвета возможных партнеров, голубого или белого. Наконец, когда биологи окрасили некоторых гусей в розовый цвет, то у птенцов таких гусей выработалось предпочтение окрашенных в этот цвет гусей. Следовательно, цветовые предпочтения у гусей не наследуются, а возникают в ходе научения, путем импринтинга образа родителей (а также сиблингов и товарищей по играм).

Каким же образом, по моему мнению, сложились такие различия у людей, населяющих разные регионы? Наши внутренности оставались недоступными нашему зрению, и их формировал только естественный отбор, в результате чего, например, у африканцев из тропической зоны, а не у шведов, выработался эволюцией гемоглобин серповидных эритроцитов, защищающий от малярии. Многие заметные черты нашей внешности также были сформированы естественным отбором. Но, как и у животных, на формирование внешних черт, по которым мы выбираем наших партнеров, оказывает большое влияние половой отбор.

Для нас, людей, такими чертами в первую очередь являются кожа, глаза, волосы, груди и гениталии. В каждом регионе эти черты менялись в тандеме с нашими эстетическими предпочтениями, приводя к разным результатам, — какими именно они будут, определяется в этом процессе весьма случайным образом. То, у какой именно популяции человека оказывается в результате определенный цвет глаз или волос, может отчасти быть проявлением того, что биологи называют «эффектом основателей». Сущность его в том, что если несколько особей начнут заселять пустую Территорию, а затем их потомки размножатся, заселяя собой эти земли, то гены этих немногочисленных основателей могут и в течении многих последующих поколений доминировать в сложившейся в результате популяции. Точно так же, как у некоторых райских птиц оперение стало желтым, а у некоторых — черным, так и у популяций человека: у одних волосы стали светлыми, а у других — черными, у некоторых глаза имеют голубой цвет, у других — зеленый, соски у некоторых оранжевого оттенка, а у других — коричневые.

Тем самым я не хочу сказать, что климат совершенно не имеет отношения к цвету кожи. Я признаю, что у тропических народов цвет кожи в среднем темнее, чем у народов умеренной полосы, хотя находится и много исключений, и что это, возможно, обусловлено естественным отбором, хотя у нас нет уверенности в отношении того, какие именно механизмы действовали в данном случае. Я хочу только сказать, что половой отбор имеет настолько сильное влияние, что в результате корреляция цвета кожи и интенсивности воздействия солнечных лучей носит весьма неравномерный характер.

Если вы все еще скептически относитесь к тому, что характеристики внешности и эстетические предпочтения могут развиваться вместе, при этом порождая случайным образом заданные и разные для разных регионов конечные результаты, то задумайтесь о наших переменчивых предпочтениях в области моды. Когда я был школьником, в начале 1950-х, женщины считали красивыми мужчин с очень короткой стрижкой и чисто выбритых. С тех пор мы были свидетелями быстро сменяющих одна другую мужских мод, в том числе моды носить бороду, длинные волосы, серьги, красить волосы в фиолетовый цвет, делать прически типа «ирокеза». Если бы какой-нибудь мужчина осмелился появиться в таком виде в 1950-е годы, то у девушек он вызвал бы отвращение, и его успех в поисках спутницы был бы равен нулю. Это не потому, что короткие стрижки лучше были приспособлены к атмосферным условиям последних лет сталинской эпохи, а лиловый «ирокез» обеспечивал лучшую выживаемость в постчернобыльские времена. Нет, внешность мужчин и вкусы женщин менялись в тандеме, и эти перемены происходили намного быстрее, чем эволюционные изменения, поскольку мутации генов не требовалось. Либо женщины стали отдавать предпочтение коротким стрижкам, поскольку их носили хорошие мужчины, либо мужчины стали делать короткие стрижки, поскольку такие нравились хорошим женщинам, либо происходило и то, и другое сразу. То же самое касается внешности женщин и вкусов мужчин.

Для зоолога внешне заметные географические различия, в которые вылился у человека половой отбор, покажутся весьма впечатляющими. В этой главе я приводил доказательства того, что в большой степени это наше разнообразие является побочным результатом одной важной особенности жизненного цикла человека, а именно, разборчивости при выборе супругов и половых партнеров. Я не знаю ни одного вида диких животных, у которого цвет глаз различных популяций мог бы быть зеленым, голубым, серым, коричневым или черным, а цвет кожи географически варьируется от бледного до черного, тогда как волосы могут быть рыжего, соломенного, каштанового или черного цвета, русыми или белыми. Нет пределов, за исключением пределов, установленных сроком эволюции, тому, какими расцветками может украсить нас половой отбор. Если человечество просуществует еще 20 ООО лет, я могу предсказать, что будут существовать женщины, имеющие от природы зеленые волосы и красные глаза, — а также мужчины, полагающие, что такие женщины наиболее привлекательны.

Глава 7. Почему мы стареем и умираем?

 Мы постоянно инвестируем ресурсы в ремонт собственных тел, подобно тому как вкладываем средства в ремонт наших автомобилей. К несчастью для нас и для всех других животных, ресурсы, которые естественный отбор счел нужным заложить в программу нашего самовосстановления, ограниченны. В результате мы когда-то стареем и умираем, правда, хотя бы стареем не так быстро, как наши родственники-обезьяны.

«Мама, почему умер дедушка? А ты когда-нибудь умрешь? А я тоже умру? Почему?»

Смерть и старение составляют тайну, о которой мы часто спрашиваем в детстве, которую отрицаем в юности и неохотно начинаем признавать в зрелые годы. Когда я учился в колледже, то почти не задумывался о старении. Теперь, когда мне пятьдесят три, я решительно нахожу этот вопрос намного более интересным. Ожидаемая продолжительность жизни среди взрослых белой расы в США в данный момент составляет семьдесят восемь лет для мужчин и восемьдесят три года — для женщин. Но мало кто из нас доживет до ста лет. Почему так легко дожить до восьмидесяти, так трудно — до ста и почти невозможно до 120? Почему люди, имея доступ к самой лучшей медицинской помощи, и животные, содержащиеся в клетках, получающие достаточно корма и не сталкивающиеся с хищниками, неизбежно дряхлеют и умирают? Это наиболее очевидный в жизни факт, но его причины вовсе не очевидны.

Само то, что мы стареем и умираем, объединяет нас со всеми остальными животными. Тем не менее, если говорить о деталях, то в течение нашей эволюционной истории мы добились большого прогресса в этой области. Не зафиксировано никаких сведений о том, чтобы особь какого бы то ни было вида обезьян прожила столько, сколько живут белые жители США, и даже до пятидесяти лет обезьяны доживают лишь в исключительных случаях. Таким образом, мы стареем медленнее, чем наши ближайшие родственники. Отчасти это снижение темпов старения могло возникнуть в недавнюю эпоху, примерно во времена «Большого скачка», поскольку среди кроманьонцев довольно многие доживали до шестидесяти, тогда как среди неандертальцев мало кто жил дольше сорока.

Медленное старение имеет решающее значение для образа жизни человека, поскольку последний зависит от передаваемой информации. Когда стал возникать язык, у нас появилась возможность передавать намного больше информации, чем прежде. До изобретения письма старики являлись хранителями этой передаваемой информации и опыта (в современных племенах остаются таковыми и в наши дни). В условиях, в которых жили охотники и собиратели, знания даже одного человека, которому перевалило за семьдесят, могли дать целому клану возможность выжить, а не умереть от голода и не быть уничтоженным. Таким образом, большая продолжительность жизни сыграла важную роль в нашем переходе от животного состояния к человеческому.

Очевидно, что наша способность доживать до пожилого возраста определялась в конечном счете достижениями культуры и технологии. Защититься от льва легче, если есть копье, а не просто камень для метания, и еще легче, имея хорошую винтовку. Тем не менее одного прогресса культуры и технологии было бы недостаточно, если наш организм не перестроился бы тоже таким образом, чтобы прослужить дольше. Ни одна обезьяна в клетке зоопарка, даже при наличии современных технологий, созданных человеком, и ветеринарного ухода, не доживает до восьмидесяти лет. В этой главе мы увидим, что наши биологические особенности модифицировались, приспосабливаясь к большей продолжительности жизни, которую сделали возможной наши культурные достижения. Например, я предполагаю, что использование кроманьонцами инструментов было не единственной причиной большей в среднем продолжительности их жизни по сравнению с неандертальцами. Важно и то, что примерно во времена «Большого скачка» наши биологические особенности явно изменились, в результате чего мы стали стареть медленнее. Возможно даже, что в то же самое время эволюционно возникла менопауза, признак, сопутствующий старению, но парадоксальным образом позволяющий женщинам жить дольше.

Короче говоря, культурные и биологические изменения должны были происходить параллельно, чтобы обеспечить большую продолжительность жизни. Среди этих перемен можно назвать изменения нашей половой анатомии, физиологии, поведения и предпочтений, о которых рассказывалось в главах с третьей по шестую, а замедление старения является последним из тех изменений жизненного цикла, которые сделали возможным большие успехи третьего вида шимпанзе.

Подход ученых к вопросу старения зависит от того, интересует ли их так называемое проксимальное объяснение или же объяснение первоначальных эволюционных причин. Для того, чтобы понять различие этих подходов, рассмотрим вопрос: «Почему скунсы плохо пахнут?» Химик или специалист по молекулярной биологии ответит: «Потому, что они выделяют химические соединения, содержащие определенные молекулярные структуры. В соответствии с принципами квантовой механики эти структуры вызывают появление дурных запахов. Эти химические вещества пахли бы плохо, какой бы ни была биологическая функция этого запаха».

Но ученый, занимающийся эволюционной биологией, посмотрит на этот вопрос иначе: «Потому, что скунсы легко попались бы хищникам, если бы не защищали себя с помощью дурного запаха. Естественный отбор привел к тому, что скунсы стали выделять дурно пахнущие химические вещества; те скунсы, у которых запах был самым ужасным, выжили и смогли произвести на свет больше всего детенышей. Молекулярная структура этих химических веществ — просто случайная деталь; скунсам подошли бы и любые другие дурно пахнущие вещества».

Химик предложил проксимальное объяснение: то есть, раскрыл механизм, непосредственно отвечающий за наблюдаемое явление, которое требовалось объяснить. Специалист же по эволюционной биологии предложил объяснение первоначальных причин: ту функцию, или цепь событий, которая вызвала наличие данного механизма. Химик и специалист по эволюционной биологии отвергли бы друг друга, не признав «настоящего объяснения».

Точно также и исследования, рассматривающие старение, проводятся независимо двумя группами ученых, которые практически не общаются друг с другом. Одна из групп стремится найти проксимальное объяснение, а другая — объяснение первоначальных причин. Специалисты по эволюционной биологии стараются понять, почему вообще естественный отбор допустил такое явление, как старение, и полагают, что на этот вопрос они нашли ответ. Физиологи же задаются вопросом о том, какие клеточные механизмы стоят за старением, и признают, что все еще не знают ответа. Я же полагаю, что мы не сможем понять явление старения, если не будем одновременно искать объяснений обоих типов. В частности, я полагаю, что объяснение эволюционных (первоначальных) причин поможет найти физиологическое (проксимальное) объяснение старения, которое до сих пор не удавалось обнаружить ученым.

Перед тем как продолжить свои рассуждения, я должен предвосхитить возражения моих товарищей-физиологов. Они склонны полагать, что в нашей физиологии присутствует нечто такое, что делает старение неизбежным, и что эволюционные соображения значения не имеют. Так, например, одна из теорий объясняет старение тем, что со временем человеческой иммунной системе становится все труднее и труднее отличать наши собственные клетки от посторонних. Физиологи, придерживающиеся этого мнения, основываются на негласно принятом предположении, что естественный отбор не может создать иммунную систему, не имеющую этого фатального дефекта. Обосновано ли это мнение?

Чтобы оценить правомерность этого возражения, рассмотрим механизмы биологической репарации, так как старение можно представить просто как неустраненные повреждения или износ. С используемым здесь словом «ремонт» в первую очередь ассоциируется тот, который вызывает у нас наибольшее раздражение, — ремонт автомобилей. Наши автомобили стареют и умирают, а мы тратим деньги на то, чтобы отсрочить наступление этих неотвратимых событий. Точно так же мы постоянно, пусть и не осознавая этого, ремонтируем самих себя на всех уровнях, от молекул и до тканей или целых органов. Наши механизмы самовосстановления, как и в случае с требующим таких затрат ремонтом автомобилей, можно разделить на два типа: устранение повреждений и плановая замена.

В примере с автомобилями устранением повреждений будет замена бампера, которая осуществляется только тогда, когда бампер помялся при столкновении; мы не заменяем бампер в плановом порядке, одновременно со сменой масла. Наиболее заметным примером устранения повреждений в нашем теле является заживление ран, с помощью которого мы восстанавливаем поврежденные участки кожи. Многие животные способны продемонстрировать в этом отношении более впечатляющие результаты: у ящериц отрастает оторванный хвост, у морских звезд и крабов — конечности, у голотурий — кишечник, а у немертин — их ядовитое жало. Неразличимо для нашего зрения на молекулярном уровне восстанавливается наш генетический материал, ДНК, и в его отношении применяется исключительно устранение повреждений. У нас есть ферменты, распознающие поврежденные участки в спирали ДНК и восстанавливающие их, не затрагивая при этом неповрежденных участков ДНК.

Другой тип ремонта, плановая замена, также знаком любому автовладельцу. Мы периодически меняем масло, воздушный фильтр и свечи, чтобы устранить слегка изношенные элементы, не дожидаясь, когда машина совсем сломается. В природе подобным образом, по заранее намеченному плану, происходит смена зубов: в течение жизни у человека бывает два комплекта зубов, у слонов — шесть, а у акул — неопределенное число. Нам, людям, приходится всю жизнь довольствоваться тем скелетом, с которым мы родились, но вот у омаров и других членистоногих регулярно сменяется наружный скелет: они сбрасывают старый панцирь, и на его месте вырастает новый. Еще одним весьма показательным примером плановой замены является непрерывный рост наших волос: как бы коротко мы их ни стригли, отстриженная часть будет восстановлена за счет роста.

Плановая замена происходит также на микроскопическом и ультрамикроскопическом уровнях. Мы постоянно заменяем многие наши клетки: те, которые выстилают кишечник, — каждые несколько дней, на внутренней поверхности мочевого пузыря — каждые два месяца, а красные кровяные тельца — каждые четыре месяца. На молекулярном уровне происходит постоянная смена белковых молекул, со скоростью, характерной для конкретного белка; тем самым исключается накопление поврежденных молекул. Если вы сравните то, как ваш любимый человек выглядит сегодня и на фотографии, снятой месяц назад, то выглядеть он, возможно, будет одинаково, но при этом многие молекулы, из которых состоит его тело, будут уже другими. Шалтая-Болтая не могла собрать вся королевская конница и вся королевская рать, а нас природа разбирает на части и собирает вновь каждый день.

Таким образом, значительная часть тела животного может быть восстановлена при необходимости или заменена в плановом порядке, но то, насколько много можно заменить, в большой степени зависит от части тела и от биологического вида. В том, что возможности биологической репарации у человека ограничены, нет ничего физиологически неизбежного. Если у морских звезд отрезанные конечности могут вырасти заново, то почему такой возможности нет у нас? Что мешает нам иметь шесть комплектов зубов, один за другим, как у слона, а не только молочные и постоянные? В этом случае мы могли бы становиться старше, не нуждаясь в пломбах, коронках и вставных зубах. Почему бы нам не защитить себя от артрита? Всего-то и нужно, что регулярно заменять суставы, как это делают крабы. Почему бы нам не исключить возможность сердечных заболеваний, регулярно заменяя сердце, подобно тому, как немертины заменяют свои ядовитые жала? Можно предположить, что естественный отбор был бы на стороне мужчин и женщин, которые не умирали бы от сердечных заболеваний в возрасте около восьмидесяти, а продолжали жить и производить на свет потомство, по меньшей мере, до 200 лет. Почему же при всем том мы не можем восстановить или заменить все части нашего организма?

Ответ, конечно же, будет затрагивать расходы, которые повлечет за собой такая замена. Здесь также полезно провести параллели с ремонтом автомобиля. Если верить заявлениям компании «Даймлер», их машины настолько хорошо сделаны, что даже если вы не будете проводить вообще никакого технического обслуживания — даже смазывать механизмы и менять масло, — то ваш «мерседес» все равно прослужит вам много лет. По окончании этого срока он, конечно же, развалится из-за накопившихся повреждений, которые будут носить непоправимый характер. Поэтому обладатели «мерседесов» все же, как правило, предпочитают регулярно проводить техническое обслуживание своего автомобиля. Друзья, у которых есть «мерседесы», рассказывают, что это обходится очень дорого, и каждая поездка на сервисную станцию стоит сотни долларов. Тем не менее они считают, что такие расходы оправданы. «Мерседес», проходящий техническое обслуживание, прослужит намного дольше того, который никогда не обслуживался, а регулярное обслуживание старого «мерседеса» обойдется намного дешевле, чем если бы вы выбрасывали старый автомобиль и покупали новый каждые несколько лет.

Так рассуждают владельцы «мерседесов» в Германии и в США. Но представим, что вы живете в Порт-Морсби, столице Папуа—Новой Гвинеи и мировой столицы автомобильных столкновений, где всякая машина, весьма вероятно, станет ломом в течение года, независимо от регулярности обслуживания. Многие автовладельцы Новой Гвинеи не тратят денег на техобслуживание автомобиля; вместо этого они откладывают деньги на неизбежную покупку новой машины.

Аналогичным образом и то, сколько животному «полагается» вкладывать в биологическую репарацию, зависит от затрат, требуемых для этого, и от того, насколько больше окажется продолжительность жизни животного при условии проведения ремонта по сравнению с продолжительностью жизни без оного. Но вопросы типа «сколько полагается» относятся к сфере эволюционной биологии, а не физиологии. Естественный отбор направлен на то, чтобы обеспечить особи максимальное воспроизводство потомства, которое доживет до момента, когда также сможет произвести на свет потомство. Таким образом, эволюцию можно считать стратегической игрой, в которой побеждает та особь, чья стратегия позволит оставить после себя наибольшее число потомков. Поэтому для понимания того, как мы стали такими, какими являемся сейчас, полезно рассуждать, как это принято в теории игр.

Вопрос о продолжительности жизни и о вложении ресурсов в биологическую репарацию входит, в свою очередь, в обширную группу эволюционных вопросов, рассматриваемых с помощью теории игр и заключающихся в том, почему для всякой выгодной особенности существует некий максимально возможный уровень. Существует много биологических особенностей, в отношении которых, как и о продолжительности жизни, можно задаться вопросом о том, почему естественный отбор не сделал что-либо у конкретного вида более длинным, или более крупным, или более быстрым, или не дал виду чего-то в большем количестве. Так, например, люди высокого роста, или же умные, или умеющие быстро бегать, обладают очевидным преимуществом перед низкорослыми, глупыми или медленно бегающими, — особенно в течение большей части человеческой эволюции, когда еще приходилось защищаться от львов и гиен. Почему эволюция не сде- лала нас в среднем более крупными, более умными и более быстрыми, чем мы сейчас есть?

Задачи проектирования, с которыми имеет дело эволюция, оказываются сложнее, чем может показаться на первый взгляд, из-за того, что естественный отбор действует для особи в целом, а не для отдельных частей тела. Выживаете и оставляете после себя потомство или не справляетесь с этими задачами вы в целом, а не ваш крупный мозг или быстрые ноги. Увеличение одной из частей тела животного может быть выгодно ему по некоторым очевидным причинам, но в остальных отношениях окажется вредным. Так, например, эта единственная увеличенная часть может не сочетаться с остальными частями тела того же животного, или же будет забирать себе энергию, предназначенную для других частей.

Специалисты по эволюционной биологии выразят эту сложность одним волшебным словом — «оптимизация». Естественный отбор, как правило, придает каждой детали организма животного такой размер, скорость или количество, которыми будет обеспечено выживание и репродуктивный успех этого животного в целом, с учетом основных особенностей строения организма. Таким образом, сама по себе никакая черта не способна обеспечить максимальную ценность. Напротив, каждая черта стремится к некоему оптимальному, среднему показателю, не слишком большому и не слишком маленькому. Благодаря этому животное в целом добивается большего успеха, чем если бы отдельная черта оказалась увеличена или уменьшена.

Если в отношении животных эти рассуждения кажутся абстрактными, подумайте о технике, которой мы пользуемся каждый день. Те же по сути принципы применяются как в техническом проектировании, то есть в создании людьми машин, так и в эволюционном проектировании, то есть формировании животных путем естественного отбора. Возьмем в качестве примера машину, являющуюся предметом моей гордости, мой «фольксваген жук» 1962 года, кроме которого у меня в жизни автомобилей не было. (Те, кто увлекается машинами, помнят, что именно в 1962 году на «жуках» заднее окно впервые стали делать крупнее.) На гладкой равнинной дороге и при попутном ветре мой «фольксваген» может ехать со скоростью 65 миль в час. Владельцам «BMW» это определенно покажется недостаточным. Почему бы мне не выкинуть на свалку мой крошечный 4-цилиндровый двигатель в 40 лошадиных сил и не поставить вместо него 12-цилиндровый, мощностью в 296 лошадиных сил двигатель с «BMW 750IL», на котором ездит мой сосед, и не промчаться на скорости 180 миль в час по скоростной автостраде?

И даже я, почти совсем не разбираясь в автомобилях, понимаю, что такое решение непригодно. Для начала, огромный двигатель «BMW» не поместится в моторный отсек моего «фольксвагена», так что отсек пришлось бы увеличить. Далее, двигатель «BMW» должен устанавливаться спереди, а у «фольксвагена» моторный отсек сзади, так что мне пришлось бы менять коробку передач, привод и многое другое. Заменить пришлось бы также амортизаторы и тормоза, поскольку в моей машине они рассчитаны на то, чтобы сделать движение плавным и останавливаться со скорости 65, а не 180 миль в час. К тому времени, когда я закончил бы переделку своего «фольксвагена», предназначенную для того, чтобы поставить двигатель «BMW», от моего прежнего «жука» почти ничего не осталось бы, и все эти модификации обошлись бы в огромную сумму денег. Я полагаю, что мой крошечный двигатель в 40 лошадиных сил является оптимальным, в том смысле, что я не мог бы увеличить среднюю эксплуатационную скорость моей машины, не пожертвовав другими ее эксплуатационными характеристиками, — а заодно и другими аспектами собственного стиля жизни, также требующими значительных денежных вложений.

Законы рынка со временем приводят к исчезновению таких технических нелепостей, как «фольксваген» с двигателем «BMW», но все мы можем вспомнить уродливые сооружения, которые просуществовали довольно долго. Для тех, кто разделяет мой интерес к военному флоту, хорошим примером будут британские линейные крейсера. В годы, предшествовавшие Первой мировой войне, и в военные времена британский военно-морской флот спустил на воду тринадцать военных кораблей, так называемых линейных крейсеров, которые конструкторы сделали того же размера и с тем же числом крупнокалиберных орудий, что у линейных кораблей, но с намного большей скоростью движения. Получив максимально возможную скорость и огневую мощь, линейные крейсера сразу же вызвали интерес общественности, а пропаганда преподносила их как сенсацию. И все же, если взять линкор водоизмещением 28 ООО тонн, оставить вес крупных орудий почти таким же, и значительно увеличить вес двигателей, при этом сохраняя общий вес около 28 ООО тонн, неизбежно придется урезать вес каких-то других частей. В случае с линейными крейсерами особенно урезали броневой пояс, а кроме того, вес малых орудий, внутренних отсеков и зенитных вооружений. Результаты такого субоптимального общего конструкторского решения оказались фатальными. В 1916 году корабли военно-морских сил Великобритании «Индефатигейбл», «Куин Мэри» и «Инвинсибл», участвовавшие в Ютландском сражении, взорвались практически сразу после того, как в них попали снаряды немецких кораблей. Линейный крейсер «Худ» взорвался в 1941 году, всего через восемь минут после начала боя с немецким линкором «Бисмарк». Крейсер «Рипалс» был потоплен японской авиацией несколькими днями позже атаки японцев на Перл-Харбор, тем самым обретя сомнительную славу первого крупного военного корабля, уничтоженного с воздуха в ходе морского сражения. Руководство британского флота получило убедительные доказательства того, что значительное усиление отдельных элементов не приводит к оптимальному функционированию целого, и линейные крейсеры были сняты с производства.

Короче говоря, инженеры не могут совершенствовать отдельные детали в отрыве от машины в целом, поскольку отдельная часть потребует урезания денежных средств и пространства, которые могли бы быть использованы для других деталей, и не позволит увеличить их вес. Вместо этого инженеры ищут ответа на вопрос о том, какое именно сочетание деталей позволит оптимизировать эффективность работы машины. Точно так же и эволюция не может совершенствовать отдельные черты в отрыве от животного в целом, поскольку всякая структура, фермент или фрагмент ДНК потребляет энергию и занимает место, которые могли бы быть использованы на что-то иное. Естественный отбор склоняется к такой комбинации различных черт, которая обеспечит животному максимальные репродуктивные результаты. Следовательно, как инженеры, так и специалисты по эволюционной биологии должны оценивать, какой компромисс потребуется при увеличении чего бы то ни было, то есть, не только преимущества, но и издержки, которые оно за собой повлечет.

Рассуждать подобным образом в отношении нашего жизненного цикла сложно из-за того, что в нем присутствует много черт, которые, как может показаться, сокращают, а не увеличивают, нашу способность производить на свет потомство. Старение и смерть — лишь один из примеров; в качестве других можно назвать менопаузу у женщин, рождение одновременно только одного ребенка, роды не чаще раза в год, начало репродуктивной активности не ранее двенадцати-шестнадцати лет. Разве не оказал бы предпочтение естественный отбор такой женщине, у которой половая зрелость наступала бы в пятилетием возрасте, беременность длилась бы всего три недели, которая регулярно рожала бы по пять близнецов сразу, у которой не наступала бы менопауза, которая вкладывала бы большое количество биологической энергии в восстановление своего организма, доживала бы до 200 лет и, благодаря всему этому, оставляла бы после себя сотни потомков?

Задав этот вопрос в таком виде, мы допустили, что эволюция может менять в нашем организме отдельные детали, не затрагивая остальных, и не принимали в расчет скрытые издержки. Так, например, невозможно сократить срок беременности до трех недель, не меняя ничего ни в организме матери, ни в организме ребенка. Следует помнить, что в нашем распоряжении имеется лишь ограниченное количество энергии. Даже у тех, кто получает большую физическую нагрузку и употребляет высококалорийные продукты — например, у лесорубов, или у марафонских бегунов в период тренировок, — организм может усваивать не более 5000 калорий в день. Каким образом распределить эти калории между восстановлением собственного тела и воспитанием детей, если наша цель состоит в том, чтобы вырастить как можно больше детей?

Одна крайность состоит в том, чтобы вложить всю энергию в детей, не оставив ничего на биологическую репарацию, но тогда наше тело постареет и выйдет из строя еще до того, как мы воспитаем своего первого ребенка. Другой крайностью было бы вложение всей имеющейся в нашем распоряжении энергии в поддержание тела в хорошем состоянии; тогда мы, возможно, прожили бы долгую жизнь, но у нас не хватило бы энергии на рождение и воспитание потомства, поскольку это требует больших усилий. Естественный отбор, однако, должен отрегулировать относительно друг друга затраты энергии на репарацию и на репродукцию так, чтобы обеспечить максимальный репродуктивный результат, рассматриваемый в среднем за всю жизнь особи. Эта задача для разных биологических видов решается по-разному, в зависимости от таких факторов как риск неожиданной смерти, репродуктивные особенности вида и издержки, требуемые для разных типов репарации.

Рассуждая таким образом, можно делать проверяемые на практике предположения о том, как должны различаться животные по механизмам репарации и темпам старения. В 1957 году Джордж Уильямс, специалист по эволюционной биологии, привел некоторые поразительные факты о старении, понять сущность которых можно только с позиций эволюционного подхода. Рассмотрим несколько приводимых Уильямсом примеров и представим их иначе, на языке физиологии, описывающем биологическую репарацию; при этом медленное старение будет показателем хороших механизмов ремонта.

Первый пример касается того, в каком возрасте животное впервые участвует в размножении и производит на свет детенышей. Этот возраст у разных видов сильно различается: у людей крайне редко случается, чтобы у кого-то в возрасте младше двенадцати лет появлялись свои дети, тогда как всякая уважающая себя мышь уже в два месяца способна обзавестись мышатами. Животным, относящимся к тем видам, у которых начало размножения возможно только в достаточно поздние сроки, как у человека, требуется вкладывать много энергии в ремонт, чтобы гарантированно дожить до репродуктивного возраста. Таким образом, мы можем предполагать, что инвестиции в ремонт будут возрастать вместе с возрастом, в котором становится возможным размножение.

Например, более позднему, чем у мышей, возрасту начала размножения у человека соответствует то, что мы, люди, стареем намного медленнее, чем мыши, то есть, как можно предполагать, репарация нашего тела происходит намного эффективнее. Даже при изобилии пищи и самой лучшей медицинской помощи мышь лишь в редких случаях доживает до двух лет, тогда как для человека считается печальным не дожить до семидесяти двух. Эволюционная причина в том, что человек, вложивший в восстановление энергии не более, чем это делает мышь, умер бы задолго до достижения половой зрелости. Таким образом, восстановление человеческого организма более оправдано, чем восстановление организма мыши.

Из чего складываются на практике эти предполагаемые дополнительные затраты энергии? На первый взгляд, возможности репарации у человека производят жалкое впечатление. Ампутированная рука не отрастает заново, и наш скелет не заменяется регулярно, как это происходит у некоторых беспозвоночных, срок жизни которых непродолжителен. Однако, такие внушительные, но не часто происходящие замены целой структуры не обязательно оказываются наиболее весомыми пунктами в списке издержек на ремонт конкретного животного. Самым же затратным пунктом оказывается невидимая глазом замена множества клеток и молекул, происходящая каждый день. Даже если вы каждый день все свое время проводите, валяясь в постели, вам нужно получить с пищей около 1640 калорий, если вы мужчина (для женщин этот показатель составляет 1430 калорий) просто чтобы поддерживать в порядке свое тело. Большая часть энергии, полученной в результате метаболизма и направляемой на обслуживание организма, предназначена именно для этих невидимых плановых замен. Поэтому, как я полагаю, мы ценимся больше мыши, поскольку у человека в самовосстановление вкладывается большая доля энергии, а на другие цели, например, на сохранение температуры тела или на заботу о потомстве, — меньшая.

