Книга: Как разграбили СССР. Пир мародеров



Как разграбили СССР. Пир мародеров

Лев Сирин

Как разграбили СССР. Пир мародеров

Предисловие

Советский Союз погиб не в августе 1991 года, как принято думать, и даже не в декабре 1991-го. Он окончательно умер только к концу 1990-х, потому что добивание СССР, вернее — всего советского, было документально оформленным условием США прихода к власти Ельцина. Обязательство, данное дяде Сэму первым президентом России, вытравить на вверенной ему территории даже намек на советскую державу, стало платой за карт-бланш Америки на свержение Горбачева в Беловежской Пуще. И Ельцин старался вовсю — ив этом разгадка всего того абсурда, который порой, и во вред самому Ельцину, творился в России все 1990-е годы.

Тем не менее Советский Союз сопротивлялся и жил еще несколько лет. Пытался в рамках новой аббревиатуры (СНГ) удержать республики, которые, ополоумев, ринулись в объятия оранжевых революций и омут «национального самоопределения», продолжая, впрочем, как жадные телята, задарма сосать газовую титьку матушки-России. Или сопротивлялся, например, чубайсовским залоговым аукционам, раздирающим, словно рак, его экономическое нутро. (Преемник Чубайса на посту Госкомимущества Владимир Полеванов детально расскажет в этой книге о паломничестве западных послов к нему в кабинет, недовольных темпами приватизации.) Раненый СССР ссорил между собой своих окончательных могильщиков, олигархов Березовского, Гусинского, Ходорковского и прочих представителей семибанкирщины, посадивших полумертвого Ельцина на российский престол. Сводил в информационных битвах телекиллеров, а в финансовых — банкиров с киллерами настоящими. Считался в США не-поверженным противником. (Об этом подробнее в главе «По данным разведки» расскажет бывший руководитель нелегальной разведки КГБ СССР Юрий Дроздов.) Короче говоря, великая держава сопротивлялась смертельному вирусу перестройки, которым ее заразил в конце 1980-х Горбачев.

Но это уже была агония Советского Союза.

Да, именно Советского Союза. А не России. Ибо до конца 1990-х России как оригинального во всех смыслах государства не существовало. Ну, не считать же в самом деле за структурные государственные изменения новый гимн на музыку Глинки, двухглавого орла, триколор да увещевания Чубайса по поводу саморазвивающегося рынка, которые назойливый телевизор пытался вдолбить советскому населению и которые сегодня никто даже не вспомнит. К слову, Ельцин в новогоднюю ночь с 1991 на 1992 год даже не был в состоянии поздравить вверенный ему народ по телевизору, как это до самой смерти делал даже немощный Брежнев, Борис Николаевич к полуночи уже вовсю «работал с документами». Вот вам, кстати, и примета нового дикого времени. О ней подробнее в главе «И смех, и грех после СССР» расскажет подменивший Ельцина в ту ночь писатель-сатирик Михаил Задорнов.

Эта книга о невиданных доселе советским людям последствиях величайшей геополитической катастрофы XX века — гибели СССР: о голоде в невоенное время, бандитизме, взяточничестве, инфляции, ваучерах, тотальном падении нравов и рождаемости, предательстве милиции, аферистах во власти — всего не перечислишь. Ну, точно как после войны. Впрочем, это и была война. Война за окончательное умерщвление всего советского, происходившая на раненом теле Советского Союза, заложником которой стали целые народы.

Миллионы бывших советских граждан, тыкаясь в новом времени, словно слепые котята, не находили в нем логики, зато отчетливо видели, что нет больше в государстве нормальных правил жизни. Да что там правил, законов толком не было! Главное, плюй на все советское — будешь на коне, станешь критиковать действительность — запишут в сталинские ретрограды. Точнее всех, на мой взгляд, скажет об этом в книге телеведущий Владимир Соловьев на примере псевдосвободы СМИ в те годы: «Свободные» 1990-е годы характеризовались тем, что ты можешь быть сколь угодно свободен в антикоммунизме, и демократическая общественность принимала это на ура; главное было быть антикоммунистом — остальное прощалось». Очень тонко подмечено!

Эта книга, большая часть материалов которой в жанре интервью была опубликована в изданиях Агентства журналистских расследований Санкт-Петербурга «Фонтанка.ру» и «Ваш тайный советник», анализирует новые процессы, возникшие на постсоветском пространстве в результате гибели СССР. К ним еще можно отнести сепаратизм и национализм как следствие равнодушия центра к окраинам, результатом которого стала Чеченская война. (Экс-министр МВД Куликов вспомнит в главе «Бессилие силовиков», как едва отговорил Ельцина дать приказ прекратить наступление в Чечне, в результате такого приказа федеральные войска погибли бы в западне боевиков.) А расстрел Белого дома в 1993 году, означавший окончательный крах демократических надежд перестройки? Того самого Белого дома, в здании которого за 2 года до этого Ельцин, отсидевшись, победил не решившееся на силовые методы ГКЧП. (Это ли не гримасы истории?!) В книге рассматриваются такие, например, новые антигосударственные явления, как расцвет «воров в законе» и закат спецслужб. Гибель культуры и рождение педо-филического лобби. Нашествие гастарбайтеров и «холодная» демографическая война. Сгоревшие вклады населения и появление финансовых пирамид. (Одна исповедь господина Мавроди в главе «Байки новых русских» чего стоит.)

Пожалуй, ни одно государство в мире не прочувствовало на себе столько смертоносных и разрушительных для себя явлений, как прочувствовал, умирая, Советский Союз. Видимо, потому что был слишком силен и не сдавался так долго. Поэтому, на мой взгляд, 1990-е годы — феномен не менее значимый с точки зрения понимания механизмов разрушения СССР, чем, собственно, его формальный конец в 1991 году. В конце концов, лично у меня нет причин не верить покойному Виталию Вульфу, который утверждает в главе «Вся жизнь — не театр», что даже театр зависим от общественно-политической ситуации в обществе. Так что уж тут говорить об остальных атрибутах советского общества в эпоху тотального разгосударствления.

Читателю достаточно заглянуть в содержание, чтобы понять, какое фундаментальное журналистское расследование его ждет. Экспертами книги, которые помогут разобраться в скрытых реалиях агонии Советского Союза в 1990-е годы, будут люди, так или иначе во всех этих процессах участвовавшие. Как им сопротивлявшиеся, так и, увы, потворствовавшие. Без последних грустная история окончательной гибели СССР будет неполной, к тому же журналистский долг обязывает дать слово всем сторонам. (Так что читателю придется узнать мнение и Хакамады, и Попова, и Коржакова, и Немцова, и Гозмана.) Кроме них, о том, как добивали СССР, расскажут: председатель Верховного Совета России, руководители Совета безопасности, вице-премьеры правительства, вице-спикеры Госдумы, первые лица КГБ, МВД и Генпрокуратуры, министры, генералы, академики, олигархи, медиамагнаты, высшие чины Московского патриархата, народные артисты. Всего 70 человек представителей элиты новой России. Еще ни разу на страницах одного издания не сходились в заочной полемике столько разных по своим убеждениям, статусу, поступкам, профессиям и образу жизни людей. Их мнения позволят создать общую картину агонии Советского Союза. На мой взгляд, наиболее объективную и полную на сегодняшний день.

Писатель Юрий Поляков, нынешний главред «Литературки», объяснит, как советский рупор интеллигенции — «Литературная газета» — был разорен и «вышел в тираж». А руководитель ГУБОПа генерал Васильев откроет секрет, как в начале 1990-х МВД был дан негласный приказ не трогать первых предпринимателей, дабы не вытоптать сапогами зеленые ростки российского бизнеса. Великий артист Юрий Соломин, бывший в 1990-е министром культуры, расскажет, как убивали русский театр, а его коллега, экс-министр культуры Михаил Швыдкой, приоткроет завесу, как вывел на телеэкраны России «генпро-курора Скуратова» в окружении проституток. Читатель узнает, кто не давал убить Гайдара и кто готовил Басаева, почему убили Листьева. Короче, нет такой области жизни 1990-х, о которой бы читателю не поведал осведомленный в ней лучше всех человек.

А если кто-то считает, что добавить к той эпохе нечего — все, мол, уже написано-перезаписано, то он глубоко заблуждается. Драма 1990-х только начинает непредвзято осмысляться обществом. Главное слово (в том числе и детали тех лет) еще ждет широкую аудиторию.

А пока вернусь к тому, с чего начал. В моей предыдущей книге есть слова уже упомянутого здесь генерал-майора КГБ СССР Юрия Дроздова, который со ссылкой на «Независимую газету» дает ключ к разгадке победного шествия деструктивных процессов постсоветской эпохи: «...в США очень многие видные политические деятели и крупные бизнесмены недовольны тем, что Россия сегодня не придерживается негласных соглашений, которые были подписаны ее руководителями».

О каких соглашениях идет речь? Разумеется, о тех, что подписаны в начале 1990-х. Разумеется, получившим от США карт-бланш на смещение Горбачева Ельциным. И, разумеется, тайно. А платой первого президента России за предательское соглашательство стало обязательство выжигать каленым железом все советское.

Теперь все понятно?

Как видишь, читатель, тебе только предстоит по-настоящему узнать ту эпоху, в которой ты не так давно жил. Ее мнимые и реальные стороны. Подводные мотивы ее процессов. Ее героев и антигероев. Надеюсь, эта книга тебе в этом поможет.

P.S. Я сознательно оставил в текстах некоторых бесед отдельные фрагменты, которые содержательно не вписываются в тематику конкретной главы, но представляют общий интерес с точки зрения поднятой в этой книге проблемы. Знаний, как известно, много не бывает.

Часть I. ПОСЛЕ КГБ

Глава первая. ПО ДАННЫМ РАЗВЕДКИ: ЗАПАД ДОБИВАЕТ СССР. РОССИЯ ПРЕДАЕТ ДРУЗЕЙ

Одной из причин гибели Советского Союза была «холодная война». Поэтому логично предположить, что с окончательным исчезновением советской власти и распадом СССР Запад если не должен был записаться к нам в друзья, то, по крайней мере, должен был оставить нас в покое. Если не обязан был немедленно интегрировать Россию в Евросоюз, то обязан был дать развиваться так, как мы этого хотели. Ни того ни другого в 1990-е годы не произошло.

Почему?

Все очень просто. У России, в отличие от остальных постсоветских республик, осталось ядерное оружие[1]. А это значит, что она по-прежнему была в состоянии противостоять вторжению НАТО на свою территорию. Межконтинентальная крылатая ракета «Сатана», за 12 минут достигающая Вашингтона, не позволяла США открыто наводить свой порядок на территории самой крупной республики СССР. Так, как это, например, произошло в 1997 году в Югославии. (Кстати, точечная бомбардировка Белграда есть не что иное, как эхо главной геополитической катастрофы XX века — распада СССР.)

Если кто-то, читая эти строки, скептически улыбается: Россия, мол, не Югославия, у янки никогда и в мыслях не было топтать кирзачами своих солдат просторы Сибири, — пусть внимательно прочитает расположенную в самом начале этой главы беседу с экс-руководителем нелегальной разведки КГБ Юрием Дроздовым. Конечно, после 1991 года Юрий Иванович уже не занимал никаких официальных государственных постов в силовых структурах России, но, как говорил президент Путин, бывших разведчиков не бывает. Созданное генерал-майором Дроздовым аналитическое агентство «Намакон» занималось и занимается анализом открытых источников информации с точки зрения национальной безопасности нашего государства. Именно «Намакон» отследил опубликованную в Норвежском институте стратегических исследований работу (и ее дальнейшую судьбу) советского разведчика-перебежчика под говорящим названием «Может ли территория бывшей сверхдержавы стать полем боя». Вот так! Ни больше ни меньше. Так что всех, кто тешит себя иллюзиями в отношении НАТО, отсылаю к этой главе книги.

Все 1990-е годы шла явная и скрытая борьба за ядерное разоружение России. И случись это, мы бы сегодня жили з совершенно другом обществе, а возможно, и стране. США патологически не способны на партнерство даже внутри НАТО, чего уж говорить об их отношении в этом смысле к России. Даже несмотря на то, что наследница СССР в угоду дяде Сэму всячески ослабляла себя все 1990-е годы, несмотря на то, что пьяный Ельцин смешил, задабривая, «друга Билла», а министр иностранных дел России Козырев разве что не на коленях умолял американцев не спешить, мол, Россия сама должна дозреть до окончательного разоружения, США оставались непреклонны: пока у нашей страны есть ядерные боеголовки, она — неповерженный противник. Еще один генерал КГБ СССР, Николай Леонов, который руководил аналитическим управлением в своем ведомстве, а до этого был заместителем руководителя Службы внешней разведки и курировал как раз западное направление, недвусмысленно даст понять в этой главе, что надежды некоторых отечественных политиков на некое сопереживание, понимание или даже дружбу со стороны США — либо политическая наивность, граничащая с геополитическим кретинизмом, либо сознательное одурманивание населения, введение его в заблуждение с далеко идущими целями. Короче говоря, риторика а-ля перестройка[2]. А к чему привела она, мы все хорошо помним.

Я упомянул Югославию, по которой ракетно-бомбовым рикошетом ударили последствия распада Советского Союза. А сколько еще стран, бывших некогда союзниками СССР, пострадали от геополитических безумств, личных амбиций и обычного самодурства Горбачева и Ельцина? (Ну и, конечно, от предательских закрытых соглашений, которые подписал с США в начале 1990-х Борис Николаевич.) Ниже приводится беседа с выдающимся журнали-стом-международником Игорем Фесуненко. Игорь Сергеевич, быть может, как никто в современной России, знает Кубу, где несколько лет проработал корреспондентом Гостелерадио СССР. (Хотя вру. Генерал Леонов — первый советский человек, познакомившийся с Фиделем Кастро и Че Геварой, знает ее тоже хорошо.) Так вот Кубе, вероятно, пришлось хуже всех без СССР. Под боком у монстра США, которого, как и в случае с ядерной Россией, устраивает только один вариант развития событий на Острове свободы: смерть Фиделя и полный демонтаж его режима.

О помощи СССР, вернее о якобы безвозмездной помощи советской власти просоветским режимам, хочу сказать отдельно. В большинстве случаев за эту помощь мы получали сполна. А расхожие в поздний советский период утверждения, что геополитические союзники нас только объедали, чем еще и укорачивали жизнь советской власти, — «демократические» байки, сознательно или бессознательно направленные на расшатывание геополитических устоев СССР. Та же Куба — это не только тростниковый сахар и сигары, как принято было считать в СССР. На Кубе сегодня полным ходом ведется добыча нефти и редкоземельных металлов. Но, увы, уже не нами, хотя начинали разработки советские специалисты. Теперь на Кубе доминируют испанцы. Так что и о развитии курортного бизнеса на Острове свободы российским олигархам остается отныне только мечтать. Предостаточно конкурентов из Европы.

И, наконец, пару слов о СНГ. Конечно, постсоветское межгосударственное образование 1990-х (Прибалтика не в счет) нельзя рассматривать исключительно в международном контексте распада Советского Союза. Более тогог подавляющему большинству экс-советских граждан и в голову не приходило считать отныне бывшие республики СССР заграницей. Мыслили примерно так: ну, поменяли название, ну, отменили КПСС, но страна-то осталась, была же когда-то Российская империя, на основе которой потом образовался СССР, так то и СНГ ничем в этом смысле не хуже.

Наивно? Конечно!

И если бы так мыслил только обыватель, которого разрыв хозяйственных связей на территории СНГ сделал заложником этого пространства. Так нет же! Психология: политика — политикой, но мы — семья народов, доминировала и во многих властных головах в России. Генерал-полковник Леонид Ивашов, который в 1992—1996 годах занимал должность секретаря Совета министров обороны государств СНГ, нимало не смущаясь, рассказывал мне, что, например, военное сотрудничество бывших республик СССР сошло на нет, потому что в 2000-е годы в нем возобладал формализм. (Прагматизм, Леонид Григорьевич, банальный здравый смысл.) Мол, сразу после распада СССР собирались министры обороны его отныне независимых республик на какое-нибудь официальное мероприятие, а после его окончания непременно в неформальной обстановке пили чай, ели пироги, испеченные женами, пели, танцевали, и тем самым сближались и наши страны. Но потом, когда новая власть стала выше пирогов и танцев с женами, посыпалось и ее военное сотрудничество.

Ну, просто детский сад, а не военная геополитика!



В чем тут дело? Конечно, не в пирогах и танцах, а в политической и психологической инерции бывших советских людей. Относиться к Киргизии, как к какой-нибудь Португалии, для них было немыслимо. Забывали и про должности, и про национальные интересы. Свою роль в этом деструктивном процессе играл и русский размах: что, мы своих вчерашних братьев не прокормим или ракеты на них направим? Тон в этом странном альтруистическом хоре задавал, как ни странно, Ельцин. Чувствовал подсознательно свою вину за развал СССР, вот и делился газом да нефтью с его бывшими республиками. Даром, естественно. (Пардон! В долг.) И это вместо того, чтобы брать за дармовые энергоносители собственность этих стран, требовать от них режима наибольшего экономического комфорта для российских предпринимателей, создавать российские финансовые лобби в политических элитах стран СНГ, короче говоря, стягивать бывшее советское пространство экономическими зажимами. (То, что сейчас пытается делать Путин с помощью Таможенного союза и жесткой энергетической политики.)

И тогда Советский Союз возродился бы. Ибо нет ничего более надежного с точки зрения открытых границ, чем собственность и финансовая заинтересованность. А защищать ее в отличие от абстрактных политических институтов любой предприниматель будет до последней капли крови. (Каха Бендукидзе, будучи генеральным директором «Уралмаша» в 1990-х годах, например, заявлял, что готов защищать с вою (sic!) собственность с автоматом в руках. Эх, жаль «Уралмаш» был не в Грузии, куда потом Бендукидзе отправился министром в правительство Саакашвили.)

В 1990-е годы должен был быть осуществлен «механизм цивилизованного развода» стран СНГ, а не превращение его в коммунальную квартиру, где все изменяют с иностранцем из дома напротив, а живут за счет щедрости ностальгирующего главы распавшегося семейства. Все 1990-е годы «младшие братья» России клянчили у нее нефть и газг а сами примеривались кто к Евросоюзу, кто к Америке, кто к Китаю. С Россией интегрироваться никто не спешил, да и не хотел. И, похоже, теперь не хочет[3]. Думаю, большинство политических элит республик бывшего СССР хотели лишь, чтобы Россия прокормила их страны, пока они будут встраиваться в Евросоюз, НАТО и прочие заманчивые структуры. Лукашенко — исключение. Он хотел объединить 10-миллионную Белоруссию со 140-миллионной Россией на равных, а потом на волне ностальгии по всему советскому прийти к власти в объединенном государстве. Недаром знающий батьку насквозь этнический белорус тележурналист Павел Шеремет рассказывал мне, что самым страшным потрясением для Александра Григорьевича стал приход к власти Путина. Универсальная и современная державная харизма второго президента России затмила кондовый призыв президента Белоруссии к возврату в «совок».

Короче говоря, у кого-то из СНГ в 1990-е получилось объегорить Россию, кому-то несвезло. Жаль только, что это происходило во время похорон Советского Союза. Ведь у тела усопшего склочничать и хитрить не пристало.

ЮРИЙ ДРОЗДОВ

Дроздов Юрий Иванович - экс-заместитель начальника Первого Главного управления КГБ СССР, бывший руководитель Управления нелегальной разведки КГБ. Родился 19 сентября 1925 г. в Минске. В разные годы - резидент внешней разведки КГБ СССР в Китае и США. Участник Великой Отечественной войны. Генерал-майор.

— Согласно внешнеполитической доктрине США времен СССР само существование Советского Союза было несовместимо с американской безопасностью. Изменилось ли, на Ваш взгляд, отношение США к России после официальной констатации окончания «холодной войны» и распада СССР?

— К 1991 году, если судить по документам Международного валютного фонда и ряду документов внутри самих США, американцами было проведено глубокое изучение нашей экономики и морально-политического состояния и настроения советского народа. Конгресс США рассмотрел эти материалы, и в результате был принят закон 102 от 1992 года под оскорбительным для России названием: «Закон о свободе для России и новых независимых государств». Одновременно, осенью 1992 года, Объединенный комитет начальников штабов США доложил президенту и Конгрессу оценку состояния вооруженных сил Соединенных Штатов, где в первом же абзаце 11-й главы «Специальные операции» говорится, что, несмотря на то что руководители России взяли на себя обязательства реформировать свои вооруженные силы и правоохранительные органы, Россия все равно будет оставаться нашим главным противником, требующим самого пристального внимания.

— Но можно ведь сказать, что это были только первые постсоветские годы и США, быть может, еще находились под впечатлением недавнего милитаристского, с их точки зрения, прошлого нашей страны? Просто-напросто не спешили нам доверять.

— Ну, в принципе, можно сказать, что тогда еще было горячее время, лихие 1990-е, но... Несколько лет тому назад Норвежский институт стратегических исследований опубликовал работу, написанную бывшим советским офицером, который, вероятно, когда-то «ушел» на Запад — я специально не исследовал это обстоятельство, — под названием «Может ли территория бывшей сверхдержавы стать полем боя». В ней он, исходя из собственного опыта и на основании анализа многих документов, дает заключение, какое сопротивление на территории России могут встретить военные подразделения стран НАТО: в каком месте их будут встречать камнями, в каком месте будут стрелять, а в каком будут приветствовать.

Насколько нам удалось понять, в дальнейшем наблюдая за судьбой этой работы, она прошла большой круг исследования в странах НАТО и была очень серьезно принята в США. Они, конечно, никогда в этом не признаются, но это так. Так что я полностью уверен, что со времен крушения Советского Союза отношение США к нам не изменилось. Сегодняшнее внимание США к России — это внимание к не поверженному окончательно в 1991 году противнику. И США руководствуются этим принципом в осуществлении своей внешней политики.

— Судя по тому, что Вы пишете в своей книге «Операция «Президент». От «холодной войны» до перезагрузки», все ужасное для России только начинается: «Мир вступил в фазу наиболее опасного противостояния — цивилизованного. Цена поражения в этом противостоянии — полное исчезновение с лица Земли одной из цивилизаций»...

— В данном случае под словом «цивилизация» понимается система или системы ценностей, объединяющих людей разных национальностей, живущих в разных государствах и исповедующих разные религии. Могущественные транснациональные олигархические кланы уже определили будущее всего человечества, а академические круги Запада даже придали ему для большей убедительности научно-теоретическую форму. Практический процесс глобализации уже идет, и с каждым годом мир неуклонно приближается к торжеству нового мирового порядка.

При этом история Запада не дает никаких оснований для надежды на то, что его правящие круги предоставят незападным странам и народам необходимые ресурсы и материальные блага, которые западные государства целеустремленно отбирали у них на протяжении столетий. Вся мировая история убедительно свидетельствует, что они никогда и ни при каких обстоятельствах не пойдут на уменьшение своего потребления ради выживания незападных народов. В этих условиях России уготована участь тельца, который должен быть принесен в жертву «для блага всего человечества», как и предлагал почти сто лет назад личный советник президента США Вильсона полковник Хауз.

— Каково в этой ситуации будет значение органов госбезопасности, призванных охранять суверенитет страны?

— Голландский ученый, лауреат Нобелевской премии Ян Тинберген прямо говорил: «Обеспечение безопасности нельзя отдать на усмотрение суверенных национальных государств. ...Мы должны стремиться к созданию децентрализованного планетарного суверенитета и сети сильных международных институтов, которые будут его осуществлять...» Вот так. Глобальная структуризация и иерархизация мира при одновременном упразднении суверенитета национальных государств откроют олигархии свободный доступ ко всем природным ресурсам планеты.

— С 1979 по 1991 год Вы возглавляли Управление нелегальной разведки КГБ СССР, поэтому наверняка лучше всех знаете, каковы, кроме чисто гуманитарного навязывания американского взгляда на прошлое и настоящее той или иной страны, еще цели деятельности «системы влияния на большие людские массивы»?

— Ну, например, чтобы получить во взаимоотношениях с тем или иным государством какое-либо дипломатическое преимущество. Именно поэтому политическая линия США по разрушению внутреннего спокойного содержания той или иной страны глубоко продумана, а не локальна и спонтанна, как иногда кажется. Для этого во многих странах создаются прослойки людей, распространяющих те идеи, которые им диктуют на Западе, чтобы облегчить ему овладение конкретной территорией. Ведь еще Сунь Цзы говорил, что лучше покорить страну, не сражаясь. США, начав серьезно изучать нас в 1917 году, больше никогда не оставляли вне поля своего зрения, занимались не просто аналитической или научной работой, а вели и очень серьезную разведывательную деятельность.

Кстати, интересный факт. После взрыва башен-близнецов в Нью-Йорке американцы провели большую работу по изучению опыта борьбы советской власти с басмачеством. Между прочим, и развитие терроризма в странах Ближнего Востока, Юго-Восточной Азии и на нашей территории — явление отнюдь не случайное. Если внимательно посмотреть, кто учился в специальных школах на территории США и Великобритании, то становится понятно, что именно там готовили моджахедов и ваххабитов, скажем, для подрывной деятельности в Уфе или на Северном Кавказе.

А то, что происходило в Татарстане в районе Зеленодольска — было, видимо, подготовлено англичанами, я имею в виду волнения среди мусульман, спровоцированные ваххабитами, которых, к счастью, сами татары быстро подавили; люди, организовавшие эти волнения, ведь ездили на подготовку в Англию, и очень много было таких людей. Или взять сложности, которые сейчас переживает Башкирия. Они тоже имеют западные корни. И удивляться тут нечему, потому что американцы создали специальное учреждение — Объединенный университет по подготовке лидеров антитеррористических организаций, под эгидой которого и готовятся кадры для организации волнений в различных регионах мира, а не только для реальной борьбы с террором.

— Можно сказать, что Шамиль Басаев, как и Бен Ладен, — изобретение спецслужб?

— В кабинете, в котором мы с вами сейчас беседуем, сидел бывший американский руководитель Осамы Бен Ладена. Мы с ним долго разговаривали. В ту афганскую войну американцы принимали непосредственное участие в деятельности моджахедов. Когда лет 5 назад к управлению в Пентагон пришла новая когорта молодых генералов, они приехали в Москву, с ними встречался Леонид Григорьевич Ивашов, который на эту встречу пригласил и меня. Там американцы меня спрашивают: «Что такое Басаев?» А известно же, что Басаев был одним из руководителей подразделения специального назначения, причастного к военным. Я отвечаю американцам: «Басаев наша ошибка, а ваша ошибка Бен Ладен. В результате ошибки в организации отношений Бен Ладена с руководителем местного спецформирования у вас с Бен Ладеном и произошел разрыв. Так же произошло и у нас».

Тут надо еще сказать вот что... Запад использует территорию Афганистана и территории наших среднеазиатских республик для проникновения в Россию; в Афганистане готовят людей, которые создают очаги напряженности в Киргизии, Таджикистане, Узбекистане... В данном случае американцы осуществляют план, который изложен в работе «Задачи ВВС США на Северном Кавказе и в Средней Азии», — разделять бывшие республики СССР на куски, чтобы тут же подбирать то, что отвалится.

— Каковы были максимальные сроки пребывания разведчиков на нелегальном положении? И, кстати, когда нелегала было подготовить проще: в Ваше время или после распада СССР?

— В те годы, когда приходилось работать нам, будущий нелегал зачастую не имел тех качеств, которые имеют сегодня самые обычные люди; у наших сотрудников, к примеру, изначально не было зубастой хватки людей, занимающихся бизнесом. Поэтому нередко приходилось смотреть, какие личностные качества присущи конкретному человеку, и фактически давать ему второе образование, от средней школы до высшего. У нас не было нелегалов, которые знали бы только один иностранный язык, минимум 2—3. То есть мы проделывали огромную работу.

В одном случае самый короткий срок подготовки нелегала для конкретной цели у нас составил 7 лет, после чего человек 3 года отработал за рубежом и украсил свою грудь двумя орденами и знаком «Почетный чекист». Естественно, что срок подготовки нелегала зависит от поставленной перед ним цели. А цель бывает разная: от хорошего места, где он может спокойно жить и работать, до сейфа какого-нибудь зарубежного руководителя. В этом смысле самый длинный период от начала работы в нелегальных условиях до выполнения поставленного задания составил 17 лет; человек этот, к слову, вернулся Героем Советского Союза.

Если говорить о сроках непрерывного проживания за границей в качестве разведчика-нелегала, то Вартанян, например, пробыл в такой роли 43 года. Фактически всю свою жизнь! У одной пары наших нелегалов за рубежом родились два ребенка, и когда в результате предательства Гордиевского им пришлось вернуться всей семьей на родину, то дети стали просить родителей уехать обратно: «Мама, поехали домой! Здесь ни кока-колы, ни бананов нет». (Смеется.)

— Какими побудительными мотивами руководствуются люди, решившие идти в разведку «делать жизнь» другого человека? Романтика?

— Конечно. Приведу пример. Однажды в Ростове в КГБ пришла 16-летняя девушка и сказала, что хочет работать в разведке. Начальник управления ее спрашивает: «Ты школу окончила? Иностранные языки знаешь?» — «Нет». — «Тогда сначала окончи институт, выучи язык, а потом приходи». Она переспрашивает: «А какой язык я должна выучить?» Начальник отвечает: «Какой хочешь!» Через несколько лет она опять приходит к этому же начальнику управления: «Вы меня помните? Я окончила институт, владею иностранным языком...» — и повторяет свою просьбу. Упорная девушка!.. (Улыбается.) Мы ее взяли. Подготовили. Выдали замуж за нашего хорошего сотрудника...

— Но отказаться она имела право?

— Имела, конечно, их же предварительно познакомили, показали друг другу... И они как пара уехали на работу. Помогали там друг другу. И сейчас живут как муж и жена. Хотя бывали, конечно, случаи, что они ссорились за границей и обратно из аэропорта ехали в разных машинах. Для советского нелегала за границей наступала совершенно другая жизнь: дети, к примеру, могли учиться в католических монастырях, и когда некоторые из нелегалов возвращались домой, то им приходилось заново вживаться в окружающую среду, хотя, казалось бы, это была их родина.

— Если мы уж затронули деликатную тему... По заданию разведки сотрудник-нелегал мог жениться за границей?

— Мог. У меня были такие знакомые. Незадолго до объединения двух Германий коллеги-немцы у меня спрашивают: «Вы знаете такую-то женщину?» Я говорю: «Знаю». «Мы можем ее использовать?» Отвечаю: «В том случае, если она согласна». Они с ней стали разговаривать. Она спрашивает: «С кем из сотрудников я должна уехать? С ним? — вспоминает человека, с которым она до этого работала. — С ним хоть на край света! А с другим — нет». (Смеется.) Кстати, парень, которого она вспомнила, был из Ленинграда. Он уже умер.

— Вам же тоже, Юрий Иванович, если не случилось жениться по приказу, то в начале 1960-х пришлось обрести нового «родственника» в лице легендарного разведчика Рудольфа Абеля, чтобы помочь ему выбраться из американской тюрьмы... Сами решили стать его «двоюродным братом» Юргеном Дривсом?

— Сам, но по заданию Центра, и, как я сегодня считаю, действовал несколько легкомысленно. Когда мне сказали, что я должен принимать участие в операции по возвращению Абеля, у меня были только документы легального сотрудника, то есть мне надо было как-то документироваться. И вот однажды, возвращаясь с одного задания из Западного Берлина, я прочитал на железной ограде полуразрушенного дома: «Доктор Дривс Ю.» Про себя подумал: «Вот уже и фамилия есть, и адрес. И главное, что этот адрес в Западном Берлине». И когда зашла речь о том, какие мне документы делать, чтобы стать «родственником» Абеля, принять участие в этой комбинации и в переписке с Джеймсом Донованом (в то время нью-йоркский адвокат Абеля. — Прим. авт.), я назвал эти имя-фамилию и адрес в ГДР. Так и сделали.

А в Германии тогда было правило: для того, чтобы участковый полицейский мог видеть, кто где живет, необходимо было на доске, так называемый тихий портье, написать свою фамилию и повесить на забор рядом с домом или рядом с дверью в дом. Американцы дали задание проверить «мой» адрес своему источнику, который задание выполнил, нашел это здание, хотя очень боялся территории ГДР, на которой располагался Западный Берлин. Я потом читал его рапорт американцам.



Во время операции мне приходилось разговаривать с Донованом, встречать-провожать его — мы даже распили с ним бутылку вина, и позже в мемуарах он написал: «У Дривса были большие волосатые руки». (Смеется.) Я долго думал: «Разве у меня волосатые руки?» (Демонстрирует руки.)

— «Подкрышники» — обидный термин?

— Совершенно необидный. Это человек, который в силу своей занятости постоянным местом работы имеет какое-то гражданское учреждение, частное или государственное. В США, например, я числился заместителем нашего постоянного представителя при ООН.

— Вы предложили мне почитать книгу о разведчике Якове Серебрянском, мол, там много нового. А противник в подобных трудах, ставших возможными в 1990-е годы, не находит для себя ничего нового?

— Противник и так многое знает, но скорее всего будет сравнивать известные ему факты с теми, которые излагаются в книге. Кстати, помню, когда в 1990-е годы «ушел» Митрохин, сотрудник-пенсионер из учетных подразделений разведки, он передал американцам снятые им материалы. Так американцы прислали эти материалы мне — я тогда уже был в отставке: «Познакомься, пожалуйста, с материалами Митрохина. Не мог бы ты подтвердить, где правда, а где вымысел». (Смеется.)

Когда будете читать «Якова Серебрянского», то поймете, как в сложнейшей обстановке в старой разведке был поставлен процесс формирования подразделений и подбора людей; тогда внутри самой разведки были подразделения, о которых никто не знал. После 1991 года все это, конечно, изменилось.

— За что Вас поздравил с днем рождения сам Мао Цзэдун?

— Мао Цзэдун не мог меня поздравить. Это была шутка моих коллег. Когда я справлял в Китае один из своих дней рождения, ребята, которые входили в состав нашей резидентуры, изготовили «сообщение» сводки «Синьхуа» (китайское информационное агентство. — Прим. авт.) по этому событию. (Смеется). Спустя много лет после этого случая, когда я приехал на работу в Нью-Йорк, где встречал свое 50-летие, то застал там несколько моих бывших сотрудников, которые хорошо помнили тот наш китайский период. Они-то и принесли и положили передо мной рулон телетайпной ленты, где сообщалось, что Юрия Дроздова с юбилеем поздравил Мао Цзэдун. Я говорю: «Опять сотворили провокацию? »... Тут надо понять, что «американцы» и «китайцы» были в разведке двумя внутренне доброжелательно соперничающими структурами, а эта шутка дала мне понять, что большая легальная резидентура в США приняла меня за своего.

— Возвращаясь к Китаю... Как я понимаю, в 1960-е годы разглядеть истоки китайского экономического чуда было еще нельзя? Разведке не из чего было делать такие далеко идущие выводы?

— Когда в 1968 году я заканчивал свою работу на посту резидента советской разведки в Китае, мне из Центра прислали телеграмму: «Несмотря на то что ваша работа в Китае завершена, Юрий Владимирович просит вас задержаться на месяц и написать свои соображения относительно положения в Китае и перспектив советско-китайских отношений». В течение этого месяца я написал 103 страницы, где среди прочего было сказано, что ситуация, которая складывается в настоящее время в Китае, изменчива, китайцы решают вопрос создания новой общественной формации, но в этом нет ничего удивительного, к этому надо относиться терпимо и исходить из того, что китайцы будут использовать в интересах своей страны передовые элементы как социалистической, так и капиталистической системы.

После моего возвращения из Китая прошло больше года, когда мне однажды позвонил Андропов: «Возвращаю тебе твой отчет по Китаю» — и отдал мне мой материал. И добавил: «На нем есть пометки. Знаешь, чьи?» Пожимаю плечами: «Нет, не знаю». «Эта пометка такого-то, эта такого-то, а вот эта такого-то... — называет Андропов фамилии высоких политических деятелей. — А вообще-то смело написано!»

— Судьба созданного Вами спецподразделения «Вымпел» трагична — он стал заложником политических разборок среди руководства новой демократической России...

— Да. Ельцин не простил «Вымпелу» отказ штурмовать Белый дом в 1993 году, хотя в 1991 году «Вымпел» в аналогичной ситуации также не стал брать штурмом здание Верховного Совета, где тогда укрывался тот же Ельцин. 23 декабря 1993 года Ельцин подписал указ о переподчинении «Вымпела» МВД. 112 человек сразу подали рапорты об отставке. 150 человек ушли в контрразведку, в разведку, в МЧС. Часть бывших сотрудников создали частные охранные предприятия или свой бизнес; насколько мне известно, никто из них не запятнал себя службой криминальным авторитетам, которые за колоссальную плату предлагали советническую работу. В МВД тогда осталось только 50 человек. Насколько я помню, это ребята, которые пришли в «Вымпел» на его позднем этапе, в конце 1980-х годов, когда в стране начало развиваться кооперативное движение. Поэтому, что касается настоящих вымпеловцев, которые создавали это подразделение, я уверен, что, если бы в стране не изменилась обстановка, они бы у меня до сих пор продолжали повышать свои боевые качества.

Москва, февраль 2011 г.

НИКОЛАЙ ЛЕОНОВ

Леонов Николай Сергеевич — бывший руководитель Аналитического управления КГБ СССР, генерал-лейтенант. Родился 22 августа 1928 г. в Рязанской области. В 1983 — 1991 гг. — заместитель начальника внешней разведки КГБ СССР. Доктор исторических наук, профессор МГИМО.

— Вы долгое время курировали западное направление нашей разведки. Возможны были после распада Советского Союза в полном смысле равные, партнерские отношения России и США?

— Равенства они не хотят. Ни американское правительство, ни американский народ не в состоянии пока преодолеть психологическую неполноценность, связанную не столько с чувством самодостаточности, сколько с чувством собственной исключительности. Такое чувство исключительности было присуще только нескольким народам. Немцы это провозглашали как доктрину: Deutschland, Deutschland uber alles. Нечто подобное сейчас происходит в Америке. Американец считает себя неравным представителю любой другой нации. Отсюда и их желание судить всех в мире: сербов, Милошевича... Даже у нас они собирались судить тех, кто подавлял Чечню не так, как предлагали США. При этом своих людей они под международный суд не отдадут никогда. Что бы они ни вытворяли. Сейчас опубликованы кучи материалов о зверствах США в Ираке... И что? Ну, убили 100 тысяч иракцев. Так это же иракцы. А американец — это американец. Если где-то на крошечном островке Гренада обидели трех американских студентов, то туда надо посылать эскадру. Надо свергать местное правительство. Утопить все в крови.

На партнерство с США надо смотреть исключительно с точки зрения национальных интересов России. С этой точки зрения я, например, не вижу никакой необходимости участия России в той системе блокадных мер, которые приняты в отношении Ирана. Почему Россия с радостью к ней подключилась? Анализировали мы или нет последствия такой нашей политики? Что мы от этого выиграли и что нам за это дадут американцы? Ничего не дадут! Можете быть абсолютно в этом уверены. Я даже на Библии готов в этом поклясться. Они нам 50 лет ничего не давали. Почему же сейчас должны что-то дать? С какой стати? У американцев же это не волюнтаристские шаги. Их внешняя политика всегда бипартий-на. Внутри страны между собой они никогда не разойдутся в оценках международной ситуации. Это философия их развития. Это их государственное мировоззрение. Все, кто проработал в США и отдал часть своей жизни исследованию США, об этом прекрасно знают. Так что всем остальным надо помнить, что наши национальные интересы тоже должны быть превыше всего.

— Нет ли угрозы, что после гибели СССР Китай со временем может осуществить демографическую экспансию в отношении России и другого постсоветского пространства?

— На более-менее обозримый период России, на мой взгляд, реально никто не угрожает, кроме самих россиян. Сейчас у России счастливое время. У нее есть ядерное оружие. У нее есть нефть и газ. Эти факторы, конечно, не носят постоянного характера, но благодаря им никто — и США в том числе — Россию пока задавить не способен. Но что будет дальше? Через 15—20 лет? С 2012 года в детородный возраст вступят девушки, родившиеся после 1991 года. Людские потери в России достигнут 1,5 миллиона человек в год. Если и дальше так будет идти дело, то наступит момент, когда международное сообщество, а не только Китай, займется нашими территориями и природными ресурсами. Были же войны за испанское наследство, за австро-венгерское наследство. Причем говорить сегодня, в каких именно организационных формах все это будет происходить, конечно, трудно. Но видоизменение российского государства неминуемо. По национально-этническому составу. По степени деградации научно-экономических структур. Сколько времени займет процесс умирания? Не знаю. Может быть, 20—30 лет...

— ... Юргенс говорит, что к 2025 году — то есть когда уйдут на пенсию те, кто реально жил в СССР, — ментальность российского народа будет готова воспринять «западные ценности». Саркози говорит, что процесс интеграции России в Евросоюз можно будет начать тоже в 2025 году...

— ...Вполне возможно. Понятно, что речь идет о поколении. Когда уйдут «совки»... и желательно не на пенсию, а на тот свет. Но и потери общественной значимости целого поколения для Запада тоже достаточно.

Я дважды был в Китае с визитами в качестве депутата Государственной думы. Вопрос о нынешних нелегальных китайцах там поднимался. Китайцы нам отвечают: «Вы говорите о миллионах наших сограждан, которых мы к вам засылаем? У нас нет такой государственной политики. Если ваши местные власти регистрируют нелегальных китайцев — это ваши проблемы. Если китайцы нарушают закон, высылайте их обратно». Так что это действительно больше наша проблема. Хотя нельзя, конечно, не учитывать, в принципе, что в России от Байкала до Сахалина живет всего 4 миллиона россиян, а любая приграничная провинция Китая насчитывает 50—70 миллионов человек.

— Правда ли, что Вы — первый советский человек, познакомившийся с Че Геварой и Фиделем Кастро?

— Да. А было это так. Когда я в 1953 году плыл в Мексику, то на корабле познакомился с Раулем Кастро. Случайно. Он студент. У меня первая командировка. Оба говорим по-йспански. Возраст одинаковый. Месяц плыть. Вот и подружились. Потом он высадился в Гаване, а я проследовал дальше в Мексику. Это был первый иностранный друг в моей жизни. Через полтора месяца я узнал, что Рауль один из лидеров штурма Монкады. Мой интерес к этому парню взвился до небес. Я, когда они с Фиделем сидели в тюрьме, следил за их судьбой очень внимательно. Потом их выслали в Мексику. Там я вновь встретил Рауля. Он пригласил меня домой, где я и познакомился с Че Геварой. Он был врач по профессии и якобы лечил Рауля от насморка. Там же, в Мексике, я познакомился и с Фиделем Кастро. Тогда никто понятия не имел, что совершат и кем станут эти ребята. Хотя помню, что как-то я тогда заметил: «Эти люди будут либо героями, либо мучениками».

Когда их арестовали, у Че Гевары нашли мою визитку. Поднялся страшный крик: «КГБ! Рука Москвы!» Меня тут же вызвал посол: «Ты кто такой? Чем тут занимаешься?» А я тогда работал обычным стажером в нашем посольстве. Нигде еще не служил. Но по просьбе ребят я начальству о знакомстве с ними ничего не сообщал. Меня выслали в СССР. А братья Кастро с Че Геварой практически в это же время поплыли на яхте «Гранма».

Москва, октябрь 2010 г.

ИГОРЬ ФЕСУНЕНКО

Фесуненко Игорь Сергеевич — журналист-международник. Родился 28 января 1933 г. в Оренбурге. В 1966 — 1975 гг. — собственный корреспондент Гостелерадио СССР в Южной Америке (в 1973-1975 гг. — на Кубе). Был ведущим телепередач «Сегодня в мире», «Международная панорама», «Время». Автор книг «Чаша Мараканы», «Пеле, Гарринча, футбол...»

— После гибели Советского Союза рикошетом пострадали многие наши страны-друзья в мире. Давайте разберем механизм предательства вчерашних союзников СССР на самом, пожалуй, ярком примере, на примере Кубы — страны, которую Вы знаете лучше многих.

— Стыдно даже говорить на эту тему!.. Наша страна при Горбачеве и Ельцине повела себя по отношению к Кубе варварски. При жесточайших противоречиях и взаимной ненависти этих наших лидеров друг к другу по отношению к Кубе у них была абсолютно одинаковая позиция. Преступная и бесстыдная! Повторяю, не было в мире ни одной страны, к которой бы мы провозглашали так громко и публично свои добрые чувства, свою дружбу и свое желание протянуть руку помощи. И это происходило в 1960-е, 1970-е и в начале 1980-х годов не только на словах, но и на деле. Никакой другой стране мы так не помогали, как Кубе. Мы поставляли Кубе нефть практически за бесценок и покупали ее сахар по ценам выше мировых, безвозмездно посылали деньги и продовольствие. Десятки тысяч советских людей — не говоря уже о военных — приезжали на Кубу работать во всех сферах этой страны. Студенты, служащие, рабочие, техники, инженеры, рыбаки, кто угодно... Вся Куба была пронизана и напитана нашими людьми. В школах начали учить русский язык, и добрая половина кубинцев начала говорить по-русски. А потом раз! — и все это оборвали. В одностороннем порядке, без всяких объяснений, кроме тех, что мы покончили с социализмом. А раз мы с ним покончили, то нам на вас наплевать. Выплывайте, как хотите. Или тоните.

Для кубинцев это был страшный удар. Страшный шок. Куба в начале 1990-х была на грани голодной смерти. Потом кубинцы стали потихоньку выкарабкиваться за счет того, что на наши места пришли другие. На Кубе, к примеру, есть довольно богатые месторождения никеля. Мы там разрабатывали рудники, построили соответствующие предприятия, которыми, если я не ошибаюсь, теперь занимаются испанцы. Недалеко от Гаваны в советское время мы даже нашли признаки нефтеносных месторождений, теперь ими тоже могут начать заниматься другие. Туристическая индустрия сегодня на Кубе стала развиваться очень мощно, но опять же без нашего участия. И все потому, что в конце 1980-х — в начале 1990-х мы убрали всех наших людей с Кубы, поставили незримую черту между нашими странами. Поэтому сегодня единственной приметой наших былых связей остается в основном кубинская авиация, которая в большей степени состоит из наших самолетов. Ну и, пожалуй, автомобильный парк этой страны. Мы ведь поставляли на Кубу свои «Жигули» в огромных количествах. Сейчас там уже появились и «Тойоты», и китайские машины, но значительная часть автопарка по-прежнему наша.

— Сегодня звучат утверждения, что кубинская революция носила изначально антиамериканский характер, за что, мол, США с тех пор и осуществляют в отношении этой республики жесткую блокаду, говорят также, будто кубинский феномен раздут советской пропагандой в русле «холодной войны» в пику той же Америке, а любовь простого советского народа к Кубе — миф. Что скажете?

— Молодому поколению даже трудно себе представить, чем была для советских людей Куба. Не было более вулканического энтузиазма, более искреннего и пылкого проявления братской дружбы по отношению к какой-либо стране мира, как к Кубе, после того как в 1959 году там победила революция. Но хочу подчеркнуть, что эта любовь была обусловлена не только разгаром «холодной войны» между СССР и США, когда в международной политике действовал принцип: враги наших врагов — наши друзья. Победа этой удивительной, сенсационной, невероятной революции вызвала интерес не только в странах социализма, но и в Африке, в Азии, на всех континентах. Ведь ничего подобного в новейшей истории не было, и представить себе такое было невозможно. В принципе, разного рода мятежи, революции, перевороты и их попытки в Латинской Америке — дело обычное, но такого, чтобы всего 12 человек из 80 выживших после разгрома десанта с яхты «Гранма» на востоке Кубы сумели за два года объединить вокруг себя грандиозную народную армию, взять власть и прогнать проамериканского диктатора, конечно, в истории этого континента не было.

Это была сенсация! Мир восторженно ахнул. И обратил свой взор, полный уважения, восторженного недоумения и любви, к Кубе. А Советский Союз в первую очередь.

Изначально, после революции, Куба могла пробовать наладить с Вашингтоном какие-либо отношения, но Вашингтон первым ударил ногой в живот молодой республике, сразу заявив, что эта страна — заклятый враг США. Но ведь поначалу эта революция была просто демократической, националистической, ни о каком социализме речь не шла. Однако маленькое государство оказалась в жестком кольце блокады. Хотя сначала США даже собирались подавить Кубу силой оружия... В апреле 1961 года ими была осуществлена высадка кубинских эмигрантов на Плайя-Хирон, где они и были разбиты. На Кубе постоянно происходили террористические акты, взрывы, поджоги, попытки убийств ее лидеров. Так что Соединенные Штаты сами толкнули Кубу в объятия СССР, объявив ей полный бойкот и поставив на грань выживания. И эта блокада ведь сохраняется до сих пор! Соответственно, сохраняется кубинский кризис, из-за которого эта страна уже почти полвека живет практически в нищете.

Важно понимать психологию кубинской нации, да и вообще латиноамериканцев, которые немного по-другому мыслят, чувствуют, живут, нежели мы или европейцы. Конечно, не все кубинцы — оголтелые революционеры, но, в принципе, это гордые люди, которые несут свой крест с сознанием того, что они свободная и независимая нация; и никуда от этого факта не деться. Потому что до 1959 года Куба, конечно, была фактически задним двором США. Эдаким дачным поселком, куда американцы приезжали отдыхать. Где они делали что хотели и высасывали из страны все соки. Внешне казалось, что дореволюционная Куба процветала, но это не слишком отражалось на жизни рядового кубинца.

— Появятся ли на Кубе когда-нибудь американцы?

— Не знаю, когда на Кубе появятся американцы — дай бог, чтобы вообще не появились! — но если появятся, тогда о нас в этой стране могут и навсегда забыть. Тогда действительно будет поздно в полной мере возрождать отношения между нашими странами. Фидель пока что непримирим. Пока он жив, никаких кардинальных перемен на Кубе в этом смысле ждать не приходится.

— В свете вышеизложенного многие могут Вам возразить: мол, с какой стати Россия должна была заниматься Кубой, если СССР все равно умер?

— Россия в свое время заявила, что она — правопреемница Советского Союза и всех подписанных им международных договоров, она взяла себе все здания посольств СССР и его банковские активы за рубежом. А это, к примеру, в отношении Кубы означало, что тогдашним лидерам России надо было сесть за стол переговоров с кубинскими лидерами, поговорить, прикинуть, объяснить, что в прежних размерах оказывать помощь мы пока не можем — сами без штанов, — и предложить подумать о нашем совместном будущем. Но этого сделано не было. И уж конечно, повторяю, не надо было убегать с Кубы, забирать наших техников с тех предприятий, которые мы там строили, нельзя было все бросать. Потому что эти предприятия продолжают работать, но уже со специалистами из других стран, которые получают от сотрудничества с Кубой ту прибыль, которую могла сегодня получать Россия.

Москва, декабрь 2010 г.

Глава вторая. ВОЖДИ ЗА СПИНОЙ ЛУБЯНКИ

Название этой главы стоит понимать буквально. В ней представлены люди, чьим профессиональным долгом было беречь жизнь и здоровье руководителей СССР, а потом и России. Казалось бы, при чем здесь чисто технические функции обеспечения безопасности высших лиц страны и последствия развала Советского Союза? Не спешите. В предыдущей своей книге «1991: измена родине. Кремль против СССР» я высказывал убеждение, что сохранить СССР можно было и посредством физической ликвидации Горбачева. Более того, тот факт, что чекисты самоустранились от проведения подобной операции, можно смело вменять им в историческую вину.

Начальник штаба 9-го управления КГБ СССР — охрана высших лиц государства — Валерий Величко, кстати, со мной согласен. «Если бы Горбачева надо было арестовать, я бы его со спокойной совестью арестовал. Надо было бы принять какие-то другие меры, поверьте, у меня рука бы не дрогнула», — признается он в этой главе. Под «другими мерами» генерал-майор Величко, само собой, подразумевает как раз ликвидацию Горбачева. «Почему же вы ею не арестовали?» — спросил я Величко за рамками интервью. Он пожал плечами: «Это другой вопрос». Этот вопрос не другой, а самый главный, Валерий Николаевич. И меры надо было принимать, а не оставлять на будущее возможность о них поразглагольствовать. Народ бы вас понял и тогда, и 20 лет спустя[4].

Что показательно, в нижеприведенной беседе Валерий Николаевич рассказывает, как руководил операцией по предотвращению покушения на президента США Рональда Рейгана в 1988 году в Москве. Реакционно настроенные слои американского истеблишмента перестал устраивать 40-й президент США. Слишком сдружился с Горбачевым, разоружал Америку быстрее, чем надо. (Ну, ни дать ни взять те же самые претензии, что предъявляли в то время Горбачеву наши государственники.) Вот и решили с ним расправиться радикально. Благо примером служили судьбы Франклина Рузвельта и Джона Кеннеди, которые тоже на каком-то этапе своего президентства перестали различать демагогическую риторику о дружбе с СССР с реальной доктриной «холодной войны» Госдепартамента США, которую в 1946 году в Фултоне озвучил Черчилль.

К чему это я?

Да к тому, что решительность намерений американских патриотов (или как там их уместнее назвать? Консерваторов) обязана была стать примером для генерала КГБ Величко и его единомышленников, у которых была возможность подойти к Горбачеву и Ельцину на расстояние пистолетного выстрела. А таких единомышленников было немало. Ведь только 2 сотрудника центрального аппарата КГБ на Лубянке выступили против ГКЧП. Остальные сочувствовали. Но молча. Ждали, очевидно, приказа. И в этом была их глобальная историческая ошибка, прощения за которую нет и никогда не будет. Ибо испокон веков в операциях подобного рода и уровня участвуют специалисты спецслужб. Органов государственной безопасности, говоря по-советски. А то, как заметил в разговоре со мной член ГКЧП Олег Бакланов: «Получилось, что страны нет, а Комитет государственной безопасности весь в белых перчатках. Между тем именно он в первую очередь и отвечал за то, чтобы арестовать Ельцина, и отправить его в «санаторий». Абсолютно справедливо! Есть у Олега Дмитриевича и упрек непосредственно к Валерию Николаевичу: «А они (Управление охраны КГБ. — Прим. авт.) не только не арестовали, но, более того, выпустили его 19 августа с госдачи. Ельцину ведь по статусу была положена охрана. Но когда он вернулся от Назарбаева на дачу, его не только не «закрыли» там, не изолировали по крайней мере, но спокойно выпустили в Белый дом. Как это можно было делать?!»

Действительно, как? Да очень просто. КГБ ведь со сталинских времен привык делать грязную работу чужими руками. В СССР это было фактически условием деятельности его штатных сотрудников. Засветиться было страшнее, чем проявить положенную чекистам по присяге инициативу. В результате доп-рятались до гибели страны! Проявили бездеятельность[5]. (Генерал-лейтенант КГБ Николай Леонов настаивает, что не преступную.)

Убежден, что в тех исторических условиях, о которых идет речь, ликвидация и Горбачева, и Ельцина сыграла бы колоссальную, если не главную, роль на благо сохранения Советского Союза. (Оговорюсь, что чисто по-человечески мне Михаила Сергеевича было бы, конечно, жаль, но приведенные выше аналогии из новейшей истории так любимой им Америки красноречиво свидетельствуют, что человеческая жизнь ничто в сравнении с жизнью государства. Даже если это жизнь президента. Но, похоже, у нас в таких делах не умели брать пример с американцев.) А вот ликвидировать Ельцина в 1990-е годы смысла, похоже, уже не имело. Маховик антисоветской истерии был не только запущен на полный ход, но и возведен в ранг государственной политики. И не факт, что на место Бориса Николаевича не пробрался бы, например, какой-нибудь Бурбулис или тот же Гайдар.

Кстати, я специально ввел в книгу еще одного эксперта по охране вельможных тел — Андрея Лугового. В новорожденной России Луговой был «личником» (т.е. личным телохранителем) Гайдара и Козырева. Политических деятелей, смерти которых жаждало, вероятно, рекордное со времен возникновения на Земле служб охраны количество человек. Естественно, что ситуации, в которых Луговому пришлось оберегать жизнь Гайдара и Козырева, не шли ни в какое сравнение с работой Величко. Уверен, читателю будет любопытно сравнить работу одной и той же службы в разных исторических условиях. Руководствуясь этим же соображением, я оставил в книге массу деталей о работе «девятки» во времена позднего СССР, тем более что некоторые из них тянут на настоящие сенсации.

ВАЛЕРИЙ ВЕЛИЧКО

Величко Валерий Николаевич — деятель органов госбезопасности СССР, генерал-майор КГБ. Родился 10 февраля 1945 г. в Тебризе (Иран). В конце 1980-х — начале 1990-х — начальник штаба 9-го Управления КГБ СССР - охрана руководства страны. Президент клуба ветеранов госбезопасности (ВЕГа). Был членом Консультативного совета при директоре ФСБ.

— Развалу Советского Союза предшествовал развал КГБ, надо думать, сыгравший не на руку безопасности и государства, и его руководителей?

— Разумеется. Сам факт, что Комитет государственной безопасности, как единый организм, решавший общие задачи, был развален, — это бесспорно преступление, аукающееся нашей стране до сих пор. Директор Секретной службы США (аналог 9-го Управления КГБ СССР и ФСО. — Прим. авт.) мистер Симпсон при мне сказал в разговоре с генералом Докучаевым: «Ребята, приезжая к вам, мы отдыхаем! У вас все схвачено!» А я, помню, был в Америке с Шеварднадзе, когда его жене понадобилось пересечь три штата для консультации с врачом. Обращаюсь к коллегам из Секретной службы: «Ребята, за какое время мне надо сообщить вам о маршруте, чтобы вы могли обеспечить нам его безопасность?» Они отвечают: «За неделю». А мы всего три дня в США были. Так что консультация не состоялась.

— К моменту увольнения из системы охраны руководителей государства и со службы в КГБ Вам было всего 46 лет. Вас «ушли» по выслуге лет?

— Нет, меня уволили буквально за 2 месяца до выхода на полную пенсию по личному указанию Ельцина. Дело было так. После провала ГКЧП в августе 1991 года начальник Главного управления охраны генерал Редкобородый обратился ко мне с просьбой слетать в Нагорный Карабах, чтобы организовать там обеспечение безопасности встречи Муталибова (в то время президент Азербайджана. — Прим.авт.), Назарбаева и Ельцина. Мы были с Редкобородым в хороших отношениях, и он после разгрома «девятки» таким образом пытался сохранить меня в системе, дать дослужить. Но на деле вышло ровно наоборот, эта поездка поставила крест на моей карьере.

Я прибыл в Карабах за две недели до встречи. Провел подготовительную работу. Стоим в аэропорту Ходжалы, встречаем Ельцина. Борис Константинович Ратников, заместитель Коржакова, шепчет: «Ты только не высовывайся, чтобы Ельцин тебя, не дай бог, не увидел». Но Ельцин, спустившись по трапу, мгновенно меня заметил. Аэропорт чуть больше футбольного поля. И, демонстративно указав на меня пальцем, недовольно спросил: «А этот что, еще служит?» В результате не успел я приехать в Москву, как там уже были готовы документы на мое увольнение.

— Откуда у Бориса Николаевича была к Вам такая неприязнь?

— Думаю, что главную роль здесь сыграло то, что во времена его конфронтации с Горбачевым я, будучи начальником штаба в Кремлевском дворце съездов, несколько раз не пустил на проводившиеся там мероприятия Ельцина, который уже был президентом России, кажется, на заседания Съездов народных депутатов СССР, съезды КПСС. Он приходил в Кремль, не имея ни приглашения, ни пропуска. Естественно, охрана вызывала меня. Я выхожу. Говорю: «Борис Николаевич, вы же не являетесь делегатом...» Он: «Я, понимаешь, президент России и в соответствии со своим статусом имею право». Я связываюсь с Крючковым (в то время председатель КГБ СССР. — Прим. ред.): «Ельцин пришел в Кремль. Что делать, Владимир Александрович?» Крючков: «Да пошли его на х..!»

Несколько раз по указанию руководства мне приходилось разоружать охрану Коржакова. Он вместе с Ельциным хотел пройти на съезд, но срабатывал металлодетектор, и он вынужден был при огромном стечении злорадствующего народа сдавать оружие офицеру охраны. И Коржакова, и Ельцина это, естественно, оскорбляло. А виновник — вот он. Поэтому Ельцин хорошо меня запомнил, а потом при случае уволил. Вот так и закончилась моя многолетняя работа по организации охраны высших лиц государства.

— Без малого 20 лет назад события» связанные с ГКЧП» положили фактический конец существованию «девятки», вернее — уже к тому моменту Службы охраны КГБ. Причиной тому многие называют поведение руководителей 9-го Управления КГБ, фактически поддержавших ГКЧП. Правомерны ли были Ваши действия и как далеко готова была зайти «девятка» в августе 1991 года?

— Могу сказать про себя. Если бы Горбачева надо было арестовать, я бы его со спокойной совестью арестовал. Надо было бы принять какие-то другие меры, поверьте, у меня рука бы не дрогнула. Непосредственно в личной охране Горбачева могли быть рядовые сотрудники, готовые его защищать, поскольку он им в свое время делал разные поблажки, задабривал, но руководители «девятки» были единомышленниками в своем стремлении поддержать ГКЧП. Так что неожиданным решение изолировать Горбачева для меня не было.

Я служил не в Службе безопасности президента Горбачева, а в 9-м Управлении Комитета государственной безопасности Союза Советских Социалистических Республик. Я давал присягу Советскому государству, а не лично Горбачеву. А когда первое лицо государства стало наносить ему реальный вред, то для меня не было сомнений, что приоритетная задача для такой ситуации — это служение Советскому Союзу. Горбачев стал для меня врагом. И так думал не только я. Во время августовских событий 1991 года только один сотрудник из многотысячного коллектива 9-го Управления КГБ перешел на сторону так называемых демократов, перебежав в Белый дом. Один человек!

— Уместно ли было реформировать столь специфичное ведомство, как «девятка»? Были ли на Вашей памяти попытки перестроить систему охраны главных политических лиц государства?

— Были, конечно. Особенно хотела в этом преуспеть Раиса Максимовна. Помню, возвращаемся мы из США, и Раиса Максимовна, на которую в Вашингтоне произвел большое впечатление громадного размера негр — телохранитель Рейгана, говорит мужу: «Миша, посмотри, кто нас охраняет! Мальчишки какие-то!» И ей невдомек, что этот «мальчишка» — возьмите того же Лугового — не только запросто «разберет на части» этого негра, но еще и в силу своей медицинской подготовки его соберет обратно. Но Раиса Максимовна не унимается: «Миша, давай и нам ребят покрепче подберем!» Тот, как всегда, соглашается.

Пригласили ребят из спецподразделений Комитета госбезопасности (спецназа), у которых рука была толщиной с две моих ноги. Но вскоре от них отказались. По одной причине. Пара голубков (чета Горбачевых. — Прим. ред.) гуляет по аллее, а телохранитель-спецназовец вместо того, чтобы деликатно отойти в сторону, упрямо идет за ними. Они раз на него оглянулись: ты что, мол, не понимаешь, что здесь идет важный разговор? Второй. А он действительно этих нюансов не понимает, потому что его этому не учили. Вот так мы и вернулись к традиционной охране. Охрана есть охрана. Она знает, где нужно деликатно отойти, а где отходить нельзя. Это нарабатывается годами.

Существовала надежная система комплектования кадров правительственной охраны. Например, многие из сотрудников «девятки» в свое время отслужили в Кремлевском полку. За ними 3 года наблюдали, изучали особенности характера. У них была прекрасная физическая подготовка. Кроме прочего, они прекрасно знали расположение всех властных органов: Верховного Совета, ЦК КПСС. Начинали эти ребята служить в комендатурах загородных объектов типа «Горки-9», Барвихи, потом лучших переводили в Кремль, и потихоньку-потихоньку они дослуживались до охраны высших лиц. Думаю, что такая практика сохраняется и по сей день.

— «Личник» Гайдара и Козырева (в начале 1990-х министр иностранных дел России. — Прим.авт.) Ваш экс-коллега по 9-му Управлению КГБ Андрей Луговой рассказывал, как после развала СССР усложнилась организация охраны высших лиц государства. Можете сказать, в чем главная сложность работы ФСО в сравнении с временами «девятки»?

— ФСО сейчас в десятки раз тяжелее, чем нам. Это бесспорно! Законопослушность населения очень низкая. Раньше человек понимал, что если сотворит хоть что-то рядом с охраняемыми лицами, то ему потом мало не покажется. А сегодня никто ничего не боится. Напротив. Вспомните Хинкли, который совершил покушение на Рейгана, чтобы прославиться. Сейчас в России таких Хинкли полным-полно.

В СССР количество «стволов», ходивших по рукам, можно было пересчитать по пальцам. Кроме того, ежегодно перед 7 ноября и 1 мая КГБ с другими силовыми ведомствами проводил спецоперации по изъятию незаконного оружия у населения. Изымали десятка полтора-два единиц, причем, как правило, еще времен Великой Отечественной войны: пистолеты «Парабеллум», автоматы «Шмайсер», которые люди выкапывали где-то в лесу. Но, конечно, в наше время по рукам не ходили ни гранатометы, ни бомбы, ни такое количество автоматического оружия. Об этом тогда никто и помыслить не мог.

В СССР была мощнейшая система контроля за взрывчатыми и сильнодействующими ядовитыми веществами, которые могли бы использовать террористы. Все места, где, в принципе, можно было попытаться такое оружие добыть, были обставлены нашей агентурой. Любая попытка изучить вопрос о приобретении, к примеру, цианистого калия заканчивалась тем, что этот любознательный человек попадал в поле зрения органов госбезопасности и скоро к нему приходил дядя с васильковыми петлицами в кителе: «А зачем тебе килограмм цианистого калия?» А сегодня возможности у террористов для приобретения такого рода оружия огромны.

— Способы ликвидации больших людей постоянно совершенствуются, создавая дополнительные сложности для Вашей службы. О каких наиболее экзотических видах покушений на первых лиц доподлинно знаете Вы?

— Когда мы готовили первый визит Горбачева на Кубу, я заранее выехал в эту страну, потому что полностью отвечал за это мероприятие. По приезде, узнав от коллег-кубинцев, что на Фиделя Кастро было совершено около 60 покушений, про себя улыбнулся: каждый кулик, мол, свое болото хвалит. Но когда вернулся в Москву, то в архивах внешней разведки накопал около 40 документально подтвержденных покушений на лидера кубинской революции. Вот там был полный спектр, как вы говорите, экзотических видов покушений.

Ну, например, зная, что Фидель — дайвер, любитель понырять с аквалангом, ему на морское дно подкинули удивительно красивую заминированную раковину в надежде на то, что Кастро среагирует именно на нее. Экзотика? Или другой случай. Как-то Фидель должен был в прямом эфире выступать по кубинскому телевидению. Так вот в телестудии сотрудниками его службы охраны был обнаружен баллончик с ЛСД, который должен был начать разбрызгиваться во время передачи. То есть враги Кастро хотели, чтобы у него «поехала крыша» на глазах у всей страны, что было очень вероятно, учитывая общую эмоциональность Фиделя.

И подобных случаев в истории служб охраны вы найдете много. Вспомните убийство банкира Кивелиди. Его отравили с помощью редкого вещества нейротоксического действия. Раньше такого, конечно, не было. Так что наука убийства человека движется вперед. Соответственно и все службы охраны должны развиваться параллельно этому процессу.

— Не секрет, что защита первого лица проводится многоступенчато. Можете, как профи, определить по телевизору, на какой из крыш во время выхода президента на улицу сидят снайперы?

— Работа снайпера достаточно легко просчитывается. Любой снайпер назовет вам точку, откуда удобнее всего стрелять. Так что и я тоже легко ее спрогнозирую. Что касается многоступенчатости, то уже давно немцы провели исследование, в котором доказали, что решающим фактором в осуществлении безопасности высших лиц государств действительно является комплекс мер, а не непосредственно телохранители. Телохранитель — лишь элемент этой системы. Роль же личной охраны, по их мнению, — «фактор чисто психологический» — мол, знай: если ты что-то сделаешь, расправа будет коротка.

Важно понимать, что каждое мероприятие, связанное с охраной политических деятелей, всегда сопровождается серьезной агентурно-оперативной работой в окружении объекта. И практически по каждому мероприятию есть так называемые сигналы об угрозах. У нас ими занималось специальное контрразведывательное подразделение «девятки». Ну, образно говоря, к примеру, готовится визит руководителя нашего государства в Израиль, а наша разведка там добывает информацию, что какой-нибудь известный террорист типа Абу Джихада вдруг накануне этого визита пропал из поля зрения разведслужб. Почему? Где он? Для охраны это уже повод к размышлению. Далее по ступенькам. Пограничники.

Полиция. В общем, огромный комплекс мероприятий, лишь в конце которого стоят сотрудники ФСО или в наше время 9-го Управления КГБ.

— Абу Джихад, Бен Ладен и им подобные террористы, конечно, просто обязаны привлекать внимание любой службы охраны государственных лидеров. А насколько тщательно отрабатывались — и отрабатываются — спецслужбами сигналы, лишь косвенно связанные с высшими политическими деятелями?

