Book: Дикий плющ. Духовная автобиография дзэнского наставника Хакуина



Дикий плющ


Духовная автобиография дзэнского наставника Хакуина


Составитель: Норман Уоделл



Хакуин Экаку (1686-1768) является одной из самых заметных фигур японского дзэн-буддизма. Уже при жизни он пользовался безграничным уважением за необыкновенную смелость, убежденность, бескомпромиссность и независимость. Спустя два с половиной столетия после смерти Хакуин в пределах своей школы был наделен саном патриарха. Его жизнь и работа стали символами истины, которую он исповедовал. Причиной того, что Хакуин продолжает занимать уникальное место в истории дзэн, без сомнения, является оставленное им необычайное литературное и художественное наследие. Данная книга представляет собой перевод `Дикого плюща` (`Ицумадэгуса`) - духовной автобиографии Хакуина, написанной им на восемьдесят первом году жизни, за два года до смерти.





СОДЕРЖАНИЕ



ПРЕДИСЛОВИЕ К ОРИГИНАЛЬНОМУ ИЗДАНИЮ


Жизнь Хакуина

Первые годы жизни (1685-1699, от рождения до 14 лет)

Посвящение и первые странствия (1699-1708, 14 лет - 23 года)

Сёдзу-родзин (1708 г., 23 года)

Практика после сатори (1709-1716 гг., 24 года - 31 год)

Дзэнская болезнь

Сёиндзи; Великое просветление (1716-1726 гг., 31 - 41 год)

На пути учительства (1726-1768 гг., 41 год - 83 года)

Дзэнский наставник Хакуин как человек


ДИКИЙ ПЛЮЩ


О тексте


Глава 1. ПОДЛИННЫЙ ДЗЭН

Посвящение и жизнь в вере

Дзэнское странствие

Преодоление преграды

Сёдзу-родзин

Сознание просветления

Послесловие

Глава 2. ПОСЛЕ САТОРИ

Странствие после просветления

Одинокое пристанище наставника страны Мусо

Одинокое пристанище

Глава 3. ГОРА ИВАТАКИ

Совет ученика

Образцы дзэнской практики

Назад в Сёиндзи

Передача Дхармы

Глава 4. ДЗЭНСКАЯ БОЛЕЗНЬ

Наставник Хакую

Лечение

Поддержание жизни

Снадобья, поддерживающие жизнь и доставляющие бессмертие

Приведение сознания в нижнюю часть тела

Несозерцание

Развитие энергии сознания

Метод мягкого масла

Прощание с Хакую

Польза от медитации самосозерцания

Послесловие


ПРИЛОЖЕНИЕ

Предисловие к "Задушевным беседам в ночной лодке"

Примечания





Предисловие к оригинальному изданию


Хакуин Экаку (1686-1768) является одной из самых заметных фигур японского дзэн-буддизма. Уже при жизни он пользовался безграничным уважением за необыкновенную смелость, убежденность, бескомпромиссность и независимость. Такими качествами отличался этот неустанный борец за оживление традиции дзэн в те времена, когда она была в состоянии упадка и глубочайшего духовного застоя. Спустя два с половиной столетия после смерти Хакуин в пределах своей школы был наделен саном патриарха. Его жизнь и работа стали символами истины, которую он исповедовал, а его незримое присутствие чувствуется и в наши дни.

Причиной того, что Хакуин продолжает занимать уникальное место в истории дзэн, без сомнения, является оставленное им необычайное литературное и художественное наследие. При жизни он прославился как писатель, художник и каллиграф, вполне проявив свои таланты, до последних лет жизни пытаясь найти новые пути распространения учения дзэн среди людей всех классов и слоев общества. Результатом этого труда стал целый корпус работ - многотомные писания, многочисленные рисунки тушью и каллиграфические надписи, которые насыщены выражением его талантливой, деятельной личности и по сей день являются живым свидетельством глубины его духовного пробуждения.

Работа Хакуина протекала в пределах традиции, наставники которой проявляли необыкновенную сдержанность относительно событий своей собственной жизни, так что их автобиографий практически не существует. Хакуин же оставил записи, посвященные своей жизни и религиозному опыту, которые на почве японского буддизма не имеют аналогов по своему масштабу и подробности. Склонность к повествованию о своей жизни росла у Хакуина с возрастом и к семидесяти-восьмидесяти годам стала выдающейся особенностью стиля его учения. То же самое можно сказать и о его живописи. К указанному периоду - восьмому и девятому десятку его лет - относится широко известная серия автопортретов, которая является своеобразной автобиографией, а также изображения других буддийских наставников, таких как Бодхидхарма и Бу-дай. Эти изображения несут на себе несомненное сходство с их создателем. Образ личности, воплощенный в литературе и изобразительном искусстве Хакуина, стал для последующих поколении учеников квинтэссенцией дзэнской жизни. В последние десятилетия Хакуин был признан подлинно великим религиозным деятелем и за пределами своей родной страны.

Данная книга представляет собой перевод "Дикого плюща" ("Ицумадэгуса") - духовной автобиографии Хакуина, написанной им на восемьдесят первом году жизни, за два года до смерти. Она является самой длинной и исчерпывающей автобиографической записью изо всех тех, которые содержатся в его работах. Являясь основным источником по истории первых трех десятилетий его жизни, то есть того времени, когда Хакуин вступил на путь дзэнского учения, она содержит записи о многих событиях, не встречающиеся в иных источниках. Но и само по себе, как автобиография, это повествование обладает ценностью и представляет интерес с точки зрения зафиксированных в ней эпизодов его жизни и живых, авторских описаний тех решающих событий, которыми отмечены кризисные периоды его духовного роста и развития.

Основным намерением Хакуина, которым обусловлено было появление настоящих записей, было наставничество. Он был убежден, что рассказами о своем собственном опыте он способствует духовным упражнениям слушателей и проясняет таким образом свой собственный подход к тому, как следует изучать дзэн и помогать ученикам избежать печальной участи современных ему доктрин, которые, как он полагал, разрушали освященную временем традицию наставления при помощи коанов, разработанную школой Риндзай. На протяжении всего повествования он постоянно прерывается для того, чтобы привести высказывание или преподать урок, который был бы, с его точки зрения, чрезвычайно полезным. Такие отступления, превращающие "Дикий плющ" в почти эпизодическое, несвязное повествование, сами принимают форму небольших притч, хлестких нападений на воззрения современных ему еретических учителей дзэн, прямых увещеваний быть рассудительными и острожными.

Повествование "Дикого плюща", подобно другим автобиографиям Хакуина, обусловлено в первую очередь тем, что он являлся опытнейшим наставником. Свою форму в повествовании события принимают, либо проходя через рефлексию автора и его религиозную аргументацию, либо в динамике самого исторического повествования. Большее внимание уделяется, соответственно, эпизодам и темам, которые с течением времени приобрели для Хакуина особое значение. Таковы, например, вред, приносимый учителями дзэн "не-рожденного", дзэн "молчаливого озарения", современниками Хакуина, а также величие его учителя Сёдзу-родзина. Как и во многих автобиографиях, здесь также встречаются некоторые преувеличения и возвеличивания, эпизодические натяжки и неувязки.

Данное повествование часто является единственным источником описанных событий; более того, иногда Хакуин приводит несколько версий той или иной истории. Все это неизбежно влечет за собой случаи разногласий и несоответствий в тексте, которые необычайно трудно, а в ряде случаев невозможно проверить.

Однако я полагаю, что все вышесказанное не может поколебать уверенности в том, что Хакуин в общих чертах дал точное описание своей жизни. Целью данной работы был перевод "Дикого плюща", и я ограничиваюсь здесь некоторыми дополнительными замечаниями относительно несоответствий и противоречий повествования, которые, как мне кажется, могут представлять некоторый интерес.


Норман Уоделл

(переводчик: И. Ларионов)



Жизнь Хакуина


Первые годы жизни (1685-1699, от рождения до 14 лет)

Посвящение и первые странствия (1699-1708, 14 лет - 23 года)

Сёдзу-родзин (1708 г., 23 года)

Практика после сатори (1709-1716 гг., 24 года - 31 год)

Дзэнская болезнь

Сёиндзи; Великое просветление (1716-1726 гг., 31 - 41 год)

На пути учительства (1726-1768 гг., 41 год - 83 года)

Дзэнский наставник Хакуин как человек


Следующий обзор жизни Хакуина был составлен нами для того, чтобы подвести под составленное из разрозненных эпизодов повествование "Дикого Плюща" более широкие хронологические основания. Я постарался не упустить из виду ни одного оригинального источника. Под этими источниками подразумеваются следующие тексты: о первой половине его жизни - почти исключительно те воспоминания автора, которые можно встретить в "Диком плюще" и "Гусиной траве" (яп. "Яэму- гура"), которая была опубликована в Японии десятью годами ранее и содержит множество параллелей с "Диким плющом"); о второй же половине жизни Хакуина - труд Торэя Эндзи "Жизнеописание дзэнского наставника Хакуина" (яп:. "Хакуин-осё нэмпу"), который является фактически единственным описанием последних сорока пяти лет его учительства. (В данном "Предисловии" можно встретить множество небольших цитат из "Жизнеописания" Торэя).

Хакуин Экаку - таково его полное духовное имя - родился в двадцать пятый день двенадцатого месяца 1685 г. (по нашему летоисчислению - 19 января 1686 г.) в небольшой деревушке Хара, расположенной у подножия высокого конуса горы Фудзи; его назвали Нагасава Ивадзиро. Хара была земледельческой и рыболовецкой деревней, а также и почтовой станцией на главном тракте острова Токайдо, соединявшей столицу Киото и стремительно растущий административный центр в Эдо*.

* Будущий Токио. - Прим. ред

Вступая во второе столетие правления Токугава, Япония уже пять лет находилась под властью Цунаёси, пресловутого "собаки-сегуна", на пороге эпохи невиданного экономического и культурного процветания. В году, предшествовавшем началу первого из целой серии дзэнских странствий Хакуина, которыми были полны первые трид- цать лет его жизни, произошли события, связанные с деяниями "сорока семи ронинов"* которые в большей степени, чем все другие, всколыхнули общество периода правления Токугава. В те времена, когда странствовал Хакуин, восточная Япония стала жертвой мощнейших природных бедствий. В 1703 г. несколько землетрясений, волн цунами и пожаров произвели масштабные разрушения и унесли множество жизней в Эдо и вдоль всего побережья Токайдо. В 1707 г. новое извержение Фудзи опустошило родную провинцию Хакуина Идзу. В окрестностях Хара целые деревни были сметены с лица земли и погребены под мощнейшим потоком грязи и каменных осколков. В эти самые дни Хакуин навестил свою родную деревню. Все ее жители, включая служителей храма, в котором он остановился, бежали в поисках безопасного места, но Хакуин оставался в центральном зале храма и не прекращал медитации, в то самое время, когда самый фундамент здания потрясали бесчисленные угрожающие удары.

* Ронин - самурай, потерявший службу. - Прим. ред

Из пяти детей в семье Хакуин был последним. У Нагасава родилось трое сыновей и двое дочерей. Они владели небольшой гостиницей Омодака-я, о которой известно, что она принадлежала к классу ваки-хондзин.В ней останавливались начальники войск дайме ** и изволили останавливаться сами даиме, проезжающие через Хара по дороге в Эдо и обратно.

** Даймё - князь, крупный феодальный владетель. - Прим. Ред

Отец Хакуина родился в самурайской семье Сугияма. Вступив в брак, он принял фамилию своей жены - На-гасава. Позже, став главою дома Нагасава, он принял также и наследственное имя Гэндзаэмон, унаследовав должность начальника почтовой станции в Хара, в обязанности которого входило обеспечение процессий даймё, чиновников, торговцев и всех остальных, следующих по Большому Восточному Тракту, лошадьми и носильщиками.

Возможно, Хара была одной из самих мелких почтовых станций Токайдо, однако она не была похожа на сонный омут. Расположенная на перегруженной движением прибрежной дороге, окаймляющей залив Су руга, она, согласно множеству свидетельств, была ареной оживленной деятельности. Энгельберт Кэмпфер, врач из Голландии, проезжавший в Эдо в 1791 и в 1793 гг., описывает "Farra" как обычную по величине деревню, насчитывающую около ста пятидесяти домов. Юный Хакуин (а в год второго посещения деревни Кэмпфером ему было восемь лет), очевидно, мог с любопытством наблюдать толпы людей, которые выстроились по краю дороги напротив гостиницы его отца, чтобы бросить хотя бы единый взгляд на проезжающий кортеж непривычно одетых голландцев. В книге "Японская гостиница" Оливера Статлера приводится очень живое описание провинции Идзу, изображающее жизнь Минагути-я - другой гостиницы класса ваки-хондзин, - которая располагалась на почтовой станции Юи всего в трех остановках к западу от Хара. Сам Хакуин в одной из своих ранних работ описывает жизнь станции Мисима, которая находилась в трех милях к востоку от Хара:

"Мисима, издавна знаменитая жемчужина провинции Идзу, занимает стратегически важную позицию, не имеющую себе равных во всей стране, ведь высоко над ней лежат вершины заставы Хако, а быстротекущая река Фудзи ограничивает ее с тыла. Толпы людей наполняют ее оживленные улицы, и среди них можно встретить негодяев со всех областей страны. В каждом углу притаились мошенники и иные злодеи, жизнь которых протекает по ту сторону закона... они безнаказанно осуществляют свои злодеяния тысячами различных способов: взламывают замки на складах, залезают в сумки прохожих, поджигают строения, а затем ускользают в соседний округ, где продолжают вымогать деньги или отнимать у людей все имущество. Вот что происходит в пределах почтовой станции Мисима, так что покой не ведом ни днем, ни ночью равно местным жителям и приезжим" (1).

Благодаря рисунками и ксилографиям того времени мы можем видеть, как в восемнадцатом веке должна была выглядеть Хара и окружающая ее сельская местность. Над ней с таким же, как и ныне, грозным великолепием одиночества нависала гора Фудзи. На гравюрах Хиросиге из разных его серий видов Токайдо, изображающих Хара, мы видим массивную, серо-белую ее вершину, которая занимает весь задний план, возвышаясь в синем небе над полями и предгорьями к северу от придорожных селений. И хотя нам не известно ни происхождение, ни смысл имени Хакуина, буквально означающего "спрятанная белизна" или "спрятанный в белизне", общепринятым считается то, что оно каким-то образом связано с покрытой снегом вершиной, которая была рядом с ним с самых ранних лет его жизни.


Первые годы жизни

(1685-1699, от рождения до 14 лет)


Биографические свидетельства содержат очень немного сведений об отцовской линии семьи Хакуина. Судя по всему, Сугияма происходили из деревни под названием Нисиура, расположенной неподалеку от Хара. Торэй возводит ее родословную к знаменитому клану воинов периода Камакура, глава которого сражался на стороне славного Есицунэ. Один из представителей этого рода - Дайдзуй, дед Хакуина, - был дзэнским священнослужителем. По слухам, Дайдзуй способствовал тому, чтобы отец Хакуина был принят в семью Нагасава. К его заслугам относится также и перестройка Сёиндзи, дзэнского храма в Хара. Предполагается, что отец Хакуина в юности довольно долгое время обучался в этом храме. Сам Хакуин в возрасте пятнадцати лет пришел для того, чтобы пройти посвящение, именно в Сёиндзи, и туда же, после того, как ему исполнилось тридцать лет, он возвратился, чтобы стать в нем настоятелем. В этом маленьком храме была его резиденция, там он учил в течение следующих пятидесяти лет своей жизни, преобразовав его в известное по всей стране средоточие буддийской практики.

По материнской линии - Нагасава - Хакуин относился к семье, исповедовавшей буддизм школы Ни-тирэн. Сама семья изначально происходила из деревни Нагасава в Минобу, провинция Каи, в которой Нити-рэн-сёнин провел последние годы жизни и которая стала священным местом для каждого последователя школы Нитирэн*

* Нитирэн - буддийский монах XIII в. Первоначально принадлежал к школе Тэндай. Позднее создал свое учение, главное в котором - поклонение "Лотосовой сутре" (Мёхорэнгэкё) - Прим. ред.

Судя по всему, Хакуин был особенно близок к своей матери. Он описывает ее как "простую, добрую по характеру женщину... которая находила удовольствие во внезапных порывах доброты и сострадания". Отправляясь на молитву в местный храм школы Нитирэн, она брала его с собой. Совершенно очевидно, что глубокая религиозная натура этой женщины оказала глубочайшее влияние на ее младшего сына. Несмотря на то, что Хакуин, избрав религиозную жизнь, обратился к школе дзэн, его попытки реформировать учение школы Риндзай, которые он не оставлял всю свою жизнь, отмечены множеством особенных черт, имеющих больше сходства с воинственным энтузиазмом проповеди Нитирэна, нежели с тем стилем учения, который традиционно ассоциируется со школой дзэн. Его исключительная энергия и осознанная решимость может быть, по крайней мере отчасти, объяснена средой, в которой он оказался в детстве.



В записках о юных годах Хакуина содержится множество эпизодов, включенных в них специально для того, чтобы показать, что с самого раннего возраста, даже еще до рождения, его отличала склонность к религиозной жизни. В целом эти истории вполне правдоподобны, однако они содержат необходимые элементы обычной японской агиографии, так что мы не знаем наверняка, когда и как Хакуин обратился к вере. Во всех своих рассказах он особо подчеркивает, что в возрасте одиннадцати лет его охватил крайний ужас, когда он узнал о знаменитой проповеди Нитирэна, описывающей в деталях ужасные наказания, которые падают на головы грешников, оказавшихся в Восьми горячих адах. С этого самого времени его начал мучить страх, что он сам может встретится лицом к лицу с таким ужасным возмездием. Сам Хакуин говорит нам, что именно страх заставил его искать средства избежать столь печальной участи. Сильное впечатление на него произвели рассказы о буддийских священнослужителях, великая добродетель которых позволила им пройти через тяжелейшие испытания, невыносимые для простых смертных, и Хакуин сам принялся соблюдать правила их религиозных упражнений. Он вставал с первым криком петухов, читал сутры, обливался ведрами холодной воды, совершал поклоны, молил богов о помощи. Если верить "Жизнеописанию", эти юношеские попытки религиозной практики продолжались несколько лет и не привели к заметным результатам. Связав свой неуспех с возбуждающей силой и омраченностью, которые являются неизбежными свойствами этого мира, он заключил, что единственным шансом спастись от ада и его мук является буддийское духовенство - чистый и незамутненный мир, в котором он будет волен посвятить свое время и внимание исключительно интересам веры.