Второй пример, который я хочу рассмотреть, связан с риском непоправимого ущерба. Некоторые повреждения организма потенциально устраняются репарацией, но возможны и такие, которые гарантированно приводят к гибели (например, если вас съест лев). Если велики шансы, что завтра вас слопает лев, нет смысла сегодня платить стоматологу за начало лечения зубов. И стоит, не переживая из-за порчи зубов, немедленно заняться производством потомства. Но если риск смерти от происшествий с непоправимыми последствиями низок, тогда возможно получить выгоду в виде увеличившейся продолжительности жизни, от вложения энергии в дорогостоящие механизмы репарации, замедляющие старение. Таким же образом рассуждают владельцы «мерседесов», в Германии и в США выделяющие средства на смазку машин, а в Новой Гвинее предпочитают этого не делать.

В биологии, рассуждая аналогичным образом, мы замечаем, что риск стать жертвой хищника для птиц ниже, чем для млекопитающих (поскольку птицы могут улететь от преследователей), а для черепах ниже, чем для большинства других рептилий (поскольку черепаху защищает панцирь). Следовательно, у птиц и черепах есть возможность получить большую выгоду от наличия механизмов репарации, пусть и дорогостоящих, по сравнению с не умеющими летать млекопитающими и рептилиями без панциря, которых вскоре все равно съедят хищники. И действительно, если сравнить домашних питомцев, получающих достаточно корма и защищенных от хищников, то птицы живут дольше (то есть, медленнее стареют), чем млекопитающие того же размера, а черепахи живут дольше рептилий того же размера, не имеющих панциря. Лучше всего защищены от хищников морские птицы, такие как буревестники и альбатросы, гнездящиеся на островах далеко в океане, где нет хищников. Жизненный цикл у них почти столь же неспешен, как у человека. Некоторые альбатросы начинают размножаться лишь в возрасте десяти лет, а продолжительность их жизни нам до сих пор нам неизвестна: она оказалась длиннее, чем срок службы металлических колец, которые начали надевать этим птицам биологи несколько десятилетий назад, чтобы определить их возраст. За те десять лет, которые альбатрос еще не приступил к размножению, в популяции мышей могли смениться шестьдесят поколений, большая часть из которых была съедена хищниками или умерла от старости.

В качестве третьего примера рассмотрим самцов и самок одного и того же вида. Мы можем предполагать, что большую выгоду принесут механизмы репарации и более медленное старение тому полу, у которого ниже смертность от несчастных случаев. У многих, возможно, даже у большинства видов, этот показатель у самцов выше, чем у самок, отчасти из-за того, что самцы больше рискуют, участвуя в схватках и бесстрашно демонстрируя себя. Это, конечно же, верно и в отношении современных мужчин в наши дни, и так же обстояли дела, возможно, в течение всей истории человека как вида, — именно мужчины чаще погибают в войнах с мужчинами из других групп, а также в схватках с представителями своей группы. Кроме того, у многих видов самцы крупнее самок, а исследования, в которых изучались благородные олени и птицы семейства трупиаловых, показали, что в условиях недостатка пищи для самцов вероятность умереть выше, чем для самок.

Более высокий уровень смертности от несчастных случаев среди мужчин коррелирует с тем, что они и стареют быстрее женщин, и смертность по причинам, не связанным с несчастными случаями, среди них также выше, чем у женщин. В настоящее время продолжительность жизни женщин примерно на шесть лет больше, чем у мужчин; отчасти эта разница объясняется тем, что среди мужчин больше курильщиков, чем среди женщин, но то же различие в продолжительности жизни представителей разных полов наблюдается и среди некурящих. Эти различия заставляют предположить, что эволюция запрограммировала человека таким образом, что женщины вкладывают больше энергии в самовосстановление, тогда как мужчины — в сражения. Иными словами, репарация мужчины не в такой степени оправданна, как репарация женщины. При этом я не хочу подвергнуть несправедливой критике битвы, в которых участвуют мужчины, поскольку они служат важной эволюционной цели, преследуемой этими мужчинами: приобрести жен и обеспечить ресурсы для своих детей и своего племени, в ущерб другим мужчинам, их детям и их племени.

Последний пример, который я здесь приведу, показывает, что некоторые удивительные для нас проявления старения становятся понятны только с эволюционной точки зрения, и касается этот пример такого исключительно человеческого феномена как продолжение жизни после завершения репродуктивного возраста, в особенности после наступления у женщин менопаузы. Поскольку двигателем эволюции служит передача генов последующим поколениям, другие виды животных редко живут долго после завершения репродуктивного возраста. Природа запрограммировала их так, чтобы смерть совпадала с завершением фертильности, так как после этого поддержание тела в хорошем состоянии уже не несет эволюционных выгод. И человек, как мы замечаем, является здесь исключением, в причинах которого необходимо разобраться, поскольку заложенные в нас программы приводят к тому, что после наступления менопаузы женщины живут еще несколько десятилетий, а мужчины доживают до такого возраста, в котором большинство из них уже не занимается производством потомства.

Но стоит задуматься над этим, как причины становятся очевидными. Активная фаза заботы о потомстве у человека необычно затягивается, продолжаясь почти два десятилетия. Даже те представители старшего поколения, у которых уже выросли собственные дети, играют важнейшую роль для выживания не только детей своих детей, но и всего племени. Они выступают в качестве носителей значимых знаний, что играло особенную роль в эпоху до возникновения письменности. В связи с этим природа запрограммировала у нас возможность поддерживать остальные части организма в приемлемом состоянии даже в возрасте, когда репродуктивная система женщины уже не может функционировать.

Вопрос, над которым приходится серьезно задуматься, состоит в том, зачем изначально естественный отбор запрограммировал наличие менопаузы у женщин. Ее, как и старение, нельзя назвать физиологически неизбежным явлением. У большинства млекопитающих, в том числе у мужчин, а также у шимпанзе и горилл обоих полов, с возрастом происходит постепенное снижение, а лишь затем окончательное прекращение фертильности, тогда как у женщин наблюдается резкое завершение фертильности. Почему же у нас сложилась такая своеобразная черта, которая может показаться приводящей к снижению плодовитости? Не поддержал бы естественный отбор существование женщины, у которой фертильность сохранялась бы до последнего вдоха?

Возможно, менопауза у женщин стала результатом двух других исключительных особенностей человека: исключительно высокого риска для матери при деторождении и опасности, которую представляет смерть матери для ее потомства. Вспомним описанное в третьей главе соотношение размеров человеческого ребенка и его матери: человеческий младенец весом 7 фунтов рождается у матери весом 100 фунтов, тогда как крошечный, весом всего 4 фунта детеныш гориллы рождается у матери весом 200 фунтов. В результате деторождение представляет опасность для женщины. До появления современного акушерства женщины часто умирали при родах, тогда как у горилл и шимпанзе материнской смертности в родах практически не случается.

Вспомним также описанную в третьей главе огромную зависимость человеческих младенцев от родителей, особенно от матери. Поскольку человеческие дети развиваются очень медленно и после отлучения от груди даже не в состоянии сами себя прокормить (в отличие от детенышей обезьян), смерть матери в обществе охотников и собирателей с большой вероятностью становилась фатальной для ее детей, при этом их выживание без нее представлялось возможным в возрасте, намного более позднем, чем для приматов любого другого вида в такой ситуации. Таким образом, мать из племени охотников и собирателей, имея нескольких детей, рисковала их жизнью при каждых последующих родах. Поскольку ее суммарный вклад в воспитание уже имеющихся детей рос по мере их взросления, а также поскольку риск смерти, с которым сопряжено деторождение, также с возрастом увеличивался, шансов выиграть в этом опасном мероприятии у нее было тем меньше, чем старше она становилась. Если у вас уже есть трое детей, все еще зависимых от матери, зачем рисковать этими тремя ради четвертого?

Возможно, это снижение шансов на успех и привело путем естественного отбора к прекращению фертильности женщины в форме менопаузы, нацеленному на то, чтобы защитить предшествующие вложения матери в ее детей. Поскольку для отцов деторождение не влечет за собой никакого риска, у мужчин менопауза не возникла. На примере менопаузы, как и в случае со старением, можно увидеть, как эволюционный подход разъясняет те черты нашего жизненного цикла, которые иначе могли бы показаться нелогичными. Возможно даже, что менопауза возникла не ранее, чем 40 ООО лет назад, когда кроманьонцы и другие анатомически современные люди стали часто доживать до возраста шестидесяти и более лет. Неандертальцы и более ранние люди обычно не доживали до сорока лет, так что менопауза не принесла бы их женщинам никаких выгод, если бы наступала в том же возрасте, как у современной Femina sapiens.

Таким образом то, что продолжительность жизни современного человека дольше, чем у человекообразных приматов, стало возможным не только благодаря культурным приспособлениям, таким как орудия для добывания пищи и защиты от хищников. В ее основе лежат также биологические приспособления, а именно менопауза и возросший вклад организма в биологическую репарацию. Независимо от того, сложились ли эти биологические приспособления именно в период «Большого скачка» или ранее, они относятся к тем изменениям жизненного цикла, которые позволили третьему виду шимпанзе обрести человеческий облик.

Последний вывод, который мне хотелось бы сделать по поводу эволюционного подхода к старению, будет таким: данный подход подрывает позиции, в течение долгого времени преобладавшие в физиологическом рассмотрении процесса старения. В геронтологических трудах присутствует навязчивая идея поисков «причины старения» — желательно, единственной, и во всяком случае не более нескольких основных причин. На моей памяти как биолога на звание «Той самой причины» претендовали гормональные изменения, ухудшение состояния иммунной системы и упадок деятельности нервной системы, при этом ни один из кандидатов не располагал убедительными доказательствами в свою пользу. А эволюционный подход приводит к мысли, что эти поиски причины останутся тщетными. Одного, или даже нескольких преобладающих механизмов старения существовать не может. Напротив, под действием естественного отбора происходит выравнивание темпов старения всех физиологических систем, в результате чего старение складывается из бесчисленных одновременных изменений.

В основе этого предположения лежит следующее. Нет смысла осуществлять дорогостоящее обслуживание одной-единственной части тела, если остальные части придут в упадок быстрее. Естественный отбор не позволяет отдельным системам испортиться намного раньше остальных, поскольку в таком случае затраты на дополнительную репарацию именно этих нескольких систем обеспечат большой рост продолжительности жизни, и такие затраты будут оправданны. Точно так же владельцы «мерседесов» не станут устанавливать дешевые свечи, вкладывая при этом большие средства во все остальные детали своих машин. Если бы они поступали так глупо, это означало бы вдвое сократить срок службы дорогостоящего автомобиля вместо того, чтобы вложить всего на несколько долларов больше ради хороших свечей. Но не имеет смысла также тратить огромные средства на бриллиантовые свечи, если остальные части автомобиля проржавеют и развалятся раньше, чем износятся такие свечи. Таким образом, оптимальной стратегией как для владельцев «мерседесов», так и для человеческого организма, будет восстановление всех частей наших машин и тел с такой регулярностью, чтобы окончательный выход из строя всех систем произошел бы одновременно.

Мне представляется, что эта печальная картина соответствует действительности, и что наша жизнь завершается скорее в соответствии с этим эволюционным идеалом, чем под действием «причины старения», столь долго и безуспешно разыскиваемой физиологами. Признаки старения можно обнаружить повсюду. Я уже замечаю у себя признаки износа зубов, значительное ухудшение работы мускулов, заметное снижение слуха, зрения, обоняния и вкусового восприятия. У женщин все названные каналы имеют большую остроту восприятия, чем у их ровесников-мужчин, какую бы возрастную группу мы ни сравнивали. Впереди меня ждет целый перечень хорошо известных проблем: слабость сердца, склерозирование артерий, повышенная хрупкость костей, замедление почечной фильтрации, снижение сопротивляемости иммунной системы и потеря памяти. Этот список можно продолжать почти до бесконечности. Эволюция, судя по всему, устроила организм так, чтобы все наши системы изнашивались, а в репарацию мы вкладывали бы лишь столько, сколько будет оправданным.

С практической точки зрения этот вывод кажется огорчительным. Если бы существовала одна-единственная, главнейшая причина старения, устранение ее дало бы нам источник вечной молодости. Эта мысль во времена, когда старение считалось в основном явлением гормонального характера, подтолкнула некоторых к попыткам добиться чудесного омоложения стариков с помощью гормональных инъекций или пересадки половых желез из молодого организма. Одна из таких попыток стала сюжетом рассказа сэра Артура Конан Дойла «Человек на четвереньках», в котором пожилой профессор Пресбери, безумно влюбившийся в молодую женщину, отчаянно желает омолодиться, но вместо этого после полуночи начинает бегать на четвереньках, как обезьяна. Великий Шерлок Холмс находит причину: профессор стремился обрести молодость, делая себе инъекции сыворотки обезьяны-хульмана.

Я мог бы предостеречь профессора Пресбери, что близорукая одержимость проксимальным объяснением причин уводит его по ложному пути. Задумайся он о первоначальных эволюционных причинах, ему стало бы понятно, что естественный отбор никогда не позволил бы нам дряхлеть под воздействием одного-единственного механизма, которое можно было бы устранить простым лечением. Возможно, это и к лучшему. Шерлок Холмс очень беспокоился по поводу того, что могло бы случиться, если бы люди все же нашли такой эликсир жизни:

«Здесь кроется опасность для человечества, и очень грозная опасность. Вы только вдумайтесь, Уотсон: стяжатель, сластолюбец, фат — каждый из них захочет продлить свой никчемный век. И какой же зловонной клоакой станет тогда наш бедный мир!»

Холмс с облегчением узнал бы, что, как нам сейчас представляется, в действительности этого никогда не произойдет.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

УНИКАЛЬНОСТЬ РОДА ЛЮДСКОГО

В первой и второй частях книги рассказывалось о генетически определенных основах наших уникальных культурных особенностей. Мы видели, что в число этих основ входят известные признаки человеческого скелета, например, большая черепная коробка, а также особенности, необходимые для прямохождения. К ним относятся также характер наших мягких тканей, наше поведение, эндокринологические особенности, касающиеся репродуктивной сферы, и общественная организация.

Но если бы эти генетически предопределенные черты были единственными отличительными особенностями человека, мы не выделялись бы среди остальных животных и не смогли бы, как это сейчас происходит, поставить под угрозу выживание как свое собственное, так и других видов. Другие животные, например, страусы, ходят на двух ногах. Некоторые обладают относительно крупным мозгом, пусть и не таким большим, как у нас. Некоторые живут моногамными колониями (многие морские птицы) или отличаются очень большой продолжительностью жизни (альбатросы и черепахи).

Нет, наша уникальность состоит в культурных особенностях, которые основаны на этом генетическом фундаменте и которые, в свою очередь, дают нам нашу силу. Наши культурные особенности включают в себя разговорный язык, искусство, применение орудий и земледелие. Но если на этом остановиться, у нас сложится однобокое и самодовольное представление о собственной уникальности. Мы гордимся теми отличительными чертами, которые я только что упомянул. Тем не менее археологические данные показывают, что появление земледелия принесло не только благо, но и проблемы, поскольку некоторым оно было выгодно, но многим нанесло серьезный ущерб. Злоупотребление определенными химическими веществами является совершенно безобразной особенностью человека. Но оно, по крайней мере, не ставит под угрозу выживания нашего вида, в отличие от двух других культурных практик, а именно, геноцида и массового уничтожения других видов. Мы чувствуем себя неловко, размышляя о том, считать ли эти явления случайными патологическими отклонениями или же чертами, глубоко свойственными человеку, как и те, которыми мы более всего гордимся.

Все эти культурные черты, определяющие человеческий облик, явно отсутствуют у животных, даже у наших ближайших родственников. Они определенно возникли через какое-то время после того, как наши предки отделись от других шимпанзе около семи миллионов лет назад. Более того, пусть мы и не имеем возможности узнать, умели ли неандертальцы говорить, принимали ли наркотики и практиковали ли геноцид, у них несомненно не было ни земледелия, ни искусства, и делать радиоприемники они не умели. Последние перечисленные особенности, следовательно, появились у человека совсем недавно, в течение последних нескольких десятков тысяч лет. И все же они не могли возникнуть на пустом месте. У этих явлений обязательно были свои предшественники в животном мире, и вопрос только в том, способны ли мы их распознать.

О каждой из наших определяющих черт следует задать себе вопрос: какими у нее были те самые предшественники? Когда именно у наших предков эта черта приобрела свою современную форму? Какой она была на ранних этапах своей эволюции, и можно ли проследить эти этапы средствами археологии? Мы уникальны на Земле, но уникальны ли мы во Вселенной?

Две наши наиболее опасные черты, геноцид и уничтожение окружающей среды, будут обсуждаться позже, в четвертой и пятой частях. Здесь же мы рассмотрим некоторые из вышеупомянутых вопросов в отношении наших благородных черт, а также особенностей, имеющих в себе отрицательные и положительные стороны, и тех, которые лишь в небольшой степени деструктивны. В восьмой главе рассматривается происхождение устной речи, которая, как я предположил во второй главе, могла дать стимул «Большому скачку», и которую всякий упомянул бы, перечисляя наиболее важные отличия человека от животных. Задача проследить развитие человеческого языка может показаться на первый взгляд попросту невыполнимой. До зарождения письменности язык не оставлял никаких археологических материалов, в отличие от первых опытов человека в искусстве, земледелии и создании орудий труда. Похоже, не найдется ни одного ныне существующего простого человеческого языка или языка животных, который мог бы считаться примером этих ранних этапов.

В действительности, у языка бесконечное число предшественников в животном мире: это системы голосового общения, сложившиеся у многих видов животных. Только сейчас мы начинаем понимать, насколько сложными являются некоторые из этих систем. Мы также увидим, что существуют и весьма простые языки, неосознанно изобретенные современными людьми, и на примере этих языков можем неожиданно много узнать. Если рассмотреть вместе эти сложные «языки» животных и простые человеческие языки, то окажется, что они с обеих сторон выстраивают мост через ту пропасть, которая, как может показаться, разделяет животных и человека в отношении речи.

Девятая глава посвящена происхождению искусства, наиболее благородного из человеческих изобретений. Кажется, человеческое искусство, предположительно создаваемое исключительно для удовольствия и никак не способствующее передаче наших генов, находится будто на другом берегу, оторванное от всякого животного поведения. Но при этом живописные произведения и рисунки, созданные живущими в неволе приматами и слонами — какими бы мотивами ни руководствовались эти животные-художники, — настолько похожи на работы художников-людей, что ввели в заблуждение специалистов и были куплены коллекционерами. Если кто-то все же принижает значение произведений искусства, созданных животными, называя их неестественными, что же ему останется сказать о разноцветных сооружениях, тщательно возведенных обычными самцами шалашников? Эти шалаши играют неоспоримо важную роль в распространении генов. Я считаю, что человеческое искусство первоначально играло ту же роль и часто сохраняет эту функцию и в наши дни. Поскольку искусство, в отличие от языка, оставляет после себя археологические материалы, мы знаем, что человеческое искусство получило распространение лишь во времена «Большого скачка».

Земледелие, предмет десятой главы, имеет прецедент, но не предшественника, в животном мире; это сады цикадок, вида, который не связан с человеком близким родством. Археологические данные позволяют нам отнести «повторное изобретение» человеком земледелия к эпохе намного более поздней, чем «Большой скачок»; это произошло не позже, чем 10 ООО лет назад. Переход от охоты и собирательства к земледелию обычно считается решительным шагом на пути к прогрессу, позволившему наконец людям обеспечить себе постоянные запасы пищи и получить свободное время, необходимое для создания того, что считается великими достижениями современной цивилизации. Тем не менее если мы внимательно присмотримся к этому переходу, то выводы наши будут иными: большинству людей этот переход принес инфекционные заболевания, недоедание и сокращение продолжительности жизни. Если рассматривать человеческое общество в целом, то земледелие осложнило жизнь женщинам и породило сословное неравенство. С земледелием, более с чем- либо во всех остальных важных вехах на пути от шимпанзе к человеку, неразрывно связаны причины нашего взлета и нашего падения.

Злоупотребление токсичными химическими веществами представляет собой широко распространенное среди людей явление, а документальные подтверждения указывают на существование этой особенности лишь на протяжении последних 5000 лет, хотя она вполне могла возникнуть намного раньше, в доземледельческие времена. Это явление, в отличие от земледелия, принесшего и выгоды, и проблемы, является исключительно вредным и ставит под угрозу выживание пусть не вида, но отдельных индивидуумов. Может показаться, что употребление наркотиков, как и искусство, не имеет прецедентов в животном мире и не выполняет биологической функции. И все же в одиннадцатой главе я буду говорить о том, что оно вписывается в достаточно большую группу структур или форм поведения, имеющихся у животных и опасных для тех, у кого они имеются или кто практикует такое поведение; функция подобных форм парадоксальным образом определяется именно их опасностью.

Хотя для всех человеческих особенностей в животном мире могут быть найдены предшественники, эти наши черты все равно считаются определяющими свойствами человека, поскольку на Земле мы уникальны в том, до какой степени у нас развиты эти особенности. Насколько уникальны мы во Вселенной? При условии, что на некой планете имеются условия для существования жизни, насколько вероятно развитие на ней разумных форм, обладающих высокими технологиями? Было ли их появление на Земле практически неизбежным, существуют ли они в настоящее время на бесчисленных планетах, движущихся по орбитам вокруг других звезд?

У нас нет возможности доказать непосредственными методами, существуют ли где-либо еще во Вселенной существа, обладающие языком, искусством, занимающиеся земледелием или употребляющие наркотики, поскольку с Земли мы не можем определить наличия этих признаков на планетах, относящихся к системам других звезд. Тем не менее мы могли бы заметить существование высоких технологий, если бы они, подобно нашим собственным, позволяли отправлять космические зонды и посылать электромагнитные сигналы в межзвездное пространство. В двенадцатой главе я рассмотрю до сих пор продолжающиеся поиски разумной жизни за пределами Земли. Я приведу подтверждения из совершенно другой области — из исследований эволюции дятлов на Земле, — которые показывают неизбежность развития разумной жизни, и, следовательно, отвечают на вопрос о нашей уникальности, не только на Земле, но и в досягаемой для нас Вселенной.

Глава 8. Мосты к человеческому языку

 Традиционно считается, что голосовую коммуникацию животных и человеческую речь разделяет пролив огромной ширины, через который невозможно перебросить мост. Однако, в последнее время были проведены исследования голосовых сигналов у животных, которые показали, что эта форма коммуникации намного сложнее, чем ранее предполагалось. С другой стороны, известны десятки случаев, когда люди были вынуждены, в силу исключительных социальных обстоятельств, создавать упрощенные языки, которые, возможно, являются примером двух первобытных этапов в эволюции человеческого языка. Таким образом, мы начинаем понимать, что наша самая уникальная и важная особенность, выделяющая нас среди животных, все же имела предшественников в животном мире.

Происхождение человеческого языка является важнейшим вопросом, на который требуется найти ответ, чтобы понять, как мы обрели наши уникальные человеческие особенности. Язык позволяет людям сообщать друг другу намного более точную информацию, чем это могут сделать животные. Язык позволяет обсуждать совместные планы, учить друг друга и учиться, узнавая о том, что произошло с кем-то другим в прошлом. С его помощью мы можем хранить в нашем сознании точные представления о мире и таким образом кодировать и перерабатывать информацию намного эффективнее, чем это способны делать любые животные. Не имея языка, мы никогда не смогли бы задумать и создать Шартрский собор — или ракеты «Фау-2». Именно поэтому во второй главе я высказал мнение, что «Большой скачок» (тот этап человеческой истории, когда наконец возникли инновации и искусство) стал возможен благодаря возникновению устной речи в современном ее виде.

Может показаться, что человеческий язык и голосовую коммуникацию животных разделяет огромный пролив. Со времен Дарвина понятно, что загадочное происхождение человеческого языка объясняется эволюцией; так существовал ли некий мост через этот пролив? Соглашаясь с тем, что мы эволюционировали из животных, у которых человеческая речь отсутствовала, мы должны признать, что наш язык также эволюционировал и совершенствовался со временем, как и человеческий таз, череп, орудия и искусство. Должен был существовать промежуточный этап в развитии языка, ступень, находящаяся между восклицаниями обезьян и языком шекспировских сонетов. Дарвин прилежно отмечал в блокнотах этапы речевого развития своих детей, а также размышлял о языках первобытных народов, в надежде раскрыть эту тайну эволюции.

К сожалению, истоки языка проследить сложнее, чем происхождение человеческого таза, черепа, орудий и искусства. Все последние могут сохраниться в виде окаменелостей, которые мы, обнаружив, датируем, а устное слово мгновенно исчезает. Мне так досадно об этом думать, что я часто воображаю машину времени, с помощью которой я мог бы установить магнитофоны в лагере древних гоминидов. Возможно, я обнаружил бы, что австралопитеки издавали ворчание, почти такое же, как у шимпанзе; что ранние Homo erectus использовали отдельные различимые слова, а через миллион лет начали использовать предложения из двух слов; что Homo sapiens перед «Большим скачком» научились связывать слова в более длинные цепочки, все же почти лишенные грамматики; и что синтаксис и полный комплекс звуков современной речи появились только во время «Большого скачка».

Увы, у нас нет такого ретроспективного магнитофона, и нет шансов, что когда-нибудь он появится. Как мы можем надеяться проследить происхождение речи без этой волшебной машины времени? До недавнего времени я ответил бы, что остается лишь строить догадки, и надеяться на большее нет смысла. Тем не менее в этой главе я постараюсь воспользоваться двумя быстро расширяющимися комплексами данных, которые, возможно, позволят начать выстраивать мосты через пролив, разделяющий звуки, издаваемые животными, и речь людей; при этом строиться эти мосты будут с каждого из противоположных берегов.

Недавно проведенные с помощью современной техники исследования голосовых сообщений диких животных, особенно наших родственников-приматов, составляют основание моста на стороне животных. То, что издаваемые животными звуки стали предшественниками человеческой речи, давно очевидно, но только сейчас мы начинаем ощущать, насколько далеко зашли животные в направлении изобретения собственных «языков». Где следует искать начало моста со стороны человека, до последнего времени было неясно, поскольку все существующие человеческие языки кажутся бесконечно более развитыми, чем звуковая коммуникация животных. Однако в последнее время стали говорить о том, что многочисленная группа человеческих языков, которыми большинство лингвистов пренебрегает, в действительности представляет собой два первобытных этапа, расположенных на «насыпи», уходящий в этот пролив со стороны человеческого языка.

Многие дикие животные общаются друг с другом звуками, из которых самыми знакомыми нам являются пение птиц и собачий лай. Большинство из нас почти каждый день может слышать звуки, издаваемые каким-либо животным. Ученые уже много веков изучают эти звуки. Несмотря на то, что человек издревле живет рядом с животными, мы лишь недавно неожиданно начали больше понимать эти привычные, вездесущие звуки, благодаря применению новых технологий: для записи голосов животных используются современные магнитофоны, электронный анализ записей позволяет выявить тонкие различия, которые не в состоянии уловить невооруженное ухо человека; записи голосов воспроизводятся там, где их слышат животные, и ученые наблюдают за реакцией на эти голоса, а также на записи, в которых с помощью электронной аппаратуры крики животных перегруппированы в ином порядке. Эти методы показывают, что голосовое общение животных намного более похоже на язык, чем предполагалось еще тридцать лет назад.

Наиболее сложным из изученных на сегодня «языков животных» является язык широко распространенной африканской обезьяны размером с кошку — зеленой мартышки. Одинаково комфортно чувствующие себя как на деревьях, так и на земле, в саванне и в тропическом лесу, зеленые мартышки относятся к тем видам обезьян, которых чаще всего видят посетители природных парков Восточной Африки. Надо полагать, что африканцам этот вид знаком сотни тысяч лет, с тех пор, как мы существуем как вид Homo sapiens. В качестве домашних питомцев они были завезены в Европу, возможно, более 3000 лет назад и, конечно же, знакомы европейским биологам, изучающим Африку, еще с XIX века. Многие неспециалисты, никогда не бывавшие в Африке, тоже знакомы с зелеными мартышками, так как видели их в зоопарке.

Как и другие животные, дикие зеленые мартышки регулярно оказываются в ситуациях, в которых эффективная коммуникация и изложение информации помогают выжить. Примерно три четверти смертей зеленых мартышек в дикой природе связаны с нападениями хищников. Представьте себя на месте зеленой мартышки: необходимо уметь отличать орла, одного из главных врагов зеленых мартышек, от африканского белобокого грифа, другой крупной и высоко летающей птицы, которая питается падалью и не представляет никакой угрозы для живых обезьян. Крайне важно правильно действовать при появлении орла, а также сообщить об этом родственникам. Если ты не узнаешь орла, то погибнешь; если тебе не удается сообщить об опасности родственникам, погибнут они, унося с собой твои гены; а если ты за орла принимаешь птицу, которая в действительности является грифом, то напрасно тратишь время на меры обороны, тогда как остальные обезьяны в это время спокойно добывают себе пищу.

Помимо решения такого рода проблем с хищниками, зеленые мартышки должны уметь разбираться в сложных общественных отношениях, связывающих их друг с другом. Они живут группами и конкурируют за территорию с другими группами. Таким образом, крайне важно отличать обезьяну из другой группы, вторгающуюся на вашу территорию, от неродственного тебе члена вашей группы, который весьма вероятно может тебя толкнуть, и от близкого родственника из твоей группы, на чью поддержку ты можешь рассчитывать. Зеленым мартышкам, попавшим в беду, требуются способы сообщать родственникам, что именно они, а не какая-нибудь другая обезьяна, нуждаются в помощи. Им также требуется знать и передавать информацию об источниках пищи: например, какие именно из тысяч видов растений и животных, встречающихся в окрестностях, годятся в пищу, какие — ядовиты, и где и когда можно отыскать те, которые съедобны. По всем этим причинам зеленым мартышкам выгодно иметь эффективные способы коммуникации и представления сведений о своем мире.