— В КГБ СССР существовал приказ — уверен, такой же существует и сегодня в ФСБ-ФСО, в соответствии с которым каждый сотрудник органов госбезопасности, получивший любую информацию, хоть как-то касающуюся руководителей государства, обязан был срочно сообщить о ней своему начальству. Ну, например, работали мы и с анонимными письмами, в которых имелись угрозы охраняемым лицам. Шли ведь тонны анонимок. И если среди них были письма, хоть как-то касающиеся руководителей страны, они обязательно попадали в контрразведку 9-го Управления, которая проверяла их либо своими силами, либо с помощью коллег-смежников. Есть такой Алексей Петрович Кандауров, генерал КГБ, который работал помощником Ходорковского. Так вот он до прихода в 9-е Управление занимался в 5-м Управлении розыском анонимов. И был очень эффективен в этой должности. Короче говоря, розыскники КГБ находили до 90% анонимов.

Существовали наработанные годами методики. Во-первых, почерк заинтересовавшего КГБ анонима ставился на контроль по всей стране. На каждом почтамте сидел человек, который сравнивал почерк этого анонима со всеми без исключения проходившими через него письмами. Сегодня уже не тайна то, что в СССР существовала перлюстрация корреспонденции. Во-вторых, в Советском Союзе по любому конверту можно было определить, в каком конкретном киоске он куплен. Для этого на конверте были специальные пометки, специальные знаки. На специальном учете были все пишущие машинки. Так что по напечатанному тексту, так же как и по баллистической экспертизе пули, находили конкретную пишущую машинку, а естественно, и анонима-исполнителя.

— Насколько эффективна была «сигнальная профилактика», если учесть, что количество сигналов об угрозах жизни и здоровью первых лиц порой доходило до 300 в год?

— В качестве ответа на этот вопрос расскажу вот что. Мало кто сегодня знает, что Мавзолей В.И.Ле-нина — огромнейший технологический комплекс. В нем помимо траурного зала располагаются не только различные технические сооружения, но и, например, комната психологической разгрузки для сотрудников, которые несли там службу. В этой комнате звучала приятная музыка, на стенах висели красивые картины — лес-птички, стояли самолетные кресла, в которых можно было посидеть-рассла-биться. А в комендатуре Мавзолея, например, был небольшой музей, в котором было собрано все, что в него намеревались тайком пронести посетители. Оружие, ножи, булавы, чего только не было... И все это, как вы понимаете, люди несли с собой не просто так, а с определенными целями. И изъятие этих предметов как раз и было показателем реакции сотрудников «девятки» на сигналы.

Разумеется, количество людей, желающих свести счеты с лидерами государств, всегда было велико. К примеру, когда мы готовили визит Горбачева в Вашингтон, Секретная служба США дала нам информацию о том, что только в Вашингтоне и его пригородах на учете находится 40 тысяч психически неуравновешенных людей с агрессивными намерениями. Американцы в принципе немножко психиг хотя, думаю, что у нас сегодня эти цифры сопоставимы.

— Охрану высших лиц государства часто нервирует незапланированное общение с народом их VIP-подопечных. Можете ли Вы, глядя на идущего к толпе президента, определить: экспромт это или заготовка?

— Конечно, отличу...

— По выражению лиц коллег?

— Да, но главное другое. Количество коллег. В стандартном визите всегда несколько уровней охраны. Личный уровень. По глазам, по движениям ребят видно, что они работают. Следующий уровень — местные сотрудники службы безопасности, которых привлекают для работа на таких визитах. Их тоже можно различить по внешнему виду и по поведению. Если личная охрана ко всему привыкла и в нормальной ситуации работает спокойно, то местные, как правило, нервничают. Дальше — сотрудники милиции. Отсутствие одного из этих уровней охраны даст понять профессионалу, что происходит.

— Горбачев Вам сильно портил нервы своими импровизациями?

— Живой пример. Я отвечал за его визит в Хабаровск. Еду в милицейской машине впереди всего кортежа. У меня 5 радиостанций, все они шумят на разных частотах. И вдруг по главной станции начальник 9-го Управления КГБ генерал Плеханов, который ехал в машине сзади, приказывает: «Нужно найти хлебный магазин!» А я, который всего две недели находился в Хабаровске, сразу даже не могу понять: «Что за хлебный магазин? Зачем?» — «Михаил Сергеевич хочет посмотреть. Срочно!» Спрашиваю у местных ребят-водителей. Они мне советуют какую-то кондитерскую.

Подъезжаем. Сравнительно пустая улица. Горбачев с Раисой Максимовной спокойно заходят в магазин. А буквально через несколько минут на выходе их уже ждет огромная толпа в несколько тысяч человек. Висят на деревьях, на крышах. Вопреки правилам, мы перегораживаем народу путь многотонными «ЗИЛами»; хотя этого, в принципе, делать было нельзя, потому что под машину можно любую мину в любой момент подсунуть, но деваться нам некуда, мина то ли будет, то ли не будет, а шляпу и все пуговицы с пальто Горбачева толпа точно на сувениры вырвет.

Но дальше происходит казус. Едва только Михаил Сергеевич открыл рот: «Как жизнь?..» — какой-то мужичок в фуфаечке, которого прижали к «ЗИЛу», начинает кричать: «Михаил Сергеевич, да мы тут...» Горбачев: «Знаю-знаю...» Мужичок ему в ответ: «Знаешь? Какого хрена приехал?!» Горбачев посмотрел ошарашенно, но сделать-то ничего не может. Так и уехал. Кстати, в дальнейшем люди, узнав о таких привычках Горбачева, уже стали провоцировать его выходы к ним. Собирались в определенных точках, заранее покупали цветы, громче кричали, хлопали.

— Приходилось ли «девятке» отбирать людей для «неожиданной» встречи с генеральным секретарем?

— Подбором людей на запланированные выходы к народу занимались партийные органы. Мы должны были только определить, насколько тот или иной человек из партийного списка безопасен для руководителя страны. Не псих ли он, вырвавшийся из сумасшедшего дома, и так далее. Но и этим занимались не мы, а контрразведка. Она заранее проверяла этих людей. Думаю, и сегодня преемственность такого рода соблюдается.

Открою вам маленький секрет. Известна фото-графил, где Рейган стоит на Красной площади и держит на руках ребенка, а вокруг улыбающаяся толпа «обыкновенных» прохожих. На самом же деле в то время, когда Рейган гулял по Красной площади, там не было ни одного постороннего человека. Накануне партком КГБ СССР предложил каждому управлению выделить по 15—20 человек, которые с женами и детьми должны будут гулять во время визита Рейгана на Красную площадь. Так что ребенок, который «случайно» попал на руки Рейгану, — это потомок чекиста, а возможно, и будущий чекист, потому что других людей там в этот момент просто не было.

— Нрав первой советской леди тех времен тоже уже не тайна. Вам Раиса Максимовна седых волос прибавила?

— Прибавила. Помню, Вашингтон, один из первых визитов четы Горбачевых, в подготовке которого я принимал участие. Специально, чтобы пообщаться с советским лидером, в Вашингтон приехало больше 200 тысяч евреев со всего мира, которые собрались в центре города, на Молле. Из-за этого мы неоднократно просили Раису Максимовну отменить запланированную прогулку по Вашингтону, но она же человек упрямый и своенравный. В конце концов вынужден был вмешаться ЦК и разрешил осуществить эту прогулку на бронированном автомобиле в полицейском сопровождении. Мы отработали маршруты. Американцы гарантировали безопасность. За прогулку отвечал я.

Зная Раису Максимовну, говорю американцам: «Ребята, нужны как минимум две точки, где бы она могла выйти». Они: «Но этого же не планировалось?» Убеждаю: «Поверьте мне, так и будет. Так что давайте лучше решать заранее». Они предложили два места, которые, по их мнению, были наиболее безопасны: у памятника Линкольну и у памятника Эйнштейну. Не успели отъехать, мне по рации уже говорят: «Чайка» (позывной Горбачевой) требует остановки». Говорю: «Ребята, терпите еще 300 метров». Через несколько секунд опять: «Нужна остановка!» Американец, который сидел у нас в машине, таращит глаза...

Дотянули мы эти 300 метров до памятника и увидели рядом с ним человек 50 иностранных журналистов с телекамерами. Раиса Максимовна выходит и изумленно спрашивает своего помощника Виталия Гусенкова: «А что эти здесь делают?» — и сдабривает свой вопрос нехорошим словечком. Пресса, которая, конечно, в массе своей была русскоговорящая, тут же ответила Раисе Максимовне с присущим журналистам знанием русского матерного языка. Настроение у Горбачевой было испорчено. Так что запланированная следующая остановка у памятника Эйнштейну не состоялась.

— Охранник Брежнева и Горбачева генерал Владимир Медведев в книге «Человек за спиной», да и Коржаков жалуются, что вельможные объекты охраны часто использовали их в качестве обычной прислуги, опять же создавая тем самым нестандартную для службы охраны ситуацию. Правы?

— Правы. Вспомните известную пресс-конференцию Горбачева и Рейгана в Белом доме, когда Горбачев, поднимаясь на трибуну, отдал шляпу и папку генералу Медведеву. А ведь у сотрудника охраны руки должны быть свободными. Он должен иметь возможность достать оружие в любой момент или кого-то остановить, а дать ему папку, значит, лишить возможности выполнять свои обязанности.

Помню, были мы в Венгрии на заседании постоянно действующего комитета Варшавского договора, где присутствовали все лидеры социалистических стран. Так Раиса Максимовна умудрилась влезть чуть ли не в президиум консультативного совещания. И чехи, и поляки, которые говорят по-русски, твердили: «Товарищи, ну нельзя же так! Мы же теряем свое политическое лицо!» Я по этому поводу стал уговаривать Юрия Сергеевича (Плеханова. — Прим. ред.): «Надо же объяснить Горбачеву, что так нельзя». И Плеханов вдруг решился. Ушел. Через некоторое время возвращается весь красный: «Величко, ты меня вечно втягиваешь в авантюры! Я сказал: «Михаил Сергеевич, может, не надо супругу-то на первый план?» Так он аж побагровел: «Генерал! Я первый и последний раз слышу от вас подобные речи! Если Вы дорожите своей должностью...»

— Вряд ли уместен следующий вопрос, но все же... С кем из политических лидеров легче работать: с нашими или с западными?

— Каждый лидер, конечно, индивидуален, но, скажем, над американскими лидерами в отличие от наших в этом смысле довлеет закон. Они всегда придерживаются жестких правил и не могут ни с того ни с сего пойти гулять в толпу или поручить прогулять свою собачку. А Горбачеву, как вы поняли, было наплевать, что по поводу таких ситуаций думает охрана.

— Учитывается ли психологическая совместимость телохранителя с вверенной ему VIP-персоной?

— Безусловно. И не только психологическая. Когда подбирали телохранителя Борису Николаевичу Ельцину, то требований к его будущему охраннику, помимо высочайшего профессионализма, было три. Первое. Он должен был уметь выпить, но при этом не пьянеть. Это требование ставилось всерьез, а не между делом. Второе. Он должен был уметь играть в волейбол (а теперь, видимо, кататься на горных лыжах?). Третье. Он не должен был быть меньше Ельцина. Как вы знаете, по всем этим трем пунктам прекрасно подошел майор Коржаков. Было подобрано несколько кандидатов, которых представили сначала его помощникам, которые тоже отлично знали вкусы своего шефа, а окончательную точку поставил Борис Николаевич.

Учитывались увлечения охраняемого лица. Про волейбол Ельцина я уже рассказал, а вот Урхо Кекконен (президент Финляндии. — Прим. ред.) был велосипедистом. Приезжая к нам, он катался на велосипеде. И если охранник не умел ездить на велосипеде, естественно, что он не мог охранять Кекконена. Имело значение, умеет сотрудник «девятки» поддерживать беседу или нет. И то и другое было важно. Суслов (член Политбюро ЦК КПСС. — Прим. ред.), например, всегда молчал. И если бы у него был охранник, который начал бы его развлекать разговорами, то долго он у него не продержался бы. Важно было социальное происхождение телохранителя. Человек из интеллигентной семьи мог не найти общего языка с политиком, вышедшим из крестьян.

— Телохранители нередко становятся невольными носителями информации, сопряженной с государственной тайной, или свидетелями деталей личной жизни охраняемого лица. Предусматривается ответственность сотрудников охраны за разглашение такого рода сведений?

— Конечно. Я считаю, что большинство информации должно уходить вместе с охранниками. Любые откровения о личной жизни охраняемого осложняют жизнь, прежде всего самим охранникам. Сегодня обывателя больше всего интересуют изюминки из жизни партэлиты. У меня много раз пытались выяснить, в каком купальнике в Форосе плавала Раиса Максимовна...

— Купальник, конечно, пикантно, но куда важнее, посвящал ли Горбачев супругу в государственные секреты?

— Я думаю, да. Для нее тайн не существовало. Так что Раиса Максимовна была носителем очень больших государственных тайн. А возвращаясь к ответу на ваш вопрос, могу сказать, что все телохранители высших государственных лиц, естественно, дают подписку о неразглашении секретной и служебной информации. В этом смысле они мало отличаются от других сотрудников органов государственной безопасности. Что, работник КГБ, курировавший по линии контрразведки Госкомитет по науке и технике СССР, знал меньше сотрудника «девятки» или ФСО? К тому же важно понимать, что телохранитель слышит лишь обрывки разговоров. И маловероятно, что он сможет проанализировать их и получить таким образом какую-то секретную информацию.

— Чем было обусловлено дорогостоящее перемещение за границу правительственных лимузинов руководителей Советского Союза и постсоветской России во время их официальных визитов?

— Информационной безопасностью. Дело в том, что Никита Сергеевич Хрущев, с которого и начались регулярные поездки наших лидеров за рубеж, имел привычку, выйдя с переговоров, продолжать их комментировать в автомобиле, который советской делегации предоставляла принимающая сторона и который, конечно, был оборудован всеми видами прослушивающих устройств. В результате наша разведка стала получать информацию о том, что американцы знают об этих комментариях все.

Разумеется, за короткий промежуток, пока эту машину подают для Хрущева и пока он в нее сядет, мы ликвидировать все приборы прослушки не могли. Но, повторяю, доподлинно знали об их наличии. Более того, сообщали о них Хрущеву. Но он на такие предупреждения не реагировал и продолжал костерить подчиненных и разрабатывать планы для завтрашних переговоров. Поэтому и было принято соответствующее решение Политбюро о том, чтобы возить за рубеж свои машины. С тех пор и по сей день действует эта практика.

— Насколько после этого осталась реальная возможность прослушивать главное лицо иностранной державы?

— Слушали. И они нас слушали, и мы их. Мы же не ориентируемся только на президента США? Президентов сотни. Кого-то могли, кого-то нет. Это чисто технологический вопрос. У кого лучше технические возможности, тот и слушал.

— Кто из сильных мира сего обязан Вам жизнью?

— Если говорить не только о советских руководителях, а и о зарубежных, то можно вспомнить, что некоторое время я был советником по безопасности у очень известного человека — лидера одной из африканских стран. В течение многих лет он являлся целью номер один для Израйля и США, однако остался жив. И остается жив до сих пор, несмотря на то что с момента нашего сотрудничества прошло уже почти 30 лет. И я считаю это в том числе и своей профессиональной заслугой. Ведь именно я реорганизовывал его охрану и систему безопасности.

— Речь, как я понимаю, идет о Каддафи?

— (Пауза,) До тех пор, пока официально не будет оглашено, что мы в то время оказывали этому государству подобного рода помощь, я не имею права называть имя.

А отвечая шире на ваш вопрос, могу сказать, что практически все наши политические лидеры в той или иной мере обязаны жизнью 9-му Управлению КГБ СССР и, естественно, мне, как одному из его сотрудников. Приведу пример. Помните покушение на Горбачева? Некий Шмонов пытался в него выстрелить, когда Горбачев стоял на Мавзолее. В то время я уже был начальником штаба 9-го Управления, в обязанности которого входило планирование всех мероприятий по осуществлению безопасности высших лиц. А от качества планирования, как известно, зависит и уровень безопасности.

Так вот Шмонов многократно пытался встроиться в колонны, идущие мимо Мавзолея, но ему это не удалось, так штабом охраны была спланирована пропускная система и система контроля. Шмонов смог лишь подойти к ГУМу, от которого до Мавзолея — 150 метров, слишком большое расстояние для прицела из охотничьего ружья. Ну а если бы он вошел в колонну, то еще неизвестно, как все закончилось бы для Горбачева. И подобных случаев я знаю с десяток. Когда террористы заранее приходили на место, изучали пропускную систему, но, повторяю, качественное планирование не оставляло им никаких шансов. Надеюсь, что те заделы, которые мы в свое время создали в «девятке», используются сегодня ФСО.

— В Ваши обязанности входила организация охраны и зарубежных лидеров во время их поездок в СССР. Все визиты Рейгана, Миттерана, Тэтчер, Буша, Арафата... Действительно Вы спасли жизнь одному из главных врагов Каддафи — Рональду Рейгану?

— Да, мы спасли. В соответствии с установившейся практикой за жизнь иностранного лидера отвечает охрана принимающей страны. Да, и мы, и американцы возим с собой людей, но это только подстраховка. Сколько бы сотрудников мы ни привезли — 200 или 300, они в полной мере не решат задачу обеспечения безопасности в чужой стране. Только местные люди, знающие специфику своей страны, ее нюансы и психологию населения, действительно серьезно могут обеспечить защиту на высшем уровне. Именно поэтому, когда в СССР приезжали зарубежные лидеры, за их жизнь и безопасность в общем отвечало 9-е Управление КГБ, а на местах — республиканские, краевые и областные Управления КГБ СССР.

Во время одного из таких визитов нам удалось предотвратить покушение на президента США Рональда Рейгана. Его планировал совершить аккредитованный на это мероприятие в пресс-группе Белого дома журналист, в прошлом член террористической организации «Красные бригады», которому заплатили хорошие деньги. Говорить об этой истории можно лишь в предположительном варианте, поскольку преступных действий ему не дали совершить, за руку его не поймали и арестовывать его мы не стали.

Судя по всему, для ликвидации было две причины. Первая. К этому времени Рейган уже перестал быть «ястребом», сточил свои когти, СССР перестал быть для него империей зла, он стал дружить с Горбачевым, начал говорить о разоружении и тем самым утратил интерес для американских правых, которые таким образом решили красиво завершить биографию своего президента. И вторая причина, это тот факт, что до сих пор — и дай бог никогда и в будущем — на территории нашей страны не убивали зарубежных политических деятелей. И кое-кому в США тогда очень хотелось, чтобы в Советском Союзе погиб президент США. Это была бы прекрасная антисоветская акция.

— Откуда к Вам поступила такая информация?

— Буквально за день до приезда Рейгана нам ее дала разведка. Причем информация была очень скудная. Известен был только рост предполагаемого террориста — 190 сантиметров, и то, что он в составе пресс-группы Белого дома прилетает минут за 40 до начала всех мероприятий. Так что времени у нас не было никакого. Вот тогда была выделена специальная группа под моим руководством, которая должна была предотвратить этот теракт. У нас были все мыслимые и немыслимые полномочия.

Мы начали с того, что перед каждым мероприятием с участием Рейгана перетасовывали наугад все 6 тысяч аккредитованных корреспондентов, определяли, кто из них где будет сидеть. То есть «New York Times» теперь не было гарантировано, что его журналисты будут сидеть в первых рядах, как они к этому привыкли, если жребий случайно пал не на них. Таким образом, неоднократное пребывание одних и тех же лиц рядом с Рейганом исключалось. Далее была обычная методика проверки аппаратуры и людей с использованием служебных собак, газоанализаторов и так далее. Была масштабная контрразведывательная работа по местам жительства корреспондентов, за каждым велось серьезное наблюдение. Но — бутерброд, как известно, падает маслом вниз. Наш террорист, как потом выяснилось, в последний день стоял в полутора метрах от президента Рейгана.

До сих пор нет ясности, каким именно образом этот человек собирался совершить покушение. Вскоре нам поступила оперативная информация, что он отказался от своих намерений, но собрался во время официального мероприятия взорвать пиротехнический патрон. Представьте себе, что было бы? И та, и другая охрана на взводе. Кто-то с испугу мог и среагировать, выстрелить. Спровоцировать стрельбу с жертвами. Слава богу, мы этого не допустили.

— Со времен демократа Ельцина в прессе регулярно звучат упреки в адрес организации движения первых лиц государства. Мол, перекрытые наглухо во время проезда президентского кортежа дороги способствуют пробкам, да и нервируют население. Но с точки зрения безопасности правителей такая практика, вероятно, все-таки оправданна?

— А вы знаете, что в последние годы существования СССР специально для Горбачева дороги не перекрывались? Горбачев ездил в общем потоке. А для того, чтобы его безопасность оставалась на прежнем уровне, была проведена огромная работа. И не только «девяткой». К этой работе были подключены целые институты. Мы математически просчитали вероятность различного рода происшествий на дорогах. В зависимости от перекрестков. В зависимости от количества машин, стоящих на светофорах. И так далее. Конечно, на всех светофорах кортежу Горбачева давали зеленый свет, но, повторяю, общий поток машин шел рядом с его автомобилем. Кроме того, существовали резервные кортежи. Никто никогда не знал, в каком именно кортеже едет Горбачев.

В одной из машин сопровождения обязательно сидел видеооператор, который снимал всех людей, попадающихся на пути следования кортежа. И так каждый день. Потом эти кадры проверялись на предмет появления в толпе одних и тех же лиц. В результате мы пришли к выводу, что оттого, что для первого лица страны перекрывается дорога, безопасней на ней ему не становится. Кроме того, эмоциональные оценки стоящих в пробках автомобилистов авторитета охраняемым лицам не прибавляли. При Ельцине восстановили старую практику. Почему? Да потому, видимо, что Коржаков, до того как прийти к власти, был рядовым сотрудником 9-го Управления, а все эти новинки появились, когда он уже ушел к Ельцину. И он многих этих вещей просто не знал.

— Проще или сложнее организовать охрану политиков на объектах?

— Оперативно-технический осмотр объекта — это одно из сложнейших мероприятий. К примеру, достаточно поместить небольшую ампулу с цианистым калием в систему кондиционирования Кремлевского дворца съездов или другого объекта, чтобы положить всех людей, которые присутствуют в зале. Конечно, в тех местах, где руководители государства бывают часто, методики их охраны отработаны. В Лужниках, в Большом театре и многих других местах существуют зоны, которые круглосуточно охраняются, оперативно обслуживаются работниками охраны и куда без их ведома ни один человек попасть не может.

В Большом театре, например, есть специальный вход, через который могут пройти только охраняемые лица. Своя дверь. Своя лестница. Своя ложа. Со времен Сталина, я думаю, там не было ни одного постороннего человека. Если, допустим, в этой зоне что-то ломается, то сотрудником охраны пишется соответствующий рапорт, и приходит не обычный слесарь, а сантехник, имеющий доступ к такого рода работам. Поэтому-то и вероятность заложения взрывчатки в такой зоне фактически исключена. Тем более что перед каждым визитом руководителя государства эти зоны проверялись еще и в обычном порядке.

— Сколько человек охраняет руководителя нашего государства?

— Сколько сегодня, не скажу. В охране Горбачева в подчинении у генерала Медведева было человек 20—30. Но это только личная охрана. Затем было 18-е отделение 1-го отдела 9-го Управления КГБ — отделение сопровождения — выездная охрана. Их было порядка 200 человек. 6-й отдел занимался безопасностью питания руководителей страны: закупали продукты, а потом специальная лаборатория проверяла все, что попадало на стол охраняемым лицам. Ну а дальше в зависимости от обстоятельств — охранять высших лиц страны может сколько угодно человек. Каждый гаишник на трассе тоже охрана. Кстати, по закону ФСО продолжает охранять Горбачева и сегодня.

— Верно ли, что любая организованная на самом высоком уровне охрана частных лиц и рядом не лежит с минимальной организацией безопасности политиков?

— Бесспорно. Вероятность убить охраняемое лицо зависит от того, сколько денег вложили террористы и сколько денег вложено в охрану. Если эти средства соизмеримы, то вероятность достаточно велика. Естественно, что ни одна частная структура не может вложить в охрану столько денег, сколько в нее вкладывает государство. Грубо говоря, охрана частных лиц — против хулиганов. Уж у Отарика Квантришвили охраны было много. Но где он сегодня? К тому же редкий бизнесмен понимает, как должна быть организована его охрана и кто ею должен заниматься. Прошло время, когда охраной занимались чекисты. Сейчас ею занимаются бывшие спецназовцы, милиционеры. У них могут быть накачанные руки и шея, где-то они воевали... Я не хочу их обижать, но охрана — это прежде всего интеллект, предвидение. Это школа, создающаяся веками. И нужно этому посвятить жизнь и постоянно учиться.

— Знаю, что Вы работаете над книгой об истории отечественной охраны высших государственных лиц. Кого на Руси, на Ваш взгляд, охраняли лучше всего?

— Вопрос не очень корректный, потому что методики охраны в разные времена были разными. К примеру, вы знаете, что когда Николай II собирался в какой-нибудь непаспортизованный район России, то туда предварительно выезжало паспортное бюро, которое проводило его паспортизацию? Вот вам уровень! У государя-императора были железнодорожные батальоны, которые выставляли по несколько постов на каждом километре вдоль всего пути следования царского поезда.

Придя в «девятку» помощником начальника Управления и желая понять, как строилась охрана руководителей страны раньше, я поднял гору интересных архивных документов. К примеру, мне удалось накопать план охраны государя-императора, когда он приезжал в Москву на 300-летие Дома Романовых. Так вот. Оперативно-технический осмотр его маршрута от Николаевского, то бишь Ленинградского, вокзала до Никольских ворот длился 19 дней! За это время нашли водопровод Екатерины II, который не значился ни на каких планах. А как строилась охрана? В каждом канализационном люке во время проезда царя стоял вооруженный солдат; им только сделали деревянные ящики, чтобы уж совсем в дерьме не стояли. Короче говоря, огромнейший комплекс работ. А как, например, охранялись Зимний и Таврический дворцы. Или Сталин. Это тема отдельного разговора. И, честно говоря, сегодня я вижу некоторое упрощение в сравнении с теми временами.

— Намекаете на конфликт принципов существования демократического общества и методов работы служб охраны?

— Да. В наших демократических условиях многие вещи сделать просто нельзя. Раньше с этим мы сталкивались только за рубежом. Например. Встреча Горбачева с президентом Южной Кореи Ро Де У должна была проходить на острове Чеджудо. Плеханов мне говорит: «Поезжай на этот остров, посмотри ситуацию. Встреча состоится в отеле, полтора часа, а для всех пассажиров в это время будет культурная программа. Твоя задача подготовить отель на это время, а потом Горбачев сразу улетает домой». Прилетаю на Чеджудо. А уже в ночь, накануне прилета Горбачева, получаю информацию, что он будет в этом отеле ночевать. Соответственно, всю его свиту в 90 человек надо разместить в этом же отеле. А там столько свободных мест нет.

Возникни такая проблема в Москве, например, с гостиницей «Москва», то она решилась бы одним звонком: «Выселить всех!» А этот отель на Чеджудо был построен для послесвадебного отдыха детей миллиардеров со всего мира. Вот попробуйте их выселить или даже провести какой-нибудь осмотр. Естественно, это было невозможно. Так и в сегодняшней России, как и в Америке, многие подобные вещи невозможны.

Хотя объективности ради должен сказать, что американцы разработали юридическую базу, серьезно расширяющую права Секретной службы США. Например, четко установлено, что демонстранты не могут приближаться к Белому дому ближе двухсот метров. В противном случае его охрана может применять все средства обороны.

Мы же до сих пор, к сожалению, серьезных документов по охране государственных деятелей и режимных объектов так и не разработали. Простой вопрос: сотрудник ФСО заподозрил преступный умысел — будет ли он стрелять первым? Я лично уверен, что до тех пор, пока не прозвучит первый выстрел, сотрудник ФСО стрелять не будет. Мы психологически другие, нежели американцы, которые сначала стреляют, а потом спрашивают документы. Хотя это тоже только в кино. Нужна детальная проработка наиболее спорных юридических вопросов, чтобы у сотрудника не было сомнений.

— Вас не упрекали, что после отставки Вы, генерал КГБ, взялись охранять буржуев, Валерий Николаевич?

— Во-первых, жить-то как-то надо было, вот я и создал одно из первых в России частных охранных предприятий. Однажды про меня где-то написали: «Величко — коммунист-капиталист». В чем-то это определение соответствовало истине. Но я горжусь тем, что длительное время давал возможность работать, зарабатывать и кормить свои семьи оказавшимся без работы коллегам, офицерам запаса.

А во-вторых, кто вам сказал, что я охранял буржуев? Длительное время мы, например, обеспечивали безопасность Центра сердечно-сосудистых заболеваний, которым руководит Лео Бокерия. Разве это буржуй? Мы охраняли Институт стали и сплавов, ежегодные праздники газеты «Московская правда» на стадионе «Динамо». Охраняли Глазьева. Когда он перестал быть министром, появилось много людей, желающих свести с ним счеты. Я оказывал профессиональную поддержку Виктору Ивановичу Илюхину, когда он организовывал импичмент Ельцину. Я ему тогда сказал: «Виктор Иванович, официально я тебя охранять не могу, потому что завтра останусь и без лицензии, и без оружия, но я гарантирую тебе контрразведывательное обеспечение. Контрнаблюдение на трассах. А при появлении каких-либо угроз заранее тебя предупрежу». Некоторое время я помогал и генералу Рохлину. Но не охранял. На мне нет вины в его смерти. Так что, как видите, к объектам охраны и выбору охраняемых лиц я всегда подходил выборочно.

Москва, июль 2011 г.

АНДРЕЙ ЛУГОВОЙ

Луговой Андрей Константинович — депутат Госдумы, экс-сотрудник 9-го Управления КГБ СССР. Родился 19 сентября 1966 г. в Азербайджане. Экс-руководитель службы безопасности ОРТ. Руководитель охранных агентств. Обвиняется властями Великобритании в отравлении полонием-210 политэмигранта Литвиненко.

— После гибели Советского Союза градус ненависти к новым руководителям нашего государства откровенно зашкаливал. Недоброжелателей у высших лиц новой России — Гайдара, Козырева, Филатова, которых Вам довелось охранять, было куда больше, чем у всех, вместе взятых, руководителей СССР. Часто возникали экстремальные ситуации?

— Конечно, в Советском Союзе опасности для жизни и здоровья первых лиц государства было меньше. И власть была посильнее, и угроз, подобных нынешним, не было. О терроризме тогда ведь никто и не слышал. А тут вдруг появилась открытая информация о жизни и быте лидеров государства. Кроме того, радикальные экономические реформы, повлекшие за собой демонстрации, забастовки, сильно увеличили угрозу для жизни и здоровья руководителей России. Но на их безопасности это никак не отражалось. Сложившаяся еще в советские времена система охраны первых людей страны по-прежнему работала слаженно и надежно. Я не припомню, чтобы в Гайдара кто-то стрелял, пытался его взорвать или броситься с ножом. Да, кричали, хамили, оскорбляли, но даже до рукоприкладства не доходило. К экстремальным ситуациям могу отнести события 1993 года, связанные с роспуском Верховного Совета. Тогда Гайдар по ночам ездил выступать на митингах перед зданием московской мэрии, на телевидение, на митинги к Кремлю... У мэрии, к примеру, когда Гайдар говорил, неподалеку была отчетливо слышна автоматная стрельба. В Москве же тогда бардак был. И вот, я думаю, вылезет сейчас кто-нибудь на ближайшую крышу и даст автоматную очередь по оратору... Вблизи, если охраняемое лицо начинает контактировать с людьми, тоже существует большая вероятность покушения. Ты идешь через ревущую толпу, которая пластична, как пластилин, расталкиваешь людей, стараешься телом прикрыть охраняемого и вывести его на безопасное место. У той же мэрии каждый хотел дотронуться до Гайдара, но мы вчетвером умудрялись провести его сквозь эту массу людей. Работали только с группой сопровождения.

В «мирное» же время работа ФСО строится следующим образом. Места проживания охраняются отдельными подразделениями. Приезжаешь домой к охраняемому — там уже стоит объектовая охрана. Выезжаешь за эту территорию, в дороге тебя сопровождает пятый отдел. Приезжаешь на работу в правительство, Кремль — там тоже своя охрана ФСО. Если охраняемый едет в театр или ресторан, на какую-либо конференцию, где наличие ФСО не предусмотрено, туда за два часа до мероприятия приезжает группа 18-го отделения количеством от пяти человек и выше вместе с собаками и «технарями» для изучения объекта. Они и зачищают объект, то есть производят проверку на предмет безопасности. Далее выставляются посты, которые уже полностью «режимят» территорию. Получается, что ты только сопровождаешь охраняемое лицо, которое на всех этапах движения защищено твоими коллегами.

— В новые времена возникло всеобщее право открыто относиться с неприязнью ко всем без исключения высшим лицам страны, к тому же Гайдару. Политическая благонадежность при зачислении в «личники» как-то учитывалась?

— Безусловно. Существует специальная методика о назначении государственных охранников. Когда появляется новое охраняемое лицо, выходит соответствующий указ президента о предоставлении ему государственной охраны. Руководителю подразделения, соответственно, спускается приказ об обеспечении охраны тремя прикрепленными. Он же и принимает решение, кого именно взять в эту тройку. Одного из трех он назначает начальником, остальных двух — его заместителями. Но до этого тебя приглашают на беседу, сообщают, кого предстоит охранять, и спрашивают о твоем к нему отношении. Мало ли какие у тебя могут быть к этому лицу предубеждения. Но мы, как правило, к охраняемым персонам относились сугубо профессионально. Ведь сегодня одна власть, завтра другая, а работать-то надо. Вот пример. У министра иностранных дел Козырева был начальником охраны опытный офицер, полковник в возрасте, Решетов. До этого он долгое время проработал начальником охраны министра иностранных дел СССР Андрея Громыко. Ну, вот и рассудите: идеология и сами государства были уже разные, международная политика нашей страны тоже, министры тем более, тем не менее Решетов прекрасно работал что с Громыко, что с Козыревым. Ровным счетом, как и масса его коллег, которые выполняли свой профессиональный долг в схожих условиях. О тех, кто ушел из ФСО по идеологическим мотивам, я, честно говоря, не слышал.

Конечно же, в сугубо личном плане охраняемые отличались друг от друга. Кто-то папку просил донести, кто-то даже чемодан... но это несущественные детали. Если охраняемый был до этого более-менее как-то изучен, мы учитывали и эти его личные особенности. Брали в расчет и чисто технические детали. К примеру, министр обороны Павел Грачев, как и подобает десантникам, был здоровый, крепкий и подтянутый мужчина. Соответственно, и людей к нему пытались подобрать таких же масштабных, чтобы они не терялись на фоне министра.

— Сегодня Вы продолжаете заниматься охранной деятельностью. Но уже как владелец нескольких ЧОПов. Охрана частных лиц, бизнесменов технологически и психологически отличается от охраны государственников?

— Если быть точным, то сегодня я занимаюсь «охранной деятельностью» в качестве депутата Госдумы, осуществляющего законотворческие инициативы. Но имею и опыт охраны частных лиц в качестве владельца ЧОПов. Безусловно, разница, о которой вы спрашиваете, есть. Когда я обеспечивал охрану государственного деятеля, я понимал, что на меня работает целая система. Я поднимал телефонную трубку, говорил, что через два часа буду там-то... И все! Дальше начинал работать слаженный механизм. Если же ты охраняешь человека частного — неважно, политика или бизнесмена, — ты должен полагаться исключительно на свои силы. Ни один человек, даже самый богатый, не может позволить себе содержать структуру охраны, подобную государственной. Это относилось и к таким любителям собственных служб безопасности, как Гусинский и Березовский. Даже им, при их тогдашних деньгах, на аналог госохраны сил и средств не хватало.

— Вы упомянули Березовского. Сложно было работать у Бориса Абрамовича?

— Мне обычно ошибочно приписывают, что я работал в группе охраны заместителя секретаря Совета безопасности России Бориса Березовского. Или даже возглавлял его службу безопасности. Ничего подобного! Березовскому, когда он находился на этой должности, госохрана положена не была. Кроме того, в то время я уже был начальником службы безопасности Общественного российского телевидения (ОРТ). Соответственно, ни в какую другую группу охраны входить не мог. Другое дело, что люди, которые охраняли Бориса Абрамовича, были подобраны по моей рекомендации и при моем непосредственном участии. А в дальнейшем охранные предприятия, с которыми у Березовского были заключены контракты на его охрану, были моими предприятиями. Кроме «Атола». С «Атолом» была связана какая-то аферистичная история, которая к нам и к охране, в принципе, не имела никакого отношения. «Атол» — личный проект Березовского, и я не знаю, чем он закончился... Может, загнулся, как большинство проектов Бориса Абрамовича. Но быть рядом с Березовским мне доводилось часто. К примеру, служба безопасности ОРТ провела много времени на Северном Кавказе в 1999 году, когда Борис Абрамович баллотировался от Карачаево-Черкесии в депутаты Госдумы. Его везде сопровождал Бадри Патаркацишвили (в то время исполнительный директор ОАО «ОРТ», в 2008 году скоропостижно скончался сразу после встречи с Березовским. — Прим. авт.). Березовского там охраняли охранные предприятия, которые тоже имели к нам отношение, но мы, служба безопасности ОРТ, охраняли Бадри. Это было достаточно тяжелое время начала второй контртеррористической операции в Чечне.

Березовский обращался ко мне и во время трагедии, происходившей с Литвиненко. Он попросил, чтобы мое охранное предприятие занялось охраной журналистки «Коммерсанта» Елены Трегубовой. Якобы ее безопасности угрожал нынешний режим в России. Думаю, что это была очередная провокация Бориса Абрамовича. Уж как-то все слишком на руку складывалось Березовскому: сначала убили Политковскую, потом погиб Литвиненко... После этого я заявил, что больше всего в России в охране нуждаются либеральные политики типа Касьянова и Лимонова. Слишком часто знаковые убийства правозащитников и политиков в России осуществляются с целью провокации.

— Кого из звезд телеэкрана Вам доводилось охранять? Кто и как себя при этом вел?

— Одно время политическому обозревателю ОРТ Михаилу Леонтьеву стали поступать угрозы. Естественно, это раздражало журналиста и создавало дискомфорт в работе. Мы охраняли его в течение года. Наверное, в течение пяти-шести лет охраняли телеведущего Сергея Доренко. Для чего ему тогда нужна была охрана, я до сих пор не могу понять. Доренко очень некрасиво вел себя с охраной, и только по большой просьбе Бадри Патаркацишвили мы продолжали выполнять свой профессиональный долг.

Москва, июль 2009 г.

Глава третья. БЕССИЛИЕ СИЛОВИКОВ: ЧЕЧНЯ И ИСТОКИ СЕПАРАТИЗМА

Не знаю, как других, но меня все 1990-е годы не покидало чувство подавленного недоумения, когда в СМИ речь заходила о Чечне. Неестественность происходящего лишала даже возможности как следует осмыслить эту странную войну. Дать ей и ее ходу (что более важно) хоть какое-нибудь рациональное объяснение.

То есть поначалу все казалось очевидным. Чеченская Республика стала (и была на самом деле) рассадником не столько сепаратистских настроений, грозивших перекинуться на весь Северный Кавказ, сколько банального криминала. Фальшивых авизо для Цетробанка, открытых воздушных коридоров для Ирана и Турции, похищений людей с целью выкупа и так далее. Весь этот беспредел никак не пресекался местными властями, а значит, его следовало прекращать федералам. Что и произошло. Решительный Ельцин 11 декабря 1994 года подписал, наконец, Указ «О мерах по обеспечению законности, правопорядка и общественной безопасности на территории Чеченской Республики».

Знать бы тогда, какая бомба замедленного действия подкладывается под всю национальную политику России на многие поколения вперед, не вздыхал бы с облегчением. (С достаточной долей равнодушия, впрочем.) Но, во-первых, кто из витиеватой формулировки президентского указа мог знать, что речь идет о настоящей войне. А во-вторых, даже в самых изощренных фантазиях нельзя было предположить, что эта война со временем перекинется за пределы Чечни, а на стороне врага открыто выступят, например, депутаты Госдумы и журналисты федеральных газет.

Лично я первое недоумение испытал на следующий же день, после того как министр обороны Грачев обещал взять Грозный силами парашютно-десантного полка. Никто, конечно, этим бравым словам Павла Сергеевича особого значения тогда не придал, но за реальными событиями следили внимательно. Помню, мы в компании, узнав о том, что на Чечню двинули танки федералов, стали прикидывать, как скоро они доберутся до места назначения. Выяснилось, никто четко не знает, сколько километров до Чечни. То ли неделю туда ехать, то ли месяц. И тут по радио объявили, что колонна российских войск находится в 60 километрах от Грозного. Горячие головы предложили выпить за успех и не ложиться спать до тех пор, пока наши не займут столицу мятежного генерала Дудаева. Спать все же легли: к чему себя мучить из-за такого пустяка, как Чечня, утром узнаем, как все прошло. И вот на утро следующего дня, когда выяснилось, что в Грозном как ни в чем не бывало по-прежнему царствует генерал Дудаев, и шевельнулось нехорошее чувство, что не все так просто с этим ельцинским указом, раз федеральные танки за несколько часов никак не могут достичь цели.

Виноват в таком упрощенном взгляде на вещи был, конечно, несовременный уже советский менталитет. Все помнили, что Сталин одним махом (и силами 100 тысяч солдат и 20 тысяч офицеров) выслал в 1944 году ненадежный 600-тысячный чеченский народ в Казахстан. Без единого выстрела. Без писка. В условиях тяжелейшей войны. А тут — мир. Армия. Супервооружение[6].

Но тогда откуда брался в телевизоре домогающийся по телефону террориста Басаева премьер-министр, ныне покойный Виктор Черномырдин? (Знаменитую фразу ЧВС: «Шамиль Басаев, ты меня слышишь?!» потом цинично обыгрывал в передаче «Куклы» телеканал НТВ, хотя, казалось бы, вот уж где смеяться грех.) Или откуда брался Ельцин, плетущий байки[7] о 37 снайперах, готовых уничтожить бегущих босиком по снегу боевиков Салмана Радуева? Или. Как было понимать портрет боевика Басаева во всю первую полосу «Московских новостей» с надписью что-то вроде «Горный орел». А уж уполномоченный по правам человека в России Сергей Ковалев, шатающийся среди чеченских боевиков, как по коридорам Госдумы, депутатом которой являлся в тот момент, вероятно, лишил веры в разумность всего происходящего не одну тысячу телезрителей.

Эти и масса аналогичных картинок дезориентировали привычного к кинофильмам о Великой Отечественной войне постсоветского телезрителя, лишали его душевного равновесия и внушали отторжение от текущей политики вообще. И в этом тоже был, кстати, скрытый, сторонний смысл навязывания всего этого политического абсурда. (Политически пассивным народом ведь легче управлять.) Во вбитых у советского человека с детства клише враг был врагом, церемониться с которым и уж тем более дружить никому и в голову не приходило. А тут все с ног на голову. Стоит только включить телевизор, увидишь интервью с Шамилем Басаевым, а по соседнему каналу «слуги народа» во главе с Новодворской и Боровым требуют от США применить экономические санкции к собственной стране за позорную войну.

Согласитесь, было отчего пойти крутом голове советского обывателя. Именно поэтому, кстати, знаменитое путинское «И в сортире мочить будем!» легло в 1999 году бальзамом на душу россиян. (Тем более что вскоре выяснилось, что молодой президент слов на ветер не бросает[8].) Ибо смертельно устали они от реалий новой «холодной войны». А в том, что Чеченская война была удавшимся планом «холодной войны» спецслужб Запада против России, у меня, к примеру, никаких сомнений нет. Прямым доказательством этому служит опубликованная в этой главе беседа с генералом армии Куликовым, который в 1995 году командовал военной операцией в Чечне. Он расскажет, как Ельцин едва не отправил ему телеграмму с приказом прекратить наступление и о том, что в результате такого приказа федеральные войска оказывались в западне боевиков.

Понятно, что сам Борис Николаевич в военных операциях понимал, как свинья в апельсинах, поэтому куда интереснее узнать, кто подвиг президента России действовать в интересах боевиков. Ответ потрясает: сами боевики. Не лично, конечно, но с помощью своих людей в Кремле[9].

И скажите мне после этого, как должны были воспринимать такого рода информацию простые люди? Невдомек им было, что закрутило Россию в омут геополитической катастрофы, где не действуют законы логики. Что идет в России война пострашнее чеченской, ибо ее конечной целью являлся развал государства. Вспомните бесчисленные теледебаты о проблеме Чечни того времени. Каких только вариантов ее разрешения (мнимого, конечно) не выдвигалось. Вплоть до немедленного отделения. И говорилось это не забубенными либералами по науськиванию Запада, а солидными политиками продержавной ориентации. Юрием Лужковым, например. Или Станиславом Говорухиным, который возглавлял парламентскую комиссию по Чечне. (Подробности в главе «Конец фильмы».)

Как ни парадоксально, голоса этих, радеющих за Россию политиков звучали в унисон с мнением ли-бералов-западников типа Новодворской. Первые требовали обнести границы с отделенной Чечней колючей проволокой, другие — просто предоставить ей независимость. (Жириновский, правда, как всегда, отличился оригинальностью, предложив сбросить на Чечню атомную бомбу.) Но и тот и другой варианты на деле означали начало распада России. Ибо за событиями на Северном Кавказе в оба глаза пристально следили такие тлеющие источники нового сепаратизма, как Татарстан и Башкирия. (О Северном Кавказе я уж просто молчу.) Стоило Чечне стать независимой, как от прокремлевских режимов Шаймиева и Рахимова остались бы рожки да ножки, а им на смену пришли бы радикальные исламисты, для которых пример Чечни был смыслом политической карьеры.

А потом, отделить Чечню вовсе не означало разрубить гордиев узел проблем, с нею связанных. Чечню моментально признали бы все западные страны, и она на правах суверенного государства и в соответствии со всеми мировыми нормами стала бы качать права перед Россией. Какие? Да хотя бы аналогичные тем, что вот уже 60 лет без устали качает такое, казалось бы, цивилизованное государство, как Польша. Я имею в виду, конечно, Катынь. Не волнуйтесь, темных чеченов быстро кто надо обучил бы, что все произошедшее с ней в 1994 году — геноцид России в отношении маленького, но гордого горского народа. И Россия за это должна ответить по полной. Тем более страшные последствия войны и впрямь были налицо. И вот тогда в нашей стране начался апокалипсис под названием «Распад государства».

От злобных, назойливых соседей избавляются другими методами, в другой обстановке и с другим результатом. (Грузия, сколько ни выслуживается перед дядей Сэмом, из-за российского эмбарго на ее вино по-прежнему остается бедной страной.) И отнюдь не странно, что в этих самых иных политических реалиях, например, той же Чечне или ее собрату Дагестану сегодня уходить из России смерти подобно[10]. Ибо новые поколения этих народов уже привыкли осваивать бюджетные миллиарды и не способны полноценно трудиться. Никакая Турция, Иран или Пакистан их, подобно России, содержать не будет. И на Кавказе это, в отличие от Украины, прекрасно понимают.

Эта глава затрагивает и сепаратизм в советской Средней Азии, предшествовавший Чечне. (Бывший генеральный прокурор СССР Александр Сухарев расскажет об ошской резне.) Но, конечно, апогеем безрассудства советской и российской власти в сфере национальной политики была и остается Чечня. Воспоминания Сухарева лишь отправят нас к началу трагедии.

И Рамазан Абдулатипов, и Сергей Кара-Мурза, беседы с которыми представлены ниже, в один голос утверждают, что истоки национализма на постсоветском пространстве заключаются в возникновении новой генерации людей — так называемых новых русских разных национальностей. Мол, их конфликт с людьми традиционно советского менталитета и есть настоящая трагедия. Взгляд, по-моему, крайне упрощенный, тем более что и среди новых русских немало приверженцев национального самосознания. Вспомните, кто с охотой пользуется символикой и атрибутикой России — и богатые тоже.

Расходятся наши уважаемые эксперты только в методах разрешения национальных проблем. Кара-Мурза утверждает — и здесь я на сто процентов на его стороне, — что в России со времен гибели Советского Союза нет никакой национальной политики. Конечно, признать это экс-министру национальностей Абдулатипову невозможно, но факт остается фактом: мы до сих пор живем в обществе, где взаимоотношения людей различных конфессий и национальностей основываются на случайности, хаосе и, само собой, под приглядом Госдепартамента США, вынудившего в начале 1990-х подписать Ельцина тайные соглашения.

И еще. Я сознательно предоставил читателю возможность ознакомиться с воспоминаниями генпро-курора СССР Александра Сухарева о мало известных деталях нашумевшего дела Гдляна — Иванова, казалось бы, выпадающих из тематики данной главы. Но. Во-первых, Гдлян и Иванов приложили, на мой взгляд, свои руки к делу разобщения русского народа с узбекским, а значит, и лили воду на мельницу сепаратизма. А во-вторых, как я уже говорил, мне искренне жаль опускать сенсационные подробности некоторых бесед в угоду содержательной целостности повествования. Уверен, читатель оценит «лирические отступления» наших героев, так как их ценность для истории непреходяща.

АНАТОЛИЙ КУЛИКОВ

Куликов Анатолий Сергеевич - российский государственный деятель. Родился 4 сентября 1946 г. в Ставропольском крае. В 1995 г. был командующим Объединенной группировкой федеральных сил на территории Чечни. В 1995 — 1998 гг. - руководитель МВД России. Президент Клуба военачальников России. Генерал армии.

— Чеченская война — самое, пожалуй, наглядное эхо краха Советского Союза. И, наверное, самый сакральный вопрос, связанный с этой войной: кто в Москве выбивал из Ельцина приказы прекращать наступление федеральных войск, которыми в то время командовали Вы?

— Вы просите меня назвать фамилии, а потом мне за это придется нести ответственность, значит, надо быть готовым к судебным разбирательствам, имея неопровержимые доказательства. А их у меня нет. Я могу предположить, что это люди из окружения Бориса Николаевича Ельцина. Я далек от мысли, что сам Борис Николаевич продиктовал эту телеграмму. Ему наверняка предложили, он и продиктовал, не вникая в эти вопросы. Хотя по-хорошему верховный должен был позвонить командующему в Чечню или одному из министров — МВД или обороны — и сказать: «Мне предлагают подписать такую вот телеграмму. Как вы на это смотрите?» Уверяю вас, и оба министра были бы против, и я как командующий был бы против, потому что в тот момент мы только вклинились в горы на 15 километров и, кроме авиации, нас никто поддержать не мог, по ущельям артиллерийский огонь неэффективен, тем более с закрытых огневых позиций. Я не мог отдать на убой свои войска, понимал всю меру ответственности за эту ситуацию, и для меня было важно найти Ельцина, чтобы он отменил свое распоряжение. Что я и сделал. Иначе бы, повторяю, нас просто уничтожили. И этого, кстати, не скрывал Масхадов, который в своих переговорах говорил: «Продержитесь до полуночи, я им устрою концерт». Оказывается, в Москве в то время был Курбанов, представитель Дудаева, который кого-то убедил, не знаю, использовал ли он при этом какую-нибудь форму заинтересованности, в том числе и материальную, но после его встреч появилось вот такое распоряжение Ельцина.

— Кому, как не Вам, знать о причинах всплеска терроризма, уходящего корнями на Северный Кавказ.

— Причина всплеска террористической активности экстремистского националистического подполья на Кавказе состоит в том, что в свое время чеченизация конфликта — борьба с терроризмом руками самих чеченцев — принесла на определенном этапе тактический успех, меньше стали стрелять в Чечне, но стратегически мы этим успеха не добились. Экстремистская активность стала распространяться на соседние республики, за пределы Кавказа, вплоть до московского метро.

— Действительно в ходе чеченской войны сотрудники муниципальной милиции воевали на стороне боевиков? Введение института муниципальной милиции в 1990-е годы пошло во вред государству?

— Да, не секрет, что в первой чеченской кампании часть сотрудников муниципальной милиции Ингушетии воевала на стороне боевиков. Когда они гибли, их задним числом увольняли, а мы потом находили оружие, числившееся в МВД Ингушской Республики, при каком-нибудь убитом боевике. В условиях противоречий, имеющихся в нашем обществе, держать муниципальную милицию — значит иметь в некоторых регионах карманные армии. Они займутся не чем иным, как отстаиванием экономических интересов местной элиты. Все это уже было. Кстати, и в вашем городе, когда в Санкт-Петербурге на мясокомбинате появлялись ребята с юга, проводить разборки, и в Москве они уже появлялись со стрельбой на Ленинском проспекте.

— В бытность свою министром МВД России в 1990-е годы вводили какие-нибудь новшества, не нашедшие понимания у начальства?

— Перед самым освобождением от должности я подписал приказ, который обязывал работников патрульно-постовой службы и дорожно-патрульной службы иметь нашивку со своими данными: фамилия-имя-отчество; к сожалению, после моего увольнения этот приказ отменили. Такого рода, казалось бы, незначительная деталь кардинально изменила бы саму суть взаимоотношений между полицейским и гражданином. Тогда, кстати, отпала бы необходимость и предъявлять удостоверение, в том случае, конечно, если гражданин все-таки не станет на этом настаивать.

Кстати, я потом беседовал на тему этих нашивок со всеми последующими министрами МВД, они со мной соглашались — и Грызлов в том числе, — но внедрены они, к сожалению, так и не были. Объяснение было простое: зная имя-фамилию милиционера, бандиты будут мстить их семьям. Не думаю, что это корректное объяснение. Повторяю, эти нашивки не требуются оперативным работникам, работникам уголовного розыска или сотрудникам по борьбе с экономическими преступлениями, но почему мы должны прятать лицо полицейского, который работает непосредственно с населением? Да, есть сегодня у сотрудника ГАИ бляха с номером. Нас с вами сотни раз останавливали сотрудники ГАИ, мы помним номер хоть одного из них? А если у них вместо бляхи будет фамилия, то, уверяю вас, в случае нарушения полицейским закона на него будет гораздо больше жалоб. И тогда подразделениям собственной безопасности будет понятно, с кем надо работать в первую очередь.

— Как вице-премьер правительства при Ельцине Вы в государственном масштабе курировали борьбу с экономическими преступлениями. С чьей помощью Россия оказалась в череде экономических неурядиц?

— Все объясняется очень просто. Ельцин, заряженный на борьбу с коммунизмом и Горбачевым, слишком быстро добился своей цели. Когда он «поднял» власть, подготовленной команды, чтобы управлять страной, у него не было. Но зато в его окружении оказалось очень много случайных людей, а поскольку свита делает короля, эти случайные люди и сыграли роковую роль в тех провалах, которые произошли в экономике страны. Одни пригласили американских экономистов-монетаристов. Другие начали проводить преступную приватизацию: своим за бесценок — пожалуйста, чужим задорого и ни в коем случае. Отсюда появились и все остальные издержки, которые мы будем расхлебывать еще не один год.

Москва, октябрь 2010 г.

РАМАЗАН АБДУЛАТИПОВ

Абдулатипов Рамазан Гаджимурадович — ректор Московского государственного университета культуры и искусств. Родился 4 августа 1946 г. в Тляратинском района Дагестана. В 1990 -1993 гг. — председатель Совета национальностей Верховного Совета РФ, экс-министр национальной политики России.

— Мало кто сомневается, что всплеск национализма на постсоветском пространстве прежде всего связан с гибелью Советского Союза. Мы могли избежать радикальных межнациональных конфликтов в России? Чеченского прежде всего.

— Радикальных межнациональных проблем можно было избежать, если бы мы не затянули подписание Федеративного договора. В течение почти двух лет я был руководителем группы по подготовке Федеративного договора между Федерацией и ее субъектами. Ельцин и Хасбулатов делали все, чтобы затянуть процесс подписания этого договора. Говорили, что он вредный для России, а при этом уже параллельно с нашей работала группа, которая готовила договор между Россией, Казахстаном, Белоруссией и Украиной, который в обрезанном варианте был подписан позже в Беловежской Пуще.

В октябре 1991 года, еще до прихода Дудаева к власти, в Верховном Совете в присутствии всех руководителей регионов я поставил на голосование подготовленный Федеративный договор. «За» проголосовали все, кроме Бориса Николаевича Ельцина. Зато я помню руки голосовавших Шаймиева и Завгаева (тогда руководитель Чечни. — Прим.авт.)... Потом, к сожалению, процесс вышел из-под контроля. Случился приход Дудаева к власти, который иные люди в Верховном Совете именовали «национальной демократической революцией».

Кстати, процессы в Чечне были похожи на то, что происходило в Кабардино-Балкарии. От Верховного Совета на Северный Кавказ поехали две группы: во главе с Полтораниным в Грозный, во главе со мной — в Нальчик. Когда я туда приехал, то увидел большой пожар в центре города, на том месте, где еще недавно стоял памятник Ленину. Парламент и правительство были изгнаны. Я встретился с представителями национальных движений, и мы через пять часов договорились, что вернем парламент, примем закон о выборах президента, и пусть они избирают кого хотят. Напряжение было снято. Через три месяца Кокова переизбрали президентом. Так же надо было действовать и в Чечне. Но там искусственно раздули проблемы.

— Вам не кажется, что Сталин справился с чеченской проблемой куда менее болезненно, чем российская власть в 1990-е годы?

— Один умный человек мне по этому поводу сказал, что можно было бы переселить и украинцев, но их слишком много. Был такой Герой Советского Союза Нурадилов, чеченец из Дагестана, который вспоминал, что когда приехал с фронта в отпуск, то не нашел никого из родных в своем селе. Ему даже не сказали, что их выселили в Казахстан — мол, поезжай туда. Настолько секретной была эта операция! Повторяю, он — Герой, а его родителей выселили как предателей. И кроме того, я считаю, что предателей тогда среди чеченцев было не больше, чем среди любого другого более-менее крупного народа.

— Почему в позднеельцинском правительстве, в которое Вы входили в ранге вице-премьера, не нашлось сильного человека, способного прекратить кровопролитие пускай даже жесткими методами, как это сделал потом Путин?

— К величайшему сожалению, не нашлось... Но хотел бы сказать вот что. Да, Владимиру Владимировичу в целом удалось стабилизировать обстановку на Северном Кавказе. Но нельзя забывать, что преступные тенденции, которые там раньше выходили наружу, теперь загнаны внутрь. Об этом говорят события в Дагестане, Ингушетии... И очень трудно спрогнозировать, когда они решат вновь выйти на поверхность. Более того, сегодня сложно понять, как и где существуют эти боевики, потому что во многих регионах — и не только на Северном Кавказе — часть власти сомкнулась с этими коррумпированными группировками. Многие из боевиков вошли во власть и теперь стали от нее неотличимы.

Помню, ехал я в конце 1990-х с одним из руководителей МВД на Кавказ и передал ему список бандитских группировок с адресами и домашними телефонами их лидеров. И что вы думаете? Многие из этих людей до сих пор контролируют ситуацию в некоторых регионах Кавказа. Почему их тогда не взяли?! Поэтому проблема очищения власти, которая во многом решена Путиным, еще существует. И тут еще многое предстоит сделать.

— Какие тления после распада Советского Союза способствовали и способствуют разобщению нации?

— После распада СССР появилась «новорусская» часть народа, которая стала считать остальную часть народа «совками» и быдлом. Скажу больше. По мере развития нашего общества усиливаются противоречия между этими двумя частями нашего народа. И дело не в национальностях или профессиональной принадлежности «новорусской» части нашего народа. Этот мир интернационален. На мой взгляд, для того, чтобы противоречия между этими двумя частями народа не получили должную оценку, их переводят в чисто национальные противоречия. Экономические и социальные трудности, кризис культуры и духовности — этим проблемам придается этнополитическая окраска.

— Разве такое разделение в 1990-е годы не было естественным?

— Это разделение народа неестественно и очень опасно. Потому что ни одна из его групп не допустит нарушения своего положения. Если первая часть — остатки советского народа — имеет хоть и устаревшую, но определенную базу ценностей, на которую может ориентироваться — на «отсталое» чувство единства и дружбы народов, например, то «новая» часть народа еще не приобрела никакой собственной культурной идентичности. Этот «новый» народ не интересует ни культура, ни другие духовные ценности. У них одна идеология, одна национальная идея — деньги и власть. Недопустимо, чтобы деньги и доллары стали национальной идеей России.

Некоторые говорят, что есть «хороший» и «плохой» национализм. Но зачастую «хороший» национализм от защиты идей своей культуры и традиций автоматически переходит к унижению других национальностей и их культур. Этнополитический экстремизм всегда будет слугой той части народа, которая не заинтересована в благополучной атмосфере в государстве. Я не говорю, что одни плохие, а другие хорошие. Но процесс развития страны сегодня определяют «новые русские» всех национальностей. При этом этот новый класс до сих пор не дал никаких конструктивных идей, позволяющих консолидировать российское общество. Как только с ними начинаешь говорить о культуре, они начинают отмахиваться.

А культура — это опыт социального бытия того или иного народа, и этим опытом нельзя пренебрегать. Существует закон преемственности культур — просто так отвергнуть какую-либо из культур — значит создать вакуум. Именно так получилось после развала СССР. Этот вакуум теперь заполняется невежеством. Поэтому основное противоречие современной России — это борьба культуры и невежества.

— Надо ли адаптировать нации друг к другу, как это делала советская власть, или такие процессы должны идти стихийно?

— Надо помогать адаптации, потому что собственная идентичность нации предполагает познание соседних наций. И тут все зависит от того, насколько народы культурно адаптированы друг к другу. Если адаптированы, то отношения будут ровными. В остальных случаях будет так, как получилось после развала Советского Союза, когда была разрушена как внутренняя система устойчивости, так и система адаптации народов друг к другу.

В связи с этим немаловажно подчеркнуть, что потеря культурной идентичности — как этнонацией, так и многонациональным сообществом типа России — обрекает народы на поиск своего этнонационального и многонационального смысла. И если они его не находят, то начинают считать, что дело не в них. Ищут тех, кто мешает жить, — чужих, врагов — по самым разным признакам, вплоть до интонаций и манеры поведения, смеха.

Москва, январь 2010 г.

СЕРГЕЙ КАРА-МУРЗА

Кара-Мурза Сергей Георгиевич - главный научный сотрудник Института социально-политических исследований РАН. Родился 23 января 1939 г. в Москве. Автор книг «Манипуляция сознанием», «Демонтаж народа», «Потерянный разум>.

— После распада Советского Союза в 1990-х началась геополитическая катастрофа. Какие ее деструктивные процессы Вы считаете самыми вредными?

— В 1990-е годы разрушили тип национального общежития, который был создан в Российской империи, а потом в СССР. Этнические проблемы на самом деле ведь всегда и везде являются очень острыми. Потому что даже небольшая этническая общность, если она вдруг начинает ощущать себя под угрозой, может раздолбать большую страну. Как это было с Чечней. Что такое Чечня? Однако попробуй — справься!

Так вот, после Ельцина, когда наше национальное общежитие было разрушено, надо было определяться: какова у нас будет конструкция национального государственного устройства. Прошлую конструкцию разрушили политически, всячески дискредитировали и опорочили в прессе.

— Существуют пять моделей, по которым современные цивилизованные страны выстраивают межэтнические отношения. Какая из моделей более всего подходила постсоветской России?

— Конечно, та, которая была и в Российской империи, и в Советском Союзе. Она была очень специфична, другой такой не было нигде. Русское ядро, вокруг которого существовали нерусские народы, которые общались между собой посредством этого ядра. Часть могла обрусеть, часть сохранять свою этническую принадлежность. Во время отечественных войн эта конструкция себя замечательно показывала — все народы были сплоченными. А в 1990-е годы Ельцин оторвал от русского народа нерусские, которые замкнулись на себе, — и эта модель развалилась.

— Вы автор множества книг по манипуляции сознанием. Возможна ли манипуляции сознанием во благо?

— Нет. Потому что это уже будет не манипуляция. Если вам что-то во благо, значит, вам кто-то помог. Хороший совет — это разве манипуляция? По определениям западных учебников манипуляция — это то, что выгодно манипулятору, а тебе нет. Было Ельцину выгодно нами манипулировать, он этим занимался. Если было бы невыгодно... Впрочем, что сейчас говорить.

АЛЕКСАНДР СУХАРЕВ

Сухарев Александр Яковлевич — генеральный прокурор СССР в 1988 - 1990 гг. Родился 11 октября 1923 г. в Воронежской области. Участник Великой Отечественной войны. В 1984 — 1988 гг. — министр юстиции РСФСР. В 1989 г. возбудил уголовное дело в отношении Гдляна и Иванова. Ныне советник генпрокурора России.

— Где, на Ваш взгляд, истоки разгула национализма в 1990-е годы?

— Разгул национализма, о котором вы говорите, — это следствие развала Советского Союза. Позволил начаться националистической истерии, как я уже говорил, Михаил Сергеевич Горбачев, а развернуться — Ельцин. А ведь межнациональные конфликты зрели постепенно, и подавлять их можно и нужно было тоже только постепенно, а не одним махом войсками, как Ельцин. В той же Чечне, помню, изнасиловали русскую женщину. Я приказал разобраться. Так там не только чеченская прокуратура этим занялась, подняли на ноги общественность — старейшин их тейпов! А после чеченской войны такое разве возможно?

— Почему Вы в свое время не задушили в зародыше гидру сепаратизма?

— Во многом потому, что в то время националисты вплотную сомкнулись с так называемыми демократами. Помню, вызывает меня как-то Горбачев и говорит: «Надо поменьше сажать» — и приводит в пример Донбасс, где мы недавно арестовали группу националистов, которые называли себя демократами. Я удивляюсь: «А что мне было делать, если ворвались в здание обкома, загнали на балкон первого секретаря, а он от страха, что с ним сейчас расправятся, с этого балкона выбросился и разбился?» Вот на каком уровне опекались «демократы». Как с ними можно было справиться в такой ситуации?

Или ошская резня. Одно из самых важных в этом смысле дел. В начале 1990 года в городе Оше погибло около 350 человек. Мы завели 40 уголовных дел, в которых было 1350 эпизодов. И это только в собирательном плане, а применительно к персоналиям речь шла о тысячах уголовных дел. Посадили 950 человек, но инициаторы этой резни как в Узбекистане, так и в Киргизии ушли от ответственности благодаря «изменению политической обстановки».

Занимался я и Нагорным Карабахом. Бывал с Вольским (в то время возглавлял Комитет особого управления Нагорно-Карабахской автономной области. — Прим. ред.) не только там, но и в Ереване, и в Баку. Возбудили дело. Провели расследование. Доказали. И всех, кого нужно было, осудили, включая — и я это особо выделил в деле — подстрекателей, которые призывали резать армян. И должен отметить, что под моим руководством и прокуратура Армении, и прокуратура Азербайджана вели себя как интернационалисты. Чего не скажешь о простых людях. Как сейчас помню, мы в Баку приговорили к высшей мере наказания Панахова, и меня чудом ребята-чекисты спасли от разгневанной многотысячной толпы, которая меня просто-напросто разорвала бы. И все это происходило на фоне огромного портрета этого самого Панахова.

— Можно сказать, что новая Россия в августе 1991 года началась с закрытия уголовного дела в отношении следователей Генпрокуратуры Гдляна и Иванова, раскрутивших «Узбекское дело», во многом способствовавшее краху интернационализма на постсоветском пространстве?

— ... А Вы знаете, что Гдлян и Иванов фактически возбудили уголовное дело против моего предшественника, генерального прокурора СССР Рекункова, когда тот еще находился при должности? Хотя я, когда еще был его первым замом, предупреждал: «Приглядись к этим людям!» Но Рекункову нравилось демонстрировать общественности и телевидению пачки денег и золото, которое конфисковали в Узбекистане Гдлян и Иванов. А они в это время брали «показания» у первого секретаря ЦК КПСС Узбекистана Усманходжаева, что Рекунков взял у него две взятки по 100 тысяч рублей.

— За это Вы их потом из Генпрокуратуры и убрали?

— За это и за другую «липу» тоже. Поскольку Усманходжаев продолжал упорно утверждать, что давал взятки Рекункову, я, когда стал генеральным прокурором, решил все это проверить. Вызываю его к себе. И в присутствии моего первого зама, бывшего прокурора Ленинграда Васильева, спрашиваю: «Где давали вторую взятку?» Отвечает: «Во время отдыха на Рижском заливе, когда там отдыхал и Рекунков». — «Как в это время были одеты?» Усманходжаев отвечает, что в тренировочном костюме. Фиксирую. И задаю следующий вопрос: «А где вы хранили такую большую пачку денег? В каком кармане? Спортивный костюм-то у вас был в обтяжку...» Он сразу покраснел. И бормочет: «Мне надо подумать...» Я: «Чего думать? Вы же сами просили о встрече!» Усманходжаев: «Ничего не было». — «А по первому эпизоду?» — «По правде и первой взятки не было». Спрашиваю: «А кто вас вынуждает говорить неправду?» Он: «Гдлян и Иванов. Когда вызвали меня последний раз в «Лефортово», сказали: «Ну что, сука, мы тебе лоб зеленкой намажем...» То есть грозили ему расстрелом. А я по показаниям предыдущих фигурантов этого дела знал, что Гдлян и Иванов употребляют эту же угрозу не только с Усманходжаевым. Абдуллаева, секретарь ЦК Узбекистана, услышав про зеленку, стала со всем соглашаться — отказалась только «сожительствовать с Рашидовым» (экс-руководитель Узбекистана. — Прим. ред.), а сама тайком записывала содержание допросов, их число и время и прятала эти записи в прокладках. Они нам потом очень помогли.