Посвящение и первые странствия

(1699-1708, 14 лет - 23 года)


Родители Хакуина, которые поначалу были против самой мысли о том, чтобы отдать сына в монахи, к четырнадцати его годам, наконец, смирились с неизбежным. Они привели мальчика к Танрэю Содэну, старейшему из местных священнослужителей прихода храма Сёиндзи, для того, чтобы он провел посвящение. Несмотря на то, что Хакуин позже описывал Танрэя как "свободомыслящего и весьма способного священнослужителя", в "Диком плюще" он делится робким признанием в том, что тот в действительности принадлежал к "племени учителей дзэн не-деяния", чье пагубное влияние на современный ему дзэн сам Хакуин безапелляционно считал расшатыванием истинной и освященной временем традиции.

По тем или иным причинам (обычно указывают на немощь и почтенный возраст Танрэя) Хакуин был почти сразу же отослан в братский храм Дайсёдзи, находящийся в соседнем городе Нумадзу. Следующие три или четыре года он прислуживал местному наставнику Соку-до Фуэки, в качестве молодого послушника исполняя всякую черную работу и укрепляя свои знания в классическом китайском языке, языке буддийских текстов, изучение которого являлось важной частью образования.

Одним из прочитанных им еще в Дайсёдзи трактатов стала "Сутра лотоса", самая знаменитая и популярная из всех махаянских сутр. Она также занимала центральное место в писаниях школы Нитирэна, буддизм которой исповедывала мать Хакуина, так что он, очевидно, к тому времени был до некоторой степени знаком с содержанием этого трактата. Тем не менее известно, что Хакуин, проштудировав ее от начала до конца, испытал глубокое разочарование, обнаружив, что она "содержит в себе только простенькие рассуждения о причинах и следствиях, и ничего больше". Он более не обращался к "Сутре лотоса" и оставался при своем мнении в течении почти четверти века, до той самой ночи, когда он испытал последнее, окончательное просветление. Именно тогда он, наконец, постиг глубину ее смысла и понял, почему ее называют "царицей сутр", величайшей из буддийских проповедей.

В восемнадцать лет Хакуин покидает Дайсёдзи и направляется в монашеский зал для упражнений при храме Дзэнсодзи, расположенный неподалеку от Хара. По его собственным рассказам, он пустился в путь, полный надежд, намереваясь начать, наконец, настоящее обучение. Его воображение было полно рассказов о трудностях, которые были преодолены в борьбе за достижение просветления выдающимися дзэнскими наставниками прошлого. Однако эти надежды не оправдались. Он обнаружил, что, вопреки его ожиданиям, монахи Дзэнсодзи вовсе не занимаются многодневными изнурительными медитациями. Они попросту изучают тексты, собрания дзэнской поэзии. Такова была его первая встреча с теми, с кем ему придется часто сталкиваться на протяжении странствий и кого он с презрением называл "поставщиками молчаливого дзэн не-деяния".

Вскоре вслед за этим его поразил второй удар, возможно, даже более впечатляющий. Главный настоятель храма в одной из своих лекций обратился к стиху, касавшемуся жизни великого дзэнского наставника Янь-Тоу. Замечание священнослужителя заинтересовало Хакуина, и он отправился в книгохранилище с целью узнать больше о жизни Янь-Тоу. Тогда он и узнал, что тот был убит разбойниками, причем предсмертный его крик, когда ему рубили голову, был слышен на расстоянии десяти миль. Юный Хакуин никак не мог понять, каким образом он, обыкновенный монах, может надеяться избежать адского огня и мук в будущем, если даже великий наставник прошлого неспособен был защитить себя от разбойников этого мира. Это открытие развеяло все надежды и чаяния, которые Хакуин возлагал на буддийское духовенство. Дзэн потерял для него всякий интерес. Он и все, что с ним связано, стали вызывать у Хакуина чувство сильнейшего отвращения: "Один только вид сутр или буддийских изображений мог вывернуть его желудок".

Но Хакуин отверг самый очевидный план дальнейших действий - признать свои ошибки и вернуться домой, - поскольку он был "слишком унизительным, чтобы об этом вообще думать". Ему предстояло решить, чему теперь посвятить свою жизнь. После недолгих колебаний он убедил себя в том, что, поскольку он бессилен повлиять на свою судьбу в будущей жизни, он будет наслаждаться настоящей до тех пор, пока это будет возможно. Чувствуя природное призвание к ученым изысканиям, Хакуин решил заняться изучением литературы, рисованием и каллиграфией. Эти занятия не просто помогли бы ему избавится от страхов, пронзающих его сознание. Усердно трудясь, он мог бы зарабатывать себе на жизнь как художник или писатель.

Когда Хакуин пребывал в Дзэнсодзи, произошло одно событие, участниками которого был сам Хакуин и молодая девушка. Это событие дает нам редкую возможность взглянуть на не столь внушительную, человеческую сторону личности наставника, которую жития духовных лиц обычно обходят молчанием. Судя по всему, Хакуин отправился на почтовую станцию Эйдзири, чтобы присутствовать на представлении, устроенном труппой бродячих актеров. Собралась большая толпа, поскольку труппа представляла события жизни сорока семи ронинов, произошедшие годом раньше и продолжавшие занимать умы людей того времени. В середине представления места для сидения, переполненные народом, внезапно обрушились, задев и поранив многих зрителей. Увидев, что ряды начинают падать, Хакуин стремительно бросился к девушке, стоявшей неподалеку от него. Его быстрые и умелые действия спасли девушку, следствием чего стала безграничная благодарность ее отца, состоятельного торговца кимоно. Хакуин стал часто появляться в их доме. Он снискал такое расположение главы семейства, что тот стал относиться к Хакуину как к будущему зятю. Родилась даже идея принять его в семью, однако Хакуин, мысли которого и тогда были сосредоточены на духовной жизни, отклонил это предложение.

Весной 1704 г., проведя в Дзэнсодзи целый год, Хакуин покидает храм. Вместе с двенадцатью другими монахами он направился на запад вдоль Токайдо в храм под названием Дзуиндзи, находившийся в городе Огаки провинции Мино. Этот храм привлек его рассказами о том, что местный настоятель, ученый наставник Бао-род-зин ("Почтенный старец Бао"), является весьма образованным человеком, вследствие чего книгохранилище храма необычайно обширно. Однако Бао оказался крайне грубым типом с удивительно скверным характером, так что ученики, прибывшие в Дзуиндзи вместе с Хакуином, вскоре принялись рассуждать о том, не стоит ли покинуть храм и попытать счастья в каком-нибудь ином месте. Хакуин же, который, судя по всему, ценил способности Бао больше, чем сторонился его неотесанности, решил для себя никуда не уходить. В последовавшие за этим месяцы ему удалось наладить сердечные, почти нежные отношения с "диким конем провинции Мино".

По прошествии нескольких месяцев, в течение которых Хакуин изучал в храме Бао основы китайского и японского стихосложения, до него дошли известия, что его мать после непродолжительной болезни внезапно скончалась. В "Диком плюще" не содержится ни единого упоминания об этом событии. В "Жизнеописании" Торэя мы находим краткое упоминание об этом: "его горе было безутешным". Гем не менее, нет никаких сомнений в том, что эта неожиданная утрата, вместе с все более углубляющимся пониманием того, что ученые изыскания никак не могут исцелить от духовных страданий, встряхнула и отрезвила Хакуина. Благодаря всему этому Хакуин принимает решение отправиться следующим летом в новое дзэнское странствие.

Приблизительно тогда же, во время ежегодного проветривания храмового книгохранилища, произошло одно из самых знаменитых событий в истории дзэн в Японии. Самая пространная версия рассказа самого Хакуина об этом событии содержится в "Гусиной траве". Кроме всего прочего, это повествование показывает, что страх оказаться в аду продолжал грызть его душу:

"Я оказался в совершенном тупике... мое сознание все еще одолевали страхи... я не имел не малейшего представления, к кому обратиться за помощью. По моим щекам непроизвольно текли потоки слез[;]... мой взгляд случайно упал на веранду залы для приема гостей, на которой, по случаю ежегодного проветривания, на столах были сложены сотни книг... Тогда я в качестве приношения воскурил перед книгами благовония, совершил множество поклонов и вознес ревностные молитвы богам и буддам, прося их о помощи,... жалуясь им на то, что я хоть и обрил голову четыре или пять лет назад, однако с тех пор так и остался шестилетним или семилетним послушником и не имею не малейшего понятия о том, чему мне следует посвятить свою жизнь,... и о том, какой путь следует избрать мне: буддизм, конфуцианство или даосизм... Закрыв глаза, я медленно приблизился к одному из столов, на котором лежала кипа книг. Я погрузил в кипу большой и указательный пальцы и начал вслепую копаться в ней, пока не выудил оттуда одну из книг... Я вытащил ее, два или три раза в благоговении поднял над головою. После этого я раскрыл книгу..." (2).

Выбранной Хакуином книгой оказался трактат под названием "Побуждение ученика пройти сквозь препятствия дзэн" ("Чань-гуань цэ-цзинь") - коллекция цитат и историй, связанных с изучением дзэн, собранная из множества разнообразных дзэнских и других буддийских текстов. Хакуин несколько раз открыл книгу наугад и натолкнулся на параграф, рассказывающий о жизни и практике знаменитого дзэнского наставника десятого века Цы-мина. Этот наставник, медитируя морозными ночами на севере Китая, колол себя в бедро острым портняц-ким шилом, как только чувствовал приближение "демона сна". Столь удачное вмешательство Цы-мина значило для Хакуина следующее: человек, посвятивший себя достижению духовного пробуждения, должен с неколебимой решимостью продолжать двигаться вперед то тех пор, пока не достигнет цели, какие бы трудности не встретились ему на пути.

Кроме всего прочего, Цы-мин был крайне важной фигурой в истории дзэн линии Линь-цзи*

* Линь-цзи (Линь цзи И Сюань, 811-866 гг.) - основатель одноименной школы (яп. Риндзай) - Прим. ред.

По преданию, именно он во времена ранней династии Сун** сохранил жизнеспособность традиции, клонившейся к упадку. В свете же того, что сам Хакуин позже принял на себя роль реформатора умирающего японского дзэн, появление в его жизни Цы-мина оказалось вещим, сверхъес тественным событием, которое он едва ли мог упустить в своей автобиографии.

** Северная Сун (960-1127 гг.) - Прим. ред.

До наступления весны Хакуин оставался в храме Бао, а затем отправился в странствие, которое оказалось необычайно длинным, заняв следующие семь лет его жизни. Он обошел почти весь центр Японии и добрался до далекого западного города Мацуяма на острове Сикоку. Однако месяцы, которые он провел у Бао, развивая под его руководством свои поэтические и каллиграфические таланты, ни коим образом не были потрачены впустую. Впоследствии, уже став учителем и будучи все более заинтересованным в том, чтобы его учение распространялось не только среди его собственных учеников, но и среди народа, он найдет своим умениям лучшее, причем необычайно эффективное применение.

Покинув Бао, Хакуин так или иначе продолжал обучение самостоятельно, переходя из храма в храм, пытаясь без особого успеха отыскать учителя, которому мог бы полностью довериться. По его собственным словам, это путешествие дало ясное представление о недостатках современного ему дзэн. Большинство встреченных наставников, в числе которых оказались известные мастера всех трех основных школ, Хакуин описывает как защитников пассивной, спокойной религиозной практики. Позже в своих сочинениях он будет гневно осуждать ее за то, что она отвлекает учеников от самого важного, от "великого яростного упорства в достижении цели", которое он считал совершенно необходимым в духовном поиске. Наставник писал: "Несмотря на то, что ученики бросаются вперед к изучению дзэн со свирепостью и бесстрашием, они никогда не освободятся от сетей иллюзий Мары. Она будет цепляться за их кости и колотить их до тех пор, пока они не испустят дух".

С точки зрения самого Хакуина, не имеет большого смысла проводить различие между современными ему практиками "только медитации" школы Сото, нэмбуцу дзэн школы Обаку и "дзэн не-деяния, дзэн не-рожденного", исповедуемым большинством встретившихся ему наставников школы Риндзай. Согласно Хакуину, их доктрины весьма правдоподобны, однако они, оказывая влияние на сознание юных впечатлительных учеников, расшатывают основание истинной традиции дзэн. Трудно представить себе более гнусное преступление, и поэтому Хакуин обратил против них всю мощь своего язвительного осуждения.

Весной двадцать третьего года жизни Хакуин отправился в храм Эйгандзи в процветающем городе Та-када, расположенном в провинции Этиго на побережье Японского моря. Сам Хакуин называл две причины этого решения: в этом храме проводилась лекция-семинар по трактату "Око людей и богов" ("Жэньтянь яньму"), а о старшем настоятеле Эйгандзи ходили слухи, что он обладает исключительной духовной выдержкой и получил печать Дхармы от наставников каждой из трех школ дзэн. Первая из приведенных причин, очевидно, была не более, чем предлогом. Однако встреча со старшим настоятелем храма не произвела на него впечатления. Судя по всему, весь семинар Хакуин провел в медитации. В те времена он упорно боролся с коаном о "му", причем в течении последнего года стали обнаруживаться признаки того, что прорыв сквозь него вот-вот произойдет. Хакуину было необходимо остаться в одиночестве для того, чтобы ничто не отвлекало его от сосредоточения и не могло помешать. Поэтому он спрятался в небольшом помещении, обнаруженном им в задней части храма, и целую неделю пребывал в одиночестве. Он продолжал сидеть там до последней ночи, и уже в предрассветное время его слуха коснулся отдаленный звук колокола. Как только это произошло, Хакуин наконец преодолел порог перед сатори, то есть просветлением. Этот опыт был необычайно интенсивным, и ему показалось, что в продолжение последних трехсот лет никто не приблизился к столь славному достижению. Несколько последовавших за этим недель Хакуин расхаживал вокруг храма "раздуваясь от все возраставшей гордости, блестя своим высокомерием... презрительно косясь на всякого встречного, относясь к ним с презрением, будто к комьям грязи".

В это самое время, благодаря еще одному совпадению, которое, казалось, случилось именно для того, чтобы превратить жизнь Хакуина в парадигму изучения дзэн, он встретил старшего наставника Сёдзу-родзина ("Почтенного старца обители Сёдзу). Этому наставнику не составило большого труда присмирить чрезмерную гордыню молодого человека и освободить его от мысли, что его учение подошло к концу.


Сёдзу-родзин

(1708г., 23 года)


Именно в Сёдзу Хакуин, наконец, нашел того учителя, которого искал так долго. В его произведениях этот наставник предстает почти как инакомыслящий: по собственной воле поселившись в крохотной обители в труднодоступном уголке страны, он был крайне далек от основного потока дзэнского учения того времени. В ученики он принимал лишь немногих, и только те из них, которые доверялись учителю без остатка, полностью завладевали его вниманием и получали возможность со временем стать опытными наставниками. Но для таких учеников Сёдзу становился беспощадным, бескомпромиссным надсмотрщиком, чьи методы обращения были предельно суровыми.



Хакуин оставался при Сёдзу только восемь месяцев, однако его записки не оставляют никакого сомнения в том, что этот период был самым важным в его жизни. Хакуин замечает, что до того, как он встретил Сёдзу, он полагал, что приблизиться к постижению сущности дзэн относительно легко. Однако со стороны Сёдзу он подвергся нападкам, которые со временем только усилились, так что его сознание полностью освободилось от такого представления - оно было "разбито, как яичная скорлупа". Согласно описанию, которое дает Торэй, во время своего пребывания у Сёдзу Хакуин почти все время был в состоянии страха, "дрожа всеми сочленениями, покрываясь от ужаса гусиной кожей". Сёдзу часто хватал его и сбрасывал с террасы обители на землю - "как если бы я был слабым котенком", вспоминал позже Хакуин. Однако Сёдзу указал ему ряд "труднопроходимых" коа-нов, продираясь через которые, Хакуин преуспел, так что три раза "сбрасывал с себя кости и сухожилия". Новый опыт просветления углубил его понимание дзэн. Постепенно он осознал, почему его собственные объяснения причины ухода в монахи (страх перед адом) вызвали у Сёдзу пренебрежительный возглас: "Да ты ведь просто самовлюбленный подлец!" Однако окончательно он понял суть метода Сёдзу и значимость практики после первого сатори только через одиннадцать лет, в момент великого просветления, когда ему был уже сорок один год. Через год после великого просветления ученик Хакуина Торэй отвечал на тот же самый вопрос так: "Для того, чтобы спасти родные мне живые существа", и наставник рассмеялся: "Эта причина гораздо лучше, чем моя!"

"Практика после сатори" стала отличительной чертой дзэнского учения Хакуина. Можно сказать, что его собственная практика завершилась в момент великого просветления, которое, таким образом, подвело черту под ученичеством. Однако с точки зрения самого Хакуина, придававшего этому понятию более широкий смысл, "практика после сатори" на этом не прекращается, только меняется ее направленность. Она становится "практикой учительства". Более того, в своих сочинениях Хакуин часто отождествляет практику после сатори и сознание, направленное на просветление (сознание бодхи, бодхи-читта), объясняя и то и другое как "благодеяние через помощь другим и распространение даров Дхармы". Истолкованная таким образом "практика после сатори" становится лейтмотивом и источником "Дикого плюща" и других писаний наставника.