Несмотря на наличие всех этих причин, а также на долгую историю близких контактов людей с зелеными мартышками, мы все же не признавали за ними сложных знаний о мире и голосовой коммуникации до середины 1960-х годов. С тех пор наблюдения за поведением зеленых мартышек показали, что они с большой точностью различают типы хищников, и выделяют различные типы среди себе подобных. Они принимают совершенно разные меры защиты, когда им угрожают леопарды, орлы или змеи. Они по-разному реагируют на доминантных и подчиненных членов собственной стаи, и по-разному — на доминантных и подчиненных членов соперничающей стаи, по-разному — на членов разных соперничающих с ними стай, по-разному — на мать, бабушку со стороны матери, сиблинга и не состоящих с ними в родстве членов собственной стаи. Они понимают, кто кому приходится родственником: если детеныш обезьяны зовет, то мать поворачивается к нему, а остальные зеленые мартышки поворачиваются посмотреть, что будет делать мать малыша. Это то же самое, как если бы у зеленых мартышек были названия для нескольких видов хищников и нескольких десятков разных типов обезьян.

Первым ключом к тому, как зеленые мартышки передают эту информацию, стали наблюдения биолога Томаса Струсейкера за зелеными мартышками, живущими в кенийском национальном парке Амбосели. Он заметил, что зеленые мартышки по-разному обеспечивают свою безопасность при появлении хищников трех типов; в каждом из случаев мартышки издавали крики тревоги, настолько заметно отличавшиеся, что Струсейкер смог разобрать различия, не применяя никаких электронных устройств и не проводя сложного анализа. Когда зеленые мартышки встречают леопарда или представителя любого другого вида крупных диких кошек, самцы мартышек многократно и громко тявкают, а самки издают высокочастотное щебетание, при этом все остальные мартышки, находящиеся в пределах слышимости, торопливо лезут на дерево. Увидев хохлатого орла высоко в небе, зеленые мартышки издают короткое покашливание из двух слогов, и остальные обезьянки, услышав этот звук, смотрят в небо или бегут в кусты. Заметив питона или другую опасную змею, мартышка издает «щебечущий» крик, который заставляет прочих мартышек в окрестностях встать на задние лапы и осмотреть землю вокруг (чтобы увидеть, где змея). Начиная с 1977 года, супруги Роберт Сейфарт и Дороти Чени искали доказательства тому, что эти крики действительно выполняют различные функции, соответствующие предположениям, которые сделал из своих наблюдений Струсейкер. Порядок проведения эксперимента был следующим. Сначала они записывали на магнитофон крик обезьяны, функцию которого наблюдал ранее Струсейкер (например, «предостережение о леопарде»). Потом, через несколько дней, отыскав туже группу обезьян, кто-то один, Чени или Сейфарт, прятал в ближайших кустах громкоговорители и магнитофон, а другой начинал снимать обезьян кино- или видеокамерой. Через пятнадцать секунд один из двух ученых включал через динамики запись, а второй продолжал снимать обезьян в течение минуты, чтобы посмотреть, поведут ли себя мартышки в соответствии с предполагаемой функцией крика (например, заберутся ли на дерево, услышав в записи звук предполагаемого «предостережения о леопарде»). Оказалось, что воспроизведение «предостережения о леопарде» действительно заставляло обезьян забираться на дерево, тогда как на «предостережение об орле» и «предостережение о змее» они реагировали поведением, связанным с причинами, вызывающими эти предостережения в естественных условиях. Следовательно, замеченная связь между наблюдаемым поведением и криком об опасности была не случайной, и крики действительно выполняли те функции, о которых были высказаны предположения в результате наблюдений.

Тремя криками, которые я упомянул, словарный запас мартышек вовсе не исчерпывается. Помимо этих громких и часто применяющихся сигналов об опасности существует по меньшей мере три менее «строгих» сигнала тревоги, которые используются реже. Первый издается при появлении павианов и заставляет услышавших его зеленых мартышек насторожиться. Второй является реакцией на млекопитающих типа шакалов и гиен, которые лишь изредка охотятся на зеленых мартышек, и заставляет обезьян бросить взгляд на появившееся животное и на всякий случай медленно двинуться в сторону дерева. Третий из менее «строгих» сигналов тревоги относится к появлению незнакомых людей, и после него зеленые мартышки тихонько перебираются в сторону зарослей или залезают на вершину дерева. Тем не менее предполагаемые функции этих трех менее тревожных криков остаются неподтвержденной гипотезой, поскольку их еще не проверили с помощью экспериментов с применением звуковоспроизводящей техники.

Когда зеленые мартышки общаются друг с другом, они издают хрюкающие звуки. Даже ученым, многие годы слушающим голоса зеленых мартышек, эти хрюканья социального характера на слух кажутся одинаковыми. Когда эти звуки записывают и демонстрируют в виде частотного спектра на экране прибора для анализа звука, изображения выглядят одинаковыми. Только когда спектры измерили точнейшим образом, Чени и Сейфарт выявили (и то не во всех случаях!) различия между хрюканьем, характерные для четырех социальных контекстов: при приближении к доминантной обезьяне, при приближении к подчиненной обезьяне, при наблюдении за другой обезьяной, и тогда, когда обезьяна заметила чужую стаю.

Воспроизведение хрюканья, записанного в этих четырех разных ситуациях, заставляло обезьян вести себя несколько по-разному. Так, например, они смотрели в сторону громкоговорителя, если воспроизводимое хрюканье принадлежало «приближающейся» доминантной обезьяне, тогда как в случае, когда воспроизводился звук, контекстно соответствующий ситуации «вижу другую стаю», мартышки смотрели в ту сторону, куда были обращены громкоговорители. Дальнейшее наблюдение за обезьянами в естественных условиях показало, что сами эти крики также вызывают слегка различное поведение.

Зеленые мартышки намного лучше человека настроены на распознавание криков своего вида. При простом слушании их голосов и наблюдении за ними, без записи и повторного воспроизведения криков, исследователи совершенно не представляли, что мартышки используют по меньшей мере четыре разных типа хрюканья, — а возможно, и множество других. Как пишет Сей- фарт, «наблюдение за тем, как зеленые мартышки хрюкают, обращаясь друг к другу, во многом напоминает наблюдение за беседующими людьми, чью речь мы не слышим. Очевидных реакций или ответов на хрюканье заметить не удается, поэтому вся система кажется непонятной, — то есть, она остается непонятной до того момента, пока вы не начнете воспроизводить записанные голоса мартышек». Эти открытия показывают, насколько легко можно недооценить объем голосового репертуара некого вида.

У зеленых мартышек из Амбосели имеется как минимум десять предполагаемых «слов», означающих: «леопард», «орел», «змея», «павиан», «другое хищное млекопитающее», «незнакомый человек», «доминантная обезьяна», «подчиненная обезьяна», «смотрю на другую обезьяну» и «вижу чужую стаю». Тем не менее практически каждое заявление о том, что поведение животных указывает на возможное использование языка, подобного человеческому, встречается скептически учеными, которые убеждены в существовании лингвистического пролива, отделяющего нас от животных. Таким скептикам проще исходить из предположения о том, что люди уникальны, а заниматься доказательствами они предоставляют тем, кто думает иначе. Всякие заявления о существовании у животных элементов, подобных языку, называются усложненными гипотезами и отметаются как избыточные, из-за отсутствия прямых доказательств. Тем не менее альтернативные гипотезы, с помощью которых те же скептики пытаются объяснить поведение животных, иногда кажутся мне более сложными, чем простое и часто правдоподобное объяснение, состоящее в том, что люди не уникальны.

Вряд ли покажется выходящим из ряда вон заявление о том, что различные крики, издаваемые зелеными мартышками в ответ на появление леопардов, орлов или змей, собственно обозначают этих животных или же предназначены для коммуникации с другими обезьянами. Тем не менее скептики настроены верить, что только человек способен издавать произвольные сигналы, обозначающие внешние объекты или события. Скептики предположили, что тревожные крики зеленых мартышек суть всего лишь непреднамеренное выражение эмоционального состояния обезьяны («Я до смерти перепугана!») или ее намерения («Я собираюсь взбежать на дерево»). В конце концов, те же самые объяснения применимы и к некоторым крикам, издаваемым человеком. Я сам, увидев леопарда, также непроизвольно завопил бы, даже если поблизости не было бы никого, с кем я мог бы осуществить коммуникацию. Мы можем непроизвольно крякнуть, приступая к какой-либо физической работе, например, поднимая тяжелый предмет.

Представим, что зоологи из космоса, представители высокоразвитой цивилизации, наблюдали, как я, увидев леопарда, издал вопль из нескольких слогов: «А-а-а, леопард!», — а затем залез на дерево. Эти зоологи вполне могли бы усомниться в способности моего не особенно развитого вида выражать что-либо помимо звуков, относящихся к эмоциям или намерениям, — и, конечно же, о коммуникации с помощью символов не может быть и речи. Чтобы проверить свою гипотезу, эти зоологи прибегли бы к экспериментам и тщательным наблюдениям. Если бы я кричал независимо от того, находились ли в пределах слышимости другие люди, это поддержало бы теорию о том, что имеет место простое выражение эмоций или намерений. Если бы я кричал только в присутствии другого человека и только при приближении именно леопарда, а не льва, это предполагало бы коммуникацию с обозначением конкретного внешнего объекта. А если бы я издавал свой вопль, обращаясь к своему сыну, но хранил бы молчание, видя, как леопард подкрадывается к мужчине, с которым, как ранее было замечено, я неоднократно дрался, то прилетевший из космоса зоолог мог бы с уверенностью сказать, что имеет место целенаправленная коммуникация.

Такого же рода наблюдения убедили земных зоологов в том, что предупреждающие крики зеленых мартышек играют коммуникативную роль. Одинокая зеленая мартышка, которую почти час преследовал леопард, в течение всего этого сурового испытания молчала. Матери в стае зеленых мартышек, находясь вместе со своими детенышами, издавали предупреждающие крики чаще, чем в окружении неродственных мартышек. Изредка зеленые мартышки издавали «предостережение о леопарде» в моменты, когда никакого леопарда поблизости не было, но стая дралась с другой стаей, и преимущество было на стороне чужих. Ложный сигнал об опасности заставлял всех участников схватки искать убежища на ближайшем дереве и тем самым позволял обманом добиться «тайм-аута». Этот крик явно был намеренной коммуникацией, а не машинальным выражением страха при виде леопарда. Крик так же не представлял собой чисто рефлективного ворчания, издаваемого при залезании на дерево, поскольку издававшая этот крик мартышка могла как залезть на дерево, так и спрыгнуть с него или вообще не предпринимать никаких действий, в зависимости от обстоятельств.

Предположение о том, что этот крик имеет строго определенный внешний обозначаемый объект, особенно хорошо подтверждается на примере «предостережения об орле». Из разных видов крупных хищных птиц, с широким размахом крыльев, летящих высоко в небе, у зеленых мартышек обычно вызывают реакцию «предостережения об орле» боевой и хохлатый орлы, наиболее опасные для мартышек пернатые хищники. Такой реакции не вызывает, как правило, степной орел, и почти никогда — черногрудые орлы-змееяды и африканский белобокий гриф, которые не охотятся на зеленых мартышек. Если смотреть на них снизу, черногрудые орлы-змееяды и боевые орлы очень похожи: у обоих видов светлые «штанишки», полосатый хвост, черные голова и горло. Таким образом, зеленые мартышки могут считаться отличными орнитологами-наблюдателями. От этого зависит их жизнь!

Предупреждающие крики зеленых мартышек не являются непроизвольным выражением страха или намерения. Эти крики имеют внешний обозначаемый объект, который может определяться достаточно точно. В этой коммуникации сообщение направлено определенному адресату, при этом информация чаще всего передается честно, если подающая сигнал мартышка хорошо относится к своему слушателю, а врагам может быть направлено сообщение, противоречащее действительности.

Скептики оспаривают предложенную аналогию между звуками, издаваемыми животными, и человеческой речью также на основании того, что человек учится владеть речью, тогда как многие животные рождаются, обладая инстинктивной способностью издавать звуки, характерные для их вида. Тем не менее складывается впечатление, что детеныши зеленых мартышек учатся произносить звуки должным образом и правильно на них реагировать, совсем как человеческие младенцы. Хрюканье детеныша зеленой мартышки звучит не так, как у взрослого животного. Постепенно «произношение» совершенствуется, пока не становится практически таким, как у взрослых, когда мартышке примерно два года, а это чуть меньше половины от возраста наступления половой зрелости у зеленых мартышек. Точно так же у человеческих детей взрослое произношение вырабатывается к пяти годам; речь моих сыновей — а им почти четыре — иногда бывает трудно понять. Малыши зеленых мартышек учатся безошибочно реагировать на крики взрослых только в возрасте шести-семи месяцев. Более младший детеныш, услышав крик взрослой мартышки, предупреждающий о змее, может броситься в кусты, что является правильной реакцией на появление орла, но может оказаться смертельно опасным в случае со змеей. До двух лет детеныши не способны безошибочно издавать конкретный крик тревоги в соответствующей ситуации. До этого возраста детеныши мартышек могут кричать «Орел!» при появлении в небе не только боевого или хохлатого орла, но и любой другой птицы, и даже тогда, когда с дерева, кружась, падает лист. Детские психологи называют такое поведение человеческих детей «чрезмерным обобщением», — например, когда ребенок говорит «гав-гав» при виде не только собак, но также кошек и голубей.

Если крики мартышек действительно отчасти приобретаются путем научения, а не являются полностью инстинктивными, можно предположить, что у популяций зеленых мартышек в разных частях Африки выработались различные «диалекты», по тем же причинам, по которым это происходит у людей. То есть, значения и произношения «слов» со временем постепенно меняются, но эти изменения происходят на разных территориях независимым образом и передаются путем научения, в результате чего возникают сначала разные диалекты, а затем и разные языки. В отношении зеленых мартышек гипотезу о различии диалектов еще предстоит проверить, поскольку все подробные исследования их голосовой коммуникации, проведенные на данный момент, осуществлялись в одном и том же небольшом районе Кении. При этом у пернатых наблюдается заметное разделение на диалекты у тех видов птиц, у которых птенцы усваивают правильный в данной местности тип пения взрослых птиц, которых они слышат вокруг себя в детстве. У одного из видов птиц Северной Америки, белоголовой воробьиной овсянки, эти различия диалектов выражены настолько, что опытные наблюдатели за птицами поблизости от Сан-Франциско могут указать происхождение конкретной птахи с точностью до десяти миль.

До сих пор я применял в отношении голосовых сигналов зеленых мартышек не вполне точные для данного случая понятия «слово» и «язык». А теперь следует тщательнее сравнить голосовое общение людей и человекообразных приматов. В частности, зададим себе три вопроса. Являются ли на самом деле издаваемые зелеными мартышками звуки «словами»? Насколько велик «словарный запас» животных? Насколько голосовые сигналы животных обладают «грамматикой» и заслуживают называться «языками»?

Во-первых, что касается вопроса о словах, ясно по меньшей мере то, что каждый крик зеленой мартышки относится к четко очерченному классу внешних опасностей. Это не значит, конечно же, что у зеленых мартышек «предостережение о леопарде» относится к тем животным, которых обозначает слово «леопард» для профессиональных зоологов, а именно, представителей единого вида животных, определяемого как группа особей, потенциально скрещивающихся друг с другом. Нам уже известно, что зеленые мартышки издают тревожный сигнал о появлении леопарда при появлении не только леопардов, но и представителей двух других видов семейства кошачьих средней величины (каракала и сервала). Если «предостережение о леопарде» вообще является словом, то означает оно не «леопард», а скорее, «зверь из семейства кошачьих средней величины, который может напасть на нас, охотится на нас определенным образом и от которого лучше всего спасаться, вскарабкавшись на дерево». Однако многие слова человеческого языка также используются в значении обобщения. Например, большинство из нас, за исключением ихтиологов и страстных рыболовов, назовет обобщающим словом «рыба» всякое холоднокровное с плавниками и позвоночником, плавающее в воде и, возможно, пригодное в пищу.

В действительности, намного сложнее ответить на вопрос, является ли «предостережение о леопарде» просто словом («зверь из семейства кошачьих средней величины... и т. д.»), утверждением («вот идет зверь из семейства кошачьих средней величины»), восклицанием («берегись этого зверя из семейства кошачьих!») или побуждением («давай залезем на дерево или предпримем какие-либо иные подходящие действия, чтобы спастись от этого зверя из семейства кошачьих средней величины»). На настоящий момент неясно, которую из этих функций выполняет «предостережение о леопарде», и возможно ли, что оно несет в себе сочетание этих функций. Это напоминает мне о том, как, к моей радости, мой сын Макс, которому тогда был год, произнес «сок», и я с гордостью стал считать это сочетание звуков первым сказанным им словом. Для Макса, тем не менее слово «сок» не было просто верным с научной точки зрения обозначением внешнего объекта с определенными характеристиками, а являлось одновременно и предложением: «Дайте мне сока!». В более старшем возрасте Макс стал добавлять больше слогов, например, «Дай сок», то есть различать предложения и слова как таковые. Мы не располагаем никакими подтверждениями того, что зеленые мартышки достигли этого уровня.

Что касается второго вопроса, об объеме «словарного запаса», то, исходя из наших нынешних знаний о животных, может показаться, что даже самые высокоразвитые из них находятся далеко позади людей. Средний человек в повседневной жизни располагает словарем около тысячи слов; в моем кратком настольном словаре содержится 142 ООО слов; а у зеленых мартышек, наиболее изученного в этом отношении вида млекопитающих, выделены всего десять разных голосовых сообщений. Нет сомнений, что словарный запас животных и людей различается по объему, но при этом разница может быть не столь значительной, как предполагают приведенные выше цифры. Вспомним, как медленно шла работа по распознаванию криков зеленых мартышек. Только в 1967 году выяснилось, что у этого распространенного вида животных есть голосовые сигналы, имеющие определенные значения. Даже самые опытные наблюдатели все еще не могут отличить друг от друга некоторые крики зеленых мартышек, не прибегая к анализу с помощью технических средств; и даже при проведении такого анализа в отношении некоторых из предполагаемых десяти голосовых сигналов мы не можем быть уверены в том, что они действительно относятся к тому типу, к которому их пытаются отнести. Очевидно, что у зеленых мартышек (и у других животных) может оказаться много других голосовых сигналов, которые еще предстоит научиться различать.

То, что нам сложно различать звуки, издаваемые животными, вовсе не покажется странным, если вспомнить, как непросто различать звуки человеческие. В первые годы жизни дети уделяют много времени тому, чтобы научиться воспринимать на слух и воспроизводить различия, которые присутствуют в речи окружающих их взрослых. Уже взрослыми мы также с большим трудом распознаем звуки незнакомых человеческих языков. Я учил французский в старшей школе четыре года, с двенадцати до шестнадцати лет, но понимаю разговорную речь на этом языке хуже любого четырехлетнего ребенка-француза. Однако французский проще языка иау, относящегося к лейк-плейнским языкам Новой Гвинеи, в котором один гласный может иметь восемь разных значений, в зависимости от тона. Небольшое изменение тона превращает в языке иау слово, означающее «теща», в слово «змея». Естественно, для мужчины, говорящего на иау, было бы крайне опасным назвать тещу «дорогой змеей», и дети иау учатся точно различать на слух и воспроизводить такие различия тона, с которыми едва справляются даже профессиональные лингвисты, посвящающие все свое время изучению языка иау. Если принять во внимание проблемы, с которыми мы сталкиваемся, имея дело с незнакомыми человеческими языками, то, конечно, станет ясно, что мы вполне можем не улавливать дополнительных нюансов в словарном запасе зеленых мартышек.

Тем не менее маловероятно, что какие-либо исследования коммуникации зеленых мартышек раскроют перед нами пределы, которых способны достигать животные в голосовой коммуникации, поскольку достигаются эти пределы, возможно, не мартышками, а человекообразными приматами. Звуки, издаваемые шимпанзе и гориллами, кажутся нашему уху примитивным ворчанием и криками, но ведь то же самое мы думали о звуках, издаваемых зелеными мартышками, до тех пор, пока их тщательно не изучили. И даже незнакомые человеческие языки могут показаться на слух неразборчивой тарабарщиной.

К сожалению, голосовое общение диких шимпанзе и других приматов никогда не изучалось теми методами, которые применили к зеленым мартышкам; и причиной тому проблемы логистики. Площадь территории, занимаемой стаей, для зеленых мартышек составляет, как правило, менее 2000 футов, тогда как для шимпанзе — несколько миль, из-за чего эксперименты с воспроизведением голосов через спрятанные громкоговорители и съемки видеокамерами проводить труднее. Преодолеть эти проблемы логистики путем изучения групп приматов, выловленных в природе и содержащихся в неволе в клетках удобного для исследователя размера, не удается, поскольку такие приматы, как правило, составляют искусственное сообщество, собранное из особей, отловленных в различных районах Африки и встретившихся уже в клетках. Далее в этой главе я буду описывать случаи, когда люди, похищенные в разных районах Африки и оказавшиеся вместе в рабстве, могли общаться лишь на жалком подобии человеческого языка, практически без всякой грамматики. По тем же причинам пойманные и содержащиеся в неволе приматы практически не могут быть использованы для изучения того, насколько сложным является голосовое общение у диких человекообразных приматов. Задача останется неразрешенной до тех пор, пока кто-нибудь не найдет способа провести с дикими шимпанзе те же опыты, с помощью которых Чени и Сейфарт изучали диких зеленых мартышек.

Однако несколько групп ученых потратили много лет на обучение содержащихся в неволе горилл, а также обыкновенных и карликовых шимпанзе пониманию и применению искусственных языков, использовали пластмассовые фигуры разного цвета и размера, знаки руками, похожие на те, которые приняты в языке глухонемых, и пульты, типа гигантской пишущей машинки, на которой на каждой клавише указан определенный символ. Сообщалось, что животные выучивали значения до нескольких сотен символов, а недавно один карликовый шимпанзе научился понимать (но не произносить) достаточно большой объем разговорной английской речи. Исследования со специальным обучением высших приматов показывают, по меньшей мере, что интеллектуальные способности этих животных позволяют им приобрести большой словарный запас, так что напрашивается очевидный вывод — у них вполне может сформироваться аналогичный словарный запас в дикой природе.

Когда мы видим, как стая диких горилл долго сидит вместе, обмениваясь друг с другом ворчанием, которое кажется нам неразборчивой тарабарщиной, а затем все гориллы внезапно и одновременно поднимаются и отправляются в одном и том же направлении, у нас закрадываются подозрения. Мы задумываемся, не скрывалось ли за этой тарабарщиной некое речевое взаимодействие. Поскольку анатомия голосового тракта человекообразных приматов ограничивает их произносительные возможности, и они не способны использовать столь разнообразные гласные и согласные, как мы, то и словарный запас диких человекообразных приматов вряд ли окажется хоть сколько-нибудь приближающимся к человеческому. Тем не менее мне показалось бы странным, если бы выяснилось, что словарь диких шимпанзе и горилл не превышает тот, который выявлен у зеленых мартышек, и не включает в себя десятки «слов», возможно, в том числе и имена отдельных особей. В этой интереснейшей области наука быстро обогащается новыми знаниями, и следует непредвзято относиться к рассуждениям о том, какого размера в действительности разрыв между словарным запасом человекообразных приматов и людей.

Последний вопрос без ответа касается того, присутствует ли в голосовой коммуникации животных нечто такое, что можно было бы считать грамматикой или синтаксисом. Люди не просто обладают словарным запасом в тысячи слов с различными значениями. Мы также сочетаем эти слова и изменяем их формы так, как это предписывают грамматические правила, которыми определяются сочетания слов. Таким образом, грамматика позволяет конструировать практически бесконечное количество предложений из конечного количества слов. Чтобы осознать этот факт, почувствуйте разницу в значении следующих двух предложений, составленных из одних и тех же слов с теми же окончаниями, но имеющих разный порядок слов, который образует особую группу грамматических правил, определяющих значение предложений в человеческом языке:

«Ваша голодная собака укусила за ногу мою старую мать».

«Моя голодная мать укусила за ногу вашу старую собаку».

Если бы в человеческом языке не присутствовали грамматические правила, значение (семантика) этих двух предложений было бы совершенно одинаковым. Большинство лингвистов не признают языком систему голосовой коммуникации животных, сколь бы обширным ни был их словарный запас, если в ней отсутствуют грамматические правила.

Исследования коммуникации зеленых мартышек не выявили у них пока что ни малейшего намека на синтаксис. Большая часть хрюканий и криков об опасности является одиночными высказываниями. Если зеленая мартышка последовательно издает два и более звука, то, как оказалось во всех проанализированных случаях, она просто повторяет одно и то же высказывание, и то же самое наблюдалось в записях, где одна зеленая мартышка откликалась на голос другой. А вот у капуцинов и гиббонов в самом деле присутствуют высказывания из нескольких элементов, используемых только в определенных комбинациях или последовательностях, но значения этих комбинаций еще предстоит расшифровать (то есть, это мы, люди, еще их не расшифровали).

Сомневаюсь, что кто-либо из изучающих голосовое общение приматов рассчитывает, что — пусть даже только у диких шимпанзе — в нем сложилась некая грамматика, хотя бы отдаленно напоминающая по сложности грамматику человеческого языка, с предлогами, временами глагола и вопросительными частицами. Тем не менее на данный момент остается без ответа вопрос о том, сложился ли у каких-либо животных синтаксис. Необходимых для этого исследований диких животных, у которых использование грамматики наиболее вероятно — то есть карликовых или обыкновенных шимпанзе, — пока не проводилось.

Короче говоря, несмотря на то, что пролив, разделяющий голосовую коммуникацию человека и животных, несомненно велика, ученые стремительно обретают понимание того, какая «насыпь» тянется через этот пролив со стороны животных. А теперь давайте проследим мост со стороны человека. Мы уже рассмотрели сложные «языки» животных; а существуют ли в наши дни какие-либо поистине примитивные человеческие языки?

Для того, чтобы лучше представить, каким мог бы быть примитивный человеческий язык, если он вообще существовал, давайте вспомним, чем нормальный человеческий язык отличается от голосовых сообщений зеленых мартышек. Одним из различий является грамматика. У людей, в отличие от зеленых мартышек, в распоряжении имеется грамматика, то есть разные варианты порядка слов, предлоги, суффиксы и изменения корней слова, которые влияют на смысл, передаваемый этим корнем. Второе отличие состоит в том, что голосовые сообщения зеленых мартышек даже если и являются словами, обозначают только предметы, на которые можно указать или изобразить. Можно сказать, что крики зеленых мартышек включают в себя эквиваленты существительных («орел») и глаголов или глагольных групп («берегись орла»). Но человеческий язык явно включает в себя и существительные, и глаголы, отличающиеся друг от друга, а также прилагательные. Принято считать, что эти три части речи, обозначающие конкретные объекты, действия или качества, имеют лексическое значение. Но до половины слов в обычной человеческой речи являются чисто служебными словами, не имеющими обозначаемого объекта, на который можно было бы указать.

В число таких служебных слов входят предлоги, союзы, артикли и вспомогательные глаголы. Понять, как в языке сложилась грамматическая система, намного сложнее, чем понять происхождение значимых слов. Встретив человека, совсем не знающего английского языка, вы можете объяснить ему существительное «nose», дотронувшись до собственного носа. Приматы подобным же образом способны договориться по поводу значений хрюканий, функционирующих в качестве существительных, глаголов или прилагательных. Но как бы вы объяснили значение, например, предлогов «по причине» и «потому», артикля или вспомогательного глагола прошедшего времени человеку, который совсем не знает английского языка? Каким образом приматы могли случайно натолкнуться на эти грамматические явления?

Еще одним отличием между голосовыми высказываниями людей и зеленых мартышек является то, что наша речь обладает иерархической структурой, благодаря которой малое число объектов каждого уровня создает большее количество объектов более высокого уровня. В нашем языке используется много различных слогов, и все они составлены из одного и того же набора в несколько десятков звуков. Из этих слогов мы собираем тысячи слов. Слова эти не просто случайно нанизаны одно за другим, а организованы в грамматические обороты, примером которых являются словосочетания. Эти обороты, в свою очередь, соединяются друг с другом, образуя потенциально бесконечное число предложений. Крики же зеленых мартышек нельзя разложить на составляющие элементы, в них нет ни единой ступени иерархической организации.

В детстве мы осваиваем сложную структуру человеческого языка, не изучая при этом точных правил, которым он подчиняется. Нам не требуется формулировать такие правила, пока мы не начали изучать родной язык в школе или осваивать иностранный язык по учебникам. Структура нашего языка столь сложна, что многие из лежащих в ее основе правил, на которые в наше время опираются профессиональные лингвисты, были сформулированы лишь в последние десятилетия. Этот пролив между человеческим языком и голосовым общением животных объясняет, почему большинство лингвистов никогда не затрагивают вопроса о том, как человеческий язык развился на основе своих предшественников, языков животных. Они считают, что ответить на этот вопрос невозможно, и поэтому признают его не заслуживающим рассмотрения.

Ранние письменные языки, существовавшие 5000 лет назад, были столь же сложными, как и современные. Человеческий язык явно обрел ту сложность, которая характерна для него сейчас, намного раньше. Можем ли мы выявить недостающие звенья в развитии языка, отыскав первобытных людей, языки которых были бы настолько простыми, что могли бы считаться образцом ранних стадий в развитии языка? Ведь у некоторых племен охотников и собирателей до сих пор используются те же простые каменные орудия, что применялись во всем мире десятки тысяч лет назад. В книгах о путешествиях, написанных в XIX веке, можно найти множество рассказов об отсталых племенах, у которых, как утверждалось, в языке насчитывалось всего несколько сотен слов, или же отсутствовала артикуляция звуков, в результате чего они могли лишь произносить «э-э» и для общения пользовались жестами. Именно таким было первое впечатление Дарвина от речи индейцев Огненной Земли. Но все эти истории оказались не более чем мифом. Дарвину и другим западным путешественникам было просто трудно различать непривычные звуки неевропейского языка, как людям не из Европы сложно улавливать звуки английского языка, а зоологам непросто распознать звуки, издаваемые зелеными мартышками.