После этого я позвонил Рекункову, который был уже на пенсии, попросил приехать в Генпрокуратуру. Говорю ему: «Александр Михайлович, извини, но, сам понимаешь, мы законники, поэтому я прошу тебя пройти очную ставку с Усманходжаевым». А сам думаю: «Ну и говнюк же ты! Тебя предупреждали люди про Гдляна и Иванова...» Васильев, который проводил очную ставку, мне потом рассказывал, что, когда Усманходжаев увидел Рекункова, он упал перед ним на колени: «Александр Михайлович! Извини, пожалуйста, бес попутал!» Тот ничего не понимает: «Ты что валяешься? Встань!» А когда, наконец, понял, начал стыдить Усманходжаева: «Как тебе не стыдно!», а на меня обиделся за то, что я его не предупредил. Но я этого сделать не мог. Меня бы тогда так раскрутили...

— В чем была причина смелости Гдляна и Иванова? Почему они Вам фактически не подчинялись?

— Эти люди попали в систему прокуратуры и в саму Генеральную прокуратуру задолго до меня. Когда в 1988 году я стал генеральным прокурором СССР, активно шло формирование депутатского корпуса съездов народных депутатов. Запах известности вскружил голову Гдляну и Иванову. Они стали депутатами. Сначала Союза, а когда узнали, что я поднял вопрос о возбуждении против них уголовного дела, то избрались еще и в Армении. Сбежали туда. По закону в такой ситуации я их уволить не мог, хотя у меня для этого были все полномочия. Лишь когда комиссия съезда народных депутатов Роя Медведева еле-еле дала согласие, я их сразу уволил и возбудил уголовное дело. Но в августе 1991 года генеральный прокурор Трубин, который пришел после меня, прекратил это дело «в связи с изменением политической обстановки».

— Почему сразу же после гибели Советского Союза в 1990-е годы юридическая беспринципность так быстро поразила сотрудников надзорных органов? Не только их, разумеется, а многих законников...

— Если говорить в общем, то потому, что в свое время во главе государства встал Ельцин, орудие исполнения заокеанской воли. Дело в том, что законники работают, всегда глядя наверх. Раньше таким верхом был ЦК КПСС. Я там работал и знаю, что в основе своей там были бессребреники. Кроме того, все знали, что за беспринципность серьезно карают, исключают из партии и так далее. А что сегодня видят законники? Что губернаторы и министры кроме должностей имеют все на свете, что их дети и внуки учатся за границей, имеют яхты и все такое... И надо быть, я бы сказал, в кодовом плане очень чистоплотным человеком, чтобы не захотеть пусть не яхту, но «всего-навсего» «Мерседес».

— Почему советская власть не смогла победить «воров в законе»?

— Не было политической воли наверху. Не придавали значения. Помню, я нашел одного «вора в законе». Пригласил в прокуратуру. Он мне рассказал структуру системы «воров в законе», на основании которой я выработал механизм борьбы с ней. За это я его устроил: поженил в Курской области, помог с работой. Но применить его сведения я не смог, потому что, повторяю, не было для этого ни политической воли, ни законов. Кстати, очень интересный был тип. Прямо в моём кабинете рисовал деньги — не отличишь: 50 рублей, 100... Написал книгу «Повесть о ненастоящем человеке». До этого пять раз бежал из тюрьмы. Оказался в Китае. Вернулся. Сейчас, наверное, уже умер.

— Когда, на Ваш взгляд, начался распад СССР?

— Формально разрушение Советского Союза началось 9 апреля 1989 года с «Тбилисского дела». В постановлении Генеральной прокуратуры я тогда зафиксировал, что фактически осуществляется антиконституционный переворот, призвал судить его участников, в том числе и Собчака, но в это время суды уже либо не принимали к производству такие дела, либо сразу их прекращали.

— Так получилось, что единственным органом, воспротивившимся развалу Советского Союза, была Генеральная прокуратура, в том числе в лице покойного Виктора Илюхина...

— Я очень хорошо знал Виктора Ивановича, потому что именно я. когда был генеральным прокурором, его и рекомендовал на должность начальника управления по надзору за исполнением законов о государственной безопасности и членом коллегии Генеральной прокуратуры СССР. И должен сказать, что это была единственная кандидатура, включая генерального прокурора Сухарева и его заместителей, которая в члены коллегии прошла без звука. Остальных заворачивали по нескольку раз, чтобы окончательно сформировать коллегию. Илюхин был безукоризненно честным человеком, придраться к нему было невозможно. Это понимали все. Посмотрите, кто только не пришел его хоронить... И правые, и левые.

— Юридические основания для возбуждения уголовного дела в отношении Горбачева у Виктора Ивановича, на Ваш взгляд, были?

— Были. С правовой точки зрения он все сделал правильно! Но сработала набравшая в то время силу «пятая колонна», и осудить Горбачева не получилось. Хотя все юридические основания для этого были.

Кстати, Горбачев иногда очень своеобразно понимал миссию прокуратуры. Помню, разыскал меня в Союзе обществ дружбы по обычному городскому телефону, который стоял в гардеробе. Говорит: «Завтра придут шахтеры, металлурги...» Я спрашиваю: «А в чем нужна моя помощь?» — «Приедешь завтра в 9 утра, узнаешь». Назавтра, принимая группу шахтеров, у которых были какие-то профессиональные требования, показывает на меня: «Вот генеральный прокурор, если что, он вам поможет...» Шахтеры ушли, я обращаюсь к Горбачеву: «Михаил Сергеевич, а какое отношение я как генеральный прокурор имею к профессиональным проблемам шахтеров? Они же пришли к вам с социальными вопросами... При чем здесь прокуратура?» Горбачев: «Да ладно тебе!» И все.

Москва, июнь 2011 г.

Глава четвертая. «ВОРЫ В ЗАКОНЕ», БРАТВА, ОБОРОТНИ В ПОГОНАХ И БЕЗ

Значение слова «брат» в начале 1990-х вдруг обрело зловещую окраску. Брат, братишка, братуха, брателло — обращались друг к другу, а порой и к людям за пределами их криминального круга молодые люди лет 20—25. Бандиты. Их количество в постсоветской России росло не по дням, а по часам. Организованные преступные группировки (ОПГ) возникали, словно грибы после дождя, не только в каждом городе, но и в каждом из его районов. Измайловские, солнцевские, ореховские, мосфильмовские и прочие «бригады», которым было несть числа, «держали», например, Москву. Размах этого движения потрясал, а истоки его феномена, уверен, заключаются... в банальной моде.

Да-да, я не оговорился, феномен бандитизма 1990-х, разумеется, в том смысле, который я в него вкладываю: бесконечный приток молодого бритоголового пушечного мяса в кожанках для участия в «стрелках» и «разборках», базировался на моде. Начиная с моды внешней. С распадом Советского Союза канули в небытие длинноволосые парни, пощипывающие в подворотнях гитару с беломориной в зубах. Бритый затылок, подкачанные мышцы, черная кепка, пустой и злой взгляд, минимум слов — вот портрет типичного бандита начала 1990-х. Бандиты бросались в глаза на улицах, сообщениями об их похождениях пестрели газеты, они стали героями кинофильмов, иметь в друзьях бандита было так же престижно, как сейчас сотрудника спецслужб. Я отнюдь не перегибаю палку. Бандиты были реальной силой, способной решить любую бытовую проблему (на свой лад, разумеется), а в обществе, где после распада Советского Союза царили анархия и хаос, сила (пускай и такая) очень котировалась.

Помню, зашел в 1992 году к приятелю в институт МАДИ. Неприкаянные, с копеечными зарплатами, били там баклуши научные работники одной из кафедр. Грезили о миллионах (но с одной только сделки, естественно), куда-то бесконечно звонили, пытаясь перепродать то ли вагон сахара, то ли тонну кофе, которую и в глаза-то не видели. (Ни дать ни взять сцена из романа Юлия Дубова «Большая пайка».) Заканчивалась эта возня, разумеется, ничем. И вот как-то в самом разгаре этой «коммерции» один из кандидатов в доктора серьезно и со знанием дела сказал: «Надо подключать бандитов!» — имея в виду, что присутствие в его более чем абстрактном бизнесе хозяев новой жизни гарантирует, наконец, успех его посредническому пусканию воздуха.

Вот и скажите мне после этого, в моде были вчерашние пэтэушники с «пушкой» в кармане или нет? И ведь я больше чем уверен, что ни разу до этого этот продвинутый научный работник даже не общался с «правильными пацанами». В лучшем случае слышал с чужих слов краем уха, что более удачливый его коллега из смежного вуза подогнал вовремя крутых пацанов, те разрулили ситуацию с конкурентами, поставили их на бабки, и теперь вчерашний преподаватель лишь следит за тем, чтобы вовремя капало лаве[11].

Наслушавшись подобных баек, кое-кто из нормальных людей и впрямь предпринимал попытки организовать бизнес, ложась под бандитов. Заканчивалось это, как правило, печально, а в лучшем случае ничем. Примитивные на вид братки 1990-х обладали волчьей хваткой и за просто так никому не давали срубить бабла влегкую. Людей заставляли продавать квартиры, машины, дачи, чтобы расплатиться с долгами (которые сами бандиты чаще всего и провоцировали) и остаться в живых, разумеется. Бандитская власть «на земле» зашкаливала в беспредел. Рассказами о том, что неудачливый автолюбитель въехал в крутой «ме-рин« («Мерседес») бандита, за что тот принудил его продать квартиру, без преувеличения полнилась страна. Приятель, помню, побывал в схожей ситуации, разве что с меньшими издержками в виде произвольно, с потолка, названной суммы за ремонт разбитой фары да отобранного до поры паспорта.

Я уделяю в этой главе столь значимое место именно молодежному бандитизму, а не, скажем, милицейскому произволу или, наоборот, бездействию — тоже знаковым приметам эпохи гибели СССР, потому что лично мне, например, братва представлялась тотальным злом на веки вечные. Одной из главных издержек развала государства. Деться от нее было некуда. В просторном холле моего дома в Северном Чертанове, например, ежевечерне собиралась кодла человек в 20 молодых волчат в одинаковых кепках и куртках. Торчали они там всю ночь, курили, плевали, ругались. Ни консьержка, ни испуганные жильцы и в мыслях не держали сделать им замечание.

Помню, сидя там же, в Чертанове, с другом двадцатью этажами выше места дислокации пацанской бригады (ну, конечно, не полноценной бригады, а скорее всего бригадки), с горечью размышляли, почему бездействует власть. Хорошо, милиция на кбр-ню продалась братве, так сгоните войска, оцепите к чертовой матери какое-нибудь Солнцево, дайте приказ стрелять на поражение... Делайте хоть что-нибудь! И сами же давали ответ, почему ничего не происходит. Войска, конечно, хорошо, но недемократично (пардон, незаконно). Стрелять, быть может, в бандитов и не жалко, но где основания? И так далее. (Сегодня понятно, что тотальное бездействие Ельцина, в том числе на криминальном фронте, объясняется его письменными обязательствами перед Вашингтоном. Владимир Васильев расскажет в этой главе, что милиции сверху не разрешали вытаптывать бизнес. (Читай: «новых русских» с бандитами.) Дядя Сэм внимательно следил за тем, чтобы Борис Николаевич, часом, не навел социалистический порядок в пику капиталистическому беспределу.)

Чувство безысходности от слабости государства усугублялось тем, что бандиты 1990-х, единственная, пожалуй, категория населения того времени, были реальными (и довольными собой) хозяевами жизни. Повторюсь: принадлежать к братвег быть может, и не было повсеместно почетно, но было уж точно не зазорно. Что мог противопоставить безнравственному молодому преступнику на престижной «девятке» копающийся в мусорном баке профессор? Чем мог аргументировать порочность бандитизма нищий и голодный писатель? Какое моральное право имел устыдить затянутого в кожу вчерашнего пэтэушни-ка-качка брошенный на произвол государством ветеран без пенсии и лекарств? Его апелляция к морали и нравственности была бы пустым звуком для молодого парня, которого лихое время вырвало из-за постылого заводского станка и бросило в пучину рисковой, но свободной жизни. Замкнутый круг удалось разорвать только Путину, но об этом лучше меня расскажет в этой главе первый замминистра МВД России в те нелегкие для всех годы Владимир Васильев.

Пару слов о милиции 1990-х. Сразу оговорюсь: для меня плохой милиционер.лучше хорошего бандита. Ибо спросить с милиционера возможность (пусть в большинстве случаев теоретическая) имеется всегда, а с преступника спрашивать некому. Разумеется, милицейское (сейчас полицейское) сообщество в России предельно закрыто, и там царствует круговая порука. Но все же...

Так вот, по моему мнению, распад Советского Союза окончательно и безвозвратно лишил население веры в милицию. Да, быть может, милиции в 1990-е пришлось тяжелее всех. Те же бандиты, которых раньше можно было запросто засадить на 15 суток, теперь могли в отместку грохнуть распоясавшегося мента. Но, господа! Люди ведь не теряли человеческий облик даже у печей Освенцима!

А что такое какой-нибудь столичный участковый 1990-х? Это в большинстве случаев необразованный провинциал, с филологическими потугами, пыхтя, от руки заполняющий протокол (кстати, еще в зависимости от собственного желания и настойчивости человека), но лучше орфографии знающий, что в протокол писать можно, а чего категорически нельзя, дабы не подставить себя, начальство, прокуратуру. И в этом вся суть среднестатистического участкового. Он ориентирован исключительно на внутрислу-жебные интриги, реже на посетителей, но он никогда впрямую не соизмеряет свой труд ни с буквой закона (которую, впрочем, умеет блестяще интерпретировать в выгодном для себя свете), ни с общечеловеческими морально-нравственными ценностями, ни тем более с собственной совестью. Я иногда с тоской смотрю западные фильмы про полицейских. Фильмы есть фильмы, конечно, но вряд ли они все поголовно приукрашивают человечность бобби и копов.

Человечности не хватает российским милиционерам! Взятый нами за пример участковый до предела аморален, по-крестьянски хитер, лжив, беспринципен, жесток, равнодушен, хамоват, криминален, мстителен. Хуже только бандиты. Всякая нестандартная ситуация, выходящая за рамки привычной для него бытовухи, напрягает участкового, раздражает, заставляет не искать решение в законах, а ориентироваться исключительно на свои внутренние ощущения, а затем эти самые законы под них подгонять. Попытаться что-то подсказать милиционеру, в чем-то его переубедить, а уж тем более приструнить, значит, стать его лютым врагом, с которым он расправится всеми подручными средствами по полной программе. (Как же неразумно и легко распределяется власть в обществе!)

Между тем современный участковый по своей миссии давно уже не Анискин, ибо вверенная ему «земля» не глухая деревня, где он провел юность и вышел в люди, а порой центр Москвы. Так нет же: и повадки, и речь, и подходы московских участковых практически не отличаются от манер и принципов работы их коллег из провинции. Вы когда-нибудь видели, чтобы милиционер предпринял хотя бы попытку разуться у вас в доме? На улицах он будет обращаться к вам, точно торговец с рынка: «уважаемый». Тон его глух, груб, раздражителен, агрессивен. Взгляд подозрителен, наполнен неприязнью, в лучшем случае равнодушием.

И если бы дело было только в чисто внешней непрезентабельности российского участкового. Повторяю, более-менее сложные ситуации участковый разрешает на свой лад. Он царь и бог в своем кабинете и на своей «земле». Задние мысли о последствиях своих действий ему чужды. Он всевластен, безнаказан, волюнтарист и самодур. Чаще всего решает дело в пользу той стороны, которая ему импонирует чисто внешне или вызывает жалость. Условно говоря, он умело повернет дело в пользу плачущей женщины, нежели в пользу уверенного в себе мужчины в очках. (Последний раздражает участкового своей самодостаточностью или просто не подходит под стереотип жертвы.) Возможна прямо противоположная ситуация. Скандальная, всхлипывающая, вечно чего-то требующая от участкового женщина может ему надоесть и в мгновение ока стать ему врагом, а спокойный, свой в доску мужик (пусть и в очках), ясное дело, всю жизнь страдает от этой стервы. И тот и другой исход нехитрой мыслительной работы в голове участкового нередко ломает судьбы людей. И самое страшное, что ничего с этим в современной России не попишешь.

Наказать милиционера простому, не обладающему связями человеку невероятно сложно. (Если, конечно, милиционер чем-то не провинился перед коллегами, и они не собрались его проучить.) Круговая порука в московской милиции, разумеется, как следствие распада СССР, не поддается никакому объяснению и оправданию[12]. Добиваться удовлетворения жалобы на действия милиционера, значит, рано или поздно стать сумасшедшим кляузником, которого желательно поставить на учет в психушку.

В этой главе читатель ознакомится с интервью Аркадия Мурашова — первого гражданского руководителя ГУВД Москвы, которого в 1992 году туда назначил мэр Москвы Гавриил Попов. Помимо деталей чисто профессиональных трудностей, с которыми, конечно же, столкнулся новоиспеченный столичный милицейский босс, мне лично больше интересны его воспоминания о том, чему он прежде всего уделял внимание и что считал саботажем подчиненных. Увы, Аркадий Николаевич был одержим политикой. Его смущал не милиционер, не выполняющий свой долг, а милиционер, не желающий разгонять демонстрантов.

В том числе и так после гибели Советского Союза мы потеряли нашу милицию. Впрочем, милиция и сама, похоже, была рада этому. В 1990-е годы она предала и продала свой народ. Постепенно, ненавязчиво, исподволь, считая, что люди ничего не замечают и что нет ничего страшного в том, чтобы взять взятку. К сожалению, все обстояло и обстоит по-другому. Кому не знакома такая мизансцена: патрульный милиционер, обходя территорию у метро, жмет руку или обнимается с кавказцем — торговцем овощами. Вопрос, конечно, не в том, почему он не жмет руку вам, а почему он обнимается с ним? Или. Помните расхожую фразу времен СССР: «Прекратите хулиганить, сейчас милицию вызову!» Скажите, когда вы ее слышали последний раз? Правильно, в те далекие советские времена, когда советская милиция забирала пьяных и гоняла дворовых хулиганов с гитарой.

Для милиции 1990-х понятие «общественный порядок» принципиально изменилось. Его суть, если вкратце, сводится к пожеланию: лишь бы «на земле» не было трупа, остальное — ерунда. И вопящие всю ночь под окнами многоквартирных домов обкурившиеся анаши подростки — ерунда. И алкоголики, облюбовавшие детскую площадку под рюмочную, а подворотню — под общественный туалет, — ерунда. И гастарбайтеры, оставляющие после себя груды подсолнечной шелухи и шатающиеся в обносках по центру города без регистрации — тоже ерунда. О натурально гниющих штабелями бомжах на московских вокзалах я уже даже и не заикаюсь[13]. Требовать от милиции регулярного контроля за соблюдением закона о тишине, значит, как я уже писал, прослыть кляузником-сумасшедшим. Милиция оставила свой народ один на один с улицей, а значит, его предала.

Предала, в том числе и отдав улицы бандитам в 1990-е. Не выполнила свой долг, нарушила присягу. Испугалась. Развратилась. Опустилась. Выродилась. А поди намекни ей, что ж вы, братцы, творите, — ведь не поймет. Не трупы же по улицам валяются в самом деле. И эта психология страшна, безобразна, убийственна.

Напоследок, конечно, стоит оговориться, мол, были же и среди милиционеров исключения. Но вот оговариваться в таком духе мне очень не хочется. Потому что исключения допустимы из хорошего ряда правил, а не наоборот. А если в нашей милиции говорящим примером безумия и деградации сотрудников правоохранительных органов считается лишь майор Евсюков, а выходки его коллег поскромнее — обычными издержками милицейских будней[14], у российской милиции (полиции) будущего нет. А мы с вами — ее заложники.

ВЛАДИМИР ВАСИЛЬЕВ

Владимир Абдуалиевич Васильев - председатель комитета Госдумы по безопасности, генерал-полковник милиции. Родился 11 августа 1949 г. в г. Клин Московской области. В 1997 — 1999 гг. - первый заместитель, а в 2001 - 2003 гг. — заместитель министра МВД. Руководил милицейским штабом по освобождению заложников «Норд-оста» на Дубровке в Москве в 2002 г.

— После развала Советского Союза появилось новое понятие — «откат», то есть не просто взятка, а коррупция. Как и почему она появилась в нашей стране?

— Взятки и злоупотребления, конечно, были и раньше, а вот коррупции в советское время не было, потому что у тогдашнего руководства страны была политическая воля. Я хорошо помню, как при Андропове происходила зачистка московских управлений торговли, общественного питания, рынков и так далее. Тогда сели все! Сели целыми профессиональными структурами — снизу доверху, не исключая и руководства: управление рынками во главе с Чепу-зиным, Иванов — Росвоенторг, Завьялов — общепит, Трегубов — торговля... Отчасти это, конечно, была кампанейщина, но такие зачистки оздоровляли предпринимательские и близкие к ним сферы, поэтому и проводились даже в благополучное в этом смысле советское время. К чему я веду разговор... Злоупотребления, повторяю, были и тогда, но фундаментальная коррупция появилась только в 1990-е годы.

— Имея волю разрушить Советский Союз, у Ельцина не было воли пресечь коррупцию?

— Да, не было политической воли! Более того! Так случилось, что, работая все это время в системе МВД, я хорошо видел процесс становления так называемых рыночных отношений, которым сверху был открыт если не режим благоприятствования, то режим отсутствия противодействия незаконным явлениям, сопровождавшим становление этих отношений. Считалось, что милиция с ее советским менталитетом и поначалу советское же законодательство не дадут развиться рынку.

В результате систему МВД попросту отжали от рыночного процесса, отвели в сторону, и она тут же разложилась. Ни для кого ведь не секрет, что именно в годы становления рыночных отношений возникло много хищнического, нецивилизованного, криминального... и поэтому, когда сотрудники МВД видели, кто и как делает себе капиталы, у некоторых из них возникло убеждение, что войти в этот сомнительный процесс вовсе не зазорно и не зазорно за это получить свою долю, но как раз именно такие рассуждения и оказались самым разрушительным явлением для правоохранительной системы: она потеряла способность бороться с коррупцией в эшелонах власти и в себе самой. В этот период — период трагедии нашей страны, трагедии милицейской системы — из нее тогда ушло много мыслящих людей, это была и трагедия конкретных личностей!

Хочу еще раз подчеркнуть: линия противодействия коррупции в России была утрачена именно в 1990-е годы, когда власть сознательно увела сотрудников органов внутренних дел с фронта противостояния организованной преступности в сфере экономики. Тем не менее милиция иногда прорывалась на этот фронт — в ней всегда было здоровое ядро — в частности, в период премьерства Примакова мы очень неплохо поработали, к примеру, по «АвтоВАЗу»...

— ...но в результате ведь формально проиграли Борису Абрамовичу...

— ...который в своей карьере выше должности заместителя секретаря Совета безопасности не поднимался. Верно. Я потом долго думал, почему мы ему проиграли. Ведь я в то время был первым заместителем МВД и руководителем Главного управления по борьбе с организованной преступностью России, меня курировал непосредственно Анатолий Сергеевич Куликов — в то время министр МВД и вице-премьер правительства России... Силища-то какая! Но главное — мы располагали в то время материалами на самого Березовского. Все грамотно проработали: сначала разогнали поверхностный криминал — это была первая, открытая часть нашей работы, когда мы убрали бандитов с конвейера «АвтоВАЗа», а затем выгнали их и с завода, ну а уже только потом пошли в экономику вопроса... Обнаружили мошенничество с «Евроладой», с размещением в Финляндии; обнаружили лжеэкспорт — машину якобы вывозили за границу, а она стояла себе на стоянке в России — просто штамповали документы, ничего никуда не вывозя; обнаружили массу других незаконных финансовых схем. Березовский ведь — мошенник великого масштаба, не тот, кто берет сапоги по одной цене, а продает по другой — он спекулянт с огромными деньгами; в период смутных времен всегда появляются такие мошенники.

Откуда тогда можно было взять деньги? Спекуляцией и мошенничеством. И вот он нас переиграл. На чем? А все дело было в том, что, отхватывая огромные деньги, он «отшелушивал» от них и таким образом шел вперед; причем это не всегда был чисто криминал — политические процессы тоже требовали финансирования. Со мной самим не раз были беседы разных людей... Говорили: «Ты что, дурак, что ли?! Почему не берешь? Сколько тебе денег надо, столько у тебя и будет». Я знаю, что такие разговоры были и с Куликовым, он этим со мной делился. Просто была такая схема жизни в то время, так что Березовского особенно демонизировать-то не стоит. Он и подобные ему люди искренне верили, что так и надо жить! Парадокс, но та система действительно в какое-то время позволила им решить некоторые вещи! Когда, к примеру, все стояло, пенсии не выплачивались, зарплаты не было, движения не было, эти люди с чемоданами налички приезжали и запускали механизмы... Это я тоже видел. Но тем не менее я отношусь к категории тех людей, которые считают, что эти процессы по некоторым направлениям, которые были стратегически важны для государства, нужно было локализовывать И держать под контролем государства. Тогда бы мы не имели сегодня разоренную оборонку и многое другое. Мы ведь много потеряли, именно упустив контроль... Но, что теперь говорить, не готовы мы тогда были, легко быть умными задним числом.

— На костях СССР поднялись и «воры в законе», ставшие в 1990-е годы не просто недосягаемыми для правоохранительных органов, но и нередко уважаемыми людьми. В чем феномен этого странного явления?

— Когда мне это нужно было по должности, я многих «воров в законе», конечно, знал и с ними встречался. Я не считаю, что тема «воров в законе» трагична, но она интересна и важна для нашей страны, и о ней стоит говорить.

В период, когда правоохранительные органы были искусственно отодвинуты от процесса формирования рыночных отношений, дабы они своими сапогами не вытоптали зеленые ростки бизнеса, в образовавшемся вакууме появилась необходимость в других силовых структурах. Кроме того, в связи с переделом государственной собственности обозначились гигантские возможности для незаконного обогащения, благо МВД было в полуразрушенном состоянии и бесконечно отвлекалось на угрозы иного характера: Чечня, Северный Кавказ. В такой ситуации криминал и поднял голову.

Но главное даже не в этом. В то время советская мораль была активно подвергнута осмеянию и полному забвению, и поскольку морали не осталось никакой, часть общества стала самостоятельно искать себе моральные ориентиры. В ходу были лозунги: «Обогащайтесь!», «Чем меньше законов, тем лучше!». В этих условиях криминальная мораль, которая еще раньше уже сложилась как определенная субкультура, не только сохранилась, а стала усиливаться и влиять на умы людей. Как образец для подражания возник образ вора-одиночки — героя нашего времени, в общем-то неплохого человека, невзирая на кучу судимостей, на которых особо не акцентировали внимание; главное — он боец, противостоит милиции и государству, красиво живет, поет душевные песни... С тех пор, кстати, шансон стал вполне легитимной песней. Произошла романтизация воровского сообщества, и в этом сыграли свою роль и представители культуры, которым «воры в законе» платили за каждую вечеринку, концерты которых организовывались, тиражировались на кассетах...

Существовал ведь гигантский по тем временам теневой оборот денежных средств, который контролировался «ворами в законе». Именно в тот период и появилось понятие «крыша» — воры приходили к коммерсантам и просто «садились» на их неучтенные деньги. Тогда для них это не было опасно, они действовали по сложной схеме, и привлечь их к уголовной ответственности было практически невозможно — даже в США лидеров мафии, как правило, сажают за неуплату налогов, а у нас-то и статьи такой не было. Взять «вора в законе» за то, что он через Витьку-косого, смотрящего на каком-то рынке, вышибал баксы, было невозможно — Витька-косой знал: даст показания на «вора в законе», его живьем закопают, а если не даст показания — из общака заплатят и вытащат его из тюрьмы побыстрее. Так вот эта воровская мораль некоторое время имела свое место в общественной жизни, но потом общество быстро разобралось, что это за мораль; все поняли, что «воры в законе» — это отморозки, негодяи, у которых руки по локоть в крови, а сами они по колено в человеческих слезах, и, как следствие, интерес к ним стал угасать.

— На постсоветском пространстве в 1990-е годы появился новый вид преступления — изготовление фальшивого алкоголя, отправившего на тот свет многие тысячи по-советски доверчивых граждан. Знаю, Вам довелось наводить порядок на этом тяжелом направлении. Чем все кончилось?

— В свое время мне пришлось вырабатывать программу по наведению порядка в сфере оборота и производства алкоголя и реализовывать ее в жизнь в масштабах страны. В этом плане Северо-Кавказский регион хороший пример. В то время только в одной Северной Осетии было около ста нелегальных заводов по производству алкоголя! Стоимость осетинской водки «Исток» была на Камчатке меньше себестоимости водки, производимой на заводе «Кристалл» в Москве. Вдумайтесь! Тогда мы сочли возможным взять в союзники глав субъектов Федерации: договорились с ними, что 50% средств от легализации теневого крепкого алкоголя будут уходить в бюджеты их регионов, а 50% в федеральный бюджет; а прибыль от легализации слабоалкогольных напитков будет уходить в бюджеты республик вообще в размере всех 100%. А если бы мы эти сто осетинских заводов просто закрыли, то люди там начали бы голодать. Да, это была теневая экономика, но экономика! Она кормила и поила людей, создавала рабочие места, а не только роскошь отдельным лицам. Или «Черноголовка», Брынцалов... даже они начали тогда с нами сотрудничать, я их периодически к себе приглашал, и они не сразу, но поняли, что мы их союзники, а не враги. Более того, я даже помню, как мы собирали всех представителей бизнеса на Бахусе у себя в зале коллегии МВД. Мы начинали свою программу с 2—3% алкогольных акцизов в бюджет государства, а пришли к 12%! Тогда — впервые в России — региональные министры, начальники УВД отчитывались не столько по «палочным показателям», сколько по алкогольным акцизам, поступившим в бюджет их региона. Заметили разницу?!

Я уже говорил о том, что криминализированный рынок работает иначег чем рынок цивилизованный. Вот вам пример. Завод «Кристалл» в условиях криминализированного рынка мог производить лишь 30% своей продукции — и это одно из лучших производств в стране! — а когда мы этот рынок хоть в какой-то части избавили от криминального, коррупционного, монопольного влияния, «Кристалл» тут же стал работать на 100% и более. Конечно, руководство завода «Кристалл» и мечтать не могло, что государство вдруг выполнит положенную ему функцию регулятора и заставит всех играть на равных. И еще очень существенный момент, о важности которого я уже упоминал, — мы работали по одному сегменту, но работали всей страной. И это была сила! Зачистка шла от Москвы до Дальнего Востока, стоял стон, но какие деньги пришли в бюджет! Но вот дальше... Все наши начинания закрыли, а нас убрали, потому что мы обогнали время, и все потекло как и раньше.

Москва, февраль 2010 г.

АРКАДИЙ МУРАШОВ

Мурашов Аркадий Николаевич — член политсовета Московского областного регионального отделения партии «Союз правых сил». Родился 2 декабря 1957 г. в городе Жагани (Польша). Экс-сотрудник Института высоких температур АН СССР. Бывший ответственный секретарь Межрегиональной депутатской группы в 1989 — 1991 гг. В 1991 — 1992 гг. — руководитель ГУВД г. Москвы.

— Сразу после начала фактического развала СССР мэр Москвы Попов назначил Вас — сугубо штатского человека, ученого — руководителем столичной милиции. Вас не смущало, что Вы — непрофессионал — возглавили милицейские структуры?

— Представления по поводу милицейского профессионализма у большинства населения навеяны плохими детективами или телесериалами. На основании того образования, которое наши милиционеры получают, назвать их профессионалами крайне сложно. В большинстве своем они дремучие, невежественные во всех отношениях люди. Поэтому любой человек с высшим образованием на голову выше любого «профессионала» из МВД. Прошу мне поверить!

— Были попытки саботажа со стороны Ваших подчиненных и как Вы с ними боролись?

— Были, приведу пример. В июне 1992 года рядом с телецентром «Останкино» был разбит палаточный городок недовольных властью людей, которые пытались терроризировать сотрудников телевидения. Мне очень хотелось помочь моему другу, руководителю «Останкино» Егору Яковлеву, и ликвидировать этот городок, к тому же по этому поводу на меня уже давил новый мэр Москвы Лужков. Задача не ахти какая, но, с учетом взрывоопасности политической ситуации, действовать надо было осторожно. Я дал своему первому заместителю Никитину задание составить план действий по ликвидации палаточного городка. Тот такой план на коллегии и представил.

В нем Никитин просил задействовать в этой операции 5000 солдат внутренних войск, большое количество единиц техники... Короче, запланировал серьезную воинскую операцию. Я ему объяснил, что его подход в корне неверен: зачем воевать с простыми людьми? И велел сократить количество личного состава милиционеров. Через несколько часов, на ночном совещании, он представил новые цифры — практически те же самые, но лишь чуть урезанные. При этом Никитин занимался демагогией: мол, это же народ, зачем же его разгонять... Прямо там же, на совещании, я встал и сказал, что Никитин уволен из милиции. Потом подождал до 5 утра, взял 50 омоновцев, поехал к телецентру, где мы эти несчастные палатки закинули в грузовик и уехали.

— У Вас не было более важных дел, чем разгонять мирный народ? Именно после распада СССР, например, «воры в законе» стали набирали силу.

— Да, в 1992 году, скажем, освободился Иваньков, покойный Япончик, который тут же стал искать со мной контактов: его волновали заполнившие Москву кавказцы. Но разгул преступности, о котором вы говорите, начался позже. В мое время еще не было крупных фирм, поэтому «ворам в законе» не с кого было брать дань.

— Какие попытки реформировать фактически по-прежнему советское московское ГУВД Вы предпринимали?

— Я очень часто обращался к министру внутренних дел Ерину, предлагал различные новшества, но по большей части без толку. Многое упиралось даже не в Ерина. Скажем, трассовое ГАИ в Москве — абсолютно ненужная структура, которая еще со сталинских времен занималась только обеспечением комфортного проезда вождям. Даже Ерин пошел нам навстречу! Но как только идея сокращения трассового ГАИ дошла до Бориса Николаевича, он сразу все зарубил. Единственное, что мне разрешили сократить, так это трассовый отдел ГАИ на Воробьевых горах, поскольку на тех дачах Политбюро уже никто не жил.

...А вы знаете, что было несколько попыток реформировать МВД? Одна при мне. Ельцин после наезда Руцкого поручил Бурбулису подготовить план реформирования правоохранительных органов. Я, Севастьянов и еще ряд людей такой план подготовили, но реализован он не был. В 2002—2003 годах Грызлов, став министром МВД, озвучил план реформы своего ведомства, который был очень похож на наш. Но его тоже не реализовали. Была в промежутке между этими реформами попытка реформировать МВД министром Куликовым. Но он хотел реформировать милицию не в сторону децентрализации, а напротив, стремился все стянуть к федеральному уровню.

— Так что надо было делать?

— Криминальную милицию нужно специализировать, централизовать, федерализовать... СФБ, ФСКН, МВД надо объединить, изменить функциональные полномочия наподобие Федерального бюро расследований. А милицию общественной безопасности, наоборот, полностью замкнуть на местные бюджеты, вплоть до выборности шерифов. Отовсюду вывести следствие — сделать единый следственный комитет. Сегодня же полный бардак: четыре структуры имеют право открывать уголовные дела и вести следствие. Надо очень сильно поменять весь кадровый состав МВД.

— Каковы причины вашей отставки с поста руководителя ГУВД Москвы?

— К маю 1992 года гайдаровские реформы, начатые в январе, уже вовсю развернулись: появились «мальчики в розовых штанишках», в Верховном Совете сформировалась оппозиция... Гавриил в какой-то момент испугался, что все кончится крахом, что начнут искать виновных и вешать их на фонарях, что по всей стране пойдет самосуд. На нервной почве у него и со здоровьем разладилось. В общем, он захотел отползти в сторону, чтобы ни за что не отвечать. В мае 1992 года Попов ушел в отставку с поста мэра Москвы. Я его долго уговаривал: «Погодите немного, Москва будет цвести и сиять, а вы будете только пожинать лавры», то, что случилось при Лужкове. Ведь заслуги Лужкова в процветании Москвы нет никакой. Она процветает не благодаря ему, а вопреки. Так что все нынешние лавры Лужкова автоматически достались бы Попову, если бы он не струсил. Достались бы, впрочем, любому человеку в должности мэра Москвы. Но... Гавриил Харитонович повел себя неадекватно. Буквально на следующий день после его отставки у меня с Лужковым состоялся разговор, в котором он заявил, что изначально не одобрял моего назначения и что ему во главе ГУВД нужен кадровый генерал. Пожилой, седовласый, солидный... После моего ухода никакие реформы из тех, что пытался провести я, возобновлены не были. Зато, поскольку ничего не делалось, милиция разлагалась и к сегодняшнему дню разложилась полностью. Сегодня милиция реально не работает, ее нет. Милиционеры занимаются своими делами: кто-то кого-то «крышует», кто-то обирает гастарбайтеров... Почему сегодня в стране исчезла оргпреступность? Да потому, что ее функции ушли к милиции. На стрелки и разборки сегодня ездят майоры и полковники МВД.

Москва, октябрь 2010 г.

Глава пятая.  «САТАНА» НА СТРАЖЕ РОДИНЫ, ГИБЕЛЬ «БУРАНА». КОСМОС

В 1990-е годы Россия обязана была разде-лить участь Советского Союза. Так по крайней мере, как уже знает читатель, мыслили в Вашингтоне, принуждая в начале 1990-х Бориса Николаевича Ельцина подписывать тайные соглашения. И впрямь? Уж коли Ельцин легко оборвал от России братские Украину (бывшая Малороссия) й Белоруссию, то с какой стати ему насильно удерживать мусульманские регионы: Башкирию, Татарию, Северный Кавказ. Логика, конечно, в этих размышлениях есть, но только для тех, кто не знает Бориса Николаевича. А у Бориса Николаевича было одно качество: он ценил власть пуще жизни. Что стало и косвенной причиной распада Советского Союза, и одновременно причиной целостности России.

Читатель, конечно, догадался, к чему я клоню. Маниакальная жажда быть только первым руководителем государства подвигла Ельцина в декабре 1991 года к подписанию Беловежских соглашений[15], то есть к формальному убийству СССР. Но эта же болезнь (извиняюсь, черта характера) не позволяла Ельцину пустить на окончательный самотек процессы распада России. Ельцин физически не смог бы пережить расползание территорий у него, хотя еще вчера вырвал с мясом Россию у Горбачева.

Так-то оно, конечно, так, но уверен, что никто с ельцинскими властными амбициями на Западе считаться не собирался, процесс распада России запустили бы без его согласия (и ведь запускали, если иметь в виду Чечню) и развалили бы, если бы не одно «но». «Ядерный чемоданчик». Вернее, тот факт, что все 1990-е годы у России на вооружении (с советских времен, естественно) находилась 36-я ракета, она же «Воевода» для русских и «Сатана» для американцев. Боялись ее янки пуще смерти. Еще бы — 12 минут лета до Вашингтона, 10 боевых зарядов при 40 отвлекающих. Это вам, понимаешь, не какая-то словесная загогулина о российско-американской дружбе, это аргумент повесомее[16].

Поэтому-то и не высадился в горах Чечни миротворческий контингент НАТО — взять под защиту диких, но независимых горцев. Да что Чечня. Она, конечно, была самым главным бельмом на глазу ельцинского демократического режима, но ведь были в России и другие нарушения прав человека, на которые Атлантический альянс под диктовку Госдепартамента США непременно среагировал бы, не будь у Ельцина растреклятой «Сатаны».

Ну, например, взял бы под свое крыло (ракетно-ядерное, естественно) Уральскую республику (не путать с административной единицей России — Свердловской областью), когда Россель выпустил там свою валюту. (Собрался, понимаешь, стать президентом независимого государства!) Или. Намекнул бы Шаймиеву, что государство Татарстан вполне возможно как независимое от России, даже несмотря на то, что находится в ее сердцевине и не имеет внешних границ ни с одной из стран мира. А идеи такого рода, как помнит читатель, вовсе не были литературной абстракцией вроде «Невозвращенца» писателя Кабакова. (Вот уж, к слову, гениальное произведение, предвосхитившее 1993 год всего-то за пару-тройку лет до расстрела Белого дома.) Они всерьез обсуждались на бесконечных теледебатах солидными политологами, публиковались в федеральных газетах за подписями известных журналистов, стояли в повестках дня различных форумов неправительственных организаций типа «Открытого общества», находившихся на содержании у Сороса и К°. Короче, до распада России было полшага. Но бог уберег. Точнее, «Сатана». (Читатель помнит, какое внимание привлекла на Западе работа советского разведчика-перебежчика «Может ли территория бывшей сверхдержавы стать полем боя?»).

Умирание Советского Союза в 1990-е годы происходило по-разному. Одни процессы, вроде рассмотренной в предыдущей главе деградации милиции, откровенно бросались в глаза обывателю, поскольку он терпел от них издержки, другие шли незаметно, правда, были от этого не менее губительными для отечественной государственности. В этой главе речь пойдет и о гордости советской эпохи, ее коньке, отраде, научно-техническом подвиге — о космосе. Космос, вероятно, единственная из отраслей народного хозяйства СССР, которая была вне конкуренции во всем мире. По достижениям космической отрасли мы были без преувеличения впереди планеты всей. И даже замахивались на покорение Марса. (Подробности расскажет ниже главный по советской оборонке и космосу Олег Бакланов. Это Олег Дмитриевич занимался внедрением «Сатаны» и конструированием «ядерного чемоданчика».)

Мое детство пришлось на эпоху «Союза» — «Аполлона». Гагарина я, в силу возраста, не застал. Но ощущение гордости за страну, причастность к ее великим устремлениям испытал сполна. Мне искренне жаль новое поколение, которое лишено возможности вдруг увидеть посреди фильма не рекламу, а заставку «Интервидения» и услышать чеканный голос (а не скороговорку а-ля Запад) диктора: «Говорит и показывает советское телевидение! Начинаем прямую трансляцию запуска космического корабля...» Впечатление от прорывающей на твоих глазах атмосферу космической ракеты передать сложно. Быть может, общее ощущение мощи государства, где ты живешь. И, соответственно, правильности устоев этого государства. Сопричастность к неземному подвигу. К чему-то необычному. Красивому. Нужному. Смелому. Вот ведь знала советская власть, что нужно показывать людям, кроме партийной нуднятины.

Уверен, что любовь и преданность советской родине у большинства, кто испытывал такие чувства и, соответственно, сожаление о таком ее конце, во многом базируются на сходных ощущениях. А вовсе не на партийной демагогии и формалистике комсомола. Это в 1990-е, когда умер советский космос, умелые манипуляторы сознанием масс ловко сместили акценты. Ах, ты тоскуешь по «совку»? Значит, тоскуешь по партийным собраниям и очередям за колбасой.

Полноте, господа! Советский Союз — это не изжившие себя секретари райкомов, они-то как раз ловко устроились на костях СССР (один Ходорковский чего стоит!). Советский Союз — это космические спутники и корабли. Космонавты. Ракетоносители. Космодромы. Звездный городок.

В начале 1990-х годов космос выпал из моего поля зрения. Во-первых, за многие годы успехов на этом поприще советской власти стал непоколебимой данностью, а посему не столь привлекательным, как в детстве-отрочестве, явлением. А во-вторых, жизнь вокруг менялась столь стремительно, что думать о чем-то стороннем не всегда и сил, и воображения доставало.

Впервые, помню, космическая тема всплыла, когда я увидел нашумевший в годы перестройки «Буран» в парке Горького (стоит и поныне). То ли в качестве экспоната. То ли в качестве какого-то аттракциона. В любом случае зрелище было грустное. Удар по детским ярким воспоминаниям и ощущениям, с ними связанным. Я не знал деталей, почему «Буран» нашел свое последнее пристанище в таком странном месте, как городской парк, но поскольку СМИ того времени были пропитаны самоуничижительными разоблачениями неудач советской власти во всем: от сельского хозяйства до космоса, не осталось ничего, как списать (без злорадства, впрочем) грустный конец «Бурана» на очередное фиаско коммунистов. Тем более, кажется, где-то что-то читал о неудавшемся проекте многоразовых советских кораблей...

Спустя несколько лет космическая тема неприятно кольнула меня еще раз. Когда я узнал о космическом туризме. Сначала, признаюсь, не поверил. Дело было в середине 1990-х, и к этому времени скептически в отношении такого рода информации не мыслил разве что умственно отсталый человек. Достоверность сведений меня, впрочем, не сильно занимала, ибо космический туризм прекрасно вписывался в общую картину постсоветского технологического краха и мародерства на мощах советской индустрии. Плохо в то время было все и везде. Продавалось все и вся. Так отчего бы космическому туризму не быть правдой?

Но на этом космическая тема не сошла на нет. Примерно в то же время в телевизор просочилась информация, что в космос собирается помощник президента Ельцина по национальной безопасности Юрий Батурин. Что тут скажешь? Посмеялись с приятелем над очередной журналистской уткой: чиновникам такого уровня, мол, заниматься нечем, что ли? Тем более Ельцин на экране ехидно переспросил помощника: «Вы что, правда в космос собрались?» Смех смехом, но в 1998 году Батурин в космос полетел. Полетел еще раз и в 2001-м. И провел на орбите 19 суток! Не знаю даже, что и сказать. Грустно, если оказывается, что любой непрофессионал вот так запросто может быть вознесен в героический для меня с детства ранг летчика-космонавта.

(Юрий Михайлович, впрочем, вероятно, исключение из правил, ибо является многогранным человеком: знает 6 языков, действительный государственный советник I класса, а также секретарь Союза журналистов России. Ни дать ни взять — вундеркинд).

Обращаясь к нашим экспертам по теме космоса, хочу сказать вот что. Я был счастлив узнать от дважды Героя Советского Союза летчика-космонавта Светланы Савицкой, что все не так уж плохо на сегодняшний день в ее отрасли. Я был счастлив узнать от Олега Дмитриевича Бакланова, что «Буран» — не пример технологической агонии советской власти, а одна из жертв гибели Советского Союза.

О «Сатане» мы с вами уже поговорили.

ОЛЕГ БАКЛАНОВ

Председатель совета директоров корпорации «Рособщемаш». Родился 17 марта 1932 г. в Харькове. В 1983 - 1985 гг. - министр общего машиностроения СССР. В 1988 - 1991 гг. — секретарь ЦК КПСС по оборонной промышленности и космосу. Член ГКЧП.

— После распада СССР, в 1990-е годы, выяснилось, что казна государства пуста. И этот факт стал серьезным упреком канувшей в Лету советской власти. А это правда, что многие страны до сих пор должны Советскому Союзу за оружие?

— На момент распада СССР наши союзники должны были нам за поставки оружия 150 миллиардов долларов. Но все эти долги отдали Авену (в 1991—1992 гг. министр внешнеэкономических связей России. — Прим.авт.). Что он с ними делал, не знаю. Но к нам эти деньги не вернулись.

И рынки мы эти потеряли. Потому что, например, практически не делаем самолетов. В 1950-е годы, когда я работал регулировщиком системы слепой посадки самолетов, мы делали 100 тяжелых машин в месяц. 300—350 легких. Сегодня, быть может, всего 10 машин. Причем тяжелые не делаем вовсе. Летаем на оставшемся десятке тяжелых машин. Мы не делаем вертолетов. Не делаем флот.

— Символом фактического удаления из власти президента СССР Горбачева стала передача Ельцину «ядерного чемоданчика». Кстати, знаете, как он устроен?

— Мы его делали. Внедряли в Ленинграде. Дело в том, что весь ядерный потенциал России находится в 30-секундной готовности. И если президент после консультаций с министром обороны или без них нажмет кнопку, ракетные комплексы уйдут в полет. Соответствующие шифры «чемоданчика» определяют полетное задание.

— Зная, в каком порой состоянии бывал, например, президент Ельцин, сам собой напрашивается вопрос: контролируется ли адекватность первого лица страны в момент его общения с «ядерным чемоданчиком»?

— Что касается контроля за первым лицом, то могу сказать, что я владел техникой, а в эти процедуры подробно не вникал. Хотя знаю, что есть специальная группа офицеров, которая обслуживает этот аппарат. Президент может приказать им, например, подготовить поражение Вашингтона, а потом приказать уйти. Но я не знаю, уйдут они или нет. Это будет зависеть от того, в каком состоянии будет находиться высшее лицо государства. С моей точки зрения, они должны быть подготовлены и на этот счет.

— Советской оборонной промышленности Вы отдали всю жизнь. Любопытно Ваше мнение: за счет какого вида вооружений постсоветская Россия все же оказалась способна противостоять США в 1990-е годы?

— Исключительно благодаря 36-й ракете. Мы ее называем «Воеводой», а американцы «Сатаной». Ее уникальность в том, что она имеет 40 ложных целей и 10 боевых блоков. То есть в случае запуска «Воеводы» противник увидит 50 угрожающих ему блоков ракеты, но не будет знать, какие из них отвлекающие, а какие боеспособные. Соответственно, полностью локализовать «Воеводу» ему будет сложнее. Эта ракета избыточна по своей мощности. У нее минометный старт: 200 тонн выбрасываются в одну секунду из шахты и уходят в небо. В зависимости от конкретной цели 12—30 минут полета до США.

— Валентин Фалин утверждал, что для того, чтобы не бояться США, достаточно было окружить их подводными бомбами. Не тратиться с помощью минирования на гонку вооружений, погубившую в результате Советский Союз.

— «Окружить их подводными бомбами», «минирование»... Да, были подобные проекты. Собирались, например, создать торпеды, которые должны были с большой скоростью идти к американским берегам. И поражать их. США ведь континентальноостровное государство. Всякие были проекты. Но если бы их начали воплощать в жизнь, это не осталось бы тайной для американцев. Поэтому от них и отказались. Но добавлю, что подобная работа в разных направлениях была и будет вестись всегда.

Фалин — уважаемый, принципиальный человек, но то, что США измотали Советский Союз гонкой вооружений, — байки. Или, по крайней мере, неоднозначная трактовка. Ну, наращивали они ее. И что? У них было больше возможностей, вот и наращивали. В мою бытность секретарем ЦК США тратили до 400 миллиардов долларов на вооружение, а мы толклись на 80 — всего 12% бюджета СССР. И при этом обеспечивали паритет.

— В 1990-е годы ходило много слухов о климатическом и психотропном оружии.

— Осязаемого, управляемого и контролируемого именно в виде оружия нет. Это пропаганда.

— Вы в СССР отвечали еще и за космос. Куда в 1990-е годы делся знаменитый «Буран»? Вам не горько, что мы свое слово в деле многоразовых транспортных космических систем так и не сказали?

— Еще как сказали! Но «Энергию — Буран» убили! Я был председателем его приемной комиссии, поэтому знаю, что говорю. А ведь благодаря «Энергии — Бурану» уже маячил полет на Марс. Об этом мало кто знает, но планы были. Мы же создали новую размерность! Нынешние космические аппараты имеют внутренний диаметр не более 3 метров. Год летать в космосе в таких условия — с ума можно сойти. А «Энергия — Буран» внутри был больше 50 метров! На базе технологий новой размерности мог быть создан космический корабль для выхода на опорную орбиту — 200—300 километров. Там можно было монтировать из этих модулей космический поезд с запасами воды, пищи и так далее. А уже оттуда стартовать на Марс. Ведь только туда лететь год, а потом еще и год обратно. Человечество рано или поздно к этому придет.

Кроме того, для «Энергии — Бурана» был создан 740-тонный двигатель. Он позволял выводить на опорную орбиту 105 тонн. А сегодняшняя челомеевская ракета выводит максимум 22 тонны. Это потом из этих 22-тонных модулей мы наращиваем станцию в космосе под 200 тонн. Понимаете? Кстати, планировалось форсирование двигателей «Энергии — Бурана», после которого мы могли бы выносить на орбиту 180 тонн. Представляете, какой бы это был рывок в космос?

— Применялись ли в 1990-е годы Ваши разработки в гражданской жизни?

— Нет, конечно. Хотя, например, представляете, какую нервную систему нужно иметь летчикам, чтобы отвечать за посадку самолета с 500—700 людьми на борту? А ведь все это уже можно делать в автоматическом режиме, если использовать ту систему, которую мы наработали при разработке «Бурана». Мы ведь посадили его без космонавтов! Даже американцы этого делать не умели. Надо немножко потратиться, переоборудовать аэродромы и насытить соответствующей техникой самолеты. Но Ельцин закрыл эту тему. Но если бы только ее! Он «закрыл» весь Советский Союз!

Москва, август 2011 г.

СВЕТЛАНА САВИЦКАЯ

Светлана Евгеньевна Савицкая — депутат Госдумы, первая в мире женщина-космонавт, вышедшая в открытый космос, вторая женщина-космонавт в мире. Родилась 8 августа 1948 г. в Москве. Дважды Герой Советского Союза, заслуженный мастер спорта СССР.

— Крушение Советского Союза аукнулось на многих отраслях народного хозяйства. Но особенно больно — на стратегических. Правда ли, что одним из своих первых указов Гайдар запретил государственным российским банкам финансировать ракетно-космические предприятия Министерства общего машиностроения?

— Да! Да! Запретил! Мне и Каторгину, впоследствии руководителю НПО «Энергомаш» — фирмы, которая делает наши лучшие двигатели для ракетно-космической отрасли, а тогда тоже народному депутату СССР, пришлось решать вопрос о разблокировании этого запрета Гайдара. Советский Союз тогда еще не был развален, но тем не менее Гайдар сумел запретить всем российским банкам — а большинство предприятий, имеющих отношение к космической отрасли, располагались на территории России — такое финансирование. Примерно 7—10 дней такого финансирования не было. Мы как депутаты пошли к премьер-министру правительства России Силаеву и сумели убедить его снять гайдаровский запрет.

— Зачем Гайдару понадобился этот запрет?

— Действительно, зачем? Это была самая конкурентоспособная наша отрасль. Поэтому он и запретил финансировать ее, а не обувную, мясо-молочную или автотракторную отрасль. Вам понятно, на чью мельницу лили воду и чьи интересы отстаивали эти ребята?

— Понятно. Кто еще поименно?

— Гайдар, Чубайс, все те, кто сейчас, так сказать, расселся по разным углам. Кудрин ведь тоже был в команде Гайдара в свое время, в Минфине. Все эти младореформаторы... их можно долго поименно называть.

— В то время ведь и активное сотрудничество с американцами, с НАСА, началось?

— Оно началось позже. После того как мы как страна развалились, года через полтора.

— Это был позитивный момент? Я имею в виду сотрудничество.

— Я уверена, для того и разваливали, ущемляли нашу ракетно-космическую отрасль, чтобы она оказалась без денег и мы те наработки и ноу-хау, которые были созданы за счет советских налогоплательщиков — а ведь колоссальные средства были вложены! — за сущие гроши передали американцам. Нас попросту толкнули в объятия американцев, чтобы мы фактически задаром им все отдали. В этом преуспели в свое время Черномырдин, гендиректор Росавиакосмоса Юрий Коптев. Тут надо сказать, что до прихода Черномырдина Гайдару было не до активного вмешательства в дела ракетно-космической отрасли — он занимался экономикой, а те люди, которые от имени России вели переговоры с американцами, на их условия не соглашались. Эти люди сформировались в советское время, и в их представления о сотрудничестве предложения американцев не вписывались.

Потом премьером России стал Черномырдин, которому предстоял первый официальный визит в США. Во время таких визитов обычно подписываются какие-то важные, знаковые соглашения. Вот тогда быстренько отстранили отечественную команду переговорщиков по ракетно-космическим делам, которые были до этого, и назначили новую под руководством Коптева. Послали их в Штаты. Через полтора-два месяца те вернулись и сказали: «Все готово! Можете ехать подписывать...» Гор — Черномырдин, известные договоренности. Они аукались нам очень долго. И только, по-моему, полтора-два года назад все, что было в этих договоренностях, перестало иметь юридическую силу. Мы перестали задаром катать в космос американцев. Ведь после очередной катастрофы с «Шаттлом» они два с половиной года вообще туда не летали, и они обязаны были нам платить за то, что мы доставляли на орбиту их астронавтов. Но коптевско-черномырдинские ребята наподписывали таких соглашений, что мы юридически были обязаны бесплатно возить туда американцев.

А потом, когда эти договоренности кончились, американцы были очень недовольны. В следующем году заканчиваются их полеты на «Шаттлах», и за доставку их астронавтов на орбиту они будут нам платить. Уже сегодня это отчасти происходит. С трудом, но происходит. Руководитель Роскосмоса Перминов бился за это года полтора после того, как его назначили на эту должность. Так что корни тянутся из 1990-х. Черномырдинско-коптевско-гайдаровские. Зато сейчас у этих господ в личном плане все в шоколаде: в Америке у них все друзья и так далее. Думаю, что и в космическом туризме их следы тоже есть.

— Космический туризм — еще одно прямое следствие крушения СССР. Кому понадобилось коммерциализировать космос?

— Я думаю, он помогает зарплатам тех, кто его организует. Зарабатывают деньги, катая богатых бу-ратино в космос.

— И сколько это стоит?

— Сначала стоило 20 миллионов долларов, сейчас уже под 30, насколько я знаю. Сюда входит подготовка к полету и сам короткий полет — 7—10 дней. Но, повторяю, можете быть уверены, что сами космонавты с этого ничего не имеют. Отчасти имеет что-то государство, отчасти коммерческие структуры, которые участвуют в организации этих полетов. А уж как эти коммерческие структуры функционируют... я думаю, там как-то косвенно присутствуют, через других лиц, и сами государственные чиновники. Как всегда!

— Разведывательные космические спутники появились едва ли не одновременно с мирным освоением космоса. Так?

— Ну, космонавтика ведь имеет двойное назначение. Разведка всегда есть и будет. Это нормально.

— Не секрет, что практически весь российский космос — задел времен СССР. Знаменитый «Глонасс» — это российская или советская система?

— Вообще-то, ее начинали разрабатывать в СССР! Работы, может быть, шли под другими названиями, но начиналась они тогда. Просто в 1990-е годы, с их дефолтами, эти работы не финансировали. Хорошо, что мы хоть «Тополь» тогда сумели все-таки сделать.

И то, если бы не твердые позиции КПРФ, которые были в Госдуме в 1990-е годы, мы могли и «Тополь» до ума не довести. У нас были возможности принять решение: не распылять выделенные средства, а направить их конкретно на доработку «Тополя». «Тополь» тоже, кстати, советский задел!

— В 1990-е мы отстали от американцев в космосе? У них вон есть марсоход, а у нас нет.

— Марсоход — это не показатель. Надо будет, мы легко марсоходов наделаем, это не так сложно.

— «Шаттл» у них опять на МКС полетел.

— Ну и что? Они в следующем году все «Шаттлы» на прикол ставят. И если мы не будем их возить на орбиту в кораблях, которым уже лет тридцать, американцы туда не попадут. Ресурс их «Шаттлов» закончился. Тот, который сейчас полетел, — это его последний полет. После этого, по-моему, у «Атланти-са» в запасе всего только один полет и остается. Так что американская астронавтика теперь во многом будет зависеть от России.

— Насколько я знаю... может быть. Вы меня поправите, за всю советскую историю освоения космоса человеком никто не погиб непосредственно на орбите...

— ...только при посадке в основном.

— Двадцать два человека.

— У нас при старте не погибали, только при спуске... Комаров и экипаж из трех человек: Добровольский, Волков, Пацаев. На этапе спуска. Самые опасные этапы: выведение на орбиту и спуск. У американцев погибло больше. У них, во-первых, трое погибли — просто сгорели на земле, когда готовились. На тренировке, за несколько дней до полета. И два «Шаттла» по семь человек, и в каждом по две женщины. Считайте, сколько это...

— Не секрет, что первые космонавты были обеспеченными людьми. Правда, что им за полет давали автомобиль «Чайка»?

— Не знаю, я не была первым космонавтом... «Волгу» давали. «Чайку» никому не давали. Всем известная «Волга» Гагарина стоит в городе Гагарин на постаменте.

— Можно сравнивать материальное обеспечение космонавтов эпохи Советского Союза и тех, кто стал летать в космос после его исчезновения?

— Вы знаете, я думаю, что космонавтам-то и тогда грех было жаловаться, и сейчас. Космонавты жили очень неплохо относительно тех граждан, которые в то время жили рядом с ними. Поэтому мне всегда неприятно — космонавты-то этого никогда не говорят, — когда наши выдающиеся советские спортсмены, фигуристы, хоккеисты, вдруг начинают жаловаться, что они были обделены в то время. Это стыдно и недостойно! И Третьяк, и Роднина, и другие... ключики от квартиры в центре Москвы — пожалуйста! Ради бога! Машину — пожалуйста! Перепродавали, новую покупали. В шоколаде были даже по сравнению с космонавтами, наверное. Чего жаловаться? У вас все было бесплатно! Вас тренировали бесплатно! Сейчас бесплатно не потренируешься и до такого уровня бесплатно не дойдешь. Из космонавтов никто, кстати, не жалуется. Они и сейчас неплохо получают за полет. Но не олигархи, конечно.

— Сколько получают?

— Там сложная система, контрактная. Я не могу сейчас сказать, все зависит от того, были выходы в открытый космос или не были. Какие выходы были, какие работы велись... За короткий полет — одно, за длинный — другое. Не хочу называть никаких цифр, потому что контракты у них закрытые, не разглашаются, но я вас уверяю, что на эти деньги сейчас квартиры не купишь. Может быть, можно купить какую-нибудь среднюю машинку. Но опять-таки, кто — сколько: если человек год летает, имеет десять выходов, он получает больше. А если он летал мало, да еще что-то там запорол, совершил какие-нибудь ошибки — с него вычитается штраф.

— Можно сказать, что на Вас, по большому счету, практика полетов женщин в космос в нашей стране закончилась?

— Почему? После меня должна была лететь мой дублер Ира Пронина. А слетала еще Кондакова, супруга Рюмина. Вот там, наверное, был блат. Почему я так думаю? Потому что разогнали всех тех, с кем я пришла в отряд космонавтов, тех, кто мог бы летать... Два-три человека точно были подготовлены для полетов. Так вот, их сначала разогнали, сказав, что космической программы больше не будет — это было сразу после развала СССР: «Идите, девочки, на пенсию». Убедили уйти. А когда они написали заявления, когда их уже сняли с должности, через полгода жена Рюмина, который был тогда зам генерального конструктора, Кондакова пришла в отряд, и тут же под нее вновь появилась женская программа.

Москва, ноябрь 2009 г.

Глава шестая. НАУКА НЕ СДАЕТСЯ. ПРЕВЕД, ИНТЕРНЕТ!

Успехи советского космоса, о которых вы прочитали в предыдущей главе, конечно, прежде всего заслуга советских ученых. К ученым в СССР относились с уважением и пиететом. Они были обласканы властью[17]. Сталин первый не стал скупиться на премии, дачи, квартиры и ордена для представителей науки. Те отвечали ему взаимностью. Атомная, водородная, нейтронная бомбы были созданы в кратчайшие сроки и заложили основы сегодняшней обороноспособности России. При Брежневе и Хрущеве такое положение дел сохранялось. Академики Академии наук СССР имели зарплаты в 1500 рублей, больше, чем члены Политбюро. Их именами называли улицы в городах и корабли. Они имели дачи в академических поселках ближнего Подмосковья, были прикреплены в закрытой системе спецраспре-делителей, то есть получали дефицитные продукты регулярно и без очередей.

Недурно в СССР жили и рядовые ученые. При советской власти за ученую степень автоматически полагалась прибавка к жалованью — около 100 рублей за кандидатскую, за докторскую, соответственно, выше, и лишние квадратные метры жилой площади. Сегодня в это сложно поверить, но это так. Моей матери, например, в СССР за степень кандидата химических наук начислили аж 9 квадратов сверх установленной нормы. То есть меняли мы квартиру самостоятельно, но излишки площади нас по вышеуказанной причине не страшили.

Конечно, такой вид распределения материальных благ в обществе ограниченных материальных возможностей не оставался незамеченным людьми, к науке никакого отношения не имеющими. В этом смысле блестящий пример такого рода мазуриков описан в уже упоминавшейся мной книге Юлия Дубова «Большая пайка», где прототип покойного ныне Патаркацишвили покупает у прототипа Березовского ученую степень. Так откровенно ни докторскими, ни кандидатскими степенями в СССР, конечно, в массовом порядке не торговали. А вот проталкивания нужных людей в ученые было сколько угодно. Поэтому к концу существования Советского Союза, например, кандидатские степени уже не имели такого значения, как лет за 20 до этого, но тем не менее желание их защитить выказывали многие.

Все рухнуло в начале 1990-х. Я, что называется, в теме не понаслышке, ибо со всех сторон принадлежу к научной семье, поэтому могу засвидетельствовать тотальное падение интереса к рядовой науке в постсоветские годы не с чужих слов, а, что называется, из первых родственных рук. Быть ученым стало не только не выгодно, но и не престижно. А само слово приобрело насмешливый характер, ассоциировалось с неудачниками новой жизни, да и вообще стало анахронизмом.

Ученые, впрочем, как и все люди, были разные. Кого-то тотальная инфляция с девальвацией загнали на вещевые рынки, сделали «челноками» — перевозчиками китайского ширпотреба, а то и просто выбросили на улицу без всякой работы и перспектив. Многие из этих бедолаг спились, сошли с ума, заболели. Советская власть ведь, как добрая мать, опекала людей умственного труда лучше и заботливее, чем любую другую категорию населения. Кроме ученых, солидно зарабатывали, например, писатели. А тут все накрылось медным тазом. Было отчего прийти в отчаяние.

Впрочем, не все специалисты грызть гранит науки были не готовы к свежему, но колючему ветру перестройки. Упоминавшийся выше Борис Абрамович Березовский — советский физик-математик, доктор наук, вполне вписался в непростое время, а после развала Советского Союза даже попытался это время формировать. Так что сетовать на общую неприкаянность всего ученого класса чохом не приходится.

Тем более если вспомнить, что большинство ярких персон перестройки — как правило, борцов с советской властью, тоже были учеными. Гавриил Попов заведовал кафедрой экономики в МГУ. Ирина Хакамада преподавала в вузе экономику. Егор Гайдар ведал экономикой в центральной партийной газете «Правда», был ведущим научным сотрудником в академическом институте. Юрий Афанасьев руководил Историко-архивным институтом в Москве. Анатолий Собчак, как известно, был профессо-ром-юристом. Юристом же был и Владимир Вольфович Жириновский. И, наконец, второе лицо в ельцинской России Руслан Хасбулатов до того, как пришел во власть, был профессором института им. Плеханова.

Многие из этих бывших советских ученых сами расскажут об этом периоде своей жизни и о том, как он повлиял на их политические взгляды, а я хотел бы остановиться вот на каком моменте. Как видит читатель, все эти люди добились очень не слабых карьерных высот в Советском Союзе, но многие из них почему-то стали главными его хулителями и разрушителями. Парадокс? Конечно! Лучше всех его, на мой взгляд, объяснил в моей предыдущей книге[18] Сергей Кара-Мурза: «К тому времени Ельцин уже был лидером довольно большой системы, которая сильно влияла на сознание нашей интеллигенции. Я имею в виду наших диссидентов. Ведь диссиденты приняли

Ельцина, когда он еще был секретарем московского горкома партии. В этой должности Ельцин несколько раз проводил с ними встречи. Помню, один из руководителей института науки и техники, где я тогда работал, регулярно ходил на такие встречи с Ельциным, а после них устраивал собрания в институте, где рассказывал, какой Ельцин хороший, как он себя вел, на какие вопросы отвечал, а какие задавал сам. То есть ельцинский месседж доходил до определенных кругов не столько посредством СМИ, сколько через эту, молекулярную, скажем так, систему».

Чувствуете, куда ветер дует? Уж коли сама советская власть в лице аж первого секретаря столичного горкома заигрывала с диссидентами, потворствовала антисоветским настроениям (осторожно, конечно) и откровенной критике советской власти, то что взять с амбициозных ученых, которые, к слову, и по миру к тому времени успели покататься, а значит, не понаслышке знали, на каком материальном уровне живут там их коллеги. Так что, как пишет тот же Сергей Кара-Мурза, это был «духовный выбор» научно-технической и творческой интеллигенции (не всей, конечно): «К этому времени для многих представителей нашей элиты советская власть была уже в тягость. Те, кто проникся ощущением собственной элитарности, считали советский строй кондовым, крестьянской общиной, которая с голоду помереть не даст, но будет держать за горло. При этом большинство представителей советской элиты вовсе не хотело никакого капитализма. Просто как только в политическом укладе Советского Союза забрезжило что-то новое, советская элита в эту дыру кинулась с головой».

Про «дыру» Сергей Георгиевич тоже подметил здорово. Так желаемые научной интеллигенцией ветры перемен сыграли дурную шутку фактически со всеми упомянутыми мной учеными. Проследим постсоветскую судьбу этих адептов перестройки, ее пламенных борцов и радетелей. Трагичней всех сложилась судьба Собчака с Гайдаром. Они на физиологическом уровне не выдержали издержек гласности, а проще говоря, шквала критики в свой адрес и градуса народной ненависти по отношению к себе. Оба скончались в достаточно раннем возрасте. Анатолию Александровичу довелось к тому же при жизни пережить дамоклов меч уголовного преследования. Руслан Хасбулатов «всего лишь» отсидел полтора года в тюрьме, куда его упрятал Ельцин, и вернулся в альма-матер, возглавил кафедру мировой экономики родной «Плешки», правда, уже с приставкой «член-корреспондент», дали себя знать дивиденды пребывания у власти. (Березовский, кстати, тоже не терял даром время, когда стал одним из руководителей Совбеза России — успешно баллотировался в членкоры РАН. Поди, откажи главному другу Семьи.) Юрий Афанасьев демонстративно, в знак несогласия, покинул политику в 1993 году и стал почетным президентом Российского государственного гуманитарного университета (бывшего МГИА), а его ректорское место купил Леонид Невзлин, подельник Ходорковского, которого за организацию убийств сегодня разыскивает Интерпол. И, наконец, Гавриил Попов тоже демонстративно ушел из политики в 1992 году и сегодня возглавляет Международный университет в Москве, который сам и создал в 1989 году.