К зиме того же 1708 г. года, как утверждает сам Хакуин, он преуспел в "проникновении в сердце дзэн Сёдзу". Наставник настаивал на том, чтобы Хакуин стал его наследником в Сёдзу-ан, но тот отказался и в конце осени 1708 г. вернулся в Сёиндзи. Одной из причин этого решения стало то, что в Сёдзу-ан внезапно явились трое монахов, ранее сопровождавших его в Эйган-дзи. Они выразили желание остаться в Сёдзу-ан, что, возможно, является свидетельством того, что Хакуин был лидером в их группе. Их присутствие внесло бы разлад в общину. Хакуин осознавал это, и у него не оставалось иного выбора, как покинуть обитель.

В Сёиндзи Хакуин оставался все время зимнего затворничества, а с наступлением весны вновь отправился в странствия. В продолжении последующих лет он обошел множество храмов. Повсюду он искал учителя, который ответил бы ему на вопрос, как продолжать свои упражнения после сатори. Любопытно отметить здесь, что он ни разу за оставшиеся тринадцать лет жизни Сёдзу не вернулся в его обитель. Не известно также и фактов их переписки или какого-либо иного общения.

С отношениями Хакуина и Сёдзу вообще связано множество нерешенных вопросов, однако самым трудным и в то же время самым заманчивым остается именно этот: отчего Хакуин почти игнорировал существование своего наставника, особенно если учесть, что он постоянно расточал похвалы его наставническим способностям и не уставал выражать благодарность. Иида Тоин, высоко ценимый дзэнский наставник современности, подвел итог всем сомнениям, которые посещают читателя автобиографии: "Наставник обучался у Сёдзу едва ли больше восьми месяцев. После этого Сёдзу жил еще тринадцать лет. Известно, что его обитель была расположена в весьма удаленной области страны, однако не в заморских же странах! В самом крайнем случае Хакуин все же мог навещать своего учителя каждое лето и проводить летнее затворничество с ним".

С моей точки зрения, самым правдоподобным объяснением кажется следующее. Полностью Хакуин осознал, чем же он на самом деле обязан Сёдзу, только после его смерти. Следующее место из "Жизнеописания" может служить подтверждением этому: "Всякий раз, когда я слышал весьма резкие суждения Сёдзу относительно других учителей дзэн, я обычно думал: "Почему этот старик говорит такое? Отчего он столь раздражен по поводу уважаемых настоятелей других храмов, величайшие достоинства которых известны всей стране?" Мне даже казалось, что причина в том, что Сёдзу принадлежал к иной линии наставников. Покинув его, я исходил страну вдоль и поперек. Я видел множество самых разных учителей, но ни разу так и не встретился с подлинным дзэнским наставником. Никто из них не обладал истинным и совершенным оком Дхармы. Именно тогда я понял, насколько Сёдзу всех их превосходил".

Большинство рассказов Хакуина о его решающем просветлении, наступившем внезапно на сорок первом году жизни, сопровождаются утверждениями, что этот опыт помог ему впервые постичь истинную сущность дзэн Сёдзу. Есть и другие свидетельства того, что только тогда Хакуин осознал, сколь неоценимую роль сыграл в его духовном развитии этот наставник. Ближе к шестидесяти годам, когда Хакуин с энтузиазмом приступил к сочинению собственных произведений, он уже превозносил Сёдзу как единственного подлинного дзэнского наставника того времени и однозначно называл его единственным своим учителем.


Практика после сатори

(1709-1716 гг., 24 года - 31 год)


Странствия, закончившиеся возвращением Хакуина в Сёиндзи, дали ему ясно понять, что его достижения не могут считаться совершенными. У него не было сомнения относительно глубины своего просветления, он был уверен в точности и ясности своего понимания коанов и дзэнских писаний, но, возвращаясь к треволнениям повседневной жизни, он был не в состоянии удержать спокойствие, которое испытывал в зале для медитации.

"Я чувствовал себя, словно врач, который обладает множеством знаний и при этом не владеет действенными средствами лечения настоящих болезней, - жаловался Хакуин. - Есть ли у меня основания надеяться на то, что я избавлю от несчастий другие чувствующие существа, если сам страдаю от этой же болезни?" Он еще крепче утвердился в своей целеустремленности и "вновь взял в руки кнут для того, чтобы погонять мертвого быка". В целом, его занятия после достижения сатори были сосредоточены на том, чтобы достичь полного слияния двух сторон его жизни: спокойной и деятельной.

Зимой 1711 г. он оказался в провинциях, расположенных севернее Эдо. Ему тогда было двадцать шесть лет. В это время его слуха достигло известие, что учитель Сокудо тяжело болен, и за ним некому ухаживать. Хакуин немедленно вернулся в Дайсёдзи (3). Он оставался в храме весь год, готовя для Сокудо еду и лекарства. При этом все остальное время он отдавал дзадзэн, "не пропуская ни одной ночи и погружаясь в медитацию на время, равное горению восьми благовонных палочек". В то же время он познакомился с огромным количеством дзэнской и вообще буддийской литературы, "просветляя свой ум наставлениями древних". Хакуин не покидал Дайсёдзи до лета, когда внезапно подоспела помощь - другой ученик Сокудо стал ухаживать за учителем,, и это позволило Хакуину вернуться в Сёиндзи. Именно там, на исходе лета того же года он получил известие о том, что Сокудо скончался.

Хакуин вновь отправился в странствия. На этот раз он вернулся в восточную Японию - он побывал в провинциях Исэ и Вакаса, а также в областях Киото и Осака. Среди храмов, которые он посетил, был Хоундзи - храм линии Обаку в провинции Кавати, куда он направился для того, чтобы получить совет от восьмидесятилетнего наставника Эгоку Доме. В "Диком плюще" утверждается, что в ходе этой беседы Хакуин выспрашивал Эгоку, как лучше справиться с "дзэнской болезнью". Однако согласно "Жизнеописанию", Хакуин просил помочь справиться с тем недостатком свободы, который он ощущал и во время духовной практики, и за простой каждодневной работой. Эгоку предложил Хакуину следующий образ действий: "Отправляйся в горы и будь готов остаться там до тех пор, пока не найдешь избавления, пусть даже тебе придется высохнуть вместе с травами и деревьями". Трудно сказать, насколько точно переданы эти слова, однако они вполне похожи на средство от дзэнской болезни.

Итак, в течении следующего года и далее Хакуин пытался воплотить в жизнь полученный им от Эгоку совет. Он переходил из одной области в другую в безуспешных поисках какого-нибудь пристанища, в котором он мог бы остаться один. Первым делом он посетил Инрёдзи, храм школы Сото в провинции Идзуми. Тамошний настоятель и главный священнослужитель был настолько поражен его личностью, что предложил Хакуину остаться в храме и вступить в ряды его духовенства. Судя по всему, это предложение заставило Хакуина всерьез задуматься. Решение давалось трудно, однако в конце концов, по не совсем понятным причинам, он покинул храм и отправился в другие области страны.

Позже в сочинениях Хакуина современные ему практики, принятые в школе Сото, станут одной из самых главных мишеней крайне недружелюбной критики. Но тогда, во время своих путешествий, Хакуин посетил множество храмов этой школы. Основатель ее Догэн часто цитируется наставником, причем его имя всегда упоминается с глубоким почтением. Было бы небезынтересно представить себе, как на дальнейшее развитие этого направления повлияла бы такая экстраординарная личность, как Хакуин, прими он в свое время предложение настоятеля Инрёдзи.

Весной 1715 г., в возрасте тридцати лет, почти после полутора лет поисков, Хакуину, наконец, удалось отыскать достаточно удаленное от человеческого жилья место, пригодное для его одинокого пристанища - глубоко в горах провинции Мино. Там он обитал в одиночестве в крохотной хижине, поддерживая жизнь половиной горсти риса ежедневно и следуя совету почтенного Эгоку "высохнуть вместе с травами и деревьями".


Дзэнская болезнь


Как уже упоминалось выше, в период между уходом от Сёдзу и возвращением в Сёиндзи (то есть между двадцатью четырьмя годами и тридцатью одним годом жизни), Хакуин оказался в плену особой болезни, которую он сам называл "дзэнской болезнью" или же "болезнью от медитации" (дзэнбё). Хотя нам не известны точно причины этого заболевания, описание его симптомов дало основание современным исследователям определить его либо как туберкулез, либо как плеврит, либо как нервное истощение, либо как совокупность всех трех. Как бы то ни было, с течением времени состояние Хакуина ухудшилось и стало весьма серьезным препятствием на пути практики. История о том, как наставник боролся с этой болезнью, и о том, как он ее лечил при помощи особой техники медитации, усвоенной им от отшельника Хакую, являются предметом сочинения, известного как "Задушевные беседы в ночной лодке" (яп. "Ясэнканна"). Поскольку текст данного произведения был почти без изменений превращен самим автором в четвертую главу "Дикого плюща", я счел возможным поместить более подробные комментарии о Хакую и встречи с ним Хакуина в примечания к этой главе в настоящем издании. Здесь же нас может интересовать в первую очередь то, что Хакуин называет неубедительные сроки своей болезни: по его словам, она началась, когда ему было двадцать четыре года, как раз после того, как он покинул Сёдзу, и продолжалась почти до тридцати лет, то есть до того времени, когда он вернулся в Сёиндзи, чтобы стать настоятелем этого храма. Наши источники таковы, что точные сроки заболевания определить почти невозможно, однако, с моей точки зрения, вполне правдоподобной кажется хронология, предложенная Като Сёсюном, современным авторитетным исследователем жизни Хакуина. Он предполагает, что в качестве периода жизни, с которым следует связать эту болезнь, лучше всего подходят несколько лет до его тридцатилетия. Начало болезни он датирует тремя-четырьмя годами ранее ухода Хакуина на гору Иватаки. Като также заключает, что техника медитации, которую сам наставник считал причиной своего избавления и которую он описал в "Задушевных беседах в ночной лодке", была разработана им самим из комбинации приемов традиционной медицины, руководств по медитации и народных средств лечения, популярных в его время.

Так или иначе, Хакуин прожил в хижине на горе Иватаки более года, и все это время без жалости к себе предавался упражнениям, постился, несколько дней лишал себя сна. Он решил не оставлять своих попыток до тех пор, пока они не приведут его к дальнейшему религиозному прорыву, причем даже в том случае, если это будет стоить ему жизни. Хакуин называл это удовольствиями жизни в воздержании, и они могли продолжаться бесконечно, если бы не неожиданное появление в Ива-таки семейного слуги по имени Якэ Ситибэй. Ситибэй прибыл к нему для того, чтобы донести известие об опасной болезни отца и о том, что тот только и мечтает о возвращении сына домой и о том, что Хакуин обоснуется в лишенном настоятеля храме Сёиндзи. Наставник не мог оставить без внимания речи старого преданного слуги и согласился вернуться. Как Хакуин сознался позже, он делал это только потому, что впоследствии надеялся при первой возможности вновь отправиться в горную обитель. В действительности же возвращение Хакуина в Сёиндзи стало концом его дзэнских странствий.


Сёиндзи; Великое просветление

(1716-1726 гг., 31-41 год)


Хакуин нашел Сёиндзи в неописуемом состоянии почти полного разрушения и разорения. Судя по всему, предшественник Хакуина и его брат по Дхарме Торин Сосё попросту сбежал, оставив храм на произвол судьбы. В качестве причины такого поступка различные авторы обычно указывают на тяжелую, хроническую болезнь Торина, а также на его распутное поведение (подробности неизвестны), однако свою роль, несомненно, сыграли и невыносимые условия жизни в храме. "По ночам свет звезд проникал сквозь крышу. Полы отсырели от дождей и росы... Залы храма не имели дверей и некоторых стен. Богатства храма перешли в руки кредиторов, а церемониальные предметы и мебель были заложены... Лунный свет и звук ветра - вот таким было все достойное упоминания состояние храма".

На тринадцатый месяц после возвращения Хакуин был официально утвержден на посту верховного священнослужителя храма Сёиндзи. В том же 1718 г. он получил от высшего духовенства линии Мёнсиндзи титул дай-итидза, то есть "первый монах" - самый низкий из рангов, которые, согласно распоряжениям правительства, требовалось приобрести человеку для того, чтобы стать настоятелем храма. Судя по всему, таким образом духовенство попросту закрепило факт того, что Хакуин стал настоятелем в Сёиндзи. Очевидно, в то же самое время ему было дано самое известное его духовное имя Хакуин, причем, возможно, он принял его сам.

Оставаясь в обветшавшем древнем храме и перенося величайшие трудности и лишения, Хакуин переступил рубеж сорока лет. Старый слуга его семьи собирал дрова для очага, добывал овощи и таким образом мог обеспечить его едой два раза в день. Также появился в храме один монах, который помогал доставлять продовольствие, ежедневно отправляясь просить милостыню. Пища была постной. Нередко храм был вынужден довольствоваться неспелыми или полусгнившими овощами, которые удавалось найти на помойках, куда их выбрасывали жители окрестных сел.

Первые десять лет своего пребывания в Сёиндзи Хакуин не пользовался вниманием тех, кто жил за пределами его родной провинции Суруга. По всей вероятности, он оставался в храме, погруженный в повседневные обязанности, занимался своими упражнениями и изредка проводил лекции для небольшого количества монахов и мирян, которые приходили к нему за советом. Несколько историй из "Жизнеописания" дают нам некоторое представление о том, насколько сурова в те времена была простая и свободная жизнь Хакуина в Сёиндзи. Каждый раз с заходом солнца он забирался в ветхий паланкин и усаживался на им самим туда положенную подушку. Учившийся в храме мальчик закутывал Хакуина в плотную ткань и при помощи веревки фиксировал его тело в прямом положении. В таком виде наставник оставался всю ночь, "подобный изображению Бодхидхармы", а с наступлением дня тот же мальчик его развязывал. За жилыми покоями Хакуина была построена особая комната, в которой он мог уединяться и в тишине погружаться в медитацию. Наставник не пренебрегал и изучением дзэнских писаний и иных буддийских текстов: "Слова и высказывания Будд и патриархов всегда оставались подле него. С их помощью он просветлял свой ум, а с помощью ума - эти старые учения".

Жизнь Хакуина была сосредоточена вокруг вопросов собственной веры в течение почти четверти столетия. На исходе одной из ночей, когда наставнику был уже сорок один год, все внезапно изменилось. Он находился тогда в своей комнате и читал "Сутру лотоса", причем именно тот ее раздел (притчи), который много лет назад назвал "обычным собранием рассказов о причине и следствии". Он читал о том, как Будда объяснял своему ученику Шарипутре истинную природу бодхисаттвы Махаяны: собственное просветление является всего лишь первым шагом на пути к тому, чтобы помогать другим также достичь просветления. В том же самом пытался убедить Хакуина и Сёдзу много лет назад: подобно Шарипутре, Хакуин ошибочно считал свое просветление полным и совершенным, однако он не смог бы продвигаться дальше без своевременной поддержки подлинного учителя.

Хакуин читал и вдруг его слуха коснулся звук черепицы, упавшей на каменное основание храма. В тот же момент он преодолел преграду великого просветления. Немедленно исчезли все сомнения и неопределенности, которые накопились за все эти гоы. "В ослепительной ясности" явилось ему понимание, почему "Сутру лотоса" считают высочайшей изо всех записанных буддийских проповедей. Слезы "катились по его лицу, подобно нитям бус. Они неудержимо текли, словно бобы из разорванного мешка". С этого момента, говорит Торэй, наставник "жил в состоянии великого освобождения. Деятельная природа просветления Будды стала его собственной без остатка. Он мог говорить тем же самым языком и губами, которыми говорили Будды прошлого". Хакуин нашел применение обретенным возможностям выражать свой духовный опыт и оставшиеся сорок два года своей жизни посвятил учительству, сосредоточив на этом свою неутомимую энергию. Сочинения, подобные "Побуждению ученика пройти сквозь препятствия дзэн" и "Трем учениям буддийских патриархов", которые сыграли решающую роль в его собственном развитии, несомненно, убедили его в том, сколь неоценимую помощь в распространении учения могут оказать книги. Сам Хакуин часто ссылался на то, что практика письма может рассматриваться как "упражнения в выражении праджни (мудрости) в слове". Позднее он называл это так: "два-три слова просветленных учителей, сказанные специально для того, чтобы напугать последующие поколения учеников".


На пути учительства

(1726-1768 гг., 41 год-83 года)


Всеобъемлющее описание учительства, которому Хакуин посвятил вторую половину жизни, можно найти только в "Жизнеописании" Торэя. Читая это произведение, можно только удивляться неустанной энергии Хакуина и его односторонней самоотверженности. Вся последующая его жизнь вплоть до самой смерти была сосредоточена на том, чтобы реформировать и восстановить традицию школы дзэн. Он воспитывал в учениках целеустремленность, направленную на обретение такого же глубокого понимания и проникновения, какого достиг он сам. Кроме того, Хакуин постоянно разрабатывал новые приемы, которые помогли бы объяснить мирскому населению страны преимущества дзэн всматривания в коаны. "Жизнеописание" предоставляет нам пространный и полный отчет о числе путешествий наставника по Японии, предпринятых в ответ на бесчисленные приглашения участвовать в лекциях и наставничестве. Некоторые из этих поездок были довольно длительными. Торэй также перечисляет работы, опубликованные Хакуином, причем многие из них были изданы в храмовой печатне Сёиндзи, за свой счет и при поддержке храма. В "Жизнеописании" рассказывается множество истории о встречах и спорах наставника с учениками других представителей буддизма.

В 1732 г., то есть через шесть лет после великого просветления, в Сёиндзи пребывало и обучалось более двадцати монахов. В течение нескольких последующих лет Хакуин провел в храме лекции по ряду важнейших дзэнских текстов, среди которых были и знаменитые "Записки Лазурной скалы". В 1737 г., когда наставнику было пятьдесят два года, он впервые провел лекцию по просьбе другого храма. Это была четырехдневная сессия по "Запискам Лазурной скалы" в расположенном неподалеку от Сёиндзи храме Риндзайдзи в провинции Идзу. На лекции присутствовало более двух сотен человек. Вслед за этим начали поступать другие подобные приглашения, вследствие чего наставник стал тратить очень много времени на путешествия. Кульминацией этого активного периода наставничества стало большое лекционное собрание по "Записям Ши-гэна", проведенное им в Сёиндзи в возрасте пятидесяти пяти лет. В нем приняли участие более четырех сотен учеников. В это время Хакуин был и сам готов написать масштабный дзэнский трактат, в котором бы высказал все свои взгляды на дзэнское наставничество и практику. В этой лекции Хакуин сообщал миру о своем существовании и о том, что он убежден в необходимости реформирования школы, очистки ее от тех ложных доктрин и ошибочных подходов к практике, которые он считал причиной печального состояния современного ему дзэн. Лекционная встреча в Сёиндзи стала поворотным пунктом его жизни. Торэй пишет, что "именно тогда все узнали, что наставник является самым выдающимся учителем в стране".