В действительности оказывается, что сложность социального устройства и устройства языка никак не коррелируют друг с другом. Люди, применяющие лишь примитивные технологии, не говорят при этом на примитивных языках, как обнаружил я в первый же день, проведенный в племени форе в горных районах Новой Гвинеи. Грамматика форе оказалась восхитительно сложной, — к словам добавлялись послелоги, примерно как в финском, имелись не только единственное и множественное, но и двойственное число существительных, как в словенском, а времена глагола и построение фраз не походили ни на один язык, с которым мне доводилось сталкиваться. Я уже упоминал восемь тонов гласных в новогвинейском языке иау, различия которых не в состоянии уловить профессиональные лингвисты, изучающие этот язык годами. Не можем мы и опровергнуть предвзятое суждение Дарвина, то есть говорить об обратной связи между сложностью языка и сложностью социального устройства, ссылаясь на высокоразвитые цивилизации Китая и Англии, языки которых просты с точки зрения изменения слов: те изменяются мало или вообще не меняют форму (спряжение глаголов и склонение существительных). Французский глагол изменяется намногим более, чем современный английский, и при этом французы считают себя наиболее цивилизованной нацией.

Следовательно, хотя некоторые народы в современном мире продолжают использовать примитивные орудия, ни один из них не сохранил примитивного языка. К тому же, при археологических раскопках находят множество сохранившихся орудий кроманьонцев, но ни одного сохранившегося слова. Из-за невозможности найти это недостающее звено в лингвистике у нас нет того, что могло бы стать самым убедительным свидетельством происхождения человеческого языка. Мы вынуждены подойти к вопросу косвенным путем.

Одним из косвенных способов рассмотрения этого вопроса будет выяснить, сумели ли какие-либо люди, лишенные возможности слышать какие бы то ни было высокоразвитые современные языки, самопроизвольно создать примитивный язык. Как писал греческий историк Геродот, египетский фараон Псамметих намеренно провел подобный эксперимент, в надежде отыскать наиболее древний язык в мире. Фараон отправил двух новорожденных жить с пастухом-отшельником, который должен был воспитывать их, строго соблюдая молчание, а затем слушать, какими будут их первые слова. Послушно выполнив наставления, пастух затем сообщил, что оба ребенка издавали лишь бессмысленный лепет до двух лет, когда подбежали к нему и начали многократно повторять слово «becos». Поскольку это слово на фригийском языке, на котором в те времена говорили в центральной Турции, означает «хлеб», Псамметих, надо полагать, сделал вывод, что фригийцы являются самым древним народом на Земле.

Однако скептики, знакомые с кратким рассказом Геродота об эксперименте Псамметиха, сомневаются относительно того, что условия проведения эксперимента действительно соблюдались столь строго, как это описано. Этот пример показывает, почему некоторые ученые называют Геродота не отцом истории, а отцом лжи. Конечно же, младенцы, выросшие в изоляции от людей, как, например, хорошо известный мальчик-волк из Авейрона, практически лишены речевых навыков и не изобретают, а также не «обнаруживают» языков. Тем не менее один из вариантов эксперимента Псамметиха в современном мире проводился уже десятки раз. В этом варианте целые популяции детей слышали вокруг себя речь взрослых, грубо упрощенную и нестабильную форму языка, в некотором роде похожую на речь нормальных детей в возрасте примерно двух лет. Затем у этих детей начал стихийно складываться собственный язык, намного более развитый, чем коммуникация зеленых мартышек, но проще нормальных человеческих языков. В результате появлялись новые языки, известные как пиджины и креольские языки, которые и могут стать для нас моделью двух недостающих звеньев в эволюции нормального человеческого языка.

Впервые с креольским языком я познакомился, столкнувшись с используемым в Новой Гвинее в качестве лингва-франка языком, называемым неомеланезийским, ток писин или пиджин-инглишем. (Последнее название дает нам неверное представление об этом языке, так как неомеланезийский является не пиджином, а креольским языком, выросшим из развитого пиджина, — разницу между этими понятиями я объясню позже; и это только один из многих независимо развивавшихся языков, также ошибочно называемых пиджин-инглишем.) В Папуа—Новой Гвинее, при площади, примерно равной площади Швеции, насчитывается около 700 местных языков, но ни на одном из них не говорит более трех процентов населения. Не удивительно, что потребовалась лингва-франка, и она сложилась после прибытия сюда англоговорящих моряков и торговцев в начале 1800-х годов. В наши дни неомеланезийский служит в Папуа—Новой Гвинее не только широко используемым языком общения, но и языком газет, радио, обучения в школах, парламентских обсуждений. Объявление, приводимое в приложении к этой главе, позволяет получить представление об этом языке, сложившемся столь недавно.

Прибыв в Папуа—Новую Гвинею и впервые услышав неомеланезийский, я отнесся к нему пренебрежительно. Он показался мне многословной, лишенной грамматики детской речью. Я стал говорить на упрощенном английском, так, как, по моим представлениям, говорят маленькие дети, и с огорчением понял, что новогвинейцы меня не понимают. Мое предположение, что слова в неомеланезийском означают то же самое, что и родственные им английские слова, ставило меня в неловкие ситуации, особенно когда я попытался извиниться перед женщиной в присутствии мужа, что нечаянно ее толкнул, и оказалось, что неомеланезийское слово pushim означает не «толкнуть», как английское push, а «иметь половой контакт».

В неомеланезийском грамматические правила оказались столь же строгими, как и в английском. Это гибкий язык, позволяющий выразить все то, что можно сказать по-английски. В нем даже возможно выделять различные понятия, которые невозможно выразить на английском, не прибегая к неловким парафразам. Так, например, в английском местоимении «мы» сливаются два разных по сути понятия: «Я плюс ты, с которым я разговариваю», и «Я, плюс один или более других людей, исключая тебя, с кем я разговариваю». В неомеланезийском два этих разных значения выражаются словами yumi и mipela, соответственно. Когда я уже несколько месяцев говорил на неомеланезийском, при встрече с англоговорящим, который использует слово «мы», я часто ловил себя на мысли: «Подразумеваете ли вы и меня, говоря “мы”?» Обманчивая простота неомеланезийского и обнаруживающаяся на практике гибкость происходят отчасти из его словаря, отчасти из грамматики. Его словарный запас основан на небольшом числе слов-основ, значение которых меняется в зависимости от контекста и метафорически расширяется. Так, например, неомеланезийское слово gras может означать «трава», как и английское grass (gras bilongsolwara, то есть «трава в соленой воде», означает водоросли), а может и — «волосы» (так что man i no gat gras long head bilong em означает «лысый»). To, как образовано неомеланезийское словосочетание «banis bilongsusu», означающее бюстгальтер, еще более ярко показывает, насколько гибок основной лексический запас этого языка. «Banis» означает «ограда, защита», и происходит от соответствующего английского слова «fence», изменившего огласку в силу того, что жителям Новой Гвинеи с трудом даются наши согласные и группы согласных типа «пс». Слово «susu» происходит от малайского слова, означающего «молоко», — значение слова расширилось и стало включать также и грудь. В этом своем значении слово участвует в образовании таких слов и словосочетаний, как «сосок» (ai [eye, глаз] bilong susu), «девочка-подросток» (i no gat susu bilong em), «девушка- подросток» (susu i sanap [стоят]) и «стареющая женщина» (susu i pundaun pinis [опускаются, заканчиваются]). Сочетание двух корней дает «banis bilong susu» — дословно «ограда для удержания груди», тогда как «banis pik» означает свинарник, то есть ограждение, где держат свиней (pigs).

Грамматика неомеланезийского кажется обманчиво простой в силу того, что некоторые явления в ней отсутствуют или выражаются через многословные описания. Среди отсутствующих элементов можно назвать такие, казалось бы, стандартные грамматические явления, как множественное число и падежи существительных, окончания глаголов, страдательный залог глагола, а также большинство предлогов и времен глагола. Но все же во многих других отношениях неомеланезийский намного превосходит упрощенный язык младенцев и крики зеленых мартышек, — в частности, в нем присутствуют спряжение, вспомогательные глаголы и местоимения, а также имеются своеобразные способы передачи наклонения и вида глагола. Это нормальный, сложный язык, имеющий иерархически организованную структуру фонем и слов. Неомеланезийский настолько хорошо обеспечивает иерархическую организацию словосочетаний и предложений, что предвыборные речи новогвинейских политиков могли бы соперничать с написанной на немецком языке прозой Томаса Манна по изысканной сложности структуры.

Поначалу я по неведению полагал, что неомеланезийский — приятное исключение среди остальных языков мира. Очевидно, что он сложился всего за два века, прошедших с тех пор, как английские суда начали посещать Новую Гвинею; однако я предполагал, что этот язык развивался на основе упрощенного, «детского» языка, на котором колонисты говорили с местными жителями, которых считали неспособными к освоению английского. Но, как я потом узнал, существуют десятки других языков, сходных по структуре с неомеланезийским. Они возникали независимо друг от друга в разных частях земного шара, при этом словарный запас заимствовался из разных языков: английского, французского, голландского, испанского, португальского, малайского или арабского. Они чаще всего появлялись там, где создавались плантации, фактории и торговые поселения, где сталкивались группы людей, говорившие на разных языках и нуждавшиеся в поддержании общения друг с другом, но которые в силу обстоятельств социального характера не могли прибегнуть к традиционному способу решения этой задачи (когда каждая из групп учит язык другой). Во многих случаях на всей территории тропической Америки и Австралии, а также на тропических островах Карибского моря, Тихого и Индийского океанов, европейские колонисты ввозили рабочих издалека, и говорили эти люди на разных языках. Другие европейские колонисты основывали фактории или торговые поселения в уже и без того плотно населенных районах Китая, Индонезии или Африки.

В силу значительных социальных барьеров между господствующими колонизаторами и привезенными рабочими или местным населением первые не желали, а вторые не могли изучать язык другой группы. Обычно колонизаторы презирали местное население, но в Китае это презрение было взаимным: когда английские торговцы основали торговое поселение в 1664 году в Кантоне, китайцы точно так же не желали унижать себя изучением языка «белых дьяволов» или обучать тех китайскому, как и англичане не желали учиться у варваров-китайцев или их обучать. Даже если бы этих социальных барьеров не существовало, у работников было мало возможностей изучить язык колонизаторов, поскольку первых было во много раз больше, чем управляющих. И колонистам было трудно учить «язык» работников, поскольку в действительности это часто оказывался не один язык, а множество разных.

Из кратковременного лингвистического хаоса, который сопровождал основание плантаций и устройство факторий, возникли упрощенные, но стабилизированные новые языки. В качестве примера можно рассмотреть эволюцию неомеланезийского. После того, как английские корабли начали посещать острова Меланезии, расположенные к востоку от Новой Гвинеи, примерно в 1820 году, англичане стали привлекать жителей островов к работе на сахарных плантациях Квинсленда и Самоа, где были собраны работники, говорившие на разных языках, принадлежащих к разным группам. Из этого вавилонского столпотворения и сложился неомеланезийский язык, словарный запас которого на 80 процентов заимствован из английского, на 15 процентов из языка толаи (язык меланезийской группы, на котором говорили многие из работников), а остальные — из малайского и других языков.

Лингвисты выделяют в возникновении новых языков две фазы: первоначальное формирование грубых, примитивных языков, называемых пиджинами, и последующее появление более сложных языков, называемых креольскими. Пиджины возникали в качестве второго языка, на котором говорили друг с другом колонизаторы и работники, у кого родные (первые) языки были разными, и при этом необходимо было общаться друг с другом. У каждой группы (колонизаторов и работников) сохраняется родной язык, который используется внутри своей группы; каждая группа использует возникший пиджин для общения с другой группой, а кроме того, работники на плантации, где собрали людей, говорящих на многих языках, могут пользоваться пиджином для общения с другими работниками. Примером того, как быстро возникает пиджин, может служить мой собственный опыт; вскоре после того, как я впервые прибыл в Индонезию, меня вместе с индонезийским сотрудником высадили с вертолета на необитаемую горную цепь, где нам предстояло наблюдать за птицами. У нас не было малайско-английского словаря, мы совершенно не знали языков друг друга и лишь могли научить один другого словам, указывая на предметы. Через неделю у нас выработался пиджин начальной стадии, основанный исключительно на индонезийских существительных, и использовали мы его для общения по поводу повседневных дел в нашем лагере: так, например, «рис огонь» означало «готовить рис», а «птица бинокль» — «наблюдать за птицами».

По сравнению с нормальными языками пиджины обладают сильно обедненными фонетическим строем, словарным запасом и синтаксисом. В пиджине обычно используются только те звуки, которые являются общими для тех двух или более языков, на основе которых он сложился. Например, многим жителям Новой Гвинеи трудно произносить английские согласные «f» и «V», тогда как мне и другим людям, для кого родным является английский, трудно произносить разные тона гласных и носовые звуки, в большом количестве присутствующие во многих языках Новой Гвинеи. Такие звуки были в основном исключены из пиджинов Новой Гвинеи, а затем и из неомеланезийского, креольского языка, возникшего на их основе. В пиджинах ранней стадии развития имеются в основном существительные, глаголы и прилагательные, тогда как артиклей, вспомогательных глаголов, союзов, предлогов и местоимений либо очень мало, либо вообще нет. Что касается грамматики пиджинов ранней стадии, то дискурс, как правило, состоит из коротких цепочек слов, строение фраз выражено совсем слабо, порядок слов случайный, придаточные предложения не используются, а слова не имеют флексий. Наряду с подобной скудостью средств выражения, отличительной чертой пиджинов ранней стадии развития является вариативность речи у разных людей и у одного и того же человека, так что этот этап можно считать анархической вседозволенностью в языке.

Пиджины, применяемые лишь периодически взрослыми, в остальных ситуациях продолжающими общаться на родных языках, так и остаются на рудиментарном уровне. Так, например, пиджин, называемый руссонорск, возник для облегчения бартерных сделок между русскими и норвежскими рыбаками в Арктике. Эта лингва-франка просуществовала в течение всего XIX века, но не далее, поскольку использовалась только для общения в простых деловых ситуациях в течение кратких встреч. Каждая из этих групп рыбаков большую часть времени говорила на русском или норвежском со своими соотечественниками. В Новой Гвинее же пиджин постепенно, за много поколений, стал более стандартным и сложным, поскольку им ежедневно активно пользовались, но при этом большинство детей работников в Новой Гвинее продолжали учить родные языки родителей в качестве своего первого языка еще в годы после Второй мировой войны.

Тем не менее пиджины быстро развиваются в креольские языки, как только поколение одной из групп, из языка которой сложился пиджин, начинает использовать этот пиджин в качестве родного языка. Это поколение затем использует пиджин для всех социальных контактов, а не только для обсуждения работ на плантации или для бартера. По сравнению с пиджинами креольские языки обладают более обширным словарем, намного более сложной грамматикой, и наблюдается устойчивость языка как у одного и того же говорящего, так и среди разных говорящих на этом языке. На креольских языках можно выразить практически любую мысль, которая может быть выражена в нормальных языках, тогда как на пиджине мучительно сложно высказать идею хотя бы в некоторой степени сложную. Причем неким образом, в отсутствие организации наподобие французской Академии, утверждающей строго сформулированные правила, пиджин сам расширяется и стабилизируется, превращаясь в однородный и более сложный язык.

Этот процесс креолизации является естественным экспериментом по эволюции языка, который в современном мире происходил десятки раз, при этом ситуации креолизации не связаны друг с другом. Места эксперимента были самые разные, от материковой Южной Америки и Африки до островов Тихого океана; национальность работников также была разной: от африканцев и португальцев до китайцев и новогвинейцев; господствующими колонизаторами в разных случаях были другие африканские народы или англичане, испанцы или португальцы; а происходили эти события по меньшей мере с XVII и по XX век. Поразительно, что лингвистические результаты всех этих независимых естественных экспериментов оказались во многом сходными, как в том, что наличествует в этих языках, так и в том, чего им недостает. Если говорить о недостатках, креольские языки обычно проще «типовых» языков в том, что в них отсутствует спряжение глаголов по лицам и изменение по временам, склонение существительных по числам и падежам, большинство предлогов, различение событий в настоящем и прошедшем времени, а также согласование слов по родам. Достоинства же креольских языков позволяют считать их во многом более развитыми, чем пиджины: в них имеется определенный порядок слов; местоимения единственного и множественного числа первого, второго и третьего лица; придаточные предложения; указания на предшествующее время (то есть описание событий, произошедших до обсуждаемого момента времени, независимо от того, идет ли речь о настоящем времени или нет); частицы или вспомогательные глаголы, предшествующие смысловому глаголу и указывающие на отрицание, предшествующее время, условное наклонение или же продолжительность действия, в отличие от завершенности. Кроме того, в большинстве креольских языков предложение имеет порядок слов типа «подлежащее-сказуемое-дополнение», и в нем совпадает порядок частиц или вспомогательных глаголов, предшествующих смысловому глаголу.

По поводу факторов, вызвавших это замечательное сходство, лингвисты до сих пор не пришли к согласию. Все выглядит так, как если бы мы пятьдесят раз вытягивали двенадцать карт из хорошо перетасованной колоды, и почти всякий раз среди них не оказывалось ни червей, ни бубей, но при этом всегда был один король, один валет и два туза. Наиболее убедительной интерпретацией мне кажется версия лингвиста Дерека Бикертона, который рассматривает многие аспекты сходства креольских языков, как проявление генетически заложенного в человеке «шаблона языка».

Бикертон составил это мнение на основе проведенных им исследований креолизации на Гавайях, куда на сахарные плантации в конце XIX века привозили работников из Китая, Филиппин, Японии, Кореи, Португалии и Пуэрто-Рико. Из этого лингвистического хаоса, после того как Гавайи были аннексированы США в 1898 году, пиджин, основанный на английском языке, развился в полноценный креольский язык. Сами работники-иммигранты сохранили родные языки. Они также усвоили пиджин, который слышали вокруг, но никак его не совершенствовали, несмотря на свойственные пиджину недостатки в качестве средства общения. Это стало большой проблемой для рожденных на Гавайях детей иммигрантов. Даже если детям повезло слышать у себя дома нормальный язык, поскольку их отец и мать принадлежали к одной и той же этнической группе, на этом нормальном языке было невозможно общаться с детьми и взрослыми из других этнических групп. Многим детям повезло меньше, и они слышали только пиджин, в том числе и дома, поскольку их мать и отец происходили из разных этнических групп. У этих детей также не было возможности в достаточной степени освоить английский, поскольку их и их родителей отделяли от англоговорящих владельцев плантаций социальные барьеры. Имея в своем распоряжении неоднородную и обедненную модель человеческого языка в форме пиджина, дети гавайских работников в течение одного поколения стихийно «расширили» пиджин до стандартного и сложного креольского языка.

В середине 1970-х годов у Бикертона имелась возможность проследить историю этой креолизации с помощью бесед с представителями рабочего класса, рожденными на Гавайях в период 1900— 1920 годов. Как и все мы, эти дети впитывали языковые умения в раннем возрасте, а затем стали придерживаться только привычных вариантов, так что в старости их речь по-прежнему отражала тот язык, на котором говорили в их окружении во времена детства. (Скоро и мои дети будут удивляться, почему отец продолжает говорить «ящик со льдом», а не «холодильник», хотя уже много десятков лет нет тех шкафов со льдом, которые были у моих родителей во времена их, а не моего детства.) Таким образом, пожилые люди разного возраста, которых опрашивал Бикертон в 1970-е годы, оказались для него по сути застывшими изображениями различных стадий произошедшего на Гавайях перехода пиджина в креольский, — год рождения определял то, какую из стадий можно наблюдать в речи этих пожилых людей. И в итоге Бикертон пришел к выводу, что креолизация началась до 1900 года, завершилась к 1920 году, и совершили ее дети в процессе освоения речи.

Можно считать, что в жизни гавайских детей имела место несколько видоизмененная версия эксперимента Псамметиха. В отличие от детей, отправленных Псамметихом к пастуху, гавайские дети слышали речь взрослых и имели возможность осваивать слова. Но, в отличие от обычных детей, гавайские дети слышали очень мало грамматики, а та, которую им все же случалось воспринять, была нестабильной и неразвитой. Тогда они создали собственную грамматику. То, что они именно создали ее, а не заимствовали из языка китайских работников или англоговорящих плантаторов, ясно из многих особенностей, отличающих гавайский креольский язык от английского и от языков работников с плантации. То же самое можно сказать и о неомеланезийском: словарь его по большей части английский, но грамматика включает многие особенности, в английском отсутствующие.

Я не хочу преувеличивать грамматическое сходство креольских языков, неявно давая понять, что по сути они в этом отношении все одинаковы. Креольские языки отличаются в зависимости от социальной истории, обусловившей креолизацию, — особенно важно первоначальное соотношение количества плантаторов (или колонизаторов) и рабочих, то, как быстро и в какой степени это соотношение изменилось, и в течение скольких поколений пиджин раннего этапа развития мог постепенно заимствовать сложные явления из существующих языков. И все же существует много сходных моментов, особенно между теми креольскими языками, которые возникли из пиджинов раннего этапа развития. Каким образом в случае каждого креольского языка дети так быстро пришли к согласию относительно грамматики, и почему дети, создающие разные креольские языки, вновь и вновь заново изобретают одни и те же грамматические явления?

Это происходит не потому, что они, создавая язык, действовали наиболее простым или единственно возможным способом. Так, например, в креольских языках используются предлоги (короткие слова, предшествующие существительным), как и в английском и некоторых других языках, но существуют и языки, в которых вместо предлогов используются послелоги, идущие после существительных, или же только падежные окончания существительных. Опять же, креольские языки напоминают английский и в том, что в них предложение имеет порядок слов типа «подлежащее-сказуемое-дополнение», но это нельзя объяснить заимствованием из английского, поскольку в креольских языках, возникших на основе языков с иным порядком слов, все равно применяется порядок «подлежащее-сказуемое-дополнение».

Кажется правдоподобным, что такое сходство креольских языков могло возникнуть под действием генетически заложенного шаблона, который имеется в мозгу человека и предназначен для изучения языка в детстве. Предположения о существовании такого шаблона получили широкое распространение с тех пор, как лингвист Ноам Хомский заявил: структура человеческого языка настолько сложна, что ребенок не смог бы освоить ее всего за несколько лет, не располагая при этом некими врожденными инструкциями. Так, например, в возрасте двух лет мои сыновья лишь начинали использовать отдельные слова. Сейчас, двадцать месяцев спустя, когда я пишу эти строки, им еще не исполнилось четырех, а они уже говорят в соответствии с большинством основных правил английской грамматики, которые иммигрантам, взрослыми приехавшим в англоговорящие страны, зачастую не удается освоить за несколько десятилетий. Еще до двух лет мои дети научились разбираться в первоначально непонятном лопотании взрослых, узнавать в группах слогов слова, и понимать, какие сочетания слогов составляют слова, независимо от различия произношения как у разных взрослых, так и у одного и того же взрослого.

Такая сложность стоящей перед ребенком задачи подтолкнула Хомского к мысли о том, что освоение родного языка было бы для детей невозможным, не будь значительная часть структуры языка уже «запрограммирована» в их головах. Отсюда Хомский сделал вывод, что мы рождаемся с заложенной в нашем мозгу «универсальной грамматикой», которая дает целый диапазон грамматических моделей, охватывающих грамматические варианты реальных языков. Эту врожденную универсальную грамматику можно представить в виде панели переключателей, каждый из которых имеет несколько возможных положений. Впоследствии положения переключателей фиксируются в соответствии с грамматикой местного языка, который слышит вокруг себя подрастающий ребенок.

Однако Бикертон идет дальше Хомского и делает вывод, что наша врожденная грамматика является не универсальным набором вариантов с настраиваемыми переключателями, а имеет определенный комплекс настроек этих «переключателей»: именно данные настройки вновь и вновь возникают в грамматике креольских языков. Врожденные настройки могут заменяться, если будут противоречить тому, что слышит вокруг себя ребенок в местном языке. Но если ребенок вообще не сталкивается с особыми местными настройками «переключателей», поскольку растет в среде анархичного, лишенного структуры пиджина, то у него могут сохраниться те самые врожденные настройки, наблюдаемые в креольских языках.

Если Бикертон прав, и мы действительно имеем врожденную программу с «креольскими» настройками, которые могут преодолеваться при дальнейшем использовании языка, тогда можно предположить, что дети будут быстрее и легче осваивать те особенности своего языка, которые совпадают с «креольской» грамматикой, а не те, которые ей противоречат. Возможно, это предположение поможет разобраться в том, почему англоговорящие дети с таким трудом усваивают грамматику отрицания: они настойчиво употребляют креольский вариант типа «Ни у кого этого нет». На основе той же логики можно объяснить трудности англоговорящих детей в освоении порядка слов в вопросах.

Говоря о последнем примере, отмечу, что английский относится к языкам, в которых в утвердительных предложениях используется «креольский» порядок слов «подлежащее-сказуемое-дополнение»: например, «Я хочу сока». Во многих языках, в том числе в креольских, тот же порядок слов сохраняется и в вопросах, которые обозначаются лишь особой интонацией («Ты хочешь сока?»). При этом в вопросах этот порядок слов не сохраняется. Грамматика английского вопроса отошла от креольского порядка слов и требует инверсии подлежащего и глагола («Где ты?», а не «Ты где?») или помещения подлежащего между вспомогательным и смысловым глаголами («Do you want juice?»). Мы с женой требовали от наших сыновей, с самого младшего возраста, грамматически правильно строить не только утвердительные предложения, но и вопросы. Дети быстро усвоили правильный порядок слов в утвердительных предложениях, но в вопросах оба до сих пор используют неверный, «креольский» порядок, хотя ежедневно слышат от нас с женой сотни примеров правильного построения фраз. Среди сегодняшних примеров речи Макса и Джошуа я могу привести такие: «Где оно есть?», «Что эта буква за?», «Как ручка эта работает?» и «Что ты это сделал с?». Похоже, они как будто не готовы примириться с тем, что слышат своими ушами, поскольку все еще убеждены в правильности заложенных в них врожденных «креольских» правил.

Я пишу о креольских языках так, будто они возникли только с началом колонизации, в последние 500 лет. В действительности же социальные условия, которые привели к появлению современных креольских языков, многократно складывались в течение тысячелетий задокументированной истории человечества, а возможно, и задолго до этого. Следовательно, многие из ныне существующих «нормальных» языков могли в прошлом проити этапы креолизации и постепенно сформировали более сложную грамматику. Одним из наиболее знакомых нам примеров является, пожалуй, язык, на котором я пишу эту книгу. Лингвисты давно ведут спор по поводу истории германской языковой ветви, в которую входит английский язык; возникла она, предположительно, неподалеку от Балтийского моря. Германские языки принадлежат к более широкой группе языков, называемой индоевропейской семьей, — более подробно я расскажу об этом в пятнадцатой главе. Большая часть словарного запаса и грамматики во всех индоевропейских языках явно произошла от праязыка, называемого протоиндоевропейским, на котором, возможно, разговаривали на территории южной России 5000 лет назад, и который затем распространился на запад по всей Европе. Однако германские языки обладают также многими корнями слов и грамматическими конструкциями, составляющими их исключительную особенность и отсутствующими во остальных языковых ветвях индоевропейской семьи. Среди знакомых примеров можно назвать английские слова House, Wife и Hand, близкие к современным немецким словам Haus, Weiss и Hand. На берегах Балтики находят замечательный янтарь, который, выменивая на другие товары, везли в южную Европу и Россию тысячи лет назад и продают в другие страны в наши дни. Возможно, германские языки появились сначала в качестве креольского языка, во времена, когда протоиндоевропейские торговцы поселились среди протогерманских племен Балтики, приобретая янтарь в обмен на керамику, боевые топоры и коней?

А теперь давайте соберем вместе данные всех этих исследований коммуникации людей и животных, чтобы попробовать составить целостную картину того, как наши предки от похрюкивания постепенно пришли к сонетам Шекспира. Примером хорошо изученной начальной стадии служат зеленые мартышки, обладающие как минимум десятью различными голосовыми сигналами, которыми эти животные произвольно пользуются для коммуникации и которые имеют внешний обозначаемый объект. Эти голосовые сигналы выполняют, возможно, функцию слов, объяснений, предложений или же всего перечисленного одновременно. Трудности, с которыми сталкивались ученые, обнаружившие эти десять сигналов, говорят о том, что у мартышек наверняка имеются и другие сигналы, которые еще предстоит открыть, но мы все равно не знаем, насколько обширен в действительности словарный запас этих животных. Мы не знаем также, насколько далеко другие животные превзошли зеленых мартышек, поскольку голосовое общение видов, способное, вероятнее всего, оказаться более развитым, чем у зеленых мартышек, а именно коммуникацию обыкновенных и карликовых шимпанзе, лишь предстоит тщательно изучить в условиях дикой природы. По крайней мере, в лабораториях шимпанзе удается освоить сотни символов, которым их обучают, что говорит о наличии у них интеллектуальных способностей, позволяющих использовать и собственные символы.

Отдельные слова, произносимые детьми, недавно начавшими ходить, — например, то самое слово «сок» моего сына Макса, — представляют следующий этап, более высокий, чем голосовые сигналы животных. В речи Макса «сок», подобно крикам зеленых мартышек, мог функционировать как сочетание наименования, объяснения и предложения. Но Макс совершил решительный шаг вперед по сравнению с зелеными мартышками, собрав свое слово «сок» из более мелких единиц — гласных и согласных, тем самым заложив низший уровень модульной структуры языка. Несколько десятков таких фонетических единиц могут компоноваться в разном порядке, образуя при этом очень большое количество слов, например, 142 ООО слов в моем настольном словаре английского языка. Принцип модульной организации языка позволяет различать намного большее число значений, чем способны определять зеленые мартышки. Например, они называют всего шесть видов животных, тогда как мы — почти два миллиона.