Как видите, хождение ученых-демократов во власть печально закончилось для них же самих. А сбежав из власти, вернулись они на насиженные в советское время места благодаря заработанному в советское время научному авторитету. Удачно сложилась политическая карьера только у одного упомянутого мной ученого — у Владимира Жириновского. Но Владимир Вольфович никогда себя демократом и не считал. Быть может, в этом залог его политического успеха?

Крупнейшая геополитическая катастрофа — гибель СССР — породила, как водится, и новые явления в самом научном мире. Точнее, околонаучном. Все помнят господина Кашпировского, нарекавшего себя психотерапевтом с ученой степенью. Естественно, что в нормальные советские времена такие шарлатаны не то что на телевидение, дальше приемной комиссии солидного вуза не прошли бы. Но на то оно и смутное время, чтобы рождать героев — темных личностей. Кашпировский из них лишь наиболее яркий пример. А сколько еще их было? И ведь покупались на онаученные привороты не только темные старушки-провинциалки, а вполне светские просвещенные люди. В главе «Монстр Телевидение» бывший руководитель Гостелерадио СССР Леонид Кравченко расскажет, как и почему протолкнул на центральное телевидение психотерапевта Кашпировского.

Разумеется, в этой главе стоит упомянуть об утечке мозгов на Запад. Факт есть факт — из 4 миллионов эмигрировавших с 1992 года за рубеж экс-совет-ских граждан немалая доля приходится на ученых. Причем на ученых экстра-класса, которые сегодня двигают американскую, немецкую или японскую науку. И ни для кого это не секрет.

Тем не менее, если верить российскому ученому номер один Жоресу Ивановичу Алферову, фатального падения фундаментальных наук не произошло. Да, после гибели СССР страна оскудела мозгами. Да, в лучшие вузы в 1990-е шли не самые талантливые. Да, часть из них держала нос по западному ветру и при случае покинула родину. Но, повторяю, возродиться отечественная наука пока способна. Вот как силен, оказывается, Советский научный замес.

Читателю предстоит ознакомиться с прелюбопытнейшим рассказом еще одного крупного советского ученого — Алексея Солдатова, создателя отечественного Интернета. Да-да, уже в Советском Союзе были зафиксированы первые выходы во Всемирную паутину. О том, как это происходило и как к этому отнесся КГБ СССР, читайте в этой главе.

ЖОРЕС АЛФЕРОВ

Алферов Жорес Иванович - лауреат Нобелевской премии по физике 2000 года за разработку полупроводниковых гетерострукгур и создание быстрых опто- и микроэлектронных компонентов. Родился 15 марта 1930 г. в Витебске. Академик РАН и депутат Госдумы.

— С развалом Советского Союза новаторскими темпами стала разваливаться и его наука. Это аксиома, с которой никто не спорит. Однако вопрос в том, отбросили ли 1990-е годы нашу науку навсегда назад или ее советский задел все-таки оказался прочнее любого лихолетья!

— Да, сейчас многие говорят, особенно по поводу микроэлектроники, наноэлектроники: мол, не имеет смысла вкладывать в это деньги, мы отстали навсегда, проще купить. А я возражаю: пока у нас есть квалифицированные научные и инженерные кадры, мы навсегда не отстали, мы всегда можем догнать. Но для того, чтобы догнать, нужно вкладывать средства в это дело. Могу привести историческую аналогию. Когда 20 августа 1945 года было принято постановление о создании Специального комитета при ГКО СССР и 1-го Главного управления при СНК СССР, подразумевавшее широкое развертывание работ по атомной проблеме и созданию атомного оружия, мы в этой области отставали очень серьезно. Но в результате даже обогнали американцев в разработках, связанных с водородным оружием.

Можно много таких примеров привести. Когда мы, скажем, начинали работы по ракетному оружию, конечно, немецкий, ставший американским, ученый Вернер фон Браун был впереди. Королев и сотрудники ездили тогда в Германию, пытались привлечь к этой работе иностранных специалистов — но к тому времени все сливки там уже забрали американцы; мы отставали... Но первым-то в космос полетел наш спутник! Простите, но в полупроводниковой электронике мы тоже отставали, а все приборы на гетероструктурах первыми сделали именно мы. Я никогда не забуду рассказ о том, что когда Мстислава Всеволодовича Келдыша первым из советских ученых допустили посетить Линкольновскую лабораторию в США в 1972 году — меня туда, кстати, несмотря на все просьбы сотрудников этой лаборатории, не пустили, как узкого специалиста в данной области, способного подглядеть секреты, — Келдыш спросил, а какие работы советских ученых по полупроводниковым лазерам вы знаете. Ему ответили: «Извините, мы просто повторяем то, что сделал Алферов!» Мстислав Всеволодович, вернувшись из США, первым делом задал вопрос: «Алферов — член академии или нет?» Хотя должен сказать, что авторитет самого академика Келдыша в США был чрезвычайно высок. В 1974 году я был в гостях, дома у Гарольда Брауна, ректора Калифорнийского технологического института — позже, в правительстве Картера, он стал министром обороны США. И когда во время нашей беседы за ужином я вспомнил о том, как много для развития науки сделал Келдыш, Браун сказал: «Келдыш был моим гостем в этом доме», — и повел меня на второй этаж, где в гостевой комнате, держась за простыню на кровати, добавил: «На ней спал Келдыш!» Сказано это было с величайшим пиететом.

— Фактически на излете 1990-х в 2000 году, Вы получили Нобелевскую премию. Это была своего рода дань советской науке, так как корни Вашей премии глубоко уходят в советское время.

— Это так. Первые лазеры, солнечные батареи, светодиоды — все это наше! А начал я всем этим заниматься еще в 1962 году, основные идеи сформулировал в 1963 и в 1965 годах, а главные результаты мы получили в конце 1960-х годов, и лишь потом этим делом стали широко заниматься во всем мире. Так что это тот случай, когда дать премию за гетероструктуры без нас было нельзя. А то, что дали поздно?.. Ну, это часто бывает, и в этом смысле Нобелевский комитет поступает правильно, ведь самое печальное в премиях, когда она дается за слабую или ошибочную работу, в нашем же случае все уже было ясно. Кстати, в 1996 году Нобелевский комитет по физике проводил в Мальме, в Швеции, специальный нобелевский симпозиум по гетероструктурам, где основными докладчиками — вступительным и заключительным — были Кремер и Алферов. И когда нам дали Нобелевскую премию в 2000 году, первое поздравление я получил от Герберта Кремера по электронной почте: «Поздравляю! И ты можешь поздравить меня! Но я думал, что мы поедем в Стокгольм четыре года назад, после симпозиума...»

— Иосиф Виссарионович считал Сталинскую премию более престижной, чем Нобелевскую, и, вероятно, как следствие — отечественные ученые стали ощущать внимание из Стокгольма лишь после смерти вождя. Семенов стал первым советским лауреатом в 1956 году, Тамм, Черенков и Франк в 1958-м... Политический аспект в принятии решений нынче совсем чужд Нобелевскому комитету?

— С моей точки зрения, в принятии решений о присвоении Нобелевских премий мира политическая подоплека является решающей. Известно, что, когда Черчиллю сообщили, что он — Нобелевский лауреат, он первым делом спросил: «Надеюсь, не за мир?» Ему, как вы помните, была присуждена премия по литературе, что тоже несколько странно... Написанная им «История Второй мировой войны» содержит массу интересных документов, но я бы не считал ее образцом литературного стиля. Нобелевские премии по литературе часто имели элемент политики, особенно при присуждении их советским и российским писателям, но Нобелевские премии по науке не имеют никакой политической подоплеки. Я бы даже сказал так: практически всегда, когда в послевоенные годы Нобелевский комитет имел возможность присудить премию европейцам, в том числе советским или российским ученым, он это делал.

А то, что среди нобелевских лауреатов большинство американцы... так нужно просто признать, что в послевоенные годы в Соединенных Штатах наука развивалась более широко, более эффективно, чем в других странах. И когда среди нобелевских лауреатов, которые имеют право на выдвижение новых кандидатур и к которым поступают на экспертизу научные работы, большинство представителей США, естественно, что они свои достижения знают лучше, чем то, что происходит с наукой в Европе и в России. Правда, лично моя первая научная награда, присужденная мне в 1971 году, еще до того, как я получил Ленинскую премию, — это золотая медаль Франкли-новского института в США. Более того, я знаю, что изначально на эту медаль выдвинули американцев, но в процессе экспертизы пришли к выводу, что да, американцы прекрасно поработали, но Алферов сделал эту работу раньше.

Кстати, я получил право выдвигать ученых на Нобелевские премии примерно в 1976 году, поскольку Нобелевский комитет дает это право не только лауреатам, но и просто известным специалистам в тех или иных областях. С тех пор я регулярно получаю от комитета по физике конверт, куда я могу внести свое предложение на премию. А после того, как я стал Нобелевским лауреатом, я могу выдвигать кандидатуры как на премию по физике, так и на премию по химии, на которые я выдвигал и выдвигаю советских и российских ученых, а когда есть возможность — а это всегда помогает, — я выдвигаю отечественного ученого в связке с западным. Я очень надеюсь, что российские ученые еще получат Нобелевские премии. У нас есть достойные этого выдающиеся физики, хотя, откровенно говоря, в основном их работы выполнены в советское время.

— В 1990-е годы в науке возникло новое явление: ею все чаще и чаще стали руководить менеджеры. Правильно ли это было?

— Я могу вам по этому поводу сказать следующее. Когда создавался Госплан в 1920-е годы, на Политбюро обсуждалась кандидатура его председателя. Было два претендента: академик Глеб Максимилианович Кржижановский и Пятаков. Владимиру Ильичу Ленину о них доложили примерно так: Кржижановский блестящий ученый, но к административной работе склонности не имеет, а Пятаков блестящий администратор, но не ученый. Ленин сказал: «Я думаю, абсолютно правильно, если председателем Госплана станет человек, который по-настоящему все понимает, — и пусть им будет Кржижановский, а заместителем к нему поставим этого блестящего администратора Пятакова». Я думаю, что и в постсоветской науке должно было быть именно так.

— Проблемы внедрения научных открытий в жизнь стали главной бедой России на пути к прогрессу или были и в советское время?

— Проблема внедрения была и в советское время. Мы много занимались тем, как бы этот процесс ускорить. На самом деле в тех же Штатах процесс от научного эксперимента, который приведет к созданию нового прибора, до его промышленного выпуска занимает пять, семь, десять лет. Самое страшное в современной России то, что научные открытия и внедрять-то некуда, даже не то что на науку и по сей день дают мало денег — в 3—4 раза меньше по сравнению с советскими временами; я уж не говорю про 1992 год, когда финансирование моего родного физтеха упало в 20 раз! Наша промышленность разрушена, мы перешли в постиндустриальный период, ликвидировав индустрию, поэтому большинство наших научных результатов не востребовано промышленностью и экономикой. Сейчас, правда, начинается процесс восстановления промышленности. Я был очень рад, когда один из промышленных специалистов мне сказал; «Жорес Иванович, на самолетах пятого поколения стоят ваши гетероструктуры! Причем стоят те, которые мы же и изготавливаем в лаборатории».

— Вы были народным депутатом СССР. Но и после развала Советского Союза продолжаете заниматься законотворчеством. Поверили, что сможете помочь науке через парламент 1990-х?

— Да, в свое время я пошел в народные депутаты СССР, но после того, что случилось со страной, у меня становиться депутатом желания не было. Поэтому естественно, что я не участвовал в первых выборах в Государственную думу и дальше не собирался быть депутатом. Когда предстояли выборы во вторую Государственную думу, Виктор Степанович Черномырдин, с которым я много общался по проблемам петербургской науки, обратился ко мне с просьбой войти в предвыборный список созданного движения «Наш дом Россия».

Тут надо сказать, что, когда Виктор Степанович стал премьер-министром, первая его официальная поездка была в Санкт-Петербург, а первая его встреча была в Санкт-Петербургском научном центре Академии наук со всеми членами нашей академии, директорами институтов, с научной общественностью города. Черномырдин в это тяжелое время помогал Академии наук, его отношение к науке — не буду говорить о других областях — было очень хорошим. Я прекрасно помню, как ходил с нашими проблемами в Белый дом, еще не будучи депутатом, и Черномырдин вызвал первого замминистра финансов Андрея Вавилова и сказал: «Ты знаешь этого человека? Когда он к тебе обратится, ты ему поможешь». Но тем не менее в тот раз пришедшим ко мне от имени Черномырдина людям я ответил категорическим отказом войти в «Наш дом Россия». Но случилось так, что в то время я усиленно пробивал строительство научно-образовательного центра, в котором должны были расположиться научные лаборатории, наш лицей, много еще чего. Проект был сделан еще в советское время, площадку под строительство выделила мэрия Санкт-Петербурга 21 августа 1991 года, а в 1992 году в Академии наук я даже уже заложил 1,5 миллиона рублей под строительство этого корпуса. Но вскоре эти деньги превратились в труху. Все мои обращения в правительство, а также к Борису Николаевичу Ельцину не имели никакого эффекта.

В этих условиях ранней осенью 1995 года я встретился с Черномырдиным, который приехал в Санкт-Петербург. Заранее зная, что он приедет, я подготовил целый ряд бумаг по проблемам санкт-петербургских научных учреждений Академии наук. После совещания, которое проводил Черномырдин, он пригласил меня в резиденцию К-2 на Каменном острове, где мы проговорили два с лишним часа. Я отдал свои бумаги, а через пару дней мне позвонил Андрей Вавилов и сказал, что на бумаге по строительству корпуса научно-образовательного центра есть резолюция Виктора Степановича о выделении 40 миллиардов рублей (8 миллионов долларов по тем временам) — такова была сметная стоимость проекта. «Вам перевести деньги в рублях или в долларах?» — спросил Вавилов. Я ответил, что в долларах. Деньги пришли, и мы получили возможность начать строительство. А еще через несколько дней позвонил помощник Черномырдина и спросил: «А как насчет «Нашего дома Россия»?» Я сказал: «Да», потому что не мог в этой ситуации сказать ничего другого. Так я и оказался в Думе.

— Но хотя бы с пользой для науки?

— Наука тогда была в ужасном положении, и мы в Госдуме пытались ее спасти, разрабатывая закон о науке. Но все мои предложения по этому поводу фракция «Наш дом Россия» не поддерживала. Более того, вскоре фракция вызвала меня на свое заседание, чтобы пропесочить за то, что я голосовал за музыку Александрова к гимну России, а не за музыку Глинки. С этого заседания я ушел, заявив, что не желаю присутствовать при рассмотрении персонального дела Алферова. А спустя еще две недели, когда Володя Рыжков, который был у нас руководителем фракции, сказал, что я не имею права подписывать импичмент Ельцину: «Фракция постановила, что тот, кто подписывает, не может состоять в нашей фракции», я сказал: «Замечательно!» — и написал заявление о переходе от Рыжкова-младшего к Рыжкову-старшему во фракцию «Народовластие». А все это время КПРФ, и в частности Иван Иванович Мельников, который был председателем комитета Госдумы по науке и образованию, меня поддерживали, с ними я находил полное ’взаимопонимание. На следующих выборах они обратились ко мне с просьбой бал-дотироваться в Госдуму в списке Компартии. С тех пор я в их списке, и хотя являюсь беспартийным, но полностью разделяю программу и практическую деятельность КПРФ.

Санкт-Петербург, февраль 2010 г.

АЛЕКСЕЙ СОЛДАТОВ

Солдатов Алексей Анатольевич — один из создателей отечественного Интернета. Родился 25 ноября 1951 г. в г. Москве. Доктор наук Работал директором по научному развитию РНЦ им. И.В.Курчатова. В 2008—2010 гг. — замминистра связи и массовых коммуникаций России. Проректор МГУ.

— У многих есть устойчивое заблуждение, что советская власть сама по себе препятствовала прогрессу, например, в сфере массовых коммуникаций. Между тем Интернет был уже в СССР. Первый выход во Всемирную паутину помните?

— Помню, хотя лично не участвовал. Это произошло в августе 1990 года. В Курчатовском институте я руководил подразделением, в котором были вычислительный центр и внутренние сети. После того как мы осознали, что это дело интересное и хорошее, связались с финнами. Ну, это известная история. Юниковская часть наших товарищей связалась с юниковской частью Финляндии. Почему с Финляндией? Потому что тогда автоматическая международная телефонная связь была только с финнами. А уже после этого сеанса интернет-связи мы поняли, что Интернет может быть интересен не только для узкого сообщества специалистов.

— Разрабатывая собственные сети, Вы, разумеется, оглядывались на Запад, где Интернет развивался полным ходом. То есть открытием Ваша деятельность не была?

— Конечно, это не было изобретение, а скорее самоадаптирование. Все протоколы в мире ведь стандартны. Нам просто пришлось некоторые программы перерабатывать, потому что в то время качество телефонной связи у нас было такое, что электронная связь просто так не шла. Но в этом деле мы были первыми в стране.

Я стал привлекать своих друзей, физиков и математиков из разных институтов, объясняя им, что появился принципиально новый способ обмена информацией внутри страны и за рубежом. Новое поколение должно понимать, что в то время, чтобы позвонить, например, в Австрию, нужно было потратить полдня, заказать разговор, ждать, пока телефонистка тебя вызовет... Тихий ужас! Факсы тогда уже, конечно, начинались, но качество их оставляло желать лучшего. А потом, что такое передать факс страниц в 20? Это и сегодня-то сложно, а в то время было практически невозможно.

— Само по себе «финское» открытие шлюза в европейский консорциум сетей EUqet 28 августа 1990 года, насколько я понимаю, в полной мере назвать рождением отечественного Интернета сложно, поскольку домен первого уровня «.su» в базе данных Международного информационного центра InterNIC был зарегистрирован 9 сентября 1990 года, а российский домен «.ги» зарегистрирован там же только 7 апреля 1994 года. Внесите, пожалуйста, ясность в историю официального статуса отечественного Интернета.

— Я праздную все названные вами даты, потому что ко всем имел отношение. Что касается официального или неофициального статуса Интернета, то все зависит от определений. Если вы говорите о том, как появился Интернет в нашей стране, то тогда это первые две даты. А если говорить о Рунете, то тогда это, конечно, 1994 год. Что касается официального и неофициального периодов, то домен «.su» и в Советском Союзе, конечно, был официальным. Но не государственным. И «.ги» тоже не государственный.

Вообще в Интернете понятия «государственный» и «негосударственный» относятся соответственно к собственности и функциям. Домен — это не объект, к которому прилагается понятие собственности, поэтому он и не может быть государственным или негосударственным с точки зрения собственности. С точки зрения кто распоряжается доменами, то есть с точки зрения функции домена, наше государство поручило работать с «.ги» координационному центру национального домена сети Интернет. Под своим присмотром, разумеется. То есть оно участвует в этом процессе, но не напрямую.

— Ну и, само собой, зарождение IP-технологий в СССР претендует на особый праздник?

— Первая связь по IP это, конечно, знаковый, но скорее чисто технологический этап, чем исторический. Понимаете, когда полный Интернет 64 килобайта в секунду на всю страну, — это, прямо скажем, не так интересно. Поэтому и использовались IP тогда исключительно в технологических целях, а в основном работала электронная почта. То есть все было, протоколы были, но использовалось это мало. И не только у нас, а во всем мире.

— Как у Вас возникла идея коммерциализировать Интернет?

— Это был тоже интересный момент. Однажды мы собрались и стали думать, куда двигаться дальше. Дело в том, что на адрес Курчатовского института стали поступать огромные счета за междугородние телефонные переговоры, которые надо было как-то оплачивать. Но в 1990 году наука финансировалась по нулям, так что институт выставил эти счета мне: «Ты потратил, ты и добывай деньги». Вот мы и пришли к выводу, что надо бы вводить какую-то плату за свой сервис. Причем мы очень долго спорили: остановиться ли нам на модели дешевого сервиса, но для всех, или делать какую-то элитную сеть, скажем, для институтов, более качественную, но дорогую. В конце концов приняли решение строить паблик-сеть. Решили: пускай она будет в 10 раз больше, но в 10 раз дешевле.

— Вы упоминали про большой бизнес, у которого появился к Вам интерес...

— Да. Я как-то рассказал о нашей сети Боровому, когда был у него на товарно-сырьевой бирже. Они как раз собирались строить спутниковую систему связи бирж. Я сказал: «Зачем спутниковую? Все можно сделать с помощью Интернета на базе телефона». Народ меня выслушал. И все-таки принял решение потратить много денег на спутники. Но на той встрече присутствовали товарищи, которым наше предложение показалось интересным. В частности, Толя Химинчук понял возможности Интернета, включился в это дело и стал пропагандировать Интернет в бизнес-сообществе. Вот так стартовавший из научных институтов Интернет заинтересовал бизнес. Вскоре стали появляться точки концентрации, узлы и так далее. Выяснилось, что народ готов платить, и, кстати, как сегодня выясняется, плата была не очень велика, люди вполне тянули. Ну а потом пришло время крупных игроков.

— Насколько я знаю, электронная разведка в лице 16-го Управления КГБ о Ваших научных изысканиях знала с самого начала, но, по воспоминаниям Ваших коллег, якобы недооценивала значение созданной Вами системы вплоть до распада СССР. Извините, но решусь все-таки не поверить такому простому объяснению. Как было на самом деле?

— На самом деле, конечно, было не совсем так. Очень быстро ко мне пришли товарищи из КГБ и спросили: «Ты чего устроил?» Вполне грамотные и серьезные товарищи. Мы с ними все обсудили. И договорились, что надо писать соответствующие инструкции о том, как концентрироваться не на форме передачи конкретной информации, а на том, откуда она идет. Ведь секреты лежат во вполне конкретных местах, и к ним осуществляется вполне конкретный доступ. Вот с тех, кто имеет к ним доступ, решили брать дополнительные подписки, что они не будут распространять секретную информацию, в том числе и через Интернет. А все способы передачи информации вы никогда не проконтролируете. А если за носителями секретов стали бы ходить по два человека, то возможностей ни одной из спецслужб мира не хватило бы, чтобы всех их проконтролировать. В Советском Союзе секретов было очень много. После этого у нас были с товарищами из КГБ только спокойные, нормальные разговоры...

— ...которые спустя несколько лет привели к тому, что Вы стали советником директора Федерального агентства правительственной связи и информации, созданного на базе трех управлений КГБ: 8-го шифровально-дешифровального, упомянутого 16-го и Главного управления правительственной связи. Какова была там Ваша роль?

— Моя роль была в том, что я спецслужбам всячески объяснял возможности этой технологии и то, что ее нужно использовать. Напомню, что в 1990-е годы даже Министерство связи долгое время Интернет не считало делом, хотя у меня были прекрасные отношения с руководителями этого министерства Булгаком и Марковым, мы с ними все это обсуждали, палки в колеса они не вставляли, но фактически говорилось: «Леш, ты скажи, мы тебе поможем, но, если честно, все это игрушки...»

Спецслужбам я объяснял, что для того, чтобы Интернет не представлял угрозу безопасности страны, его закрывать не обязательно, достаточно предпринять для этого определенные шаги, и все. Ни для кого же не секрет, что существуют документы, в соответствии с которыми операторы связи обязаны предоставлять возможность прослушки. И все это согласно букве закона. Известно, как все это оформляется.

— Разве ФАПСИ занималось оперативной работой?

— Конкретно ФАПСИ оперативной работой не занималось. Я работал там генеральным директором Деловой сети России. Мы должны были использовать наработки Федерального агентства правительственной связи по защите информации для создания нормальной, конфиденциальной связи в интересах бизнеса России. Как раз то, о чем все сейчас шумят: безопасность банковских переводов, личной информации, персональных данных и так далее. Это очень высокоинтеллектуальная работа — применять мозг при защите информации, а с этим делом у нас, как известно, не всегда дружат...

— ...и, кроме того, не очень-то чужим мозгам доверяют.

— Да. Помню, в самом начале внедрения Интернета в бизнес было много всяких разговоров. Меня, например, с хитрым видом спрашивали в банках: «Вот будет идти платеж по вашей электронной сети. А кто мне гарантирует, что он не будет подменен? Кто гарантирует, что он придет в те сроки, в которые нужно? Чем гарантирует?» Объясняю, что в стандартном процессе платежа возможностей его сорвать гораздо больше. Девушка-бухгалтер, везущая платежки на трамвае в банк, может по различным причинам туда не доехать. Это раз. Второе. Девушка, принимающая в банке платежки, в лучшем случае сравнивает образец подписи с подписью на платежке. И чем она отвечает за то, что не распознает подделку? Так почему же вы требуете от электронной формы платежей защищенность на порядок выше? Я привел этот пример для того, чтобы сказать, что в деле защиты информации мало кто тогда понимал. Как, впрочем, мало понимает и сейчас.

— Когда и как отечественные СМИ впервые оказались в Интернете?

— Это произошло в июле 1991 года. К этому времени я с моими коллегами создал на базе Курчатовского института отечественный сегмент Интернета. Вначале он был предназначен исключительно для обмена информацией внутри научного сообщества, но вскоре случился целый обвал возможностей, связанных с Интернетом. Выяснилось, что кроме ученых Интернет интересен и бизнесу — предложили его на бирже, вскоре узнаем, что Интернет интересен СМИ — начинаем сотрудничать. И так далее.

— Кто стал Вашим первым клиентом?

— «Интерфакс» был одним из первых средств массовой информации, которое мы подключили к Интернету. Помню, как мы их уговаривали — у них тогда стояло море факсов, а мы убеждали их перейти на электронную почту. Чуть позже к нам подключились «РИА-Новости», стали тесно сотрудничать с «ИТАР-ТАСС».

— Технологические принципы получения информации тогда отличались от нынешних?

— Отличались. Информация в Интернете тогда распространялась не по лентам, а долгое время по так называемым ньюсам — сейчас они, кстати, тоже не вполне умерли^ То есть это были глобальные новостные телекоммуникационные конференции по каким-то определенным направлениям. СМИ на них подписывались и получали по электронной почте те статьи, которые их интересовали. Так было во всем мире.

— Как определяли цену своих услуг?

— Начальный процесс ценообразования в Интернете был очень забавный. Велись удивительные для нашего времени разговоры. Ну, например. Сколько стоит факс, все знали, сколько стоит модем, тоже, а вот сколько стоила услуга электронной почты, никто не представлял — услуга вроде бы есть, а ценника на нее нет, поэтому многие считали, что она должна быть даром. А ученые, скажем, несколько лет после внедрения в нашей стране Интернета принципиально считали, что он должен быть бесплатным. При этом тот факт, что в США за Интернет платило государство, их интересовал мало.

— Нередко можно услышать, что Интернет не оправдал надежд человечества, поскольку не стал самосовершенствующимся тлением. Так?

— Нет, конечно, у специалистов таких надежд никогда не было. Сам по себе ни компьютер, ни Интернет ничего не придумывают. Компьютер анализирует лишь то, что вы вложили в него в качестве алгоритма анализа. И в качестве результата — как это ни удивительно прозвучит — вы получаете то, что придумали сами. Ведь если изменить алгоритм, изменится и ответ. Компьютер — это абсолютно тупая штука. Что туда положишь, то оттуда и возьмешь.

Москва, май 2011 г.

Часть II. АГОНИЯ ДЕМОКРАТИИ И РАСЦВЕТ ОЛИГАРХИИ

Глава первая. ПЕПЕЛ БЕЛОГО ДОМА

На мой исторический взгляд, как это ни покажется странно, расстрел Ельциным здания Верховного Совета России был стыдом и позором России, но по методам действий не историческим преступлением. Да, это был апофеоз краха демократии, ее агония и позорная смерть, но, повторяю, не истб-рическое преступление как поступок. Историческим преступлением было бездействие ГКЧП в аналогичной ситуации. (Предвидя недоумение отдельных читателей: мол, любая кровь — преступление, отправляю державников-патриотов в 1937 год к их любимому Сталину, а либерал-западников — в шатер к Каддафи и его внукам, что еще живы.)

Другое дело, что ситуация чисто внешне, конечно, была дикая. Вообще все в тот день, 4 октября 1993 года, было дико. Дико до сюрреализма. Чего стоит одна только прямая трансляция телекомпанией CNN танковой пальбы по парламенту в центре Москвы. Апокалипсис, да и только! Нет, фарс общероссийского розлива. (Впрочем, если вспомнить, какие секретные обязательства подписывал перед гибелью СССР с американцами Ельцин, то ситуация представляется не такой уж и необычной.)

Ну а главный абсурд происходящего, конечно, состоял в том, что президент России стрелял по вчерашним соратникам, с которыми он всего 2 года назад в этом самом здании боролся с ГКЧП. Идентичность ситуации, вплоть до деталей, лично мое историческое воображение поражает до сих пор. Тот же Дом правительства, те же танки, та же толпа, те же главные действующие лица... Ну просто один к одному. Так не бывает, думалось в те дни.

Уверен, выкуривай хоть напалмом Борис Николаевич из Белого дома только Баркашова с Анпиловым, никто бы ему, кроме самих леворадикалов, сегодня это особо в вину не вменял бы. Не Штаты бы, в самом деле, упрекнули бы Россию, когда с улиц Багдада тогда еще смывали кровь мирных жителей — жертв натовских бомбардировок. Маячила Югославия. Снова Ирак.

Тем не менее я бы на месте Ельцина, памятуя о том, что ГКЧП силовыми методами против него не действовал и жертв[19] не допустил, на расстрел не решился. Уж больно в невыгодную историческую позицию после этого он попадал. Получалось, что настоящим Пиночетом был вовсе не маршал Язов, а сам Ельцин. При этом мне отнюдь не жаль, например, Хасбулатова или Руцкого. По вышеприведенной причине. Всего пару лет назад эти субчики во главе с Ельциным в демократическом угаре заморочили голову десятку тысяч столичного населения и сумели свергнуть советскую власть. (Уже в 1993 году им не помогла поддержка и 300 тысяч человек. Что говорить, решительный был человек Борис Николаевич, не в пример коммунистам.) Так что тот факт, что Руцкой, арестовавший членов ГКЧП, оказался с ними на одних тюремных нарах, вполне укладывается в понятие исторической справедливости.

Повторяю, мне не жалко тех, кто сидел в 1993 году в Белом доме. (За исключением случайных людей, конечно.) Ибо засевшие в Белом доме люди в разной степени были разрушителями Советского Союза. Причем самыми главными разрушителями, ведь именно депутаты Верховного Совета РСФСР денонсировали Беловежские соглашения не вполне трезвого Ельцина, а еще раньше голосовали за суверенитет РСФСР, за ее новый флаг, гимн и руководителя. С чего, скажите на милость, мне их было жалеть в 1993-м?

К ним бумерангом вернулось все то, чем они добивали советскую власть. С одним лишь различием. Если август 1991 года вписывается в понятие истории — странной, негероической, но истории, то год 1993-й — исторический фарс и подлог.

Я нередко прикидываю, проводили или нет Руслан Имранович и Александр Васильевич аналогии с событиями двухлетней давности, когда сидели в Белом доме без света и канализации? (Постарался Лужков, хотя в 1991-м он с беременной Батуриной разгуливал по Дому правительства, который был прекрасно освещен.) Мучила ли их совесть? Раскаивались ли они в том, что содеяли? И прихожу к неутешительному выводу. Если в чем-то и раскаялись, то только в том, что не выкинули из политики Ельцина сразу после провала ГКЧП и не сосредоточили власть исключительно в своих руках. Более того, принимая решение запереться в Белом доме, то есть копировать события августа 1991-го, они исходили из исторических аналогий типа: мы-то по-прежнему в Белом доме, а значит, справедливость за нами, а Ельцин, примеривший шкуру ГКЧП, сам себе подпишет приговор.

В принципе, логично. Хотя, проработав с Ельциным несколько лет, могли бы и получше изучить его характер. Не изучили. Опростоволосились. Другой вопрос, было бы России лучше с ними или нет? Поскольку тема нашей книги — последствия развала Советского Союза, отложим этот непростой ответ на другой раз. (Хотя, разумеется, Руслан Хасбулатов убежден, что с ним России стало бы лучше.)

Касаемо чисто личностных впечатлений тех дней, могу сказать, что, как я уже говорил, сам московский воздух был пропитан опереточным абсурдом. По городу сновали грузовики с людьми в темных масках. Какие-то казаки, другие ряженые. Весь день были слышны выстрелы, но страшно почему-то не было. Как такового, знаменитого 300-тысячного шествия на Останкино я не видел, да и не имел желания. Ни видеть, ни тем более к нему примыкать. Ибо это была та же самая толпа, что в последние годы существования Советского Союза перегораживала столичные проспекты из-за дефицита дешевого табака и алкоголя. Это были те же самые люди, которые не вышли на улицы ни в день закрытия КПСС, ни в день роспуска Советского Союза в декабре 1991-го. (Когда и надо было выходить! Спасать СССР.) И логично было предположить, что если бы у Ельцина были тогда деньги на дешевые продукты для населения, то никто бы из этих людей не стал вникать в его конфликт с Верховным Советом. В Хасбулатове видели чудодейственного избавителя от бедности, и только. Волшебника, который вернет колбасу по два двадцать и молоко — 30 копеек пакет. (И снова предвижу упрек некоторой категории читателей: как же так о народе? Дело в том, что я не политик, гоняющийся за электоратом, а посему могу говорить исторически бескомпромиссную правду.)

Да, знамена в руках этой толпы были в большинстве случаев красными, чаще всего мелькали серп и молот, портреты Сталина, звучали советские песни. Но, во-первых, там околачивалась еще масса любителей уличного политического экстрима в казачьих шароварах и поповских рясах, которым, понятно, любить советскую власть не пристало по определению. А во-вторых, я убежден и буду уверен в этом всегда, что атрибутика советской державы использовалась этими людьми по инерции. Раз при красном знамени не голодали, хоть и стояли в очередях, с ним наперевес и надо идти свергать растреклятого Ельцина. Будет над Кремлем не триколор, а полотнище с серпом и молотом — будет и заветная колбаса.

Наивность, конечно. С другой стороны, могу предположить, что если бы такая армада народа выплеснулась на улицы Москвы 17 декабря 1991 года, когда Ельцин отсыпался в Виску лях, то кто его знает, как все могло дальше сложиться.

В этой главе представлена беседа с покойным Владиславом Ачаловым, который командовал защитой Белого дома. Судьба Владислава Алексеевича сложилась трагично, но за него, в отличие от некоторых других героев книги, лично мне не стыдно. Ибо вся жизнь Владислава Ачалова была направлена на сохранение СССР. В конце 1980-х — начале 1990-х он в качестве командующего ВДВ СССР мотался по всем горячим точкам страны, гасил межнациональные конфликты, которые уже разъедали тело державы. Карабах, Баку — в этих местах и по сей день живут люди, обязанные Ачалову и его бойцам жизнью. В 1991 году, после провала ГКЧП, 46-летнего замминистра обороны СССР Ачалова, который все три августовских дня умолял Язова действовать или передать командование ему, выкинули на пенсию. Некоторое время Ачалов занимался тем, что от имени Верховного Совета России сглаживал нарождающиеся на постсоветском пространстве противоречия. Грубо говоря, пытался остановить фактическое разрушение Советского Союза. Конечно, все это давалось нелегко. Не потому ли генерал Ачалов так рано ушел из жизни, что всем сердцем радел за родину — за Советский Союз.

Когда говорят, что Советский Союз никто не защищал, что он никому не был нужен в свои последние годы существования, поскольку всех только раздражал, я не верю. Был же Виктор Иванович Илюхин, возбудивший уголовное дело в отношении Горбачева. Тоже ныне покойный. Был генерал Ачалов со своим ВДВ. Были люди, которыми руководило чувство долга по отношению к государству, а не сиюминутная политическая целесообразность. А то, что у них не получилось, не их вина.

РУСЛАН ХАСБУЛАТОВ

Хасбулатов Руслан Имранович - завкафедрой мировой экономики Российской академии им. Г.В.Плеханова, член-корреспондент РАН. Родился 22 ноября 1942 г. в Грозном Чечено-Ингушской АССР. С 1991 по 1993 г. — председатель Верховного Совета России. С октября 1993 г. по февраль 1994 г. был помещен в следственный изолятор «Лефортово». Освобожден по амнистии.

— Знаменитое гайдаровское «Раздавите гадину!» непросто забыть даже сторонним наблюдателям расстрела Белого дома в 1993 году. Откуда у демократа Егора Тимуровича, который, кроме прочего, был Вам лично, Руслан Имранович, обязан за свое формальное утверждение в фактической роли главы правительства, было столько антипатии к избранному народом парламенту?

— Да, это я буквально протащил Гайдара на заседании Верховного Совета, когда его по просьбе Ельцина утверждали руководить правительством. Все же депутаты были категорически против. И это было правильно. Что о нем знали? Что он работал в газете «Правда»? Фигуры в нем не видели, да и смешной он был. А в то время был большой выбор серьезных претендентов на должность первого заместителя Ельцина в правительстве. Даже среди наших депутатов было несколько таких талантливых, толковых организаторов. Тот же Юрий Михайлович Воронин, который потом стал у меня после Филатова первым заместителем. Из него бы вышел прекрасный премьер — динамичный, сильный, грамотный; к тому же Воронин был доктором экономических наук, производственник, работал министром. И мы бы ему помогали. Откровенно говоря, я сейчас завидую председателю Думы — если он только использует свои возможности: с Путиным ведь можно хорошо работать, с Медведевым можно хорошо работать.

Конечно, я помню эту фразу Гайдара. Политические взгляды этих неолибералов-монетаристов всегда смыкались со взглядами крайне реакционных деятелей, которые наступали на права трудящихся. Наиболее яркий представитель этого направления — Аугусто Пиночет, еще один «либерал», которого очень любила Маргарет Тэтчер. Пиночет ведь тоже пришел к власти при помощи американцев, а точнее ЦРУ. Поэтому не случайно ельцинисты, в частности Бурбулис, выезжали в Чили изучать опыт Аугусто Пиночета; он был в моде в среде кремлевских соратников Ельцина. Они так и говорили: «Мы должны действовать, как Пиночет!» То есть они хотели сосредоточить всю власть в руках Ельцина, чтобы он быстро провел счастливые реформы, а потом даровал демократическую Конституцию. Была такая схема, и Ельцин быстро понял все ее выгоды — речь ведь шла об укреплении его власти. Так они и действовали. Какой Гайдар демократ? Он один из столпов Ельцина — наследника Пиночета, кровавого диктатора! Тогда-то они не скрывали своих идей и взглядов, это сегодня их пытаются преподнести как представителей демократического крыла. Какая демократия? Она там и близко не проходила!

— У Вас был шанс победить в той ситуации?

— Да, конечно, был шанс победить, если бы провокаторы не повели в 1993 году эти 200—300 тысяч человек в Останкино! Нам оставалось продержаться по периметру Парламентского дворца (Белого дома) день-два, не допуская провокаций, и все. У Ельцина ведь были уже наготове два самолета едва ли не с работающими двигателями. Они запросили визу у финнов: «Как вы отнесетесь к тому, если Ельцин приедет к вам с неофициальным визитом?» Получили добро. У Ельцина уже не бцло власти, он был обуян страхом! И указ 1400 был предметом ельцинского страха: Ельцину везде мерещились заговоры. А все это потому, что они не знали, что им делать; они запутались в экономике, запутались с конституционным совещанием, все это пришло в тупик. Они сами себя загнали в сети, а тут приближается съезд народных депутатов, и ельцинское окружение стало нашептывать ему: «На съезде вас снимут, предадут суду...» Вот у него и возник страх. А в большой политике страх имеет большое значение. Вот ельцинисты и пошли на величайшее преступление века!

— Вокруг Вас гуляет множество слухов и легенд, Руслан Имранович, развейте или подтвердите их коротким блиц-опросом. Правда ли, что Вы подтолкнули Ельцина к его историческому выступлению на танке в августе 1991 года?

— Не то чтобы подтолкнул... Мы стояли в коридоре Белого дома, когда, урча, подошел танк. Народ стал вокруг него бегать, кричать. И я, не особенно вдумываясь, как бы шутливо, говорю Ельцину: «Борис Николаевич, конечно, это не броневик, — имея в виду аналогию с Лениным, — но тоже удобная площадка. Давайте, выступайте!» Он: «Вы что, Руслан Имранович, хотите, чтоб меня убили?» Стоявший с нами премьер Иван Силаев вмешивается: «А что! Хорошую идею подбросил Руслан Имранович! Идите, Борис Николаевич, никто вас не убьет». К нам подошли другие наши сторонники и коллеги, и мы стали уже всерьез обсуждать эту мою идею, которую я изначально сказал в шутку, не особенно над ней задумываясь. Обращаюсь опять к Ельцину: «От нас троих народ ждет решительных действий, Борис Николаевич! Если не пойдете вы, то пойду я». «Нет, — говорит Ельцин, — пойду я». И решительно направился к танку.

— Правда ли, что на раннего Ельцина-правителя могли накричать подчиненные?

— При мне такого не было, но я слышал, что кто-то тогда действительно мог на него накричать — Ельцин же не имел тогда реальной власти. К тому же он привык, что на него могут накричать. Я живу в одном доме с Яковом Рябовым, бывшим первым секретарем Свердловского обкома КПСС, начальником Ельцина, который, уходя с этой должности, предложил на нее Ельцина и фактически вывел его в большую политику. Он мне рассказывал: «Я мог Ельцина и матом покрыть, и сказать ему все что угодно! Он — ничего, наклонит голову по-бычьи и молча сидит, слушает. Это вы бы, Руслан Имранович, не терпели, а Ельцин терпел все».

— Правда ли, что после Вашего ареста Ельцину доставили трофей — Вашу курительную трубку, которую он в сердцах расколотил?

— Я тоже об этом читал, но поскольку в тот момент я был в «Лефортово», разумеется, ничего знать не могу. Думаю, что вред ли Коржаков стал бы придумывать этот эпизод, если бы его не было в действительности.

— Правда ли, что после Вашего выхода из Лефортовской тюрьмы Ельцин предлагал Вам помириться и взять любую должность в стране?

— Он через посредников передавал мне, что даст мне любую должность, кроме премьер-министра, если я напишу ему небольшую бумажку, где признаю свою вину. Я этому посреднику ответил: «Я готов принять любую должность, кроме премьерской, но только без этой бумажки». (Смеется.)

— Правда ли, что недавно Вы всерьез предложили Путину свою кандидатуру на должность директора завода в Чечне?

— Я с досады написал ему это письмо в Интернете в прошлом году: «Давайте начнем, наконец, восстанавливать в Чечне промышленные предприятия! Если сами не хотите, то дайте мне возможность восстановить машиностроительный завод, которым руководил когда-то мой отец». Ответа пока не было.

— Правда ли, что Вы предлагаете реабилитировать участников событий 1993 года со стороны Верховного Совета и выплатить им и родственникам погибших существенные материальные компенсации?

— Да, давно пора реабилитировать Верховный Совет и съезд народных депутатов России. Они же ничего плохого не совершили. Эта реабилитация, на мой взгляд, могла бы пойти и на дополнительное укрепление авторитета нынешней власти. При этом я не ставлю в зависимость от официальной реабилитации Верховного Совета официальное осуждение Ельцина — хотя и это надо бы сделать, — пусть Ельцин остается в истории там, где он есть, но Верховный Совет реабилитируйте. Какое же может быть в стране общественное согласие, если был расстрелян важнейший институт государства, который поддерживали миллионы человек — уж точно больше, чем Ельцина! Но об этом словно забыли. А ведь этот расстрел имел очень тяжелые последствия на всей территории бывшего Советского Союза.

До расстрела парламента в центре Москвы Россия была моделью для подражания для многих стран СНГ. Народы этих стран говорили своим правителям: «Учитесь у россиян, как надо взаимодействовать разным ветвям власти», и те боялись нашего парламента. А когда нас расстреляли, все эти республики, за редким исключением, быстро перешли на тоталитарный путь существования государств. Они с радостью покончили со своими парламентами и с радостью встали на путь диктаторского перерождения. Этим мы обязаны искажению демократических процессов в этих странах. И еще. Эти страны сразу же отхлынули от России! Почему не произошла интеграция стран СНГ после 1993 года? Вот вам причина. Народы стран СНГ перестали требовать от своих правителей сближения с Россией: «Такая Россия нам не нужна!»

— Вам лично было страшно в момент танкового обстрела?

— Конечно, было страшно — я был полностью уверен, что меня там убьют. Но политика — это ведь и опасное дело, и если ты робкий, нерешительный, тогда и не надо идти по этому пути. Таков один из законов большой политики.

Москва, февраль 2010 г.

ВЛАДИСЛАВ АЧАЛОВ

Ачалов Владислав Алексеевич — заместитель министра обороны СССР. Родился 13 ноября 1945 г. в Арском районе Татарской АССР. Бывший командующий ВДВ СССР. Председатель Союза десантников России. Генерал-полковник. Скончался 23 июня 2011 г.

— Расстрел Белого дома фактически подписал приговор Ельцину как демократу. Для постсоветской истории важен каждый штрих этой трагедии. Когда Вы узнали о том, что Ельцин готовит разгон Верховного Совета?

— О том, что Ельцин ведет работу по разгону Верховного Совета России, мы знали практически с самого ее начала. В то время я работал руководителем аналитической группы председателя Верховного Совета Хасбулатова и, пользуясь своими обширными связями, собирал соответствующую информацию от военных и из регионов. В Белом доме я оказался 17—18 августа 1993 года, и сразу же на казарменном положении; даже военную форму, в которой я потом выходил к людям, мне привезли чуть позже. Обстановка тогда была напряженная, все нервничали, но когда Ельцин объявил указ 1400, все встало на свои места, и люди даже почувствовали себя как-то немножко легче.

Начали действовать. Сразу же собрались руководители Верховного Совета, заместители Хасбулатова, и я среди них. Вскоре прибыли Руцкой, Зорькин — председатель Конституционного суда, и Степанков, который был тогда генеральным прокурором России и который позже перебежал от нас к Ельцину. Хасбулатов назначил меня ответственным за оборону Белого дома, и в этом новом для меня качестве я пошел проверять, сколько оружия имеется в здании.

Выяснилось, что сторонники Ельцина оказались людьми предусмотрительными: Филатов, первый заместитель Хасбулатова, заранее исподтишка вывез из здания Верховного, Совета большую часть оружия. Осталась мелочь: 74 автомата и штук 6 снайперских винтовок. А нас тогда умудрились обвинить чуть ли не в использовании ракет «Стингер», хотя никаких ракет, конечно, не было — у одного из солдат была фамилия Стингер, об этом пронюхали западные журналисты и — уж не знаю, специально или нет — пустили вот такую «утку». Тем не менее мы организовали охрану Белого дома, вокруг которого, стоит напомнить, ежедневно находилось около 20 тысяч наших сторонников: люди приехали из разных регионов, жгли костры, поскольку было холодно, началась осень.

— Вы до сих пор считаете себя действующим министром обороны России?

— Ну я же до сих пор не снят с этой должности... Недавно даже написал письмо Медведеву с просьбой уволить меня из Вооруженных сил. Министром обороны России меня в те дни назначил — неожиданно для меня самого — исполняющий обязанности президента России Руцкой. Это назначение утвердили Верховный Совет России и съезд народных депутатов; против меня голосовала, по-моему, пара человек. Кстати, я считаю, что назначение именно меня министром обороны было логичным, поскольку ранее я занимал должность заместителя министра обороны СССР и был вполне подготовленным к этой работе человеком.

Министром безопасности Руцкой назначил Баранникова, а министром внутренних дел Дунаева. Руцкой предложил нам ехать в свои ведомства и занимать кабинеты. Могу сказать, что мне действительно подготовили кабинет в штабе Воздушно-десантных войск; десантники меня там ждали и были готовы по моему приказу выступать на стороне Верховного Совета. Однако, когда об этом стало известно, многие стали меня отговаривать: «Если ты уйдешь из Белого дома, за тобой отсюда сразу уйдут все военные. А кто останется? Депутаты? Персонал, среди которого много женщин?» Пришлось остаться. Тем более что в этот момент нас по-настоящему обложили: отключили свет, воду, канализацию... Началось самое настоящее истязание, продолжавшееся до начала штурма.

— Была ли у Вас информация о готовящемся штурме и имело ли руководство Верховного Совета возможность тайно покинуть Белый дом до его начала?

— У меня работала разведка, и мы, конечно, знали о том, что готовится штурм. Буквально за три часа до его начала ко мне пришли два полковника... Сейчас я уже могу назвать фамилию одного из них — это Поповских Павел Яковлевич, начальник разведки ВДВ; второй тоже мой бывший подчиненный. Говорят: «Товарищ командующий, давайте мы Вас отсюда заберем и спрячем. Вас никто не найдет». Я: «Вы что?! Я — министр обороны и буду отсюда убегать?»

Да, в принципе, мы могли тайно покинуть Белый дом по подземным коллекторам, систему которых к тому времени хорошо изучили. Дело в том, что, когда мы поняли, что у нас нет никаких выходов из Белого дома, мы стали интересоваться подземными сооружениями. Никаких планов или карт подземелий у нас не было, и мы привезли 4—5 спелеологов, ребят-студентов из соответствующего института, которые взялись разобраться с подземными коллекторами, созданными в свое время под Белым домом для технических нужд. В результате эти студенты обнаружили подземные выходы из здания Верховного Совета к дому Хаммера у Москвы-реки, к стадиону, в районе станции метро «Смоленская» и около станции метро «Киевская» — там, под мостом, была небольшая дверка, оттуда и выходили мои ребята; сегодня, когда мы проезжаем мимо этого места, обязательно салютуем автомобильным сигналом.

Об этих подземных ходах не знали не только Ельцин и его окружение, но и долгое время не знал даже Хасбулатов. Три-четыре дня мы пользовались коллекторами в условиях секретности: в частности, помню, тащили по ним два рюкзака денег из города от наших друзей, чтобы выдать зарплату рабочему персоналу Белого дома. Потом об этих коллекторах узнали остальные депутаты. Первым узнал Бабурин, потом ко мне подошел Дунаев с упреками: «Владислав, как же так? Мы вместе работаем, а ты молчал!» Я отвечаю: «Там ходили мои разведчики...»

Кстати, изучать эти подземные ходы нам помогали и беспризорники, ведь там под землей шла вторая жизнь. Огромное количество людей: бомжи, беспризорники, целые человеческие галереи... вонь, грязь! Целый город под городом. Страшная картина!

— Есть много версий о том, кто первым начал стрельбу. Что скажете по этому поводу? Каково реальное количество погибших в эти дни?

— Первые расстрелянные появились на моих глазах. Неожиданно вышли бронетранспортеры и начали огонь по безоружным людям, находящимся на площади перед Домом Советов. Появились раненые и первые убитые среди гражданского населения, пришедшего поддержать Верховный Совет. Мы их всех сразу же стали заносить в 20-й подъезд, который вскоре оказался полностью забит жертвами этого расстрела. Среди них были погибшие, в теле которых мы насчитали по 17 пулевых отверстий, в том числе и из крупнокалиберного пулемета! А у нас, как я уже говорил, кроме автоматического оружия, ничего не было, да мы и не стреляли на поражение: команды вести ответный огонь я не отдавал. Зато со стороны Ельцина была беспощадная стрельба: подъезжает «Скорая помощь», и по ней тоже дают очереди, врач идет, машет флагом с красным крестом, а по нему тоже лупят.

Кстати, когда я уже сидел в Лефортовской тюрьме, следователи использовали меня в качестве эксперта. На каждого убитого при штурме Белого дома в прокуратуре была заведена отдельная карточка. Следователь приносил мне эти карточки, где было подробно указано, куда у человека вошли пули и откуда вышли, отчего наступила смерть. И вот я как специалист, одновременно являясь заключенным, давал свое заключение по каждому убитому.

Реальная цифра количества погибших около Белого дома до сих пор не озвучена. Насколько мне известно, в течение двух суток после нашего ареста в Белый дом никого не пускали. Этим вопросом в то время занимался Кобец (в 1993 году замминистра обороны РФ. — Прим. авт.). Важно понять, что среди убитых сторонников Верховного Совета было много иногородних, не объявлять погибшими которых было проще, чем убитых москвичей. Сколько развезли по больницам? Сколько там умерло от ран? Повторяю, эта цифра находится под большим секретом. Какие-то данные в Главной военной прокуратуре наверняка есть, они этим занимались подробно.

— Был ли шанс победить у Верховного Совета?

— Был. Честно говоря, мы ждали, что военные нас поддержат и подойдут к нам на подмогу. Я делал соответствующий призыв. Если бы подошел хотя бы один полк, Ельцин бы тут же сбежал в американское посольство. Армия сказала бы свое слово: «Быть посему! » — и так и было бы. Когда к нам начал прорываться народ, милиция разбегалась или переходила к нам сотнями, нам надо было сесть и все спокойно решить: кому куда ехать и кому чем заниматься. Мне, к примеру, надо было поднимать ВДВ, правда, к этому моменту всех моих сподвижников уже «вычистили»: кого-то отправили в командировки, кого-то напоили... Хотя, все-таки, если бы я там оказался... Меня же от солдата до генерала — все там знали! А если бы к этому делу еще бы и дивизия подключилась... Но все войска, лояльные Верховному Совету, были на картошке, на моркови, на свекле. У всех офицеров в академии отобрали личное оружие. Так что Кремль можно было легко взять, вернее, его и брать-то не надо было — они бы сами оттуда разбежались.

Но нас сгубили неплановость всех наших действий и охватившая многих эйфория. Когда к нам пришел народ, какие могли быть штурмы? В толпу же сразу затесались провокаторы. А предателей и провокаторов среди нас хватало, я проверял. Идет, скажем, заседание у Хасбулатова, я нарочно запускаю дезинформацию: «Руслан Имранович, я только что распорядился выдать всем подчиненным ручные гранаты». А откуда у нас ручные гранаты-то? Их, разумеется, не было. Зато через два часа всем стало известно, что в Белом доме выдают гранаты. То есть предатели были даже в нашем ближайшем окружении. Я был против этого похода на захват Останкино, считаю его обычной провокацией.

Кстати, по версии писателя Бунича, выдвинутой в книге «Меч президента», в случае победы Белого дома я якобы намеревался через Верховный Совет ввести в стране чрезвычайное положение, получить диктаторские полномочия, а дальше «как ему казалось, все уже было бы делом техники. Все, вплоть до воссоздания Варшавского пакта и Берлинской стены». Бунич — ненормальный человек, у которого не все в порядке с мозгами. Это такой бред! Как бы мы ни хотели воссоздать Варшавский пакт, сделать это в то время было уже невозможно. Это абсурд! Берлинскую стену построить заново тоже было невозможно. Это была бы война.

— Как Вас арестовали? И как к Вам относились в тюрьме?

— Руцкой с Хасбулатовым приняли решение сдаваться, а команду сдавать оружие, конечно, отдавал я. Пришли хорошо, по-доброму настроенные «альфовцы», сложили наши автоматы в вестибюле, отошли в сторону: «На выход!» Когда мы направились к выходу, я отметил, что за мной пристально наблюдают. Рядом со мной оказался Баркашов. Я ему говорю: «Александр Петрович, уходи отсюда!» — «Я буду с вами!» — «Уходи!» Он порвал документы, бросил их в шахту лифта и отошел. Нас вывели в 8-й подъезд. Подходит капитан 1-го ранга Захаров: «Вы задержаны!» Через выбитое окно меня, Баранникова, Дунаева, Полозкова вывели к БМП. Сажают туда и везут к станции метро «Краснопресненская». Кругом оцепление, народ. В центре площади БМП останавливается и... экипаж выходит. Мы одни.

37-миллиметровая автоматическая пушка осталась заряженной, даже лента в нее вставлена. Я это дело умею и знаю, поэтому первая-то мысль была понятно какая. А потом вдруг смотрю: рядом со мной «зайчик» от лазерного прицела гуляет. Гляжу на крышу, а там снайпер. Я даю команду: «Из машины!» Но люк оказывается закрытым. Получается, расчет наших пленителей был на то, что, когда машина останется свободной, мы сядем за рычаги и попытаемся удрать. Вот тут-то нас и должны были хлопнуть. Ни для кого уже не секрет, что Ельцин поставил задачу физически уничтожить верхушку Верховного Совета: Хасбулатова, Руцкого, Баранникова, Дунаева, Ачалова, Полозкова, Бабурина. И даже когда я после ареста находился в «Лефортово», честно говоря, все ждал, когда за мной придут и поведут на расстрел. И в первую ночь за мной, кстати, действительно пришли, подняли в грубой форме и повели... Но когда я увидел, что меня ведут наверх, а не в подвал, то сразу понял, что разбудили меня с другими целями.

Отношение ко мне в тюрьме было человеческое. В первый же день я увидел знакомого следователя, с которым когда-то работал в Ингушетии. Он был растерян. «Вы меня узнали?» — спрашивает. Я знал, что там все прослушивается, поэтому отвечал неопределенно: «Вроде где-то видел...» — «Я вас должен допросить». Я отвечаю: «Никаких показаний я вам давать не буду! Объявляю голодовку!» Он очень этому обрадовался, попросил письменно оформить мой отказ. Мне разрешили три раза в неделю бриться, пользоваться кипятильником, на час больше гулять... Чтобы не сойти с ума, я интенсивно занимался спортом: прыгал, отжимался, в крохотном прогулочном дворике бегал «восьмеркой». Хотя в принципе порядки, конечно, там были строгие. Однажды в лифте почувствовал запах папирос «Герцеговина флор», говорю: «Хасбулатов рядом», меня тут же перестали там водить. Потом Руцкой что-то мне крикнул, его тоже подальше убрали.

— Следствием распада СССР стал разгул терроризма на его просторах. Пожалуй, впервые новая власть поняла его масштабы и, соответственно, проявила свое полное бессилие в Буденновске...

— Я был в Буденновске, когда Басаев взял заложников, и видел сразу трех министров-силовиков, пытающихся одновременно наводить порядок. Тогда я рассказал свой план действий министру национальностей Егорову, но добавил: «Останусь с одним условием — вы даете мне всю полноту власти для проведения операции, тогда я наведу вам здесь порядок. Мне никто не должен мешать!» Егоров звонит Черномырдину, тот: «Да что ты, Ачалов такая одиозная личность!» (Прерывается на телефонный звонок.) Вот, как раз звонил Шаманов, командующий Воздушно-десантными войсками; сегодняшние командующие, командиры дивизий — это все те, кто когда-то служил у меня лейтенантами, капитанами, майорами...

Москва, сентябрь 2010 г.

Глава вторая. НЕСВОБОДА 1990-Х. СБЕРКНИЖКИ. ПРИВАТИЗАЦИЯ. ТЕРАПИЯ ПО ГАЙДАРУ

Одним из главных козырей демократически настроенной общественности в бесконечных полемиках о правильности мироустройства постсоветской России была растиражированная байка о том, что с распадом Советского Союза появилась свобода. Конечно, на самом деле это был лишь полемический прием, которым риторы-либералы были обманываться рады, а заодно обманывали народ. Ибо свободы начиная с 1992 года в стране не прибавилось, а только убавилось. Камень преткновения в том, что считать за свободу, а что за несвободу.

Сергей Кара-Мурза, когда мы с ним размышляли на эту тему, афористично заметил: «В Советском Союзе была обязанность жить, а в России появилась свобода умереть». Эта емкая мысль, на мой взгляд, точнее всего отражает положение дел с несвободой в СССР и со свободой в России после его распада.

И впрямь, вдумайтесь, как нещадно советская власть подавляла свободу своего народа. Гоняла его ежегодно на диспансеризации, заставляя шататься по кабинетам ненавистных докторов, вместо того чтобы разрешить в это время поваляться на диване с бутылочкой пива. (Подробнее о воистину чудовищных последствиях краха советской медицины расскажет в главе «Инсульты перестройки» академик Евгений Чазов.) Или. Бесконечно крутила по радио производственную гимнастику вместо тяжелого рока. Раздавала бесплатные путевки в санатории вместо кредитов на автомобили. Заточала алкоголиков в ЛТП[20] вместо того, чтобы дать им возможность окончательно спиться. Брала дебоширов и прогульщиков на поруки вместо того, чтобы сделать их безработными. Заставляла годами ждать бесплатные квартиры вместо того, чтобы продавать их через ипотеку. Короче, сплошное насилие и несвобода.

Человеческая психология устроена так, что осознавать реально, что попал в беду, человек начинает лишь тогда, когда ему никто помочь не может (или не желает). До этих пор чувство противоречия будет брать верх над самыми благими намерениями окружающих. Советский народ, словно дитя, выплевывал конфетку, которую ему советская власть вкладывала в рот. (Не весь, конечно, народ, но изрядная его часть, особенно молодое поколение.) Официальную информацию о том, что на Западе, при всех его достижениях, волчьи в сравнении с СССР законы жизни, многие искренне считали кондовой пропагандой. Ну и впрямь дети!

Зато в 1990-е годы люди вдруг осознали, что не понимают, что с этой самой свободой делать. На работу их теперь никто не гнал, хоть с голоду помри. И умирали ведь. Семья перестала быть ячейкой общества, и, как следствие, молодые женщины и мужчины ударились в поисках лучшей семейной доли во все тяжкие. Количество разводов выросло на порядок, зато упала рождаемость. (Очень подробно, интересно и профессионально о демографической катастрофе в главе под одноименным названием.) Открыто фрондировавшие в советские времена с начальством какие-нибудь сотрудники НИИ отныне и пикнуть не смели в офисах частных хозяев. Подавляли себя, меняли взгляды на свободу-несвободу, гнулись, пристраивались. Хозяева ведь могли наказать, и отнюдь не с помощью Трудового кодекса. Но самое главное, что, на мой взгляд, сотворила «свобода» 1990-х с не путанным ею советским населением, — это предоставила его самому себе. Народ в одночасье перестал быть нужен государству, которое еще вчера, как настырная нянька, возилось с ним, терпело его капризы, насильно кормило, выгуливало, развлекало и развивало.

Страдала и интеллигенция. Ибо фрондировать ей теперь было не с кем. Любой горлопан с банкой пива в руках, насмотревшись телевизора, был хоть на самой Красной площади радикальнее любого диссидента на советской кухне. Недовольство властью перестало быть привилегией элит. То есть объективных причин для того, чтобы хаять хоть президента, хоть начальника ДЭЗа, стало в сотни раз больше. Но и в разы увеличилось количество желающих этим открыто заниматься. Теперь любой шофер, слесарь, рабочий, перебивая собеседника, раскрывал ему свое видение обустройства России. Не важно, что в большинстве случаев оно совпадало с мнением газет или телевидения, где он его и почерпывал. Не важно, что менялось оно чаще, чем ему отныне доводилось бывать в отпуске. Зато он познал наслаждение сопричастности к большой политике, отобрав это чувство у интеллигенции. Пусть в ущерб привычным футболу и хоккею, которыми ему докучала советская власть.

В предыдущей главе я, как мне кажется, достаточно развернуто объяснил феномен массовых митингов «за советскую власть» в 1992—1993 годах. Народ, вдоволь наевшись капиталистической «свободы», захотел в социалистическую «несвободу»[21] с ее пайками и насильственной диспансеризацией, поэтому хочу сказать пару слов о свободе в СМИ. Ею, вернее ее якобы появлением в 1990-е, тоже пеняли оппонентам разрушители Советского Союза. По данному поводу лучше всех сказал известный телеведущий Владимир Соловьев, беседа с которым открывает эту главу: была свобода быть антикоммунистом, остальным же затыкали рот. Добавлю, что уважаемый Владимир Рудольфович имеет в виду прежде всего телевидение. Туда в 1990-е годы путь большинству просоветски настроенных политиков действительно был заказан. У патриотов, правда, существовали свои газеты: «Советская Россия», «Завтра», «Лимонка». Но, во-первых, «Завтра», например, не вылазила из судов и была под бесконечной угрозой закрытия. (Кто не помнит, первое прохановское издание — газету «День», демократические власти свободной России закрыли аккурат в 1993 году, после событий у Белого дома.) Во-вторых, тираж «Лимонки» был 5 тысяч экземпляров; в такой газете хоть обпи-шись — никто никогда тебя не заметит. И, в-треть-их, ни одна публикация «Советской России» в 1990-е годы по своему общественному резонансу и близко не приблизилась к знаменитой статье Нины Андреевой «Не хочу поступаться принципами», которая в 1987 году едва не повернула вспять перестройку и заставила давать пояснения ее вождей.

Да, случались политически нехарактерные для того времени публикации и во вполне респектабельных, с точки зрения демократической общественности, изданиях. Мне, например, работая в конце 1990-х в «Независимой газете», удалось напечатать там интервью с Зюгановым, Прохановым, Лукьяновым. Но было это исключением из правил, опирающимся на околопрофессиональные и косвенные политические причины, нежели общепринятой нормой[22]. (По поводу моего интервью с Зюгановым, помню, разразился недоуменной статьей в «Известиях» господин Богомолов.)

При этом не стоит думать, что плюрализм царил в патриотических изданиях 1990-х. Продемократиче-ский материал там был еще менее возможен, чем пропатриотический в СМИ либеральных. Кроме того, патриотическое корыто было куда меньше демократического, так что хлебать из него выстраивалась большая очередь. Да и сами публицисты-патриоты отнюдь не блистали последовательностью политических симпатий. Особенно эго стало заметно в 2000-х, после прихода к власти Путина, отобравшего у левых значительную часть их электората. Проханов, например, поехал в Лондон к Березовскому. «Узнать врага», — как объяснил мне, но, как говорят, на самом деле просить денег для газеты. Лимонов, еще вчера призывавший выстроить вертикаль власти, удалить из нее олигархов, вернуть нефть государству — то есть то, что и сделал в первые годы своего правления Путин, поняв, что из-под ног уходит политическая почва, ударился в махровое антипутинство и на этой почве сошелся со вчерашними идеологическими врагами: Гарри Каспаровым и Михаилом Касьяновым. Чем лично для меня перестал существовать как политический мыслитель.

Конечно, гибель Советского Союза имеет прямое отношение и к сгоревшим сбережениям населения на сберкнижках. О шоковой терапии Егора Гайдара и о нем самом в этой главе вам лучше расскажут эксперты нашей книги Гавриил Попов, Ирина Хакамада и советник Горбачева по экономическим вопросам академик Николай Петраков. Их взгляд на 1990-е годы нетривиален, переосмыслен. Хотя объективности ради могу сказать, что, например, Гавриил Харитонович свое мнение о Гайдаре и Чубайсе не менял. То, что он расскажет вам в этой книге, он дословно утверждал в нашей с ним беседе для все той же «Независимой газеты» в 1997 году. То есть в разгар залоговых аукционов — главного постсоветского кошмара второй половины 1990-х.

Хотя в принципе Попов, конечно, ярый враг всего советского. Враг, впрочем, неоднозначный. Как утверждает Аркадий Мурашов, первый мэр Москвы убежал из большой политики из страха, что демократов вот-вот начнут вешать на фонарях. (Хотя сам Гавриил Харитонович приводит другую версию.) Но, согласитесь, фонари не фонари, а все 1990-е, да и 2000-е годы мы были свидетелями, как людей буквально с мясом приходилось вырывать из их губернаторских кресел. Не боялись ничего: ни толпы, ни тюрьмы, ни уж тем более каких-то там абстрактных фонарей. Лужков, Шаймиев, Россель, Рахмонов — если бы не решительность Медведева (заложенная, конечно, Путиным), эти политические мастодонты и поныне были бы во власти. Поэтому чем бы ни был обоснован уход Гавриила Попова из власти, он говорит о его нормальности как политика и человека. Тем более уход с такой должности, как всенародно избранный мэр Москвы. Тот же Мурашов справедливо отмечает, что погоди еще Гавриил Харитонович полгода-год с уходом, все лавры Лужкова достались бы ему, ибо ситуация в Москве менялась в лучшую сторону, не в пример всей России, стремительно и, что важнее, фактически сама собой. (Подробности в главе «Березовский, Лужков и другие олигархи».)

Хотя во всем остальном Гавриил Харитонович демократ-либерал до мозга костей и, я бы сказал, до мелочей. Конечно, я по понятным причинам не могу, да и не обязан, знать всей подковерной политической кухни, на которой заправлял первый мэр Москвы, но делать подобные выводы, как мне кажется, вправе и на основе личных впечатлений о Гаврииле Харитоновиче. Наиболее яркое из них связано с российско-американским Международным университетом, президентом которого является Попов и в котором мне довелось учиться в середине 1990-х. В эпоху агрессивной демократии, так сказать.