Говорят, что один из учеников Хакуина заметил однажды, что "если бы нашему старому учителю пришлось читать лекцию на высочайшем сидении великого и знаменитого храма, то весь мир тогда стал бы обивать пороги его жилища". Стоит, однако, отметить, что люди и без этого вели себя именно так, и это явилось свидетельством величия Хакуина. Сёиндзи наполнился монахами, прибывавшими в него на один из сезонов года со всех уголков страны. Но храм не имел возможности предоставить жилье и обеспечить такое количество монахов, так что те были вынуждены по большей части заботиться о себе самостоятельно. Монахи находили себе разнообразные убежища на территории, окружавшей храм. Заполонив собою пространство в три-четыре километра вокруг, они превратили окрестные леса и холмы в огромный центр буддийской практики. Хакуин советовал им объединяться в группы по трое, после чего они должны были отправиться на поиски каких-либо пустующих помещений, святилищ или свободных, никем не используемых домов. В этих помещениях им следовало пребывать, чтобы их никто не беспокоил и они имели бы возможность посвятить себя практике медитации-дзадзэн.

История не знала других подобных примеров, чтобы центр религиозной жизни возник практически внезапно, будучи созданным трудом одних учеников, которые собрались в одном месте, движимые чисто религиозными мотивами. Они прибывали туда в надежде получить руководства к практике от самого наставника Хакуина. Знаменитый пассаж из "Задушевных бесед в ночной лодке" дает некоторое понятие о тех тяготах, с которыми сталкивались эти монахи:

"С радостью они переносят весь яд извергающихся на них речей наставника. Их приветствует удар палки по спине, однако мысль об уходе никогда не возникает в сознании. Некоторые остаются на десять и даже двадцать лет, совершенно не принимая во внимание то, что они могут испустить здесь, в Сёиндзи дух и лечь костьми под храмовыми соснами... По утрам их встречает голод, а ночью подстерегает пронизывающий холод. Они поддерживают жизнь, питаясь ботвой и мякиной. Слух их измучен оглушающими криками и руганью наставника, кости ноют под ударами его кулаков и палки. Все, что они видят, заставляет недоверчиво хмурить брови, все, что они слышат, бросает их в холодный пот... Приходящие в Сёиндзи монахи обладают красотой Сун Ю или Хэ Яня, а тела их источают повсюду яркий свет здоровья. Проходит время, и они становятся столь же тощи и измождены, как Ду Фу или Цзя Дао* - кости, плотно обтянутые бледной кожей... Однако остался бы хотя бы на мгновение в Сёиндзи хоть один из этих монахов, если бы не был без остатка предан своей цели, отринув тело свое и самую жизнь?"

* Здесь перечисляются поэты и мыслители древнего Китая. - Прим. ред

Вот к таким, истинно погруженным в дзэн ученикам, причем как в Сёиндзи, так и в других храмах, расположенных в соседних провинциях, куда в качестве учителя приглашался Хакуин, и была обращена его наставническая деятельность вплоть до шестидесяти пяти его лет. Зимой 1750 г., когда ему было шестьдесят пять, он пустился в гораздо более длительное путешествие, отправившись в- провинцию Харима, к западу от Осака, для того, чтобы провести серию лекций в храме Рёкокудзи. Всю последующую весну он учительствовал в храмах, расположенных в соседней провинции Бидзэн. По пути домой он сделал остановку в Киото и оставался там несколько месяцев. Он читал лекции в резиденции состоятельного горожанина по имени Ецуги Масаюки. Когда Хакуин пребывал в Киото, среди учеников-мирян, приходивших к нему за советом, был знаменитый художник стиля бундзин Икэ Тайга.

В то же самое время Хакуин стал уделять больше внимания литературе. Первая его публикация - "Вступительные рассуждения о Дхарме к лекциям по Записям Ши-гэна" ("Сокко-року кайэн-фусэцу") - появилась в 1743 г., когда автору исполнилось пятьдесят восемь лет. За ней последовали "Записи о комментариях Сэн-дая к строфам Холодного пика" ("Кандзан-си Сэндай-кимон"), а через четыре года - "Сонные слова страны снов" ("Кайан кокуго"). Эти три работы входят в число важнейших его произведений и являются записями бесед и лекций. Они предназначены прежде всего опытным ученикам, хорошо знакомым с классической китайской дзэнской литературой. В них чувствуется зрелость Хакуина. Они являются высшей точкой развития его творческих сил. Ученики, описывавшие его в те времена, говорят о страшном, бескомпромиссном дзэнском наставнике, "сияющая сила" которого была такова, что ее "острота и могущество не давали возможности даже приблизиться к нему".

Тогда же Хакуин стало осознанно делать шаги в сторону того, чтобы распространить свое учение среди населения других местностей. Для жителей Хара, равно как и для крестьян соседних деревень, Хакуин никогда не был недостижимой фигурой. Судя по всему, он был в высшей степени убежден, что благодать дзэнского учения должна быть разделена между всеми людьми. Ранговые, классовые или половые различия теряли почти всякий смысл, когда на другой чаше весов оказывалось самое важное в жизни - достижение кэнсё, духовное самопробуждение, достигнутое через видение собственной сущности. "Вот главное богатство этой вселенной, - говорил наставник людям. - Если вы обладаете им, то это значит, что вам очень повезло и вы стали подлинно добродетельным и мудрым человеком вне зависимости от того, кто вы: лодочник или извозчик, прислуга или гувернантка. Однако, если вы не обладаете им, то вы бедны и невежественны и находитесь на самой низкой ступени, даже если являетесь императором или даймё".

Вплоть до самой смерти Хакуин жертвовал своими силами и временем ради того, чтобы его аудитория становилась все шире. Примером самого простого способа объяснения основ своего учения могут служить нехитрые рисунки тушью, которые он тысячами раздавал крестья нам, бесконечным потоком приходившим к нему за наставлениями. Для них же в последние пятьдесят лет своей жизни он составил десятки книг, как в прозе, так и в стихах, которые ошеломляют разнообразием стилей и жанров. Некоторые из них были написаны на классическом японском литературном языке, другие же, отдавая дань массовой моде того времени, он составил, используя выражения и стиль различных народных диалектов. Безумные или бессмысленные стихи, сказки, пародии на популярные песни, зашифрованные вирши, пародии на медицинские рецепты и даже загадки - все они становились колесницами, которые разносили его учение о кэнсё. При этом, благодаря необычайному литературному таланту, он создавал свои произведения, не искажая смысла своего учения.

Изобретательность и желание отыскать лучшие приемы приведения людей к важнейшему опыту, опыту просветления, заставили его составить новые и весьма оригинальные коаны, в число которых входит знаменитый "Звук хлопка одной ладони". Приблизительно к шестьдесят пятому году своей жизни он стал назначать этот коан начинающим ученикам вместо обычного в таких случаях коана о "му"*.

* "Обладает ли собака природой Будды?" Ответ: "My". - Прим. ред.

"Когда мне было двадцать один или двадцать два года, я возгорелся великой решимостью, напряженно и целеустремленно посвятив себя коану о "му" и день и ночь. Однажды ночью... когда мне было уже двадцать три года,... я внезапно испытал великое пробуждение. Я хотел, чтобы другие тоже каким-нибудь образом смогли приобрести такую мощь,... чтобы проникнуть в Великое. С тех пор и уже в течении сорока пяти лет я руковожу ими и учу, причем не только своих родственников или друзей, но вообще всех людей, старых и молодых, высокого или низкого положения. Я насаждал в них сомнение относительно их Самости, я назначал им для работы коан о "му", я использовал великое разнообразие надлежащих приемов... Нет сомнения в том, что среди людей бесчисленное множество способны испытать огромную радость достижения просветления.

Однако пять или шесть лет назад мне пришло в голову наставлять всех своих учеников, прося их услышать хлопок одной ладони, и я обнаружил, что это бесконечно лучше, чем все другие приемы наставления, которыми я пользовался раньше. Ученики, использующие этот метод, тратят гораздо меньше времени на возбуждение великого сомнения и достигают больших результатов в занятиях дзадзэн. Превосходство этого приема над другими подобно различию между облаками и грязью" (4).

Судя по всему, большие монастырские комплексы в Киото оставались совершенно непричастными к карьере Хакуина, причем не только в период его странствий, но даже тогда, когда он в качестве наставника читал лекции в храмах и областях, окружавших столицу. Что же касается храма Мёсиндзи, который был главным в линии, к которой принадлежал Сёиндзи, то очевидно, что часть его духовенства все же знала о деятельности этого чудесного провинциального проповедника с востока страны. Один из представителей Мёсиндзи - выдающийся ученый и священнослужитель Мутяку Дотю - сделал в своем дневнике особую запись о том, что на почетном месте одного из центральных залов храма были вывешены два свитка с образцами каллиграфии Хакуина. Если судить по дате записи, это были относительно ранние его работы. Возможно, они были созданы тогда, когда Хакуину было около пятидесяти лет, то есть до того периода, когда его каллиграфический стиль обрел свою простоту и монументальную мощь. И тем не менее, Дотю удивлялся "невыразимой силе и динамичности" этих творений кисти наставника.

Специально для чтения лекций в Мёсиндзи и равном ему по значению храме Тофукудзи Хакуин был приглашен в возрасте шестидесяти шести лет, в период временного, трехмесячного пребывания в Киото. В качестве ос- новы он взял тогда текст "Записок Лазурной скалы". Среди тех, кто принял участие в этом собрании, были жрицы трех императорских храмов, причем одна из них была дочерью императора.

По некоторым замечаниям, которые Хакуин делал в ходе своих лекций в возрасте семидесяти лет, мы можем ясно понять, насколько он был убежден в зрелости и глубине своего учения: "Какой предмет я не взял бы для объяснения вам, будь это даже кусок камня, он сразу же превращается в слиток чистейшего золота. Не имеет значения, где я - сижу ли, шучу ли или просто разговариваю с людьми. Я все равно вращаю при этом великое колесо Дхармы".

Четыре года спустя, весной 1763 г. стало совершенно очевидно, что возраст и болезни постепенно ослабляют общее состояние наставника. Ученики Хакуина могли своими глазами видеть, как он теряет свою обычную жизнеспособность и внимательность. Проведение лекций истощало его. "Казалось, был израсходован запас той невероятной силы, которой он наполнял свое наставничество". К середине же зимы признаки старости стали еще более явными. Монахи предполагали, что грядущей весной наставник закончит чтение лекций, и боялись, что он не сможет вообще принимать участия в делах. Однако Хакуин не обнаружил большой склонности к прекращению наставничества, но был, тем не менее, вынужден "разделять место проповедника" со своими учениками, такими, как Торэй. С приходом следующего года наставник официально ушел с поста настоятеля храма Сёиндзи, передав его своему ученику Гэнро.

На восемьдесят первом году жизни, весной Хакуин, объявив во всеуслышание, что не будет больше принимать учеников, отправился в паланкине в Эдо, для того, чтобы надолго остановиться в незадолго до этого построенном Торэем храме. Шесть месяцев он пребывал в нем. Известно, что каждый свой день он посвящал наставничеству, причем в число его учеников входили весьма высокопоставленные чиновники.

Следующую весну и лето Хакуин посвятил отдыху, наслаждаясь водами горячих источников на Идзу. Зима же застала его в Рютакудзи - в храме, незадолго до этого построенном под руководством наставника в соседней провинции Мисима. В Рютакудзи он читал лекции по собственному произведению "Ядовитые тычинки в зарослях колючек" ("Кэйсо докудзуй"). На этих лекциях присутствовало более двухсот пятидесяти монахов, многие из которых раньше числились в учениках наставника. Монахи собирались в Рютакудзи со всей страны, поскольку многие из них не сомневались, что увидят учителя в последний раз. К середине лекционного курса Хакуин так ослаб, что не мог продолжать его вести, и вынужден был передать право чтения Торэю.

Новый 1768-й год он встретил в Рютакудзи. В самом конце зимнего периода упражнений он был вынужден оставаться в постели, причиной чего стало заболевание, описанное врачами как "избыток сладости" (возможно речь идет об осложнении, связанном с сахарным диабетом). Было прописано слабительное, которое, вкупе с долгим сном, позволило наставнику восстановить силы. Весь год он чувствовал себя достаточно хорошо, так что смог удовлетворить просьбы трех близлежащих храмов и отправиться туда читать лекции. В двух храмах он провел беседы, длившиеся несколько дней. Предметом их было "все, что приходило в голову" наставнику. Однако такое напряжение вновь ослабило его. Когда же один из монахов предположил, что Хакуину следует приостановить свое наставничество хотя бы до тех пор, пока он не почувствует себя лучше, тот как обычно ответил: "Что усталость по сравнению с тем голодом, который терзает моих учеников".

Последний месяц жизни Хакуина лучше всего описан в "Жизнеописании" Торэя:

"В одиннадцатом месяце наставник вернулся в Сёиндзи. Было совершенно ясно, что его состояние стало еще более тяжелым. В шестой день двенадцатого месяца поднялась ужасная буря. Дождь наполнил воздух, удары молний с яростью обрушивались на землю. На следующий день явился врач Фуругори для того, чтобы проверить пульс наставника.

- И что вы думаете? - спросил тот.

- Ничего необычного, - ответил врач.

Наставник обругал его:

- Может ли человек называться опытным врачом,

если не может заметить, что его пациенту осталось всего

три дня жизни?

Тогда было позволено прийти почтенному господину Яманаси. Были вынесены доски, чтобы можно было ходить по снегу, но наставник, сделав несколько шагов, был вынужден остановиться.

На десятый день наставник призвал к своей постели ученика Суйо и вверил тому ведение своих дел после смерти.

На закате следующего дня наставник задремал и, лежа на правом боку, спал необычайно спокойно. Один раз он громко простонал "у-нннн" и ушел от нас.

На пятнадцатый день состоялись похороны. Дул свирепый ветер и был дождь, из-за чего мы были вынуждены отложить сожжение. Оно состоялось на следующий день, причем среди пепла были еще найдены останки... Они напоминали голубые драгоценные камни - подлинные плоды жизни наставника, которая была наполнена медитацией и мудростью. Массы людей заполнили место, где производилось сожжение, и многие из них вели себя подобно тем демонам, толпа которых при сожжении Будды пыталась урвать для себя его мощи. Вследствие этого останки наставника были распределены на три части и заключены в ступы, помещенные в трех его храмах".

Через два года после смерти императорским указом Хакуин был удостоен почетного титула синки докумё в ранге дзэнси ("наставника дзэн"). В 1884 г. император Мэйдзи присвоил ему высший из принятых в Японии рангов "наставника страны" (кокуси) - сёсю.


Дзэнский наставник Хакуин как человек


Торэй так описывает Хакуина: "[его] движения были тяжелы, размеренны, будто у быка, а взгляд пронзителен, как у дикого тигра". Этот словесный портрет находится в соответствии с небольшой статуей наставника, которая по сей день строго взирает на всех приходящих в святилище в Зале основателя в Сёиндзи, с многочисленными автопортретами и рассказами учеников Хакуина. Внушительная фигура выдавала в нем огромную физическую силу, а также властный характер, свидетельствуя о том, что он был человеком решительным, самостоятельным и бескомпромиссным.

Однако Хакуин вовсе не был воплощением строгости и суровости. Видеть отблески простых, человеческих его качеств мы можем в некоторых замечаниях, добавленных Торэем к "Жизнеописанию". Они содержат анекдотические описания привычек и слабостей учителя, которые позволяют построить всеобъемлющий портрет этой разносторонней личности.

Так, Хакуин питал чрезмерную страсть к сладостям. Очевидно, эта его слабость была хорошо известна в дзэнских кругах, так как Торэй рассказывает, что, когда он первый раз пришел в Сёиндзи на встречу с наставником, то принес в качестве подарка целый мешок купленных в дороге сладостей. Исключительной любовью Хакуина также пользовалась лапша из ямса. Нам известно, что, когда в храмовой кухне готовилось торо-родзиру (блюдо, приготавливаемое из истолченного горного ямса), "было достаточно одного только звука растираемого в ступе ямса, чтобы, в предвосхищении, рот наставника наполнился слюной, а глаза стали узкими". Как и большинство японского духовенства, Хакуин любил сакэ. В "Жизнеописании" рассказывается об одном инциденте, когда наставник, которому было тогда около двадцати пяти лет, остановился перед входом в храм, для того, чтобы перед началом серии суровых упражнений принять еще одну чашечку сакэ. Согласно историку дзэн Рикугава Тайуну, Хакуин в первые десять лет, когда он был верховным настоятелем Сёиндзи, не позволял себе пить сакэ. Позже он пил в умеренном количестве, утверждая, что делает это исключительно в "лечебных целях". Кроме того, Хакуин имел привычку курить. Он курил, по крайней мере, с двадцати пяти лет. Однажды он решил бросить курить, испугавшись, что нарушает предписания Будды. Он взял свой мешочек для табака и трубку-кисеру и выбросил их в рисовом поле. Более того, чтобы разорвать все связи с этими предметами, он стал колотить по ним посохом до тех пор, пока они окончательно не скрылись в грязи. Позже он снова начал курить, оправдывая себя тем, что это позволяет ему "отдохнуть от насущных проблем и учительских обязанностей". Торэй, отличавшийся строгостью в исполнении всех предписаний, рассказывает, что иногда, заходя в келью Хакуина, он замечал, что наставник в спешке прячет за спину непотушенную трубку.