Примером следующего шага в сторону языка Шекспира может служить речь двухлетних детей, которые во всех человеческих обществах спонтанно переходят от высказываний из одного слова к высказываниям из двух, а затем и к высказываниям из многих слов. Но эти высказывания все равно остаются просто цепочками, в которых почти не проявляется грамматика, а слова, их составляющие, все равно будут существительными, глаголами и прилагательными, имеющими конкретные обозначаемые объекты. Как отмечает Бикертон, эти цепочки слов весьма похожи на пиджины, которые при необходимости стихийно создаются взрослыми людьми. Кроме того, эти цепочки похожи на последовательности символов, которые составляют человекообразные приматы, содержащиеся в неволе и обучаемые людьми использованию символов.

Переход от пиджинов к креольским языкам, или от цепочек слов, произносимых двухлетними, к полным предложениям у четырехлетних, представляет собой огромный шаг вперед. На этом этапе добавляются слова, не имеющие внешнего обозначаемого объекта и выполняющие чисто грамматические функции; элементы грамматики, например, порядок слов, предлоги и суффиксы, изменения корня слова; а также появляются новые уровни иерархии, то есть возникают фразы и предложения. Возможно, именно этот шаг и положил начало «Большому скачку», речь о котором шла во второй главе. Тем не менее креольские языки, возникшие в современную эпоху, дают некоторое представление о том, как состоялись в языках эти достижения: для выражения значений предлогов и других грамматических элементов в креольских языках используются многословные описания. Иллюстрацией того, как это могло происходить, будет пример меня и моего индонезийского коллеги; когда за нами прибыл вертолет, прервавший наш эксперимент по созданию пиджина, мы как раз изобретали предлоги. Мы уже начали составлять цепочки, функционировавшие в качестве предложной группы места, но все еще состоявшие исключительно из существительных, имеющих конкретные обозначаемые — типа «ложка верх тарелка / ложка низ тарелка», — подразумевая, что ложка находится на тарелке или под ней. Многие слова, в сущности являющиеся предлогами в неомеланезийском, индонезийском и других креольских языках, устроены аналогичным образом.

Сравнив объявление, написанное на неомеланезийском, которое приводится ниже, с сонетом Шекспира, вы, возможно, предположите, что их разделяет огромное расстояние. Я же полагаю, что в случае с объявлением «Кат insait long stua bilong mipela», мы имеем дело с языком, прошедшим 99,9 процента пути от криков зеленых мартышек до языка Шекспира. Уже креольские языки являются выразительными и сложными языками. Так, например, на индонезийском языке, возникшем в качестве креольского и ставшем затем разговорным языком и языком правительства для страны, пятой в мире по численности населения, создается высокая литература.

В прошлом казалось, что коммуникацию животных и язык человека разделяет пролив, через который невозможно перебросить мост. Теперь мы не просто выявили «фрагменты» мостов, начинающихся от каждого берега, но и обнаружили группы островов и конструкции, раскиданных между берегами. Мы начинаем в общих чертах понимать, каким образом самая уникальная и важная наша особенность, выделяющая людей среди животных, возникла на основе своих предшественников из животного мира.


Приложение


ОДИН НЕСЛОЖНЫЙ УРОК НЕОМЕЛАНЕЗИЙСКОГО ЯЗЫКА


Попробуйте понять, что написано в этом объявлении на неомеланезийском, рекламирующем универмаг:

Kam insait long stua bilong mipela — stua bilong salim olgeta samting— mipela i-ken helpim yu long kisim wanem samting yu laikim bikpela na liklik long gutpela prais. I-gat gutpela kain kago long baiim na i-gat stap long helpim yu na lukautim yu long taim yu kam insait long dispela stua.

Если некоторые слова покажутся странным образом знакомыми, но все же непонятными, прочтите объявление вслух, сосредоточив внимание на звучании и не обращая внимания на странное написание. А теперь взгляните на тот же самый отрывок, переписанный по правилам английской орфографии:

Come inside long store belong me-fellow — store belong sellim altogether something — me-fellow can helpim you long catchim what- name something you likim, big-fellow na liklik, long good-fellow price. Не-got good-fellow kind cargo long buyim, na he-got staff long helpim you na lookoutim you long time you come inside long this-fellow store.

Еще несколько объяснений, и вы разберетесь с оставшимися странностями. Почти все слова в этом примере заимствованы из английского, кроме слова liklik, «маленький», пришедшего из новогвинейского языка толаи. В неомеланезийском существует всего два настоящих предлога: bilong, «из» или «для того чтобы», и long, объединяющий в себе значения почти всех остальных английских предлогов. Английский согласный «f» в неомеланезийском превращается в «р», — например, stap означает staff, «сотрудники», a pela — fellow, «товарищ». Суффикс — pela добавляется к односложным прилагательным (gutpela означает «хороший», bikpela — «большой»), а также образует из местоимений единственного числа «я» и «ты» местоимения множественного числа («мы» и «вы»). Na означает «и». Итак, вот что значит это объявление:

Come into our store — a store for selling everything — we can help you get whatever you want, big and small, at a good price. There are good types of goods for sale, and staff to help you and look after you when you visit the store.

(Заходите в наш магазин — магазин для продажи всего — мы поможем вам купить все, что вы пожелаете, большое и маленькое, и по хорошей цене. В продаже есть хорошие товары, а сотрудники помогут вам и позаботятся о вас, когда вы посещаете наш магазин.)

Глава 9. Истоки искусства в мире животных

 Часто полагают, что у искусства нет предшественника в животном мире, культивируется оно людьми исключительно ради удовольствия и не выполняет никаких биологических функций. На самом деле даже специалистам в области искусства иногда не удавалось отличить произведения, созданные приматами и слонами, от произведений человека. Подобно украшениям построек, возводимых шалашниками, человеческое искусство могло возникнуть в качестве сигнала, указывающего на статус, и тем самым помогало передавать наши гены.

Картины Джорджии О’Киф далеко не сразу получили признание, а вот рисунки слонихи Сири немедленно вызвали восторг у искушенных художников. «В них ощущается талант, решительность и оригинальность», — такой была первая реакция знаменитого живописца, экспрессиониста Виллема де Кунинга. Джером Уиткин, специалист в области абстрактного экспрессионизма, преподающий искусствоведение в университете Сиракьюс, выразил еще более восторженное мнение: «Эти рисунки очень лиричны, очень, очень красивы. Они настолько позитивны, утвердительны, напряжённы, и энергия настолько сгруппирована и подвластна воле художника, просто невероятно... Этот рисунок так изящен и тонок... Этот рисунок показывает, что удалось уловить важную черту, которая и выражает эмоцию».

Уиткин восхищался балансом положительного и отрицательного пространства в картинах Сири, а также тем, как слониха размещала образы и ориентировала их на листе. Увидев рисунки, он смог верно угадать пол художницы и то, что она интересуется восточной каллиграфией. Но Уиткин не догадался, что Сири ростом 8 футов и весит 4 тонны. Это самка азиатского слона, которая рисовала, держа карандаш хоботом.

Узнав, кто такая Сири, де Кунинг сказал: «Невероятно талантливая слониха». В действительности среди слонов Сири не уникальна. Дикие слоны часто рисуют в пыли хоботами, а в неволе, схватив хоботом палку или камень, спонтанно чертят линии на земле. В кабинетах многих врачей и юристов висят живописные произведения, созданные слонихой по имени Кэрол, десятки работ которой проданы (цены доходили до 500 долларов).

Принято считать, что искусство является самым возвышенным человеческим свойством, — исключительно нашим и выделяющим людей среди животных, по меньшей мере, столь же сильно, как и устная речь, поскольку в самой своей основе оно отличается от всего того, чем занимаются животные. Искусству отводится даже более возвышенная роль, чем языку, поскольку язык является «всего лишь» разновидностью систем коммуникации животных, усовершенствованной до высочайшей сложности, и выполняет очевидную биологическую функцию, а именно, помогает нам выжить, и возник явно на основе тех же звуков, что издают другие приматы. Искусство, напротив, не служит каким- либо столь очевидным функциям, и происхождение его считается совершенно загадочным. Но при этом ясно, что создание произведений искусства слонами может оказать влияние на взгляды относительно нашего искусства. По меньшей мере, это физическая деятельность, сходная с нашей, и в результате нее создаются произведения, которые даже специалисты не могут отличить от человеческих работ, признаваемых произведениями искусства. Конечно же, между искусством Сири и человеческим искусством имеются огромные различия, не в последнюю очередь то, что Сири не пыталась в своих работах выразить послание к другим слонам. Тем не менее мы не можем пренебречь ее произведениями, сочтя их причудами единственного животного.

В этой главе я не стану ограничиваться слонами и расскажу о деятельности других животных, напоминающей искусство. Я полагаю, что такое сопоставление поможет понять изначальные функции искусства человеческого. Таким образом, хотя мы обычно считаем искусство противоположностью науки, получится продемонстрировать и научный подход к искусству.

Чтобы осознать, что наше искусство не могло возникнуть, не имея предшественников в мире животных, давайте вспомним утверждение из первой главы: мы лишь примерно семь миллионов лет назад отделились от наших ближайших животных родственников, шимпанзе. По сравнению с человеческой жизнью семь миллионов лет могут показаться очень долгим периодом, но в истории сложных форм жизни на Земле этот срок составляет всего один процент. У нас с шимпанзе по-прежнему более девяноста восьми процентов общих генов. Тому, что у нас есть искусство и другие черты, которые мы считаем исключительно человеческими, человек обязан очень небольшой доле наших генов. Они, если оценивать время по эволюционным часам, возникли, скорее всего, несколько мгновений назад.

Современные исследования поведения животных привели к тому, что список особенностей, которые в прошлом считались исключительно человеческими, сократился, и в настоящее время кажется, что большинство различий между нами и так называемыми животными заключается лишь в степени проявления признака, а не в его наличии. Например, в восьмой главе я описал рудиментарный язык, используемый зелеными мартышками. Возможно, летучие мыши-вампиры никогда не казались существами, соперничающими с человеком в благородстве, но в действительности они регулярно проявляют взаимный альтруизм (естественно, в отношении других летучих мышей-вампиров).

Если говорить о мрачных сторонах человеческого поведения, то случаи убийства сородичей зафиксированы у огромного числа видов животных, геноцид — у волков и шимпанзе, изнасилования — у уток и орангутангов, а организованные военные действия и набеги с захватом рабов — у муравьев.

Если рассматривать абсолютные различия между нами и животными, то, учитывая эти открытия, мы обнаружим совсем немного особенностей, помимо искусства, которые отсутствовали бы у людей в течение 6 960 ООО из семи миллионов лет, прошедших с момента, когда мы отделились от шимпанзе. Возможно, наиболее ранними формами искусства были резьба по дереву и роспись человеческого тела, но точно мы этого не знаем, потому что сами произведения не сохранились. Первые из сохранившихся объектов, хотя бы напоминающих произведения искусства — пусть и нет полной уверенности в том, что они таковыми являются, — представляют собой следы цветов вокруг скелетов неандертальцев и линии, выцарапанные на костях животных, обнаруженных на местах стоянок неандертальцев. Тем не менее нет уверенности в том, что раскладывание цветов или выцарапывание линий выполнялось намеренно. И только у кроманьонцев, в эпоху, начавшуюся примерно 40 ООО лет назад, мы находим убедительные свидетельства существования искусства, в форме знаменитых рисунков в пещерах, статуй, ожерелий и музыкальных инструментов.

Если мы намерены утверждать, что истинное искусство характерно исключительно для людей, то в каких отношениях, по нашему мнению, оно отличается от внешне похожих на него произведений, создаваемых животными, например, от пения птиц? Часто выдвигаются три предполагаемых отличия, а именно, что человеческое искусство неутилитарно, что оно создается только для эстетического удовольствия и что оно передается научением, а не генетически. Давайте более внимательно рассмотрим все эти утверждения.

Во-первых, как сказал Оскар Уайльд, «всякое искусство совершенно бесполезно». Биолог в этом афоризме видит подтекст, состоящий в том, что искусство лишено утилитарности в том узком смысле, в котором это применимо в области поведения животных и эволюционной биологии. Иными словами, человеческое искусство не помогает выживать или передавать потомству свои гены, а именно эти две функции легко можно выявить почти во всех формах поведения животных. Конечно же, большая часть человеческого искусства утилитарна в более широком смысле, то есть в том, что создатель произведения с его помощью передает другим людям некое сообщение, но передача мыслей следующим поколениям — это не совсем то же самое, что передача генов. Пение же птиц, напротив, выполняет очевидные функции: ухаживание за партнершей, защита территории, — и вследствие этого обеспечивает передачу генов.

Что касается второго утверждения, о том, что мотивацией человеческого искусства является эстетическое удовольствие, то словарь Уэбстера определяет искусство как «создание произведений, обладающих формой или красотой». Мы не можем спросить у пересмешников и соловьев, получают ли они удовольствие от формы или красоты своих песен, но можем в этом усомниться, поскольку поют они в основном в течение брачного сезона. Следовательно, они, скорее всего, поют не ради эстетического наслаждения. Что касается третьей из заявленных особенностей человеческого искусства, то у каждой группы людей имеется особый, характерный только для нее стиль в искусстве, и умение создавать произведения именно такого стиля и наслаждаться ими приобретается научением, а не наследуется. К примеру, мы легко отличаем популярные песни, которые поют в наши дни в Токио и в Париже. Но эти стилистические различия не наследуются генетически, в отличие, например, от разреза глаз, разного у японцев и парижан. Парижане и японцы имеют возможность путешествовать друг к другу и разучивать песни другого народа. Многие же виды птиц (так называемые неворобьинообразные), напротив, наследуют знания о том, как исполнять песню, свойственную именно их виду, и как на нее реагировать. Любая из этих птиц исполнила бы свою песню правильно, даже если никогда бы ее не слышала, и даже если бы слышала вокруг только щебет других птах. Это примерно то же, как если бы ребенок- француз, в младенчестве усыновленный японскими родителями, увезенный в Токио и получивший там же образование, спонтанно начал бы петь «Марсельезу».

В этот момент мы можем решить, что на много световых лет обогнали искусство слонов. С эволюционной точки зрения слоны даже не являются нашими близкими родственниками. Для нашего рассмотрения намного большее значение имеют произведения искусства, созданные двумя содержавшимися в неволе шимпанзе, которых звали Конго и Бетси, гориллой Софи, орангутангом Александром и обезьяной по кличке Пабло. Эти приматы освоили разные техники: живопись кистью или пальцами, рисунок карандашом, мелом или мелками. Однажды Конго за день создал тридцать три картины, причем явно для собственного удовольствия, поскольку другим шимпанзе он свои рисунки не показывал, и устроил истерику, когда у него отобрали карандаш. Важнейшим подтверждением успеха для художника-человека является персональная выставка, но в 1957 году в Лондонском институте современного искусства состоялась выставка работ двух шимпанзе — Конго и Бетси. На следующий год в Королевском фестивальном зале в Лондоне Конго удостоили персональной выставки. Более того, почти все созданные шимпанзе произведения с этих выставок были проданы (людям); многие художники- люди не могут похвастаться таким достижением. А еще надо отметить, что когда некоторые картины, созданные приматами, участвовали в выставках наравне с человеческими произведениями, то искусствоведы, не подозревавшие о том, кто авторы работ, восторженно описывали динамичность, ритм и чувство равновесия этих произведений.

Точно так же не заподозрили ничего необычного детские психологи, которым дали полотна, созданные шимпанзе из Балтиморского зоопарка, и попросили провести диагностику проблем юного художника. В авторе полотна, созданного трехлетним самцом обезьяны, психологи увидели агрессивного мальчика лет семи-восьми, имеющего параноидальные тенденции. Две картины одной и той же годовалой самки шимпанзе определили как произведения разных десятилетних девочек, одна из которых агрессивна и имеет шизоидные проявления, а у другой присутствовали параноидальные черты и сильная идентификация с отцом. Психологи в каждом случае верно определили пол художника, но ошиблись в отношении биологического вида, к которому он принадлежит.

Эти полотна, созданные нашими ближайшими родственниками, действительно начинают размывать границу между человеческим искусством и деятельностью животных. Живопись приматов, подобно человеческой, не несет узкой утилитарной функции, связанной с передачей генов, и создается исключительно ради удовольствия. Можно возразить, что художники-приматы, как и слониха Сири, создавали свои картины лишь для собственного удовольствия, тогда как большинство художников-людей стремится передать некое послание другим людям. Приматы даже не сохраняли своих картин для собственного удовольствия, а просто их выбрасывали. Но все же это возражение не убеждает меня, поскольку наиболее простые формы человеческого искусства (каракули, которые мы чертим, погрузившись в размышления) регулярно оказываются выброшенными, а одним из лучших произведений искусства, которые у меня есть, является деревянная статуэтка, вырезанная сельским жителем Новой Гвинеи, который выбросил эту фигурку под свой дом. Даже некоторые произведения человеческого искусства, позднее ставшие знаменитыми, создавались авторами для собственного удовольствия: композитор Чарльз Ивз обнародовал лишь малую часть написанной им музыки, а Франц Кафка не только не опубликовал три своих великих романа, но и запретил своему душеприказчику это делать. (К счастью, душеприказчик нарушил это требование, тем самым заставив романы Кафки после смерти автора выполнять и коммуникативную функцию.)

Тем не менее есть и более серьезное возражение против параллелей между искусством приматов и людей. Живопись приматов является лишь неестественным занятием животных, оказавшихся в неволе. Кто-то будет утверждать, что, поскольку это поведение не свойственно животным в природе, оно не может доказывать животные истоки искусства. Давайте же обратимся к поведению, естественность которого никто не станет отрицать, и это поможет нам во многом разобраться: мы рассмотрим возведение шалашниками своих домиков, наиболее искусно построенных и украшенных сооружений из всего, что создают какие-либо виды животных за исключением человека.

Если бы до того не слышал о шалашниках, я принял бы первую их постройку, которую мне случилось увидеть, за произведение рук человека, — именно так решили исследователи, прибывшие в Новую Гвинею в XIX веке. В то утро я вышел в путь из новогвинейской деревни, где вокруг круглых хижин росли аккуратные ряды цветов, жители носили нарядные бусы, а дети ходили с маленькими луками и стрелами, похожими на большие луки их отцов. Неожиданно я увидел в джунглях красивую круглую плетеную хижину диаметром 8 футов и высотой 4 фута, а вход в нее был достаточно большим, так что ребенок мог бы войти и сесть внутри. Перед хижиной была лужайка, поросшая зеленым мхом, на которой отсутствовал мусор, зато лежали природные объекты разных цветов, явно помещенные намеренно, в качестве украшения. В основном это были цветы, плоды и листья, а также крылья бабочек и грибы. Предметы были сгруппированы по цвету, например, красные плоды лежали возле красных листьев. Самыми крупными украшениями были большие кучи грибов: черные напротив входа в хижину и рыжие — на расстоянии нескольких ярдов от входа. Все синие предметы были собраны внутри шалашика, красные — снаружи, а желтые, фиолетовые, черные и несколько зеленых — в других местах.

Эта хижина не была построена детьми для игр. Соорудила и украсила ее птица размером с сойку, в остальных отношениях совершенно непримечательная; она относится к семейству, насчитывающему восемнадцать видов, обитает только в Новой Гвинее и Австралии. Шалаши воздвигаются самцами с единственной целью — соблазнить самок, которые затем берут на себя всю ответственность по постройке гнезда и воспитанию потомства. Самцы полигамны, стараются спариться с как можно большим числом самок, и оплодотворенная самка более не получает от них никакой помощи. Самки, часто группами, осматривают все шалаши в окрестностях, и лишь затем выбирают тот, в котором намерены спариваться. У людей сцены точно такого же характера разыгрываются каждый вечер в центральной части бульвара Сансет, в нескольких милях от моего дома в Лос-Анджелесе.

Самки шалашника выбирают партнера по качеству возведенного им шалаша, по количеству украшений и по тому, насколько его шалаш соответствует местным правилам, которые у разных видов и популяций шалашников различаются. Некоторые популяции предпочитают синие украшения, другие — красные, зеленые или серые, а у некоторых вместо хижины принято строить одну или две башни или коридор с двумя стенами, или сооружение с четырьмя стенами. Некоторые популяции окрашивают свои шалаши соком раскрошенных листьев или маслами, которые выделяет организм птиц. Похоже, что различия правил в разных местностях не заложены в памяти птиц генетически. Младшие птицы усваивают тип постройки, много лет наблюдая за работой старших, пока сами не достигнут зрелости. Самцы усваивают признаваемый в данной местности способ украшения шалаша, а самки — все те же самые правила, на основе которых им предстоит выбрать самца.

Чтобы проверить, насколько педантично самцы соблюдают правила, я передвинул некоторые украшения; впоследствии самец вернул все на первоначальное место. Когда я оставил на лужайке фишки для игры в покер разных цветов, фишки непризнаваемого белого цвета оказались выброшенными в джунгли, излюбленные синие — сложены внутри шалаша, а красные — выложены на лужайке возле красных листьев и плодов.

На первый взгляд эта система поражает своей нелепостью. В конце концов, самка пытается найти хорошего самца. В соревновании по выбору партнеров побеждает, с точки зрения эволюции, та самка, которая выберет самца, с помощью которого она сможет оставить наибольшее число выжившего потомства. Какая ей польза от того, что ее избранник раскладывает синие плоды?

Все животные вынуждены решать подобную задачу — выбор партнера. О наших собственных проблемах и их решениях я уже рассказывал в пятой главе. Рассмотрим те виды (например, большинство европейских и североамериканских певчих птиц), каждый самец которых отстаивает свою территорию, не пересекающуюся с территорией других самцов и предназначенную для того, чтобы жить на ней вместе с самкой. Территория включает в себя гнездовье и пищевые ресурсы, необходимые для выращивания потомства. Следовательно, одной из задач самки является оценка качества территории каждого самца.

А теперь рассмотрим случай, когда самец вместе с самкой кормит и охраняет птенцов, а также охотится. В этом случае самец и самка должны оценить, насколько хорошими умениями, необходимыми для воспитания потомства и для охоты, обладает потенциальный партнер, а еще определить, достаточно ли прочны их отношения. Все эти показатели измерить непросто, но куда более сложная задача стоит перед самкой, которой требуется оценить достоинства самца, — пусть тот не даст ней ничего, кроме своей спермы и, следовательно, генов потомству, как происходит у шалашников. Как же может животное оценить гены возможного партнера, и какое отношение имеют к хорошим генам синие плоды?

У животных не хватит времени на то, чтобы произвести по десять потомков с каждым из многих потенциальных партнеров, и сравнить результаты (то есть число выживших потомков). Они прибегают к кратчайшему способу, а именно, полагаются на такие брачные сигналы, как песни или ритуализованные демонстрации. Как будет более подробно рассматриваться в одиннадцатой главе, в настоящее время идут жаркие споры по поводу того, почему брачные сигналы служат завуалированными показателями хороших генов, если это действительно так. Следует просто вспомнить, насколько трудно нам самим выбирать супругов, оценивая обеспеченность, умение быть родителем и генетические достоинства различных потенциальных партнеров.

Давайте задумаемся о том, что находит для себя самка, выбирающая самца с хорошим шалашом. Ока сразу понимает, что это сильный самец, поскольку возведенный им шалаш в сотни раз тяжелее самого самца, а некоторые украшения, которые ему пришлось притащить с расстояния десятков метров, весят половину от веса его тела. Она знает, что самец обладает технической сноровкой, которая необходима, чтобы сплести из сотен палочек шалаш, башню или стены. У него наверняка хорошо работает мозг, поскольку он правильно возвел сложное сооружение. У него хорошие зрение и память, поскольку он отыскал в джунглях необходимые сотни украшений. Должно быть, он справляется со всеми жизненными сложностями, раз ему удалось дожить до тех лет, когда он смог отточить до совершенства все эти навыки. Кроме того, он явно доминантен среди других самцов, — так как значительную часть свободного времени самцы тратят на то, чтобы ломать чужие шалаши и красть чужие украшения, только у самых лучших самцов шалаши могут остаться нетронутыми и иметь много украшений.

Таким образом, постройка шалаша является всесторонней проверкой генетического багажа самца. У людей это выглядело бы так: каждого из своих ухажеров женщина отсылала бы на соревнования по подниманию тяжестей, по шитью, по шахматам, затем на проверку зрения и на турнир по боксу, а затем отправлялась в постель с победителем. По сравнению с обычаями шалашников наши попытки подобрать партнеров с хорошими генами производят жалкое впечатление. Мы обращаем внимание на такую чепуху как черты лица и длина мочки уха (глава 5) или же на сексуальную привлекательность и обладание автомобилем «порше», а ведь это ничего не говорит о генетических достоинствах. Только подумайте, сколько страдают люди из-за печальной правды, состоящей в том, что часто у красивых привлекательных женщин или симпатичных мужчин, владельцев «порше», могут оказаться совершенно неудачные гены, определяющие другие характеристики. Не удивительно, что так много браков заканчиваются разводами, ведь мы слишком поздно понимаем, насколько неудачно сделали выбор и сколь необоснованными были наши критерии. Как же эволюция привела шалашников к такому разумному использованию искусства ради столь важной цели? У большинства видов птиц самцы ухаживают за самками, демонстрируя яркие перья, исполняя песни, устраивая «шоу» или поднося в дар пищу, что косвенно указывает на их хорошие гены. Самцы двух групп райских птиц Новой Гвинее продвинулись на шаг дальше: они расчищают участки земли в джунглях, как это делают шалашники, чтобы более выгодно выступить перед самками и продемонстрировать нарядное оперение. Самцы одного из этих видов райских птиц пошли еще дальше: они украшают расчищенные участки предметами, которые могут пригодиться самке в период гнездования: лоскутами змеиной кожи, которыми она устелет гнездо, кусочками мела или фекалиями млекопитающих, которые она склюет и получит необходимые минералы, и плодами, благодаря которым она получит калории. Наконец, шалашники открыли для себя, что украшения, сами по себе бесполезные, могут служить показателями хороших генов, если это будут такие объекты, которые трудно добыть и сохранить.

Мы можем легко найти параллели этому в человеческой жизни. Вспомните все рекламные ролики, в которых красивый мужчина преподносит молодой женщине, на вид фертильной, бриллиантовое кольцо. Съесть это кольцо нельзя, но женщина понимает, что такой подарок намного больше говорит о ресурсах, которыми располагает ухажер (и которые он может потратить на потомство и на нее лично), чем преподнесенная коробка шоколадных конфет. Да, шоколад дает некоторое количество нужных калорий, но коробки хватает ненадолго, а средства на ее покупку находятся у любого неудачника. Тот же, кто смог себе позволить купить несъедобное бриллиантовое кольцо, имеет достаточно денег, чтобы содержать женщину и ее детей, и также обладает всеми необходимыми генами (определяющими ум, настойчивость, энергичность и т. п.), которые позволили ему приобрести и сохранить средства.

Сравнивая внешность разных видов шалашников и их постройки, мы понимаем, что самцы шалашников добиваются своими шалашами того же, чего другие птицы достигают благодаря яркому оперению. У разных видов шалашников оперение взрослого самца в разной степени бросается в глаза. Так, у самцов тех пяти видов, которые возводят башни или хижины, имеются яркие желто-оранжевые хохолки, длина которых может составлять от 4 дюймов до полного отсутствия хохолка. Чем короче хохолок, тем крупнее шалаш и тем многочисленнее и разнообразнее его украшения. Кажется закономерным, что самец, мужское украшение которого составляет жалкие 2 дюйма, вынужден прилагать все усилия, чтобы компенсировать этот факт иными достоинствами.

Таким образом, в результате эволюции те виды шалашников, у которых самцы менее блистательны внешне, стали привлекать внимание самок украшениями, каковые не являются постоянной частью тела самца, а собираются самим самцом. Если у большинства видов половой отбор привел к различиям самцов и самок по телесным украшениям (см. главу 6), то у шалашников вместо этого самцы стали придавать основное значение украшениям, отдельным от их тел. В этом отношении шалашники весьма напоминают людей. Мы также редко ухаживаем (или, по крайней мере, редко начинаем с этого ухаживания), демонстрируя красоту нашего ничем не декорированного голого тела. Нет, мы наряжаемся в цветные ткани, обрызгиваем себя духами, наносим пудру и прочую косметику и стремимся усилить впечатление украшениями, начиная от ювелирных изделий и заканчивая спортивными автомобилями. Между нами и шалашниками можно провести еще более близкие параллели, если верно то, что говорят мои приятели, увлекающиеся спортивными автомобилями: чем менее интересен молодой человек сам по себе, тем более модный спортивный автомобиль он выбирает.

А теперь давайте вновь обратимся, в свете сказанного о шалашниках, к тем трем критериям, которые, как предполагается, отделяют человеческое искусство от любых произведений, создаваемых животными. Как типы шалашей у шалашников, так и стили искусства у людей усваиваются научением, а не наследуются, так что по третьему критерию мы не отличаемся друг от друга. Что же касается второго критерия (создания произведения ради эстетического удовольствия), здесь найти ответ не удается. Мы не можем спросить шалашников, получают ли они удовольствие от своего искусства, и могу предположить, что многие люди, заявляющие, что они такое удовольствие получают, просто притворяются, поскольку это притворство диктует культура. Следовательно, у нас остается только первый критерий: рассматриваемое в узко биологическом смысле утверждение Оскара Уайльда о том, что искусство бесполезно. Заявление Уайльда будет явно неверным по отношению к произведениям шалашников, выполняющим сексуальную функцию. Но абсурдно продолжать утверждать, что наше собственное искусство лишено всякой биологической функции. На самом деле произведения искусства несколькими способами помогают нам выжить и передать потомству наши гены.

Во-первых, произведения искусства часто приносят своему обладателю непосредственную выгоду в сексуальной жизни. В шутках о мужчинах, которые, соблазняя женщину, зовут ее посмотреть коллекцию гравюр, есть доля истины. В реальной жизни танцы, музыка и поэзия часто являются прелюдиями к сексу.