Дело было так. Первым моим журналистским заданием в качестве слушателя магистратуры Высшей школы журналистики стало интервью для университетской газеты «Alma Mater» с директором департамента иностранных языков нашего вуза и профессором МГУ Галиной Китайгородской. Галина Ивановна, кто знает, человек прямой, твердый и в высказываниях эпатажный. Короче говоря, интервью получилось на славу. А в подзаголовок я вынес одну из фраз собеседницы: «Американцы невежественные и тупые люди». (Вуз, напомню, у нас был российско-американский, и там, кроме того, учились студенты из США.) На следующий день случился фурор. Газету рвали из рук, хоть до этого она неделями пылилась на подоконниках. Вашего покорного слугу вызвали в деканат, где в присутствии сокурсников устроили проработку. Бессмысленную, впрочем, так как, наученный все той же свободой 1990-х, я считал, что в журналистике в наше время можно все, назвал постыдное мероприятие «комсомольским собранием» и категорически отказался в чем-либо каяться. Идея типичной советской обструкции, я знал, шла сверху. Так что меня запросто могли и выгнать, поскольку курс наш был не платный, а экспериментальный бесплатный. Впрочем, добавлю объективности ради, что никаких оргвыводов не последовало. Более того, карьера моя стремительно пошла в гору, а университет я окончил с красным дипломом. Но, согласитесь, история говорящая. Ультралибералы не то что не брезговали советскими партийными методами перевоспитания идеологически заблудшей молодежи, но и слепо (да и бездарно) их копировали.

А напоследок в этой главе я хотел сказать вот еще что. Главным материальным следствием гибели СССР стала приватизация. Говорено, конечно, о ней переговорено, но еще раз услышать детали глобального грабежа, возведенного в государственную политику, из уст знающего человека не помешает. Рекомендую внимательно прочитать мою беседу с Владимиром Полевановым, который сменил Чубайса на посту руководителя Госкомимущества, очень ненадолго, впрочем, но успел и за это время понять, как варварски растаскивали советское имущество. Я уверен, что тайное соглашение Ельцина с США, которое он подписал, чтобы свергнуть Горбачева, прежде всего оговаривало право Вашингтона на распределение богатств Советского Союза. Пардон, демократической России. Стоила такая игра свеч со стороны янки? Как вы думаете?

ВЛАДИМИР СОЛОВЬЕВ

Соловьев Владимир Рудольфович — ведущий телепрограммы «Поединок» на «России-1». Родился 20 октября 1963 г. в Москве. Кандидат экономических наук. В 1990-е преподавал в США, занимался бизнесом. Член президиума Российского еврейского конгресса.

— Когда после разрушения Советского Союза речь заходит о его последствиях, то нередко можно услышать, что в 1990-е годы было плохо исключительно по одной причине: потому что не было нефтедолларов. Согласны?

— Крик внесистемной оппозиции о том, как им было тяжело в 1990-е годы без нефтедолларов, которые есть сейчас, — это лукавство и вранье. Да, в 1990-е годы не было нефтедолларов, но были гигантские займы на Западе. Но их не распределяли, их воровали. Была создана, если вы помните, система ГКО, которая откачивала деньги. Куда это все шло?

Какая разница, за счет чего наполняется бюджет: за счет займов или за счет нефтедолларов? Важно, как он распределяется. А распределяли его в 1990-е годы хитро: мальчики, ставшие олигархами, получили от советской империи гигантские заводы, от классово близкого правительства получили кредитные средства, а потом еще и кинули его, уходя хитрыми схемами от выплат налогов... Есть один человек, которого Ходорковский должен винить во всех своих несчастьях, — это он сам. В 1990-е годы Ходорковский со товарищи могли вылепить из России любую страну: Англию, Лихтенштейн... Они ходили по России, как по буфету. И в результате вылепили мощного коррупционного монстра. Кто начал скупать на корню правоохранительные органы, управления КГБ, суды?..

И после этого они кричат о коррупции? А кто породил эту сумасшедшую коррупцию? Кто совращал?! Кто покупал судебные решения? У нас же судебные решения принимались в зависимости от того, какая нефтяная компания находилась в данной губернии. А теперь они, не покаявшись, делают вид, что они чистенькие?!

— Возможен пересмотр приватизации 1990-х?

— Очевидно, что в том виде, в котором бы этого хотели мы, реприватизация невозможна. Но очевидно также, что на вопрос о недрах рано или поздно должен быть дан ответ. Уже сейчас этот вопрос поднимает и КПРФ, и «Справедливая Россия»... Мы должны понимать, в каком виде существует наша с вами собственность на эти недра. То есть знать конкретно, какая часть из заработанных, скажем, на углеводородах денег идет нам; налоги — это другое, они имеют отношение лишь к хозяйственной деятельности. Пусть это будут тысячные доли копейки, но это очень важно, поскольку это декларируется в Конституции.

— Вы знакомы с Чубайсом? В чем причина его непотопляемости все 1990-е годы?

— Я много, но не часто, говорил с Чубайсом. Чубайс никогда ни в чем не виноват, Чубайсу можно все! И мы это с вами понимаем. Но на самом деле Чубайс виноват во многом, не во всем — не будем уподобляться Борису Николаевичу, — но думаю, что мера его вины велика. И в первую очередь перед демократически настроенной частью электората, которая очень верила Чубайсу, но в конце концов была им очень разочарована. Прежде всего я имею в виду его похороны СПС. Выяснилось, что все, что Чубайс делает успешно, — это только собственный пиар. Все остальное Чубайсу не удается. Ужасна его деятельность в РАО ЕЭС, когда там была создана более чем коррумпированная система, так, к сожалению, и не нашедшая своей юридической и судебной оценки.

Чубайс на все подобные упреки говорит: «Это издержки». А что он может говорить? Уверенный вид и произнесение всяких благоглупостей не делают еще, на мой взгляд, человека умным. В том виде, в котором в 1990-х годах были проведены залоговые аукционы — хотя формально они не имеют к Чубайсу вроде бы отношения, — вообще преступление. Чубайс, если угодно, во многом заложил политику, которую потом реализовывал Волошин: прагматичную, абсолютно недемократичную... Все же помнят, как Чубайс вызвал главных редакторов и объявил, что совещания с ними в Кремле теперь будут регулярными. Чубайс, по большому счету, в 1990-х годах реально закрыл свободу слова, оставив только свободу антикоммунистического слова. Ведь это же все было. Чубайс всегда был большевиком, который не понимал и не принимал демократию как таковую. Ваучеризация, сказки про две «Волги», ограбление народа, абсолютно безграмотная попытка внедрить основы тэтчеризма в российскую экономику с объяснением: «А кто бы мог сделать по-другому?»...

— Была ли в 1990-е полная свобода СМИ?

— Я думаю, что полной свободы вообще не бывает. Свободой часто называют отсутствие цензуры в СМИ. А тем, кто называет свободными 1990-е годы, я советую поговорить на эту тему с Прохановым. В «свободные» 1990-е у Проханова была закрыта газета (имеется в виду закрытая в 1993 году газета «День». — Прим. авт.). В «свободные» 1990-е состоялась последняя попытка судилища над Валерией Ильиничной Новодворской. В свободные 1990-е, во времена Ельцина! «Свободные» 1990-е годы характеризовались тем, что ты можешь быть сколь угодно свободен в антикоммунизме и демократическая общественность принимала это на «ура»; главное было быть антикоммунистом — остальное прощалось. Сейчас в разные периоды стрелки свободы качаются по-разному. Конечно, свобода как таковая определяется не только отсутствием или наличием цензуры: если у издания нет денег, а его поддерживает районная или городская администрация, насколько оно может быть свободным? Если у вас рекламодатель — крупная автомобильная компания, вы сможете написать правду об их автомобилях? Если у вас редактор — самодур, которому то нравится, а это не нравится, вы сможете говорить то, что реально нравится вам? Нет, конечно, вас завтра же уволят.

Если мы говорим об идеальной ситуации, то свобода — это наличие рекламного рынка. Если у вас гигантский рекламный рынок, который может прокормить дикое количество каналов и программ, то у вас наступает реальная свобода, потому что за вши становится сложно уследить. Но если у вас рынок малюсенький и телевизионных каналов — если вы никого не обманываете — единицы, то о какой свободе может идти речь?

О свободе и несвободе очень точно сказал в Ярославле Сурков: «Я не уверен, что я демократ, но я точно свободный человек». Проблема журналистики зачастую состоит в том, что большинство журналистов уверены, что они демократа, но они точно несвободные люди. При этом они почему-то считают, что наличие прямого эфира является категорией свободы. В советское время прямого эфира хватало, а свободы-то все равно не было. Работали внутренний цензор и страстное желание кушать. Сейчас то же самое... Ну, выпусти большинство в прямой эфир, что они скажут? Они тут же начнут считать, что с ними будет, если..? Несвобода, как и свобода, существует на разных уровнях. Основная несвобода у наших людей внутри — они так и не изжили из себя крепостное право. В первую очередь журналистов я и имею в виду.

— В 1990-е профессия журналиста стала профессией риска. Как провоцируют политических журналистов!

— Если у кого-то есть желание избавиться от политического журналиста, то к вам, когда вы сидите за рулем, под колеса на перекрестке ляжет бабушка или алкаш упадет под машину, когда она будет стоять на светофоре. Бывало это и со мной. Бывали угрозы жизни и здоровью и мне, и членам моей семьи, были покушения... Много чего было. Присылали отрубленные говяжьи языки, кидались сумасшедшие с ножами, следили за машиной...

Тут как-то муж Кати Гордон стал писать гадости моей матери, а потом пристал ко мне: «Пойдем, выйдем!» Человека я этого не знаю, он какой-то адвокат, а Катя Гордон — это некий интернет-персонаж, у которого колоссальное тщеславие, но Бог не дал других талантов. Так вот в такой ситуации ни в коем случае нельзя поддаваться на провокацию. Тем более что Катя Гордон тут же начала писать, что Соловьев обещал убить ее мужа, хочет с ним драться. То есть это такие классические штучки: «А ну, пойдем, выйдем!», а у самого уже милиционер за углом: «Ах, он меня ударил!»

— Правда ли, что в молодости Вы работали каменщиком и дворником!

— Каменщиком, дворником, афиши клеил, был телохранителем, гонял машины, шил шапочки и занимался репетиторством... В основном во время учебы в аспирантуре. Еще выступал за сборную «Динамо» по карате, много дрался в Америке, когда уже там преподавал.

— Правда ля, что Вы из тех, «кто выжил в 1990-е»!

— Правда. Я с 1990 года занимался в России бизнесом. Я спал с автоматом под кроватью и пистолетом под подушкой. Я многие годы тогда, к сожалению, ходил с оружием. И дело было не в деньгах. Я никогда ничего не просил у бандитов и никогда им ничего не платил! С гениальными ребятами Костей Кузиковым, Лешей Кривошеиным мы придумывали потрясающей красоты дискотечные фонари и продавали их за границу. И это в то время, когда из страны шли только нефть и газ да еще автоматы Калашникова и русские женщины. Мы ездили по всему миру и гордились тем, что представляем продукцию, сделанную собственными руками. И на всех этих выставках мы всегда были одеты в черные майки с надписью: «Proud to be Russian!». Что в переводе с английского означает: «Гордимся быть русскими!»

Москва, сентябрь 2010 г.

НИКОЛАЙ ПЕТРАКОВ

Петраков Николай Яковлевич — директор Института проблем рынка РАН, академик РАН. Родился 1 марта 1937 г. в Москве. В1990 —1991 гг. — помощник генерального секретаря ЦК КПСС (с апреля 1990 г. — помощник президента СССР) по экономическим вопросам.

— Каким образом после распада Советского Союза в 1990-е годы было разорено практически все его население?

— В 1992 году живые деньги были только у нас и наших родителей в сберкассах. Эти деньги Сбербанк давал в кредит под 150—200% годовых, а вкладчикам, реальным хозяевам этих денег, выплачивалось всего по 2%. Почему, если мои деньги давали в кредит под такие проценты торгашам, которые тут же завозили западные товары, мне не повысили мои проценты хотя бы до 75? «Так было надо», — сказал Гайдар.

— Разве плохо, что в 1990-е годы в России впервые появились фермеры, бизнесмены-миллиардеры?

— При Рыжкове фермеров было больше, чем при Гайдаре. Потому что Гайдар не ввел для них либеральную налоговую систему, не организовал производство малой техники, не организовал рынок сбыта. Вместо этого, как я уже говорил, занимались распилом сырьевых отраслей. Я не знаю, насколько гениален Ходорковский, но точно знаю, что стать миллиардером за 4 года невозможно; то же самое можно сказать и о Гусинском, и о Березовском... Миллиардерами честно становятся люди типа Гейтса, совершившего переворот в информатике и компьютерных программах, которые что-то создают, а не эксплуатируют в интересах собственного кармана вчерашнюю государственную собственность. Поэтому сегодня мне абсолютно непонятен тезис «Государство должно уйти из экономики». Почему оно должно оттуда уйти-то? Мы же знаем со слов не такого уж и глупого человека, как Карл Маркс, что за тысячу процентов прибыли капиталист может удушить свою мать. А что же тогда говорить о его отношении к чужим для него людям...

— Почему в 1990-е годы — в расцвет предпринимательства — отечественный производитель, не стесненный более Госпланом, не только не обогатился, но и разорился по большей части?

— Приведу пример. После распада СССР цены на комбикорма в России резко выросли — и рухнул рынок куриного мяса, отечественные птицефабрики разорились. Почему? Потому что кредиты были в 100—150% годовых, всем были нужны живые деньги, а производители такие проценты, конечно, выплачивать были не в состоянии, иначе им бы пришлось засунуть эти кредиты в стоимость яиц, которые никто покупать не стал бы. То есть, делая деньги дорогими, Центробанк сам увеличивает инфляцию.

А ведь эта концепция сжатия денежной массы была с самого начала: Гайдар, Илларионов, Ясин говорили, что, если сжать денежную массу, у населения станет меньше денег и в результате упадут цены. Однако, когда денежная масса сжимается, деньги становятся дорогими: вы хотите открыть производство, купить квартиру или машину, берете кредит, а отдать его не можете.

— Правда ли, что дефолт 1998 года пошел на пользу отечественному производителю?

— Правда. Все очень просто. В августе 1998 года курс рубля, кстати, регулируемый государством, был 6 рублей за один доллар, а потом в течение 4 дней, как вы помните, докатился до 24 рублей. Но тут же стали оживать наша промышленность и сельское хозяйство. Килограмм «ножек Буша» до дефолта 1998 года, к примеру, стоил с доставкой в Россию всего 2 доллара. Ни один агропромышленный комплекс, ни одна птицефабрика не могли за 12 рублей произвести килограмм курятины. А вот при изменившемся курсе рубля «ножки Буша» стали стоить для американцев 48 рублей, а отечественные производители могли продавать курятину с выгодой для себя за 30 рублей.

— Благом или бедой для России стало нашествие в 1990-е годы гастарбайтеров с постсоветского пространства?

— Бедой, разумеется. Тогда не понятно, зачем распадался Советский Союз? Получается, мы им строили заводы; после того как СССР распался, они нас отовсюду выгнали — чемодан-вокзал-Россия, — теперь они же приезжают сюда зарабатывать деньги?.. Абсолютно непонятно, в чем тогда принцип национальной политики России, если русские люди не будут получать достойной зарплаты в строительстве или в других отраслях?

При косвенном содействии гастарбайтеров, вернее, тех, кто их завозит в таком количестве, разрушена система создания национальных трудовых резервов: ПТУ и техникумов. А ведь это была система подготовки не только разнорабочих, но и высококвалифицированных рабочих. Предложения обучать в ПТУ таджиков, делать из них высококвалифицированных токарей — это полный идиотизм!

По поводу того, что в России не хватает рабочей силы и на этом основании нам надо завозить гастарбайтеров, говорится много, но при этом нередко забывают, что система такого рода решения этой проблемы сложилась довольно странная. Гастарбайтеры, кроме того, как, условно говоря, держать в руках лопату, ничего, как правило, не умеют. Несмотря на то что труд их оплачивается сравнительно дешево, нельзя при этом не помнить, что в Центральной России существует огромное количество безработных среди коренного населения. А ведь почти 14 миллиардов долларов переведено гастарбайтерами в прошлом году в страны ближнего зарубежья, то есть примерно такую сумму недополучило коренное население России в виде зарплат. Этот феномен становится понятен, когда показывают общежития гастарбайтеров: они живут практически на уровне заключенных концлагерей, а в таких условиях ни один русский, конечно, жить не станет. То есть основное преимущество гастарбайтера перед рабочим коренного населения — то, что его устраивает низкая оплата труда, — достигается за счет нечеловеческих условий жизни и труда гастарбайтеров, а не потому, что россияне не хотят работать.

— В 1990-е годы власть активно декларировала создание рынка. Создала?

— Нет, конечно. Где может быть рынок? Только там, где есть конкуренция. А наши младореформаторы считали, что рынок там, где есть свободная цена. Но это же абсурдно! Невозможно назначать свободную цену в условиях конкуренции, а в созданной в 1990-е годы системе монопольных олигархических структур свободной ценой является та цена, которую устанавливает олигарх, владелец такой структуры. Если владелец «Норильского никеля» захочет установить в России какую-нибудь цену на свой продукт, то он это легко сделает, потому что спрос на его монопольную продукцию большой, а останавливают его лишь мировые цены. Причем у наших мла-дореформаторов понятие «свободная цена» зачастую ассоциировалось именно с мировыми ценами. Да и сегодня идут разговоры о том, чтобы, к примеру, жилищно-коммунальные услуги привести к мировым ценам. Но в таком случае и зарплаты надо приводить к мировым, но, конечно, с корректировкой на производительность труда. Когда мы, крити4-ки слепого перехода к мировым ценам, объявляем свою позицию, нам сверху возражают, что у нас в стране маленькая производительность труда.

Правильно! Но ведь не везде маленькая-то. Что, машинист питерского метрополитена водит поезда в три раза медленнее, чем машинист парижского метро? Тем не менее зарплата у него в три раза меньше, чем у его французского коллеги. Или авиадиспетчеры. И таких профессий можно найти десятки. Но при этом если даже наш рабочий на станке 20-летней давности производит в 5 раз меньше, чем рабочий «Сименса», то виноват не рабочий, а топ-менеджер этого предприятия, который не обновляет производство; однако при этом и наши топ-менеджеры, и наши банкиры имеют зарплаты на западном уровне, что, мягко говоря, странно. И если мы действительно собираемся переходить на мировые цены, то такие вещи, конечно, нужно скорректировать.

— Сложился ли, на Ваш взгляд, в 1990-е годы слой профессиональных менеджеров среднего и высшего звеньев?

— Нет, потому что наши менеджеры не умеют работать в конкурентной среде. Ведь большинство коммерческих банков входит в те или иные олигархические финансовые цепочки с определенными целями, а свободные «дружественно поглощаются» или становятся жертвами прямого рейдерства. Для чего существуют банки? Вы кладете свои деньги в банк. Банк их объединяет с вкладами других людей и дает из этой суммы деньги на вырост тому, чья заявка на кредит представляет наибольший коммерческий интерес. При этом банк платит проценты людям, вложившим свои средства, и берет проценты с тех, кому предоставляет кредиты. Для того чтобы создать и грамотно вести такую работу, необходимо быть аналитиком, в этом заключается основная функция менеджера, а вовсе не в том, чтобы выдавать кредиты или оформлять вклады по дружеским звонкам. Касается это и краткосрочных проектов. К примеру, почему так много крупных торговых центров расположено за московской кольцевой автодорогой? Потому что Лужков брал одну арендную плату, а Громов (губернатор Московской области. — Прим. авт.) берет в два раза меньше. То есть любой проект требует анализа, а еще раз повторю, настоящих ме-неджеров-аналитиков у нас нет, а те, что есть, заняты получением текущей прибыли. Покупают предприятия, изнашивают его оборудование, а потом продают.

— Как Вы оцениваете итоги приватизации в 1990-е годы?

— Ясин, кажется, предлагает провести новый виток приватизации госсобственности так, чтобы довести ее до точки невозврата, то есть чтобы мы уже никогда не смогли вернуться в старый «экономический мир». Но к какой точке невозврата привела приватизация в 1990-е годы? К коррупции, от которой мы никогда не освободимся, или, по крайней мере, я не верю, что сможем освободиться в ближайшие 15—20 лет.

Москва, сентябрь 2010 г.

ВЛАДИМИР ПОЛЕВАНОВ

Полеванов Владимир Павлович — бывший вице-премьер правительства России. Родился в 1949 г. в Харькове. В 1993 - 1994 гг. — глава администрации Амурской облает. В 1994 — 1995 гг. — председатель Государственного комитета России по управлению государственным имуществом. Ныне занимается золотодобычей.

— Имущественная смерть СССР, если можно так сказать, наступила после приватизации в России. Почему в 1994 году именно Вас Ельцин назначил председателем Госкомимущества, в ведении которого были процессы приватизации в России, вместо Чубайса?

— Думаю, что я запомнился Ельцину в мае 1994 года, когда с другими губернаторами был у него на приеме в Кремле и единственный из коллег не попросил у него денег для своего региона, Амурской области. За счет качественно, нормально проведенной приватизации Амурская область всего за полгода перестала быть дотационной. А возможно это стало потому, что в этом регионе я был новым лицом, приехал из Магадана, ни друзей, ни знакомых, так что продавал реальные ценности за реальные деньги исключительно в интересах Амурской области; в частности, провел первые в стране удачные аукционы по продаже месторождений рассыпного золота. Ельцин обо всем этом знал и захотел увидеть воочию. Для того чтобы приехать ко мне в Амурскую область, он даже отменил свой визит в куда более знаковый регион — в Красноярский край. Мы ему все показали. Ельцину понравилось. И, вероятно, он захотел тиражировать этот удачный приватизационный опыт на всю Россию.

— ...Вызвал Вас в Кремль и по-отечески напутствовал: не дайте разбазарить Россию?

— Вовсе нет. Я узнал о своем назначении на должность председателя Государственного комитета России по управлению государственным имуществом и на должность заместителя председателя правительства России по телевидению. (Смеется.) При этом журналисты сказали: «У нас нет фотографии Полеванова, но при первом же удобном случае мы вам ее обязательно покажем». Так что назначение и для меня самого было полной неожиданностью. Я не собирался уезжать из Амурской области, у меня там были долгосрочные планы, которые уверенно реализовывались, но не выполнить приказ президента я не мог, поэтому буквально через два дня уже был в Москве.

Что касается напутствия Ельцина, оно действительно было, но только какими-то более общими словами: «Работайте! Окажу содействие. Наводите порядок на вверенном участке». И так далее.

— То есть к тому времени у Бориса Николаевича уже созрело понимание того, что Чубайс — Ваш предшественник на этом посту, кстати, находящийся по сей день во власти, — делает, мягко говоря, что-то не то?

— Да, уже созрело. Но при этом Ельцин поставил меня в очень тяжелое положение. Я был вынужден пытаться менять систему приватизации в России, разрывая тысячи уже сложившихся связей. Ведь до моего прихода в Госкомимущество от его имени было обещано то-то и то-то тому-то и тому-то, причем практически за бесценок. Скажем, Новокузнецкий алюминиевый завод, где активов было минимум на миллиард долларов, продавался за 10 миллионов долларов, а в собственность передавался за 10 миллионов рублей — остальные потом. Кох (в 1993—1995 гг. зампредседателя Госкомимущества. — Прим. авт.) руководил этой операцией. Я потом заставил его написать заявление об увольнении, поскольку уволить его своим приказом не имел права — мои заместители были прерогативой премьер-министра. Сказал: «Или я поднимаю крупномасштабный шум, или вы увольняетесь по собственному желанию». Кох уволился. Хотя после меня его, конечно, восстановили.

И таких ситуаций было бессчетное количество. Была, к примеру, попытка приватизировать Тихоокеанский флот. Если бы это было сделано, то был бы поставлен под угрозу северный завоз и прилегающие территории оказались бы без снабжения. Было приватизировано оборонное предприятие НПО «Графит», иностранцы получили целый пакет акций. Завод авиационных моторов в Перми. В его совет директоров тоже были введены иностранцы. А ведь это было тоже оборонное, секретное предприятие. Масса подобных примеров. Я был вынужден все подобные сделки отменить.

— Вы упомянули иностранцев в качестве активных приватизаторов отечественного госимущества. Насколько масштабным было это явление?

— Только 36 иностранцев сидели в святая святых приватизации России — в кабинетах ГКИ, готовя для самих себя конкурсы, закрытые аукционы. Естественно, что, зная все условия конкурсов, они на них уверенно побеждали. Это были в основном американцы либо русские, работающие на американские компании. Чего стоил один только пресловутый Джонатан Хэй — эксперт-советник ГКИ, на которого у меня лежала докладная, что он является кадровым разведчиком ЦРУ.

Что любопытно, ГКИ в то время охраняло военизированное подразделение партии «Демократический выбор России» под названием «Гром». Ни ФСО, ни милиция, а какой-то «Гром»! Я сам очень удивился этому факту. А когда я дал этому военизированному подразделению приказ отобрать пропуска у всех иностранцев, пресс-секретарь Чубайса Евстафьев, спокойно пройдя через эту «демократическую охрану», преспокойно забаррикадировался вместе с иностранцами в компьютерном центре Госкомимущества. Понятно, что там они в спешке уничтожали все свои следы. У меня был выбор: либо штурмовать здание и выкинуть их оттуда силами ФСО, либо дать им возможность выйти оттуда самим. На следующий день я заменил «Гром» милицией, это, кстати, оказалось и в четыре раза дешевле, а кроме того, милиция, конечно, все мои приказы выполняла, и иностранцы покинули компьютерный центр.

— На Вас давили? Кто?

— Конечно, давили. В первую очередь Чубайс, который курировал мою работу в ранге первого вице-премьера правительства. Постоянно звонил и отдавал мне незаконные приказы. Я отказывался их выполнять, говорил: «Дайте мне письменный приказ, тогда я его выполню. А устные — нет». Но Чубайс ни разу ни одного письменного приказа так мне и не отдал.

Кстати, отношение Чубайса к методам приватизации было в Худшем виде большевистским. Помню, в одном из выступлений тогда так и сказал, что приватизация по Чубайсу и коллективизация по Сталину — это одно и то же, хотя коллективизация все-таки решила целый ряд проблем, а приватизация их только создала. Приведу пример. В России — бездна закрытых моногородов, где одно-два предприятия определяют жизнь и смерть десятков тысяч людей. Так вот Чубайс приказывал мне и в них проводить приватизацию, не глядя ни на что, мол, если эти предприятия нерентабельны — а тогда все было нерентабельно, — надо безжалостно их ликвидировать. А когда я возразил: «Мы же обречем людей на голодную смерть», Чубайс мне в ответ заявил: «Ну и бог с ними! Ну, вымрет тридцать миллионов. Они не вписались в рынок. Не думайте об этом — новые вырастут».

— Александр Коржаков в своей книге «От рассвета до заката» пишет, что советовал Вам не спешить, не обострять отношений с тем же Чубайсом, мол, для блага дела так было бы выгоднее и мудрее, но Вы его не послушали и пошли напролом, отчего и погорели. Прав тогдашний руководитель Службы безопасности президента?

— Нет, не прав. Я же вам говорю, каждый день я должен был либо подписать, либо не подписать. Других вариантов моих действий не существовало. Мне приносилась кипа бумаг, которую только пролистать требовалось несколько часов, а ведь нужно было и вникнуть в суть дела, и принять решение. Работа была жуткая. Так что мне пришлось просто стратегически определить мое отношение к той схеме приватизации, которую мне навязывал Чубайс.

Кроме того — я, кстати, раньше об этом никогда не говорил, — с некоторого времени губернаторы стали мне вдруг докладывать, что мои «чубайсовские замы» Мостовой, Кох, Бойко игнорируют мои распоряжения и подписывают от имени ГКИ документы. Поменять этих одиозных замов я не мог по закону и тогда выпустил письменный приказ, запрещающий им всем подписывать документы от имени ГКИ. Запретил управделами Госкомимущества выдавать им печати. И так далее. То есть я фактически замкнул на себя всю эту гигантскую подписывательную работу.

Поэтому Коржаков не прав. Он ни за что не отвечал, хотя и мнил себя «серым кардиналом» и вершителем судеб России, так что мог легко давать советы, тем более подписи сам нигде не ставил. Его задачей было охранять президента, он с этим делом справлялся, а во все остальные отрасли влазил как частное лицо, не неся никакой ответственности.

— Неужели среди этой груды бумаг не было разумных предложений? Кстати, на что Вы рассчитывали, идя на стратегическую конфронтацию с начальством?

— В принципе, я знал, что долго не продержусь в Госкомимуществе, но надеялся за это время создать хоть какие-нибудь процессы, которые хотя бы замедлили откровенное воровство, а может, и повернули бы приватизацию в нужное русло. Каждый день моей работы в ГКИ передо мной стояла дилемма: либо проводить приватизацию в интересах страны, либо в интересах определенных личностей, то есть продолжать политику Чубайса на построение олигархического капитализма и политику, направленную на разворовывание национального богатства страны. Эти личности периодически нарисовывались, я знал, кто конкретно в чем заинтересован. И, к сожалению, вынужден констатировать, что приватизация по Чубайсу, которая проводилась до меня и которая была проведена после меня, фактически уничтожила само понятие «честная собственность».

А разумных бумаг среди тех, которые мне приносили, не было, потому что весь механизм тогдашней приватизации был неразумный. В процессе приватизации бюджет России получил меньше, чем бюджет Венгрии после приватизации в этой стране. Вы в курсе, что Сенат США осудил Бойко, одного из авторов той приватизации и соратника Чубайса, официально обвинив его в краже 130 миллионов долларов, направленных в российское отделение Международного фонда содействия приватизации, которым Бойко и руководил? Так вот лет 5 назад Сенат США собирался по этому поводу и принял решение как-то спросить с товарища Бойко за эти денежки.

— Вас пытались подкупить?

— Многократно. Я категорически запретил входить в мой кабинет со свертками, дипломатами и так далее. Тогда старались подкупать косвенно. Предлагали, например, высокооплачиваемую работу жене. Предлагали почитать лекции или написать книгу. Все это я пресек сразу. Понимал, что суммы могут быть любые, потому что большая часть собственности все-таки еще не была распределена. Ни «Норильский никель», ни «Связьинвест», ни многое другое.

— Вам угрожали? Как была организована Ваша безопасность и понимали ли Вы, каким опасным делом занимаетесь?

— Я понимал, каким опасным делом я занимаюсь. К примеру, я остановил приватизацию алюминия, а только по одному Красноярскому заводу к этому времени уже убили 30 человек. Из них трое были моими знакомыми. Стреляли каждый квартал. Так что моя охрана была очень обеспокоена моей безопасностью. Помню вот какой эпизод. Я жил тогда в Подмосковье, в Архангельском, и на пути к моему дому был поворот в 90 градусов. Так вот ребята-охранники, поняв, что тут наши машины сбрасывают скорость почти до нуля, установили на этом повороте круглосуточный пост, чтобы там не была подготовлена засада. Охрана была со мной везде, даже в лифте. Я же покусился на святая святых, на дармовые деньги будущих олигархов.

А вот угрожать не угрожали. Ведь прямая угроза — это мгновенно преступление. Если хотят убить, убивают сразу, а вот если хотят запугать, то тогда угрожают. А меня запугивать было бессмысленно, потому что даже теоретически я ничего не боюсь, поскольку отработал 18 лет на Колыме и прошел там в этом смысле такую школу, что дай бог каждому. Без всяких угроз убили Маневича в Питере, без всяких угроз убили губернатора Магаданской области Валентина Цветкова. Угроза — это попытка шантажа. А приговоренного убивают без угроз.

— Какой же «гуманный» способ изыскали для ликвидации Вас со столь ключевого министерского кресла?

— Все было очень просто. Сначала началось беспрецедентное давление на Ельцина по моему поводу в печати, западные СМИ и вовсе назвали меня «врагом номер один Запада, хуже Жириновского». «Associated Press», «Reuters» дали обо мне более трех тысяч сообщений. Соответственно и Ельцин стал относиться ко мне настороженно. А дальше случилась интересная вещь. Каждое утро ко мне, как к вице-премьеру, приходил курьер с секретными донесениями из наших посольств в ключевых странах. И где-то 15 января 1995 года — я же всего 71 день продержался в своей «Брестской крепости» — посол в США Воронцов прислал на имя Ельцина депешу, что США крайне возмущены антиприватизационной деятельностью Полеванова, требуют его увольнения, к такому-то сроку в Берне должен быть министр иностранных дел Козырев, чтобы решить с госсекретарем США детали отставки Полеванова, в противном случае очередной транш не будет России предоставлен. Проще говоря, Ельцину поставили ультиматум: денег не дадим, если не уволите Полеванова. Вскоре меня вызвал Ельцин и, стесняясь, сказал: «Придется вам уйти. Я очень хотел, но не получилось». Я подумал: «Ну, раз у Ельцина не получается, то что могу сделать я». И ушел. Нами ведь тогда полностью руководили из-за границы.

В этом смысле уже само начало моей работы ознаменовалось удивительным — и, вероятно, единственным — случаем в практике приступающих к работе российских министров. За неделю, каждый день друг за другом, меня посетили семь послов стран «Большой семерки». По их же просьбам. Начал канадец, а закончил штатовец. Они были настолько шокированы моим назначением, что никак не могли доложить своим хозяевам, что приватизация в России будет продолжаться как надо, а именно такого сообщения от них и ждали. Каждый из них подверг меня внутреннему сканированию, стараясь понять, что я за птица, но, разумеется, я никаких карт им не раскрыл. Они мне задавали вопросы, я отвечал в русле общедемократической демагогии: Россия-приватизация-демократия и тому подобное. Такое вот прощупывание. Но, согласитесь, очень показательное.

— Что было бы, если бы удержались? Можно ли сформулировать так: если бы Полеванова так быстро не изжили из ПСИ и приватизация шла по нормальным правилам, в России не было бы...

— ...никаких залоговых аукционов. «Норильский никель» — это же чистое воровство. ЮКОС — то же самое. Более того, надо было, конечно, оставить РАО ЕЭС единой структурой. В принципе, нельзя было приватизировать государственные образующие отрасли: порты, дороги, электроэнергию, нефтепереработку... Нефть — достояние всей России; На Аляске, к примеру, существует фонд будущих поколений за счет средств от реализуемой нефти, и каждый житель Аляски получает в конце года оттуда на свой накопительный счет порядка 7 тысяч долларов, семья из четырех человек автоматически получает 30 тысяч долларов в год за то, что она дала право разраба-тыватъ нефтяное месторождение. Государственная нефть в Норвегии. По сути, государственная нефть в странах Аравийского полуострова потому, что там те льготы, которые платят абсолютные монархи своим подданным, не снились никакому социализму.

— Тогда, получается, и олигархов не было бы? Дерипаски...

— ...Потанина, Абрамовича, Прохорова, Березовского, Ходорковского. Россия бы сегодня не покупала «Челси» и американские баскетбольные клубы. Россия бы имела нормальный капитализм с гораздо более прочным фундаментом. У нас бы сегодня частная собственность была бы честной. А ведь только такая собственность и может дать толчок к развитию экономики. Государству не пришлось бы выкупать и отбирать обратно ключевые отрасли экономики. Ситуация в стране была бы на много порядков лучше, я в этом абсолютно убежден.

Москва, апрель 2011 г.

ГАВРИИЛ ПОПОВ

Попов Гавриил Харитонович - президент Международного университета в Москве. Родился 31 октября 1936 г. в Москве. С 1990 г. - председатель Моссовета, в 1991 - 1992 гг. - мэр Москвы. Президент Международного союза экономистов и Вольного экономического общества.

— Вы — один из самых яростных ниспровергателей советской власти. Не кажется ли Вам, что последствия Вашей деятельности нанесли вред не столько коммунизму, сколько советскому народу?

— Дело в том, что тот вариант выхода из кризиса, который был предложен в 1991 году, был антинародным вариантом, он был направлен против большинства населения России. Из всех возможных вариантов преодоления трудностей выбрали самый худший. Естественно, что народу пришлось за это расплачиваться. Да, масштаб платы за переход к рынку намного превысил «вину» народа за пребывание в социализме, если можно так сказать.

Кстати, с поста мэра Москвы я ушел, если вы помните, добровольно, в знак протеста против проводимых Гайдаром реформ. Если бы Ельцин принял в 1992 году мою экономическую программу, я бы остался во власти и работал бы. Но Ельцин выбрал Гайдара, а я с реформами, которые собирался проводить Гайдар, был категорически не согласен. В этом мы с Ельциным не сошлись. У меня с ним было несколько достаточно серьезных разговоров, во время которых я — в отличие от тех сказок, которые сейчас распространяются про то, что тогда якобы никто не соглашался брать власть, — говорил Ельцину, что в любой момент готов возглавить правительство. Ельцин спросил меня: «Через сколько лет можно будет достичь результатов при вашем премьерстве?» Я сказал: «Минимум через 10 лет. Максимум через 20. Но, скорее всего, лет через 15». А он мне в ответ: «А вот американцы под Гайдара сразу дают 37 миллиардов, и Гайдар говорит, что к осени все будет нормально». Я: «Борис Николаевич, Вы же не хуже меня знаете страну, в которой мы с Вами живем... Но, с другой стороны, 37 миллиардов — та сумма, ради которой я бы на Вашем месте предпочел бы Гайдара». Я обещал Ельцину, что поработаю еще несколько месяцев — пока пройдет зима — и потом уступлю свое место Лужкову. Юрий Михайлович тоже не разделял позиций Гайдара, но, в отличие от меня, мог работать в системе российской бюрократии.

— Действительно ли Вы предлагали бороться с ней, узаконив взятки?

— Да. Ну, только не взятки как таковые... Я предлагаю законное, прозрачное, облагаемое налогами участие бюрократов в доле от полученной в результате их решения прибыли. Когда я заговорил об этом в 1990 году, на меня набросились и левые, и правые. Клеймили как покровителя взяточников. А ведь это не я — это Ленин не нашел ничего лучшего, чем тантьемы — участие чиновников советской власти в прибылях. Я считаю, что в современном государственном секторе, где принимаются какие-то хозяйственные решения, от которых получается эффект, если у чиновников не будет доли в полученной прибыли, они будут получать эту прибыль «слева». Поясняю, речь идет о хозяйственной деятельности, а не о милиции, к примеру.

Меня в 1990 году отвергли — ну и что? Сегодня весь государственный сектор заражен болезнью принятия неэффективных решений, решений, которые выгодны не экономике, а лично чиновнику, получающему откаты. То есть получается, что выплаты премий все равно идут, но идут не по результатам объективно оцененного итога чиновничьих решений. Вместо того, чтобы расколоть бюрократию на большинство, законно зарабатывающее участием свои уставные доли, и меньшинство, ворующее в произвольном размере, получили круговую поруку чиновничества. Вместо того, чтобы выделить среди взяткодателей большинство, которое готово платить согласованные «чаевые» за участие, и меньшинство, готовое финансировать беззаконие, получили и среди взяткодателей круговую поруку. В итоге спустя 20 лет видим нелепые картины: заходишь в отдел соцобеспечения, там сидит куча пенсионеров, а тетка, которая их оформляет, вся в золоте. Откуда оно у нее? Или подойдите к любому посту ГАИ — увидите рядом кучу иномарок, на которых «по доверенности» приезжают на работу рядовые инспекторы. Мы получили самый худший результат в этом направлении, отказавшись от того, что я предлагал.

— Возможно ли вообще истребить коррупцию?

— Ленин после пяти лет борьбы с бюрократизмом признал, что бюрократизм неразрывно связан с самой природой и характером социалистической власти. Поэтому Ленин — а он всегда был логичен — писал, что обещания вырезать бюрократизм, навсегда убрать — шарлатанство, обман. Хирургия — подчеркнул он — тут невозможна, остается только лечение. А Рузвельт, организуя поход на американскую мафию, говорил: «Убить ее мы не сможем, но загнать в норы можно». И добился, что мафия удержалась только там, где эксплуатируют пороки человека — в наркоторговле, в порнобизнесе, в игорном бизнесе. В свете правильного понимания коррупции надо четко выделить, что же можно в коррупции, во-первых, вырезать, что, во-вторых, можно и нужно свести к минимуму, а что, в-третьих, придется лечить, лечить постоянно, годы и десятилетия. Человёк смертен, но он создал медицину для того, чтобы отодвинуть смерть и избавить себя от мук.

— Имела ли право интеллигенция 1990-х брать на себя роль миссии?

— Ключевский сказал замечательные слова о том, что интеллигенция не лекарь народа, ибо народ сам сумеет зализать свои раны, интеллигенция должна лишь указывать народу диагноз болезни. Этого в России как раз и не произошло. К сожалению, наша интеллигенция разбита в России на два совершенно разных слоя. Первый слой если и не крепостной у государства, то привязан к нему: учителя, врачи, которые в 90% случаев сидят на государственных зарплатах. Если им сегодня не заплатят, то завтра они погибнут. Если им сегодня прибавили 300 рублей, то они безмерно счастливы. А второй слой — это высшая интеллигенция, которая целиком кормится от подачек сверху; я ее называю придворной интеллигенцией. Эта придворная интеллигенция, как бы она ни была критически настроена к власти, вынуждена вокруг нее крутиться, являться на приемы, радоваться выделенным ассигнованиям, просить реконструировать здания театров и прочее. Поэтому интеллигенция как единый слой, в котором взаимодействуют все ее структуры — от нижнего слоя до верхнего слоя, — отсутствует, она разбита. В условиях такого раскола ожидать от интеллигенции той миссии, которой ее наделяет Ключевский — определять болезнь нации, — очень трудно. Для низшего слоя эта болезнь, как правило, сводится к невыплаченным зарплатам, а высший слой занимает какую-то странную позицию: с одной стороны, он хочет, чтобы государство давало ему деньги, а с другой стороны, хочет оставаться свободным от обязательств, вытекающих из этих денег. Что, конечно же, нелогично. Поэтому мне представляется, что интеллигенция, как и в период перестройки, не готова к конструктивным действиям как единый класс.

— «Сначала они (интеллигенты. — Прим. авт.) были с советской властью, порвав с ней, ушли в оппозицию, затем бросились в объятия демократической власти. А между тем интеллигенция — это вечная оппозиция...»

— ...должна быть оппозицией.

— А как же кормушка?

— Дело в том, что в стране с самого начала надо было создавать систему кормушек, которые были бы независимы от чиновников. А так у нас с вами берут деньги в виде налогов, которые потом чиновник распределяет между театрами, режиссерами, писателями... При этом часто от своего имени. На самом деле должна быть такая система, при которой если я хочу поддерживать писателей и режиссеров, то эти мои конкретные деньги для них должны вычитаться из моих налогов. Я не имею права их пропить, прогулять, а имею только право вкладывать в спорт, науку, культуру. Главная проблема, если говорить о кормушках, состоит в том, что не были созданы независимые от государства источники их финансирования.

— «Я не могу сказать, что они (интеллигенция. — Прим. авт.) безыдейные, — из любого корыта они есть не будут. Но из корыта демократической власти едет охотно». Политический окрас корыт давно сменился, пропал ли от этого аппетит у придворной интеллигенции?

— Трудно сказать... Думаю, в целом остается примерно таким же. Сохраняется кормушка власти — сохраняется аппетит.

— Горбачев, констатируя провал перестройки, сказал в сердцах: «Народ не понял перестройки». А понял ли демократию 1990-х?

— Я могу сказать, что наш народ уже привык к определенной свободе: по крайней мере, он уже может выбрать и место работы, и уехать за границу, если уж по-настоящему прижало. Но важно понимать, что наемные рабочие всегда не готовы к демократии. Не случайно марксисты очень своеобразно относились к демократии. К демократии готов тот, у кого есть хоть какая-то экономическая самостоятельность, база. Такой человек может руководствоваться собственными интересами и принимать решения. А в нашей стране количество экономически самостоятельных людей существенно не увеличилось. Народу, у которого нет собственности, демократия нужна высшая, а тому, у которого есть хоть какая-то собственность, демократия нужна реальная. Да, квартиры вроде бы есть у всех, но распоряжаться ими по своему усмотрению невозможно — издается все больше и больше всякого рода регулирующих мое право как собственника нормативных актов. Выясняется, что я не могу в своей квартире открыть офис, не могу в своем доме открыть детский сад, ларек или малое предприятие — для этого я должен пройти тысячу организаций. Самый яркий в этом плане пример — детские сады. С чем связан кризис с детсадами? С тем, что эту проблему решают, создавая только государственные детсады. А если бы разрешили частные, то вопрос был бы разрешен сразу же. В принципе-то, частный детсад открыть можно, но на практике его тут же удушат: только пожарные контролируют 7— 10 позиций. И так на каждом шагу. А во всех развитых странах мира детские сады маленькие, частные. Я когда-то жил в Вене, и там моя соседка из 5-комнатной квартиры сделала садик: в одной комнате дети спали, в другой играли, в третьей она их кормила. Каждое утро б—7 детишек приходили к ней, она с ними гуляла. Не было никаких проблем! А у нас 20 надзорных инстанций над каждым малым бизнесом. Почему? Потому что это выгодно чиновникам. Если в государственном детском саду есть очередь, то есть возможность брать взятки. А если появится много частных — с кого тогда брать взятки? Чиновник по своей природе не может представить себе сферу, которая развивается без его «попечительства».

— В начале 1990-х Вы были у истоков частного образования, создав н возглавив Международный университет.

— Предложил создать этот университет в 1989 году президент США Джордж Буш-старший, который сказал Горбачеву: «Вам в скором времени понадобится много предпринимателей, давайте учредим в Америке вуз, который будет готовить кадры для вашего бизнеса». Горбачев рассказал мне об этом предложении, я ответил: «Михаил Сергеевич, все кончится однозначно: все лучшие студенты, которые там выучатся, там и останутся...» Горбачев: «А что ты предлагаешь? » — «Давайте создадим этот вуз в Советском Союзе. Гораздо дешевле привезти сюда 10 профессоров, чем отправить туда 100 студентов». Горбачев передал мои слова Бушу, тот согласился. Мы создали этот Международный университет, а американцы обязались оплачивать своих профессоров-преподавателей. Но свои обещания, как, впрочем, и многие другие тогда, не выполнили. Практически американское государство ни одного доллара не дало, отдельные американские компании — «Кока-кола», к примеру, — заинтересованные в получении квалифицированных кадров для себя, нам иногда помогали.

— Именно в 1990-х стало возможно за большие деньги получить диплом, не особенно напрягаясь.

— Создавая один из первых в стране частных элитных вузов, мы ставили две цели. Первая. У детей, которые могут учиться более насыщенно, чем предусматривают типовые госстандарты, должна была быть возможность это делать; госстандарт — это ведь знания усредненного уровня. Скажем, если по стандартам Минобразования положен один иностранный язык, то мы по желанию студента даем ему возможность выучить два, три — сколько захочет. То же самое и с предметами. Максимум возможного в одном вузе за собственные деньги — это я называю элитным образованием. Но кроме элитного, есть образование ниже среднего. Это была наша вторая цель. Что это такое? Ну, скажем, парень-студент явно не тянет на стандартное высшее образование, но его папа имеет миллиард и хочет передать свои фабрики только сыну, больше никому. Возникает вопрос: а что, государству все равно, кто получит эту фабрику — образованный человек или необразованный? Вот таких детей тоже должен учить частный вуз — за их деньги. Мы позанимаемся с парнем первые два года по индивидуальной программе и дотянем его... ну, если не до стандарта, то до ситуации, которая была в царское время с наследниками; часто они не блистали выдающимися способностями, но, набирая им выдающихся преподавателей, их дотягивали до «царского» уровня. Нет, ну есть, конечно, исключительные бездари, но, в принципе, такой вот «наследный» подход у нас существует, и 90% таких наследников подтягивается на нужный уровень. Государство от этого только выигрывает, поскольку наследство достанется более образованному человеку.

— В 1991 году Вы попытались реформировать столичное ГУВД весьма оригинальным образом: поставили во главе него Аркадия Мурашова — 34-летнего научного работника, не имевшего никакого отношения к силовикам. Как еще и зачем пытались реформировать милицию?

— В свою бытность мэром Москвы я категорически отказался утверждать новую систему штрафов для ГАИ, потому что там были сплошные «вилки» — от 50 до 80 рублей, скажем, а не просто 65 рублей. Я говорил: «Если есть проступок, то он должен быть соответственно квалифицирован и за него должна быть взыскана только одна конкретная сумма штрафа, а не милиционер, исходя из своих соображений, должен решать — назначить ему большую или меньшую сумму». И я отказался утверждать такие новые штрафы. Меня дважды пытались заставить, но у них ничего не получилось, и им пришлось сделать так, как я сказал. Так что вы думаете... через несколько месяцев после моего ухода с поста мэра Москвы прежнюю систему восстановили, и она действует и сейчас. (Смеется.) Так же действует и наша судебная система с этими странными «вилками» возможных сроков за одно и то же преступление. Я еще могу понять, когда у суда присяжных есть возможность дать в зависимости от обстоятельств преступления, к примеру, 5 или 7 лет тюрьмы — это все-таки независимые люди решают, но когда это решает милиционер наедине со мной... он и решит по максимуму, если не поделитесь. (Смеется.)

Москва, июнь 2010 г.

ИРИНА ХАКАМАДА

Хакамада Ирина Муцуовна - российский политический и государственный деятель. Родилась 13 апреля 1955 г. в Москве. В 1984—1989 гг. — член КПСС. В 1993-2003 гг. - депутат Госдумы (с перерывом). В 1997—1999 гг. — председатель Госкомитета РФ по поддержке и развитию малого предпринимательства. В 2004 г. баллотировалась в президенты России. В 2008 г. прекратила политическую деятельность.

— Были ли, на Ваш взгляд, у Егора Гайдара профессиональные и личностные основания давать согласие возглавить российское правительство в начале 1990-х годов и брать на себя после гибели Советского Союза ответственность за судьбы десятков миллионов людей?

— Не знаю. В то время я с ним не была связана, я была кооператором. Но, глядя со стороны, думаю, что все дело в харизме девяностых. Поколение Гайдара, случайно попавшее в этот водоворот, приняло вызов времени. Они решили, что все могут. Конечно, они рисковали, но они считали: если не мы, то кто? Они и в период ГКЧП шли под танки под этим же лозунгом. Сейчас таких настроений в обществе нет. Все наоборот. Почему мы? Пусть кто-то! Конечно, у гайдаровцев были только теоретические знания, а практического опыта управления государством не было. Но, повторяю, такой тогда был воздух, что они решились управлять государством. Такой вот кислород. Избыток озона...

— ... явившийся веским основанием для лабораторного эксперимента над огромной страной?

— Нет! С Егором Гайдаром можно было, конечно, во многом не соглашаться, но он, в отличие от большинства других известных экономистов, был абсолютный профессионал. Он был человеком фундаментальных экономических знаний, который двадцать четыре часа в сутки не мог ни о чем другом мыслить, кроме экономики. Он посчитал, что угроза, что реформы будут свернуты, реальна, если не предпринять лихих, жестких шагов и не взять ответственность на себя. В этом плане он был лидером. А чем лидер отличается от нелидера? Тем, что лидер, может, и боится, но тем не менее ответственность все равно берет на себя. Так и Гайдар, предполагая, чем все это может закончиться, знал, что ответственность будет только на нем, и ее на себя взял.

Егор Тимурович, несмотря на свое интеллигентское, очень сложное общение с народом — за что его не любили, несмотря на некую отстраненность от бед обыкновенных людей и макроэкономическую абстрактность при рассмотрении проблем общества, готов был рисковать и был в этом смысле мужик-мужиком.

— Не согласен с Вами, что в России тогда не было экономистов, равных Гайдару. Был Шаталин, был Абалкин...

— Они были экономистами старой школы. А эти были западники. «Чикагские мальчики». Вот «чикагских мальчиков» тогда больше не было...

— А те, что были, взялись из журнала «Коммунист» и из советских НИИ...

— Не важно откуда! Начитались... Я тоже, когда преподавала в вузе, читала лекции по другим учебникам... То есть Румянцева я выбросила.

— Есть версия, что Ельцин назначил мало кому известного Гайдара руководить правительством, потому что тот — в отличие от других экономистов — без колебаний согласился проводить в жизнь американский план экономических реформ «вашингтонский консенсус», от которого до этого отказалась Латинская Америка.

— Не верю!.. Не верю!.. Я сама кандидат наук, я защитила диссертацию по Франции. И на том теоретическом уровне, на котором могла, разбиралась в макроэкономике. Поэтому я уверена, что Гайдар был убежденным рыночником, но при этом не совсем либералом. Государству он уделял очень много внимания. У меня с ним был главный спор, когда я ему говорила: «Вы готовы реформировать все на свете, кроме государственной машины. А начинать реформы надо именно с нее. Функции в вашем правительстве распределены неправильно». Гайдар отвечал: «Все у нас хорошо! Прекратите!» То есть он вообще не хотел трогать бюрократию. И поэтому не был в чистом виде либералом. Не так уж сильно эти ребята сократили долю государства в экономике. Если вы помните, в залоговых аукционах государство сыграло по полной. Во все вмешалось.

— Очень интересное мнение... Егор Тимурович был вынужден иногда быть государственником или на то была его личная воля?

— В деятельности Гайдара была двойственность. У всех, кто в девяностых годах начинал экономические реформы, включая Чубайса и Гайдара, наблюдалось концептуальное раздвоение личности. С одной стороны, они были потомками советской системы, людьми, в которых все равно сидел «совок». И он в них, несмотря ни на что, оставался всегда, сколько я помню этих ребят. К примеру, для Анатолия Борисовича Чубайса власть — это все. Как-то, когда я была министром, мы говорили с ним о малом бизнесе.

Чубайс хохотал: «Давай разнарядку опустим в регионы — к такому-то году иметь такое-то количество малого бизнеса... Может, это поможет?» Большевик! Сверху все! Сверху! То есть он готов был создать среду, когда все в бизнесе растет само, только на период, когда в государстве все плохо, а по большому счету, все, что касается ключевых экономик... у них не очень-то и складывалось.

Вот такое раздвоение. С одной стороны, они хотели сдвинуть с места экономику, сделать ее рыночной, включить демократические институты, а с другой стороны, они были советскими людьми. И Егор Тимурович Гайдар был такой же... Туда-сюда, туда-сюда... Административная реформа его никогда не волновала. Так же как и Чубайса. При них же ни разу не была проведена настоящая реформа правительства.

— Не было и нет более яркого стороннику реформ административной системы ультралиберального толка, чем Гавриил Харитонович Попов...

— Да, Попов все время говорил о концепции административной реформы. И свои лекции студентам я читала именно по Попову. Но Попов улетел с этой площадки очень быстро. Был на московской, а потом ушел сразу вбок. Поэтому дальше ничего и не сдвинулось.

— Так вот Гавриил Харитонович рассказывал, что Ельцин предпочел ему Гайдара, потому что за Егора Тимуровича американцы давали 37 миллиардов кредита...

— Я не люблю теории заговора. А эта меня так достала уже!.. С этими американцами!.. Послушаешь вас, и получается следующая картина... Советский Союз с огромным количеством ядерного оружия, с жесткой вертикалью власти, с жесткой идеологией, абсолютно покорным народом и бешеным количеством природных ресурсов взял и развалился от одной записки американцев. Но так не бывает. Просто история сложилась так, что все сыграло в одной точке.

Неоклассическая модель действительно была тогда популярна. Поскольку ребята увлекались этими идеями, они и были неоклассиками. А неоклассика — как можно меньшее участие государства в экономике — это англосаксы. Это не европейская модель. Не французская. И тем более не испанская, не итальянская — это вообще задворки Европы. Повторяю, Гайдар и его правительство как люди, которые хотели совершить не только политическую, но и экономическую революцию, просто увлеклись этим направлением. И я им увлеклась. Меня очень достала власть, которая всюду вмешивалась.

— А американские консультанты, которые приходили в правительство Гайдара, как в Госдепартамент, — это не вмешательство во внутренние дела России?

— Консультантов очень много приходит и немецких... И раньше, и сейчас. Мы всю партийно-выборную систему скопировали у немцев. Ельцинскую Конституцию скопировали у французов. У нас сегодня ничего нет американского, кроме гипотез и концепций. Не получилось. И у вас тоже не получается убедить меня в обратном. Этот хор голосов по поводу того, как заговор американских империалистов уничтожил Советский Союз, у меня звенит в ушах 16 лет! За это время можно было бы самостоятельно встать на ноги. Но, на мой взгляд, пока тоже не получается.

— Отсутствием нынешних нефтедолларов люди власти 1990-х годов оправдывают сегодня свои провалы в экономике. А как же западные кредиты, сопоставимые с нефтедолларами?

— Нет, не сопоставимые. Те кредиты были целевыми. Ну а воровство и коррупция были всегда. Начались они в 1990-х. И влиять на это было невозможно, потому что к власти пришли голодные люди, а административной реформы не было. Вот в чем была проблема! Не хватило времени ее провести. Власть была у голодных людей. И не было никакой разницы: либералы они или нет. Чтобы удерживать власть, мало двух-трех честных человек. Их должно быть много. Как минимум десять тысяч. И все они должны быть честными. Пойдите, найдите в России десять тысяч людей, которые войдут во власть, будут допущены к денежным потокам и при этом не будут воровать. Не найдете! Каждый пятый будет воровать. Хотя до того, как подойти к денежным потокам, будет везде говорить, какой он честный. И это потому, что у него никогда ничего не было. И пока бедные будут приходить к власти, это будет повторяться. К власти должны приходить самодостаточные люди, которые к своим сорока годам имеют желание изменить страну. У которых есть деньги, передаваемые из поколение в поколение. И у которых нет цели купить «шестисотый» «Мерседес» на первую же зарплату. Вот почему власть в 1990-е годы была обречена на коррупционность.

— В 1990-е годы в российском правительстве Вы курировали в том числе и малый бизнес. Почему же до сих пор нет ни малого, ни среднего, ни крупного предпринимательства в его нормальном виде?

— Кто вам сказал, что нет? Кафе, в котором мы с вами сидим, разве не малый бизнес?..

— Без крыши, тьмы налогов и прочих формальностей, да? И при Вас так было.

— Не так. Тогда бандиты крышевали, а сейчас местная власть. И вы знаете, с какими погонами она ходит. И это опаснее. Потому что с бандитами по понятиям договориться легче. За десять процентов... Вы теоретик, а я практик, поэтому лучше знаю, о чем говорю. Я в девяностые открывала малое предприятие и платила бандитам десять процентов. Им нужно было, чтобы овца обросла шерстью. Потому что они тоже от бизнеса, но с другой стороны. Они тоже уличные. А чиновник, облеченный властью, — он жадный, ему вообще ничего не надо. Он готов содрать шкуру с мясом до костей. Потому что он не уличный и ни за что не отвечает. И у него власть за спиной. Он считает, что у него все будет в шоколаде, что бы вокруг ни происходило. И он страшнее. Когда крышует власть, у нее вырабатывается криминальное мышление. При этом у власти есть правосудие, суды, правоохранительные органы. Она может прийти и сказать: «Или ты все отдашь, или завтра сядешь в тюрьму». А бандит так сказать не может. Он скажет: «Давай договариваться...»

— ...или убью!

— Да, или убью. Но зачем ему идти на мокрое дело? Он хочет денег.

Малому бизнесу в девяностые годы было плохо, потому что были высокие налоги. Егор Тимурович Гайдар, чтобы спасти бюджет, ввел в 1992 году НДС 22%. И это было убийство малого бизнеса. До этого мы, предприниматели, НДС не платили; я ведь политикой начала заниматься только в 1993 году. А теперь НДС стали платить с любого перечисления денег. Со сделки, с благотворительности... Вы заплатили эти огромные деньги, а ведь еще надо платить налог на прибыль, налог на заработную плату, всякие страховые выплаты плюс аренда — и вас «раздели». А раньше этого не было. Когда я начинала бизнес, у меня было 10% и все. И еще были налоговые каникулы два года.

Поэтому что я сделала в 1997 году? Вместе с профессором Ясиным, который был министром без портфеля — а я была «маленьким» министром с портфелем, — мы ввели вмененный налог и упрощенную систему налогообложения, по которой многие работают до сих пор. И за которую все нам благодарны. Другое дело, что когда мы (СПС. — Прим. авт.) проиграли выборы и ушли из парламента, ставки стали поднимать. Но все равно это легче, чем то, что было до 1997 года. Вы знаете, что такое упрощенка? Вы знаете, что такое вмененка? Вмененка — это когда посчитали ваши доходы, прикинули, сколько вы реально можете заплатить, поставили эту сумму, и все. Вас никто не проверяет! Заработали больше — все ваше. Спросите бизнес, пусть хоть кто-нибудь вам скажет: «Да пошел он на фиг, этот вмененный налог!» Нет, все говорят: «Спасибо». И если есть сегодня малый бизнес в сфере услуг, ресторанов, кафе, то он живет на упрощенном и вмененном налогах.

— Исходя из сказанного Вами получается, что спустя 20 лет после непрерывных экономических реформ выяснилось, что во времена позднего СССР бизнесом было заниматься легче, чем сейчас?

— Да, тогда было легче. Не было никаких правил. Не было даже закона о биржевой торговле. Я сама все провела. Пришла с уставом кооператива в Моссовет, прорвалась туда под видом участника какой-то конференции. Зашла к юристу и спросила: «Мы хотим заниматься биржевой торговлей, это разрешено?» — «Это, — отвечает, — не запрещено». Я говорю: «И что нам делать?» — «Ну, впишите в устав». Вписали в устав, и все.

Правила, в принципе, конечно, нужны, но смотря какие. Иногда лучше, чтобы правил не было, чем иметь такие, как сейчас. Представьте себе, что завтра исчезнут Кремль, Белый дом, Охотный Ряд (месторасположение Госдумы в Москве. — Прим. авт.) и милиция... Как вы думаете, вот этот ресторанчик перестанет кормить людей? Я думаю, что они расцветут в течение месяца. Не надо будет платить налогов, они тут же разовьются, создадут кучу рабочих мест... Будет такой Гонконг! А защитить себя и сами смогут.

Москва, декабрь 2010 г.

ЛЕОНИД ГОЗМАН

Гозман Леонид Яковлевич - сопредседатель партии «Правое дело», советник гендиректора Российской корпорации нанотехнологий Чубайса. Родился 13 июля 1950 г. в Ленинграде. Был советником и.о. первого зампреда правительства Гайдара. Преподавал в США. Автор научной работы «Социально-психологические методы исследования супружеских отношений».

— Согласитесь, что опьянение демократическими лидерами кончилось после распада Советского Союза на редкость быстро и необратимо. Анатолий Борисович Чубайс и Егор Тимурович Гайдар выйдут на улицу без охраны... Условно говоря, им больше скажут «спасибо» или плюнут в их сторону?

— Был такой человек — Александр Николаевич Романов. Работал он императором Александром II. Так вот, через 20 лет после освобождения рабов у нас в России он вышел на улицу, и его убили. Это бывает, к сожалению... Реформы делаются не для благодарности ныне живущих. Вообще, по моему мнению, политикой занимаются не для того, чтобы тебя поблагодарили, а для того, чтобы сделать страну такой, какой ты хочешь ее сделать. Поэтому ты можешь быть в меньшинстве.

— Программа партии «Правое дело» констатирует сегодняшнее положение дел в России как «...беспрецедентное по масштабу расслоение общества на бедных и богатых при массовой нищете и низком уровне жизни подавляющего большинства населения». А разве всплеск этого расслоения начался не в начале 1990-х годов с подачи правительства Гайдара, у которого, кстати, Вы, Леонид Яковлевич, были тогда советником?

— Я не согласен, что этот всплеск произошел в 1990-е. И уж точно не согласен, что он произошел... что все это безобразие произошло вследствие того, что было сделано в 1990-е годы. Мне кажется, что советская система, на обломках которой работали Гайдар и его правительство, была фантастически несправедлива. И социальное расслоение в советской системе, мне кажется, было еще больше, чем сейчас.

— Зарплата рабочего была меньше зарплаты академика... пускай в 10 раз. Но не в миллионы, как сегодня отличаются доходы рабочего и олигарха.

— Простите, а начальство у нас разве на зарплаты жило? Дачи членов Политбюро были на их зарплаты? Эти дворцы, в которых жили члены Политбюро, отличались от квартир в хрущобах так же, как сегодня отличаются дворцы олигархов от среднего российского жилья. Ровно так же.

— Дачи возвращали государству, после того как с должности увольняли. Все же, согласитесь, дачи секретарей ЦК выглядят жалко по сравнению с дворцами Абрамовича.

— Безусловно! Безусловно! Но я вам скажу, что техническое оснащение дома среднего российского человека несравненно выше, чем оно было раньше...

— Прогресс...

— Ну, подождите! Здесь прогресс и там прогресс. У Абрамовича теперь яхта, а у секретаря ЦК ее не было. Я никогда не был членом ЦК КПСС и, разумеется, никогда не был в номенклатуре, но мне было интересно сходить... как в зоопарк, посмотреть, как живет начальство. Контраст был фантастический!

А поскольку за их роскошью не стояло вообще практически ничего, кроме блата, кроме произвола, то мне кажется, что это было еще более аморально. Кроме того. Одно дело, если вы сравниваете жизнь члена Политбюро с жизнью жителей Москвы и Ленинграда. А другое дело, если вы сравните с жизнью колхозников. Колхозников, которые еще лет сорок назад недоедали. Сейчас структура питания гораздо лучше. На улицах любого русского городка продаются фрукты. И их съедают не олигархи, а обычные люди.

— Одно дело продаются, а другое дело потребляются. Вы уверены, что у всех сегодня в рационе фрукты?

— Если фрукты продаются, значит, их кто-то покупает. Это скоропортящийся продукт. Если в райцентр Верхние Бурундуки завозят бананы, то значит, их там покупают и едят. И ест не только начальство, а простые люди. Мой главный тезис — лицемерил, лжи в Советском Союзе было больше.

— А цинизма и грязи?

— То, что наши олигархи ведут себя как африканские диктаторы, — это факт. Но это пройдет. Это болезни роста. Пройдет какое-то время, и они перестанут носить часы за сто тысяч долларов и ездить на таких яхтах.

— Вновь наступит эпоха лицемерия?

— Нет. Почему лицемерия? Я знаком с большим количеством богатых людей на Западе. У них совершенно иной стиль поведения и иной менталитет. Представить их с этими многотысячедолларовыми часами и на таких яхтах невозможно. Для них это позорно. Там так себя ведут бандиты и звезды шоу-бизнеса. Ну, это специфическая очень публика, да? Достаточно отвратительно, мне кажется, что у нас, что там... Но им так положено. А промышленники и финансисты себя так не ведут.

— Доживем мы до таких времен?

— Я думаю, что доживем.

— Вы, Леонид Яковлевич, извините, не гомосексуалист?

— Я сам — нет!

— Тогда зачем призывать гей-парады разрешать... не знаете наш менталитет?

— А мне все равно! Я вам только что сказал, что занятие политикой — это не подлаживание под настроение публики, а это стремление сделать страну такой, какой ты ее хочешь видеть. Я хочу жить в свободной стране. Я хочу, чтобы люди, которые хотят мирно, без оружия, собраться и нечто выразить, имели бы на это право. Я не являюсь гомосексуалистом. Я человек традиционной сексуальной ориентации. Мне не нравятся гей-парады. Не нравятся не потому, что на них неприятно смотреть... мне они безразличны. Чисто этически мне не нравится, когда люди публично говорят об интимных вещах. Мне не нравится, когда люди публично говорят о вере в Бога. О своей вере. Мне не нравится, когда стоят в церкви и под камеру демонстрируют себя со свечкой и осеняют себя крестным знамением. Так же мне не нравится, когда люди говорят о своей интимной жизни. Но если они хотят собраться и пройти по улице — они могут собраться и пройти по улице. Дело не в том, как я к этому отношусь, а дело в том, что это право гражданина моей страны. И я хочу, чтобы все граждане имели право на самовыражение. Любой гражданин!

— Любой социальный срез? Завтра уголовники, которые сидели в тюрьмах, соберутся и пойдут маршем.

— Да, они имеют на это право! Безусловно! Вот как раз демонстрация бывших заключенных мне представляется более обоснованной, чем демонстрация гомосексуалистов.

— Не политических! Уголовных!

— Годится! Заключенным есть что сказать...

— Я имею в виду, если они начнут говорить о том, какой на зоне хороший пахан... пропагандировать свои блатные принципы жизни. Призывать внедрять их в жизнь...

— Если они будут пропагандировать, что на зоне хороший пахан... ну, пускай они это пропагандируют. Но, скорее всего, они выйдут с другим. Если им бы дали возможность выйти. Они бы вышли с тем, что, отсидев по приговору суда срок, искупили по закону свою вину перед обществом, но они все равно оказываются дискриминированными. Им запрещают селиться здесь, селиться здесь... Их не берут на работу. Их дискриминируют, их преследуют... тем самым, между прочим, нарушая закон. Тем самым способствуя росту преступности. Они могут говорить, что, будучи в свое время лишенными свободы на какой-то срок по приговору суда, они были в это время лишены права на нормальное питание — их кормили отвратительно и держали впроголодь. Они были лишены права на физическую защиту, потому что их избивали. И это является не проблемой уголовников, это является проблемой всего общества.

— А «воры в законе» если...

— Подождите. У нас есть вещи, запрещенные нашей Конституцией. Конституция запрещает пропаганду насилия. Конституция запрещает пропаганду ненависти. Система «воров в законе», система оргпреступности является системой, враждебной нашей Конституции. Поэтому эта пропаганда запрещена. Пропаганда такой системы жизни должна преследоваться. Гомосексуализм не запрещен!