________________________________________

1.) Кабэ Сосе . Хакуин сё дзендзю 6 , рр. 155-156

2.) Хакуин . Дзендзисю рр. 397-398

3.) И в "Диком плюще", и в Гусиной траве" Хакуин утверждает, что вернулся в Дайсёдзи для того, чтобы уха живать за Сокудо, несколькими годами раньше, а именно в 1708 г., сразу после ухода из Сёдзу-ан. Мы же следуем хронологии, приведенной в "Жизнеописании",-точка зре ния которой кажется более убедительной.

4.) "Цветы-копья" ("Ябукодзи"). Хакуин-осё дзен-сю 5 рр.324-325








О тексте



В оригинале текст "Дикого плюща" состоит из четырех частей (четырех канов, то есть книг), из которых вторая состоит еще из двух частей. Однако для удобства я поделил перевод на четыре главы, причем счел возможным ввести по всему тексту дополнительное разделение и заголовки для них.

Избранное самим Хакуином заглавие этого труда состоит из названий двух распространенных в Японии растений: кидзута - дикий плющ (hedera rhombea) и маннегуса (sedum lineare). Неизвестно, какому из них сам автор отдавал предпочтение. Судя по всему, он имел в виду особенности каждого них. Вместе с тем, само слово ицу-мадэ-гуса буквально означает "до каких пор - травы" или "как долго - травы" (китайское прочтение тех же иероглифов дает: "стена" - "рост" - "трава"). В ранней японской литературе оно обычно значило краткость земного бытия, но здесь могло обозначать склонность названных трав бесконечно расти и умножаться, что можно рассматривать как забавный намек на несомненное качество самого Хакуина - быть в постоянном движении.

В "Диком плюще" Хакуин упоминает некое божество, названное им самим Ицумадэгуса мёдзин, то есть Божество дикого плюща. Там же автор говорит, что до тех пор, пока это божество стоит на страже, дзэнская Дхарма не исчезнет, даже если ложные учения "наводнят страну". Имя Ицумадэгуса мёдзин, очевидно, придумано самим Хакуином. Возможно, этим автор хотел подчеркнуть, что его сочинение может сыграть важную роль, удерживая от ложного учения последующие поколения учеников даже после его смерти. Сходное значение имеет слово маннегуса (буквально "тысячелетняя трава" или "вечная трава").

"Дикий плющ" написан канси - особой формой китайского стиха. Она развилась под воздействием другой любопытной формы - кёси, "безумной поэзии", - и была очень распространена во второй половине восемнадцатого века, переживая во времена Хакуина вершину своей популярности.

Каждая строфа состоит из обычного набора из семи рядов иероглифов, так что на первый взгляд может показаться, что она поддается прочтению так же, как и традиционная форма японского стиха канси (то есть с учетом того, что порядок слов в японском тексте изменен в соответствии с синтаксисом китайского языка). Однако отличительной чертой этой поэзии Хакуина является то, что во многих случаях нельзя определить значение фразы без учета того, что в ее состав могут входит идиомы японского простонародного, часто вульгарного языка, игра слов и эксцентричные выражения, характерные как раз для "безумной поэзии".

Прочтение такого рода письма не представляло особой проблемы для современников Хакуина, однако в настоящее время для большинства читателей оно представляет собой почти непреодолимую преграду. Нет сомнений, что это обстоятельство является исчерпывающей причиной того, что "Дикий плющ" остается почти неизвестным среди широкого круга современных японских читателей. И это тем более печально потому, что это произведение является уникальным самоописанием, чрезвычайно редко встречающимся среди таких грандиозных фигур дзэн-буддизма, каким был Хакуин.

Остаются непонятными причины, по которым Хакуин доверил свою автобиографию столь причудливому посреднику. Возможно, он рассчитывал на то, что произведение, написанное в столь модном в те времена стиле, привлечет к себе больше читателей. Однако, может быть, что он таким образом попросту развлекал себя в последние годы жизни. Нет сомнения в том, что ответ на наш вопрос лежит на пересечении указанных причин. Как бы то ни было, чрезвычайно трудно средствами перевода составить представление о том, сколь увлекательна по сути такого рода поэзия, которая основана по большей части на искусстве владения словом и изобретательности и которая является - это необходимо признать - поэзией только формально. Этот перевод является прозаическим, в чем он следует традиции некоторых современных японских изданий, в которых китайский стих переведен несколько упрощенным японским литературным языком.

Приложение содержит перевод "Предисловия" к известному сочинению Хакуина "Ясэнканна" ("Задушевные беседы в ночной лодке"), которое, вместе с этим "Предисловием", было опубликовано отдельно десятью годами раньше появления на свет "Дикого плюща". Позже, когда Хакуин принял решение включить текст "Ясэнканна" в "Дикий плющ" почти без изменений, он, разумеется, был вынужден опустить "Предисловие". Я счел нужным поместить его в нашем издании в виде приложения, так как оно содержит подробное описание существенных особенностей техники медитации самоосознания (найкан), о которой упоминает третья глава "Дикого плюща".

Даты приводятся в точности так же, как они даны в тексте, то есть не по европейскому календарю, а в соответствии с лунным, который использовался в Японии до эпохи Мэйдзи. Это, в частности, значит, что день рождения Хакуина (двадцать пятый день двенадцатого месяца 1685 г. по лунному календарю), и день его смерти (одиннадцатый день двенадцатого месяца 1768 г.) согласно европейскому летоисчислению приходятся на 19 января 1686 г. и 18 января 1769 г. соответственно. При этом, однако, изменена была японская система счета возраста, по которой человеку исполняется один год в день его рождения. Таким образом, в тексте в каждом указании возраста был вычтен один год.

"Дикий плющ" был опубликован в 1766 г. Часть издания отпечатана была в Сёиндзи, в храме Хакуина, а часть - в Сидоан, храме в Эдо, который был резиденцией ученика Хакуина Торэя. Настоящий перевод основан на ксилографическом издании Сидоан (на этом же тексте основывается издание текста ёмикуда-иси в "Хакуин Дзэндзисю" Токива Дайдзо). Для перевода одной из версий известного произведения Хакуина "Задушевные беседы в ночной лодке", отличающейся текстуально от более ранних его рецензий (этот текст является заключительной частью нашей книги), было использовано издание "Ясенканна фуроку", недавно выпущенное киотоским Институтом изучения культуры дзэн.


Мне хотелось бы выразить свою особую признательность двум работам: "Хакуин Осе сэден" ("Подробная биография священнослужителя Хакуина") Рикугава Тайуна и "Хакуин Осе Нэмпу" ("Хронология жизни священнослужителя Хакуина") Като Сёсюна. Первая из них стала для меня неоценимым источником информации о многих аспектах жизни и учения Хакуина. Аннотация и индекс ко второй помог мне в поиске и определении имен людей и названий местностей, упоминаемых в "Диком плюще". На последнем этапе моей работы оказались необычайно полезными советы, которыми со мной поделился Есидзава Кацухиро, глава бюро переводов Института изучения дзэн. Господин Есидзава, результатом работы которого является серия изданий основных произведений Хакуина, снабженных подробнейшим комментарием, был так любезен, что ответил на мои вопросы и великодушно предоставил в мое распоряжение собственные труды, большая часть которых еще не опубликована. Я уверен, что по завершению его работы на свет появится полное и каноническое издание произведений Хакуина, так что я, будучи, вероятно, первым, кто высоко оценил труд этого ученого, не буду последним. Впереди нас ждет переоценка - хотя, возможно, запоздалая - жизни и творчества Хакуина, основание которой подведено в исследованиях Есидзава. Они же послужили толчком к этому переосмыслению. И наконец, мне хотелось бы поблагодарить Университет Отани в Киото за грант, предоставленный для моей работы.


.









Дикий плющ

Глава 1. Подлинный дзэн


Посвящение и жизнь в вере

Дзэнское странствие

Преодоление преграды

Сёдзу-родзин

Сознание просветления

Послесловие


Опасности ложного учения

Всякий, кто намерен достичь Пути, который приводит к просветлению, должен без устали вращать колесо четырех величайших обетов. Но ты все равно окажешься на трех путях зла, пусть даже тебе удастся проникнуть сквозь врата недвойственности, если у тебя не появится сознания просветления (сознания бодхи) (1). Наставник прошлого Цы-мин, будучи учеником в Фэньян, вел жизнь, полную трудностей. Он принял себе за правило проводить в бдении долгие ночи, не обращая совершенно никакого внимания на пронизывающий холод, который так известен живущим к востоку от Реки, и не позволяя себе задремать ни на миг. Если демоны сна приближались к нему, он говорил себе: "Несчастный, достойный жалости человек! Что ты себе позволяешь? В этой жизни ты не можешь и одного слова произнести так, чтобы это пошло на пользу другим. После твоей смерти никто не вспомнит и единого звука из того множества слов, что ты изрек за всю свою жизнь". И при этом он колол себя в бедро шилом (2). Вот, поистине, пример тысяче грядущих поколений.

Всякий, кто назовет себя членом семьи дзэн, должен прежде всего достичь кэнсё, которое есть воплощение Пути Будды (3). Жестоко мошенничает тот, кто называет себя последователем дзэн, но при этом не достиг кэнсё.*

* Кэнсё - доел, "видение природы [Будды]" - особое состояние сознания, в котором сознание расширяется до бесконечности и достигается переживание единства всего сущего. - Прим. ред.

Да, обыкновенный негодяй! Даже Камасака Тёхан не так бесстыден был в своем обмане (4).

Обычно говорят про восемь школ буддизма в нашей стране (5). Это доктринальные школы, которые занимаются освоением сутр и комментариев к сутрам; школа Чистой земли, последователи которой непрерывно воспевают имя будды Амиды; школа дзэн, члены которой составляют линии Риндзай, Сото и Обаку. Самой выдающейся называют дзэн. Однако в последнее время ее члены занимаются "молчаливым озарением", то есть не делают ничего, а сидят на одном месте, подобно безжизненным деревянным истуканам (6). Как вы считаете, что, кроме такого сидения, считают они первейшим предметом своего интереса? Они необычайно умело достигают состояния "благородного мужа", которому "больше нечего делать". Самозванные "благородные мужи", они всю жизнь разыгрывают эту роль, поглощая огромное количество прекрасного риса и проводя дни в дремотном сидении (7). Плащ-касая и ряса, которые они носят как буддийские священнослужители, - не более, чем обман. Неподалеку от меня живет один старый наставник, который целый день только и делает, что сидит в своей келье, стучит в деревянную рыбу и громким голосом распевает "наму кара тару но...". И правда, с его шеи свисает плащ, однако этот человек на самом деле ни разу не испытал кэнсё. Мне хотелось бы спросить у него, что же обозначают слова "тора я я", которые следуют после "наму кара тару но..." Я сказал бы ему, что они значат: "Будущее существование ужаснее голодного тигра"!(8) Я знаю стих, который воздает должное таким достойным пренебрежения ложным наставникам:

Кого все люди сторонятся?

Что в мире отвратительней всего?

Грязный крошащийся уголь?

Скользкие плесневелые дрова?

Протухшее масло?

Извозчик?

Перевозчик?

Злая мачеха?

Скунсы?

Комары?

Вши?

Навозные мухи?

Крысы?

Нет -лживый монах.

О монахи! О наставники! Не можете же вы все, все до единого стать ворами! "Ворами", то есть теми последователями дзэн "молчаливого озарения", воровством которых наводнена ныне вся страна.

Повсюду, где распространилась школа дзэн, "покинувшим дом" является всякий достигший кэнсё и оставивший дом рождения и смерти, а не тот, который бросил родной очаг только ради того, чтобы обрить свою голову. Существуют же такие люди, которые шатаются по стране и без всяких оснований на то восклицают: "Я покинул дом! Я священник! Я монах!" Если у них хорошо получается, то они преуспевают в том, чтобы обманом выманивать у мирян, владеющих домами, милостыню и подношения (9).

Может ли кто в этом мире поддерживать свое существование, подобное тонкой нити, без дома? О чем свидетельствует слово "мирянин"? "Мирянин", "хозяин дома" противоположен "покинувшему дом", "священнослужителю". Жизнь в миру ненадежна, это тяжелая бесконечная борьба. Возделывая землю, занимаясь торговлей, посещая лавку, мирянин постоянно встречается с трудностями. Он не знает передышки в этом мире рождения и смерти. Именно поэтому время от времени он совершает приношения духовенству, накапливая таким образом благие деяния, которые позволят ему в будущем разорвать узы рождения и смерти.

В свою очередь наставник, для того, чтобы поддержать других на пути к освобождению, разжигает в сердце своем огонь великой веры. Испытав кэнсё, он раскрывает глаз несравненной мудрости и посвящает себя неустанному труду ради великого дара Дхармы, ведя за собой своих последователей прямо к освобождению на пути буддийских патриархов.

Духовенство и миряне поэтому подобны двум колесам одной повозки. Вперед они движутся вместе. Печально видеть в наши времена большое число священнослужителей, которые жизнь свою проводят в сидении, подобные деревянным колодам, с удовлетворенным видом иссушая себя "молчаливым озарением". Такие не способны даже самих себя спасти от уз рождения и смерти; как же они могут помочь мирянам улучшить карму. Однако они не допускают даже мысли об этом и спокойно принимают приношения, не испытывая ни малейших угрызений совести. Скажите мне, разве не воры такие священнослужители?

В тот день, когда родители отпускали их из семьи для того, чтобы те стали буддийскими монахами, никто не мог и подумать, что их дети станут ворами. Но это произошло, и произошло потому, что существуют ложные наставники, учения которых весьма похожи на истину. Они забрасывают свои сети, отлавливают простых, многообещающих мальчиков и превращают их в слепых безволосых тупиц. Такие наставники приносят в миру огромное количество зла, чернота которого превосходит тьму пяти великих прегрешений (10). Проповедь закона - ответственность, несоизмеримая ни с чем. Принимать на себя ее тяготы следует только после тщательных размышлений.

В период Сётоку (1711-1716 гг.) в провинции Тотоми умерла некая девушка. Вскоре она вселилась в тело своей младшей сестры и рассказала о том, какие страшные мучения она испытывает в аду. Она молила: "Защити меня! Соверши обряды, раздай постную пищу наставникам, читай "Сутру Каннон* десяти строк". Спаси меня от ужасов Ада крика" (11).

Услышав ее рассказ, люди спросили: "В день твоих похорон, когда ты лежала в гробу, священнослужитель, отмеченный величайшей добродетелью, явился и возжег ради тебя благовония в качестве приношения. Что же стало причиной, что ты родилась вновь в таком жутком месте?"

"Добродетельный священник! ? - воскликнул дух. - Какая дурацкая шутка! Он со своими бесконечными разговорами о "дзэн молчаливого озарения" вверг бесчисленных молодых людей и девушек во зло. Он и сам теперь попал в ад и останется здесь надолго, будьте уверены. Он превратился в демона в обличье коровы. Когда я видела его последний раз, он тащил на себе сверкающую жарким огнем колесницу. Связавшись с ним в день похорон, я сама попала в ад. Вот причина моих страданий".

Число людей, с которыми случилось то же, что и с этой девушкой, огромно. Прочитать об этом можно в "Повестях о деяниях и их последствиях" Судзуки Сёсана (12).

В начальные годы периода Кёхо (1716-1735 гг.) я был приглашен в один из храмов провинции Каи (13). Несколько почтенных наставников из этого храма пришли помочь мне. Ведя меж собой глубокие и разнообразные беседы о Пути, мы засиделись далеко заполночь.

Один из священнослужителей, понизив свой голос почти до шепота, сообщил нам следующую историю. "Неподалеку от этих мест произошло нечто сверхъестественное. Жрецом одного из крупнейших синтоистских храмов овладел дух лиса (14). Он стал возносить молитвы, прибег ко всем тайным искусствам, которыми владел, однако ничего не помогало. Но случилось так, что его племянник был настоятелем дзэнского храма в провинции Синано, и к нему был отправлен посланник, рассказавший о злоключениях, постигших дядю. Племянник был крайне встревожен и немедленно отправился в паланкине к святилищу.

Прибыв на место, он первым делом отправился прямо в покой несчастного жреца, крепко держа в кулаке сип-пэй (бамбуковую палку) (15). Оказавшись рядом с дядей, он откинулся назад, изогнулся и с яростью в глазах прорычал:

- Откуда ты явился, дух лиса? Немедленно убирайся отсюда! Если ты не подчинишься, я вышибу тебя этой вот дубиной.

- А знаешь ли ты, к кому обращаешься? - ответил дух. - Своим сиппэем ты не сможешь даже задеть меня. Ведь я - верховный настоятель такого-то храма из та

кой-то провинции.

Услышав, какое имя слетело с губ дяди, племянник немедленно отбросил сиппэй прочь и в почтении сложил ладони.

- Вы были великим и весьма добродетельным буддийским наставником, - сказал он. - Что же повлекло за собой столь позорное возмездие?

- Много лет назад, - поведал дух, - я совершил ошибку, исповедывая ложную Дхарму. Теперь я расплачиваюсь за это.

- Ложную Дхарму? - удивился племянник, - Что вы имеете в виду?

- Дзэн "не-деяния", "не-рожденного". Увы мне, вот какому учению я последовал (16).

Но в буддийских сутрах есть слова "не-рожденный" и "бессмертный". Отчего же это учение считается столь преступным? Заслуги от проповеди такой Дхармы превозносились на страницах писаний. Об этом возвестили золотые уста самого Будды. Он сказал: "Можно собрать все сокровища мириад миров и отдать их ради блага чувствующих существ, однако заслуги от проповеди одной только строки закона все равно будут несравнимо большими' . Однако, если спокойное, неподвижное сидение в состоянии 'не-рожденного" является преступлением против Дхармы, не будет ли тогда преступным кашель, плевок и простое движение рукой?