Во-вторых, что намного более важно, произведения искусства приносят своему владельцу косвенные выгоды. Предметы искусства являются мгновенным показателем статуса, который — в сообществах как человеческих, так и животных — играет ключевую роль в обретении пищи, территории и половых партнеров. Да, следует признать, что шалашники открыли: украшения, существующие отдельно от собственного тела, становятся более гибким символом статуса, чем те, которые приходится отращивать на себе, но все же именно мы дали этому принципу дальнейшее развитие. Кроманьонцы украшали тела браслетами, кулонами и охрой; в наши дни сельские жители Новой Гвинеи декорируют тела ракушками, мехом и перьями райских птиц. Помимо этих художественных форм, предназначенных для украшения тела, и кроманьонцы, и жители деревень Новой Гвинеи, создали и более масштабные произведения искусства (живопись и резную скульптуру) мирового уровня. Известно, что искусство Новой Гвинеи является указанием на главенствующее положение и богатство, поскольку охотиться на райских птиц трудно, для изготовления красивых статуэток требуется талант, а покупать и то, и другое очень дорого. Эти «почетные знаки» играют решающую роль в поисках партнерши для брака в Новой Гвинее: невест покупают, а часть выкупа вносится ценными произведениями искусства. И в других регионах искусство часто рассматривается как признак таланта, наличия денег или того и другого вместе.

В мире, где искусство является монетой, за которую приобретается секс, остается сделать лишь маленький шаг, и художники обретут возможность получать за свое творчество пищу. Существуют целые общества, получающие средства к существованию производством предметов художественного творчества, которые они обменивают на продукты у тех групп, что добывают еду. Например, жители крошечных островов Сиасси, на которых нет места для садов и огородов, добывали средства к существованию тем, что вырезали красивые чаши и обменивали их на продукты у других племен, которые жаждали заполучить эти чаши для выкупа за невест.

Те же принципы играют еще более важную роль в современном мире. Если некогда показателями нашего статуса служили птичьи перья, которые человек носил на теле, и огромная раковина моллюска, которую он держал в хижине, то в наши дни тело украшают бриллиантами, а жилище — картиной Пикассо. Если жители островов Сиасси выменивали резную чашу на товар, стоимость которого составляла двадцать долларов, то Рихард Штраус на деньги, вырученные за оперу «Саломея», построил виллу, и за оперу «Кавалер розы» получил целое состояние. В наши дни мы все чаще читаем о том, как произведения искусства продаются с аукционов за десятки миллионов долларов, и о похищениях художественных ценностей. Короче говоря, именно потому, что они являются показателями хороших генов и изобилия ресурсов, произведения искусства можно обналичить, получив за них еще больше генов и ресурсов.

До сих пор я говорил только о том, какие выгоды приносит искусство отдельным людям, но оно также помогает определять человеческие группы. Люди всегда объединялись в конкурирующие группы, выживание которых было основным условием передачи генов отдельными индивидуумами внутри такой группы или вовне. Человеческая история в значительной степени состоит из описаний того, как одни группы убивали, порабощали или изгоняли другие. Победители захватывали земли побежденных, а иногда и женщин, тем самым лишая проигравших возможности сохранить свои гены через потомков. Сплоченность группы обеспечивается особой культурой — в первую очередь, языком, религией и искусством (в том числе преданиями и танцами), — следовательно, искусство является значительной силой, способствующей выживанию группы. Даже если у вас гены лучше, чем у большинства соплеменников, это вам никак не поможет в случае, если все ваше племя (включая вас) будет уничтожено каким-либо другим племенем.

К этому моменту вы, возможно, уже возмущаетесь тем, что я чрезмерно увлекся, приписывая искусству полезность. Что же можно сказать обо всех тех, кто просто получает удовольствие от искусства, не используя его для обретения статуса или половых связей? И что Сказать о тех творческих людях, которые хранят безбрачие? Неужели нет более простых способов соблазнить полового партнера, не требующих брать уроки фортепиано в течение десяти лет? Не является ли личное удовольствие основной причиной (или одной из основных причин) художественного творчества человека, точно также, как и в случае Сири и Конго?

Конечно, да. Такое расширение поведенческих паттернов далеко за пределы исходного предназначения характерно для тех видов животных, которые, благодаря эффективности способа добывания пищи, имеют много свободного времени и которым стало подконтрольно решение задач выживания. У шалашников и райских птиц намного больше свободного времени, поскольку крупные размеры позволяют им питаться дикими плодами с деревьев, от которых они отгоняют более мелких птиц. У нас много свободного времени потому, что мы используем орудия труда для добывания пищи. Животные, располагающие свободным временем, могут направить его на создание более роскошных сигналов, с помощью которых они стремятся превзойти друг друга. Позднее эти типы поведения могут служить и другим целям, например, представлять информацию (для чего, как предполагается, создавались охотничьи рисунки в пещерах кроманьонцев), помогать в борьбе со скукой (которая является серьезной проблемой для живущих в неволе приматов и слонов), перенаправлять невротическую энергию (эта проблема стоит и перед человеком) и просто приносить удовольствие. Утверждая, что искусство полезно, мы не отрицаем, что оно также приносит удовольствие. Если бы в нас не была заложена способность наслаждаться искусством, оно не смогло бы выполнять большую часть своих функций.

Возможно, теперь мы сможем ответить на вопрос о том, почему искусство, в том виде, в каком оно нам знакомо, характерно именно для нас и ни для каких других животных. Раз шимпанзе занимаются живописью в неволе, почему они не делают этого в дикой природе? Ответ на этот вопрос, как мне представляется, состоит в том, что день у диких шимпанзе все же наполнен проблемами, связанными с поиском пищи, выживанием и обороной от конкурирующих групп. Будь у диких шимпанзе больше свободного времени, а также имейся возможность производить краски, они занялись бы живописью. Подтверждает мою теорию то, что это и случилось в действительности: генетически мы — на девяносто восемь процентов шимпанзе.

Таким образом, человеческое искусство намного превзошло свои исходные функции. Но не станем забывать, что самые выдающиеся произведения искусства все же могут служить указанным примитивным функциям. В качестве подтверждения позвольте привести отрывки из письма, которое отправила англичанка по имени Ребекка Шретер знаменитому музыканту и ее любовнику:


Мой дорогой,

не могу сомкнуть глаз и уснуть, пока не принесу десять тысяч благодарностей за ту невыразимую радость, которую получаю от твоих всегда очаровательных сочинений и твоего несравненно обворожительного исполнения. Не сомневайся, милый мой, никто не испытывает столь огромного благоговения перед твоими блистательными талантами, как я. Дорогой и возлюбленный, никакой язык не сможет выразить благодарность за то бесконечное наслаждение, которое принесла мне твоя музыка. Позволь мне также уверить тебя от всего сердца, что я всегда буду считать величайшим благом своей жизни счастье быть знакомой с тобой. Я буду рада видеть тебя на обеде, а если сможешь прийти в 3 часа, мне было бы особенно приятно, поскольку я особенно рада видеть тебя, мой дорогой, до прибытия остальных наших друзей.

Искренне, с огромной привязанностью и любовью, твоя

Ребекка Шретер


Это полное обожания письмо адресовано композитору Францу-Йозефу Гайдну, у которого одновременно с этой безумно обожавшей его любовницей была другая, в Италии, и жена в Австрии. Гайдн умел применять великое искусство в «исконных» целях.

Глава 10. Обоюдоострый меч земледелия

 Земледелие принято считать исключительной особенностью человека, а его возникновение — наиболее значимым материальным вкладом в достижение нашего превосходства над обезьянами с точки зрения образа жизни. В действительности, недавние археологические исследования ясно показали, что земледелие принесло современной цивилизации не только блага, но и серьезные проблемы.

Наука радикально меняет наши прежде высокомерные представления о самих себе. Астрономия открыла, что Земля не центр вселенной, а лишь одна из девяти планет, движущихся вокруг одной из мириадов звезд. Из биологии мы узнали, что люди не созданы Богом, но эволюционировали вместе с десятками миллионов других видов. А теперь археология разрушает еще одно священное убеждение: что история человечества за последний миллион лет представляет собой долгую повесть о прогрессе.

В частности, недавние открытия приводят к мысли, что начало земледелия (а также животноводства), которое принято считать нашим наиболее решительным шагом к лучшей жизни, в действительности было рубежом, после которого ожидали не только выгоды, но и многие беды. Вместе с сельским хозяйством мы обрели не только значительно возросшую возможность получать и хранить пищу, но и огромное социальное и половое неравенство, болезни и деспотизм, омрачающие жизнь человека и в современном мире. Таким образом, среди значимых культурных признаков человека, о которых шла речь в третьей части этой книги, сельское хозяйство, несущее как блага, так и беды, занимает промежуточное положение между нашими благородными чертами, описанными в восьмой и девятой главах (искусство и язык), и нашими безобразными пороками, о которых речь пойдет в последующих главах (наркомания, геноцид и разрушение окружающей среды).

На первый взгляд многим американцам и европейцам XX века может показаться, что свидетельства в пользу прогресса и против ревизионистской интерпретации истории неопровержимы. Мы живем почти во всех отношениях лучше, чем люди средневековья, а им, в свою очередь, жилось легче, чем пещерным людям ледникового периода, жизнь которых была все же лучше, чем у обезьян. Если вы настроены пренебрежительно отбросить иные воззрения, то перечислите наши преимущества. У нас самая изобильная и разнообразная пища, лучшие инструменты и материальные блага, у нас наибольшая продолжительность жизни и самая здоровая жизнь за всю человеческую историю. Большинству из нас не грозят ни голод, ни нападение хищников. Большую часть энергии обеспечивают нефть и механизмы, а вовсе не физические усилия. Неужели среди нас найдется такой неолуддит, который готов променять сегодняшнюю жизнь на жизнь средневекового крестьянина, пещерного человека или обезьяны?

В течение большей части нашей истории все люди были вынуждены вести первобытный образ жизни, называемый «охотой и собирательством»: охотились на диких животных и собирали дикую растительную пищу. Жизнь этих охотников и собирателей часто описывалась антропологами как «тяжелая, грубая и короткая». Поскольку никакой пищи не выращивалось, а запасы делались небольшие, у человека не было (по мнению тех, кто придерживается этих взглядов) передышки в трудах, отнимавших много времени: каждый день приходилось снова и снова искать пропитание в дикой природе, чтобы не погибнуть от голода. Спасение от бед пришло к нам только по окончании последнего ледникового периода, когда люди в разных уголках Земли, независимо друг от друга, начали одомашнивать растения и животных (см. главу 14). Сельскохозяйственная революция распространялась все шире и в наши дни стала почти повсеместной, так что ныне сохранились лишь немногие племена охотников и собирателей.

С точки зрения сторонников прогресса, в духе которой воспитывался и я, кажется глупым вопрос о том, почему почти наши предки, охотники и собиратели, стали заниматься земледелием. Конечно же, они перешли к земледелию, поскольку это эффективный способ получать больше пищи, вкладывая при этом меньше труда. Культивируемые человеком растения дают с акра намного тонн урожая больше, чем мы могли бы набрать диких кореньев и ягод. Представьте, как дикие охотники, уставшие от поисков орехов и беготни за дикими животными, впервые неожиданно увидели сад, увешанный плодами, или пастбище, полное овец. Сколько, по-вашему, миллисекунд потребовалось этим охотникам, чтобы оценить преимущества сельского хозяйства?

Сторонники прогресса в своих рассуждениях идут дальше и ставят в заслугу земледелию возникновение искусства, благороднейшего проявления человеческого духа. Поскольку зерновые пригодны к хранению, поскольку на выращивание пищевых продуктов в садах требуется меньше времени, чем на поиски в джунглях, земледелие высвободило время, которого были лишены охотники и собиратели. А наличие свободного времени крайне важно для того, чтобы иметь возможность создавать произведения искусства и наслаждаться ими. В конечном счете, именно сельское хозяйство, принеся нам этот величайший дар, позволило построить Парфенон и написать мессу си-минор.

Среди остальных важных культурных особенностей человека земледелие возникло позднее остальных, зародившись всего лишь 10 ООО лет назад. Ни у кого из наших родичей-приматов нет ничего, даже отдаленно напоминающего земледелие. В поисках наиболее близких прецедентов в животном мире мы должны обратиться к муравьям, так как они изобрели не только одомашнивание растений, но и одомашнивание животных.

Одомашнивание растений практикуется группой из нескольких десятков родственных видов муравьев Нового Света. Все эти муравьи выращивают особый вид дрожжей или грибов в огородах внутри муравейника. Вместо того чтобы пользоваться естественной почвой, каждый вид муравьев-садоводов подготавливает особый тип компоста: некоторые муравьи делают посадки на экскрементах гусениц, другие — на трупах насекомых или мертвой растительной массе, а еще один вид (так называемые муравьи-листорезы) — на свежих листьях, стеблях и цветках. Муравьи-листорезы, например, отщипывают кусочки листьев, мелко их «нарезают», соскребают с них посторонние грибки и бактерии, и уносят эти кусочки в подземные помещения. Там кусочки листьев размельчаются и превращаются во влажные катышки пастообразной консистенции, удобренные слюной и экскрементами муравьев, после чего в них высевается предпочитаемый вид грибка, который и составляет основной или единственный вид пищи. Подобно тому как садоводы выпалывают сорняки, муравьи постоянно удаляют всякие споры или нити грибницы других видов грибов, которые обнаруживаются на пасте из листьев. Когда матка муравьев покидает колонию, чтобы основать новую, она несет с собой рассаду ценного гриба, подобно тому как люди-первопроходцы везут с собой семена для посева.

Что касается одомашнивания животных, муравьи получают концентрированные сахаросодержащие выделения, так называемую падь или медвяную росу, от различных насекомых, начиная от тлей, гусениц и мучнистых червецов до щитовок, горбаток и слюнявиц. В благодарность за медвяную росу муравьи защищают своих «коров» от хищников и паразитов. Некоторые тли стали практически во всем схожи с привычными людям сельскохозяйственными животными: у них отсутствуют собственные средства самозащиты; они выделяют из ануса медвяную росу, а особенности анатомии ануса позволяют удерживать выделившуюся каплю на месте, чтобы ее успел выпить муравей. Чтобы подоить своих «коров» и стимулировать выделение медвяной росы, муравьи гладят тлей усиками. Некоторые муравьи держат тлей в муравейнике в течение зимних холодов, а затем весной относят тлей, на подходящем этапе их развития, в нужное место на правильно выбранном пищевом растении. Когда у тлей наконец вырастают крылья и они отправляются на поиски нового жилища, некоторым улыбается удача — их находят и «берут под опеку» муравьи.

Человек, конечно же, не унаследовал одомашнивание растений и животных напрямую от муравьев, но изобрел его самостоятельно. В действительности, лучше говорить не об изобретении, а о постепенном возникновении земледелия, поскольку наши первые шаги в этом направлении не являлись сознательными экспериментами, имевшими какую-либо четко поставленную цель. Сельское хозяйство выросло из некоторых форм поведения человека и из реакций или изменений растений и животных, которые неожиданно привели к их одомашниванию. Так, например, приручение животных частично произошло от привычки содержать пойманных диких животных в качестве домашних питомцев, а частично от того, что дикие животные находили выгодным пребывать вблизи от людей (например, волки шли следом за охотившимися людьми и подбирали раненную добычу). Точно так же, на ранних этапах одомашнивания растений люди собирали дикие растения и выбрасывали семена, которые оказывались, пусть и ненамеренно, посеянными. Неизбежным результатом этого стала неосознанный отбор тех видов, а также отдельных экземпляров растений и животных, которые могли быть наиболее полезными человеку. Впоследствии селекция и уход стали осуществляться сознательно.

А теперь вернемся к позиции прогрессивистов в отношении нашего сельскохозяйственного переворота. Как я говорил в начале этой главы, мы привыкли полагать, что переход от образа жизни охотников и собирателей к сельскому хозяйству принес человечеству здоровье, долголетие, безопасность, свободное время и великое искусство. Основания для такой точки зрения кажутся весьма весомыми, но доказать их очень трудно. Каким образом можно показать, что 10 ООО лет назад жизнь людей стала лучше, когда они от охоты перешли к сельскому хозяйству? До последнего времени археологи не могли получить ответ на этот вопрос непосредственными методами. Приходилось прибегать к косвенным способам проверки, и результаты (к общему удивлению) не подкрепляли представлений о земледелии как об исключительно полезном для человека явлении.

Вот пример одной из таких косвенных проверок. Будь интуитивно понятно, насколько замечательным изобретением является земледелие, мы могли бы предполагать, что оно распространится быстро, сразу же после своего первоначального появления в каком-либо регионе. В действительности, археологические свидетельства говорят о том, что земледелие продвигалось по Европе буквально со скоростью улитки: всего лишь 1000 ярдов в год! Возникнув на Ближнем Востоке около 8000 лет до н. э., земледелие поползло в северо-западном направлении, достигло Греции около 6000 до н. э., Британии и Скандинавии — 2500 лет спустя. Вряд ли мы разглядим здесь огромный энтузиазм. Совсем недавно, в XIX веке, все индейцы Калифорнии, ставшей ныне плодовым садом Америки, оставались охотниками и собирателями, хотя и знали о существовании земледелия, так как осуществляли обмен товарами с индейцами Аризоны, занимавшимися сельским хозяйством. Так что же, индейцы Калифорнии настолько не замечали собственной выгоды? Или же, напротив, им хватило проницательности увидеть за сияющим фасадом земледелия те недостатки, с которыми имеем дело мы, купившиеся на красивые обещания?

Другая косвенная проверка взглядов тех, кто убежден в благе прогресса, состоит в том, чтобы оценить, вправду ли сохранившиеся по сей день охотники и собиратели живут хуже земледельцев. В наше время в разных уголках земного шара, в основном в районах, непригодных для земледелия, обитают несколько десятков групп так называемых «первобытных людей», например, бушмены пустыни Калахари. Как ни удивительно, оказывается, что у этих охотников, как правило, имеется свободное время, они хорошо высыпаются и трудятся не больше своих соседей-земледельцев. Так, известно, что в среднем на добывание пищи у бушменов уходит в неделю от двенадцати до девятнадцати часов; многие ли из моих читателей могут похвастать такой короткой трудовой неделей? Как сказал один бушмен в ответ на вопрос, почему его племя не последовало примеру соседних племен, занимающихся земледелием: «Зачем сажать, если в мире так много орехов монгонго?»

Конечно же, для того, чтобы наполнить желудок, мало найти пищу; ее нужно переработать, чтобы она стала пригодной для употребления, а в случае таких продуктов, как орехи монгонго, на это уходит много времени. Было бы ошибочным впадать в другую крайность, противоположную взглядам прогрессивистов, и считать, как поступают некоторые антропологи, что охотники и собиратели ведут праздное существование. Тем не менее также было бы ошибкой считать, что они трудятся намного больше тех, кто занимается сельским хозяйством. По сравнению с моими друзьями, врачами и юристами, и с моими бабушкой и дедушкой, торговавшими в собственном магазине, у охотников и собирателей действительно больше свободного времени.

Если фермеры возделывают в основном культуры с большим содержанием углеводов, такие как рис и картофель, то в рационе охотников и собирателей наших дней присутствуют разнообразные дикие растения и животные, что обеспечивает им большее количество белка и более сбалансированный состав остальных пищевых веществ. Ежедневный рацион бушменов обеспечивает в среднем 2140 калорий и 93 грамма белка, что значительно превышает принятые в США рекомендуемые нормы ежедневного потребления, с учетом небольшого роста и большой физической активности. Охотники здоровы, они редко болеют, у них весьма разнообразный рацион питания, и им незнакомы голодные времена, периодически наступающие у земледельцев, возделывающих небольшое число видов растений. Трудно представить, что бушмены, использующие в пищу восемьдесят пять видов съедобных растений, будут умирать от голода, как умерли миллион ирландских фермеров и членов их семей в 1840-е годы, когда грибковое заболевание уничтожило картофель, составлявший основу их рациона.

Таким образом, по крайней мере о современных охотниках и собирателях нельзя сказать, что жизнь у них «тяжелая, грубая и короткая», несмотря на то, что земледельцы вытеснили их на самые малопригодные территории земного шара. Охотники былых времен, обитавшие на плодородных землях, вряд ли жили хуже современных охотников. И все же все современные общества охотников тысячелетиями находятся под влиянием сельскохозяйственных обществ, так что по ним нельзя судить о том, какой была жизнь охотников до сельскохозяйственной революции. Позиция прогрессивистов состоит в том, что они постулируют следующее относительно далекого прошлого: жизнь в каждой части земного шара стала лучше, когда люди перешли от охоты к земледелию. Археологи могут датировать этот переход по содержимому доисторических свалок мусора, где обнаруживаются остатки либо диких, либо одомашненных растений и животных. Каким образом можно делать выводы о состоянии здоровья доисторических людей, которые произвели этот мусор, и тем самым непосредственно проверить предполагаемые блага, которые принесло земледелие?

Ответ на этот вопрос стал возможен лишь в последние годы, с помощью недавно возникшего научного направления, «палеопатологии», которая занимается выявлением признаков заболеваний (патологий) в останках древних людей (греческий корень «палео», например, в слове «палеонтология», означает «древний»). В наиболее удачных случаях палеопатологи обнаруживают не меньше материала для исследований, чем имеет в своем распоряжении обычный патологоанатом. Например, в пустынях Чили нашли хорошо сохранившиеся мумии, на которых можно выполнить аутопсию и определить состояние здоровья мумифицированного к моменту смерти, точно так же, как в наше время делается в больницах с телами только что скончавшихся пациентов. Экскременты давно умерших индейцев, населявших сухие пещеры Невады, сохранились настолько хорошо, что по ним можно определить, имелись ли у этих индейцев анкилостомы и другие паразиты.

И все же, обычно единственным, на основе чего палеопатологи могут изучать людей прошлого, оказываются скелеты, но даже и они позволяют сделать поразительно многочисленные выводы о состоянии здоровья покойного. Начнем с того, что по скелету можно определить пол умершего, а также его или ее рост и приблизительный возраст на момент смерти. Таким образом, имея в распоряжении достаточное число скелетов, можно составить таблицы смертности наподобие тех, которые используются компаниями по страхованию жизни для оценки предполагаемой продолжительности жизни и вероятности смерти в каждом конкретном возрасте. Палеопатологи также могут рассчитать темпы роста, измеряя кости людей разного возраста; осматривать зубы, выявляя кариозные полости (признак высокого содержания углеводов в рационе) или дефекты эмали (признак неправильного питания в детстве), а также распознать следы, которые оставляют на костях многие заболевания, такие как анемия, туберкулез, проказа и остеоартрит.

Один из наиболее наглядных примеров того, что палеопатологам удалось узнать по скелетам, касается исторических колебаний роста людей. Мы, современные люди, часто можем заметить, как улучшение питания в детстве приводит к более высокому росту во взрослом возрасте: например, нам приходится нагибаться, чтобы пройти в двери средневековых замков, построенных с расчетом на низкорослых, недоедавших людей. Палеопатологи, изучающие древние скелеты из Греции и Турции, обнаружили поразительное различие: средний рост охотников и собирателей этого региона к концу ледникового периода составлял 5 футов 10 дюймов (175 см) для мужчин и 5 футов 6 дюймов (165 см) для женщин. С появлением земледелия средний рост уменьшился и к 4000 году до н. э. составлял всего 5 футов 3 дюйма (157,5 см) для мужчин и 5 футов 1 дюйм (152,5 см) для женщин. К классическому периоду рост людей снова стал увеличиваться, очень медленно, но современные греки и турки все еще не достигли роста своих здоровых предков, охотников и собирателей.

Приведу еще один пример из исследований палеопатологов, в которых изучались тысячи скелетов американских индейцев, обнаруженные в могильных холмах в долинах рек Иллинойс и Огайо. Кукуруза, которую впервые стали культивировать в Центральной Америке тысячи лет назад, стала основой интенсивного земледелия в этих долинах примерно в 1000 году н. э. До того скелеты индейских охотников и собирателей свидетельствовали о таком хорошем здоровье, что, как сказал один палеопатолог, им остается только позавидовать. С распространением кукурузы скелеты индейцев любопытным образом изменились. Среднее число кариозных полостей в зубах взрослого, ранее составлявшее менее единицы, возросло почти до семи, а отсутствие зубов и абсцессы получили огромное распространение. Дефекты эмали молочных зубов у детей говорят о том, что беременные и кормящие женщины значительно недополучали необходимое питание. Анемия стала в четыре раза более частой; туберкулез занял прочную позицию эпидемического заболевания; половина населения страдала от тропической гранулемы или сифилиса, а две трети — от остеоартрита и других заболеваний, вызывающих прогрессирующие необратимые изменения тканей. Возросла смертность во всех возрастах, в результате чего лишь один процент населения жил дольше пятидесяти лет, тогда как в «золотом веке», до кукурузы, этот показатель составлял пять процентов. Почти пятая часть населения умирала в возрасте от года до четырех лет, — возможно, отлученные от груди малыши гибли от недоедания и инфекционных болезней. Таким образом, кукуруза, которую считают одним из достоинств Нового Света, в действительности оказалась причиной катастрофического ухудшения состояния здоровья. Аналогичные выводы о результатах перехода от охоты к земледелию делаются и при изучении скелетов, обнаруженных в других частях света.

Существует как минимум три группы причин, которыми может объясняться выявленный в ходе этих исследований вред земледелия для здоровья. Во-первых, рацион охотников и собирателей был разнообразен и содержал достаточное количество белка, витаминов и минералов, тогда как большая часть пищи земледельцев готовилась из крахмалосодержащих культур. Собственно, земледельцы получали доступные калории, жертвуя при этом качеством питания. В наши дни лишь тремя культурами с высоким содержанием углеводов — это пшеница, рис и кукуруза — обеспечивается более пятидесяти процентов калорий, потребляемых человеком.

Во-вторых, у земледельцев, чье благосостояние зависело от одной или нескольких культур, с большей вероятностью, чем у охотников, мог наступить голод, — это происходило в случае, когда одна из культур не давала урожая. Помимо голода в Ирландии, вызванного неурожаем картофеля, можно привести еще много примеров из истории человечества.

Наконец, значительная часть наиболее опасных инфекционных заболеваний и паразитов человека смогла получить распространение только после перехода к сельскому хозяйству. Эти смертельно опасные заболевания сохраняются исключительно в обществах, где люди живут скученно, недоедают и ведут оседлый образ жизни, постоянно заражаясь друг от друга и через сточные воды. Так, бактерии, вызывающие холеру, не могут выжить в течение длительного времени вне человеческого тела. Распространяется это заболевание через питьевую воду, зараженную фекалиями больных. Корь в небольших популяциях исчезает, едва большинство ее потенциальных носителей либо умирает, либо вырабатывает иммунитет; но там, где население составляет не менее нескольких сотен тысяч, болезнь может существовать неопределенно долго. Такие массовые эпидемии не могут происходить в небольших, удаленных группах охотников, часто переходящих на новую стоянку. Туберкулез, проказа и холера должны дождаться возникновения земледелия, тогда как оспа, бубонная чума и корь появились только в последние несколько тысячелетий, когда стали развиваться большие города.

Помимо неправильного рациона, голода и эпидемий, сельское хозяйство принесло человечеству еще одну беду — сословное разделение. У охотников и собирателей запасы продуктов были незначительными или вообще отсутствовали; кроме того, у них не было таких «концентрированных» источников пищи, как сад или стадо коров. Они питались дикими растениями и животными, которых добывали каждый день. Все, за исключением младенцев, больных и стариков, вместе отправлялись на поиски пищи. Таким образом, у них не могло быть королей, а также профессионалов, занятых исключительно своим делом, или же паразитов общества, жирующих за счет той пищи, которую они отобрали у других.

Только в сельскохозяйственном обществе могло сложиться разделение на массы, страдающие от множества болезней, и элиту, здоровую и не занятую в производстве пищи. Скелеты в греческих захоронениях в Микенах, относящиеся примерно к 1500 году до н. э., позволяют предположить, что правители питались лучше простонародья, поскольку они были на 2-3 дюйма выше ростом и имели лучше сохранившиеся зубы (в среднем, одна, по сравнению с шестью у простолюдинов, кариозная полость или отсутствующий зуб). При изучении мумий из чилийских захоронений, относящихся примерно к 1000 году н. э., обнаружили, что правящий класс отличают не только украшения и золотые заколки для волос, но и у них в четыре раза реже встречаются повреждения костей, вызванные инфекционными заболеваниями.

Такой разброс показателей состояния здоровья, существовавший в прошлом в рамках сельского общества в определенной местности, в современном мире имеет место в глобальном масштабе. Большинству американских и европейских читателей покажется нелепым утверждение, что человечество, ведущее образ жизни охотников и собирателей, в среднем жило бы благополучнее нас сегодняшних, поскольку большинство людей в промышленно развитых обществах сейчас отличаются лучшим здоровьем по сравнению с большинством охотников и собирателей. Но американцы и европейцы являются элитой современного мира, существующей за счет нефти и другого импорта из прочих стран, население которых в большинстве своем занято в сельском хозяйстве и имеет намного более низкий уровень здоровья. Если бы вам пришлось выбирать, быть ли представителем среднего класса в США, охотником-бушменом или же крестьянином в Эфиопии, первый вариант, несомненно, был бы наиболее благоприятным для здоровья, тогда как третий — наименее благоприятным.

Если сословные различия возникли только с появлением земледелия, то половое неравенство, скорее всего, уже существовало, и земледелие привело к его усугублению. С появлением земледелия женщины часто становились вьючными животными и теряли силы из-за более частых беременностей (см. ниже), вследствие чего здоровье у них сделалось хуже. Например, исследование чилийских мумий 1000 года н. э. показало, что у женщин чаще, чем у мужчин, встречался остеоартрит и повреждения костей, вызванные инфекционными заболеваниями. Уже в наши дни в земледельческих общинах Новой Гвинеи я часто вижу, как женщины тащат большое количество овощей или дров, а мужчины шагают налегке. Однажды мне было нужно добраться от взлетно-посадочной площадки до своего лагеря в горах, и я предложил деревенским жителям плату за то, чтобы они донесли мои продукты; за эту работу взялась группа мужчин, женщин и детей. Самым тяжелым в моей поклаже был мешок риса весом 110 фунтов, который я закрепил на шесте и поручил нести на плечах четырем мужчинам. Чуть позже, когда я нагнал этих деревенских жителей, оказалось, что мужчины несли легкие мешки, а мешок с рисом тащила, согнувшись, низкорослая женщина, сама весившая меньше этого мешка и удерживавшая его с помощью веревки, обвязанной вокруг головы.