— Не запрещен. Но к чему пропаганда? У многих подрастают дети... Пропагандировать, чтобы они влились в их ряды?

— Вы в курсе, что гомосексуальная ориентация является врожденной характеристикой человека? Что во всех обществах мира за все время человеческой истории примерно одинаковый процент гомосексуалистов? Примерно 4-5% населения. Если вы человек гетеросексуальной ориентации, то никакая пропаганда из вас гомосексуалиста не сделает. Это невозможно!

— И ребенка не сделает?

— Я вам сказал: врожденный... Книжки надо читать, простите уж ради бога! Не надо быть в плену диких предрассудков!

— Христианство считает этот предрассудок содомией, Леонид Яковлевич.

— То, что христианство в классических текстах осуждает гомосексуализм, это проблема христианской религии. Хочу заметить, что во многих церквях христианских сегодня гомосексуализм признан! Во многих христианских церквях заключают браки между гомосексуалистами! Церковь своим авторитетом совершает священное таинство брака с двумя гомосексуалистами. Это принято во многих церквях мира. И это вопрос теологов, которые могут с этим разбираться: правильно это или неправильно. С точки зрения гражданских прав наша Конституция запрещает дискриминацию людей по полу, расе, вере, сексуальной ориентации и так далее. Следовательно, если в Конституции записано, что граждане Российской Федерации имеют право собираться мирно и без оружия, то это право распространяется на женщин, людей любой религии и любой сексуальной ориентации.

Санкт-Петербург, июнь 2009 г.

Глава третья. ВЗЛЕТ ЖИРИНОВСКОГО. ЕЛЬЦИН И «ГОЛУБЫЕ»

Жириновский — яркое явление, которое тоже стало возможно только в результате распада СССР, хотя формально партийная деятельность Владимира Вольфовича началась в Советском Союзе (ЛДПР была зарегистрирована в 1989 году и стала первой партией после КПСС) и была в общем-то исполнена державно-государственнической риторики. Поговаривают, что Жириновский — проект КГБ. Все, конечно, может быть, но КГБ давно нет, а ЛДПР цветет и пахнет. К тому же, глядя порой, как Владимир Вольфович иногда поносит советскую власть (но, конечно, строго по теистической необходимости) или требует выноса Ленина из Мавзолея, думаю, все с ним несколько сложнее, чем полагают сторонники чекистской версии.

Всегда удивлялся тем, кто не понимает феномена, в том числе и феномена политического долгожительства Владимира Жириновского. То есть сначала всерьез ультраэпатажные манеры и идеи лидера ЛДПР нормальные люди не воспринимали закономерно. Диковинка, да и только. Сначала — это, конечно, 1990 — 1993 годы. Вплоть до расстрела Белого дома. Да, все это время Владимир Вольфович был на слуху, СМИ обильно упражнялись на нем в грубоватом остроумии, доступность и непосредственность кандидата в президенты России на выборах 1991 года удивляли и подкупали, Жириновский давно затмил Ельцина, но на солидного политика не тянул. Все изменилось в октябре 1993 года. Ну, во-первых, с политической арены исчезли Хасбулатов, Руцкой, а также КПРФ, ее, как помнит читатель, допустили до выборов в Думу в последний момент, чем блестяще воспользовался Жириновский.

Я, однако, далек от столь упрощенной трактовки успеха ЛДПР. Жириновский впоследствии неоднократно доказывал свою политическую и электоральную состоятельность в условиях жесточайшей конкуренции и цензуры на его партию. Так что осенью 1993 года он лишь на сто процентов воспользовался шансом, который ему выкинула политическая судьба, и заявил о себе максимально громко. Кроме того, после 1993 года значительная часть коммунистического электората разочаровалась в Зюганове как лидере. Коммунисты стали ассоциироваться с бесконечными неудачами на политическом фронте, а сам Геннадий Андреевич своей партийной харизмой скорее распугивал сторонников, чем притягивал. Речь, конечно, не идет о пенсионерах и ветеранах, которые в лидерах привыкли иметь того, кто формально руководит партией. Поэтому и Геннадия Андреевича они по инерции держали в наследниках Сталина, хотя, уверен, Иосиф Виссарионович от таких аналогий раз сто уже перевернулся в своем оцинкованном гробу рядом с Кремлевской стеной. Короче говоря, образная, насыщенная метафорами, цитатами, резкими выпадами в адрес властей, почти что бранчливая речь Владимира Вольфовича выгодно отличалась от монотонных, а-ля заседание парткома, выступлений Зюганова[23].

Вообще, Владимир Вольфович фигура куда более сложная, нежели многие думают или хотят его представить. В конце концов, в Советском Союзе за просто так два высших образования получали единицы. И то, если только были семи пядей во лбу. А в ситуации с Жириновским — это МГУ, то есть лучший вуз страны. Так что тем, кто воспринимает нарочито простоватые посылы лидера ЛДПР буквально, стоит задуматься: а так ли все просто, как кажется. Я лично убежден, что далеко не просто. Прежде всего потому, что якобы экспромты Владимира Вольфовича в большинстве случаев несут крупицы драгоценной информации. Сотни раз заинтересованные слушатели убеждались, что «только что пришедшие» на ум Жириновскому вещи через некоторое время реально происходят в большой политике. Жириновский, например, первый предсказал уход Лужкова. Жириновский предвосхитил политическое фиаско Сергея Миронова. Да, порой его политические эскапады так и остаются блефом, но в политике ведь важен и пробный шар. Убежден, нередко на Жириновском проверяют реакцию общества. Кто проверяет? Как? Догадываюсь. Но ведь эта книга не о Владимире Вольфовиче. В ней интересен его феномен как первого серьезного политического клоуна, которые испокон веков присутствовали в политике большинства стран и даже добивались успеха. И с этой ролью Жириновский справляется блестяще.

В заголовке главы, кроме фамилии Жириновского, вынесена фамилия Ельцина. Как ни крути, но именно Борис Николаевич все 1990-е годы оставался формальным и неформальным лидером государства. Нравится кому-то или нет, но от этого исторического факта нам никуда не деться и придется его разобрать подробнее.

На мой взгляд — хоть в моей предыдущей книге Сергей Кара-Мурза и утверждает обратное, — Ельцин, приди он к власти вместо Горбачева, СССР не разрушил бы. Был бы по-деревенски жестким генсеком. Строил бы вверенный ему СССР привычными методами партийного самодура, вырвавшегося из прорабов-строителей. К сожалению, в эту книгу не успевает войти моя беседа со свердловским партийным «крестным отцом» Бориса Николаевича — Яковым Рябовым. Но поверьте на слово, Яков Петрович в деталях живописал деспотичный характер раннего Ельцина: хамство, жестокость, мстительность, угодничество перед начальством и нахрапистость-нахрапистость-нахрапистость. Вот именно партийно-строительным нахрапом, как мне кажется, Ельцин и вылез в президенты великой страны.

Кто-то увидит в моих словах противоречие: ну как же «партийно-строительным», коли Борис Николаевич с конца 1980-х, был плоть от плоти демократ, хотя и не белый и пушистый, как, например, Сахаров? Правильно. Был демократ. Вернее, член Межрегиональной депутатской группы съезда народных депутатов СССР вместе с Поповым, Афанасьевым, Собчаком. Там и ухватил сметливым крестьянским умом, что говорят депутаты-профессора умные, а главное, современные и актуальные вещи. И, что еще главнее, говорят умнее и актуальнее Горбачева — главного политического конкурента Ельцина в тот момент. И он им это, как ни странно, говорить позволяет.

И еще задумался Борис Николаевич: а вот если профессорские слова соединить с моей партийно-производственной закалкой? Это ж какая силища будет! Профессора — что? У них кость тонкая, а поджилки, чуть что, затрясутся. Да и народ их не шибко любит.

Надуманная картинка? А вот и нет. Гавриил Попов рассказывал мне, как на них с Собчаком и Афанасьевым до конца жизни обиделся академик Сахаров. Не смог простить, что на выборах в столичном избирательном округе выставили они не его, горьковского сидельца и мужа Елены Боннэр, а вчерашнего кандидата в члены Политбюро Ельцина. Партийного простофилю и хама, но за которого в ту пору столичный люд был горой, не то что за субтильного изобретателя водородной бомбы. Дальше события развивались так. Договариваться с Ельциным отправили самого Андрея Дмитриевича. Вернулся он, по словам Попова, ошарашенным: «Гавриил Харитонович, у него же никакой программы нет! — даже использовал при этом философский термин «табула раза» — «чистая доска». — Он примет любую программу, лишь бы получить власть». Так и получилось».

Получиться-то получилось, но быть на побегушках ни у кого, даже у первых российских демократов, Ельцин не собирался. Даром, что ли, от Горбачева ушел? Ставка демократов на свердловского партийного бунтаря оказалась битой даже раньше, чем этого ожидали Попов с Собчаком. Дадим слово самому Гавриилу Харитоновичу: «Ельцин не возражал ни по одному пункту нашей программы, не возражал бы и дальше, если бы возле него не получила такого сильного влияния группировка бывших партноменклатурщиков, прежде всего «Коммунисты за демократию» Руцкого, которые помогли Ельцину стать председателем Верховного Совета РСФСР. Страна ведь к демократии не была готова. Это в 1989 году в Москве нам удалось получить большинство, да и то условное, а уже в российском парламенте демократы не имели большинства. И когда Ельцин при выборах на пост председателя Верховного Совета при поддержке и демократов, и реформаторов-номенклатурщиков победил, он стал от нас избавляться. Партноменклатура говорила ему, что они будут его во всем слушаться и подчиняться, а демократы указывали, что можно, а что нельзя. В принципе, мы еще могли Ельцина сбросить... до тех пор, пока не подошли выборы президента России. Но ситуация в стране обострилась настолько, что надо было срочно избирать президента России, а реальной кандидатуры у нас, кроме Ельцина, не было».

«Никого, кроме Ельцина, не было». Сколько раз потом России придется слышать эту странную фразу. Крылатой она станет в 1996 году, когда смертельно больного Бориса Николаевича потащат на выборы. (Вернее, к нему, в правительственную резиденцию «Барвиха», притащат декорации избирательного участка, где Ельцин, в лучших традициях Черненко, проголосует сам за себя едва ли не в исподнем.) После этого долгих три с половиной года Бориса Николаевича тоже некем будет заменить. Ну, прямо мессия какой-то!

Впрочем, мне в драматической судьбе первого президента интересно не это. А совсем другое. Мимоходом в главе «Сатана» на страже родины» я касался одной, но чрезвычайно важной особенности душевного устройства Ельцина. Он патологически не мог быть не первым. Ради ублажения этой вечно сосущей где-то под ложечкой страсти он поссорился с Горбачевым, а потом и разрушил Советский Союз. Казалось бы, живи теперь и радуйся. Но нет. Россия, которую Борис Николаевич, казалось, получил в единоличное царство, расползалась темпами, которые и не снились СССР. Восстала Чечня, фактически отделились его родной Урал и Дальний Восток, на грани национального самоопределения были Татария и Башкирия, Адыгея, Дагестан, Кабардино-Балкария... Не удивлюсь, если эти республики снились первому президенту в кошмарах. И отмахнуться от этих жутких снов не было никакой возможности. Сам ведь еще в эпоху СССР в пику Горбачеву рубанул с плеча: берите суверенитета сколько влезет. А что с возу упало, как известно, не вырубить топором.

Махнуть рукой на необузданных в своем сепаратизме провинциалов Ельцин не мог. Потому что тогда элементарно терял власть. Вернее, начинал ее с кем-то делить. А это, как мы помним, было для него хуже смерти. И в этом, если кого-то не покоробят мои слова, была трагедия первого президента России. Ведь Ельцин метался. Он, как вы помните, осознав, что проамериканский Чубайс распродает Россию — его, Ельцина, Россию! — попытался заменить его державником Полевановым. И поддерживал Владимира Павловича, пока его самого не сломили американцы. На тот же манер случилась война в Чечне. Мятежный генерал Дудаев возомнил о себе больше, чем надо, — покусился на территориальную власть Ельцина. Ну, что поделаешь, не был обучен Джохар Мусаевич придворным хитростям и тонкостям, а то бы, глядишь, бочком-бочком, как Березовский ОРТ, отхватил себе на вечное пользование родную Чечню. Не свезло. Убили.

Впрочем, я уверен, что в большинстве ельцинских провалов в политике виновата даже не медвежья страсть быть единственным в политическом малиннике и даже не банальная неготовность Ельцина быть руководителем страны в такое непростое для нее время, а обстоятельство посложнее. Я уже неоднократно ссылался на слова руководителя нелегальной разведки КГБ СССР Юрия Дроздова, опубликованные в главе «По данным разведки», что скорее всего Ельцин подписал какой-то негласный акт с США. Что это мог быть за акт? Вероятно, некий карт-бланш Госдепартамента США на смещение Ельциным главного до той поры американского друга — Горбачева. Вспомните, кому первым позвонил Ельцин после подписания в Вискулях договора о демонтаже СССР — президенту США Бушу[24]. За сливание Горби янки, как пить дать, потребовали от Бориса Николаевича целый ряд обещаний политического и экономического характера. Объяснять тотальное разграбление России под носом у тертого в имущественных вещах калача-строителя Ельцина исключительно шашнями олигархов — упрощенно. То, что Ельцин терпел распявшее его НТВ исключительно из любви к демократии, которую ему в 1989 году привил покойный академик Сахаров, — верх наивности. Я уверен, что Ельцин метался до конца своей политической карьеры. Искал выход из чудовищной ситуации, куда Россию загнала его жажда абсолютной власти. И выход этот нашел. (Что тем не менее не искупает его вины за развал СССР.) Вероятно, главным благим поступком Ельцина по отношению к родине является то, что своим преемником он сделал Владимира Путина.

В этой главе, кроме интервью Владимира Жириновского, вы ознакомитесь с воспоминаниями о Ельцине его некогда ближайшего соратника, а потом главного недруга — Александра Коржакова. Он расскажет об истоках алкоголизма Бориса Николаевича и о порочных нравах в его администрации.

ВЛАДИМИР ЖИРИНОВСКИЙ

Жириновский Владимир Вольфович — заместитель председателя Государственной думы. Родился 25 апреля 1946 г. в Алма-Ате. В 1989 году основал и возглавил ЛДПР. Участник четырех президентских выборов в России в 1991 — 2008 гг.

— В декабре 1993 года, впервые после распада Советского Союза, демократические партии не праздновали триумф после парламентских выборов. А помешала этому ЛДПР. Почему Вы победили?

— Потому что нас везде показывали. Дебаты каждый день, по всем каналам. Три раза за вечер по десять минут. Представляете? Люди услышали и увидели. Вот вам и победа партии — пожалуйста! Вы не можете нас упрекать — мы уже побеждали. Потом Ельцин окреп. Демократы, чиновники все сформировали и давай душить ЛДПР. И уже через два года большее число голосов получают коммунисты. Мы на втором месте. Но не потому, что они лучше нас... Воспряли все. коммунисты России! А их — бывших членов КПСС — на территории России было десять миллионов. С членами семей — тридцать миллионов человек! Их даже агитировать не надо было. Бывшие члены КПСС всегда проголосуют за КПРФ. Поэтому и в 1995 году мы реально были на первом месте.

— То есть Ваш успех был напрямую связан с вложенными в рекламу средствами?

— Никаких денег в победу ЛДПР вложено не было! Миллионы были вложены в Шахрая, в Гайдара и во все остальные партии. И они проиграли! Потому что это были самые первые свободные выборы.

Я сегодня как раз просматривал наши агитационные материалы накануне первых выборов в Думу.

Это был ноябрь 1993 года. Все, что я тогда говорил, все и свершилось. Я критиковал статью 5 Конституции, по внутреннему устройству государства. Вот, Кавказ — война, пожалуйста, уже почти 10 лет. Хотя в ноябре 1993 года все еще было спокойно. В 1993 году было 12 блоков и партий. Из них никто даже рта не открыл, что есть такой народ — русские! Мы поднимали этот вопрос. Он постоянно был в повестке дня, и теперь уже много новых партий, которые эту тему поднимают. Мы предупреждали об опасности продажи земли. Мы были сторонниками лишь ее аренды на 50 лет и передачи аренды по наследству. И вот продажа показала, что очень много земли скуплено и не используется по профилю. То есть то, о чем мы предупреждали, случилось. Земля — в частных руках, но она не обрабатывается. Собственники ею только спекулируют. Кто-то наживает деньги на разнице цены на землю. А земля сама по себе стране ничего не дает.

— А самое большое политическое поражение?

— Попытка отстранить нас от выборов в декабре 1999 года. Единственную партию пытались не допустить! Все допустили, а ЛДПР не допустили. Мы пошли под другими знаменами. Из всего многообразия партий, которые в разное время участвовали в выборах, — сегодня в Думе только ЛДПР. И это приятно осознавать. Я говорил в ноябре 1993 года: «Мы единственная партия! Остальные ничего не смогут». Там был блок, где был Гавриил Харитонов, Демпартия Травкина, «Женщины России», КЕДР, «Гражданский союз»... Двенадцать партий! Сегодня ни одной из них нет! Потом исчезли и остальные. «Демвыбор России», ПРЕСС Шахрая, «Яблоко», СПС. То есть все, кого я критиковал. Исчезли они не потому, что я хотел их ухода, избиратель отправил их из политики. Но отправили их через пятые выборы в Госдуму, а я говорил еще до первых! Прогнозы, диагнозы и оценки были абсолютно точными. Это большой успех партии.

— Но КПРФ же тоже осталась?

— КПРФ — наследница КПСС. Это не новая партия. Так что в партийном строительстве у нас было все правильно.

— Вы всегда все знаете, Владимир Вольфович. Скажите, что нужно было делать, чтобы сохранить Советский Союз?

— В ноябре 1990 года ко мне пришло телевидение, вот так, как вы, на работу. Телевизионная служба новостей. «Что делать? » Я им сказал: ввести чрезвычайное положение на всей территории СССР. Я ж не знал, что будет ГКЧП!

— Ввели же...

— Ввели! Но как ввели! Ты арестуй и расстреляй Горбачева! А потом объявляй, что он погиб, инфаркт. Все! Я — Янаев, становлюсь президентом СССР. И наводи порядок! Не вводи танки в Москву! В Москве все в порядке. Гамсахурдия прибежал, ключи положил на стол командующему округом! Ты сначала там, на местах, введи. Скажи: сдать ключи, опустить знамена, провозглашаем Россию единым и неделимым государством. Ничего не сделали. Устроили в августе 1991 года нам ТЮЗ — театр юного зрителя. Трудно быть партией... Когда я все это говорю, мне отвечают: это уже было! Я отвечаю: исполнители были не те. Важно, кто будет делать! Все варианты в мире уже отработаны: социализм, нацизм, капитализм, демократия, либерализм... Так что пока нам надо терпеть, ждать, покориться, смириться и накапливать ресурсы.

— Кто из политиков 1990-х нанес самый большой вред России?

— Горбачев, Ельцин, Гайдар. Три человека. По-русски это... троица!

— Радикальная расправа с политическим оппонентом, с Вашей точки зрения, до какой степени все-таки возможна? Расстреливать можно?

— Нежелательно. Сегодня все-таки достаточно тюремного заключения. И все. Расстреливать не надо. Это все-таки тяжелое наказание и бесповоротное... Тот же Ходорковский. У него уже вот левый поворот в голове. Из тюрьмы выйдет, в КПРФ вступит и будет дворником работать.

— Эмоциональность — плюс в политике?

— Обязательно, обязательно! Когда говорят, вот он там громко говорит или руками жестикулирует... Слушайте, это же переживание за собственную страну!

— У Вас это продуманно или от души?

— Это должно быть спонтанно! Если это выдумывают какие-то там имиджмейкеры кому-то, то у меня все спонтанно. Вот оперный певец — он поет, и все силы брошены на это пение. Так и оратор. Он должен говорить, он должен переживать, он должен чувствовать свою страну. Если же он будет читать... Вот некоторые в Госдуме не выступают, а читают чужой текст! Ну что это? Так не годится!

— Какой главный человеческий недостаток у Вас?

— Доброта, доброта... Она мне мешала. Я верил людям, и они меня подводили. Или где-то я не мог принять более жесткого решения. Доброта! В политике она вредит. Нужны жесткость и сухость.

Москва, май 2009 г.

МИХАИЛ НЕНАШЕВ

Ненашев Михаил Федорович — завкафедрой периодической печати в Московском государственном университете печати. Родился 10 ноября 1929 г. в селе Бородиновка Челябинской области. Экс-министр печати СССР, бывший руководитель Гостелерадио СССР, работал заместителем заведующего отделом пропаганды ЦК КПСС

— На критике СССР Ельцин пришел к власти в России в 1990-е годы, но, когда пришло его время править, созидательно он этого делать не мог?

— Ельцин критиковал уходящую советскую власть. А когда он стал президентом, он резко перестал заниматься критикой. Ельцин правил, не созидая, а соглашаясь или не соглашаясь с теми предложениями, которые ему представляло окружение. Его самостоятельная концепция возрождения страны закончилась клятвами, что, если приватизация и рынок автоматически не приведут к тому, что через 3 — 4 месяца люди будут жить в благоприятных экономических условиях, он ляжет на рельсы. На этом кончилось все созидательное, что принес России Борис Ельцин.

Москва, октябрь 2010 г.

АЛЕКСАНДР КОРЖАКОВ

Коржаков Александр Васильевич — депутат Государственной думы. Родился 31 января 1950 г. в Москве. Генерал-лейтенант. Создатель и руководитель Службы безопасности президента России. Автор книга «Борис Ельциш от рассвета до заката».

— После гибели Советского Союза Россия, оставшись один на один с Ельциным, вкусила все издержки его пороков. Вы, как никто другой, можете сказать, в какой, момент началась деградация личности Ельцина. С чем это было прежде всего связано: с опьянением властью или алкоголизмом?

— Ельцин отличался безумной жаждой никому не подконтрольной власти. Он относился к категории людей, о которых древний философ Платон сказал: «Не следует, чтобы к власти приходили те, кто прямо-таки был влюблен в нее». Вся политическая деятельность Ельцина, особенно в Москве, характеризовалась именно необузданным стремлением к власти. Алкоголизм же — это его патологическое свойство еще со времен его работы в Свердловске.

Вот эпизод, раскрывающий истинный смысл и цели «политической борьбы» Бориса Николаевича. После избрания Ельцина председателем президиума Верховного Совета РСФСР мы с ним впервые вошли в кабинет Воротникова (в 1988 — 1990 гг. — предшественник Ельцина на этом посту. — Прим.авт.) Распили там без закуски бутылку. И Борис Николаевич, оглядев обширный кабинет, сказал: «Да! За это стоило побороться!» Кстати, когда мы попали в кабинет Горбачева, такого пафоса не было. Там было больше суеты. Шла передача власти. После этого Ельцин с Горбачевым больше никогда не встречались. Кроме того, Ельцин ведь не стал сидеть в кабинете Михаила Сергеевича. Ему оборудовали помещение в четырнадцатом корпусе Кремля.

— Алкоголизм сыграл в жизни Бориса Николаевича злую роль. Вас не обвиняли, что Вы его спаивали?

— Да, однажды мне Наина заявила, что я сделал Ельцина алкоголиком! Я ей ответил, что они из Свердловска в Москву привезли Бориса Николаевича уже состоявшимся алкоголиком. В то время бывали случаи, когда Ельцин запирался на два дня и к нему не пускали даже поваров, чтобы они не видели, как он напивался вдрызг. В такие запойные моменты с ним только дочка и Наина общались. Ельцин на девятнадцать лет старше меня, как я мог сделать его алкоголиком? Это могло быть только наоборот! Работая у Бориса Николаевича, мне нередко приходилось выпивать с ним большие дозы крепких спиртных напитков! Представляете, сколько пришлось в себя яда впихнуть?! Ельцин ведь не пил один. А со мной ему было пить приятнее всего, потому что я «не сачковал»! В то время у меня было настолько сильное нервное напряжение, что водка меня не брала. Я не пьянел. И мог выпить наравне с президентом! Меня спасал спорт с его физическими нагрузками, которому я старался уделять все свободное время.

— Не лучше ли для Вашего здоровья тогда было все бросить?

— Я думал о России, и здесь ельцинский алкоголизм отходил на второй план. Были моменты, когда Ельцин пребывал в совершенно непотребном виде. И мне приходилось идти за пульт управления. Так что, когда меня иногда спрашивают: «Александр Васильевич, вы были вторым человеком в стране?», я отвечаю: «Порой бывал и первым!» Речи о том, чтобы уйти от президента, не было, потому что на мне была Служба безопасности, которую я создал и которая великолепно функционировала. Эта служба защищала и обеспечивала безопасность существующего в России института президентства как совокупности норм права, регулирующих отношения президента с государством, обществом и гражданами России на основе Конституции. У СБП было решительное намерение подрубить корни коррупции, которая расцвела пышным цветом. Служба располагала серьезными данными о многих и о многом. Таким образом, СБП начала мешать президенту, потому что «залезла» на территорию Семьи, которая пользовалась услугами рвущихся к власти олигархов. Семья и расправилась с СБП, подведя политическую подоплеку под ее деятельность, обвинив так называемую партию войны, куда якобы входили Коржаков, Барсуков, Сосковец, в подготовке переворота и, естественно, в желании сорвать президентские выборы 1996 года. Нас уволили, СБП расформировали, оставив за ней только охранные функции.

После расставания с Ельциным мы больше с ним не общались. Хотя первый год он вспоминал обо мне постоянно. Выходя из машины, Ельцин каждый раз задавал вопрос: «Где Коржаков?!» Настолько сильно он со мной сросся.

— Кстати, касательно Вашего увольнения в июне 1996 года. Бытует версия, что его спровоцировала некая «голубая мафия» из Администрации президента. Якобы Вы наступили ей на мозоль расследованием «дела Беленкова».

— В 1994 году, занимаясь у себя дома сексуальными оргиями с лицами одного с ним пола, выпал из окна сотрудник Администрации президента Беленков (по предположениям некоторых СМИ, в 2002 г. в возрасте 48 лет умер от СПИДа. — Прим.авт.). Естественно, наша служба расследовала это происшествие. В результате скандал решили не поднимать, а просто уволили Беленкова из Администрации. После моего увольнения в 1996 году Беленкова тут же восстановили на работе, даже повысив в должности!

— Говорят, Вы даже конкретную цифру гомосексуалистов среди сотрудников Администрации президента в середине 1990-х гг. установили. Может, за это они Вас и убрали с должности?

— Никто из нас никаких цифр не давал! Вранье все это! Да, мы знали некоторых людей нетрадиционной ориентации в этой структуре. Но источником информации служили сами же гомосексуалисты. Те, кто не скрывал своей ориентации, рассказывали нам о других. В то время в Администрации президента работала примерно тысяча человек. Если взять за основу, что в природе гомосексуалистов среди людей обычной ориентации около одного процента, то можно прикинуть, что в Администрации их было где-то около десятка. Но к моему увольнению с должности руководителя Службы безопасности президента они непричастны. О причинах же моего увольнения я сказал выше. Они всего лишь способствовали поднятию шума во время ситуации с пресловутой «коробкой из-под ксерокса».

Москва, июнь 2009 г.

Глава четвертая. БЕРЕЗОВСКИЙ, ЛУЖКОВ И ДРУГИЕ ОЛИГАРХИ

Термин «олигархи» в шутливой форме в 1990-е годы запустил в общество вице-премьер правительства России Борис Немцов. (В этой главе Борис Ефимович расскажет о главных олигархах 1990-х со знанием дела.) Словечко прижилось, а вскоре приобрело зловещий оттенок. Ибо олигархи, это вам не «новые русские», для которых предел мечтаний «шестисотый» «мерин» да крученая золотая цепь на бычьей шее. Олигархи в 1990-е конвертировали свои капиталы не только в недвижимость на Лазурном Берегу и на Рублевке, но, что важнее, во власть. Вернее, в рычаги воздействия на разного рода ветви власти. Прежде всего имеются в виду, конечно, СМИ. Редкий олигарх в 1990-е годы обходился без ручных газет и телеканалов. Преуспел на этой стезе Борис Абрамович Березовский, который в эру своего могущества (точнее — влияния на Семью, которое у него потом отнял аполитичный Абрамович) владел крупнейшим телеканалом России — ОРТ (фактически) и телеканалом ТВ-6, федеральными газетами «КоммерсантЪ», «Независимая газета» и «Новые известия».

История «Новых известий» показательна с точки зрения жадности и нелепой амбициозности олигархов. Дело в том, что в середине 1990-х Березовский решил купить газету «Известия» (классическую, ту, что еще недавно была на Пушкинской площади), но его опередил Потанин. В то время олигарх-вице-пре-мьер. (Тема слияния капитала и власти — впереди.) Борис Абрамович обиделся и... купил ведущих журналистов «Известий» во главе с главным редактором Голембиовским, ныне покойным, и «золотым пером» Лацисом, тоже ныне покойным. А под них создал «Новые известия». Просто так. Чтобы насолить Потанину.

Ладно бы энергия и политический зуд Березовского, Гусинского (ему Ельцин подарил советский четвертый, учебный, телеканал), Ходорковского и иже с ними были направлены исключительно на медиапроекты. Но нет! Покупка журналистов, как я уже говорил, была лишь этапом в борьбе за власть и, само собой, за самые лакомые куски госсобственности. Помню, «Независимая газета» эпохи Березовского, где я трудился в 1990-е годы, едва ли не еженедельно выплескивала на свои страницы компромат на противников Бориса Абрамовича в борьбе за дармовые советские активы. Сколько эти публикации стоили нервов Чубайсу и как они привели к отставке премьера Кириенко (наряду со сливом из других СМИ, конечно), эти господа, уверен, будут помнить до конца жизни[25]. Не отставали от «НГ» ни газета «Сегодня» (Гусинский), ни «Комсомольская правда» (Потанин), ни другие издания 1990-х.

Березовский, Гусинский, Ходорковский — тогда еще удачливые бизнесмены, но не олигархи, — сплотившиеся в начале 1996 года в Давосе, чтобы посадить на российский престол больного, полумертвого Ельцина, после удачно проведенной президентской кампании рассорились вдрызг. Рассорились от хорошей жизни. Ибо именно они теперь были реальными хозяевами России, тем более что главный на тот момент недруг олигархов генерал Коржаков пал жертвой их околосемейных интриг. (Эту главу откроет интервью Сергея Лисовского, который, по существу, своей коробкой из-под ксерокса дал дорогу российской олигархии.) Им отныне предстояло делить между собой богатства России. (Читай: СССР.) А в такие моменты, сами понимаете, дружба отступает на самый дальний план.

Гарантией, что остатки народной собственности будут отныне эксплуатироваться не государством, а только доморощенными капиталистами, быди — правильно! — все те же секретные соглашения Бориса Ельцина с Госдепартаментом США. Тронуть зеленые олигархические ростки, ему было нельзя. Не позволял Вашингтон. Которому те же Гусинский с Березовским вряд ли импонировали, но зато усиленно изживали такое неудобное для окончательной экономической гибели СССР явление, как красные директора, которые и в 1990-е годы, не забывая, конечно, о себе, продолжали поддерживать основные советские промышленные фонды на должном уровне. А в результате эксплуатации этих фондов олигархами они быстро приходили в негодность. А значит, окончательно подрывали мощь советской экономики, за счет которой все еще держалась Россия 1990-х.

Я не буду пересказывать читателю сенсационные детали этого подлого .разграбления родины, вы узнаете об этом в данной главе от более знающих людей. А я хотел бы акцентировать ваше внимание вот на чем. В 1990-е годы Россию поразил еще один недуг — государственный олигархизм. Недуг куда более страшный, чем олигархизм обычный, финансовый. В большой власти появились люди, которые алчно аккумулировали в своих руках не только властные полномочия, но и с их помощью огромные деньги. Кричащим примером государственного оли-гархизма стал, конечно, мэр Москвы Юрий Лужков, не только создавший самую мощную коррумпированную чиновничью систему, но и конкретно, посредством жены — Елены Батуриной, укравший миллиарды долларов государственных средств. (Извиняюсь, заработавший.)

Государственные олигархи были в сто раз страшнее, чем олигархи обычные. Вырвать их жала из тела России, к которому они присосались в начале 1990-х, Путину с Медведевым оказалось посильным только в 10-е годы XXI века. Справиться с коррумпированной чиновничьей спайкой в масштабах мегаполиса — это вам не выгнать из страны Гусинского с Березовским, это намного сложнее. В арсенале сопротивления Лужкова были техногенные катастрофы, промышленный саботаж, все что угодно, а у Рахмонова с Шаймиевым еще и искусственный подогрев сепаратизма. (Кстати, то, что проворовавшийся Лужков не ушел по-хорошему, а вынудил Медведева вышвырнуть его вон (браво, Дмитрий Анатольевич!), как раз и говорит о том, что мэр в кепке по-тихому шантажировал федеральную власть упомянутыми мной катаклизмами.)

В этой главе читатель узнает все о Лужкове из уст бывшего руководителя Москвы Юрия Прокофьева, участвовавшего в карьере мэра в кепке, когда тот был еще никем.

Знаком с Юрием Михайловичем и я. Вспомнил тут о нем недавно, когда экс-мэр Москвы, открывая церемонию вручения одной из престижных журналистских премий, посетовал, что в России сегодня «нет свободы СМИ, демократии». Слышать это от Юрия Михайловича, признаюсь, было дико. Ибо нет в современной России человека, более яростно сражавшегося со СМИ последние 15 лет, чем Лужков. При этом в методах своей борьбы с журналистами Лужков был не брезглив. Знаю, о чем говорю. 12 лет назад сам получил от находящегося тогда на самом пике своего политического могущества мэра Москвы исковое заявление о защите чести, достоинства и деловой репутации аж по 9 пунктам.

...А предварил его Юрий Михайлович, размахивая зажатым в руке экземпляром «Независимой газеты» с непонравившейся моей статьей на 13-й полосе, гневной тирадой про «продажных журналистов Березовского» в прямом эфире главного столичного телеканала.

По нынешним меркам, когда плевок во власть предержащих считается хорошим тоном и сходит практически всегда безнаказанно даже работающим в государственных СМИ журналистам, тот мой скромный репортаж не стоит и выеденного яйца. Нескольким старушкам в престижном районе Москвы Кунцево, на Кастанаевской улице, где рушили пятиэтажки, не хватило квартир во вновь построенном для них там же доме. На окраину их выселить было нельзя по закону, и местные власти их стали выживать силой. Мерзкая история. Понимали это и близкие к мэру люди. Ибо сразу после выхода материала — и соответственно, перед судом надо мной — мгновенно нашлись квартиры в том самом престижном районе, и старушки покинули, наконец, нежилой полусклеп с выбитыми окнами, с наркоманами и бомжами, но без электричества и отопления, где обретались месяцами цо воле местного начальства. И Лужкова. Ведь именно Юрий Михайлович, почтивший своим присутствием торжественное расселение этого дома, лично пообещал одной из этих старушек, что в случае хоть одной жалобы «всех уволю».

Но в тогдашнем телегневе будущему радетелю свободы отечественных СМИ, конечно, было не до самокритичной оценки собственных слов и полного отсутствия каких-либо поступков, с ними связанных. Более того, Юрию Михайловичу было невдомек, что всуе публично унижает он и человеческое достоинство журналиста, и задевает его деловую репутацию. В слепой чиновничьей ярости не мог, разумеется, он и представить, что гонорар «адепта Березовского» за разозливший его материал составил всего-то 70 рублей и что изначальным мотивом репортажа был позыв написать позитивный текст о программе расселения столичных пятиэтажек, а проблемы с этим самым расселением, которые, к досаде мэра нашли отражение в тексте, выявились лишь в процессе работы над ним.

А все потому, что в глазах Лужкова журналист — есть и будет — лишь инструмент чьей-то конкурентной политической воли. Березовского, Чубайса, Путина, Медведева... Но не самостоятельная величина. И уж тем паче никакая там не «четвертая власть».

Сразу после эфира с разгневанным мэром «интересные и удивительные» явления стали происходить уже в моей профессиональной жизни. И их с лихвой хватало, чтобы понять, каким образом Юрий Лужков и высшая власть 1990-х в его лице блюдут свою «деловую репутацию» и «поруганную честь».

К примеру, каждый раз накануне очередных судебных слушаний в моем редакционном кабинете появлялся представитель мэра в суде Марат Гафуров, бывший следователь, а тогда главный специалист Государственного правового управления мэрии Москвы. В выражении его лица не читалось и тени смущения от того, что отстаивает он честь и достоинство Юрия Михайловича в свое рабочее время за деньги столичных налогоплательщиков, одним из которых являюсь и я. Тон бывшего следователя был недобрым. Намеки прозрачными. Взгляд испепеляющим. При этом он настаивал на... мировой! Ее условием, правда, была позитивная публикация о деятельности Юрия Михайловича в нашей же газете. Сообразив там у себя в правовом управлении, что дела ему не выиграть, а пытаться убедить Лужкова отозвать иск равносильно увольнению, бедолага хотел хотя бы не проиграть, а заодно и позволить мэру сохранить лицо.

Но на такую мировую мы не шли. Поэтому представителю истца ничего не оставалось, как регулярно переносить судебные заседания. Получался эдакий замкнугый круг. Не уверен, что Юрий Михайлович читал Кафку, но затеянный им процесс мог бы конкурировать с сюжетом главного произведения гениального австрийца. Длился он месяцами. Порядком изматывал нервы. В том числе и несчастным старушкам, которых приходилось всякий раз привозить в здание суда в качестве, свидетелей, где ровно в назначенное для заседания время мы и узнавали об очередном переносе процесса.

Этим мэрский нажим, впрочем, не заканчивался. Опять же накануне судебного заседания в редакции газеты вдруг возникали люди из жилищного комитета мэрии, недовольные слишком низкой арендной платой, которую платила газета за помещения на Мясницкой улице, где располагалась со дня основания, еще до назначения Лужкова мэром Москвы. Да что там люди московского правительства... Им-то хоть если не по общечеловеческой морали, то по иерархической логике пристало блюсти честь высокого патрона сомнительными методами. А под какую логику и моральную категорию подпадают, скажем, действия моего коллеги — журналиста Сергея Соку-та, унесшего у меня из кабинета подшивку с моими статьями о деятельности мэрии... — интернет-сайтов тогда не было — в мэрию же? «Чтоб судить легче было?» — помню, пошутил недоуменно. Как в воду глядел. А ведь выиграй суд Лужков, значит, и газете, и всем в ней работающим, и самому Сокуту был бы от этого прямой материальный убыток. Юрий Михайлович меркантильную сторону иска обставил изящно. В случае поражения мы должны были выложить ему всю выручку за реализацию номера нашего издания, вышедшего с моей статьей. 88 тысяч рублей.

Спустя срок, работая уже в «Московской правде», наткнулся как-то на редакционный материал под примерным заголовком: «Лужков — журналисты — 30:0. Юрий Михайлович выиграл все суды у журналистов». Потряс и профессиональный мазохизм автора, и то, что это была неправда. Лужков не выиграл у меня и проиграл, по крайней мере, одной моей коллеге, с которой мы присутствовали на одном-единст-венном заседании, к досаде Юрия Михайловича, кое-как все-таки состоявшемся, по его иску.

Впрочем, дело даже не в том, выиграл Лужков у всех журналистов или нет. Публично кичиться выигранными судами у журналистов, пусть даже тогдашнее общество разгула свободы СМИ и понятия не имело, как эти победы мэру достаются, это, знаете, симптом политического нездоровья. Политическая болезнь и душевный человеческий изъян. Для этого надо быть только Лужковым с его косным мозгом политического феодала образца 1990-х. В вотчине которого можно было только проигрывать. В вотчине которого понятие «справедливость» было значимо лишь настолько, насколько сильные люди стояли за материалами дерзкого журналиста. В этом был весь Лужков. Кстати, причины нынешней несвободы СМИ в регионах, на мой взгляд, в том, что там еще полным-полно таких вот Лужковых на разных уровнях и вовсю царят 1990-е.

...Не припомню, кстати, хоть одного суда Ельцина с журналистами. А уж его они терзали, не дай бог Юрию Михайловичу! Или. Не помню Путина и Медведева, судящихся с прессой.

Поэтому и не могу понять коллег-журналистов, аплодировавших Лужкову при открытии церемонии вручения престижной журналистской премии, где Юрий Михайлович упрекнул в ограничении свободы СМИ нынешнюю власть, ревностным служителем которой, к слову, сам экс-мэр являлся аккурат со дня проигрыша «Отечеством» парламентских выборов в 1999 году и до своего позорного сентябрьского отрешения.

Лично мой упрек нынешней власти, что Лужков до сих пор не в тюрьме. (Или Батурина.) Да и, честно говоря, слишком долго его терпели у власти. Могли бы справиться и побыстрее.

СЕРГЕЙ ЛИСОВСКИЙ

Лисовский Сергей Федорович - член Совета Федерации РФ, один из первых деятелей шоу-бизнеса, рекламы и продюсеров ораны. Родился 25 апреля I960 г. в Москве. В июне 1996 г. был арестован при выносе из Дома правительства коробки с деньгами. В 2000 г. создал комплекс «Моссельпром» по производству мяса птицы.

— После того как в июне 1996 года Вас арестовали на проходной Белого дома с коробкой из-под ксерокса, история постсоветской России потекла в олигархическом русле. Явлении новом после распада Советского Союза и, наверное, самом живучем. Вы понимаете, что вмешались в большую историю?

— Это не моя заслуга, это так Бог положил. Нас с Евстафьевым выбрали не случайно. Мы представляли две части новой предвыборной команды президента. Евстафьев был близок к Чубайсу — и сразу замазался Чубайс. Я был ближе к медиакоманде — НТВ, ОРТ занимались выборами, и тогда попадали они...

И интересно, помню, мы в Лондоне встретились с рядом уехавших на Запад людей. Случайно, в отеле. Был там такой, скажем так, «теневой» парень, который, в отличие от Гусинского и Березовского, не проявлял себя как активный политэмигрант. Он состоятельный бизнесмен, и ему не нужны были все эти скандалы...

— Кто это, имя скажете?

— Если бы я хотел вам сказать, я бы сказал. И вот он мне говорит: «Сергей, я тебе хоть сказал «спасибо»? Я говорю: «За что?» Он говорит: «Ты понимаешь, если бы тогда с этой коробкой не случилось, то все было бы иначе! Если бы Коржаков с Барсуковым остались, то многие просто не появились бы... А тебя убрали из бизнеса...»

— Какие-то дивиденды он имел в виду, которые Вы якобы недополучили?

— Ну да, именно так он и говорил... Я отвечаю: «Счастлив не тот, кто там, наверху, а тот, кто правильно поступал в этой жизни. И мне достаточно того, что я имею».

— Ходорковский, который, кстати, как и Вы, работал в комсомоле, то есть Вы почти одновременно сделали первые большие деньги...

— Я как-то сидел в компании за столом. И там, кстати, был и Ходорковский, и те, прошлые олигархи... И один из известных олигархов вдруг сказал: «А я вор! И горжусь этим. И дальше буду воровать». Я спрашиваю: «В каком смысле вор?» А он отвечает, что украл какие-то акции, и называет известное предприятие. И причем все остальные сидят и вполне нормально на него смотрят. Я встал: «Вы знаете, а я не вор. И считаю, что гордиться тем, что ты вор, по меньшей мере, глупо! Не вписываюсь в вашу компанию». Встал и ушел. И после этого, кстати, и перестал с ними общаться.

— Слышал, что Вам довелось повоевать с одним из знаковых олигархов 1990-х Владимиром Гусинским, так что о волчьих нравах этих людей должны знать не понаслышке. Тяжело приходилось?

— Мы схлестнулись с Гусинским в 1995-м или в начале 1996 года. Он же хотел купить всю фильмотеку «Ленфильма». Причем он вел очень жесткие переговоры. Кстати, знает кто-то или нет... Гусинский ведь сначала хотел купить всю фильмотеку «Мосфильма». Практически уже купил! Вы представляете, он был бы сейчас владельцем «Семнадцати мгновений весны», «В бой идут одни старики», все наши комедии были бы его... Сколько бы это сейчас стоило? Миллиарды! Это миллиарды! И «Мосфильм» спасло только одно. Я считал, что это достояние страны и нельзя, чтобы оно переходило в частные руки. Как «Норникель». Его создавали заключенные, много людей погибло, и то, что им сейчас руководит Иванов-Петров-Сидоров, — безнравственно!

— Так произошло со многими предприятиями...

— Да! И с ОРТ! Я помню, ходил тогда к руководителю ОРТ... Был этот... Наш из ЦК... С бровями такими...

— Яковлев.

— Яковлев. Я ему говорил: «Как вы можете отдать Первый канал в руки этих шести олигархов?» Яковлев мне кивал, кивал... А потом я узнаю, что он все подписал! То же самое происходило и с «Мосфильмом». Я даже в Администрацию президента ходил, чиновники мне кивали, но все без толку. И тогда я придумал один очень хороший способ. Пошел и рассказал эту историю Березовскому: «Как же так, Гусинский это все заберет, а ты?» Они в этот момент как раз были в контрах. И Боря страшно возмутился, естественно, и поехал на Гусинского. И вот они схлестнулись. И пока они дрались, «Мосфильм» остался государству.

— С «Ленфильмом» такой же ход сделали?

— Нет. «Ленфильм» как-то выпал из поля зрения. В Питере вообще тогда была тяжелая ситуация. И Гусинский действовал тихо-тихо. У него уже было соглашение, оставался буквально месяц. И тут ко мне пришли ребята из «Ленфильма» — они видели, что я пятому каналу помогаю, — и попросили: «Помоги нам! Одни проблемы, денег нет». Выход нашелся. Еще в 1992 году мы создали компанию «Премьер-видеофильм», которая покупала права на фильмы и продавала их телевидению. Я предложил «Ленфиль-му» купить права примерно на 60 фильмов на три года и заплатить вперед. Сумма их устроила.

— Соответственно, в эти три года продавать эти фильмы «Ленфильм» уже не мог?

— Это нормальная форма, так все мейджеры, крупные производители, работают. Они выпускают какой-то фильм. Потом их представители ездят по миру и продают права на определенную территорию, на какой-то период времени и на определенное количество показов. Обычно фильм приносит доходы лет 20 — 30. И с директором «Ленфильма» мы договорились, что нет смысла продавать все картины навсегда, а моих денег за три года им хватит, чтобы пережить это смутное время. Но вот как-то утром я приезжаю в Питер подписывать соглашение, а мне звонят из Москвы: «У нас в офисе ОМОН, всех положили на пол!» Я этого доказать не могу, но, по-видимому, Гусинский узнал, что мы подписываем соглашение. У меня тут же арестовали счета, и в результате соглашение мы так и не подписали.

— Ваш друг Дмитрий Дибров недавно весьма своеобразно поздравил Вас с днем рождения на страницах «Коммерсанта». Перефразируя Ленина, сказал: «Если Толстой — это зеркало русской революции, то Лисовский — это зеркало России в период второго первоначального накопления капитала». Читали?

— Читал-читал! А что Вы так осторожно говорите об этом?

— Я всегда так говорю... В 2003 году Вы в одном из интервью сказали, что еще не время говорить, почему Вы со своим «Премьер СВ» ушли из рекламного бизнеса. Если учесть, что Вы были с июля 1995 года генеральным директором ЗАО «ОРТ — реклама» — с первых его позиций. Может быть, такое время сегодня наступило?

— Один из аспектов моего ухода был связан с определенной расстановкой политических сил, и поэтому мне надо было уйти.

— Вы хотите сказать, что Березовский с Чубайсом поссорились, а по Вам это ударило рикошетом. Нет?

— Вы знаете, я никогда не был другом Чубайса. К Чубайсу отношусь неоднозначно. Я не думаю, то, что они сделали, и то, что он сейчас делает, — это правильно...

— Сейчас? Нанотехнологии?

— Да. В том числе. Я просто работал в предвыборном штабе Ельцина в 1996 году, который тогда возглавлял Чубайс. А это разные вещи. Меня наняли как специалиста для выполнения определенного вида работ.

— И его наняли, Чубайса...

— Нет. Его наняла команда Ельцина, с ним работала дочь Ельцина Таня Дьяченко. А меня даже не Чубайс пригласил в штаб, а Татьяна. Раньше штаб возглавлял этот... Сосковец. Мой конфликт с Березовским был не из-за того, что он начал уничтожать Чубайса. Те методы, которые предполагались...

— ...Книжный скандал с «Вагриусом» вокруг книги «История приватизации России» с Чубайсом-ав-тором?

— Нет. Там другие темы обсуждались. Книжный скандал — это совершенно нормальный политический скандал. Как обычно происходят книжные скандалы? Человеку платят гонорар, а его рукопись кладут на полку. Или издают тиражом в сто книг, чтобы они где-то в магазинах на полках стояли. «Вагриус» же реально купил эти права, перепродал их за рубеж, и мы получили деньги от двух ведущих мировых изданий, которые не стали бы играть в такие игры. Когда это все подняли, я помню, на меня орали Гусинский с Березовским: как ты мог так все экономически правильно построить, что мы не можем ни за что уцепиться! (Смеется.) Они вдвоем были, и такой шум, крик, гам!.. А я говорю: «А мне никто задачи не ставил кого-то подставлять, мы хотели лишь заработать деньги, это нормальный издательский бизнес». В свое время, кстати, мы купили «Криминальное чтиво». У нас же еще была крупная прокатная компания. И нам хватило ума понять, что этот тарантиновский фильм будет великим, и мы, купив его в сценарии, заплатили две копейки!..

— То есть он еще не был снят там?

— Да!

— Много крови в этом фильме, Сергей Федорович, однако... Вот, значит, как Вы сами о молодежи заботились-то!

— Да, в этом фильме много крови... (Задумчиво.) Это жесткий фильм, но он настоящий. Там настоящие чувства и настоящая история. Возвращаясь к книжному скандалу, добавлю, что с него и начался наш раскол с Гусинским и Березовским. И когда они смогли — от наших услуг отказались.

— Как выдавливали из бизнеса в 1990-е?

— Помню такой случай. Когда у меня начались проблемы, я уехал на некоторое время за границу. Сижу в отеле, и вдруг мне звонит Гусинский. А он очень хотел купить 31-й канал, которым мы владели с ЛУКОЙЛом. М-1 он тогда назывался. Это был первый доходный канал, и я не собирался его продавать. И вот звонит Гусинский: «Ну как, ты канал еще не надумал продавать?» (Смеется.) Я говорю: «Нет, Володь, не надумал». Он: «Ну ладно, думай дальше!»

— Вы придумали, чтобы Борис Николаевич сплясал твист под шлягер Евгения Осина?

— Нет, у нас там была история более сложная. В 1996 году я отвечал за молодежное направление на выборах, и мы предложили Татьяне, чтобы Борис Николаевич участвовал в наших концертах. Сначала его выступление — потом артисты. Потому что молодежь, к сожалению, можно было собрать только на артистов. Татьяна сказала, что это невозможно. Но потом, когда мы уже начали работать, Борис Николаевич на 10 концертов согласился. Вот тогда мы и сделали специальный тур, где Ельцин выступал вместе с артистами.

— Вы некоторое время работали в Бауманском райкоме комсомола Москвы. Почему в 1990-е годы слово «комсомолец» приобрело негативно-коммерческий оттенок?

— Две причины. Те, кто себя не смог реализовать, считают, что успехи комсомольцев — а многие комсомольцы добились успехов — достигнуты не совсем приличным путем, благодаря своим карьерным постам. А вторая причина: ряд комсомольцев участвовал в приватизации, которая, скажем так, является нечистой историей. Эти два аспекта могут создавать такое ощущение.

— В 1987 году Вы создали свое первое коммерческое детище — центр досуга «Рекорд». Комсомольский статус разве не помог?

— Когда я открывал «Рекорд», я первым применил систему оплаты труда по принципу бригадного подряда, предназначенную только для шахтеров. А чем концертная бригада отличается от шахтерской? Тогда ведь и артисты приносили очень большой доход государству. У той же Пугачевой концертная ставка за отделение в «Олимпийском» была 25 рублей. А билет стоил б рублей. Посчитайте, сколько прибыли шло государству. При этом имело значение звание артиста. Пугачева была заслуженной артисткой РСФСР. А тому, кто даже был очень популярен, но не имел звания, была положена ставка лишь 7 рублей 50 копеек. Максимальная ставка у народных артистов за полный концерт была 36 рублей. Все наши «Наутилусы» получали по 7—9 рублей, тот же Гарик Сукачев с «Бригадой С».

— То есть все-таки комсомольский статус помогал.

— В то время нельзя было создавать частных фирм. Должны были быть учредители. Для нашего рода деятельности либо Министерство культуры, либо комсомол. И я помню, когда мы уже год отработали по этим «подрядным» документам, заплатил Пугачевой за пол-отделения в «Олимпийском» 36 рублей. Исходя из этих новых форм оплаты труда. Так по этому поводу началось следствие! Ставка за отделение у Аллы Борисовны тогда была 25 рублей.

— Снизу, неофициально давали?

— Нет. Это всех удивляло, я все официально проводил.

— Пугачева за 36 рублей приезжала петь?

— Да. Тогда официальные деньги очень ценились. С них платили налоги. Она могла, конечно, поехать на левый концерт, но... «Олимпийский»! Это очень ценилось, она бы в «Олимпийский» бесплатно приехала выступать. И вот когда прошел год, я стал забирать работу у «Госконцерта», у «Росконцерта», у всех филармоний. На меня написали, естественно. И КРУ Минфина провело проверку и возбудило уголовное дело. Меня вызвали на совместное заседание исполкома и райкома партии, где КРУ Минфина докладывало результаты проверки. Что я лично заработал за июнь 1988 года 136 тысяч рублей и за них расписался.

— Куда же Вы потратили такие деньги?

— Купил аппаратуру. Понимаете, не было тогда другой возможности ее купить. Либо за наличные, либо за безналичные. За безналичные ничего не продавали.

— На себя так уж совсем ничего не тратили?

— Можете верить, можете не верить — мы все тратили на техническое обеспечение. За год мы себя оснастили и могли быть конкурентами крупных государственных компаний.

— А стартовый капитал у Вас откуда взялся?

— Три рубля был мой стартовый капитал! Ничем нам не помогали... Кончилось это все тем, что меня вызвал к себе третий секретарь райкома и сказал: «Знаешь, Серега, если ты будешь продолжать в том же духе, они достанут и тебя, и нас. Так что отдай все Бауманскому отделу культуры и уходи». Отдали.

Москва, май 2009 г.

БОРИС НЕМЦОВ

Немцов Борис Ефимович — лидер оппозиционного движения «Солидарность», бывший первый заместитель премьер-министра РФ. Родился 9 октября 1959 г. в Сочи. Кандидат физико-математических наук, защитил диссертацию по теме «Когерентные эффекты взаимодействия движущихся источников с излучением».

— Не все уже помнят, что именно благодаря Вам появился термин «олигархи». Да и борцом с олигархами Вы были одним из первых. Например, «Газпром» остался цельной государственной структурой благодаря Вам?

— Было две истории, связанные с попыткой захватить «Газпром». Первая. В конце 1990-х годов Рэм Вяхирев хотел купить 38% акций «Газпрома» всего за 9 миллионов долларов! Сегодня за эту сумму можно купить дачу в Барвихе. Я, будучи вице-премьером правительства и министром топлива и энергетики, костьми лег, но не дал Вяхиреву осуществить его замысел. Поэтому и являюсь его врагом до сих пор.

Вторая история еще более фантастическая. В июне 1997 года Березовский, желая возглавить «Газпром», получил на это две визы: премьер-министра Черномырдина и председателя правления «Газпрома» Вяхирева. Был уже подготовлен проект решения совета директоров, о том, чтобы назначить Березовского председателем этого совета. Но без моей подписи они ничего сделать не могли, поскольку я, как вице-премьер, курирующий ТЭК, и руководитель госпредставителей в «Газпроме», и давал этим представителям команду голосовать. Ко мне пришел Березовский: «Осталась только твоя подпись, поскольку вопрос уже решен — подписывай!» Я отвечаю: «Пошел ты... Делайте со мной что хотите, но «Газпром» ты не получишь!» Березовский тут же дал команду Доренко поливать меня грязью. Кстати, теле-киллерство началось именно с этой ситуации. Вскоре я с Березовским в присутствии Черномырдина встретился в российском посольстве в Китае. Разговор проходил в какой-то жутко душной комнате, оборудованной глушилками, где у меня тут же заболела голова, а Виктор Степанович весь покрылся потом. И там Березовский говорит: «Вы знаете, Виктор

Степанович, что ваш заместитель Немцов вас в гробу видел! Он вас за человека не считает! Есть бумага с вашей визой, а он свою подпись ставить отказывается». Я отвечаю: «Виктор Степанович, мой отец строил «Газпром», Березовский никакого отношения к нему не имеет. Разломать основу экономики страны я не позволю. Снимайте меня с работы, а потом действуйте как хотите». «Как я тебя могу снять, если ты — преемник?» — говорит мне Черномырдин при Березовском. А тогда, если помните, Ельцин сказал, что Немцов будет его преемником на посту президента России. Вот если бы мы тогда «Газпром» отдали, я не знаю, как бы российское государство дальше развивалось.

— У Вас действительно был шанс из преемника стать полноценным президентом? Почему не стали? Не поладили именно с олигархами?

— В политике нет сослагательных наклонений. Но всерьез стать президентом вместо Ельцина я никогда не рассчитывал. Когда в 1997 году Таня Дьяченко приехала в Нижний Новгород и стала уговаривать меня ехать в Москву на должность первого вице-премьера правительства — я уже понимал, что это путь камикадзе. Я и ей об этом сказал. Я долго не соглашался, говорил: «Я — молодой человек, меня народ избрал, у меня куча планов в Нижнем Новгороде, и в вашей клоаке я с олигархами разбираться не хочу...» Много часов объяснял Дьяченко, почему я не хочу в Москву, и аргументы у меня были вполне веские. Татьяна сказала только одно: «Папа к тебе всегда хорошо относился, помогал. Сейчас он очень болеет, и необходимо помочь ему». Все это было правдой, и чисто по-человечески отказать я не смог.

Но когда я приехад в Москву, я был в шоке! Кадровые назначения надо было согласовывать с каким-то Березовским. Я все время спрашивал: «А кто такой Березовский? Почему я с ним должен что-то согласовывать?» В результате вместе с Чубайсом мы пошли к Ельцину и попросили уволить Березовского с поста заместителя секретаря Совета безопасности России. (Этот пост позволял Березовскому формально участвовать во многих государственных мероприятиях.) Я сказал Ельцину: «Борис Николаевич, ваш выбор невелик — либо Березовский, либо я». Ельцин ответил: «Какой еще выбор?! Вы — первый вице-премьер, а он — кто?» И подписал указ. Вернее, не совсем так. Там случился весьма удивительный момент. Мы с Чубайсом принесли с собой заранее заготовленный проект указа о снятия Березовского с должности — гербовая бумага, всякие номера, печать и так далее. Ельцин вдруг ручкой на первом экземпляре зачеркивает слово «Указ». И говорит при этом: «С Березовского хватит распоряжения об увольнении». И сверху от руки дописывает слово «распоряжение». Но, в принципе, Ельцину в то время уже было трудно: приходилось считаться то с Таней, то с Валей Юмашевым.

Москва, сентябрь 2009 г.

ЮРИЙ ПРОКОФЬЕВ

Председатель Президиума Центрального совета Общероссийского общественного движения «Отчизна». Родился 20 февраля 1939 г. в поселке Муйнак, Каракалпакская АССР. В 1989 —1991 гг. — 1-й секретарь Московского городского комитета КПСС В 1990 — 1991 гг. — член политбюро ЦК КПСС Участник ГКЧП.

— Гибель Советского Союза породила новое явление — государственную олигархию. Наиболее ярким ее представителем в 1990-е годы стал мэр Москвы Юрий Лужков. В чем, на Ваш взгляд, его главное преступление?

— То, что он создал систему управления городом, которая держится на коррупции, от рядового работника до руководителей города. Причем создал ее сознательно, как круговую поруку. И все это время председателем Антикоррупционного комитета правительства Москвы был — и пока вроде остается — Владимир Иосифович Ресин; в свое время вся думающая Москва громко смеялась над этим назначением. Не менее прискорбно, что Лужков в угоду финансово-строительным интересам своей супруги и ряда других людей разрушал Москву; при Лужкове Москва потеряла свою специфику, свою неповторимость, прежней Москвы уже не будет. Причем виноват в этом не только Лужков, но и главный архитектор города Кузьмин, который, как говорится, лизал спину и ниже Лужкову — ничему не противился. Виноват и Ресин, который архитектором, конечно, не был, но которому как предпринимателю было важно построить новое здание в центре города, чтобы брать плату за его аренду не 4 тысячи за квадратный метр, как было в старом здании, а 10 тысяч.

— Какие еще его деяния уместно вменить в вину?

— Уместно, конечно, по поводу транспорта в Москве. Можно скорее сказать, что негативного делалось в этом отношении при Лужкове, чем при нем не делалось. Простой пример. Известная наверняка и многим гостям столицы площадь Курского вокзала. На ней построили торгово-развлекательный центр «Атриум». В результате к вокзалу подъехать невозможно, Садовое кольцо сужено, поскольку площадки для парковки больше нет, если, разумеется, не считать крохотную платную стоянку в самом «Атриуме», все забито машинами. И таких примеров множество.

Лужков, по существу, повторил ошибку советской власти, которая на Калининском проспекте (сейчас улица Новый Арбат. — Прим. авт.) построила известные высотные здания, а стоянки для машин не предусмотрела. Но тогда хоть машин было мало — при мне около 650 тысяч, — а сейчас-то их около 4 миллионов; но, кстати, тех строителей, помню, в то время за отсутствие стоянок критиковали, а Лужков упорно не брал в расчет эту проблему, разрешая строительство торгово-развлекательных центров. И, кстати, строились они не в переулочках, а на главных магистралях города. А многие так вообще там, где по старому генплану строительства и реконструкции Москвы предполагалось делать транспортные развилки.

Вторая причина, также связанная с пробками. Центр Москвы перенасыщен зданиями — собственностью мэрии, которые сдаются в аренду под офисы; можно это было делать и не в центре города, тогда поток машин был бы значительно меньше. То же самое касается элитных жилых домов, активно строившихся в центре Москвы; владельцы квартир в этих домах на метро не ездят, у них у всех по две-три машины. В результате всего этого общая площадь дорог в Москве занимает 10% от площади города, тогда как в европейских столицах она 18—25%. Но при Лужкове все решали деньги. Выгодно — строим, остальное потом.

— Должен ли, на Ваш взгляд, Лужков нести ответственность за свои деяния?

— Лужков ли или его жена должны предстать перед судом и понести наказание. Самое страшное — если этого не произойдет. Другой губернатор — а воруют очень многие и в больших размерах — подумает: «А может, меня пронесет? Может, Лужкова чисто по политическим соображениям решили втоптать в грязь?» Если Лужкова не накажут, то бороться с коррупцией в России станет бессмысленно. У чиновников не будет страха понести наказание.

— В чем, на Ваш взгляд, причина живучести гос-олигарха Лужкова?

— Если бы стали резко рушить лужковскую — пускай и коррупционную — систему, могли произойти неприятности с городским хозяйством. Это мог быть и саботаж, и просто приход некомпетентных людей на смену изгнанным лужковцам, у которых могло не оказаться необходимой жесткости, которая была у Лужкова и его команды.

— Был ли на самом деле Лужков патриотом-москвичом?

— Лужков, Ресин и многие другие члены тогдашнего правительства Москвы настолько оторвались от московской жизни, настолько ее не представляли, что их и москвичами-то назвать сложно. А значительная часть населения — в основном пенсионеры и бюджетники — поддерживали Юрия Михайловича потому, что в Москве давно существовало расхожее понятие «лужковская надбавка». Не «надбавка правительства Москвы», как оно есть на самом деле, а «лужковская». И очень много людей искренне считали, что если не будет Лужкова, то и надбавок этих не будет. А это не так. Просто у Москвы такой бюджет, который многое в финансовом плане позволяет.

— Ощущал ли феодал Лужков Москву как собственную вотчину?

— Да. Москва резко выделялась на фоне всех региональных субъектов. Это было фактически самостоятельное образование, где Лужков вел себя как некоронованный король. Никто не мог сунуться в Москву. Лужков брал штрафы с федеральных организаций, забирал у них земли... в общем, распоряжался Москвой так, как хотел.

— Есть еще много соображений по поводу того, почему именно Москва живет — и жила при Вас в том числе — лучше остальной страны. Что думаете?

— Благополучие Москвы обусловлено двумя факторами. Первый, самый важный, — это то, что 40% финансовых потоков страны идет через Москву, где, соответственно, оседают налоги с этих сумм. То есть у Лужкова всегда было что расходовать. А расходовали примерно так: одна треть шла на строительство, другая треть — на ЖКХ и благоустройство и дорожное строительство, остальное — на социальные нужды; точно сказать, какая часть из этих бюджетных денег уворовывалась, я затрудняюсь, но те, что оставались, давали Москве большие возможности. И вторая причина, почему сейчас москвичи живут лучше. Вы никогда не задумывались, сколько из 70 миллиардеров нашей страны проживает в Москве? Больше половины! Из долларовых миллионеров — а их около 800 тысяч — в Москве четвертая часть. У них у всех горничные, садовники, охрана, врачи, повара... Их обслуживает огромное количество людей, которые тоже хорошо получают. Но уже не из рук Юрия Михайловича, а из рук богатых людей...

— Существует миф, что москвичи поголовно любили Лужкова. Согласны?

— Нет. Потому что за те 18 лет, что Лужков был руководителем города, кроме признательности к нему у москвичей накопились большие сведения о его недостатках и ошибках. Поэтому только 40% из опрошенных жителей Москвы, согласно социологическим опросам, выступили за то, чтобы Лужков остался. Но на улицы они не пошли. Я прошу прощения за, быть может, не очень уместную аналогию, но ведь никто из 900 тысяч коммунистов-москвичей не пошел в 1991 году митинговать на улицы в тот день, когда было объявлено о запрете компартии. Стотысячные митинги возникли позже, когда люди опомнились.

— Какие-нибудь достоинства у государственного олигарха Лужкова образца 1990-х все-таки были?

— При всем плохом, ужасном, недостойном, что было сделано Лужковым, в Москве никогда не было перебоев с водоснабжением и с отоплением, никогда не было никаких крупных аварий, за исключением сгоревшей чубайсовской подстанции; то есть город при Лужкове функционировал нормально — и пассажирский транспорт, и ЖКХ — все. Если в течение последних 18 лет практически по всей России то и дело происходили различные аварии и катастрофы, то Москва серьезных техногенных катаклизмов не переживала.

— В зачет Лужкову можно еще отнести, что он запрещал гей-парады?

— Нет, конечно! Я категорически против! Есть ментальность русского человека... А то, что такие вещи происходят сейчас на Западе, так это люди там с жиру бесятся. Пропагандировать моногамность, трансвеститов, лесбиянок, педерастов... В этом отношении Лужков был нравственным человеком, потому что не разрешал гей-парады. Кстати, он и матом никогда не ругался. Ни разу я от него не слышал, хотя проработал с ним долго. Пил умеренно, две-три рюмки.

— Вы, кажется, первым в СССР занялись возвратом столичным улицам исторических названий... Что думаете о лужковской волне переименований?

— Вы бывали в Париже? Там есть и улица Робеспьера, и памятник Наполеону, и так далее. В советской Москве в свое время тоже было наделано много глупостей с переименованием улиц. Например, улица имени бывшего убитого президента Чили Сальвадора Альенде. Как в такой ситуации просто ответить на вопрос: «Где ты живешь?» — «На Сальвадоре Альенде». Будучи секретарем исполкома Моссовета, я был как раз председателем комиссии по наименованиям. Но при мне переименовали явно исторически несправедливые названия: Метростроевская стала Остоженкой и так далее. Занимались мы этим очень осторожно. Есть, к примеру, в Москве Бауманская улица, которая раньше называлась Коровий Брод. Возвращать такое название? Как правильно подходить к проблеме переименований? Возвращать дореволюционные благозвучные названия или копать в глубь веков, где можно выкопать такое!..

— Нередко можно услышать аналогии между лимитчиками времен СССР и нынешними гастарбайтерами. Уместно, на Ваш взгляд, такое сравнение?

— Это абсолютно разные явления. Причем эта проблема шире. Не знаю, как в Питере, а в Москве уже 50% населения — граждане неславянской национальности. К примеру, в советское время в Москве было прописано 176 тысяч азербайджанцев, а сегодня, согласно переписи, 1 миллион 200 тысяч. Это одна сторона. Другая. Почему в Москве так много гастарбайтеров? Да потому, что они бесправны, им плохо платят и брать русских на эту должность просто нецелесообразно. Это неправда, что русский не пойдет работать дворником. Все дело в том, что таджику или узбеку дают убирать территорию, равную пяти участкам. Но деньги он получает, как за уборку одного участка, остальную сумму кладет к себе в карман ЖЭК или какие-то другие структуры.

Лимитчики в прошлом тоже жили в сравнительно некомфортных условиях, но они жили на законных основаниях в общежитиях, получали зарплату точно такую же, какую получали бы на этом месте москвичи. Лимитчики работали за перспективу в том числе — многие из них потом получали квартиры и прописки и становились москвичами. Да и количество лимитчиков было несопоставимо с количеством нынешних гастарбайтеров, которых реально на порядок больше. И эту проблему Собянину тоже придется решать. И в Петербурге ее тоже придется решать. И решить ее можно только всей страной.