-Начинать проповедь Дхармы, - ответствовал дух, - следует с величайшей осторожностью. В прошлом священнослужитель в течении пятисот рождений

пребывал в теле лиса, искупляя грех, заключенный всего в двух словах "Не может" (17). Но слово "не-рожденный" в десять раз хуже двух этих слов. Оно овладевает

юношами, покинувшими дом ради того, чтобы в монашестве проникнуть в буддийские истины, и высасывает из их ничего не подозревающего ума всякое бесстрашие и жизненную энергию. Я рассказал тебе все этого для того, чтобы ты искупил совершенное мною прегрешение, ибо оно до сих пор стоит на моем пути к избавлению от страданий.

-Как же вы явились сюда, о почтенный наставник? - спросил буддийский наставник духа.

-Теперь я Инари Мёдзин (18), - отвечал тот. - Я избрал своим обиталищем святилище в окрестностях столицы. Совсем недавно я научился передвигаться по воздуху. Много ходить по земле я не в состоянии, и все из-за этих собак. Нет большей неприятности! (19). Разные делишки позвали меня в Эдо, и на пути домой я решил осмотреть ближайшие области. Я опустился здесь, в провинции Каи, для того, чтобы побродить по земле. Меня заметил жрец этого храма и начал кидать в меня камни и осыпать тяжкими проклятиями. Я сам не успел понять, как произошло, что я оказался в его теле.

- Забудем о том, как вы измучили его, - сказал тогда наставник. - Это никак не поможет вам изменить карму, препятствующую вашему освобождению. Я умоляю

вас, оставьте его и поселитесь здесь. Сосредоточьте все силы на том, чтобы исчерпать вашу дурную карму.

- Прекрасная мысль! - воскликнул дух. - Вы, разумеется, правы. Как это верно сказано: забыть о всех прошлых рождениях, раз уж получил новое существование (20).

Я сделаю то, о чем вы меня просите, и освобожу его.

Сказав так, он улетел прочь.

Поистине, нет ничего ужаснее для священнослужителя, чем проповедь нечистой Дхармы".

"Удивительнейшая история, - заметил я, когда почтенный наставник закончил рассказ. - Она должна послужить бесценным уроком и предупреждением, особенно в наши дни, когда учение дзэн находится в столь плачевном состоянии и клонится к упадку. Правда, нам не следует позорить имя наставника, родившегося вновь в виде духа лиса, повторяя его вновь и вновь. Подумайте о наследниках нашего учения. Не думаете же вы, что они с радостью узнают о его судьбе, не расстроятся и не ужаснутся?"

Все находившиеся там наставники сложили перед ним руки в мольбе не разглашать имени. По их щекам струились слезы. Однако брови некоторых покрылись капельками пота (21).

Звук капель дождя, стучащих по листьям осенним, укрепляет душу,

Но не может сравниться с таинственным великолепием облаков при закате, источающих теплый свет полям золотого зерна (22).


Рассказы из детства


Давным-давно, когда я был еще ребенком, моя мать потрепала меня по голове и, посчитав на пальцах дни, сказала: "Сын, ты должен всегда относиться с почтением к божеству святилища в Китано, ведь ты родился в двадцать пятый день двенадцатого месяца второго года Дзёкё, во втором часу утра - с первым криком петуха. И год, и месяц, и день, и час находятся под знаком быка. Но двадцать пятый день, как известно, особо установлен для поклонения Божеству быка" (23).

Вот почему мне всегда казалось, что я имею некоторое сродство с этим божеством.

В те времена был священник из школы Нитирэн по имени Нитигон-сёнин (24). В провинцию Идзу он явился из местности под названием Кубоканэ и стал здесь известен как проповедник, сила речений которого ни кем не может быть превзойдена. Он читал лекции в Сёгэн-кёдзи, храме школы Нитирэн в Харе. В качестве исходного текста своих выступлений он брал наставительные послания Нитирэна (25). Люди со всех окрестных деревень собирались послушать его. Подобно облакам, они собирались в огромные массы. Я был на одной лекции с матерью и слышал, как он с ужасающими подробностями описывал мучения, которыми отличен каждый из восьми горячих адов. От этих его речей колени каждого слушателя начинали дрожать, а печень почти что замерзала от леденящего душу страха. Разумеется, я - маленький мальчик - не был исключением. Все мое тело сотрясалось от смертного ужаса.

В ту ночь, даже оказавшись под защитой материнской груди, я не смог привести свои мысли в порядок. Я не мог заснуть, всю ночь всхлипывал, а мои веки распухли от слез.

Я вспоминаю один случай. Моя мать решила помыть меня. Она любила, чтобы вода в ванной была горячей, словно кипяток, и не успокоилась до тех пор, пока девочка-прислуга не заполнила печь дровами до отказа и не разожгла огонь, сверкающий, словно адское пламя. Безумные его языки метались во все стороны, словно морские волны. Вода в ванной начала бурлить и клокотать, издавая свистящие громоподобные звуки и вызывая во мне панический страх. Я испустил тогда столь громкий крик ужаса, что, казалось, лопнут ленты из волокон бамбука, на которых держались ковши с водой.

Тогда со всех сторон сбежались встревоженные люди, решившие, что со мной случилось нечто ужасное. "Ты обжегся?" "У тебя живот болит?" - восклицали они. Моим ответом стал нескончаемый поток слез.

Был только один человек, поступок которого возымел действие, - Маруя Хатиро, муж моей старшей сестры. Он схватил меня за плечи и прокричал мне прямо в ухо: "Если ты собираешься и дальше реветь, объясни сейчас же, отчего! Ты орешь хуже, чем слабая девчонка. А ну-ка говори, в чем дело!"

"Я скажу только маме, и больше никому", - проговорил я сквозь слезы.

После того, как все удалились в задние покои, я опустился на колени перед своей матерью. Застенчиво обхватив себя руками, я рассказал ей о том, что напугали меня тяжкие рычащие звуки, которые доносились из котла.

"Не пойму, чего же ты испугался в простой булькающей воде", - сказала на это моя мать.

"Ты не понимаешь, мама. Я не могу туда залезть: мои колени дрожат и кровь стынет в жилах. Ведь то же самое будет, когда я весь предстану перед пылающим пламенем ада. И что же мне делать? Можно ли хоть как-нибудь спастись? Неужели мне так и придется спокойно сидеть и ждать до тех пор, пока не придет смерть? Может быть, ты знаешь какой-нибудь способ; расскажи мне о нем. Я хочу знать все об этом. Пожалей меня! Спаси меня! Невыносимые мучения, и они не оставляют меня ни днем, ни ночью. Я больше так не могу".

"Разговаривать об этом в старой темной бане мы не можем, - отвечала моя мать. - Давай завтра пойдем и найдем себе приятное и чистое место. Я обещаю, что расскажу тебе все, что тебе хотелось бы узнать об этом важном деле".

Я чувствовал себя вполне удовлетворенным, так что даже согласился залезть в ванну. Когда женщины отправились домой, многие из них пожелали узнать, что же все-таки было причиной моих слез, но моя мать ответила им:

"Нет. У этого мальчика в голове очень важные мысли".

"Ну посмотрите только на его лицо, - засмеялись они. - Такое впечатление, будто ничего и не произошло... А столько было шума". Они удивились, потеряли ко мне всякий интерес и вернулись к своим делам.

В ту ночь я погрузился в спокойный и благословенный сон. Мои глаза открылись только после восьмого часа утра, гораздо позже, чем я просыпался обычно. Проснулся же я от шума, который создавали молодые голоса и который исходил из святилища Тэндзина перед нашим домом. Стайка ребят, моих товарищей по играм, кричала и вопила необычайно возбужденно. Я выпрыгнул из кровати и выскочил наружу, чтобы увидеть, что же там творится. Дети нашли воронят и теперь скакали вокруг них, свистя и споря, кто ударит птенцов сильнее. Я рванулся было вперед, намереваясь принять участие в этом состязании, но осадил себя. Мои мысли тянули меня обратно в дом. Мы ведь условились, что именно сегодня мать посвятит меня в величайшую тайну, - вот что должно быть для меня на первом месте. Я развернулся и скрылся в доме.

Я застал мать за неторопливой беседой со старым врачом по имени Итикава Гэндо. Я подошел к одной из раздвижных дверей, сел за ней и принялся ждать, когда беседа завершится. Прошло немного времени, за дверью появился Гэндо, попрощался с моей матерью и ушел.

Я приблизился к ней и, с кислой миной на лице, провел руками по своим волосам. "Мама, у меня чешутся волосы. Мне очень плохо. Я прошу прощения за беспокойство, но не могла бы ты расчесать и вновь заплести мне прическу".

Она воскликнула: "Господи! Что это взбрело тебе в голову?"

Со всех сторон высунулись головы тех, кто мог услышать ее голос и прибежал узнать, что случилось.

"Он говорит, что у него чешутся волосы и что ему от этого очень плохо. Он хочет, чтобы я заплела их", - отвечала им моя мать.

Они отвечали: "Понятно. Потом он расскажет, что солнце встает на востоке".

Мать попросила служанку принести коробку, в которой лежали гребни, и отвела меня в дальний конец комнаты рядом с террасой. Я же сказал девушке, принесшей гребни, что ей можно идти и не ждать, пока меня начнут расчесывать. Служанка медленно удалилась, с любопытством поглядывая через плечо.

Когда мы остались одни, я вежливо опустился на колени прямо перед матерью и обратился к ней: "Я очень виноват. Но помнишь, что ты обещала мне этой ночью. Если ты знаешь, как избежать пылающих огней ада, то ты должна мне это рассказать и спасти меня от грядущего ужаса".

Мать отвечала: "Сын, ты знаешь, что я ничего от тебя не скрываю. Но давай сначала разберемся с твоими волосами, а после этого мы сможем уделить внимание и твоему вопросу тоже".

Я возражал: "Сначала расскажи, а потом делай с моими волосами все, что хочешь. Ну пожалуйста, расскажи".

"Нет, - сказала мне мать, - Сначала волосы".

Мы долго так спорили, и наконец, заглянув прямо ей в глаза, я вдруг понял, что она в действительности не знает, как мне помочь. Этой ночью он просто солгала мне, когда увидела, что иначе мои слезы не унять. Что ж, подумал я, если это только игра, то я попытаюсь вновь.

Я вскочил, вскинул подбородок и направился прочь, когда она вдруг остановила меня и сказала: "Подожди немного, мальчик. Я все скажу. Тебе следует всегда почитать божество святилища Китано".

Я ликовал. Подставив голову, я позволил ей расчесать мне волосы, а когда она закончила, я отправился к семейному алтарю, вычистил его, повесил там изображение Тэндзина и возложил цветы. Затем я возжег благовония и принялся без остановки повторять имя божества. С той самой ночи я знал "Сутру Тэндзина" почти наизусть (26). Каждую ночь в час быка [около двух часов ночи] я вставал с постели, возжигал божеству благовония и совершал перед ним поклоны. Я молил его об освобождении от сверкающего пламени, которое поджидало меня в аду.

Мой отец очень разозлился. "Маленький лентяй. Ночью не спит, жжет дорогое масло. Такой молодой, а уже читает сутры. Чего хорошего ты от них ждешь?"

"Господин, - перебила его мать, - ты сам забыл о своих религиозных обязанностях, а теперь хочешь, чтобы другие их тоже не исполняли. То, что наш сын хочет читать сутры, - это прекрасно. И не пытайся его остановить".

В те времена огромную популярность в народе обрела игра со стрельбой из лука, причем как среди детей, так и среди взрослых. Для нее были особые игрушечные лук и стрелы. Я принял решение в тайне ото всех набить себе руку в стрельбе. Раздвижная дверь, покрытая бумагой с изображенными на ней хризантемами, казалась мне подходящей целью. Я поставил себе задачу попасть в глазок, расположенный в центре одного из цветков, и самозабвенно отдался этому занятию.

В нашем доме была картина, изображавшая поэта Сайге, стоящего под ивой. Ее приобрел мой старший брат, а автором ее был художник по имени Рюи (27). Брат очень ею дорожил и всегда держал ее в нише токонома. Но случилось так, что одна моя стрела каким-то образом пролетела далеко от цели и пробила в картине дыру прямо в левом глазу Сайге.

Все мое тело задрожало, когда я понял, что случилось. Сложив свои ладони перед собой, я воззвал к Тэндзину и просил его прийти мне на помощь: "О великое божество из Китано, я поручаю себя в твои руки. Прошу, пусть капля твоего безбрежного сострадания и сила твоего чудесного обета защитит меня. Пусть это мое деяние останется безвестным".

Пока мое тело тряслось и обливалось потом от страха, мой брат тихо и незаметно для меня вошел в дом. Обнаружив поврежденную картину, он сорвал ее и кинулся в комнату матери. Его лицо было искажено гневом. Положив картину перед ней, он взорвался: "Посмотри, до чего дошел твой маленький подлец! Видишь, что он натворил!" Немного успокоив себя таким образом, он вышел из комнаты, покинул дом и пошел куда глаза глядят.

Мать уставилась на меня с грозным видом, однако даже не попыталась отругать. Я вновь заплакал. Я испытал тогда сильнейшее внутреннее потрясение. "О Тэндзин, - думал я, - ты весьма странное божество, ведь ты не в состоянии скрыть даже такое относительно малое происшествие. Как же я могу полагаться на тебя в деле спасения от адского пламени?"

В ту ночь я, как и обычно, в час быка покинул постель и совершил подношение цветами и благовониями. Крепко закрыв глаза и сложив перед собой ладони, я говорил: "О великое божество Китано, я полностью отдаю себя в твои руки. Если в твоей власти спасти меня от пылающего огня ада, заставь дым этого благовония подняться вверх словно по прямой линии. Если же ты не в состоянии помочь мне, то пусть дым расходится во все стороны".

Некоторое время я сосредоточено стоял с закрытыми глазами и сложенными ладонями. Затем я открыл глаза. О счастье! Благовонный дым поднимался вверх, прямой, как струна! Я вновь закрыл глаза и принялся размышлять о том, какое мне выпало счастье. Когда я открыл глаза вновь, сердце мое упало: дым клубился и распространялся во все стороны! Так моей вере в могущество Тэндзина был нанесен сильнейший удар. Сколь несчастным мальчишкой я был!

Я слышал, что никто из буддийских или синтоистских божеств не в силах превзойти могуществом бодхисаттву Каннон, которая оказывает помощь всякому, кто нуждается в духовной поддержке. Тогда я поспешил заняться чтением "Сутры Каннон" (28), и уже через несколько ночей она словно отскакивала у меня от зубов. Утром и ночью без передышки я распевал ее вместе с "Сутрой Тэндзина".

В конце концов меня посетили такие размышления: "Судя по всему, это чтение сутр не принесет большой пользы, сколько бы сил и времени я на это ни потратил. До сих пор мне страшно даже тогда, когда к моему телу подносят прижигание для лечения".

В наши края заехал театр марионеток. Он давал представления в местечке, которое называется Сува. Они разыгрывали пьесу "Шляпа-котел Ниссина-сёнина" (29). В ней владетельный Токимунэ, камакурский регент, задавал священнослужителю школы Нитирэн Ниссину такой вопрос: "Чувствует ли жар пламени человек, посвященный в учение "Сутры Лотоса"?"

"Истинный ученик, - отвечал Ниссин, - может без вреда для себя пройти через бушующий огонь. Он также может нырять в воду без страха утонуть".

Тогда Токимунэ решил проверить его. В огне был накален лемех, и им сковали руки Ниссина. На голову ему надели раскаленный докрасна котел. Ниссин же прошел через все испытания с полнейшим равнодушием. На его лице даже появилась улыбка.

Это произвело на зрителей глубочайшее впечатление. Когда пьеса подошла к концу, они стали распевать в унисон с хором святое имя "Сутры лотоса" - "наму мёхо-рэнгэ-кё, наму мёхо-рэнгэ-кё..."

Эта история заставила меня задуматься. "Если человек является священнослужителем такого же уровня, что и Ниссин, то он способен спасти себя от адского пламени. Стану буддистом и буду таким же, как он".

Я сообщил матери о том, что мне как можно быстрее хотелось бы покинуть дом и стать монахом.

"Я просто удивляюсь, как много ты интересуешься тем, попадешь ты в ад или нет, - сказала она, - Мне кажется, что нам так или иначе придется разрешить тебе то, к чему ты стремишься".

С того самого дня я посвятил все свое время изучению буддийских сутр. Я также прочел целиком одну антологию дзэнских поэтических высказываний (30). Это заняло два месяца: я начал на двадцать пятый день девятого месяца одиннадцатого года Гэнроку [1698 г.], а закончил на двадцать пятый день одиннадцатого. Вот каким образом вновь показало себя мое сродство с божеством Китано.


Посвящение и жизнь в вере


Мне было четырнадцать лет, когда, отправившись в храм Сёиндзи, я стал монахом. Весной того же года я стал прислуживать Нёка-роси (31). Это было время, когда я усердно изучал конфуцианское Пятикнижие и проштудировал поэтическую антологию "Вэнь-сюань" от корки до корки (32). Когда же мне исполнилось восемнадцать, в качестве спутника Кин Сюсо я отправился в город Симидзу, где нам было позволено присоединиться к монашескому собранию в Дзэнсодзи (33). В храме шли лекции, и в одной из них была вскользь упомянуто имя Янь-тоу Перевозчика. Пожелав узнать больше о жизни этого наставника, я достал список сочинения "Похвала истинной школе" (34). Вместе с Кином мы прочитали его, и тогда я узнал, что Янь-тоу встретил ужасную смерть от рук разбойников.

Открытие это весьма обескуражило меня. Ведь говорят же, что Янь-тоу был из тех людей, которые приходят раз в пятьсот лет - подлинный дракон своего времени! Но если даже такой человек при жизни может с легкостью стать жертвой нападения и даже быть убитым горсткой разбойников, отчего же мне, простому мелкому монаху, надеяться на то, что я сумею после смерти избежать трех путей ада? (35). Из этого я заключил, что буддийский монах есть самое бесполезное существо на земле.

"Что за небесное наказание обрушилось на меня! Не было в жизни моей более горького дня, чем тот, когда позволил я бритве коснуться моей головы! Взгляните на меня! Я выгляжу как нищий бродяга. Но я не могу вернуться в мир, ибо это было бы величайшим позором. Но столь же унизительно было бы ускользнуть незаметно и найти в воде свою могилу. Одно понятно теперь: моя жизнь в вере достигла своего предела, и мое нынешнее положение ужасно и достойно жалости".