Что касается утверждения о том, что земледелие заложило основы искусства, дав нам свободное время, — у современных охотников и собирателей свободного времени в среднем никак не меньше, чем у земледельцев. Допускаю, что у некоторых людей в промышленных и сельскохозяйственных обществах свободного времени больше, чем у охотников и собирателей, но достигается это за счет многих других людей, которые их обеспечивают и у которых свободного времени намного меньше. Сельское хозяйство, несомненно, позволило обеспечить существование ремесленников и художников, без которых не могли бы появиться столь величественные сооружения, как Сикстинская капелла или Кельнский собор. Тем не менее мне кажется неправомерным выделение свободного времени в качестве решающего фактора, объясняющего различия художественного творчества у разных человеческих обществ. Вовсе не отсутствие времени мешает в наши дни создать нечто, способное затмить собой красоту Парфенона. Технологические достижения пост-сельскохозяйственной эпохи сделали возможными новые художественные формы и облегчили сохранение произведений искусства, но уже кроманьонские охотники и собиратели 15 ООО лет назад создавали выдающиеся картины и скульптуры, пусть и не такие масштабные, как Кельнский собор. И в современную эпоху охотниками и собирателями, например, эскимосами и индейцами северо-западного Тихоокеанского региона, создавались выдающиеся произведения искусства. Кроме того, говоря о специалистах, которых смогло содержать общество после распространения земледелия, следует вспомнить не только Микеланджело и Шекспира, но и регулярные армии, то есть профессиональных убийц.

Таким образом, переход к земледелию привел к тому, что элита стала здоровее, но для многих других людей жизнь сделалась тяжелее. Уже не повторяя утверждений прогрессивистов о том, что мы избрали земледелие, поскольку оно было полезным, скептики могут задаться вопросом о том, почему мы попались на удочку и склонились к сельскому хозяйству, если оно чревато столь серьезными проблемами.

Ответ можно свести к знакомой присказке: «Сильный всегда прав». Сельское хозяйство могло обеспечить пищей больше людей, чем охота, хотя не всегда при этом количество пищи на человека оказывалось большим, чем среди охотников. (Средняя плотность населения у охотников и собирателей составляет, как правило, не более одного человека на квадратную милю, тогда как в земледельческих районах средняя плотность населения по меньшей мере в десять раз выше). Отчасти это объясняется тем, что с акра земли, полностью засеянного пищевыми культурами, можно собрать намного больше тонн продукта — и накормить намного больше людей, — чем с акра леса, в котором местами встречаются съедобные дикие растения. Также это объясняется тем, что у кочующих охотников и собирателей поддерживалась разница в возрасте между детьми не менее четырех лет, что могло достигаться «инфантицидом» и другими средствами, поскольку от матери требовалось носить на себе подрастающего ребенка до тех пор, пока он не сможет шагать, не отставая от взрослых. Поскольку оседлые земледельцы с этой проблемой не сталкиваются, они могут позволить себе рождение детей с интервалом в два года, что и происходило в истории. А главная причина, по которой нам так трудно отбросить традиционные представления о несомненном благе земледелия для человека, состоит, возможно, в том, что оно бесспорно дает возможности получать больше тонн пищи с одного акра. Мы забываем, что при этом появилось больше детей, которых нужно накормить, а здоровье и качество жизни зависят от количества пищи на человека.

Когда в конце ледникового периода плотность населения охотников и собирателей стала постепенно возрастать, целым группам пришлось «выбирать», осознанно или неосознанно, кормить ли большее число ртов, сделав первые шаги к сельскому хозяйству, или же найти пути ограничения роста населения. Некоторые группы выбрали для себя первый вариант, не имея возможности оценить все недостатки сельского хозяйства и соблазнившиеся временным изобилием, которое сохранялось до тех пор, пока рост населения не обогнал повысившееся количество производимой пищи. Такие группы, размножаясь, численно превзошли, а затем вытеснили или перебили тех, кто предпочел остаться охотниками и собирателями, поскольку десять земледельцев, пусть и недоедающих, способны одержать верх над одним, пусть и здоровым охотником. Дело не в том, что охотники и собиратели отказывались от своего образа жизни, а в том, что те, кто решал жить по-прежнему, были вытеснены со всех земель, кроме тех, которые были непригодны для крестьян. Современные охотники и собиратели обитают только на отдельных территориях, непригодных для земледелия, например, в Арктике, в пустынях и тропических лесах. Сейчас уместно вспомнить о распространенном представлении, будто археология является дорогостоящей причудой, изучает далекое прошлое и не дает никаких знаний, важных для нынешней жизни. Археологи, изучающие возникновение земледелия, реконструировали этап, на котором мы приняли одно из наиболее значимых решений за всю историю человечества. Вынужденные выбирать между ограничением роста населения и увеличением производства пищевых продуктов, мы остановились на последнем варианте, результатом чего стали голод, войны и тирания. Тот же самый выбор стоит и сегодня, с тем отличием, что теперь мы можем делать выводы из уроков прошлого.

За всю историю нашего вида наиболее успешным и дольше всего просуществовавшим был образ жизни охотников и собирателей. Мы же до сих пор пытаемся решить проблемы, обрушившиеся на нас с приходом земледелия, и неизвестно, сможем ли с ними справиться. Предположим, что археолог из космоса, посетивший нашу планету, пытается изложить историю человечества своим товарищам с иной планеты. Этот пришелец мог бы проиллюстрировать результаты раскопок на примере часов, в которых один час на циферблате соответствует 100 ООО лет реального времени. Если считать, что история человечества началась в полночь, то сейчас мы находимся примерно в конце первого дня. Почти весь этот день, от полуночи до рассвета, а затем до полудня и до заката, мы прожили, будучи охотниками и собирателями. И наконец, в 23:54, мы перешли к земледелию. Оглядываясь назад, мы видим, что это решение было неизбежным, и о том, чтобы вернуться вспять, не может быть и речи. Но сейчас, когда наступает вторая ночь на наших часах, не ожидает ли всех печальная судьба современных африканских земледельцев? Или же мы каким-то образом сможем воспользоваться преимуществами земледелия, которые видятся за его привлекательным фасадом и которые до сих пор мы получали лишь в комплексе с серьезными проблемами?

Глава 11. Почему мы курим, пьем и употребляем наркотики?

 Саморазрушительное злоупотребление химическими препаратами, наблюдаемое у людей, имеет прецеденты у животных, причем эти прецеденты дорого обходятся самим животным или опасны для них. Истоком такого поведения могла послужить дилемма, состоящая в том, что сигналы, доступные всякому индивидууму, легко могут быть использованы для обмана. Но дорогостоящие или опасные сигналы несут в себе, как неотъемлемую часть, гарантию честности и потому они полезны — при условии, что выгоды от них перевешивают связанные с ними проблемы. В случае с человеком, к сожалению, эта старая эволюционная закономерность оказалась искаженной.

Чернобыль — формальдегид в гипроковых стенах — асбест — отравления свинцом — смог — авария нефтяного танкера «Эксон Вальдес» — Лав-Кэнел — «эйджент оранж»... Не проходит и месяца, чтобы мы в очередной раз не узнали: мы и наши дети по чьей-то небрежности оказались под воздействием токсичных химических веществ. Это вызывает все большее возмущение общественности, нарастает ощущение беспомощности, и люди все активнее требуют изменить ситуацию. Почему же тогда мы делаем с собой то, что кажется недопустимым по отношению к нам со стороны окружающих? Как же объяснить парадокс, состоящий в том, что многие люди намеренно глотают, вводят с помощью инъекций или вдыхают ядовитые химикаты, такие как алкоголь, кокаин и химические вещества, присутствующие в табачном дыме? Почему различные формы добровольного нанесения вреда самим себе глубоко свойственны многим современным обществам, от первобытных племен до горожан, окруженных высокими технологиями, а в прошлом прослеживаются во всех эпохах, по которым мы располагаем письменными свидетельствами?

Как и явления, о которых шла речь в трех предыдущих главах, употребление наркотических веществ также является практически исключительной особенностью человека, но при том это черта отрицательная, тогда как другие уже обсуждавшиеся черты благородны (как язык и искусство) или несут в себе достоинства и недостатки (земледелие). Это не самая худшая из дурных особенностей человека; она не угрожает выживанию цивилизации, в отличие от нашей склонности к геноциду и разрушительного обращения с окружающей средой. Но при этом данная особенность все же причиняет такой вред и настолько широко распространена, что возникает желание выяснить ее происхождение.

Проблема не столько в том, чтобы понять, почему мы, некогда начав, до сих пор продолжаем употреблять токсичные химические вещества. Отчасти это объясняется тем, что препараты, которыми злоупотребляют люди, вызывают привыкание. Намного большей загадкой оказывается вопрос о том, что изначально подталкивает нас к этому. В наши дни мы постоянно замечаем шокирующие последствия употребления алкоголя, кокаина и табака, подтверждающие их вред и смертельную опасность, которую несут в себе эти привычки. Только существованием каких- то иных мотивов, значительно компенсирующих негативные стороны, может объясняться то, почему люди добровольно, даже с охотой употребляют эти яды. Похоже, некие неосознанные программы подталкивают нас на такие поступки, ведь мы понимаем, насколько это опасно. Что же это за программы?

Естественно, одного-единственного объяснения быть не может: у разных людей или в разных обществах различные мотивы будут иметь неодинаковый вес. Например, некоторые люди пьют для того, чтобы преодолеть собственную зажатость, другие — чтобы заглушить чувства или утопить горе, а есть и те, кто пьет, потому что любит вкус алкогольных напитков. Кроме того, разные человеческие популяции и социальные классы находятся в неравных условиях с точки зрения возможности обрести удовлетворяющий их образ жизни, и это, конечно же, в большой степени может служить объяснением географических и классовых различий в злоупотреблении различными веществами. Не удивительно, что саморазрушительный алкоголизм представляет собой более серьезную проблему в ирландских районах с высоким уровнем безработицы, чем в юго-восточной Англии, и что кокаиновая и героиновая зависимость в Гарлеме распространены больше, чем в богатых пригородах. Вследствие этого возникает соблазн отнести злоупотребление наркотическими веществами к исключительным особенностям человека, вызванным очевидными социально-культурными причинами, тем самым исключив необходимость поисков прецедентов этого явления в животном мире.

И все же ни один из мотивов, которые я сейчас перечислил, не объясняет глубинной сущности парадокса, состоящего в активном стремлении человека к тому, что, как он отлично знает, наносит ему вред. В этой главе я приведу еще один мотив такого поведения, на основе которого можно разобраться в этом парадоксе. Я покажу связь наших химических атак на самих себя с широким кругом поведенческих особенностей животных и с теорией сигналов у животных в целом. При этом станет очевидна единая основа широкого круга явлений нашей культуры, от курения и алкоголизма до наркомании. Подобный подход может оказаться обоснованным в разных культурах, поскольку таким образом можно объяснить не только феномены западного мира, но и обычаи других регионов, которые вне данного подхода могли бы показаться необъяснимыми, — например, питье керосина, принятое у мастеров кунг-фу в Индонезии. Я также обращусь в прошлое и применю ту же теорию к практике церемониальных клизм у древних майя, которая на первый взгляд кажется весьма странной.

Позвольте начать объяснение с истории о том, как я пришел к этой мысли. Однажды меня глубоко поразило, что компании, производящие ядовитые вещества, употребляемые людьми, открыто рекламируют их применение. Такой подход мог бы показаться прямой дорогой к банкротству. Но при этом, пусть мы и не потерпели бы рекламу кокаина, реклама табака и алкоголя настолько широко распространена, что ее существование уже перестает казаться парадоксальным. Лично мне это показалось поразительным лишь после того, как я много месяцев провел в джунглях Новой Гвинеи с местными охотниками, вдали от какой бы то ни было рекламы.

День за днем мои товарищи, жители Новой Гвинеи, расспрашивали меня о западных обычаях, и, видя их изумление, я начал осознавать, насколько бессмысленны многие из наших привычек. А затем многие месяцы полевых работ завершились, и я совершил одно из тех стремительных перемещений, которые стали возможны благодаря современному транспорту. 25 июня я еще был в джунглях, где наблюдал за ярко окрашенным самцом райской птицы, который неловко взлетал на поляне, таща за собой хвост длиной три фута. 26 июня я уже сидел в реактивном «Боинг 747», читал журналы и вспоминал подзабытые мною чудеса западной цивилизации.

Я листал первый журнал, и он раскрылся на странице с фотографией, изображающей сильного с виду всадника, погоняющего коров, а внизу большими буквами было написано название марки сигарет. Американец во мне понимал, что стоит за этим ковбоем, но какая-то часть меня все еще находилась в джунглях и смотрела на фотографию наивным взглядом. Возможно, моя реакция не покажется столь странной, если вы постараетесь представить, что вам самим западное общество совершенно незнакомо, и вообразить, какую связь вы выстроите между преследованием убежавших коров и курением (или некурением) сигарет, если бы видели эту рекламу впервые.

Наивная часть меня, только что вернувшаяся из джунглей, подумала: эта реклама отлично напоминает о вреде курения! Всем известно, что курение снижает физические возможности человека, вызывает рак и становится причиной преждевременной кончины. Ковбоев принято считать людьми спортивными и достойными восхищения. Эта реклама, должно быть, представляет собой новое обращение групп, занятых борьбой с курением; убедительно показывает нам, что, если мы станем курить данную марку сигарет, мы не сможем быть в такой отличной форме, как ковбои. Какое эффективное обращение к молодежи!

Но затем мне стало очевидно, что реклама размещена самим производителем сигарет, который рассчитывал, что читатели сделают из этого рекламного объявления прямо противоположные выводы. Как же отдел по связям с общественностью убедил компанию предпринять столь ошибочный ход? Конечно же, эта реклама убедит любого, кому небезразличны собственная сила и имидж, никогда не начинать курить.

Внутренне наполовину оставаясь в джунглях, я перевернул страницу. Там я увидел фотографию, изображавшую бутылку виски на столе, мужчину, отпивающего из бокала какой-то напиток, предположительно из той самой бутылки, и молодую женщину явно детородного возраста, восторженно устремившую на него взгляд, говорящий, что она готова ему отдаться. Как такое возможно, спрашивал я себя. Все знают, что алкоголь мешает организму реализовывать половую функцию, делает мужчин импотентами, заставляет человека терять равновесие, нарушает способности к оценочному суждению и создает предпосылки к развитию цирроза печени и других подрывающих силы заболеваний. Бессмертные слова про алкоголь произнес привратник в шекспировском «Макбете»: «Вызывает желание, но устраняет исполнение». Мужчина с такими недостатками должен стараться любой ценой скрывать их от женщины, которую он намерен соблазнить. Почему же мужчина на фотографии намеренно демонстрирует эту свою слабость? Неужели производители виски полагают, что такие изображения персонажа, находящегося в состоянии алкогольного опьянения, помогут продать их продукцию? Можно подумать, что такую рекламу выпускает организация «Матери против пьяных водителей», а производители виски должны подать иск, чтобы предотвратить появление аналогичной рекламы.

Одна за другой, страницы журнала демонстрировали рекламу, выставляющую напоказ сигареты и крепкие напитки и намекающую на обеспечиваемые ими преимущества. Имелись даже изображения молодых людей, курящих в присутствии привлекательных представителей противоположного пола, как бы с подтекстом: курение позволяет обрести большие возможности в сексуальном плане. Но ведь любой некурящий, которому случалось целоваться (или только попытаться) с курильщиком, понимает, насколько сильно неприятный запах изо рта курильщика снижает его или ее сексуальную привлекательность. А реклама парадоксальным образом намекает на возможность обретения сексуальных преимуществ и платонических отношений, делового потенциала, энергии, здоровья и счастья, тогда как непосредственный вывод, который можно было бы сделать из нее, видится прямо противоположным.

Шли дни, я вновь стал частью западной цивилизации и постепенно перестал обращать внимание на то, что казалось противоречием в рекламе. Я всецело погрузился в анализ полевых материалов и начал обдумывать совершенно иной парадокс, связанный с эволюцией птиц. Через этот парадокс я в конечном счете и пришел к пониманию одного из логических обоснований, которыми могут объясняться особенности рекламы сигарет и виски.

Новый парадокс, рассматриваемый мною, касался причин, по которым у самцов райских птиц, которых я наблюдал 25 июня, эволюционно выработался такой недостаток как хвост длиной 3 фута. У самцов других видов райских птиц появились иного рода странные недостатки — например, длинные перья, растущие из бровей, привычка висеть вверх ногами, а также яркая расцветка и громкие крики, которые, вполне вероятно, способны привлечь хищных птиц. Все эти особенности, должно быть, ставят под угрозу выживание самца и при этом служат средствами рекламы, с помощью которых самцы очаровывают самок своего вида. Как и многие другие биологи, я задумался над тем, почему самцы райских птиц используют свои недостатки в качестве рекламы и почему самки находят эти недостатки привлекательными.

Как раз тогда мне в руки попала удивительная научная работа, написанная израильским биологом Амосом Захави, который разработал оригинальную общую теорию о роли высокозатратных или саморазрушительных сигналов в поведении животных. Так, например, Захави сделал попытку объяснить, по какой причине те черты самца, которые служат во вред ему самому, могут привлекать самку именно тем, что представляют собой недостатки. Поразмыслив на эту тему, я решил, что гипотезу Захави можно применить к райским птицам, изучением которых я занимался. Внезапно я понял, ощущая огромное волнение, что его теория может также помочь объяснить парадокс использования нами ядовитых химических веществ и открытого продвижения этой привычки в рекламе.

Теория, предложенная Захави, касается широкого круга вопросов из области коммуникаций животных. Всем требуется создавать быстрые, легко понятные сигналы, передающие сообщения партнерам, потенциальным партнерам, потомству, родителям, соперникам и хищникам. Представьте, например, газель, заметившую, что к ней подкрадывается лев. В интересах газели будет дать льву сигнал, который можно было бы интерпретировать следующим образом: «Я превосходная, самая быстрая газель! Тебе меня никогда не поймать, так что не трать время и силы на бесплодные попытки». Даже если эта газель на самом деле способна убежать от льва, в ее интересах не тратить на это время и силы, если можно подать сигнал, убеждающий льва отказаться от погони.

Но каким должен быть сигнал, чтобы наверняка убедить льва, что у него нет шансов? Газель не может тратить время на то, чтобы в целях демонстрации своих способностей пробегать по сто ярдов перед каждым попадающимся на глаза львом. Возможно, газелям следует сообща выработать какой-то быстро производимый условный сигнал, который научатся понимать львы, — например, рыть землю левой задней ногой; это означало бы: «Заявляю, что бегаю быстро!» Но такой сигнал, носящий чисто условный характер, дает возможность обманывать; всякая газель легко могла бы подать такой сигнал, независимо от того, с какой скоростью она бегает на самом деле. Тогда львы поняли бы, что многие медленно бегающие газели просто их обманывают, подавая такой сигнал, и перестали бы обращать на него внимание. В интересах как львов, так и более быстроногих газелей использовать сигнал, на который можно полагаться. Каким же должен быть сигнал, чтобы убедить льва в честности заявления газели?

Та же самая дилемма возникает при половом отборе и при выборе партнеров, о котором я писал в пятой, шестой и девятой главах. Проблема связана в первую очередь с тем, как самки выбирают самцов, поскольку самки делают намного большие «вложения» в производство потомства, рискуют большим, и им приходится быть разборчивее. В идеале самке нужно выбрать самца за хорошие гены, которые она передаст своему потомству. Поскольку сами гены оценить трудно, самке следует искать в самце быстро обнаруживаемые показатели хороших генов, а лучшие из самцов должны демонстрировать эти признаки. На практике показателями служат такие особенности самцов как оперение, пение и танцы. Почему же самцы «предпочитают» рекламировать себя именно через данные показатели, почему самки должны доверять честности самца и находить эти особенности привлекательными и почему эти признаки указывают на хорошие гены?

Я описал данную задачу так, будто газель или ухаживающий самец по собственному желанию выбирают некий признак из целого ряда возможных вариантов, и будто лев или самка, поразмыслив, принимает решение, что этот признак действительно служит показателем скорости или хороших генов. В действительности, конечно же, этот «выбор» сложился в ходе эволюции и закреплен генетически. Самки, выбирающие самцов на основе показателей, которые указывают на хорошие гены самца, и самцы, использующие для саморекламы не вызывающие сомнений показатели хороших генов, оставляют, как правило, большее число потомства, и то же самое можно сказать о газелях и львах, которые избавили себя от ненужной беготни.

Как выясняется, многие «рекламные» сигналы, выработанные животными, представляют собой почти тот же парадокс, какой мы видели в рекламе сигарет. Индикаторы часто оказываются совсем не теми чертами, которые указывали бы на скорость или хорошие гены, а, напротив, представляют собой недостатки, издержки, источники риска. Например, сигнал, который газель передает приближающемуся льву, представляет собой особое поведение — так называемый смотровой прыжок. Вместо того чтобы убегать как можно быстрее, газель бежит медленно, при этом периодически высоко подпрыгивает на напряженно-прямых ногах. Зачем же газели прибегать к такой, казалось бы, саморазрушительной демонстрации, на которую тратится время и силы, плюс при этом еще и возникает риск оказаться добычей льва? Задумайтесь и о том, что у многих видов животных самцы имеют какие-либо крупные части, затрудняющие движение, — например, хвост у павлина или оперение у райской птицы. Самцы многих других видов привлекают хищников яркой окраской, громкими песнями или танцами. Зачем самцу демонстрировать такой недостаток, и почему этот недостаток нравится самке? Эти парадоксы по сей день остаются нерешенным вопросом поведения животных и имеют большую важность.

Теория Захави, которая до сих пор вызывает споры среди биологов, рассматривает самую сущность этого парадокса. В соответствии с данной теорией, «вредоносные» части тела и формы поведения служат достоверными показателями того, что подающее такие сигналы животное не обманывает в отношении своего превосходства, именно потому что сами эти особенности строения или поведения являются помехами. Сигнал, не связанный ни с какими затратами, легко может быть использован обманным путем, поскольку и медленное, и не самое достойное животное может его подать. Только «убыточные» сигналы, опасные для того, кто их подает, гарантируют честность. Так, например, медленная газель, совершающая смотровой прыжок перед приближающимся львом, сама себя погубит, тогда как быстрая газель и после прыжка способна убежать от хищника. Подпрыгивая, газель хвастается перед львом: «Я бегаю так быстро, что смогу удрать от тебя даже дав тебе фору». У льва есть основания верить в честность газели, и оба, лев и газель, выигрывают, поскольку не тратят время и силы на погоню, исход которой предрешен.

Аналогичным образом теория Захави объясняет и демонстративное поведение самцов, направленное на самок: любой самец, которому удалось выжить, несмотря на такую невыгодную особенность как длинный хвост или привлекающая внимание хищников песня, должен иметь просто замечательные гены. Такой самец доказал, что особенно хорошо умеет спасаться от хищников и находить пропитание, а также устойчив к болезням. Чем значительнее недостаток, тем более серьезное испытание он прошел. Самка, выбирающая такого самца, подобна средневековой девушке, которая для испытания отправляет кавалеров сражаться с драконом и наблюдает за схваткой. Когда она видит однорукого рыцаря, который все же способен убить дракона, ей становится понятно, что она нашла спутника жизни с отличными генами. Этот рыцарь, выставляя напоказ свой недостаток, по сути демонстрирует превосходство.

Мне кажется, что теория Захави применима ко многим формам убыточного или опасного человеческого поведения, направленного на обретение как статуса в целом, так и, в частности, преимуществ в сексуальной жизни. Например, мужчины, которые, ухаживая за женщинами, дарят им дорогие подарки и иными способами демонстрируют свое богатство, в сущности заявляют: «У меня много денег, на которые я могу содержать и тебя, и детей, а ты можешь верить этому, так как видишь, сколько я трачу уже сейчас, совершенно не переживая». Люди, которые выставляют напоказ дорогие украшения, спортивные автомобили или произведения искусства, обретают статус, поскольку такие сигналы нельзя подделать; всем известно, как дорого стоит показная роскошь. Американские индейцы северо-запада в стремлении обрести статус соревновались друг с другом в том, кто больше богатства раздаст в ходе так называемого потлача. До появления современной медицины нанесение татуировок было не только болезненным, но и опасным в связи с риском получить инфекцию; таким образом, человек, имеющий татуировки, демонстрировал сразу две свои сильных стороны: устойчивость к болезням и способность терпеть боль. Мужчины с тихоокеанского острова Малакула для демонстрации достоинств прибегают к безумно опасному занятию: они строят высокие башни и прыгают с них головой вперед, привязав один конец крепкой лианы к щиколоткам, а другой — к вершине башни. Длина лианы рассчитывается так, что хвастливый храбрец повисает всего в нескольких футах над землей. Выживание является гарантией того, что совершивший прыжок достаточно храбр, тщательно все рассчитал и умело построил башню.

Теорию Захави можно применить и к вопросу об употреблении человеком ядовитых веществ. Злоупотребление ядовитыми веществами начинается чаще всего в подростковом возрасте и в молодые годы, когда мы особенно много сил тратим на утверждение собственного статуса. Я предполагаю, что мы бессознательно подчиняемся тому же самому инстинкту, который заставляет птиц заниматься рискованными танцами. Десять тысяч лет назад мы «демонстрировали» свои возможности, атакуя льва или врага из другого племени. Сегодня мы делаем это иначе, например, разгоняем машину до предельной скорости или принимаем опасные препараты.

Смысл, выражаемый такими демонстрациями, в наши дни остался тем же, что и в древние времена: я сильный, я лучше других. Даже для того, чтобы принять вредные препараты один- два раза, нужно быть достаточно сильным — подавить кашель, перетерпеть жжение, которое возникает уже после первой затяжки, не бояться воспоминаний о первом похмелье. Для того, чтобы делать это регулярно и оставаться живым и здоровым, нужно быть лучше остальных (так представляется). Это послание, которое мы обращаем к нашим соперникам, окружению, потенциальным половым партнерам — и к самим себе. Поцелуй курильщика вызывает отвращение, а пьяный оказывается бессилен в постели, но и те, и другие все же надеются произвести впечатление на окружающих или привлечь половых партнеров с помощью такого рода косвенной демонстрации превосходства.

Увы, пусть выражаемое птицами сообщение достоверно, в нашем случае оно ложно. Как и многие животные инстинкты, сохранившиеся у нас, эта особенность плохо соотносится с реалиями современного человеческого общества. Если кто-то, выпив бутылку виски, еще способен идти, это может говорить о большом количестве фермента дегидрогеназы в печени, но никак не о превосходстве в остальных отношениях. Если после многолетнего курения нескольких пачек в день у вас не развился рак легких, это может говорить о гене, обеспечивающем резистентность к раку легких, но этот ген не передает ум, деловую хватку или умение сделать счастливыми супругу и детей.

Верно, что животным, у которых продолжительность жизни невелика и на ухаживания тоже совсем немного времени, ничего не остается, кроме как выработать систему быстро читаемых показателей, поскольку потенциальные партнеры не успевают как следует оценить реальные качества друг друга. Но у нас жизнь достаточно длинная, хватает времени и на ухаживания, и на деловые достижения, так что мы имеем возможность тщательно изучить достоинства возможного партнера. Нам не нужно полагаться на поверхностные, обманчивые сигналы. Наркомания является типичным примером того, как некогда полезный инстинкт — стремление полагаться на сигналы «гандикапа» — повернулся против нас. Именно к этому древнему инстинкту обращена хитрая, грязная реклама производителей табачных изделий и виски. Если бы кокаин легализовали, наркобароны вскоре стали бы выпускать рекламные плакаты, обращенные к тому же самому инстинкту. Можно легко представить себе фотографию ковбоя на лошади или элегантного мужчины и привлекательной девушки, а внизу красиво изображен пакетик белого порошка.

А теперь, чтобы проверить мою теорию, перенесемся из западного индустриального общества на другой край света. Наркомания началась не во времена промышленной революции, а гораздо раньше. Табак издавна употреблялся американскими индейцами, в разных странах имеются давние традиции приготовления алкогольных напитков, а кокаин и опиум пришли из других культур. В наиболее древнем из сохранившихся сводов законов вавилонского правителя Хаммурапи (1792-1750 до н. э.) уже имелся раздел, посвященный контролю над питейными заведениями. Следовательно, моя теория, если она верна, должна быть применима и к другим человеческим сообществам. В качестве примера того, как через нее можно объяснить традиции самых разных культур, расскажу о практике, о которой, возможно, вам слышать не доводилось: о питье керосина мастерами кунг-фу.

Я узнал об этой практике, когда работал в Индонезии вместе с замечательным молодым биологом по имени Арди Ирванто. Мы с Арди прониклись взаимной симпатией и восхищением, и заботились друг о друге. Был момент, когда мы оказались в небезопасной обстановке и я заговорил о том, что опасаюсь нападений,

Арди уверил меня: «Не волнуйся, Джаред. У меня восьмая ступень кунг-фу». Он рассказал, что занимается боевым искусством кунг-фу и достиг высокого уровня мастерства, благодаря которому в одиночку способен справиться с восемью нападающими. В качестве подтверждения Арди показал шрам у себя на спине, который получил, когда на него напали восемь бандитов. Один ударил его ножом, после чего Арди сломал руки двоим нападавшим и проломил голову третьему, а остальные разбежались. Мне нечего бояться в компании Арди, как он меня убеждал.