Москва, октябрь 2010 г.

Часть III. РОССИЯ ГНИЕТ

Глава первая. ГАСТАРБАЙТЕРЫ ВМЕСТО НАЦИИ. ДЕМОГРАФИЧЕСКАЯ ЯМА

Эта глава особая. В ней всего одно интер-вью. Но какое! Уверен, оно не оставит равнодушным никого, поскольку посвящено демографии и проблемам, с ней связанным. Здесь также всесторонне рассмотрен феномен гастарбайтеров, социальных патологий типа гей-клубов, захлестнувших Россию. Эта глава посвящена холодной демографической войне, которую Запад, пользуясь тем, что связал Ельцина секретными соглашениями о невмешательстве в дела своей собственной страны, развязал и активно ведет против России уже второе десятилетие.

Да-да! Наша страна вымирает на миллион человек в год не спонтанно, а под бдительным оком дяди Сэма. Вспомните откровения Альфреда Коха, сменившего незадачливого Владимира Полеванова на посту руководителя Госкомимущества, о том, что такое количество русских людей, которое сегодня проживает в России, не впишется в Запад. Поэтому, мол, часть российского населения должна вымереть. Ни больше ни меньше! А что? Логично! Никто ведь не позволит уничтожить такое количество народа одним махом, а постепенный уход из жизни целой нации, да пускай хоть ее части — то, что надо «золотому миллиарду». Естественный, так сказать, процесс, не более того.

Да что Кох! Его «крестный отец» Чубайс, по словам Полеванова, как вы помните, считает миллионов 30 россиян, опять же не способных жить в новых условиях, историческим пустяком по дороге в капиталистическое далеко. Естественно, в газовые камеры или в печи просто так неразвитый и неповоротливый человеческий балласт России на пути на Запад не загонишь. Сами демократы заклюют. А вот сплавить его на пенсию и... не дать родиться новому поколению — отличный выход из положения.

В 2010 году сразу несколько лидеров стран Западной Европы в один голос вдруг озвучили дату окончательной интеграции России в Евросоюз. 2025 год. (Имея в виду даже отмену визового режима.) Ну, озвучили так озвучили. Этот год или какой-нибудь другой. Дерьма пирога. Российский обыватель за 20 с лишним лет устал от бесконечных посулов, когда его, неприкаянного, провинциального, вживят в подтянутый и продвинутый «золотой миллиард». Поэтому очередное обещание, конечно, пропустил мимо ушей. А зря. Ибо совпало оно, разумеется, не случайно, с заявлением председателя правления Института современного развития (ИНСОР) Игоря Юргенса о том, что ментальность российского народа будет готова воспринять «западные ценности»... в 2025 году! Кричащее совпадение, не правда ли?

Давайте разберемся, в чем тут дело.

Прежде всего, кто такой Юргенс? Говоря просто, Игорь Юрьевич — человек, формирующий идеологию вхождения России в западное сообщество. Но западник он не доморощенный, идеи свои культивирует не из любви к абстрактным мыслительным процессам, а для вполне конкретных целей. Достаточно сказать, что председателем попечительского совета ИНСОРа является президент России Дмитрий Медведев. Конечно, даже такая «крыша» автоматически не означает, что все пришедшие на ум либералу-за-паднику Юргенсу идеи тут же обретают формы конкретной политики, но что они в любой момент могут стать идеологическим зерном, зародившим реальный политический процесс на уровне руководителя государства, — факт. Иначе для чего нужны такого рода институты, идеологический ветер в которые дует с вполне конкретной половины земного полушария. С Запада.

А теперь о 2025 годе, если вы еще сами не догадались, к чему я клоню. К тому, что таких совпадений не бывает. И различные лидеры Европы, и Юргенс, и, я уверен, если покопаться в СМИ, можно найти еще не один десяток авторитетных голосов, которые озвучивают одну и ту же сакральную цифру — 2025, не случайность. Год 2025 от Рождества Христова — дата, когда Запад, наконец, вздохнет с облегчением: гомо советикус почил в бозе. Ушло из жизни советское поколение с его моралью, кондовыми подходами к жизни, совестливостью, , устарелым чувством справедливости. А с новых что взять? Новые — это поколение «пепси», то бишь наши, хоть в большинстве своем и не знают иностранных языков. Из них и будем лепить нового россиянина-западника.

Я ничуть не утрирую. Запад не устраивает народ-«совок». Ибо он слишком много знает. Вернее, помнит. Например, что он первым отправил в космос человека. Что его спортсмены побеждали на олимпиадах. Что, наконец, он, а не второй фронт победил Гитлера. Такие знания вредны, ибо наделяют народ-«совок» гордостью и исторической самодостаточностью, которые мешают Западу им управлять. Поэтому этот народ должен исчезнуть.

Лично я принадлежу к последнему поколению советских людей. Когда не стало СССР, мне было 25 лет. То есть я уже был полноценно сформировавшимся в советское время человеком. Молодым, конечно, но ухватившим, если так можно сказать, код советского мышления. Да, в 2025 году большинство моих сверстников будут еще живы, но потеряют социальную значимость — уйдут на пенсию, перестанут быть активной частью населения, формирующей его мнение. А этого для Запада, по словам экс-руководителя аналитического управления КГБ СССР Николая Леонова, тоже достаточно. Горькая, циничная, но правда.

Но дело обстоит еще хуже. Спокойно дожидаться естественного ухода из жизни земной и общественной советских людей Западу не хочется. К 2025 году по его замыслу население России должно сократиться и, что страшнее, принципиально измениться. Как? Очень просто. С помощью замены одной нации на другую. Вернее, ее части. Уж слишком велик русский народ, чтобы его в такие сроки окончательно спустить в демографическую уборную.

Убывающий на миллион человек в год русский народ пополняется на приблизительно эту же цифру мигрантами. (Как правило, из Средней Азии и Закавказья.) Происходит это начиная с 1992 года. С момента официальной гибели СССР. (Конкретные цифры этого самоубийственного для русской нации процесса приведены в этой главе ниже.) Простые арифметические подсчеты позволяют понять, что к 2025 году в Евросоюз будет интегрирован национальный мутант, а не российское государство с традиционным составом населения. Да что там 2025 год. Современные москвичи уже проживают в городе, где славянское население составляет менее 50%.

Читатель вправе одернуть меня вопросом: хорошо, все именно так и обстоит, но на кой лях цивильному и просвещенному Западу впускать в себя не более-менее продвинутых русских, а безграмотных варваров-азиатов? Ответ состоит из двух частей.

Первая. Глядя на то, в каких диких условиях и за какую ничтожную работу с радостью соглашаются жить в России мигранты, несложно предположить, что им (или даже их детям) в Евросоюзе будет вполне достаточно чуть лучшей во всех смыслах доли. Они-то, почитай, в рай въезжают на чужом геополитическом горбу. А с избалованными цивилизацией русскими, того гляди, еще и придется считаться. Вдруг настырные потомки советских покорителей космоса осознают, что Европа — вовсе не волшебное место на земле, где дешевых автомобилей, что дерьма, а что трудиться там надо не меньше, а законы соблюдать строже?

Согласитесь, есть основания для подобных треволнений у западных дядь и теть, которые отвечают за национальные интересы своих стран. Это причина первая, из которой вытекает вторая. Разрушив Советский Союз, Запад поневоле отныне всегда обязан демонстрировать экс-советским людям свое несомненное преимущество над советской системой. В противном случае у потомков гомо советикус может зародиться нехорошее чувство: а надо ли было эту систему разрушать? До сих пор Западу этот идеологический гипноз неплохо удавался. Удаваться-то удавался, но ведь на расстоянии. (Туристические поездки наших граждан в Европу, конечно, не в счет.) А коли случится русскому народу на своей шкуре сравнить жизнь на Западе с жизнью в постсоветской, а еще хлеще — в советской России? А вдруг мишура в виде вымытых с шампунем тротуаров и приветливых полисменов спадет быстрее, чем русский народ окажется под пятой волчьих законов повседневной западной жизни? Вдруг он до срока узнает, что, например, за взятку дорожному полицейскому в Европе сажают в тюрьму, а не по-отечески напутствуют: «Дальше аккуратней поезжайте!»?

Понятно, что моральные метаморфозы вышеперечисленного толка возможны только в головах избалованной великим прошлым титульной российской нации. А вот мигранты, да и их потомки будут до смерти рады, если их новая российская похлебка на западный лад окажется хотя бы чуточку жирнее прежней. За это они будут готовы терпеть все невзгоды европейской жизни. И в самом деле, с чего их должны мучить геополитические обиды, боль за державу, потуги считать себя полноценной нацией — Россия ведь не их родная страна. И Запад это отлично понимает. Вот и скажите, с каким народом ему удобнее интегрироваться?

Хочу сказать пару слов о моем собеседнике. В некотором смысле он уникальнее всех представленных в этой книге экспертов. Во-первых, потому что он молод, хотя и директор института. Игорь Белобородов родился в 1980 году, соответственно, его становление пришлось на 2000-е годы, а деструктивные процессы 1990-х, положившие начало демографическому провалу России, который Игорь Иванович вынужден расхлебывать, знакомы ему лишь по детско-юношеским впечатлениям и по истории. И в этом главный сюрприз. Читатель ознакомится с непредвзятым мнением бесстрастного молодого ученого-профессионала, который без эмоций препарирует проблему. Лично меня отсутствие великорусских бестолковых стенаний, переходящих в шовинизм, устраивает не меньше отсутствия фальшивых зазываний в толерантность, попахивающую уже геноцидом русского народа.

У Белобородова все современно, корректно, по делу. В общем, судите сами.

ИГОРЬ БЕЛОБОРОДОВ

Белобородов Игорь Иванович — директор Института демографических исследований. Родился в 1980 г. в Москве. Кандидат социологических наук Руководитель оргкомитета Московского международного демографического саммита.

— Одной из главных бед глобальной геополитической катастрофы — гибели СССР — стало снижение численности русского населения в 1990-е годы. Вместе с тем увеличивался миграционный прирост населения России, который, на первый взгляд, должен был вытаскивать нашу страну из демографической ямы. Вытаскивал и вытаскивает ли?

— Нет, конечно. Прирост численности населения России за счет мигрантов — это лишь одно из оправданий миграции. Привозя мигрантов, мы решаем не демографическую проблему, то есть воспроизводства поколений, а проблему снижения численности населения страны. А это, согласитесь, разные аспекты.

Происходит элементарная подмена понятий, а также отвлечение государственного внимания и ресурсов, всего информационного дискурса на абсолютно ложные цели. Государству выгодно сказать, что его население увеличилось, но о том, что интенсивность рождаемости по-прежнему уменьшается, оно умалчивает. В результате сегодня мы имеем рождаемость даже ниже, чем в 1992 году, когда и началась депопуляция российского населения. Так что попытка замещения одного населения другим отнюдь не панацея от демографических проблем, а, напротив, аномальная процедура.

Более того, на примере почти всех стран Западной Европы видно, что как только мигрант из стран с высокой рождаемостью попадает в страну типа России или Франции, где тенденции рождаемости очень похожи, то уже во втором поколении рождаемость у него снижается в 2—3 раза. Есть соответствующие расчеты на кафедре социологии, семьи и демографии МГУ. Согласно им. если к 2050 году Россия примет даже до 60 миллионов мигрантов, то в любом случае общая численность населения России сократится до 80 миллионов, которое будет в основном состоять из потомков мигрантов, которые будут рожать даже меньше, чем сегодня рожают коренные жители.

— Недавно глава думского комитета по международным делам Косачев тоже называл пессимистичные в этом смысле цифры: к 2050 году доля мигрантов может превысить треть населения России. Реально ли, на Ваш взгляд?

— Абсолютно. Согласно официальной статистике, в Россию с 1992 г. въехало 6,5 миллиона мигрантов. Конечно, эта цифра далеко не полная, и все мы это прекрасно понимаем. В поле зрения миграционных служб не попало, по разным данным, от 15 до 18 миллионов мигрантов. Суммируя их официальное и неофициальное количество, мы уже видим, что общая численность мигрантов в России составляет около 20% от общего числа ее коренного населения. Ну а к 2050 году, если коренное население будет продолжать снижаться — а пока я не вижу никаких переломных тенденций, — доля мигрантов в России будет даже не треть, а процентов 40—50. Так что по тенденциям господин Косачев, безусловно, прав, а наше с ним расхождение по цифрам объяснимо тем, что планировать их на столь долгосрочную перспективу — занятие всегда неблагодарное.

— Хорошо, пусть миграция на фоне демографического кризиса не очень-то и полезна, но так ли уж вредна?

— Очень вредна. Потому что миграция на фоне демографического кризиса — это наложение на слабое население, которое даже не способно к элементарному замещению поколений, более сильных этносов.

В каком смысле более сильных? В том смысле, что к переезду в чужие страны способны в основном пассионарные люди. То есть не старички, хромающие на обе ноги, а экономически дееспособные личности, физически сильные, выносливые и при этом еще и представители иной культуры и носители иной ментальности.

Все это крайне опасно. Практика США, особенно их южной части, да и практика большинства европейских государств, которые пошли этим путем, доказывает, что миграция — это лишь идеальный способ нагнетания межнациональной обстановки, а не способ решения демографических проблем. И именно это нагнетание сегодня и происходит в России. Поэтому-то и призывы к увеличению миграционных потоков звучат, опираясь в основном на экономическую аргументацию. Дескать, России необходимо увеличение экономически способного населения, расширение рынка труда, заполнение существующих вакансий...

— ...на рабочие места лишь крайне примитивного труда?

— Да. Этот момент тоже очень важен. Миграция у нас сегодня — это, по сути, фактор стагнации российской экономики. Потому что, например, из 3 миллионов 600 тысяч — а я думаю, что на самом деле их больше 4 миллионов — эмигрантов, то есть тех, кто за это время уехал из России, очень много кандидатов и докторов наук, выпускников лучших вузов с самым современным образованием. Соответственно, и интернет-сегмент, и компьютерные технологии, и даже оборонная сфера тех же США во многом растет и развивается благодаря нашим эмигрантам.

На въезде же Россия получает принципиально иное качество миграции. Это люди, которые зачастую даже не имеют среднего образования, не говоря уже о профессионально-техническом. Естественно, это не только обуславливает их интеллектуальные способности и физические возможности, но и профессиональные навыки плюс склонность к криминальному поведению.

— Способна ли интеграция помочь мигрантам встать вровень с коренным населением?

— Нет. Потому что интегрироваться эти люди никуда не собираются. Да и вообще, интеграция как таковая — это миф. Никто не назовет ни одной страны, где бы произошла хотя бы частичная интеграция мигрантов. Есть ассимиляция. Но опять же, для того чтобы она успешно развивалась, нужна межнациональная брачность. Но возможна ли она в глобальных масштабах? Посмотрите, даже потомки русских эмигрантов первой волны — дореволюционных и послереволюционных — до сих пор демонстрируют достаточно устойчивую принадлежность к своей культуре. Хотя ассимиляция даже среди них, конечно, идет.

Но ведь надо понимать, что потомки русских дворян и выходцы из мусульманских регионов — это совершенно разные люди. У последних присутствует клановость. Референтная группа там всегда остается одной и той же — это страна материнской культуры и ее население. И любой, кто попытается как-то уж слишком активно интегрироваться в иную культуру, будет рассматриваться как предатель...

— ...в том числе и как религиозный?

— Естественно. Поэтому все, на что способна в такой ситуации интеграция, — это обучать мигрантов владению русским языком. Но ведь это лишь инструмент повышения доходности определенной миграционной группы. Интеграция же как таковая — то есть вливание в российское общество — по определению невозможна. Никто к ней не стремится. В Европе происходит то же самое. Причем чем выше число мигрантов, чем сильнее их локализация в определенных местах, тем меньше у них желания куда-то интегрироваться.

Я вспоминаю нашумевший Черкизовский рынок. Во времена его активной работы там сложилась очень интересная ситуация. Было ощущение, что мигранты-торговцы не нуждаются в покупателях — коренных жителях. Они спокойно продавали товары друг другу большим оптом, и даже аудио- и видеопродукция, которую я там видел, была направлена на целевую этническую аудиторию.

— Напрашивается вопрос: возможно ли в такой ситуации возникновение, скажем, среднеазиатских гетто в Санкт-Петербурге и Москве?

— Я убежден, что в конкретных частях города в небольших пока масштабах оно уже существует. Потому что принцип поселения российских мигрантов именно такой. И для них ой, конечно, оправдан. Экономических, а уж тем более криминальных целей легче достигать сообща. Это закономерность.

Вопрос в масштабах такого рода поселений. Уверен, что если ситуацию отпустить на самотек, а сейчас в России происходит именно так, то мы придем к практике бельгийского города Антверпен, который сегодня во многих районах уже не контролируется полицией. Приезжее население — марокканцы, турки — ввело там институт своей полиции, которая и отвечает за правопорядок в этих районах, а государственная бельгийская полиция боится и не рискует посещать эти районы. То же самое, как мы знаем, происходит в предместьях Парижа, некоторых голландских городах. Намечаются подобные тенденции в Греции, Испании, ну и Россия идет в русле этих деструктивных тенденций.

— Тем не менее вся Европа сознательно использует практику наращивания миграционных потоков?

— Это неправда. Во-первых, есть такие страны, как Ирландия, Польша, Мальта, Кипр. Они, наоборот, стараются дистанцироваться от такой миграционной политики. Кстати, и Скандинавия долгое время не спешила приглашать к себе мигрантов. Во-вторых, Германия, Голландия, Франция, Австрия сегодня очень жалеют, что когда-то пошли на поводу у практики наращивания миграционных потоков. Например, Германия уже платит деньги мигрантам, чтобы они возвращались обратно.

То есть дошло до абсурда! Мигрант ведь не приезжает сам по себе. Он приезжает со всем комплексом своих родственных связей, и его основная задача, как только он закрепился на месте, перевезти в страну пребывания как можно большее число родственников. Это доказывает миграционная история стран Западной Европы. Практически все мигранты в этих странах рано или поздно, воспользовавшись псевдодемократической риторикой, начинают требовать воссоединения с семьей, а парадигма прав человека в цивилизованном мире тут же лишает государство выбора. Мало того. После воссоединения с семьей со стороны мигрантов неизбежно начинаются требования расширения политических, экономических, образовательных прав.

В результате все это доходит до такого абсурда, как, скажем, позитивная дискриминация, которая, к примеру, действует сегодня в США по отношению к афроамериканскому и даже латиноамериканскому населению этой страны. Эти этнические меньшинства, например, получают преференции при поступлении в вузы только на основании национального различия и благодаря тому давлению, которое они регулярно оказывают на правительство США. Все мигранты очень хорошо вооружены такого рода политическим инструментарием, и, я думаю, подобные ситуации возможны в скором будущем и в России. Пример того же Косово, где албанское меньшинство со временем стало большинством со всеми вытекающими из этой ситуации последствиями, не так далек и призрачен.

— Как Вы заметили, «призывы к увеличению миграционных потоков звучат, опираясь в основном на экономическую аргументацию». То есть апологеты нынешней миграционной политики подразумевают, что мигранты в большинстве своем — явление в той или иной мере временное. Вернется, на Ваш взгляд, большая часть российских мигрантов на свою историческую родину?

— Нет, конечно. Большинство мигрантов из Средней Азии и республик Закавказья уезжать из России, то есть возвращаться в худшие экономические условия, конечно, не собирается. Что касается мигрантов из Украины, Молдавии и в меньшей степени Белоруссии, то отток населения из этих стран сегодня идет не столько в Россию, сколько в государства Европейского союза. Улучшения же экономической ситуации в Средней Азии и Закавказье, как мы видим, даже не намечается по ряду политических, геополитических, социальных причин.

Соответственно, приезжающий в Россию мигрант старается закрепиться в ней всеми правдами и неправдами. Мы же видим, в каких условиях они живут и на какую зарплату они порой соглашаются. Естественно, что в данном случае отдельные сегменты отечественного бизнеса играют не самую лучшую роль. Вместо государствообразующей — государстворазрушающую. Бизнесу выгодно платить людям как можно меньшую зарплату, и, соответственно, ему все равно, кто будет за нее работать. Конечно, нельзя сказать, что это свойственно всем российским предпринимателям, но некоторая их часть ведет себя именно таким образом.

— Так оказывают или не оказывают мигранты влияние на российскую экономику?

— Оказывают на ряд ее отраслей, не требующих высокой квалификации, таких, как строительство или торговля. Но к развитию экономики России мигранты, конечно, никакого отношения не имеют. Ни о каком интенсивном развитии отечественной экономики, ни о каких инновациях при помощи мигрантов, естественно, не может быть и речи. Ведь, по сути, происходит лишь процесс выжимания отечественным бизнесом всех соков из людей, имеющих в сравнении с коренным населением меньше прав и образования, но готовых трудиться в поте лица без всяких гарантий на будущее.

— Почему основным средоточием мигрантов являются Москва и Санкт-Петербург?

— Потому что мигрантов всегда притягивают только зоны экономического роста. Мигрантам неинтересно село, поскольку в него нет экономических вливаний, не создана схожая с городами инфраструктура. Да, в некоторых сельских регионах России трудятся мигранты. Но это неудачники, которым не посчастливилось закрепиться в городах посредством родственных связей или, как еще говорят, через миграционные сети, окутавшие Москву и Петербург. По этим же причинам самым густонаселенным городом Китая является Пекин, самым густонаселенным городом Франции — Париж, и так далее.

Не единственным, но достаточно редким в этом смысле исключением является Япония, которая принципиально закрывает свои двери перед мигрантами. Поэтому там и гомогенное, этнически однородное население. Конечно, японская практика более оправданна, чем российская, поскольку исключает межнациональные столкновения, но в условиях такой же, как и в России, сверхнизкой рождаемости японцы вынуждены отправлять своих стариков на Филиппины, чтобы местное население там за ними ухаживало. А этот факт порождает множество межнациональных недоразумений, поскольку у Японии и Филиппин сложная история. В годы Второй мировой войны Япония не очень достойно вела себя по отношению к Филиппинам. Поэтому японские старики не очень хотят туда ехать, но японская система социального страхования и здравоохранения просто захлебывается в обязательствах перед своими пожилыми гражданами и не в состоянии их выполнять на родине. Впрочем, даже если бы в Японии и была миграция, это мало изменило бы такую ситуацию.

— Количество правонарушений с участием мигрантов в пропорциональном отношении выше, нежели количество правонарушений с участием коренного населения. Но ведь даже чисто теоретически маловероятно, что в Россию в таких количествах едут сплошь антисоциальные элементы?

— Миграция сама по себе криминогенна. Дело в том, что, когда из традиционно закрытого общества человек попадает в общество либеральное, коим является постсоветская Россия, он лишается привычной системы координат. На те антиобщественные действия, на которые мигранты способны сегодня пойти в России, они ни при каких обстоятельствах не пойдут у себя на родине. Потому что там они за это будут жестко наказаны. Потому что там так не принято. Потому что там для них есть моральные авторитеты. Уже по одной этой причине миграция криминогенна, даже если у мигрантов не будет этого глубокого ощущения безнаказанности, которое у них сегодня, безусловно, есть в России.

Для мигрантов сняты табу в виде девушек в коротких юбках, в виде распития спиртных напитков и так далее. К такому моральному облику мигрант не готов и, естественно, получает некий психологический стресс. Конечно, это никоим образом не оправдание правонарушений с их стороны, но в данном случае объяснение склонности мигрантов к правонарушениям. Которые, повторяю, свойственны любой миграции.

— Значительное преобладание женщин над мужчинами влияет на демографию?

— Естественно. Соотношение полов всегда значимо для демографии, но превышение женщин над мужчинами в России на 10 миллионов далеко не так фатально, потому что наблюдается в основном в старших возрастах — после 29 лет и, соответственно, на демографическую ситуацию сильно не влияет. К этому периоду большинство нашего населения вступает в брак. Хотя, конечно, предотвратимая смертность мужчин в последующие трудоспособные годы по понятным причинам сказывается на демографии.

Есть схожая проблема и в Китае. Там количество мужчин трудоспособного возраста на 40 миллионов превышает количество женщин. Причем возникла эта ситуация искусственно, из-за политики селективных абортов. Большинство супружеских пар в Китае, имея разрешение на рождение только одного ребенка (что, конечно, является прямым геноцидом и современной формой фашизма), выбирают рождение мальчика, будучи традиционно патриархально настроенными. Это и ведет к огромным перекосам в демографической структуре китайского общества.

— Ну, в пропорциональном отношении для Китая такой разрыв, вероятно, все-таки не слишком ощутим?

— Зато он ощутим для нас, поскольку мы с Китаем соседи. Вопрос в том, куда в поисках невест ринется избыточная масса мужского населения Китая, — для России отнюдь не праздный. Я думаю, что в соседние страны, в том числе и в поисках хорошей жизни. Либо произойдет война. Когда рождается больше мальчиков, начинаются войны — это историческая константа. И третий вариант. Не исключено, что в Китае произойдет серьезное распространение гомосексуальной практики в этой среде.

— А откуда, кстати, эта разница в нашей стране? Эхо Великой Отечественной войны?

— Нет. Эхо войны закончилось еще в конце 1980-х. Этот разрыв — следствие высокой смертности мужчин в трудоспособном возрасте, употребление ими алкоголя, наркотиков, рискованного поведения за рулем, самоубийств, убийств и так далее.

— Перейдем к еще одному фактору демографии — абортам. «Четыре поколения наших врачей «заточены» на детоистребление», — как-то заметили Вы. Фраза, признаться, радикальная. Понятно, что аборты демографическую ситуацию не улучшают, но при чем здесь врачи?

— Врачи здесь ни при чем. Я не обвинял непосредственно врачей. Они лишь являются заложниками той кровавой системы, которая досталась нам от прежнего режима. Вы в курсе, что СССР первым в мире в 1920 году узаконил аборты? Остальные страны сделали это спустя 40—50 лет. Причем первыми были страны именно социалистического лагеря: Венгрия, Чехословакия, Румыния, Болгария, а США, Англия, Голландия, Франция и многие другие либеральные государства сделали это позже них.

На сегодняшний день из 220 стран мира, по которым имеется соответствующая статистика, только в 55 разрешены аборты. Причем далеко не во всех странах аборты разрешены в таком либеральном виде, как в России. Поэтому я и говорю, что 4 поколения наших врачей из-за той системы медицинского образования, которая у нас существует, и «заточены» на детоистребление. Ведь сегодня молодой специалист, который хочет в будущем состояться как акушер-гинеколог, обязан во время учебы в соответствии с квалификационными требованиями делать аборт, иначе его не аттестуют. Мало того что это фактически насилие над конкретным человеком, это и деформация психики будущего специалиста. Или в ряде стран абортарии и отделения родовспоможения разделены. И это правильно. Не могут в одних и тех же стенах идти борьба за жизнь недоношенного ребенка и проводиться искусственные роды, которыми фактически является аборт на позднем сроке.

— Играет ли роль в демографических процессах урбанизация, рост которой в 1990-е годы был высок, что фиксирует перепись-2010?

— Фиксирует, но не очень значительный, правда. Всего на 1%. 73% населения у нас живет в городах, а 27% формально проживает в сельской местности. Но эта статистика не отражает реальности.

На мой взгляд, более 80% населения России так или иначе вовлечено в городское производство, в городскую индустрию не только посредством жизни в городе, но и посредством работы в нем, в том числе и вахтовым методом занятости, и в других формах. Многие села за счет укрупнений переходят в нишу городских поселений. И все это очень плохо с точки зрения воздействия на рождаемость.

В этом контексте есть две закономерности. Во-первых, рождаемость начала снижаться именно в городах. Во-вторых, снижаться она начала в наиболее обеспеченных группах населения. Это объясняет негативную роль городов в процессе демографической деградации и полностью разбивает миф о материальных причинах падения рождаемости. Но это, конечно, не означает, что если мы сегодня снизим уровень жизни населения, то тем самым добьемся повышения рождаемости в стране. Тут нет прямой корреляции, здесь она сложна и многоступенчата.

К примеру, у нас одинаково мало рожают и богатые, и бедные, а в Афганистане одинаково много рожают и бедные, и богатые. Большую роль в этой ситуации играют религиозный фактор, традиции, культура. Но, повторяю, урбанизация однозначно является детонатором, который закладывается под рождаемость конкретной популяции.

— Чем это объясняется?

— Целым рядом обстоятельств. В городах всегда менее просторные условия для жизни. Естественно, что в бетонных пятиэтажных депрессивных коробках серого цвета нет никаких условий для размножения. Если люди там и размножаются, то скорее вопреки своим условиям жизни, чем благодаря им. Так что даже по этой причине очень сильно затрудняется реализация даже самых небольших репродуктивных намерений. В городах выше уровень стрессов. Все, что происходит в городах, начиная с пробок, заканчивая потоком агрессивной информации, включая рекламу, конечно, отбивает желание размножаться. Многие попадают в щупальца разврата, который в городах сегодня шагает победным шествием. Ну и город, в отличие от сельской местности, — это зона, лишенная традиций. Живет в городах всегда население менее религиозное, что тоже негативно сказывается на рождаемости.

— Может ли демография быть инструментом «холодных войн» в международной политике?

— Я уверен, что сегодня так и есть. Прежде всего я имею в виду распространение социальной патологии. Те же гей-клубы. То же Child-free — родившееся на Западе движение, призывающее к отказу от деторождения. Не сказать, что пока оно сильно распространено в России, но это, конечно же, угрожающая тенденция. Высшая точка эгоцентризма, прикрытая молодежной субкультурой и псевдофилософией. И я думаю, что это как раз одна из форм демографической войны, которая, возможно, намеренно инспирируется в ряд стран, выступающих для кого-то геополитическими конкурентами. Недаром и политика одного ребенка была внедрена в Китае. Очень тщательно ее «обкатывали» и на Латинской Америке, и на Индии, где доходило даже до принудительной стерилизации, отчего у правительства Ганди были большие проблемы, а в Латинской Америке слетел режим Фукимори.

— Нет ли в Ваших словах противоречия? Ведь Вы сами сказали, что зарождаются эти негативные для демографии явления на Западе?

— Дело в том, что некоторая часть влиятельных субъектов США, экспортируя подобные вещи, у себя проводят совершенно другую политику. Известна программа Буша-младшего, на которую в США былц выделены миллиарды долларов, которая ориентирует молодое население на сохранение беременности, на воздержание от рисковых внебрачных половых отношений, на супружескую верность и многодетную семью. В рамках этой программы дан карт-бланш традиционным религиозным конфессиям и общественным организациям, которые проповедуют именно такую идеологию и такой позитивный демографический императив. И это дает хорошие результаты. Например, уровень подростковой беременности в Америке сегодня оказался самым низким за последние 70 лет.

У нас же ситуация обратная. В том числе и из-за, я бы сказал, чиновничьего предательства, и потому, что все явления социальной патологии хорошо финансируются, а также являются «правилом хорошего тона». Причем не только в России, но и во многих других странах. И даже в ООН, которая почему-то до сих пор боится перенаселения Земли. Хотя понятно, что сегодня мир катится к совершенно другой тенденции. К глобальной депопуляции. Поскольку уже 42% населения планеты живет в зоне, где отсутствует замещение поколений, элементарное воспроизводство населения. И раз даже такие демографические лидеры, как Китай и Индия, за последние 40 лет сократили свою рождаемость более чем в 3—4 раза, хорошего демографического будущего человечеству ждать не приходится.

Москва, июль 2011 г.

Глава вторая. ЛОББИ ПЕДОФИЛОВ. ИНСУЛЬТЫ ПЕРЕСТРОЙКИ. ДРУГИЕ «БОЛЕЗНИ РОСТА»

Эта глава о здоровье нации, вернее о ее тотальном нездоровье, начиная со времен гибели Советского Союза. Экспертами по этой теме выступят уважаемые в медицинском мире люди: экс-министр здравоохранения СССР Евгений Чазов и «детский доктор мира» Леонид Рошаль. Их рассказ печален, но исчерпывающ. Вы узнаете, как начал гнить наш народ. Узнаете о взаимосвязи смертности населения и общественно-политической ситуации в стране. Грубо говоря, узнаете, как народ расплачивался жизнью и здоровьем за политические безумства Ельцина и Горбачева.

Но начал я с другого. С педофилии. С понятия, которое ворвалось в нашу жизнь тоже как результат крушения Советского Союза. То есть педофилы-то, наверное, были и в советское время. (Не в таких количествах, конечно.) А вот педофилического лобби в СССР, конечно, не было. Уполномоченный по правам ребенка при президенте России Павел Алексеевич Астахов утверждает ниже, что педофилическое лобби существует даже в Государственной думе и Совете Федерации России.

Дожили!

Честно говоря, когда пытаешься осознавать такие вещи, испытываешь, мягко говоря, душевный дискомфорт. Педофилы — и в самом парламенте?! Не может быть!

Может!

Вспомните о лобби гомосексуалистов в ельцинской Администрации, о котором нам в главе «Ельцин и «голубые» рассказал очень знающий человек — руководитель Службы безопасности президента Александр Коржаков. Так отчего же в Госдуме не быть педофилам? Тем более Госдума — законотворческий орган, она принимает многие законы, касающиеся детей. В том числе и законы, касающиеся ответственности за насилие над детьми. Устанавливает критерии этого понятия. Разве не раздот лье для лоббирования?

Помню, один показательный в этом смысле эпизод. Сидел я как-то в кулуарах Государственной думы в то время, когда в ней должен был обсуждаться как раз закон об ужесточении ответственности за насилие над несовершеннолетними. Заседание шло ни шатко ни валко до тех пор, пока не подоспел тот самый пункт в повестке дня о несовершеннолетних детях. То есть началось обсуждение этого закона бурно, но, как бы это сказать, в нормальных эмоциональных и содержательных рамках. Все шло к тому, что закон утвердят. Но тут в зал заседаний вбежал Владимир Вольфович Жириновский. (Действительно стремительно ворвался, до этого его среди депутатов не было.) И взошел на трибуну.

Звучала речь Жириновского в привычных для него визгливых тонах. Но ее смысл! Владимир Вольфович набросился на разработчиков закона с упреками, что они... нарушают свободу наших детей! Что они хотят сделать из них безэмоциональных роботов по типу американских школьников. И привел пример. Мол, в США за двусмысленный взгляд 10-лет-него мальчика на сверстницу строго наказывают. И мы, русские, так же жить хотим? И как тогда будут рождаться дети, если юноша будет бояться даже взглянуть на девочку? И ловко закончил: закон не проработан, сыроват.

Каково?!

Шедевр ораторского искусства, позволяющий избежать даже намека на скрытый смысл депутатских эскалад. Эпатаж как метод сместить акценты, перевести внимание аудитории на параллельные проблемы, чтобы добиться скрытых целей. Не помню уж, чем там кончилось дело, но эпизод, повторяю, показался мне красноречивым.

Разумеется, я никого ни в чем не подозреваю и ничего не утверждаю. В том числе и Владимира Вольфовича. (Уж больно искренне звучала его боль о несчастных американских школьниках.) Более того. Кто-то справедливо может поставить мои наблюдения под сомнение: а зачем педофилам высвечиваться на таком уровне, развращали бы себе детей по-тихому, неужто надеются узаконить педофилию? Нет, конечно. Не надеются. А вот размыть уголовную ответственность за совращение ребенка можно легко. Я, конечно, не депутат и не до конца в теме, но, даже прикидывая на своем дилетантском уровне, могу предположить, что, например, снижение официального возраста для вступления в брак педофилам на руку. Или. Всяческие законодательно закрепленные для судов оговорки типа «по доброй воле» — отличная отмазка, чтобы похотливому дяде не садиться в тюрьму за насилие над ребенком. И так далее. Юридическая казуистика дает педофилам массу шансов. Павел Астахов расскажет о вопиющем случае в Петербурге, когда судья отпустила преступника, насиловавшего малолетнюю племянницу. Так что плевать на законы педофилам не с руки, гораздо выгодней, как мы поняли, их сочинять.

Я убежден, что когда в начале 1990-х Борис Николаевич Ельцин подписывал свое негласное соглашение с Госдепом США, там одним из первых пунктов стояла свобода телевидения. И неспроста. «Ящик» в конце 1980-х — начале 1990-х делал с людьми все что хотел. Гонял народ, словно Иванушку-дурачка, от одной избирательной урны к другой, хотя жизнь народа от его электоральных потуг совсем не менялась. Приучил пить пиво зимой на улице. Утвердил его в мысли, что «совок» — это отстой, а «рашка» впитала все ценности западной демократии. И исподволь, не впрямую, занялся лоббированием педофилии.

Скажете, нет?

А ну-ка припомните нашумевшую в 2005 году историю о том, как 11-летняя москвичка родила от 18-летнего таджика-гастарбайтера. Сообщил об этом таблоид «Твой день». Такая информация в СССР вызвала бы бурю последствий. Таджика посадили бы надолго, в тюрьме, как водится, опустили бы, короче, был бы урок на всю жизнь. Бабку, с которой жила несчастная девочка и которая фактически благословила ее на растление, отправили бы туда же — в тюрьму. Юная мама прошла бы курс длительной психологической реабилитации. Ну а ребенок, конечно, рос бы в приюте под приглядом профессиональных нянь. Именно так и было бы, потому что в Советском Союзе существовали нормальные законы. И, что важнее, они работали.

Что же произошло в постсоветской России? А ровным счетом ничего! Когда прокуратура возбудила на растлителя-таджика уголовное дело, в ситуацию на пару с упомянутым таблоидом вмешался Первый канал. Вот так! И если вы думаете, что тележурналисты потребовали немедленного наказания мерзавца, вы глубоко заблуждаетесь. Корреспонденты буквально выкрали девочку с ребенком из роддома. И встали горой на защиту растлителя. В мгновение ока с помощью магической силы телевидения он стал Ромео, которому злые прокуроры и косные законы (чувствуешь, читатель, куда ветер дует?) мешают проявлять любовные чувства. Борьба была жуткая. Корреспонденты (где была ваша совесть, коллеги, а если с вашими детьми так?) вламывались под прикрытием телекамеры в прокурорские кабинеты. Крутили по телевидению удрученное лицо отца растлителя, к которому слетали аж в Таджикистан. И долбили одно и то же: с молодой парой все в порядке, у них все естественно, по согласию — а вот законы наши несовершенны.

И ведь отстояли негодяя от тюрьмы. Мерзавец отделался условным сроком, а педофилы всех мастей утвердились в своем праве на растление — сам телевизор ведь сказал, что законы несовершенны, а любовь — святое.

Конечно, в этом случае педофилическому лобби был важен не какой-то там дикий таджик, а возможность заявить обществу, что совращение ребенка — это не всегда преступление или не совсем преступление. И теперь представьте, что под следствие по обвинению в растлении несовершеннолетнего попадает педофил в законе. Раньше его, не считаясь с законотворческими заслугами, мигом отправили бы, куда Макар телят не гонял. А сегодня? А сегодня десятки миллионов телезрителей (а сколько среди них прокуроров, судей, следователей, начинающих журналистов?) видели, как педофил стал Ромео. (Не мое кощунство над Шекспиром, а Первого канала.) Вернее, он и не был педофилом, это все плохие законы мешают любви. И дадут дяденьке-педофилу условно, потому что он ничем не хуже Ромео-таджика. Да к тому же выяснится, что ребенок с ним был по доброму согласию... Главное — родителям баблосики вовремя отвалить.

С 1990-х годов в России идет растление молодежи. Я привел наиболее яркий пример того, как обтяпывает свои гнусные делишки педофилическое лобби. Но куда сложнее уличить его, когда оно действует с помощью искусства. Взгляните, какой поток фильмов, где воспевается плотская любовь с самого юного возраста, хлынул на отечественные экраны в постсоветские годы. Результат — количество абортов среди несовершеннолетних в эти годы выросло на порядок. Какой процент этих детей занимается любовью со сверстниками, а какой с похотливыми дядями — бог весть. Так и гниет нация. Наш генофонд.

Конечно, мое мнение о педофилическом лобби и о педофилии как таковой будет не полным, если я не выскажусь о путях решения этой воистину неразрешимой проблемы. Господин Жириновский уже упомянул о западных методах борьбы с педофилией. Отличный пример! Запад не хочет сгнить от венерических болезней, выродиться от бесплодия, он хочет иметь нормально созревших молодых людей, а не надломленных особей, чья жизнь несчастливо выпала на эпоху геополитических катастроф. Поэтому и борется за своих детей. В данном случае пример с него России брать можно. И нужно.

И еще. Педофилическое лобби ревностно следит и за маньяками. Мягкие приговоры в отношении подонков, насилующих детей, полнят СМИ. Это ли не симптом больного общества? Я не знаю, поможет ли химическая кастрация, но я бы за насилие над ребенком элементарно расстреливал. Смерть. И точка. Никаких лечебниц. Расстрел. «Тройки», как при Сталине. Военно-полевые суды. Кто не согласен, пересмотрите фильм о подмосковном маньяке 1990-х Фишере в серии «Следствие вели» Леонида Каневского. Или переговорите с родителями замученных маньяками детей. Маньяк должен знать, что ходит под смертью. Показательный расстрел маньяка неплохо показать по Первому каналу. А что? Мне кажется, если на господина Эрнста поднажать, то он поступится принципами, пропустит скрепя сердце такой сюжет в эфир. Ведь, наверное, не хуже меня знает, что от педофила до маньяка — один шаг.

ПАВЕЛ АСТАХОВ

Астахов Павел Алексеевич - уполномоченный при президенте России по правам ребенка. Родился 8 сентября 1966 г. в Москве. В 1991 г. окончил Высшую школу КГБ. Занимается адвокатской практикой. Ведущий телепередачи «Час суда». Был сопредседателем движения «За Путина».

— Понятие «педофилия» появилось на устах людей в позднее советское время. Но тогда никто и подумать не мог, что в 1990-е возникнет нечто вроде легитимизации этого гнусного явления. Недавнее решение судьи из Сацкт-Петербурга Ольги Андреевой, давшей условный срок преступнику, насиловавшему малолетнюю племянницу, Вы объяснили действиями «педофильского лобби». Определение для красного словца?

— Нет! Я выразился совершенно прямо. Я считаю, что в России существует педофильское лобби. В него входят разные люди, тайно и открыто. Они есть и в Госдуме, и в Совете Федерации... Они есть везде! Вы что, думаете, эти люди ходят с лейблом «Педофил»? У нас сегодня лучшая форма легализации педофильского сообщества — это общественные организации, которые отстаивают права детей. Вы сами знаете ситуацию с детским центром, который создал ваш земляк Смирнов. Сейчас им занимается Следственный комитет, устанавливаются все пути его перемещения, все контакты... Следователи обещали, что, когда контакты Смирнова вскроются, всем будет очень интересно. Смирнов же сам говорил: вы не представляете, какие политики, какие люди втянуты в мою деятельность определенного толка.

Что касается этого питерского парня, которому дали условно... Он лично никак материально или каким-то иным образом не мог выхлопотать себе такой мягкий приговор. Я считаю, что такой приговор был выгоден тому самому педофильскому лобби, которое реально существует, потому что этот приговор показывал — у нас не наказывают за такие преступления. И никто меня не убедит, что педофильского лобби нет. Посмотрите европейские исследования на эту тему... Очень интересно!

Их, кстати, мне показала председатель городского суда Санкт-Петербурга Валентина Николаевна Епифанова. Там доказывается, что педофильское лобби реально существует, правда, речь больше идет о физиологии этого явления, а не о социальной его составляющей. К примеру, в исследованиях акцентируется внимание на то, что маньяками в подавляющем большинстве случаев являются мужчины, женщины — редкое исключение.

Педофилия в очень многих случаях напрямую связана с гомосексуализмом — любовь к мужскому полу и к мальчикам находится в одной социальной плоскости. Естественно, такие исследования нигде не публикуются, их сложно найти — то же самое педофильское лобби мешает их доступности для широкого круга читателей. А напротив, навязывает нам гей-парады и мнение, что необходимо снижать возрастной уровень, когда человек может официально вступать в половые отношения с людьми старше себя. снижать возрастной уровень для законного заключения брака и так далее.

ЕВГЕНИЙ ЧАЗОВ

Чазов Евгений Иванович — генеральный директор Федерального государственного учреждения «Российский кардиологический научно-производственный комплекс», академик РАН. Родился 10 июня 1929 г. в Нижнем Новгороде. В 1967— 1986 гг. возглавлял 4-е Главное управление при Минздраве СССР. В 1987 - 1990 гг. — министр здравоохранения СССР.

— В годы после развала Советского Союза увеличилась смертность от сердечно-сосудистых заболеваний. Можно ли связывать этот факт с происходившими в то время в обществе деструктивными социальными, политическими и экономическими процессами?

— Судите сами... Американцы за 20 лет — с 1980 по 2000 год — сумели в два с лишним раза снизить смертность в своей стране от кардиологических болезней. 44% факторов, повлиявших на такой результат, были связаны с борьбой с курением и алкоголизмом, пропагандой здорового образа жизни и профилактикой сердечно-сосудистых заболеваний. До 1988 года у нас тоже в этом отношении были хорошие показатели, но потом случились 1090-е годы — «крутые», кровавые, как угодно их называют, — когда была разрушена система отечественного здравоохранения. Но главное — в обществе в этот период была тяжелая психосоциальная обстановка, в результате которой резко выросла смертность от сердечно-сосудистых заболеваний. Причем даже в трудоспособных возрастах.

Ну, к примеру, если взять возраст от 20 до 25 лет — смертность от сердечно-сосудистых заболеваний в нем выросла на 80%. Это была дикая картина! А ведь мы в 1993 году обо всем этом говорили, выступали на заседании Верховного Совета — Хасбулатов собрал специальные слушания. Но либеральные наши финансисты сказали: «Ничего страшного...» И никто на наши слова не обратил никакого внимания. Пики повышения смертности были в 1992—1993 годах. И в 1998 году. Говорить о том, что в это время происходило в стране, мне, думаю, нет необходимости. Вот тогда мы и выдвинули еще один риск-фактор сердечно-сосудистых заболеваний и смерти от них — психосоциальная обстановка в стране. Ведь, в конце концов, смертность от сердечно-сосудистых заболеваний в 1990-е годы стала одним из факторов тяжелой демографической ситуации в стране.

Хочу также добавить, что с нашей, медицинской, точки зрения важно предупредить и переход психоэмоциональной напряженности в депрессию, которая не только способствует возникновению целого ряда нарушений функции сердечно-сосудистой системы, но и увеличивает, например, смертность при инфаркте миокарда, хронической сердечной недостаточности в 2 раза. 1990-е годы доказали ее значимость в структуре смертности, которая особенно показательна при изучении динамики в этот период, период, когда, согласно данным исследовательской программы «Компас», эти расстройства встречаются у 57% больных ишемической болезнью сердца и у 52% больных с артериальной гипертонией. Исследования, проведенные нашим центром, показали, что депрессия не просто определенное психологическое состояние больного — она сопровождается нарушением функций ряда органов организма.

— Анализ причин смертности от кардиологических болезней говорит о том, что одной из их причин является, мягко говоря, недостаточное использование высоких технологий в отечественной медицине...

— К сожалению, из-за разрушения основ кардиологической помощи, недостаточного финансирования в 1990-е годы мы отстали от США и значительного числа европейских стран в использовании в практике высокотехнологичных методов диагностики и лечения. Например, по данным американских исследователей, анализировавших роль различных мероприятий, позволивших снизить в США смертность от сердечно-сосудистых заболеваний, доля внедрения в широкую практику высокотехнологичных методов лечения составила 25%.

— Вы упомянули, что успехи американских кардиологов напрямую связаны с профилактикой сердечно-сосудистых заболеваний в США. Когда и куда исчезла массовая диспансеризация населения, которая проводилась еще в бытность Вами министром здравоохранения СССР?

— Кстати, в 1975 году группа кардиологов и ваш покорный слуга получили Государственную премию Советского Союза за разработку методики профилактики и диспансеризации сердечно-сосудистых заболеваний. А первый в мире конгресс по профилактике сердечно-сосудистых заболеваний проходил в 1985 году в Москве.

На сегодняшний день профилактика сердечно-сосудистых заболеваний у нас разрушена и ее надо восстанавливать. К примеру, в Советском Союзе — я помню эту цифру, потому что тогда был министром, — ежегодно проводились профилактические осмотры 130 миллионов человек в год, половины населения. У нас были студенческие поликлиники, были школьные врачи, которые работали активно — сейчас они тоже есть, но... Кроме того, по-другому работала участковая медицинская служба. Раньше участковый врач не сидел, выписывая рецепты в кабинете, а зная, кто на его участке болеет, регулярно совершал — нехорошее название — дворовый профилактический обход. Сейчас очень важно повысить эффективность этой первичной службы. Теоретическая основа для этого есть, все давно разработано. Раньше в нашей стране было 1,5 тысячи медсанчастей. Все они исчезли. А я ведь помню, что когда-то одной из лучших больниц, в которую многие старались попасть, была медсанчасть завода «ЗИЛ».

Кроме того, одна из сторон этой проблемы, что знания новых эффективных методов лечения отсутствуют у значительной части участковых врачей. Эти недостатки первичного звена здравоохранения зависят и от того, что в 1990-е годы, как я уже говорил, была разрушена стройная система организации кардиологической помощи. В поликлиниках исчезли кардиологи, обеспечивающие методическое руководство лечебным процессом больных с сердечно-сосудистыми заболеваниями. Уклоняются от этой работы не только республиканские и областные больницы, но также кардиодиспансеры, превращающиеся в кардиохирургические стационары и забывающие при этом об одной из своих основных задач — совершенствование и повышение качества оказания кардиологической помощи во всем регионе.

— В конце 1980-х — начале 1990-х Вы стали публичным и одновременно популярным человеком...

— Я могу добавить юмора по этому поводу... В 1990-е годы в некоторых газетах появилась моя фотография рядом с Брежневым, а рядом надпись: «В кремлевской больнице была создана пилюля, которая позволяла бороться с атеросклерозом». А дело было в том, что я когда-то просил оборонную промышленность сделать по просьбе нашего главного тогда хирурга академика Федорова «электропилюли», позволяющие повышать сократимость кишечника — это очень важно после операции, поскольку у многих больных возникает запор. И такие «пилюли» сделали. А их потом разные дельцы продавали как «кремлевские пилюли бессмертия». Мне оставалось только улыбаться и смеяться...

— У Вас были не самые лучшие личные отношения с первым президентом России Ельциным, однако оперироваться он предпочел в Вашем кардиологическом комплексе...

— Потому что он лучший в стране. Сначала, конечно, у нас были консилиумы, мои сотрудники ездили к врачам Ельцина... Мои сотрудники его лечили, когда он лежал в Барвихе.

— Правда, что Вы настаивали, чтобы в медицинскую карту Ельцина была внесена запись, что на его болезнь влияет алкоголь?

— Это было перед операцией. Дело в том, что такие вещи надо учитывать. Мы три месяца готовили его к операции.

— Правда, что Вас «по разным каналам предупреждали о том, что плохой исход операции равносилен моей гибели и гибели моих коллег»?

— Акчурину говорили... Не все же хотели, чтобы Акчурин оперировал. Он собрал свою команду и сказал: «Кто считает, что не может оперировать, не надо — никаких вопросов не будет...» А кто говорил Акчурину об угрозах? Откуда я знаю? Он мне сказал, так что надо у него и спросить. Акчурин говорил, что идут такие разговоры...

— ...что Ельцин умрет, то и вы все должны будете умереть?

— ...умрет или что-то случится, то, конечно, будут неприятности. Будут большие неприятности.

Москва, май 2010 г.

ЛЕОНИД РОШАЛЬ

Рошаль Леонид Михайлович - директор Московского НИИ неотложной детской хирургии и травматологии. Родился 27 апреля 1933 г. в городе Ливны Орловской области. Награжден орденом Мужества, лауреат премии им. В.Высоцкого «Своя колея».

— Чем для отечественной системы здравоохранения стал развал Советского Союза?

— В начале 1990-х годов вместе с Ельциным к власти пришла молодежь, заявившая, что все, что на данный момент есть в России, — плохо. После этого к нам приехали представители Международного банка реконструкции и развития и Всемирной организации здравоохранения, которые, в свою очередь, сообщили, что наша структура здравоохранения никуда не годится, ее надо сломать: закрыть детские поликлиники и женские консультации, а вместо них посадить врачей общей практики. Как кое-где на Западе и в колониальных странах. Под это дело Всемирный банк реконструкции и развития выделил огромные деньги — порядка 200 миллионов долларов!

Кстати, я хочу спросить: где эти деньги, которые наше государство теперь вынуждено отдавать?! Но главный парадокс заключается в том, что населению западных стран их собственное здравоохранение не очень-то нравится. На медицинское обслуживание за рубежом люди тратят в три раза больше, чем у нас, и народ там недоволен так же, как и у нас. Мы «держимся» за счет оригинальной структуры здравоохранения. Там главная фигура — конкретный доктор и его выгода. В той борьбе со Всемирным банком и Всемирной организацией здравоохранения мы, профессионалы, оказались сильнее. Очень сложная и трудная была борьба — не на жизнь, а на смерть. Но мы отстояли нашу модель первичной медицинской помощи, отстояли педиатрическую службу, женские консультации. Смогли доказать, что наша система лучшая и действительно приближена к населению. В какой стране мира врач бесплатно приходит на дом?

Более того, и специализированная помощь у нас тоже очень приближена к населению! В нашей стране к специалисту узкого профиля не надо ехать за тридевять земель, потому что он есть практически в каждой поликлинике. Что же касается врачей общей практики... их можно готовить для села и отдаленных районов. И не надо при этом путать понятия «участковый терапевт широкого профиля» и «врач общей практики». Врач общей практики лечит и взрослых, и детей, а прошедший специализацию терапевт широкого профиля принимает только взрослых, которых он потом направляет к соответствующим специалистам. Так что когда у нас в стране называют гигантские цифры врачей общей практики — это вранье, настоящих врачей общей практики мало.

— Журналисты нарекли Вас «детским доктором мира», Леонид Михайлович. Как сказались на положении дел в школьной медицине и здоровье школьников лихие 1990-е?

— В целом по стране сейчас нет школьной медицины. Для того чтобы она была, там должны работать люди и должны продвигать ее. Это кадровая проблема — ведь многие школьно-дошкольные врачи ушли из школ. Почему? Потому что непродуманно значительно повысили заработную плату только участковым врачам и медицинским сестрам в поликлиниках, а узким специалистам, заведующим отделениями, которые головой отвечают за тех же участковых, и врачам школьно-дошкольных учреждений не повысили. Так делать нельзя!

Но есть и другие проблемы, связанные со здоровьем ребенка школьного возраста. Именно в детском саду и школе это здоровье и закладывается. А у нас у большинства детей находится хоть какая-нибудь патология. Причем количество таких детей нарастает от первого класса к последнему. При поступлении в школу, по разным данным, от одной трети до половины детей имеют какие-либо заболевания, а к окончанию школы — три четверти. Это связано и с недостатком физкультуры, и со школьным питанием. Вот сегодня в 12 регионах России проходит, как у нас любят говорить, пилотный проект — как лучше организовать школьное питание. Я все жду, когда они закончат. Сколько можно ждать? Дайте, наконец, рекомендации — организовывайте нормальное школьное питание по всей России. Фастфуд, распространенный сейчас и в наших школах, очень недобрая пища. Я много раз бывал в Америке и видел жирных американских детей, сидящих на «мак-доналдсах». Что в этом хорошего?

Как рассказать о правильном питании? По телевидению. А как мы заботимся о подрастающем поколении по телевидению? Никак! Напротив, с помощью телевизора учим убивать, воровать, стрелять, насиловать... Государственной политики воспитания современной молодежи, куда были бы включены и средства массовой информации, у нас нет. Как результат — курение, наркомания, сифилис в школах; снижение возраста девочек, которые стали недевочками в школах. Всему этому государство противостоит очень вяло. Кивают на семью, вместо того чтобы воспитывать и семью тоже. Если молодой парень-рабочий женился и родил детей, откуда ему знать, что с ними делать в плане того, о чем мы с вами сейчас говорим. Если у ребенка появились признаки наркомании — куда бежать и что делать? Большинство молодых родителей об этом даже не задумываются, а государство в стороне!

— Как быть с расхожим утверждением о том, что рождаемость не зависит от уровня жизни?

— Чем беднее страны, тем больше детей... Это всем известно. Есть религиозный аспект этого феномена, причем не обязательно в бедных странах. Например, в семье каждого ортодоксального иудея в Израиле минимум 10 детей. Так положено по религии. Таким образом они оберегают свой народ от исчезновения. Палестинцы тоже имеют в семьях большое число детей. В Монголии, где я одно время работал, в семьях по 8—10 детей. И что интересно, я однажды видел монголку, которая рыдала, когда потеряла двенадцатого ребенка. И это невзирая на религиозный постулат: Бог дал — Бог взял! Да, европейские страны не могут похвастать высоким уровнем рождаемости. И это уже проблема выживаемости наций. И для нас она остра прежде всего. Смотрите, какая огромная территория у нашей страны. Разве никто не хочет взять немножко?

Москва, август 2009 г.

Глава третья. О СПОРТ! ТЫ - МИФ!

Советский спорт, как и космос, был гордостью советских людей. По многим направлениям сборная СССР была сильнейшей в мире. Особое место, конечно, занимал хоккей. Судите сами. Сборная СССР приняла участие в 34 чемпионатах мира, 22 из которых выиграла. Становилась участницей 9 зимних Олимпийских хоккейных турниров, 7 из которых выиграла. Является единственной сборной в мире, которая ни разу не возвращалась с чемпионатов мира и Олимпийских игр без комплекта наград. Есть чем гордиться советским людям, согласитесь. Поэтому, уверен, многим читателям доставят истинное удовольствие опубликованные ниже беседы с легендами советского хоккея Вячеславом Фетисовым и Владиславом Третьяком. Они не только перенесут вас в те далекие великие годы, но и помогут разобраться, почему с гибелью Советского Союза едва окончательно не погиб отечественный хоккей. Помогут понять, почему сломя голову советские хоккеисты после падения «железного занавеса» кинулись продавать свое мастерство на Западе, фактически наплевав на советского болельщика. На нас с вами.

На последнем факте я хотел бы остановиться подробнее. Читатель увидит, что я начал свою беседу с великим Фетисовым именно с этого вопроса. И неспроста. Ведь именно Вячеслав Александрович прорубил спортивное окно в Европу (в Америку, конечно), куда потом, следуя примеру выдающегося мастера, хлынул поток молодых советских дарований. Продать себя «после Фетисова» стало заветной целью многих начинающих звезд. Еще бы, такой пример! Наиболее вопиющим примером этого безудержного желания конвертировать свое мастерство в валюту стала история члена сборной СССР Александра Могильного. Во время выступления родного ЦСКА в США 9 мая 1989 года Могильный попросил там... политическое убежище! И получил. Для того, чтобы играть за хоккейный клуб «Баффало Сейбрз». (Вот, кстати, скажите мне после этого, связан в демократической Америке спорт с большой политикой или нет?) Напомню, на дворе был только 1989 год. Горбачев, конечно, вовсю демонтировал социалистическую систему, но все-таки по канонам того времени побег на Запад был предательством. (Это позже он станет показателем успешности человека, а прозябающие на родной земле граждане — неудачниками.)

Но тогда, повторяю, это был гром среди ясного неба. Сбежал, да еще за какие-то там деньги! Стыд и позор предателю! Так примерно откликнулись на выходку Могильного советские газеты. Скажите, не правы? Пропаганда? Измышления партийных борзописцев? Тогда взгляните на ситуацию со стороны. Вы с детства обучаете, тренируете, воспитываете человека, вкладываете в него деньги, перевозите из затрапезного хабаровского клуба в лучшую столичную команду, где он ни в чем не знает отказа: ни в деньгах, ни в машине, ни в квартире — и принадлежит, несмотря на молодость (Могильному на момент побега было всего 20), к наиболее состоятельной категории советского населения. И после всего этого ваш воспитанник не просто сбегает от вас, но и обвиняет вас в том, что вы держали его чуть ли не в тюрьме. (Иначе откуда политическое убежище?) Каково? Где справедливость?

«Огонек» господина Коротича, кажется, что-то вякнул тогда о праве спортсменов самим решать свою судьбу, мол, хватит с нас сталинской кабалы во всем. Верно. Есть такое право. Но посмотрите, как оно реализуется в сегодняшней России или на том же Западе. Президент Федерации хоккея России Владислав Александрович Третьяк, которому, к слову, западные толстосумы в свое время тоже предлагали сбежать под их опеку, рассказывал мне: «У нас каждый гражданин по закону имеет право написать заявление об увольнении и через две недели уйти с работы. Так же хоккеист. Вы его растили, тренировали, а он заявляет: «В Чикаго хочу играть!» Вот и потеряли игрока! Я, как депутат Государственной думы, пробил, чтобы увольняющийся хоккеист две трети денег, полученных им по контракту в России, возвращал обратно. И уезжать теперь можно только через месяц после подачи заявления». Правильно, Владислав Александрович! Если бы над Могильным маячили миллионные издержки, сто раз подумал бы, прежде чем так мерзко бежать с родины.

Прошу понять меня правильно. Я не осуждаю тот факт, что советские спортсмены начинали зарабатывать на западном уровне. Я против свинства. Против предательства. Могильный поступил мерзко. Помню свои ощущения от прочтения информации о его побеге. «Наверное, это тоже ветры перемен, — подумалось недоуменно, — признаки, так сказать, грядущей свободы». Так. Или примерно так. Дико? Согласен. Но дико по меркам сегодняшнего дня. А тогда абсурд перестройки был в самом разгаре. СМИ бичевали советские консервативные устои, воспевали западную свободу. Поступок Могильного был еще одним доказательством правильности перестройки: что-то в нашей стране не так, раз из нее даже хоккеисты побежали. Эдаким идеологическим молотом тюкнул по темени обалдевшего и дезориентированного советского обывателя побег Могильного. Ведь политическое убежище попросил, это вам не хухры-мухры каких-нибудь там Вишневской с Ростроповичем.

Я не сгущаю краски. Для того чтобы это понять, достаточно проследить дальнейшую судьбу невозвращенца Могильного. После распада Советского Союза, в 1994 году, Могильный смог приехать на родину. Для этого, правда, понадобилось личное указание очень влиятельного в России человека. Догадайтесь, о ком речь? Правильно! Простил Могильного лично Борис Николаевич Ельцин — президент России, даром, что ли, несколько лет назад подписывал на новой родине Могильного секретные соглашения с Госдепом. Может быть, одним из пунктов там было и прощение беглеца Могильного. Шучу-шучу, конечно. До таких мелочей Белый дом, разумеется, не опускался. Не уверен даже, что его особой строкой волновал и советский спорт. Понимали янки, коли на просторах умирающего СССР наступят экономический хаос и идеологическая анархия, там не только спорт загнется, жить станет страшно.

Все так и произошло. После развала Советского Союза национальная хоккейная сборная, победив по советской инерции на чемпионате мира в 1993 году, больше на этих турнирах в ельцинские годы не побеждала. Вообще никаких медалей не получала! Результаты абсолютно немыслимые, позорные, провальные, ужасающие для советского времени. Кардинальным образом положение дел в отечественном хоккее исправит только президент Путин. В первое десятилетие нового века сборная России по хоккею завоюет на чемпионатах мира 2 золотых медали, 2 серебряных и 2 бронзовых. Не советский многолетний ледовый фурор, конечно, но, сами видите, очень близко.

Читатель вправе меня упрекнуть: что это я все о хоккее и о хоккее, были же и другие виды спорта, наконец. Были, конечно. Но ничего хорошего и в них с распадом Советского Союза не происходило. Вы прочитаете в этой главе беседу с президентом футбольного союза СССР (а потом и России) Вячеславом Ивановичем Колосковым. В известном смысле ему было, конечно, полегче: бывшие советские футболисты, разумеется, тоже были не прочь подзаработать на Западе, но вот беда, там, в отличие от коллег-хоккеистов, не котировались. Дело обстояло, как в той поговорке: хочет-то он хочет, да кто ж ему даст? Но и в такой ситуации умудрялись тащиться кто в Европу, кто еще дальше. Сидели там на скамейках запасных, а в интервью с советскими корреспондентами нахваливали, какую служебную квартирку им предоставил клуб да какой дал автомобильчик. Срам и только! Но тогда информационно не пуганный советский читатель охал и ахал, читая байки бывших кумиров: зажили же люди! И невдомек ему было, что живут отечественные футболисты за рубежом на самом низком уровне.

Самой удручающей, на мой взгляд, оказалась в этом смысле судьба одного из моих кумиров, вратаря сборной СССР, ее капитана Рината Дасаева. В 1988 году (даже раньше, чем Могильный) он отправился в Испанию, где в клубе «Севилья» сыграл пару сезонов и вышел в тираж. Возвращаться домой Ринату Файзрахматовичу, очевидно, не очень хотелось: все сломя голову бегут из «совка», а я что, дурак, что ли, туда добровольно ехать? В результате сначала подвизался он вторым тренером той же «Севильи». Не прокатило. Тогда открыл там же, в Испании, магазинчик по продаже спортивных товаров. Но, по его же собственным словам, «быстро понял, что бизнес не приносит никакого удовлетворения». Расхожее оправдание разорившихся предпринимателей. И таких, сломанных на пике блестящей советской карьеры, спортивных судеб в 1990-е годы было пруд пруди. Длинный рубль (виноват, доллар) лишил чемпионов покоя и разжижил волю. А как без них тренироваться и добиваться результатов?

Можно было бы, конечно, и наплевать на былых кумиров, тем паче что бросали они нас с вами, читатель, своих преданных болельщиков, и не уделять им тут целую главу. Придать, так сказать, трагедию краха советского спорта в 1990-е годы информационному забвению, тем более моральное оправдание у нас с вами, повторяю, есть: ах, предпочел, дорогуша-чемпион, западный контракт родным трибунам — скатертью дорожка! Но не все так просто. Ибо исход (тем более скандальный) бывших советских спортсменов на Запад был серьезным ударом по менталитету советского человека. Лишал его привычных морально-нравственных устоев. Идеологически дезориентировал. Подменял настоящие духовные ценности чуждой мишурой. Заставлял верить лжи, что там все хорошо, а здесь плохо. Что все, произошедшее с Советским Союзом, не трагедия и катастрофа, а закономерность, ведь даже спортсмены — наше все, наше святое! — бегут с родины, честь которой они еще вчера отстаивали, не жалея себя, как крысы с тонущего корабля.

Вот мы и подошли к главному. Страшны оказались не сами по себе провалы спортсменов в 1990-е годы, а их околоспортивное поведение. Их выплеснувшиеся на страницы газет алчность и пресмыкательство перед Западом. (Эх, умел, что говорить, старик Джугашвили называть вещи своими именами.) Их публичные разборки с государством за право продаться вчерашним спортивным конкурентам[26].

А мы, болельщики, наблюдая за всей этой псевдо-спортивной возней, только успевали почесывать затылки: новые веяния, едрить их! Перестройка, понимаешь. Демократия. Свобода. Капитализм.

Испокон веков популярных спортсменов тянули в качестве свадебных генералов в политику. (Шварценеггер, правда, реально смог воплотиться из спортсмена в политика. Но он исключение.) И неспроста. Скажет кумир: «Это — черное, а это — белое!» Все! Десяток депутатов могут молчать. Дело сделано. Главное, чтоб сказал правильно. Подобным образом, да еще и без чьей-то указки, в 1990-е бывшие советские спортсмены помогли слить Советский Союз. Кто как. И прямым охаиванием родины тоже. Скажете, сами были жертвами перестройки и всеобщего дурмана — демократии? Может быть, может быть, но сути дела это не меняет.

Великая фигуристка Ирина Роднина, беседа с которой есть в этой главе, поставив недосягаемый рекорд — 4 олимпийских золота, даже заплакала от полноты чувств на пьедестале в 1980 году. Эти кадры — на фоне советского флага — до сих пор воспринимаются как символ мощи советской державы. А что случилось с самой Родниной в 1990-е годы? Само собой, уехала в Америку. Там, правда, чуть не спилась от тоски. Но оправдывается: родное государство ее бросило. (Ельцин, Ирина Константиновна, под присмотром США вас бросил, а не народ.) При Путине Роднина вернулась в Россию. Стала членом президентского совета по спорту. Депутатом Государственной думы. (Впрочем, до ставшего министром спорта Фетисова Родниной далеко.) А я вот думаю, справедливы все эти нынешние почести для набегавшихся по заграницам вчерашних советских звезд? Нет ли в этом прощения предательства?

А вы как думаете?

ВЯЧЕСЛАВ ФЕТИСОВ

Фетисов Вячеслав Александрович - член Совета Федерации, экс-министр спорта. Родился 20 апреля 1958 г. в Москве. Чемпион мира по хоккею 1978,1981 - 1983, 1986, 1989,1990 гг.; олимпийский чемпион 1984, 1988 гг.; чемпион СССР 1975,1977 - 1989 гг. На аллее славы ЦСКА Фетисову открыт бюст.

— Фактически перед распадом Советского Союза, 20 лет назад. Вы личным примером проторили дорогу на Запад отечественным хоккеистам. Вскоре наш хоккей на время откровенно оскудел. Вас не обвиняют в том, что сегодня Вы латаете ту самую брешь?