Три дня, мучимый тяжкими мыслями, я лежал неподвижно на своем ложе. Оставаясь в монашеской келье, я отощал, ведь моя жаждущая пищи глотка не получила за все эти дни и зернышка риса.

Пятьдесят невыносимых дней! И все эти дни, не упуская из памяти то, что мне осталось еще жить, я не мог забыть горящие огни ада. Я размышлял, взвешивал свою жизнь так и эдак и пришел, наконец, в следующему выводу: поскольку, судя по всему, мне не представляется возможности избежать трех адских путей, я могу сложить свои руки и прыгнуть прямо в горящую бездну вместе с какой угодно ношей.

В то время я не видел иной возможности провести остаток жизни. Я решил все свое внимание сосредоточить на изучении каллиграфии и сочинении стихотворений на китайском языке. Пусть мне достанется высочайшая награда как самому блистательному художнику своего века. Я познакомился с величайшими поэтами и писателями эпохи Тан: с Ли Бо, Ду Фу, Хань Юем и Аю Цзунь-юанем. Я изучал образцы каллиграфии Сонэна и Есэцу (36).

Наступил следующий год, и я отправился в странствие на юг провинции Мино. Меня влекли туда рассказы о человеке, чье имя было Бао-родзин. Он обитал в Дзиун-дзи в деревне Хино к северо-западу от замка Огаки (37). Говорили, что никто из наших современников не мог сравниться с ним в области поэзии и литературы. Я отправился к нему вместе с несколькими монахами. Прибыв в Дзиундзи, мы обратились за разрешением остаться и в тот же день поселились в храме Бао.

Не было храма, который мог бы сравниться с Дзиундзи по бедности. Ученики вынуждены были сами добывать себе пропитание и топливо. Что же касается Бао, которого называли "Диким конем Мино", то он по натуре своей оказался человеком тяжелым и резким, как кремень, и производил поэтому чрезвычайно отталкивающее впечатление. Свой яд он изрыгал повсюду, причем всем, вне зависимости от ранга или способностей, доставалась равная доза: В результате всего этого монахи, с которыми я прибыл, вскоре озаботились проблемой, как бы ускользнуть и спастись от этого старика. Наконец они решили прервать свои занятия и отправиться восвояси.

Я же был убежден, что даже обыскав всю страну, трудно найти учителя, равного Бао по образованности. И в этом убеждении я был одинок. Что же касается его свирепости, то я просто не позволял ей напугать меня. Сохраненные про запас деньги моей матери, взятые мною в путешествие, могли обеспечить меня всем необходимым: рисом, топливом и даже такими богатствами, как мисо и сею. Таким образом, мне не о чем было волноваться. Я пообещал себе, что не стану покидать храм в поисках нового учителя даже в том случае, если мне будет грозить смерть.

Вот почему я оставался наедине с собой и сидел на корточках, наблюдая как монахи в спешке собирают пожитки, возбужденно вскрикивают и переговариваются, а затем отправился мыть себе редис. Я и не догадывался, что Бао подошел и встал надо мной - до тех пор, пока не услыхал его голос: "Эй, журавль [каку]! Юные птенцы разлетаются по случаю хорошей погоды, не так ли?" (38).

Нас осталось двое на все случаи жизни: и на ясную, и на дождливую погоду. Однако Бао находил себе удовольствие в Огаки, и он отказывал себе в этом удовольствии только в том случае, если шел сильный дождь. Поэтому люди, жившие вокруг храма, стали называть безоблачную погоду "погодой Бао" (39). Я оставался при храме один и в тишине предавался чтению. Единственным учеником Бао был некто Онбадзан - достаточно известный поэт (40). Часто он появлялся у меня и помогал мне в сочинении длинных стихотворений. Поначалу мы вместе сочиняли сто строк, причем Онбадзан писал первую, а я - следующую. Мы заканчивали свою сотню очень быстро - часто только пара благовонных палочек успевала сгореть (41).

Однажды днем я сидел один в храме и размышлял. Внезапно меня будто озарила мысль, что даже если произойдет невероятное, и мое мастерство возрастет до такой степени, что мои стихи превзойдут Ли Бо или Ду Фу, то и тогда я не смогу после смерти уберечься от трех адских дорог. И вновь я погрузился в меланхолию, с грустью оплакивая то состояние, в котором оказался.

Случилось так, что мой взгляд обратился к террасе, на которой стоял стол, а на нем несколько сот старинных книг разложены были в стопки для проветривания. Как только я увидел все это, я испытал неописуемый прилив радости. В спешке я возжег благовония и прочитал отрывок из сутр. После этого я совершил три глубоких поклона и взмолился: "О Будды десяти сторон света! О боги, стоящие на страже Дхармы! Я полагаюсь на вас. Если существует путь, по которому я должен следовать остаток своей жизни, то, прошу вас, укажите мне его".

Я медленно приблизился к столу и закрыл глаза. Затем я протянул вслепую руку и вытащил из кипы какую-то книгу. Три раза в знак почтения поднял я ее над головой. Только тогда я раскрыл глаза и понял, что в руках у меня величайшее из сочинений - "Побуждение ученика пройти сквозь препятствия дзэн!" (42)

Я был вне себя от радости. Осторожно раскрыв трактат, я уставился на слова, которыми был заполнен лист бумаги передо мной. Я пролистал книгу и остановился там, где описываются величайшие трудности, которые много лет назад пришлось преодолеть китайскому наставнику Цы-мину, когда он был еще учеником и учился под руководством дзэнского наставника Фэнь-яна.


Дзэнское странствие


Пришел следующий год, я отправился в Хофукудзи в Хорадо и присоединился к числу монахов, находившихся под водительством Нандзэна-осё (43). В честь Нового Года Нандзэн сочинил стихотворение, увидев которое, я составил свое, применив те же самые рифмы:


Потрясая мечом Тайя, морозным кулаком,

Он вновь вызывает миру весну.

Благословенный свет заливает келью настоятеля -

То почтенный дядюшка Юг совершает приношения

Новому Году (44).


Вернувшись в Дзуиндзи, я преподнес стихотворение Бао. Он посмеялся и заметил: "Несомненно, в течение этого лета твое положение среди монахов станет более высоким" (45).

Предсказание Бао оказалось совершенно справедливым. В собрании под руководством Нандзэна насчитывалось шестьдесят человек. Ближе к концу года я получил ранг третьего старшего монаха. Мне был в это время двадцать один год.

А весною следующего года в Дзуиндзи явился монах по имени Эсё, мой младший брат по Дхарме (впоследствии он стал известен как Кайре, а его резиденцией стал Гэнрюдзи) (46). Шаг за шагом он выследил меня, проделав путь, которым я шел в Дзуиндзи. Когда он прибыл, за душой у него не было ни одной монеты. Храм Дзуиндзи, как я уже говорил, был крайне беден, так что не могло быть и речи о том, чтобы позволить Эсё остаться. Самое лучшее, что можно было придумать, это найти для него временное пристанище в ближайшем храме.

Вскоре я отправился в Обама, что в провинции Ва-каса, для того, чтобы присутствовать на лекциях по "Записям Ши-гэна", которые читал наставник Банри (47). Возобновив там старые знакомства, я разузнал, в каком храме позволено было бы остаться ради продолжения практики поиздержавшемуся монаху. Некий монах, заявив, что не знает такого места поблизости, все же предположил, что можно отправиться в храм Сёдзюдзи, расположенный в Мацуяма в провинции Иё. Земли замка Мацуяма плодородны, местные жители благоденствуют, и все это весьма благоприятно для монаха, кошель которого пуст - прося подаяние, он сможет содержать себя. Вернувшись в Дзуиндзи, я предложил Эсё отправиться со мной в Мацуяма. Он согласился и вскоре занял свое место в монашеском зале Сёдзюдзи (48).

Мы пребывали летом в Мацуяма, и слухи о том, что местный храм посетили весьма разносторонне образованные монахи, достигли ушей военного наместника высокого ранга, семья которого служила правящему клану в течение многих поколений. Он пригласил в свою резиденцию пятерых из Сёдзюдзи для беседы и чаепития. Я был одним из тех, кому выпал жребий идти.

Пришел назначенный день, и мы отправились в его обиталище. Мы обменялись словами приветствия и несколькими замечаниями относительно погоды, после чегохозяин вынес показать нам коллекцию рукописей. У него было около двенадцати свитков, среди которых были и образцы каллиграфии. Хозяин признался, что некоторые из них он не в состоянии разобрать, и при этом монахи с усмешкой посмотрели в мою сторону.

Среди рукописей была одна, очертания иероглифов которой были не вполне правильны. Ни один прием чтения не помог нам угадать, о чем гласили эти надписи. Пока остальные восседали с нахмуренными бровями, покачивая озадачено головой, я взял этот свиток и написал на обратной его стороне иероглифы "свекровь" и "старуха". Присутствующие вскинули брови и сжали кулаки.

"И что же это все значит?" - спросил один. "Ну, это понять не легче", - пробормотал другой. "Теперь вообще ничего разобрать не могу", - сказал третий. "Пожалуйста, старший монах, - попросили они, - слезьте со своего высокого сидения, спуститесь в наш относительный мир и расскажите, что это значит".

Тогда я посвятил присутствующих в свою маленькую шутку: "Спуститесь ниже облаков. Вот эти два иероглифа значат "Трудно... прочитать..."" Монахи откликнулись громкими взрывами смеха и хлопками в ладоши (49).

Был там один свиток, находившийся в двойной деревянной коробке, которая, в свою очередь, была закутана в мешочек из тонкой дорогой парчи. Пока его вынимали наружу, мы смотрели на него со смешанным выражением удивления и почтения. Надпись была образцом каллиграфии Дайгу Сотику (50). Ощущением подлинности и слаженности были наполнены и динамичные удары его кисти и те слова, которые он выбрал для надписи. Все в ней было именно так, как и должно было быть. Я подумал тогда: "Вот произведение подлинно просветленной деятельности". Эта надпись значила для меня много больше, чем все остальные свитки, так что мой интерес к ним тут же угас. Как только мы вернулись в храм, я удалился в свою келью и разложил собственную небольшую коллекцию надписей и рисунков, которая состояла из нескольких каллиграфических тетрадей, специально для меня записанных, надписей и рисунков, которые были сделаны по моей просьбе (и которыми я необычайно дорожил), а также нескольких образцов моей собственной кисти. Связав все в узел, я отправился на кладбище, поставил их у могильного камня, напоминавшего формой яйцо, и поджег. Я сидел там до тех пор, пока огонь не поглотил их без остатка.


Преодоление преграды


С тех самых времен я считал "Побуждение ученика пройти сквозь препятствия дзэн" своим наставником. Я возобновил свои упражнения и без жалости к себе выполнял их днем и ночью. Читая "Три учения буддийских патриархов" (51), я натолкнулся на одну фразу и тут же радостно вскочил с места. Монах, посвятивший себя изучению Великой колесницы, сравнивался там с бревном, плывущим по реке: не приставая ни к одному, ни к другому берегу, оно в конце концов доплывает до океана.

Весной же, по настоянию монаха, брата моего по Дхарме, я отправился в Фукуяма и присоединился к монахам храма Тэнсёдзи. Поскольку мои упражнения были тяжелыми и принудительными, я удалился в черную, словно деготь, пещеру, ведь если я шел куда-нибудь или даже тогда, когда был занят чем-либо, я был не в состоянии обращать внимание на что-либо, кроме упражнений (52). Пришла осень, и я отправился назад вместе с группой хорошо знакомых мне монахов.

Мы обошли берега моря в Майко и побережье Сума, видели курган поэта Хитомару и могилу Ацумори, миновали поля Мояно и леса Икута (53). Но перед лицом столь знаменитых мест мои глаза оставались слепы. Всю дорогу мне казалось, что мы вообще никуда не идем, и я один стою на дороге, а деревья, люди и дома движутся мимо меня по направлению на запад.

Прошло около двух недель, и мы вернулись домой. Моя семья, родственники и друзья собрались приветствовать меня, ведь им не терпелось услышать рассказы обо всем дурном и хорошем, что я пережил во время странствия. Однако в ответ на расспросы они не услышали ничего, кроме какого-то неприветливого неразборчивого хмыканья: "Гм... гм...", и были поражены. Они обвиняли меня в том, что я сильно изменился и стал вообще странным типом.

Однако все мое поведение в то время полностью находилось в соответствии с известными рассказами о том, что пришлось испытать в течение многих столетий другим преданным дзэн ученикам. Например, известно, что наставник страны Кандзан двадцать раз путешествовал по Великому восточному тракту, пройдя его весь, но, подходя к подножию горы Фудзи, так ни разу и не взглянул на нее (54). По сей день я помню, сколь глубокое впечатление произвела на меня эта история, когда я услышал ее в первый раз. Я преисполнился восхищения наставником Кадзаном, которое с годами не ослабло.

Спустя некоторое время я достиг того места "Побуждения ученика пройти сквозь препятствия дзэн", в котором повествуется о вечно плачущем бодхисаттве. Он услыхал голос, который обращался к нему невесть откуда, говоря, чтобы он в одиноком своем пути не смотрел ни направо, ни налево, не глядел ни вниз, ни вверх, ни в других четырех направлениях. Я уверовал в эти слова (55) и стал относиться к ним как к коану. Возможно, в них причина того, отчего я стал так глупо выглядеть с точки зрения окружающих.

Приблизительно в то же самое время до меня дошли известия о том, что в провинции Этиго проживает монах, который получил печать Дхармы от наставника линии Обаку Эгоку Домё (56). В храме Эйгандзи в той же провинции вскоре должны были состоятся лекции по трактату "Око людей и богов", и это было весьма кстати, так что с наступлением весны я в сопровождении трех монахов отправился в город Такада. Сразу по прибытии я принялся за поиски монаха, о котором столько слышал. Вступив с ним в длительный диспут, я смог в подробностях выяснить, насколько глубоко его понимание дзэн, и я понял, что он далек от приписываемого ему просветления.

Я был разочарован. Дав обет семь дней провести в упражнениях, не обращая внимания ни на что другое, я скрылся в глубине святилища, посвященного местному божеству провинции. Даже сопровождавшие меня монахи не знали где я и чем занят. Поиски оказались бесполезны, и все решили, что я в тайне покинул храм и отправился восвояси.

Была уже седьмая и последняя ночь упражнений. Около полуночи моего слуха коснулся удар колокола далекого храма. Внезапно тело и сознание полностью меня покинули. Из самой глубокой скверны я восстал совершенно чистым. Я был вне себя от радости, и сама глубина моих легких издала громкий крик: "Древний Янь-тоу жив и здоров!" (57)

Мои крики вызвали из келий монахов, с которыми я путешествовал. Взявшись за руки, они разделили со мной величайшее счастье этого мига. Однако вскоре я стал необычайно гордым и заносчивым. Всякий, кто бы ни встретился, казался мне не более, чем комком грязи.

Принять участие в обсуждении лекций явилось пять сотен монахов. Поскольку обычный монашеский зал был слишком мал, в качестве дополнительного пристанища был испрошен и приспособлен главный зал соседнего храма школы Сото. В главе тридцати человек, которых отправили из основного храма для того, чтобы занять этот зал, был поставлен я в качестве главного монаха. В числе моих подопечных было семь или восемь моих знакомых. Одним из них был монах по имени Дан Дзэн-нин (впоследствии он стал известен как Кёсуй-осё, священнослужитель в храме Риндзайдзи). Он был моим помощником (58). Однажды в величайшем волнении и спешке он прибежал из основного храма. Он говорил, что "новый, необычнейший монах прибыл к нам. Ростом он более шести локтей и смотрит угрожающе. Он расположился прямо у входа в храм, а в руке держит огромную дубину. Он стоит прямо и неподвижно, словно огромное иссохшее дерево. Он кричит и просит разрешения остаться, а голос его груб и отдает произношением области Бандо (59). Он совершенно не похож на монаха, уверяю вас. Не думаю, что было бы разумным позволить ему остаться с нами". Выражение нескрываемого неудовольствия появилось тогда на лицах остальных монахов.

Вскоре Дан прибежал опять. "Они обсудили этот вопрос в главном храме, - рассказывал он второпях, - и решили отослать его к нам. Они считают, что здесь помойка, место для тех, кто их не устраивает или может принести несчастье" (60).

Я приструнил Дана: "Перестань бегать туда-сюда и не уподобляйся слухам, которые сам разносишь по всей округе. Ты отвлекаешь своих товарищей от упражнений. Отчего бы тебе не перечитать "Око людей и богов" и не подготовиться к лекции?"

Но тут в нашем пристанище показался Тё Ёдза, старший монах из главного храма (тот самый, ради которого я прибыл в провинцию Этиго), и привел с собою новичка. Знакомство происходило в обстановке необычайной серьезности и участия: "Вот новый монах, прибывший из провинции Синано. Он останется здесь вместе с вами. Мы поместили его в самый конец списка монахов. Мы полагаем, вы будете столь любезны, что будете к нему внимательны, а также назначите ему какую-нибудь работу - мытье полов или уборку".

Я отвечал: "Не понимаю, почему вы привели его к нам. Среди нас есть семь или восемь монахов, весьма искусных в том, чтобы мешать другим заниматься в зале для упражнений. И вообще, это строение нам не принадлежит: мы сняли его у храма Сото. Не кажется ли вам, что разумнее было бы отослать сюда более серьезно настроенного монаха? При вас этот человек выглядит вполне отесанным, однако когда он поймет, на что похожи остальные, здесь начнется сущий ад. Он не настоящий монах, он принесет несчастье".

Старший монах ответствовал: "Мы рассчитывали на то, что вы справитесь с ним, и поэтому отослали его сюда".

"В таком случае, - сказал я, - мы обязаны подчиниться вашему решению. Однако как только он станет вести себя неподобающим образом, он вернется обратно. Вы согласны?"

Старший монах дал понять, что согласен с поставленными мною условиями. Разрешив этот вопрос, он отправился обратно в храм.