Однажды вечером в лагере Арди подошел со своей чашкой к нашим канистрам. У нас их всегда было две: синяя с водой, а красная с керосином для лампы. К моему ужасу, Арди налил себе из красной канистры и поднес чашку к губам. У меня на тот момент уже имелись ужасные воспоминания о том, как я сам однажды во время горной экспедиции выпил по ошибке глоток керосина, а потом весь день никак не мог откашляться, так что я крикнул Арди, чтобы он остановился. Но он сделал протестующий жест рукой и спокойно ответил: «Не волнуйся, Джаред. У меня восьмая ступень кунг-фу».

Арди объяснил, что кунг-фу дает силу, которую он и другие мастера кунг-фу проверяют, выпивая каждый месяц по чашке керосина. Человеку, который не занимается кунг-фу, от керосина стало бы, конечно, очень плохо. Например мне, Джареду, нельзя пробовать ни в коем случае. Но для него, Арди, это совершенно безопасно, поскольку он владеет кунг-фу. Он невозмутимо отправился в свою палатку распивать керосин, а на следующее утро появился, как всегда, довольный и здоровый.

Я не мог поверить, что керосин вовсе не вредит Арди. Я бы предпочел, чтобы мой товарищ нашел другие способы, менее ядовитые, периодически проверять свою готовность. Но для него и его соратников по кунг-фу это был показатель их силы и высокого уровня, которого они достигли в своем боевом искусстве. Только человек крепкого здоровья мог выдержать такое испытание. Распитие керосина подтверждает положения теории «гандикапа» в отношении злоупотребления ядовитыми веществами, и занятие это мы находим настолько же отвратительным, насколько Арди считает ужасным принятые в обществе сигареты и алкоголь.

В последнем примере я покажу еще более широкие проявления принципов этой теории, а именно, как обстояли дела в прошлом — в частности, в цивилизации майя в Центральной Америке, находившейся на этапе расцвета одно-два тысячелетия назад. То, насколько развитое общество создали майя посреди тропического леса, давно поражает археологов. Многие достижения майя, например, календарь, письменность, астрономические познания и земледельческие приемы, в настоящее время стали в той или иной степени понятны. Однако археологи очень долго не могли понять назначения тонких трубок, которые постоянно обнаруживались при раскопках поселений майя.

Назначение этих трубок сделалось понятным лишь тогда, когда обнаружили расписные вазы, на которых изображалось, как с помощью трубок ставились опьяняющие клизмы. На вазах был показан обладатель высокого положения, судя по всему жрец или наследник правителя, которому ставят церемониальную клизму в присутствии других людей. Изображения указывали, что трубка клизмы присоединялась к бурдюку с пенной жидкостью, — это мог быть, исходя из того, что мы знаем о традициях других индейских племен, алкоголь, галлюциногены или сочетание того и другого. Во многих племенах Центральной и Южной Америки индейцы прибегали к такого рода ритуальным клизмам в прошлом, на момент, когда в их краях впервые появились европейцы, а в некоторых племенах этот обычай сохраняется и по сей день. Известно, что для клизм в этих случаях применяется целый ряд веществ, от алкоголя (сброженный сок агавы или выжимка из коры деревьев) до табака, пейотля, ЛСД и галлюциногенов, получаемых из грибов. Таким образом, ритуальная клизма сходна с принятым у нас употреблением опьяняющих веществ через рот, но по целым четырем причинам применение клизмы указывает на силу употребляющего более эффективно и достоверно, чем распитие алкогольных напитков.

Во-первых, выпивать можно и в одиночку, тем самым теряя всякую возможность продемонстрировать свой высокий статус окружающим. А употребить ту же жидкость через клизму без посторонней помощи сложнее. Применение клизмы подталкивает к привлечению товарищей, и в результате автоматически создает возможности для демонстрации собственных достоинств. Во-вторых, требуется больше выносливости, чтобы справиться с действием алкоголя, поступающего не в виде напитка, а через клизму, поскольку вещество попадает прямо в кишечник и оттуда — в кровоток, не разбавляясь в желудке присутствующей там пищей. В-третьих, опьяняющие вещества, употребляемые через рот, всасываются тонким кишечником и поступают в печень, где многие яды детоксифицируются до попадания препаратов в мозг и другие чувствительные органы. А вещества, поступающие через прямую кишку в результате клизмы, не проходят через печень. Наконец, из-за тошноты дальнейшее употребление напитков может оказаться невозможно, но для клизмы это ограничение не действует. Таким образом, клизма кажется мне в большей степени демонстрирующей превосходство, чем современная реклама виски. Я рекомендую обратиться к этой идее PR-агентствам, которые стремятся заполучить в качестве клиентов какого-либо крупного производителя алкоголя.

А теперь вернемся назад и обобщим те предположения, которые я высказал о вредных привычках. Хотя частое употребление подрывающих здоровье веществ и является, возможно, особенностью исключительно человеческой, мне оно кажется частью большого ряда поведенческих паттернов, присущих животным, и, следовательно, имеющим многочисленные истоки в животном мире. Всем животным пришлось выработать сигналы, быстро передающие сообщения другим животным. Если бы применялись сигналы, доступные для приобретения или освоения любой особью, их легко было бы использовать для обмана, и доверие к ним постепенно бы утратилось. Чтобы соответствовать действительности и быть убедительным, сигнал должен гарантировать честность того, кто его подает, и поэтому должен требовать затрат, риска или обременять, чтобы его могли себе позволить только наиболее выдающиеся особи. Многие сигналы, принятые у животных, которые могли бы показаться нам невыгодными для животного, — например, смотровой прыжок у газелей, или громоздкие части тела и рискованные танцы, с помощью которых самцы привлекают самок, — в этом свете становятся понятны.

Мне кажется, что с этой позиции можно анализировать не только эволюцию человеческого искусства, о которой речь шла в девятой главе, но и злоупотребление химическими веществами, рассмотренное в данной главе. И искусство, и злоупотребление химическими препаратами являются широко распространенными человеческими особенностями, наблюдаемыми в большинстве сообществ. И то, и другое явление требует объяснений, поскольку не сразу очевидно, каким образом они способствуют нашему выживанию, обеспечиваемому естественным отбором, или как помогают находить партнеров в результате полового отбора. В девятой главе я рассказывал, что произведения искусства часто служат достоверным показателем превосходства или более высокого статуса их обладателя, поскольку для их создания требуется мастерство, а для приобретения — статус или богатство. А те люди, которых окружающие воспринимают как обладателей высокого статуса, обретают больший доступ к ресурсам и половым партнерам. В настоящей главе я рассмотрел вопрос о том, как люди стремятся обрести статус путем многих затратных форм демонстрации превосходства, не связанных с предметами искусства, и отметил, что некоторые из демонстраций (например, прыжки с башен, езда на высокой скорости и употребление вредных химических веществ) невероятно опасны. Если первый тип демонстраций показывает статус или богатство, то второй — опасные демонстрации — указывает на то, что демонстрирующий готов идти на риск и, следовательно, имеет преимущества перед остальными.

Тем не менее я не утверждаю, что эта точка зрения позволяет полностью понять смысл искусства или злоупотребления опьяняющими веществами. Как я уже отмечал в девятой главе в связи с искусством, сложные поведенческие паттерны обретают собственную жизнь, уходя далеко от первоначального предназначения (если вообще это предназначение когда-либо бывает единственным), и даже первоначально они могли нести несколько функций. Точно так же, как мотивацией для творчества в наше время является удовольствие, в намного большей степени, чем потребность в саморекламе, применение ядовитых веществ явно служит не только саморекламой. Оно помогает преодолеть скованность, утопить печали или просто получить удовольствие от приятного вкуса напитка.

Я также не отрицаю, что даже с эволюционной точки зрения существует принципиальное отличие между применением химических веществ человеком и истоками этого явления в животном мире. Смотровые прыжки, длинные хвосты и остальные прецеденты из животного мира, о которых я рассказывал, затратны для животного, но эти формы поведения сохраняются из-за того, что обеспечиваемые ими выгоды преобладают над сопутствующими издержками. Газель, совершая смотровой прыжок, теряет возможное преимущество при погоне, но выигрывает в том, что лев с меньшей вероятностью решится начать погоню. Длинный хвост у самцов мешает добывать пищу или спасаться от хищников, но невыгодная для выживания, с точки зрения естественного отбора, особенность более чем компенсируются брачными выгодами, обретаемыми за счет полового отбора. В чистом остатке получается, что такой самец передаст свои гены большему числу потомства. Эти животные черты лишь кажутся саморазрушительными; в действительности они носят характер саморекламы.

Но если рассматривать злоупотребление химическими веществами у человека, то окажется, что убытки намного превосходят выгоды. Наркоманы и пьяницы не только меньше живут, но и теряют, а не приобретают, привлекательность для потенциальных партнеров, а также утрачивают способность заботиться о детях. Таким образом, эти особенности продолжают существовать не потому, что скрытые преимущества перевешивают издержки, а в основном из-за того, что химические вещества вызывают привыкание. Таким образом, принимая во внимание все сказанное, мы видим, что данные поведенческие паттерны являются саморазрушительными, а не саморекламирующими. Пусть газели могут иногда не рассчитать своих возможностей, совершая смотровой прыжок, но они хотя бы не губят себя целенаправленно, пристрастившись к прыжкам из-за связанных с ними приятных переживаний. В этом отношении наша саморазрушительная привычка к употреблению ядовитых веществ далеко ушла от истоков, прослеживаемых в мире животных, и превратилась в исключительно человеческую особенность.

Глава 12. Одиночество в густо населенной Вселенной

 На Земле человек является уникальным видом, но огромное количество звезд заставляет предположить, что где-нибудь еще во Вселенной также эволюционно сформировались разумные существа, подобные нам. Если это так, то почему нас до сих пор не навестили «летающие тарелки»? Рассмотрев в качестве примера дятлов и поняв, неизбежной ли является в действительности конвергентная эволюция, мы сможем по-новому подойти к вопросу о нашей уникальности не только среди земных обитателей, но и в досягаемом космическом пространстве.

Когда вы в следующий раз окажетесь под открытым небом в ясную ночь, вдали от городских огней, посмотрите в небо и отметьте, как много на нем звезд. Затем возьмите бинокль, направьте его на Млечный Путь, и вы поймете, насколько большее число звезд невидимо невооруженным глазом. Потом посмотрите на фотографию туманности Андромеды, сделанную с помощью мощного телескопа, и станет понятно, сколь огромное множество звезд не удалось разглядеть и в бинокль.

Осознав масштаб этих чисел, вы придете к вопросу о том, может ли человечество быть одиноким во Вселенной. Сколько найдется где-то там, вдалеке, цивилизаций, созданных разумными существами, подобными нам? Через какое время мы сможем установить с ними контакт, посетить их или дождаться визита с их стороны?

На Земле мы несомненно уникальны. Ни один другой вид не обладает языком, культурой или сельским хозяйством, хотя бы отдаленно приближающимися к нашим. Ни один вид, кроме нас, не употребляет наркотики. Но, как мы видели в предыдущих четырех главах, каждая из отличительных особенностей человека имеет многие прецеденты в животном мире, в том числе и напрямую предшествовавшие соответствующим характеристикам человека. Пока давайте согласимся с предположением о том, что во

Вселенной имеется бесчисленное количество других планет, на которых существует жизнь. Разве нельзя, исходя из этих соображений, предположить, что у каких-то иных видов на других планетах аналогичные особенности-предвестники развились до уровня, сделавшего их равными нам по разуму, техническим знаниям и коммуникативным умениям? Пусть ни один вид, кроме нас, не задается сейчас вопросом о том, существует ли где-нибудь еще во Вселенной разумная жизнь, она обязательно есть и за пределами нашей планеты.

К сожалению, многие человеческие особенности не имеют таких проявлений, которые можно было бы заметить с расстояния многих световых лет. Если и есть на планетах в системах даже ближайших звезд существа, увлеченные искусством или пристрастившиеся к наркотикам, мы об этом никогда не узнаем. Но, к счастью, мы, находясь на Земле, можем обнаружить два других проявления деятельности разумных существ, живущих за ее пределами, — космические зонды и радиосигналы. Мы сами уже начинаем добиваться успехов и в той, и в другой области, так что и другие разумные существа наверняка тоже освоили необходимые для этого навыки. А где же тогда «летающие тарелки», которые мы ожидаем увидеть?

Мне кажется, что в науке это одна из величайших загадок. Исходя из того, что в космосе миллиарды звезд, и из тех способностей, которые развились у нашего собственного вида, мы просто обязательно должны были бы обнаружить «летающие тарелки» или хотя бы радиосигналы. Нет никаких сомнений в том, что звезд многие миллиарды. Возможно, человек как вид обладает некими особенностями, которые помогут объяснить, почему «тарелок» по-прежнему не видно? Можем ли мы оказаться уникальными не только на Земле, но и в досягаемом космическом пространстве? В этой главе я расскажу о том, как мы можем по-новому подойти к вопросу о нашей уникальности, внимательно рассмотрев другое известное земное существо, а именно, дятлов!

Люди уже давно задавали себе такого рода вопросы. Еще около 400 года до н. э. философ Метродор писал: «Считать Землю единственным населенным миром в беспредельном пространстве было бы столь же вопиющей нелепостью, как утверждать, что на громадном засеянном поле мог вырасти всего один пшеничный колос». Но лишь в 1960 году ученые предприняли первую серьезную попытку найти ответ, попытавшись (безрезультатно) уловить радиосигналы с двух ближайших звезд. В 1974 году астрономы попытались с гигантского радиотелескопа в Аресибо начать межзвездный диалог, направив мощный радиосигнал в сторону скопления звезд М13 в созвездии Геркулеса. Сигнал сообщал обитателям созвездия, как выглядят земляне, сколько нас и где в Солнечной системе расположена Земля. Двумя годами позже поиски инопланетной жизни стали основным стимулом к запуску на Марс миссий «Викинг», расходы на которые составили около миллиарда долларов, многократно превысив все затраты Национального научного фонда США (с момента его создания) на классификацию известных форм жизни на Земле. Некоторое время спустя правительство США решило потратить еще 100 миллионов долларов на обнаружение радиосигналов от разумных существ, которые могут обитать где-то за пределами Солнечной системы. Несколько космических аппаратов, запущенных нами, движутся в направлении, которое выведет их за пределы Солнечной системы; на них имеются пленки со звукозаписями и фотографии нашей цивилизации — для того, чтобы рассказать о нас космическим обитателям, которые могут встретить эти корабли.

Легко понять, почему не только биологи, но и далекие от этой области люди признали бы обнаружение инопланетной жизни самым важным научным открытием всех времен. Представьте только, что бы случилось с нашими представлениями о самих себе, если бы было обнаружено существование во Вселенной других разумных существ, создавших сложные общества, языки, культурные традиции, и способных вступить в диалог с нами. Среди тех, кто верит в загробную жизнь и в божество, небезразличное к этическим вопросам, большинство согласятся, что жизнь после смерти ожидает людей, но не жуков (и даже не шимпанзе). Креационисты верят в особое происхождение нашего вида — сотворение Богом. Но предположим, что мы обнаружим на другой планете общество семиногих существ, более разумных и нравственных, чем мы, и способных поддерживать с нами разговор, но вместо глаз и рта имеющих радиоприемник и радиопередатчик. Поверим ли мы в то, что этих существ (все же не шимпанзе) так же, как и нас, после смерти ожидает загробная жизнь, и что их, как и нас, сотворил Бог?

Многие ученые пробовали оценить вероятность того, что где- то во Вселенной есть иные разумные расы. Эти расчеты породили целое новое научное направление, названное экзобиологией, — уникальное тем, что само существование предмета изучения еще не подтвердилось. Теперь рассмотрим числовые данные, которые поддерживают веру экзобиологов в существование объекта их исследований.

Экзобиологи подсчитывают число технически развитых цивилизаций во Вселенной с помощью так называемого уравнения Дрейка, в котором перемножаются несколько приблизительно оцениваемых показателей. Некоторые из них можно оценить с достаточной уверенностью. Существуют миллиарды галактик, и в каждой — миллиарды звезд. Астрономы пришли к заключению, что многие звезды могут иметь в своей системе одну или несколько планет, и что на многих из планет могут иметься условия, пригодные для жизни. Биологи делают вывод, что там, где существуют условия для зарождения жизни, она может когда-нибудь появиться. Умножив все эти вероятностные показатели (числа) друг на друга, мы делаем вывод: вполне возможно, что на миллиардах миллиардов планет обитают живые существа.

А теперь давайте оценим, какая доля этих инопланетных биот включает в себя разумных существ, имеющих технически развитую цивилизацию, которую мы определим как способную осуществлять межзвездную радиосвязь. (Такое определение дает больше возможностей, чем если бы мы считали технически развитыми только тех, кто может строить «летающие тарелки», поскольку история нашего собственного развития заставляет предположить, что возможность межзвездной радиосвязи появляется раньше, чем космические аппараты для межзвездных экспедиций.) То, что доля таких планет может оказаться значительной, можно предположить на основе двух предпосылок. Во-первых, на той единственной планете, в отношении которой нам точно известно о наличии жизни — на нашей собственной, — действительно сформировалась цивилизация, достигшая высокого уровня развития техники. Мы уже запустили межзвездные космические аппараты. Мы добились успехов в области технологий заморозки и разморозки живых организмов и в выращивании организмов из ДНК, — эти технологии могут применяться для консервирования известных нам форм жизни на длительный срок, необходимый для межзвездного путешествия. Технический прогресс последних десятилетий был столь стремительным, что не более чем через несколько столетий, несомненно, появится возможность запускать космические аппараты с людьми на борту для межзвездных экспедиций, поскольку некоторые из наших беспилотных межпланетных аппаратов уже скоро выйдут за пределы Солнечной системы.

И все же этот первый аргумент в пользу того, что во многих инопланетных биотах сложились технически развитые цивилизации, оказывается неубедительным. Его явный недостаток, говоря языком статистики, состоит в крайне малой величине выборки (разве можно делать обобщения на основе одного случая?), плюс очень сильно проявляется предвзятость выборочного наблюдения (мы выбрали для рассмотрения единственный случай, поскольку он касается как раз технически развитой цивилизации — нашей собственной).

Второй, более весомый аргумент состоит вот в чем: для жизни на Земле характерно то, что биологи называют конвергентной эволюцией. Она проявляется в том, что какую бы экологическую нишу или физиологическое приспособление мы ни рассмотрели, окажется, что многие группы видов сходны друг с другом, независимо друг от друга эволюционировав для освоения этой ниши или для обретения этого приспособления. Очевидным примером является независимое эволюционное формирование способности к полету у птиц, летучих мышей, птеродактилей и насекомых. Другими показательными проявлениями конвергенции являются независимое эволюционное изменение глаз у разных видов, и даже появление приспособлений для убийства добычи с помощью электричества. За последние два десятилетия биохимики подтвердили существование конвергентной эволюции на молекулярном уровне, например, многие случаи, когда разные организмы начинали вырабатывать ферменты для расщепления белков или мембранные белки. В наше время мы можем взять почти любую тему из любого научного журнала, касающегося любой области биологии, и аналоги явления, описываемого в статье, обнаружатся у других видов. Конвергентная эволюция является настолько распространенным явлением в анатомии, физиологии, биохимии и поведении, что часто биологи, наблюдающие два вида, подобные в каком-либо отношении, в первую очередь задаются вопросом: порождено ли это сходство наличием общих предков или конвергенцией?

Нет ничего удивительного в том, что конвергентная эволюция наблюдается повсюду. Если миллионы видов в течение миллионов лет будут эволюционировать под воздействием одинаковых внешних сил, то можно ожидать, что раз за разом они будут вырабатывать у себя одни и те же приспособления. Мы знаем, что среди видов на Земле имела место значительная конвергенция, но на тех же самых основаниях можно предполагать большую конвергенцию между земными и внеземными видами. Таким образом, хотя изобретение радиосвязи и произошло до сих пор лишь однажды, соображения конвергентной эволюции заставляют нас предполагать, что на каких-то других планетах также изобрели радио. Как сказано в «Энциклопедии Британника», «сложно представить себе такую эволюцию живого на иной планете, которая не привела бы к появлению разумной жизни».

Этот вывод заставляет вновь обратиться к той загадке, о которой я упоминал ранее. Если у многих или у большинства звезд имеется система планет, а во многих из этих систем имеется хотя бы одна планета с условиями, пригодными для жизни, и если есть вероятность того, что в подходящих условиях будет эволюционным путем развиваться жизнь, и если примерно на одном проценте планет, где есть жизнь, имеется цивилизация с высоким уровнем развития техники, то можно приблизительно говорить о том, что в одной только нашей галактике около миллиона планет, населенных существами, стоящими на высокой ступени развития. Но на расстоянии всего нескольких десятков световых лет от нас находятся несколько сотен звезд, и многие обязательно имеют в своих системах такие планеты как наша, — населенные живым организмами. Где же все «летающие тарелки», которые мы должны были увидеть? Где те разумные существа, которым полагается нас посетить или хотя бы отправить нам радиосигналы?

Если бы разумные существа извне посещали Землю уже после появления письменности, произошедшего несколько тысяч лет назад, пришельцы постарались бы найти наиболее интересные цивилизации на Земле, и сейчас бы мы располагали письменными подтверждениями этого визита. Если пришельцы посетили планету в дописьменные времена или до появления человека, они могли бы основать на Земле свое поселение, и тогда бы мы узнали о внезапном прибытии форм жизни, резко отличающихся от местных, по окаменелостям. Голливудские фильмы настойчиво навязывают истории о пришельцах, а желтая пресса убеждает, что все происходит на самом деле. Посмотрите на стойки с газетами возле касс в любом супермаркете США: «Женщина похищена НЛО», «Тарелка преследует семейство», и так далее.

Но стоит сравнить это псевдонашествие, или наши ожидания в его отношении, с действительностью, как обнаруживается оглушительная тишина.

Должно быть, в расчетах астрономов что-то не так. Они верно оценивают число планетарных систем и то, какая доля из них может являться местом обитания живых существ. Мне их расчеты кажутся правдоподобными. Тем не менее сомнения вызывает утверждение, сделанное на основе представлений о конвергентной эволюции: мол, технически развитые цивилизации сложатся в значительной доле биот. Давайте повнимательнее рассмотрим вопрос о неизбежности конвергентной эволюции.

И здесь я наконец затею разговор о дятлах. «Ниша» дятлов определяется умением делать дупла в стволах живых деревьев и отколупывать куски коры. Эта ниша весьма выгодна и дает намного больше возможностей прокормиться, чем создание «летающих тарелок» или радио. Таким образом, мы можем предположить конвергенцию многих видов, которые независимо друг от друга эволюционировали в направлении, позволяющем воспользоваться возможностями ниши дятлов. Эта ниша обеспечивает надежный источник пропитания в виде насекомых, живущих под корой или прогрызающих ходы в древесине, и сока дерева. Поскольку насекомые и соки в стволах деревьях наличествуют круглый год, у видов, занимающих «дятловую нишу», нет потребности совершать перелеты в теплые края и обратно.

Другим преимуществом занимаемой дятлами ниши является возможность устраивать гнезда в отлично подходящих для этого местах. Дупло в дереве представляет собой стабильную среду с относительно постоянной температурой и влажностью, защищенное от ветра, дождя, пересыхания и перепадов температур, а кроме того, незаметное и труднодоступное для хищников. Другие виды птиц способны реализовывать более простые решения — выдалбливать дупла для гнезд в мертвых стволах, но мертвых деревьев в распоряжении намного меньше, чем живых. Многие иные виды гнездятся в естественных дуплах, которые тоже весьма немногочисленны, и о них быстро узнают хищники; эти дупла используются в течение многих лет и становятся рассадником инфекций. Таким образом, намного выгоднее уметь выдолбить чистое, новое дупло в живом дереве, а не использовать мертвые стволы или естественные дупла. Другие птицы также ценят преимущества гнезд в дуплах живых стволов (дятлы совершенно не стремятся привлечь таких «потребителей») и силой захватывают дупла, выдолбленные дятлами.

На основе всего сказанного можно заметить, что если мы ожидаем конвергентной эволюции в отношении радиосвязи, то следует обязательно предположить конвергентную эволюцию в сфере долбления дерева клювом. Не удивительно, что дятлы — очень успешные птицы. Их почти 200 видов, многие из которых очень распространены. Существуют дятлы самых разных размеров, — одни крошечные, с королька, другие не меньше вороны. Они широко распространены на большей части территории земного шара, — за исключением мест, о которых я расскажу позже. Им не требуется совершать перелеты зимой. Некоторые виды научились даже применять умение долбить дупла клювом там, где и деревьев нет, — они делают норы в грунте, а питаются муравьями. Наиболее древние окаменелости дятлов относятся всего лишь к плиоцену (около семи миллионов лет назад), но молекулярные исследования говорят, что дятлы появились примерно пятьдесят миллионов лет назад.

Насколько сложно эволюционным путем превратиться в дятла? У нас возникают два аргумента в пользу того, что это не слишком сложно. Дятлы, в отличие от, например, яйцекладущих млекопитающих, не являются группой, резко отличающейся от всех остальных и не имеющей близких родственников. Орнитологи давно признают, что ближайшими родственниками дятлов являются медоуказчиковые в Африке, туканы и бородатковые в тропической Америке и бородатковые из тропических регионов Старого Света, на которых дятлы весьма похожи и отличаются как раз своими приспособлениями для долбления стволов. Эти приспособления у дятлов многочисленны, но ни одно из них не является настолько необыкновенным, как изобретение радиосвязи, и все их можно считать этапами дальнейшего развития тех приспособлений, которые есть и у прочих птиц. Приспособления дятлов можно разделить на четыре группы.

Первой, наиболее очевидной группой являются приспособления для пробивания отверстий в стволах живых деревьев. Сюда относятся крепкий прямой долотообразный клюв, кончик которого имеет твердое роговое покрытие; ноздри, защищенные перьями от попадания древесной крошки; крепкий череп; сильные мышцы головы и шеи; широкое основание клюва, прикрепленное к передней части черепа так, чтобы сила удара при долблении распределялась равномерно; (возможно) устройство черепа, напоминающее велосипедный шлем, благодаря которому мозг защищен от сотрясений. Легко можно проследить сходство этих черт, связанных с пробиванием отверстий в живых стволах, с особенностями, имеющимися у других птиц; намного труднее найти у шимпанзе нечто, пусть и отдаленно, напоминающее нашу радиосвязь. Многие другие птицы, например, попугаи, проклевывают или выкусывают отверстия в трухлявых стволах. Некоторые виды бородатковых умеют долбить живые стволы, но делают это намного медленнее и совсем не так ловко и аккуратно, как дятлы, — наносят удары сбоку, а не прямолинейно. В семействе дятловых умение выдалбливать дупла у разных видов проявляется в разной степени — вертишейки вообще не умеют этого делать, многие виды долбят только более мягкие породы древесины, но есть и те, которые справляются с твердыми стволами лиственных деревьев, например, сокососущие и хохлатые дятлы.

Другая группа приспособлений обеспечивает возможность сидеть на вертикально расположенной коре — это жесткий хвост, который служит подпоркой, сильные мышцы, управляющие хвостом, короткие ноги с длинными загибающимися пальцами, и особый порядок линьки, благодаря которому центральная пара хвостовых перьев (наиболее значимая в качестве опоры) сменяется в последнюю очередь. Эволюцию этих приспособлений проследить еще легче, чем эволюцию приспособлений к долблению. У некоторых представителей семейства дятловых, вертишеек и карликовых дятлов, нет настолько твердых хвостов, которые могли бы служить опорой. При этом у многих видов, не относящихся к семейству дятловых, в том числе у древолазов и дятловых попугаев, хвосты твердые, и связано это именно с тем, что эти птицы, держась на коре деревьев, опираются на хвост.

Третье приспособление — необыкновенно длинный и сильно вытягивающийся язык, который у некоторых видов дятлов по длине сравним с человеческим. Как только дятлу удалось пробиться в одном месте в систему туннелей, построенную живущими в древесине насекомыми, птица запускает внутрь язык и вылизывает многие каналы этой системы, так что долбить новое отверстие для каждого туннеля не требуется. У некоторых дятлов на кончике языка имеются шипы, на которые, как на иголки, насаживаются насекомые, а у других — увеличенные слюнные железы, и насекомые прилипают к липкому от слюны языку. Язык дятлов имеет множество аналогов у животных — вспомним хотя бы длинные, приспособленные для ловли насекомых, языки лягушек, муравьедов и трубкозубов и щеткообразные языки попугаев лори, питающихся нектаром.

Наконец, у дятлов прочная шкура, из-за чего они не страдают от укусов насекомых; кроме того, она выдерживает дополнительную нагрузку, связанную с долблением и с работой сильных мышц. Всякий, кто когда-либо снимал шкуру с тушек птиц или делал чучела, знает, что у одних видов кожа намного прочнее, чем у других. Таксидермисты стонут, когда приходится иметь дело с голубем, у которого кожа тонкая, как бумага, и рвется от одного взгляда на нее; но с улыбкой берутся делать чучело дятла, сокола или попугая.

Да, у дятлов имеются многочисленные приспособления для долбления дерева, но большинство таких приспособлений, в силу конвергентной эволюции, появилось и у других птиц и животных, а если говорить об уникальном строении черепа, то можно проследить у прочих видов особенности, которые предшествовали формированию такого строения. Следовательно, мы могли бы предположить, что многочисленные сходные с дятлами виды могли формироваться многократно, в разные периоды, и в результате этого сейчас существовали бы многие группы крупных животных, способных устраивать дупла в стволах живых деревьев и обеспечивать себя пищей и местом для гнезда. Некоторые группы животных, первоначально объединенные по особому способу питания, оказались в действительности полифилетическими, то есть по сути не являлись естественной группой, а распадались на несколько, берущих начало от разных предков, но выработавших одни и те же приспособления. Мы уже точно знаем, что к поли- филетическим группам относятся, например, грифы, а также можем предположить это в отношении летучих мышей и тюленей. Но все классические аргументы, а теперь и данные молекулярных исследований, не подтверждают ни малейшей полифилии среди дятлов. Все современные дятлы находятся в более близком родстве друг с другом, чем с какими-либо иными видами. Следовательно, характеристики дятла были эволюционно сформированы лишь единожды.

Пикологи — так называются специалисты по дятлам — воспринимают этот факт как нечто само собой