— Вы хотите, чтобы я в чем-то покаялся? В таком случае вы путаете времена и вещи... Мы с вами говорим даже не о 1989-м, а о 1988 годе. Другая страна, другой менталитет; открывался мир, открывался рынок. Да, я первым заявил, что не поеду за границу, чтобы получать зарплату 1000 долларов в месяц, экономить на еде и на своих близких. Я был первым, кто боролся до конца, чтобы получить персональный контракт игрока. Ведь раньше у властей главным было выпихнуть из страны спортсмена, забрать его деньги и ни о чем не думать.

Я не раз мог убежать из страны, имея на руках контракт. Но мог и открыть дорогу цивилизованному отношению СССР — Запад в области хоккея. Моя позиция была принципиальна! Вот и все, что я старался доказать в то время. Советская пресса представила это как конфликт игрока и тренера: есть плохой, неблагодарный игрок и есть хороший тренер, который печется о команде. Мне предложили — я должен уехать, только и всего. Однако я при этом сказал: «Давайте создадим систему, которая справедливо упорядочила бы все эти отношения. Отыграл в сборной 50 игр, исполнилось тебе 28 лет, захотел уехать — езжай!» Мне был 31 год от роду в тот момент, я 14 лет играл в ЦСКА, 13 лет в сборной страны; я — семикратный чемпион мира, десятикратный чемпион Европы, двукратный олимпийский чемпион!.. Считаю, что к моменту, когда у меня появилась возможность заработать и увидеть другой профессиональный мир, я отработал все что мог, отдал все долги. В чем можно Фетисова обвинять?!

Что же произошло на самом деле... Под ширмочку «Фетисов уехал — ему можно, а нам нельзя?» стали распродавать все подряд! Американские агенты, которые до этого торговали обувью на Брайтоне, обогатились за счет нашего хоккея и через два года уже покупали себе самые дорогие дома в Америке. Команда «Динамо» тогда, к примеру, распродала 60 игроков. Половина из них впоследствии «сгнила» в периферийных клубах... ЦСКА продал вполовину меньше. Вы хотите сказать, что я причастен к этому?

Я уехал, по советским меркам, ветераном и как советский, российский хоккеист бился за честь нашей страны, которая в это время имела не самую лучшую репутацию на Западе. Так что задавать вопрос в такой форме не совсем корректно, надо спрашивать о том, кто и как развалил отечественный хоккей. Я знаю этих людей. Я знаю факты. Трансферт за игрока в мое время был порядка миллиона долларов. За любого! Потом, когда были распроданы все хоккеисты «Динамо», когда сложился рынок, игроков стали вдруг продавать по 100 тысяч долларов!

Конечно, сегодня Фетисова легко обвинять в том, что он открыл дорогу на Запад и теперь должен отвечать за чужие грехи. А я как открыто боролся тогда с несправедливостью, так открыто борюсь с ней и сейчас. Шесть лет назад я сказал руководителю НХЛ Беттмэну: «Гарри, я сейчас отвечаю за спорт в России, поэтому хочу тебя предупредить: мы создадим лигу, которая будет конкурировать с НХЛ, и просто так вам игроков больше отдавать не будем!»

Беттмэн надо мной посмеялся, потому что знал: есть президент Федерации хоккея России Стеблин, который никогда не позволит мне этого сделать. Нам с коллегами понадобилось шесть лет, чтобы запустить лигу, о которой все сейчас говорят. Я в те же годы спрашивал президента Международной федерации хоккея Рене Фазеля: «Мы будем развивать хоккей во всем мире или в отдельно взятой точке — в Северной Америке?» Ему мой вопрос не нравился, но я всегда играю открытыми картами и готов аргументировать любую свою позицию.

— В советское время ЦСКА был безоговорочным лидером чемпионатов СССР, костяком сборной, а в 1990-е его доминанта сдулась. Или дутым был весь советский хоккей?

— ЦСКА — величайшее имя в мировом хоккее. Это — как «Барселона» в футболе, «Нью-Йорк Ян-киз» в бейсболе, «Монреаль Канадиенс» в том же хоккее. Я, как воспитанник ЦСКА с десятилетнего возраста, могу сказать, что у клуба было возможностей собирать в регионах талантливых ребят столько же, сколько у «Динамо», «Спартака», у «Крыльев Советов»... Никакого изначального перегиба в сторону ЦСКА не было. Возьмите, к примеру, мое поколение в 1980-е годы: Ларионов, Макаров, Касатонов! Они же пришли в клуб совсем молодыми ребятами! Неизвестно, как сложилась бы их судьба, если бы не ЦСКА; да и в ЦСКА поначалу было непонятно: будут ли они играть или нет. Тот же Быков, Хомутов... Изначально они были никому не известны, это не какие-то мегазвезды, которых купили за сумасшедшие деньги и собрали в одну команду, как делает сегодня «Челси». У нас умели превращать обычных пацанов в игроков очень серьезного уровня; третьи пятерки ЦСКА были по мастерству такими же, как первые пятерки, выступающие в майках «Динамо» или «Крыльев Советов». Мы попросту тренировались больше всех; наши амбиции были больше, чем у других, поскольку мы следовали лидерским традициям ЦСКА. И, я думаю, ничего плохого в этом нет. Тринадцать лет подряд, которые я играл в ЦСКА, мы становились чемпионами страны! Конечно, это достижение сегодня никто уже повторить не сможет.

А что стало потом в России? У кого больше денег — у того лучше команда! Правильно ли это? По-моему, это куда больший перегиб, чем спортивно заслуженное доминирование ЦСКА в советское время. Кроме того, подобный перекос неизбежно меняет психологию игрока. Все знают, кто сколько получает, и зачастую тем, кто меньше получает, не с руки обыгрывать тех, кто получает больше; ведь если ты и так обыгрываешь тех, кто получает больше, — ты все равно будешь получать меньше.

— Пишут, что Вы как-то выразили сожаление, что согласились в свое время возглавить Госкомспорт в ущерб тренерской карьере, что быстро поседели, начав руководить спортом России, после того, что там произошло в 1990-е годы. Что правда, а что нет?

— Я поседел, потому что пахал как проклятый. Мне с моими товарищами пришлось буквально из руин поднимать систему управления отечественным спортом. Конечно, была поддержка президента Путина, но задачи перед нами стояли немыслимые... Посмотрите, что было со спортом в 2002 году, когда президент пригласил меня на эту должность, и в каких условиях работает отечественный спорт сегодня. И в каких условиях нам приходилось работать. 60 миллионов рублей выделялось на весь спорт в стране! Тут поседеешь...

— Вернемся к хоккею. С крушением СССР рухнул и отечественный хоккей, как ни крути. Остается только вспоминать. Какой из сыгранных матчей Вам больше всего запомнился?

— Сложно сказать. Я сыграл 1800 с лишним матчей, провел 23 профессиональных сезона, имею 73 титула как командный игрок. Я благодарен судьбе, тренерам, партнерам, что мне удалось всего этого добиться. Каждая из этих 1800 игр — колоссальный труд, это — пот, кровь, самоотдача, патриотизм, все что угодно! Сложно также сказать, какой из 320 голов, которые я забил, самый для меня знаковый. Любому человеку, много времени проведшему в спорте, такой выбор будет сложно сделать.

В Ванкувере во время Олимпийских игр состоится церемония открытия символического клуба «Три короны», члены которого — обладатели трех главных хоккейных титулов одновременно: чемпион мира, олимпийский чемпион и обладатель Кубка Стэнли. Таких хоккеистов — только 22 человека за всю историю хоккея, и ваш покорный слуга — один из них. На чемпионате мира в Квебеке объявляли символическую шестерку лучших хоккеистов за сто лет, составленную международными спортивными спё-циалистами; в нее вошли Третьяк, Харламов, Макаров и я, а также Уэйн Гретцки и Берье Сальминг — то есть четверо россиян из шести! Родоначальники хоккея — канадцы, а от них только один Гретцки! Представляете, какой бы был шум, если бы такие пропорции были в баскетболе или футболе... А для хоккея это вроде бы и нормально — никто не удивляется.

...Особо запомнились первая в моей биографии победа в Праге, когда мы выиграли у непобедимой прежде дома команды Чехословакии (нам надо было выиграть с разницей в две шайбы, мы победили 3:1); первая олимпийская победа в Сараево; мой последний матч в команде «Детройт Ред Уингз» в составе русской пятерки... Тогда после аварии Володю Константинова и Сергея Мнацаканова привезли на матч на инвалидных каталках, и мы играли для них. Конечно, такого не забыть!

— Можно сравнить пятерки Харламова и Ларионова?

— Я не хочу сравнивать, мне никогда не нравились сравнения. По величию хоккеисты были, наверное, одинаковы, а время было разное. Могу сказать про нашу пятерку. Мы играли, творили... мы были молодыми, но на нас возлагалась колоссальная ответственность — нам чуть больше двадцати, а мы уже были ведущей пятеркой сборной страны и ЦСКА. Это был период, если можно так сказать, творческого вдохновения с серьезными спортивными результатами. Мы не проиграли в тот период практически ничего! Знаете, какой кайф мы получали, играя вместе!.. Заканчивая свою карьеру, как я уже говорил, я играл в русской пятерке в США, в Детройте. Мы смогли буквально перевернуть сознание американцев и канадцев, произвели фурор, выиграв подряд два Кубка Стэнли. Так что все мои победы мне дороги по-разному.

— Хоккейное противостояние ведь раньше нередко несло под собой и политическую подоплеку.

— Да. В Канаде была «политика». И главным «политическим моментом» до сих пор остается гол Хендерсона Третьяку во время суперсерии СССР— Канада в 1972 году...

— По этому поводу был даже выпущен канадский доллар с изображением этого гола.

— Да. Олимпиада в Лейк-Плэсиде, где американцы выиграли у нашей команды, считается главным политико-спортивным событием за сто лет в Америке. Противостояние со сборной Чехословакии — тоже «политика»: выходили лучшие на лучших — чехи же были одними из сильнейших игроков в мире в то время. Никогда не забуду, как в 1998 году меня пригласили на матч чемпионского состава олимпийской сборной Чехословакии и сборной мира. Это совпало с очередной годовщиной вторжения советских танков в Прагу. Вылетая в чешскую столицу, я, признаюсь, волновался, поскольку был единственным приглашенным туда советским хоккеистом, но увидел абсолютно дружеское к себе отношение. Более того, когда я вышел на арену, на которой отыграл два чемпионата мира, стадион встал и долго аплодировал. С одной стороны, политика была важным моментом, а с другой... люди-то запомнили прежде всего яркие впечатления именно от соревнований. В этом смысле спорт как объединяющий народы фактор очень важен. О том, что мы, россияне, завоевали и Европу, и Северную Америку, свидетельствует и тот факт, что меня ввели во Всемирный зал хоккейной славы в Торонто.

Москва, декабрь 2009 г.

ВЛАДИСЛАВ ТРЕТЬЯК

Третьяк Владислав Александрович — президент Федерации хоккея РФ, депутат Госдумы. Родился 25 апреля 1952 г. в Московской области. Чемпион мира 1969,1970,1971, 1973 - 1975, 1978 - 1983 гг.; олимпийский чемпион 1972,1976,1984 гг.; 12-кратный чемпион СССР; лучший хоккеист XX века.

— Во времена Советского Союза спортсмены считались обеспеченными людьми. Выходя на пенсию, рассчитывали, что смогут тратить сбережения всю жизнь. Как выживали в 1990-е?

— Мы думали, что нам хватит. Но государство кинуло всех, и деньги превратились в ничто! И у пап, и у мам, и у бабушек... После девальвации я мог только два-три раза сходить в ресторан и — нет денег! Естественно, спортсмены стали нищими, как и все. Другое дело, кто-то из актеров или строителей может продолжать заниматься своей профессией, а я уже не могу встать в ворота. Хорошо еще хоть у меня дача была, квартира, мебель... А здоровья нет уже, и нет возможности зарабатывать. Многие спортсмены просто спились. Некоторые не нашли себя в новой жизни. Теперь совсем другое, а в 1990-е годы наши спортсмены в такой попали переплет!..

— У Вас не было желания, подобно Фетисову, побороться с советской системой, чтобы вырваться на Запад и там заработать?

— В 1984 году, когда я закончил играть, ни один нормальный человек такой борьбой не стал бы заниматься. Фетисов-то начал пытаться уехать в 1987 году. Когда «Огонек» стал писать, появилось недовольство... А убегать из СССР я никогда не хотел. Мне предлагали остаться на Западе, но я всегда отвечал, что если и уеду, то только официально. Поэтому ко мне и перестали приставать.

— Но ведь заморские хоккейные менеджеры еще при советской власти попытались заполучить Вас к себе в НХЛ, они вышли даже на уровень Политбюро!

— Мне об этом рассказывал генеральный менеджер канадцев. Вызвали, по-моему, канадского посла и генерального менеджера «Монреаля»... к Суслову. На этой встрече канадцы попросили, чтобы мне разрешили в 1984 году заключить с ними контракт и уехать играть за «Монреаль Канадиенс». Я был, в принципе, согласен. В СССР я уже закончил играть. Но Суслов сказал: «У Третьяка папа — генерал армии, возглавляет Дальневосточный военный округ. Третьяк не согласен на ваше предложение, потому что не хочет обижать папу». Я об этом узнал только через десять лет!

— ...У Вас действительно такой папа?

— Нет, у меня папа майор Советской армии и никакого отношения к Дальневосточному округу не имеет. Суслов все это придумал.

— В Канаде действительно есть действующий доллар с изображением Третьяка?

— Да, вот он стоит... (Указывает на стеклянную витрину с различными кубками и другими спортивными наградами. На соседней стене — тоже под стеклом — легендарный красный свитер от хоккейной формы с двадцаткой на спине и надписью «Третьяк».) Это монета. (Достает доллар из витрины.) Вот на одной стороне королева Англии, а вот я — тут мне гол забивают в 1972 году. Мне по этому поводу часто говорят; «Ну как это?! Тебе забивают гол на деньгах!» Я всегда отвечаю: «Я готов быть на любых деньгах, даже если мне и забивают. Это история!» Если в капстранах попадаешь на деньги — это честь. А тут еще и представитель Советского Союза попадает... Что уж тут говорить.

— Ваша популярность за океаном была так велика, что двойники, говорят, появлялись...

— В Детройте. Это я сам прочитал в газете. К Элвису Пресли подошел какой-то человек, знающий пару слов по-русски, и сказал; «Я — Третьяк! Приехал в Детройт играть в хоккей. Негде остановиться...» Пожил у Пресли недельку, поел-попил, потом говорит: «Чего-то я засиделся» — и поехал в Детройт. Позвонил в клуб: «Я Третьяк!» Все обалдели! Ну, а какой он «Третьяк»? На коньках кататься не умел. Но зато вот у Пресли пожил! Теперь у меня такое ощущение, что и я пожил там... (Смеется.)

— Можно сказать, что хоккей достиг таких высот в 1970-е годы, потому что был любимым видом спорта Леонида Ильича?

— Да, конечно. Брежнев очень любил хоккей! Он и фигурное катание любил, но хоккей для него был превыше всего. Он присутствовал не только на всех матчах сборной, но и на многих играх чемпионата страны. Однажды, в 1981 году, я даже ходил к нему в ложу в перерыве между периодами матча СССР —

Финляндия. Прямо в форме! Прибежал за нами министр спорта: «Давайте поздравим Леонида Ильича с днем рождения, он ждет!» Как парторг сборной я вручил Брежневу подарок. Он меня расцеловал, поблагодарил за недавнюю победу в Кубке Канады и спрашивает: «А чего вы сейчас-то финнам проигрываете?» А мы в этот момент, как назло, действительно проигрываем 1:2! Я говорю: «Не волнуйтесь, Леонид Ильич, мы у финнов всегда в конце концов выигрываем. Просто сейчас пока вот так получается. Все будет в порядке!» Он опять: «А почему у вас фамилии на форме на английском языке написаны?» Отвечаю: «Потому что международный турнир». В результате за ночь нам пришили надписи на русском языке, чтоб Брежнев знал, кто есть кто из игроков. (Смеется.) Но в принципе, он очень тепло к нам относился: и зарплату, и ордена давал...

— Присутствие на матче генерального секретаря ЦК КПСС как-то сказывалось на атмосфере на стадионе?

— Сказывалось, конечно! Все-таки Леонид Ильич был первый человек в государстве. Это придавало больше ответственности, мы старались лучше играть. Тем более он болел за ЦСКА.

— У Вас медалей больше или у Леонида Ильича?

— Наверное, у Леонида Ильича Брежнева побольше... (Смущенно смеется.) Но я где-то рядышком с ним стою. За хоккей ни у кого нет в мире столько наград, сколько у меня. Это официальные данные. Если попытаться все мои медали поднять... ну, килограммов десять, наверное, будет!

— Еще немного затронем тему: политика и хоккей. Политический момент присутствовал в международных матчах?

— Конечно. Например, с чешскими друзьями нельзя было драться, а с американцами можно. Хотя у нас был период напряженных отношений именно с чешской командой. Был такой случай в 1976 году. Мы играли в турнире «Руде право». И Александр Гусев применил силовой прием к чешскому игроку. Тот упал, и его унесли на носилках. Поднялся шум... На следующий день в Москве нас вызвали к министру спорта Павлову. И тот нам заявил, что мы хуже врагов социализма! А хуже врагов социализма тогда мог быть только предатель родины. Так что мы, знаменитые хоккеисты, стали предателями родины. (Улыбается.) Гусеву сообщили, что он вообще больше не будет играть в хоккей. Оказывается, Брежневу позвонил первый секретарь компартии Чехословакии Гусак и нажаловался, что мы грубо играем. Брежнев «вставил» Павлову. А Павлов «вставил» нам. Но уже через месяц в Инсбруке мы выиграли Олимпиаду. И нас как бы простили.

— «Период напряженных отношений с чешской командой» — это Вы имеете в виду отголоски 1968 года?

— Да! Публика и плевалась, и танки рисовала!.. Было не очень приятно. Все время были какие-то плакаты, недовольство. Чехословацкие хоккеисты с нами не здоровались. Так что это они подмешивали политику, мы к политике относились спокойно. Приходилось отдуваться и за Афганистан. В Канаде — меньше, а вот в Америке, в Филадельфии и других городах: «Убирайтесь из Афганистана!» И все время: «Афганистан! Афганистан!» В общем, и американцы политику со спортом тоже мешали. Но естественно, когда мы ехали играть с американцами, то понимали, что должны доказать, что советский строй сильнее всех.

— Вот Вы сказали, что были парторгом, Владислав Александрович. Военно-политическую академию имени Ленина окончили. А сейчас вот в Бога верите...

— А я всегда верил! В кодексе строителя коммунизма написано практически то же самое, что и в Библии.

— Вы были богатым человеком в СССР?

— Да, был небедным. Все-таки пятнадцать лет за сборную отыграл. Мы получали не только зарплаты, но и премии. Полторы тысячи рублей за победу на чемпионате мира, за победу на Олимпиаде — три. Машины покупали только за свои деньги. За «Волгой» надо было еще в очереди отстоять четыре-пять лет. А вот квартиры нам давали бесплатно, и улучшенной планировки. В Москве я от ЦСКА сначала получил однокомнатную квартиру. Потом, когда женился, двухкомнатную. Затем дали трехкомнатную на Профсоюзной улице, в которой я и сейчас живу. Хорошая квартира. Все остальное было по блату, за деньги. Бананы, цветы... То есть бывали, конечно, ситуации, когда на рынке увидит меня какой-нибудь торговец: «О-о-о-о! Третьяк! Давай тебе машину арбузами загрузим...» И ни копейки не возьмет.

— Вы действительно сделали в хоккейном мире много открытий?

— Да. Я первый стал играть в позиции «бабочка». Или «баттерфляй». В любой ситуации при нижней шайбе вратарь садится и — колени в сторону. Или делает шпагат. Раньше отбивали шайбы совершенно по-другому. На тренировках Тарасов (старший тренер ЦСКА 1947 — 1975 гг., старший тренер сборной СССР 1962 — 1972 гг. — Прим.авт.) говорил мне: «Так нельзя!» И для него я специально тренировался по-старому. Но в игре все делал по-своему. Однажды, уже после 1972 года, я летел в Канаду. В самолете ко мне подходят с вопросом: «Правда ли, что по Вашему поводу специально заседало Политбюро? Нашли Вашу маму, которая якобы играла в хоккей, а Вам, маленькому мальчику, якобы специально сломали ноги и сделали операцию, чтобы Вы могли таким образом класть щитки и не пропустить ни одной шайбы?» Спрашивали всерьез. Они не думали, что кто-то может играть в хоккей лучше них. Сейчас только один Набоков играет в старом стиле. А во всем мире все давно играют в стиле Владислава Третьяка. Или маска. Сейчас ведь маска, в которых все играют, тоже моя. Маска Третьяка, так ее и называют. Вот видите (указывает на стену с фотографиями), основная часть с решеткой — от меня пришла.

— Какая скорость у шайбы?

— Под двести. Без маски убьют, и даже глазом не моргнешь.

— Из нападающих кого больше всего боялись?

— Я никого не боялся. Я уважал. На тренировках — Фирсова. У него был бросок — с ума сойти! Из западных... Самый сильнейший бросок в Канаде у Дениса Хала. В каждой команде есть сильнейшие в этом смысле. Их я приблизительно знал. Дело ведь не в силе броска, а в умении забить. В «Динамо» — Мальцев. В «Спартаке» — Старшинов, Якушев, Шалимов. В «Химике» — Ляпкин. В рижском «Динамо» — Балдерис. Глинка из Чехословакии. Под каждого такого выдающегося игрока я подстраивался, изучал его: как и откуда он бросает... Картотека в голове была. Для этого и просматривал матчи, чтобы знать главных противников.

— Лучший хоккеист всех времен и народов Харламов?

— Я думаю, что в Советском Союзе — да. А из всех народов... еще и Гретцки, и Горди Халл. Их нельзя сравнивать с Харламовым, но они не хуже. Версии о том, что Харламов выпивши сел за руль и разбился, не соответствуют действительности. Он в девять утра ехал на тренировку. В девять утра кто пьет? Жена сидела за рулем. Не вписалась в поворот. Несчастный случай.

— Лучшая хоккейная пятерка по-Вашему? Михайлов — Петров — Харламов...

— Я не могу назвать. А чем были хуже Ларионов — Макаров — Крутов? Или Альметов — Александров —

Локтев. Я застал все звенья, поэтому мне трудно составить лучшее. Каждый был хорош для своего времени. Всех не соединить, понимаете? У нас очень много выдающихся хоккеистов было.

— Лучший тренер, по-Вашему?

— Сегодня Быков. Раньше были Тихонов, Тарасов. Чернышов был хорошим тренером.

— В Вашем столь раннем уходе — в тридцать два года — из хоккея действительно отчасти виноват Виктор Васильевич? Не разрешил Вам ездить на тренировки из дома во время сборов.

— Я его не осуждаю. Он сказал: «Дисциплина у меня для всех одна! Ради тебя я ее менять не буду!» И я ушел.

— ...непобедимым.

— Да. Никто меня не видел умирающим на площадке. Это правда. Печально, когда на знаменитого человека смотрят с жалостью. Лучше уйти и не позориться. Но очень сложно сказать самому себе, что ты не тот, что был раньше. Есть люди, которые уже толком не играют, а по инерции считают себя игроками такого класса, какими они были в прошлом. Очень сложно расставаться со славой! Я даже в матчах ветеранов не встаю в ворота. Не хочется плохо выглядеть. Всему свое время.

Москва, июль 2009 г.

ВЯЧЕСЛАВ КОЛОСКОВ

Колосков Вячеслав Иванович — почетный президент Российского футбольного союза. Родился 1$ июня 1941 г. в Москве. В 1979 г. назначен начальником Управления футбола СССР. При Колоскове советские клубы завоевали Кубок обладателей Кубков УЕФА в 1981 и 1986 гг. Кандидат педагогических наук, профессор.

— Вы возглавляли Управление футбола СССР, в том числе и во времена падения «железного занавеса» — после гибели Советского Союза, когда спортсмены ринулись на Запад конвертировать свои таланты в валюту. Как происходил этот процесс в футболе?

— У нас все было четко организовано. При Госкомспорте СССР была создана специальная организация, которой было разрешено заключать контракты с зарубежными клубами для направления туда наших футболистов, хоккеистов и так далее. Одним из первых уехали в «Ювентус» Заваров из «Динамо» (Киев), в «Тулузу» Хидиятулин, позже Дасаев в «Севилью». Деньги от этих контрактов получал в основном Госкомспорт, футболистам доставалось в лучшем случае 30% от общей суммы договора. Правда, премиальные они получали полностью — это были их деньги. Футболисты на законных основаниях работали за границей, и мы их там постоянно контролировали. Но массового оттока футболистов на Запад в то время у нас не было, потому что не было востребованности в советском футболе. Харин, Кирьяков, Бородюк... В основном единичные случаи. Но, повторяю, никаких скандалов в отличие от хоккея в этом плане не было. А в хоккее при мне просто-напросто на Запад убежали Могильный и Федоров, их выкрали и увезли за границу. Скандалы в хоккее были вызваны тем, что хоккеисты уезжали напрямую, минуя Госкомспорт, поскольку советский хоккей был на Западе востребован. Сравните достижения футболистов и хоккеистов.

Что касается судеб наших первых футбольных легионеров... Это дело чисто психологическое. Не каждый сумел адаптироваться к новой реальности, вписаться в новый уклад жизни, соответствовать новым требованиям. Практически ни у кого не получилось, кроме, пожалуй, Бородюка. Быстро вернулись Заваров, Хидиятулин, Шалимов. У хоккеистов же — особенно в новом поколении — десятки стали на Западе мегазвездами.

— С распадом СССР отечественный спорт заполонили иностранные тренеры. Как относитесь к такому нашествию?

— В свое время я действительно был убежденным противником того, чтобы сборную России тренировал зарубежный специалист, пока сам лично как руководитель национальной Федерации футбола не исчерпал лимит отечественных тренеров на этом посту. Газзаев, Семин, Бышовец, Романцев... Когда некоторые из них пошли по второму кругу, я понял, что нового они из себя представить ничего не смогут и полностью исчерпали свои возможности.

— Приближался ли кто-нибудь из советских тренеров по классу к мировым тренерам?

— Смотря что брать за критерий мастерства тренера. Результат. У Бескова, к примеру, очень длинная тренерская биография. Он впервые руководил сборной еще в 1964 году на чемпионате Европы в Испании, где после триумфа Качалина в 1960 году в Кубке Европы в Париже мы проиграли испанцам 1:2. Бескова сняли с работы «за плохой результат» — второе место! Второе место на чемпионате Европы также было и у Лобановского в 1988 году в Германии. Четвертое место в мире было у Николая Петровича Морозова в 1966 году в Англии. Качалин еще выиграл Олимпийские игры в Мельбурне в 1956 году. Вот по победным титулам, наверное, Качалин лучший, а за ним Лобановский и Бесков. Никаких других критериев, очевидно, рассматривать не стоит: и тот и другой, работая в клубах, добивались больших результатов. У Лобановского они чуть повыше, потому что он выиграл Кубок кубков и Суперкубок УЕФА с «Динамо» (Киев). И все-таки Бескова и Лобановского я бы поставил в один ряд.

В постсоветской России, если опять же отталкиваться от результата, Кубок УЕФА выиграл Газзаев, а Семин и Романцев ничего не выиграли. В этом смысле Газзаев — тренер номер один. Все трое, в принципе, отвечают критериям современного тренера, но, как вы знаете, поработав в сборной, никто из них ничего не добился...

— Потому что школа не та?

— Раньше подготовкой футбольных тренеров действительно занимались намного серьезнее и профессиональнее. Высшая школа тренеров была создана по решению ЦК КПСС. В принципе, эта школа как очно-заочная существовала давно, в ней еще учились Маслов, Тарасов, Чернышев, Симонян. Но на каком-то этапе мы поняли, что тренерское образование необходимо поставить на постоянную основу, и в этом нас поддержало правительство Советского Союза и, как я говорил, ЦК КПСС. Была создана эта школа. Туда приходили выдающиеся футболисты, которые уже закончили играть и имели огромный опыт за плечами. Всех, конечно, не перечислишь, но... Валентин Иванов, Эдуард Малофеев, Виктор Прокопенко — такого калибра были люди! И они два года, как говорится — с отрывом от производства, учились в этой спортивной футбольной школе. Причем им платили стипендию в размере зарплаты, которую они получали, будучи футболистами. У них было полностью государственное обеспечение: экипировка, разъезды, командировки, общежития.

Мы приглашали из-за рубежа ведущих специалистов читать им лекции, несколько раз в год они ездили на стажировки в ведущие клубы мира. Три-четыре выпуска эта школа, пока мы не исчерпали всех наших выдающихся футболистов, у которых были задатки стать тренерами, работала очень эффективно. Потом пошел второй эшелон учащихся, классом пониже, и у государства к школе стал пропадать интерес. В конце концов она потихоньку умерла. После развала СССР в этом смысле была мертвая зона достаточно продолжительное время, но потом мы эту школу восстановили при Академии физкультуры — сейчас это Государственный университет физкультуры и спорта, где есть кафедра футбола. Но нынешняя Высшая школа тренеров никак не похожа на ту, советскую, школу, которая была раньше: очно-заочное обучение, минимум практических и теоретических занятий и стажировок, по-моему, раз в курс они съездят в Турцию... Совсем другой уровень преподавания. Поэтому и выпуски в этой школе далеко не те, что раньше. И это наш провал.

— После крушения Советского Союза договорные матчи стали расхожим понятием. А в советское время были договорняки?

— Тут важно понять, что такое договорной матч, а что такое матч, когда результат устраивает обе стороны. Лобановский в таких случаях правильно приводил пример: если шахматисты видят, что их устраивает ничья, они могут официально об этом договориться, пожать руки и разойтись. Возникали, конечно, порой ситуации, когда кому-то были нужны очки, а кому-то не нужны. Тренеры — друзья-приятели, футболисты друг друга хорошо знают, чего им в такой ситуации биться? Один клуб как был, так и останется на 7-м месте, а второй может чемпионат выиграть. Вот такой мог быть вариант. Я говорю о том, что если покупные матчи и были, то единицы, а остальные договорняки такого вот рода. Или. Вылетает, предположим, какая-то команда из лиги, а решающий матч предстоит с командой из того же министерства — вполне могли договориться через руководство министерства. К примеру, был Тяжмаш в Днепропетровске. Директор завода Макаров мог позвонить директору «ЛОМО»: «Мы вылетаем, скажи своим, чтобы не упирались...» — «Нет проблем!» Вызывает тренера: «Тут такое дело, товарищ звонил, не убивайте народ, хорошо?» Я рассуждаю гипотетически, это сейчас внимательно следят, чтобы у одной фирмы не было несколько команд на балансе, чтобы не возникал конфликт интересов. Или вот еще какая ситуация могла быть раньше, в которой, кстати, обвиняли покойного Лобановского. Первый секретарь ЦК Украины Щербицкий мог позвонить ему и сказать: «Имей в виду, выиграете у «Таврии» — положишь партийный билет!» Но денег в таких случаях никаких не было, конечно. Их вообще не было около футбола тогда. Сколько мы тогда ни собирали комиссий, так никого ни в чем не уличили.

— «Московский «Спартак» и остальные клубы, задававшие тон в нашем футболе в 1990-е годы, обращались к Вячеславу Колоскову с просьбами перевести заработанные футболистами швейцарские франки за границу. Колосков помогал, именно его подпись стоит на всех официальных письмах в УЕФА с просьбой перечислить средства, заработанные российскими клубами в еврокубках, на иностранные счета...» Как прокомментируете? Это они так налоги скрывали?

— Да, я действительно разрешал, но при чем здесь налоги? Налоги — это не мое дело, а дело соответствующих контролирующих органов. Клубы часть средств оставляли на зарубежных счетах для того, чтобы обеспечивать свое участие в соревнованиях, сборах за границей и так далее. Это не запрещалось ни нашим законом, ни законом УЕФА. Команды, которые получали деньги за участие в европейских кубках, часть средств аккумулировали на своих счетах за рубежом. Причем все это делалось гласно: УЕФА присылало нам цифры, сколько они заплатили конкретному клубу, клуб писал нам бумагу, мы давали ему официальное разрешение, все регистрировалось. Ничего здесь я не вижу. Это была помощь клубам.

— Изменился ли на Вашей памяти отечественный футбольный болельщик?

— Я начал смотреть футбол в 1955—1956 годах, когда был подростком. Болельщики на стадионах были устоявшейся публикой лет 35—45, пацаны проскакивали редко — все-таки не всегда и деньги на билет были. Культура боления была высокая: без оскорблений, хотя и эмоционально, в рамках полученного воспитания. Позже появились фанатские группировки, в которых не было ничего плохого: шарфы, флаги, специальные атрибуты... Но дело не доходило до поножовщины, договоренностей о местах, где группировки будут выяснять отношения на кулаках.

Все это начало развиваться в худшую сторону с потерей общей нравственности в стране, с прекращением какой-либо воспитательной работы с молодежью. Все было пущено на самотек — демократия во всем. Фанатские движения ширились на фоне разрастающегося бандитизма и криминальных фильмов. В их рядах появились качки, специально подготовленные к дракам люди, появились провокаторы, возможно, что появились даже организаторы всех этих побоищ. И здесь на каком-то этапе милиция упустила эту ситуацию из-под контроля. А их же всех было видно даже чисто внешне. Я помню, идут на стадион «Динамо» группой человек в сто, бритые, с наколками, порой с цепями... И никто их не останавливал, пропускали. В этой ситуации что-то может сделать и клуб: поставить своих болельщиков на учет, выдать им удостоверения и так далее. Но этим надо заниматься профессионально и на постоянной основе.

— В СССР, да и отчасти сегодня в России, было принято сравнивать успешный хоккей с провальным футболом. Не потому ли, что хоккей власть любила больше футбола? Насколько активно вторгалась власть в Вашу епархию, Вячеслав Иванович?

— Я бывал в ЦК. Не на Политбюро, конечно. Мне могли позвонить из отдела пропаганды ЦК КПСС. В то время отдел возглавлял Тяжельников, а заместителем у него был Грамов, небезызвестный человек, который потом стал председателем Спорткомитета СССР. Вот он и звонил. Звонил завсектором физкультуры и спорта Гончаров. По каким поводам звонили? Ну, если случалось какое-нибудь из ряда вон выходящее ЧП: подрались болельщики на стадионе или когда случилась трагедия в Лужниках на матче «Спартак» — «Хаарлем», где погибли люди. Иногда звонили секретари обкомов партии, которые одновременно были членами Верховного Совета. Грамов, помню, однажды мне перезвонил после одного такого разговора: «Что у тебя там в Нальчике произошло?! Мне позвонил первый секретарь обкома, говорит, засудили их, пенальти не дали... Ты разберись!» Естественно, вызываешь судью, смотришь протокол матча. Как правило, все нормально. Но такое бывало редко, практически ЦК не вмешивался в нашу повседневную жизнь. Мы, руководители управлений разных видов спорта, обычно перед началом сезона приходили в ЦК и согласовывали там основные параметры: регламенты по переходам, календарь, выезды в соцстраны или капстраны, какие команды куда. Все это визировалось, и больше они нас в течение года не трогали. По поводу плохих результатов... Если после громких провалов в международных соревнованиях и приглашали кого-то в ЦК, то это министра спорта Павлова или председателя Госкомспорта. Но и это было довольно редко. Старались, чтобы разбирались сами, на уровне профессионалов.

Что касается того, почему хоккей выигрывал, а футбол не выигрывал. Однозначно не ответишь, но один вывод напрашивается сам по себе — конкуренция в хоккее была намного более низкая, чем в футболе. Еще на моей памяти канадцы на чемпионаты мира приезжали любительской командой. Ни одного профессионала там не было. Нашими соперниками были чехи, шведы, финны. А вот в футболе команд гораздо более развитых, чем мы, было очень много. И еще. Я считаю, что хоккею очень повезло, что у него появился тренер Тарасов. Он понял, что обыграть лучшие сборные мира можно лишь за счет более современного тренировочного процесса. Он впервые придумал поточный метод тренировки в хоккее, как на льду, так и на земле. Он придумал массу атлетических упражнений и уделял им колоссальное внимание. Его девиз был: на базе атлетизма совершенствовать технику, тактику, волевую подготовку. Основа всему — атлетизм. За счет высокой работоспособности игроков нивелировать их отставание в технике. Так и появилась на свет «машина» — тройка Мишаков, Моисеев, Леонов, которая была неудержима и все сметала на своем пути. После них выходили технари и добивали соперника. И такой вот атлетический подход, тарасовская тактика силового давления были внедрены во все эшелоны отечественного хоккея: от детских спортивных школ до ведущих клубов. И это привело к тому, что мы опережали ведущие хоккейные державы в тренировочных процессах. Но должен сказать, что и советские футболисты всех наших соперников поражали феноменальной работоспособностью. У нас же было мало зимних футбольных полей — одно в Сочи, а команд — 15! Поэтому все бегали кроссы, кроссы, кроссы... Легкая атлетика, кроссы и на часик на поле. В результате мы всех перебегивали, у нас были выдающиеся мастера: Федотов, Бобров, Соловьев, Бесков, и если взять всю историю футбола, мы были всегда на уровне, но... никогда не побеждали. Основные наши достижения я уже назвал, но почему мы не становились чемпионами, объяснить невозможно. То ли робкие были, то ли в тактике уступали... В Мексике у Лобановского была шикарная команда! Венгров 6:0, всех подряд обыгрывали и вдруг с Бельгией, с командой ветеранов, — бац! — и споткнулись. Вот, если поверхностно говоря, такие причины успеха хоккея и неудач футбола.

— Вы были знакомы со многими выдающимися тренерами и игроками страны. Кто произвел на Вас самое яркое впечатление?

— В хоккее — Тарасов, Тихонов, Кулагин — из тех, с кем мне довелось поработать. Из футбольных тренеров я уже называл Лобановского, Бескова, добавлю к ним Симоняна. Из хоккеистов при мне играли целые созвездия: Михайлов, Петров, Харламов, Якушев, Третьяк, Старшинов... Сборная команда СССР по хоккею всегда была сильна капитанами. И порой во время матчей, в перерыве между периодами, хоккеисты просили тренеров уйти и не вмешиваться в разбор, который проводил капитан. Таким капитаном был Борис Майоров. И это при Локтеве, Альметове, Александрове! Затем Борис Михайлов, потом Слава Фетисов. Это были жесткие, настоящие лидеры, которые могли потребовать любого умирать, но что-то делать. А вот в футболе я таких личностей не помню. Да, были и Дасаев, и Демьяненко капитанами и выдающимися игроками, но это не были люди, которые могли жестко спрашивать с коллег. Из футболистов я бы отметил Хидиятулина. К сожалению, травма плюс семейные неурядицы так и не дали ему до конца исчерпать свой потенциал..

— Символическая сборная страны по футболу времен Колоскова — это...

— Дасаев в воротах — это однозначно. Два центральных защитника — Чивадзе и Хидиятулин. Левый защитник — Демьяненко, это бесспорно. Справа у нас яркого ничего не было. Сулаквелидзе играл неплохо в свое время. Может, кто-то из новых? А! Володя Бережной из Киева. Заваров и Беланов — два нападающих. В полузащите у нас были бы Черенков, Гаврилов, Виталий Дараселия. Кого еще добавить? Мостовой! Ну вот — одиннадцать. По схеме 4-4-2. Это примерно наша сборная на Олимпийских играх в Москве. С листа, как говорится.

Москва, июль 2010 г.

ИРИНА РОДНИНА

Роднина Ирина Константиновна — депутат Госдумы. Родилась 12 сентября 1949 г. в Москве. Трехкратная олимпийская чемпионка и десятикратная чемпионка мира по фигурному катанию. Победила на Олимпиаде-80, абсолютно чисто исполнив обе программы, в произвольной в том числе прыжок двойной аксель и тройную подкрутку.

— Вы знаете, Ирина Константиновна, о том, что у многих людей мелодия гимна нашей страны — разрушенного Советского Союза — ассоциируется с Вашими «олимпийскими» слезами?

— Я думаю, что все-таки эта мелодия ассоциируется с победами всей страны. Любая красивая победа запоминается.

— На каком уровне находится современное фигурное катание?

— На хорошем уровне. Но надо помнить, что в 1992 году с разрушением страны большинство спортивных школ стало закрываться. До 1998 года мы только теряли кадры, детские спортивные сооружения, были жуткие демографические проблемы. Несмотря на то что сегодня правительство выделяет много средств на спорт, мы подошли к яме. Я имею в виду подготовку спортсменов. Еще три-четыре года назад мы «вылезали» на крупнейших международных соревнованиях за счет того задела, который был создан в советское время.

— Вы уделяете много внимания проблемам массового спорта. По сравнению с временами Советского Союза массовый спорт перестал существовать. Почему? Исчезла культура?

— Культуры и раньше как таковой в этом смысле не было. Просто раньше на каждом предприятии был работник физической культуры, который и организовывал разные соревнования. Народ к этому привык. Были и культработники или, как мы их называли, массовики-затейники. А когда эта система распалась, эти должности упразднили, тут и выяснилось, что народ-то сам о себе и не заботится. У многих женщин какая философия? Раз такая тяжелая жизнь — одна радость: поесть. У мужчин одна радость — выпить. На это у нас находится и время, и деньги, и здоровье. А когда родители принимают участие в физическом воспитании детей, они и сами будут держать себя в тонусе. Тем более что у нас же многие были мастерами спорта, имели спортивные разряды. Кроме того, с распадом Советского Союза мы потеряли сорок процентов наших спортивных комплексов. Многие из них перешли в частные руки. Любой комплекс, который создавался в пятидесятые-шестидесятые годы — это лакомый кусочек земли в центре больших городов. То есть мы сами же и разрушили то, что было создано на наши же средства, нашими же стараниями. В этом плане мы просто мазохисты.

— Вы телевизор смотрите?

— Нет, не смотрю.

— Танцы на льду, ледовые шоу смотрите?

— Если честно, мне это не очень интересно. Я все-таки профессионал и люблю профессиональные выступления. А это просто шоу. У нас есть международные турниры — Кубок России по фигурному катанию.

— Но популярность «Нувель де Моску» была все же несравненно выше.

— Не забывайте, у нас десять лет никакого спорта вообще не показывали по телевидению. Десять лет! Целое поколение отвыкло от регулярных спортивных телепередач.

— Вы для всего нашего Отечества — живая легенда, Ирина Константиновна. Как ощущали на себе популярность в советское время?

— Стараюсь себя легендой не ощущать — это вредно. На улицу выходила, конечно. Но, понимаете, в жизни мы выглядим несколько по-другому, нежели когда нас видят на соревнованиях. Бывало, что, когда я ехала в метро, люди восклицали: «Не может быть, Вы — Роднина?!» Узнавали. Но вообще у нас был очень скромный народ. Смотрели на меня украдкой, не приставали, не мучили. На соревнованиях — да, выражали свое восхищение, а в жизни: едет человек в метро, ну и пусть едет.

— Была ли в реальности история, когда Вас с Вашим первым партнером вызвал к себе министр обороны Гречко и предложил квартиру в центре Москвы, если вы с Улановым поженитесь?

— Министр обороны Гречко не застал тот период, когда я каталась с Улановым. Его назначили министром, когда я уже каталась с Зайцевым. Так что это полная глупость! Это даже не просто нечистоплотность — писать такие вещи! Это дикость! И кто-то имеет право публиковать эту дикость! Слава богу, в советское время такого точно не было. Профессиональные журналисты должны сто раз перепроверить, прежде чем писать такие вещи. Подавать в суд за такие вещи?! Тратить на это время?! Для меня это, что называется, летать ниже плинтуса! Себя не уважать!

— С 1990 по 2002 год Вы прожили в США. У Вас нет ощущения, что в тяжелое время Вы бросили свой народ, который Вас так боготворил?

— По этому поводу мне в основном говорили, что я погналась за «длинным долларом». А я просто-напросто в этот момент оказалась без работы. На родине для меня работы не нашлось. И когда мне предложили работу в Америке, я поехала туда работать по контракту, а не в эмиграцию. Так что — кто кого бросил-то?

Москва, сентябрь 2009 г.

Часть IV. БЕЗ ЦЕНЗУРЫ

Глава первая. МОНСТР ТЕЛЕВИДЕНИЕ

Главным инструментом и разрушения Советского Союза, и его добивания в 1990-е годы было телевидение. Советская власть недооценила возможности голубого экрана, а ведь еще Ленин писал: «Важнейшим из искусств для нас является кино», — конечно, подразумевая кино как инструмент пропаганды. Не сложно представить, какие бы надежды прозорливый Ильич возложил на телевидение. И как бы его использовал. Явно не так, как Хрущев с Брежневым. Именно в их годы получившее повсеместное распространение телевидение могло стать ненавязчивым идеологическим помощником советской власти. Не стало. Вместо хирургического скальпеля советское телевидение было грубой ножовкой, которой препарировали сознание советского народа.

Нет, конечно, были и во времена СССР замечательные передачи и тележурналисты, но речь-то ведь я веду об идеологических возможностях «ящика». О том, как с его помощью надо было популяризировать советскую власть. Ведь что мы видели? Сводящую скулы от скуки хронику партийных съездов и прочих мероприятий. Товарищи хорошие, но ведь Брежнева, по крайней мере в последние его годы, надо было прятать от народа, а не выпячивать. Старый больной генсек, страдающий дефектами речи, стал на многие годы вперед символом дряхлости самой советской власти. И, как результат, сослужил ей дурную службу. И таких примеров архаичного (мягко выражаясь) отношения Советов к наглядным информационным ресурсам несть числа.

Впрочем, все это помнет и без меня. Тогда к чему я клоню?

Да к тому, что на фоне тотального телебеспросвета, тотальной телескуки советский телезритель вдруг попал в тотальную теледозволенность. Постепенно, конечно, но новаторскими темпами. Сначала Горбачев разрешил «Взгляд»[27], потом к нему подтянулись другие телевизионные адепты перестройки. И понеслось! Редкий теледень отныне обходился без разоблачений порочной советской действительности. Опытные комментаторы, конечно, оговаривались: мол, так надо для перестройки, для ускорения. Критика во благо то бишь. И очень скоро позитивная информация о жизни в стране исчезла практически полностью. Она стала немодной агиткой. Отрыжкой сталинщины. Пропагандистской чушью. Коммунистическим бредом. И в этом отчасти виноват, как я уже говорил, кондовый подход советской власти к телевидению. Даже при полном сочувствии к советскому прошлому сравнивать телевидение тех лет с перестроечным и тем более с телевидением 1990-х годов нет никакой мочи. Тоска, рутина, партийные штампы, идеологические клише, забубенные агитки. А тут: стебающиеся буквально надо всем молодцы, Кашпировский, конкурсы красоты, почти что западная реклама. (Лично у меня глаза на лоб полезли, когда, просматривая в 20-ю годовщину ГКЧП программу «Время» тех дней, увидел на ее заставке с часами рекламу фирмы «Crosna». Получается, отважные мятежники решились вернуть страну в социалистическое прошлое, но убоялись при этом убрать значок какой-то заморской компании с заставки «Времени»? Ну, разве не гримаса эпохи?)

«Лебединое озеро» в дни ГКЧП тоже примета абсурдного времени, какой-то тотальной неповоротливости советской власти. На дворе уже был 1991 год, а эти товарищи жили годах в 1950-х, в эпоху начала трансляций движущихся картинок на расстоянии, когда на любой балет глазели, как на чудо.

Конечно, ни в 1980-е, ни в 1990-е годы отечественное телевидение профессиональным не было. В лучшем случае закупало западные фильмы и крутило их в прайм-тайм, благо народ, словно на чудо, глазел часами на какую-нибудь рабыню Изауру. «Тихий дом», «Пятое колесо» и прочие новообразования телеэфира в большинстве случаев так просто несли откровенную чушь типа «Ленин-гриб» покойного Ку-рехина. Но чушь идеологически выдержанную. То есть антисоциалистическую. Правда, ни о каком развале страны никто впрямую не заикался. Поэтому-то, кстати, и издеваться над ней было можно спокойно. Критика во благо, мать ее перемать!

Я абсолютно уверен, что если на спорт американцам, заключавшим в начале 1990-х с Ельциным новый «Канцлер-акт»[28], было по большому счету наплевать, то свободу и независимость телевидения на постсоветском пространстве они оговорили в первых же пунктах секретного договора. Ибо после распада Советского Союза телеящик стал просто творить беспредел. Долбил самого Ельцина, если он осмеливался делать не то, чего от него ждал дядя Сэм. Линчевал коммунистов по делу и между делом, захлебывался в комплиментах к Западу к месту и просто так. Презирал «совок» в словах, мимике и жестах. А также стал пичкать ошалевшего зрителя компроматом на «слуг народа» и рекламой водки и табака. (Главный рекламный пропагандист этих традиционных утех русского народа Вячеслав Грымов в главе «Срам интеллигенции» еще и похвастается, что его реклама водки «Белый орел» была выполнена в лучших традициях отечественной классики. Ни дать ни взять — полный абсурд!) Помню, всю новогоднюю ночь с 1992 на 1993 год изводила нас по всем без исключения каналам какая-то особо гадкая реклама чего-то японского. Не помню чего именно, но помню, что деться от нее было некуда. Раз за разом, с интервалом минут в 5 от силы, один и тот же визгливый голос требовал купить то ли соковыжималку, то ли компьютер. «Голубой огонек» он просто стер из сознания.

Телевидение, вернее, его лакомые рекламные куски, в 1990-е годы захватили людишки, отношения ни к телевидению, ни к бизнесу не имеющие. Самым ярким из них был, конечно, Сергей Лисовский, интервью с которым вы уже прочитали. По-хозяйски околачивался по останкинским коридорам тот же Грымов, другие «новые русские», имена которых, а то и их самих, сегодня съело время. Например, Листьева банально убили за деньги, когда он решил весь рекламный рынок ОРТ подмять под себя. «Крестный отец» Листьева на телевидении, его последний советский руководитель, Леонид Кравченко не скрывает этого в нашей книге. С деталями его версии я предлагаю вам ознакомиться самостоятельно, а вот по поводу разговоров, кто Листьева заказал, выскажу свое мнение. Я уверен, что ни Березовский, ни Лисовский, которые больше всех несли убытки от нововведений генерального директора ОРТ Листьева, его не убивали. И даже не просили убить. У обоих впоследствии жизнь осложнялась до предела, и будь хоть намек на участие этой парочки в гибели Владислава Листьева, его бы раскрутили на все сто процентов.

Листьев стал жертвой нравов нового времени и жертвой собственной жадности. Как вы помните из главы «Воры в законе», братва, оборотни в погонах и без», всякая мало-мальски значимая финансовая деятельность была в 1990-е годы под контролем бандитов. Про рекламный бизнес на ОРТ в этом смысле ходили недвусмысленные легенды. Вот и посудите сами теперь. До тех пор, пока господином Листьевым не овладело желание подмять под себя всю рекламу, «державшие» (или «защищавшие», это тогда называлось) рекламные фирмы Березовского и Листьева бандиты получали причитающиеся им проценты регулярно и сполна. И вдруг этот источник доходов приказал долго жить. Виновник налицо. Правда, журналист и человек солидный, если что, шуму не оберешься. Но... деньги есть деньги. Известно, что и Березовский, и Лисовский о чем-то говорили с Листьевым перед смертью. Скорее всего, о рекламной сетке на ОРТ. О чем же еще? Да это и неважно. Важно, что ни Березовский, ни Лисовский в глазах бандитов (да и кого угодно) не были виноваты в том, что у них исчез источник их доходов. Иначе бы сначала убили их, а не Листьева.

Догадывались ли вчерашние партнеры Листьева, какая судьба ему уготована? Отчего нет? Может, и догадывались. Но, во-первых, догадываться — не значит знать наверняка. А во-вторых, что они могли сделать? Попросить братву «не трогать Влада»? Тогда они мгновенно в глазах этой самой братвы становились его сообщниками со всеми вытекающими отсюда летальными последствиями. Сообщить в милицию? В 1990-е это означало бы самому занять место Листьева на кладбище. Короче, беда, как говорит Кравченко, конечно, витала в воздухе, но поделать с ней было ничего нельзя. Листьев, видимо, уперся.

Есть еще немаловажная деталь в этой истории. По сведениям некоторых СМИ, Листьев к моменту смерти утаил крупную сумму то ли у государства, то ли у партнеров. Наверняка об этом знали и бандиты. В их глазах он моментально становился на их же уровень: такой же жулик, как и мы. И, соответственно, расправа была коротка.

Я детально остановился на этой истории не потому, что мне жалко Листьева. Отнюдь. И в том числе потому, что деньги его исторически грязные, ибо сделаны на костях убитой им родины. И человек он был, как видите, нечестный, и это бы полбеды, да уж больно пафосными были его разоблачения советской власти. Ни один журналист эпохи СССР в аферах такого масштаба замешан не был и замешан быть не мог.

Я остановился на фигуре Листьева потому, что его профессиональная жизнь и кончина — вопиющий пример беспринципности, рвачества, безответственности, цинизма, аферизма. Еще раз повторяю, будь Листьев каким-нибудь дельцом на поприще сугубо приземленном, «земляном», да хоть тем же торговцем нефтью, ни он сам, ни его делишки, ни его бесславный конец меня не трогали бы абсолютно. Вернее, не трогали бы до такой степени. Жулики-торгаши эпохи 1990-х, они есть жулики-торгаши. Чего с них взять? По ним нары плачут, и только. Но ведь Листьев оперировал идеями. Оперировал в масштабах страны. Одурманивал, не задумываясь, целую нацию, едва пришедшими ему на ум «аксиомами» о порочности социализма. Вдалбливал в наивные головы сограждан, что так жить нельзя. Играючи. С шутками-прибаутками. Без оглядки на последствия. Безответственно. Ушел, точно Колобок из сказки, от возвысившего его Горбачева к входящему в силу Ельцину. Воспел разрушителя СССР. Ну и, конечно, мало кто станет спорить с тем, что под спудом конкретной антигосударственной теледеятельности Владислава Листьева в том числе и рухнул Советский Союз.

Теперь скажите, вам не противно было узнать, что сделавший себе карьеру на гонениях коммунистов, непорочное дитя перестройки Владислав Листьев — банальный жулик? Мне втройне противно. Ибо запятнал Листьев белые одежды демократии сальными пятнами, оставшимися у него на руках от денежных купюр. А ведь революционер (хорошо, пускай глашатай революции) обязан быть чистым. По крайней мере, пытаться таковым быть. Так нет же. Алчность. Темные делишки. Простреленная голова в холодном подъезде. Вдова, перешедшая по наследству с акциями к партнеру. И все это на костях великой страны — Советского Союза. Бр-р-р-р-р!.. Я же писал вначале: СССР, умирая, за себя мстил. И мстил жестоко.

ЛЕОНИД КРАВЧЕНКО

Кравченко Леонид Петрович — экс-председатель Гостелерадио СССР. Родился 10 марта 1938 г. в Брянской области. В 1988 — 1990 гг. - генеральный директор Телеграфного агентства СССР (ТАСС). Обвинялся в исполнении приказов ГКЧП по ведению политической цензуры 19 августа 1991 г.

— Разрушение Советского Союза ознаменовалось появлением в 1990-е годы в практике правоохранительных органов термина «заказные убийства». Ладно бы убивали друг друга бандиты, так кровавый след оставила и профессия журналиста. Листьева (генерального директора ОРТ в 1995 г. — Прим. авт.) убили за деньги?

— Конечно! Во-первых, следствие же выявило, что он припрятал 4 миллиарда рублей. Сами взгля-довцы, кстати, отказались участвовать в следствии в качестве свидетелей. Ко мне приходили следователи как к опытному специалисту в области телевидения, который создавал «Взгляд», вел их... Я им сразу сказал: «Не ищите в этом никакой политики, все дело в коммерции». Кстати, помню, что стоило мне перейти всего на один год с поста руководителя советского телевидения на должность генерального директора ТАСС, как взглядовцы стали юридическим лицом и получили счет в банке. То есть открыли фирму, которая стала получать огромную прибыль за счет созданных ими программ — носителей рекламы. Вскоре он становится генеральным директором первого канала... Я, кстати, у него тогда спросил: «А ты что, теперь сам у себя покупаешь программы?» Тогда же на базе первого канала было создано акционерное общество, куда вошли Березовский и этот злодей Патаркацишвили...

Так вот, какую ошибку совершил Листьев, став гендиректором? Я об этом сказал и следователю. Листьев понимал, что прекрасные программы, которые остались с советского времени — детские, молодежные, та же несчастная «Играй, гармонь», после которой в СССР построили три новых фабрики по производству гармоней, — проживут и без рекламы, а для того, чтобы выжила любая современная про-грамма-получасовка, ей нужно как минимум пару выходов рекламы — без этого она умрет, потому что не оправдает расходы на ее создание. И Листьев сделал мудрый ход, ставший одновременно его ошибкой: на полгода вообще отменил рекламу на первом канале. Его конкуренты, по существу, должны были подохнуть, ведь, повторяю, лучшие программы, созданные в советское время, могли жить без рекламы. Конкуренты были в ужасе, многие обращались ко мне: «Леонид Петрович, попробуйте поговорить с Листьевым, у вас же с ним сохранились связи, а с Любимовым вы даже дружили... Убедите их...» Сделать я, конечно, ничего не мог. Более того, у меня вдруг возникла острейшая внутренняя боль: я стал бояться, что произойдет какая-то беда. Во мне жило стойкое ожидание беды. И она произошла. Что не рассчитал Листьев? Дело в том, что вся реклама проходила через две посреднические фирмы: Березовского и Лисовского. За полгода Березовский терял миллиарды! С момента официального объявления о том, что на первом канале прекращается реклама, прошло пять или шесть дней, и Листьев был убит.

— Как Вы относитесь к современному телевидению и нужна ли там сегодня цензура?

— В целом отношусь негативно, хотя, как мне кажется, при этом не принадлежу к тем пенсионерам, бывшим руководителям телевидения, которые только бурчат и ничего не предлагают. Сегодня коренным образом изменилась сама концепция телевидения. Изначально телевидение ставило во главу угла — и таким бы ему оставаться — социальные интересы народа: заработную плату, жилье, медицинское обслуживание и так далее. Мы разрабатывали эту концепцию на основе глубоких социологических исследований — для этого был целый институт, — а телевизионная сетка составлялась на основе зрительских ожиданий. А сегодня приоритет в эфире имеют передачи с рейтингами, которые обусловлены игрой на низменных потребностях людей: торгашество, «новый образ жизни», легкие деньги, криминал. Идет оболванивание масс, а не поднятие их культурного, образовательного, морального, духовного уровня от скотства, безграмотности, примитивизма. Цель такого оболванивания очевидна: легче заниматься халтурой.

Если бы существовали художественные советы и творческая взыскательность, то большая часть сегодняшних передач не могла бы появиться на экранах. Раньше в художественные советы входили такие авторитетные люди, как Пугачева, поэт Леонид Дербенев, люди, которым доверял народ, которые всем своим творчеством завоевали такое право; эти люди обеспечивали телевидению высокий художественный вкус. Перед этими экспертами исполняли песни, читали стихи, показывали фильмы. И, скажем, Дербенев мог встать и сказать: «Братцы! А тут ведь никаких стихов-то и нет!» Цензура в виде художественных советов нужна и сегодня, потому что сегодня высокий моральный и художественный уровень телевидения принесен в жертву деньгам. Тотальная коммерциализация, взяточничество стали там обычным явлением. Огромное количество талантливейших людей не хотят иметь с современным телевидением и его боссами никакого дела, потому что знают, что им придется «отстегивать» и «отшпиливать» всем подряд. На телевидении совершенно открыто объявляются суммы взяток, возникли мощные кланы: в юморе, в музыке, в спорте... Минуя эти кланы, на экран не прорваться. Взгляните, в субботний вечер одни и те же 10—15 человек развлекают нас с экранов годами. Их цель — делать деньги, деньги и деньги, так что о качестве продукта речь не идет, только о количестве. Вроде бы юмор, а юмора нет, потому что юмор там, где ум.

Кстати, наш выдающийся и умный одессит-юморист Жванецкий в этих программах не участвует, потому что ему стыдно там находиться. Хазанов тоже в этом не участвует.

Существует формула о предназначении средств массовой информации и телевидения в частности: информировать, просвещать, развлекать — именно в такой последовательности и в равной пропорции. В России же все перевернуто: развлекают прежде всего, и с громадным перевесом во времени по отношению к информированию и просвещению. А как информируют? В первую очередь идут чернушные сюжеты: куда свалился автобус, кого убили и так далее. И это страшно. Это показывают на ночь, поэтому это опасно даже с точки зрения здоровья — человек остается встревоженным. Поэтому, по большому счету, пытаться выяснить, что на самом деле представляет из себя наше сегодняшнее телевидение, в первую очередь должен министр здравоохранения. Раньше мы в позднее время старались пускать мягкие, «пушистые» сюжеты, спокойные передачи типа «До и после полуночи». Чтобы от всего этого веяло добром. Но эти наши гуманные идеи сегодня погублены. У современных телевизионщиков пропал интерес к тому, что на самом деле надо людям. Поэтому я, честно говоря, даже удивлен, что сегодня на телевидении до сих пор остается программа «Жди меня», которая берет свои истоки из знаменитой программы Валентины Михайловны Леонтьевой «От всей души», программы о милосердии. Но и она почему-то считается развлекательной: журнал «Итоги» каждую неделю составляет рейтинги зрительских симпатий серьезных программ, я каждый раз ищу там «Жди меня», но ее нет, потому что она, по мнению телевизионщиков, призвана веселить народ.

— Сегодня и бумага для газет не проблема, не то что при СССР, и за критику на Политбюро не вызовут, и цензуры нет, но в то же время нет и тиражей, да и начальство после разоблачительных материалов в СМИ не снимают, если, конечно, только сама власть не закажет соответствующую публикацию. Почему?

— Потому чго произошло самое ужасное, чего я, как профессиональный журналист, не ожидал. Сами редакции объявили, что письма они отныне не читают, на них не отвечают и не реагируют. Это профессиональное преступление! Значит, вас не интересует, что у народа болит. А интересует вас лишь то, что вам кажется болит у народа. По этой же причине на телевидении начисто исчезли собкоровские сети, которые ежедневно давали один-два сюжета из глубинки от того самого народа. С криками, с болью, с просьбами о помощи. И в этом, конечно, вина журналистов, но она стала производной от безразличия власти к публикациям СМИ. За последние полтора десятка лет я не помню ни одного решения сверху в поддержку критического выступления какой-нибудь газеты или телесюжета по острым социальным вопросам. Не было ни одного официального постановления. Президент может, конечно, почитав свой блог или услышав что-то на своей пресс-конференции, принять решение, но это будет политическая акция, а не конкретная работа по материалам СМИ.

Вы говорите, что сегодня нет цензуры... В прямом смысле слова назвать цензурой контроль за журналистами с помощью денег, как это происходит сегодня, конечно, сложно, если иметь в виду Главлит, цензоров, сидящих при каждой центральной газете, или брошюры о том, что можно писать, а чего нельзя.

Да, раньше цензура кроме районных и многотиражных газет брала на себя все; кстати, западные разведчики получали самую закрытую и интересную информацию именно из районных газет и многотиражек. С исчезновением Главлита в период гайдаровско-чубайсовской демократии у прессы с читателями и с общественным мнением возникли совсем другие отношения, построенные на том, о чем мы с вами уже говорили, — на деньгах, на коммерческом интересе. Поэтому газеты стали быстро разбираться в собственность. Коммерциализация всей жизни общества, политики, СМИ привела к огромному количеству заказных публикаций, которые в иных изданиях определяют лицо этих СМИ. Лицо плохой журналистики. Заказные статьи не требуют журналистских расследований. Корреспонденту не надо куда-то ехать, с кем-то встречаться, что-то исследовать. Под натиском заказухи настоящая журналистика стала исчезать. Мне бы никогда не захотелось вернуться к официальной государственной цензуре, хотя с позиции охраны государственных тайн ее элементы нужны. Но вводить их надо тоже продуманно. Известны ведь случаи, когда разудалые ребята-журналисты что-то напишут там, что-то здесь и потом достаточно сделать сборник таких публикаций, чтобы садиться в тюрьму. Мы в «Труде» однажды -влипли в такую ситуацию. Написали статью об испытаниях какого-то оружия, оказывающего влияние на окружающую среду. Материал прочитали в Госдепартаменте США и решили, что речь в нем идет об испытании нового лазерного оружия и СССР в Томске-2 лет на 20 опередил в этом деле США. До этого мы, как и положено, согласовали эту статью в четырех инстанциях, а надо было в семи. Но мы знали, что семь инстанций не пройдем, а текст был сенсационным. В' результате строгий выговор объявили мне и моему заместителю, а начальника отдела науки освободили от работы. Кстати, мы так до конца и не выяснили, что за испытания тогда происходили. Думаю, что это были испытания крылатых ракет в районе Белого моря. (Смеется.) Такой цензуры, конечно, не надо, но и нельзя на ее месте создавать монстров, которые кичатся своим влиянием, деньгами, связями с властью. Для которых понятие «четвертая власть» смешно и нелепо. Совсем недавно к юбилею горбачевской перестройки и 20-летию закона о СМИ состоялась международная конференция. Она просто приговорила нашу нынешнюю журналистику. И мы действительно низко пали и совсем растеряли наше профессиональное достоинство. Всем нужны деньги и только деньги.

— Эпоха, предшествующая распаду СССР, подарила советским телезрителям неоднозначных героев. С Вашей легкой руки на советском телевидении появился Кашпировский?

— Да, с моей. Дело в том, что я к тому моменту зарвался... Это было время профессиональных экспериментов. Я в них купался, гордился ими. Мне нравилось, что меня любят, что я стал популярен. Я, к примеру, первым открыл большой аудитории Гавриила Попова — пять лет лежали 18 часов его записей с размышлениями о современной экономике. А я, когда возглавил Госгелерадио, сразу же попросил дать мне текст этих размышлений. Прочитал и сказал: «Все, что будет подчеркнуто синим карандашом, оставьте в синхроне, остальное выкиньте». В результате вышло три программы, которые перевернули наше представление и о самом Попове, и о нашей экономике. Там было действительно много умных и дельных предложений не о каких-то дурацких кооперативах, а о глобальной экономике. Так вот. В конце 1980-х я начал заниматься самолюбованием... Меня звали выступать во все страны мира, ко мне приезжали люди из-за границы, которые писали докторские диссертации о феномене советского телевидения. И меня понесло — конечно, это было мальчишество деревенского парня, добравшегося до самых высот. Потом я понял, что еще раньше понесло Горбачева. (Смеется.) Очень легко ведь поддаться популярности...

И вот в порыве моей тогдашней безотказности — хоть черта, хоть ладана — лишь бы интересно — и появился Кашпировский. Меня пригласили в молодежную редакцию, где он демонстрировал свои способности. Кружком стояли ребята — помощники, операторы, — и он по очереди до них легонько дотрагивался, а они тут же один за другим падали. Я был поражен этим эффектом и согласился: «Хорошо, давайте попробуем его показать в эфире...» И молодежная редакция за это взялась. Вскоре я слинял на должность гендиректора ТАСС, и некоторое время все это продолжалось без меня, при Ненашеве. Однако вскоре возмутились и Академия медицинских наук, и Академия наук СССР. Ненашева «пригнули», а Кашпировского прогнали. Он пришел ко мне в ТАСС, и мы опубликовали с ним большое интервью.

Я много раз убеждался в положительном влиянии Кашпировского на аудиторию, но дело в том, что одновременно у 10—12% его аудитории здоровье ухудшалось. А у врачей же есть святой принцип: не навреди. Кстати, Кашпировский сейчас опять пробивается на телевидение.

— Вам не кажется, что многие работающие в перестроечные и особенно в 1990-е годы на телевидении люди, в отличие от того же Кашпировского, не придают особого значения тому, что их смотрят миллионы: одежда, речь, манеры — все на уровне улицы...

— Я на эту тему в свое время написал кучу статей. Да что там статей, порой приходилось объяснять такие вещи выдающимся людям. Помню, мы как-то делали программу, в которой Эльдару Рязанову надо было с цветами в руках встать на колено перед Алисой Фрейндлих. Эльдар Александрович пришел в мятых брюках, неряшливо одетый... В принципе, у меня для таких ситуаций было припасено несколько выглаженных рубашек и брюк, но в данном случае я попросил Рязанова переодеться в спортивный костюм, пока мы приводим его одежду в порядок. Все это было сделано деликатно, Рязанов нас даже поблагодарил в конце, для него это была естественная ситуация. А вот Юлиан Семенов меня как-то потряс. В полдевятого вечера появляется у меня в кабинете: «Хочу в прямой эфир программы «Время»! Я три дня назад прилетел из Афганистана, хочу дать сенсационный комментарий». А сам грязный, как с поля боя из траншеи. Я говорю: «А чего ты такой грязный, ведь ты три дня как приехал? Грязь была бы уместна, если бы мы делали прямой эфир из Кабула, но ты же будешь говорить из московской студии». Переодели его, переобули, умыли, причесали, и Семенов отлично выступил. А в конце добавил: «Три дня назад я вернулся из Афганистана и наконец-то смог по-человечески отмыться...»

Телевидение является самым выдающимся воспитателем, которому подражаю