Состоявшееся на следующий день открытие лекций прошло без особых происшествий. Старший наставник обошел монашеский зал и поприветствовал собравшихся. Затем Тё Ёдза явился из главного храма и засвидетельствовал свое почтение. Он взял лежавший на полу экземпляр "Ока людей и богов", полистал его и, указав нам несколько мест, обратился к окружавшим его монахам с вопросами.

"Каково твое толкование этого параграфа", - спрашивал он одного. - "А вот этот? Как ты его объяснишь?" - обращался он к другому. Закончив свою проверку, он удалился, после чего новичок спросил меня: "Это и есть старший монах?"

"Какое тебе дело?" - спросил я.

"Мне кажется, что все, что он сказал, показывает, сколь глубоко его понимание, - ответил тот. - Однако толкование одного места очевидно не было правдоподобным".

Тогда я заставил его самому высказаться по поводу некоторых мест трактата, и он объяснил их одно за другим. Его толкования были ясными и весьма обстоятельными.

В единый миг все присутствующие в зале отказались от своих заключений относительно этого монаха (впоследствии выяснилось, что его имя Каку и что он является учеником наставника по имени Сёдзу (61). Монахи затихли и сидели, объятые страхом. Те из них, которые раньше слонялись по залу и не стеснялись высказывать свое собственное мнение и выносить суждения, казалось, были теперь подавлены внезапным приливом робости. После всего произошедшего я редко видел их лица.

Для меня же это было подобно дождю после затяжной засухи. Мне казалось, что я встретил старого верного друга из родной деревни. Все оставшееся время мы провели в разговорах и спорах о Дхарме, и я не мог желать большего счастья. Вечер последней лекции настал невероятно быстро, и нам пора было покидать храм. Тогда я пригласил Каку к себе, чтобы отдельно расспросить об его учителе.

"Это - старый отшельник по имени Этан Дзосу. Он обитает в обители Сёдзуан в Иияма (62)", - рассказал Каку.

В душе своей я воспылал желанием отправиться в Иияма и засвидетельствовать свое почтение старому наставнику.

"Я надеялся, что ты предложишь это, - отвечал Каку, когда я спросил его, что он думает о моем желании. - Если ты отправишься туда, я пойду с тобой".

И на следующий день, дождавшись удара колокола, возвещавшего закрытие лекций, мы незаметно проскользнули через ворота храма. Мы преодолели перевал на горе Томикура и оттуда направились прямо к Иияма.


Сёдзу-родзин


Когда мы прибыли в обитель Сёдзуан, я получил разрешение и был принят в качестве ученика, и мои пожитки также остались в ее стенах.

Однажды во время "личной беседы" [докусан], когда все мое внимание было обращено к наставнику, он сказал мне: "Обязательство изучать дзэн должно быть подлинным. Как ты понимаешь коан о собаке и природе Будды?"(63) "Я не знаю, куда здесь деть руки и ноги", - отвечал я. Наставник внезапно подался вперед и схватил меня за нос. Резко дернув, он воскликнул: "Вот куда их деть!" Я не мог тогда сдвинуться с места ни взад, ни вперед. Я не смог бы даже издать ни единого звука.

Эта короткая стычка привела меня в печальное состояние духа. Я был совершенно расстроен и подавлен. Несчастный, я сидел на месте, и слезы без остановки текли из моих покрасневших глаз по пылающим щекам.

Наставник пожалел меня и указал несколько коанов, над которыми мне следовало работать:

Башня памяти Су-шаня, Водный буйвол проходит через окно, Смерть Нань-цзюаня, Цветущий куст Нань-цзюаня, Конопляный халат Цзин-чжоу, Сухая палочка для дерьма Юнь-мэня (64).

"Можно справедливо назвать приемником Будды и патриархов всякого, кто одолеет хотя бы один из этих коанов", - так он сказал.

Я почувствовал поднимающийся прилив душевных сил, укреплявший во мне решимость. Днями и ночами я пытался раскусить коаны. Я атаковал их спереди. Я грыз их с боков. Однако передо мной не вставало даже тени понимания. Опечаленный и подавленный, я рыдал в полный голос: "Взываю к царям мрака десяти сторон света и ко всем другим повелителям сонма небесных демонов! Приходите без промедления и лишите меня жизни, если по прошествии семи дней я не найду путь сквозь хотя бы один из коанов!"

Я воскурил благовония, совершил поклоны и вновь обратился к практике. Я не прерывался ни на одну минуту, я не спал. Ко мне пришел наставник, но он выказал полное пренебрежение. "Ты только мучаешь дзэн в своей пещере!" - пробурчал он.

Затем он продолжал: "Ты можешь убираться прямо сегодня и перелопатить весь мир в поисках такого учителя, кто смог бы оживить надежду на то, что будет преодолена "закрытая преграда" дзэн. Но тебе будет легче отыскать звезды на полуденном небе" (65).

Но я подвергнул его слова сомнению. "В конце концов, - рассуждал я, - в стране полно великих монастырей, в которых множество знаменитых мастеров. Они многочисленны, как семена у кунжута или льна. Этот человек всего лишь старик из убогой ветхой богадельни при храме: как нелепо, что им так гордятся! Действительно, лучше уйти отсюда и отправиться в иные места".

Ранним утром следующего дня я, все еще находясь в подавленном состоянии, взял свою чашу для подаяния и отправился в деревню около замка Иияма.

В то время я полностью растворился в своих коанах, не оставлял их ни на один момент. С чашей для подаяния в руках я расположился напротив ворот дома, застыв в каком-то трансе. Из дома послышался крик: "Убирайся отсюда! Ступай своей дорогой!" Однако я был настолько поглощен коанами, что не обратил внимания на этот крик. Это, очевидно, разозлило хозяйку, и она вскоре появилась передо мной, размахивая метлой. Она подбежала, обрушила метлу на мою голову и принялась бешено молотить по ней, как если бы намеревалась вытрясти мне мозги. Моя шляпа из осоки превратилась в лохмотья. Я был опрокинут и упал на землю, полностью лишившись сознания. Я остался лежать, будто мертвец (66).

На улицу вышли соседи, встревоженные происшедшим. С участливым выражением на лице они восклицали: "Посмотрите, что наделала эта старая карга!" и тут же вновь исчезали, запирая за собою двери. Все успокоилось, наступила тишина - повсюду ни единого движения или признака жизни. Какие-то люди, случайно проходившие мимо, удивленно приблизились ко мне. Они подхватили меня и попытались поднять.

"Что случилось? В чем дело?" - спрашивали они.

Как только я пришел в себя и открыл глаза, я вдруг обнаружил, что неразрешимые, неприступные коаны, над которыми я работал, все эти ядовитые цепкие когти, мною пройдены. Пройдены до самых их корней. Они попросту перестали существовать. Я захлопал в ладоши и закричал от радости, испугав людей, которые обступили меня, помогая подниматься с земли.

Раздались крики "Да он сошел с ума! Безумный монах!", и люди в страхе отшатнулись. Они отвернулись от меня и не оглядываясь поспешили прочь.

Я поднялся, расправил одежду и возложил на голову остатки своей шляпы. Блаженно улыбаясь и торжествуя, я сдвинулся с места и медленно побрел обратно в Нарасава, в Сёдзу-ан (67).

Вскоре я заметил старика. Он поманил меня к себе и обратился ко мне: "О достопочтенный, не вышибла ли эта женщина из тебя дух?" Я едва улыбнулся и не издал в ответ ни звука. Старик предложил мне для еды целую чашу риса и после отпустил меня.

С улыбкой на лице я подошел к воротам обители Сёдзу-ан. На террасе возвышался наставник. Окинув меня взглядом, он сказал: "С тобой произошло нечто необычайное. Постарайся рассказать".

Я поднялся к тому месту, где он стоял, и начал довольно подробное повествование об испытанном мной просветлении. Тогда наставник взял свой веер и хлопнул меня им по спине.

"Я искренне надеюсь, что ты доживешь до моих лет, - воскликнул он. - Но ты должен твердо решить никогда впредь не довольствоваться такими пустяками. Теперь все твои усилия должны быть обращены к упражнениям после сатори. Те, кто удовлетворяются малыми достижениями, никогда не продвигаются далее шраваков. Всякий, кому не ведома практика, приходящая после сатори, с неизбежностью кончит тем же, что и жалкие архаты Малой колесницы. Ведь их заслуги ничтожны настолько, что я пожелал бы тебе переродиться в облезлом гноящемся теле старого лиса, нежели стать когда-либо священнослужителем первой колесницы" (68).

Под упражнениями после сатори он разумел следующее: за первым сатори двигаться дальше, посвятить себя непрерывной практике и не останавливаться даже тогда, когда она принесет свои плоды. Продвигаясь по этому пути можно достичь последнего, самого трудного препятствия (69).

Единственное, что требуется, это "постоянно и неотступно посвящать всего себя скрытой практике, добросовестному старанию, ведь это есть сущность внутри сущности" (70). Толпы последователей дзэн "не-рожденности", которые сидят подобно иссохшим пням и "в тишине озаряют" сами себя, гораздо хуже, чем презренные покрытые язвами старые лисы.

Однажды кто-то спросил: "Что есть скрытая практика и добросовестное старание?"

Это вовсе не значит, что следует укрываться в горах или сидеть, подобно деревянному истукану, на скале под деревом "в тишине озаряя" самого себя. Но это значит быть полностью погруженным в упражнения - всегда, во всех ежедневных своих делах, стоя, сидя или лежа. Поэтому и говорится, что практика, сосредоточенная в деятельности, в сотню, тысячу и даже миллион раз выше практики, которая совершается при отсутствии всякого действия (71).

Если, достигнув сатори, ты продолжишь целенаправленно упорствовать в своих упражнениях, удаляя ядовитые клыки и когти пещеры Дхармы, расщепляя ущербные, уносящие жизнь заклятия (72), штудируя самые разные тексты, равно буддийские, так и небуддийские, накопляя великий запас богатств Дхармы, разгоняя колеса четырех величайших обетов, взяв на себя обязательства творить благо для всех живых существ и спасать их, стараясь всякий момент своей жизни преуспеть в дарении великой Дхармы, не имея при этом ничего, совершенно ничего общего со славой или прибылью, какую бы форму она ни приняла, вот тогда ты будешь истинным и законным наследником буддийских патриархов. Награда за это последует большая, чем достижение рождения в виде человека или бога.

"Отчего говорится, что преуспевание в миру является проклятием трех кальп?" (73)

Великое число мужчин и женщин стараются ради благодатного рождения в будущей жизни, желая достичь буддовости, желая быть рожденными в Чистой Земле. Они строго соблюдают правила благочестивой жизни, держатся предписаний, читают и собирают бесчисленные сутры, прислуживают Буддам, приносят дары духовенству, оказывая им почтение низкими поклонами. Они совершают паломничества к различным священным местам страны: Титибу в Бандо, Сикоку на востоке, в Нара и на гору Коя. Они совершают благие деяния тысячами, становясь искусными во всяком тайном мастерстве, известном среди людей. Однако до тех пор, пока они не встанут на Путь, испытав кэнсё и услышав хлопок одной ладони (74), они останутся весьма далеки от буддовости и не обретут даже видения Чистой Земли. То, что в мире почитается добродетельным и благим, есть отрава в трех кальпах.

Каково твое нынешнее существование? Терпя многочисленные трудности и совершая бесчисленные благие деяния ты можешь обеспечить себе перерождение в виде принца, великолепного полководца, могущественного князя, а возможно - главы какой-либо знаменитой семьи. Положение в обществе и богатство окажутся тогда в твоем полном распоряжении, а в кончиках твоих пальцев сосредоточится власть. Без сомнения, ты будешь ликовать, обретя такое состояние и могущество. В этом новом существовании все события прежней твоей жизни будут забыты. Все бесчисленные деяния добродетели, совершенные в прошлом, исчезнут, подобно каплям росы при свете солнца. Будут собраны пре- красные женщины, которые станут твоими женами, зрелыми наложницами, которых ты будешь держать в объятиях. Ты не сможешь даже сосчитать количество слуг и вассалов, которые будут исполнять всякое мелкое твое поручение. И тут появится прекрасное пурпурное платье для жены Чан, чулки из драгоценной прозрачной ткани для наложницы Ли. Сундуки твои, однако, окажутся не столь полными, чтобы выдержать подобные изыски, и ты станешь домогаться чужой собственности, будешь грабить целые состояния, высасывая из людей последние соки, перемалывая в муку бедных. Все эти притеснения станут причиной того, что люди будут испытывать неописуемые страдания.

Нанизывая с избытком одно злое деяние на другое, после смерти ты, несомненно, направишься прямо в местопребывание зла. Тогда ты попадешь на одну из трех адских дорог, в которых тебя будет ожидать бесконечный круг терзаний и страданий, или вновь родишься в одном из восьми трудных пределов (75). Сможет ли теперь кто-либо, после всего сказанного, отрицать, что преуспевание в миру является проклятием трех кальп?

Тогда монах, стоявший рядом, сказал: "Совершенно очевидно, что преуспевание в миру является зловещим для мирского люда. Но все же, это уже не относится к тем, кто вступил на стезю священства". Я ответил, что, напротив, это относится и к буддийским священникам. Однако мне не хотелось распространяться на этот предмет, поскольку он подразумевал рассказы о некоторых из них.

Тогда он спросил меня: "Каким же образом священник может избежать зла, причиной которого является преуспевание в миру?"

Для начала ему следует достичь кэнсё, - ответил я, - взглянуть на свою собственную сущность и встать на Путь. Если он хочет узреть свою собственную сущность, он должен прежде "услышать хлопок одной ладони". Однако он не должен успокаиваться даже тогда, когда он его услышит. Ему следует "остановить все звуки" (76) и пройти один за другим все непроходимые, неразрешимые коаны. Но даже тогда не исчезнут труднейшие из препятствий.

"Но ведь после того, как кэнсё достигнуто и ты встал на путь просветления, не будет уже зла, которое смогло бы поставить тебя в затруднение", - возразил он.

Напротив, существует и такое зло! Оно появится, если ты создашь его сам. Если же ты его не создаешь, вот тогда его и не будет. Однако не спеши с этими рассуждениями, но постарайся для начала достичь Пути. Вот тогда ты сможешь задать себе эти вопросы - это никогда не будет поздно.

Три вида наследования учения (77) необычайно важны. Они - это то, о чем тебе теперь следует заботиться. Он попросил меня: "Расскажи мне о них". В древности кто-то сказал, что высокий человек следует за своим врагом, человек посредственный - за своим благодетелем, низкий же - за уважаемым человеком. "Враг" это тот, который своими порицаниями и язвительными ударами отнимает у тебя силу сердца, печени и иных жизненных органов. Не такой ли человек становится врагом?

Не нужно особо объяснять, кто такие благодетель и уважаемый человек. Огромное количество посредственных и низких людей можно найти даже здесь, среди учеников, находящихся в пределах досягаемости моей колотушки. Но осуждать в этом следует меня самого. Это мой, а не их недостаток, мое преступление. Неужели вы думаете, что если бы у меня были силы, чтобы бить их, они с таким же наслаждением потворствовали себе и оставались посредственными или низкими. Некоторые будут следовать за своими благодетелями, поскольку им так велено будет учителями, которые воспитывают и обучают их, так что те не смогут отказаться.

Посмотрите на меня. Однажды, когда я был в Иияма со старым Сёдзу, он вызвал меня к себе. Он сказал: "Мне известно, что эта горная обитель весьма бедна. Однако я хочу, чтобы ты вернулся сюда и, после того, как мне придется уйти в мое последнее странствие, остался бы здесь до конца своих дней".

"Однако, на ваше счастье, у вас есть старший монах Каку", - промолвил я.

Его ответ быт таким: "Я не могу зависеть от него".

В те времена значение этих слов ускользнуло от меня. То, что именно он сказал подобные слова, мне показалось странным. Однако прошло не так уж много лет, и Каку внезапно покинул нас. Тогда я впервые осознал, сколь ужасающе проницательными оказались глаза старого Сёд-зу (78). К своему стыду, я не смог последовать за своим врагом и стать высоким человеком.


Сознание просветления


Больше всего следует ценить ту практику, которая приходит после того, как сатори достигнуто. Какова эта практика? Это практика, в которой на самом первом месте пребывает сознание просветления.

Много лет назад Гэдацу-сёнину из Касага (79) явилось великое божество святилища Касуга. Оно изрекло: "Со времен Будды Кракуччхандха, всякий без исключения мудрый и выдающийся священнослужитель, которому не доставало сознания просветления, оказывался на путях зла".

Многие годы эти слова оставались в моем сознании и сильно меня тревожили. Я не мог понять их. Является ли бритая голова и монашеская ряса сознанием просветления? Является ли чтение сутр, мантр и дхарани сознанием просветления? Не говоря уже о всех мудрых и выдающихся наставниках прошлого - сама мысль о том, что таким людям может не доставать сознания просветления, казалась мне непостижимой. Однако таково было священное высказывание высочайших уст великого божества из Касуга, который, разумеется, не стал бы болтать всуе.

Впервые сомнения посетили меня, когда мне было двадцать пять лет. Они оставались со мною до сорок первого моего года, когда я наконец проник в самую сущность этого великого высказывания. Внезапно, неожиданно я узрел ее. Она была столь же ясна, как если бы она полностью находилась в моих руках. Что есть сознание просветления? Я осознал, что оно - смысл деяния добра, наделение других дарами учения Дхармы.

Я поклялся, что с этой минуты я буду двигать вперед колеса четырех величайших обетов. Сейчас мне уже более восьмидесяти лет, однако я никогда не оставлял стараний исполнять мою клятву. Я отправлялся во всякое место, куда бы меня ни позвали. Меня нисколько не смущают пятьдесят, сто миль. Я делаю все, что могу, для того чтобы наделить Дхармой всех людей. Очень странно, но нигде в учении и ни в одной записи патриархов Дзэн я не видел ни единого объяснения сознания просветления. Какое необычайное счастье, что великому предсказателю-божеству в Касуга в нескольких выражениях столь удивительным образом удалось превзойти все сутры и комментарии. Для меня нет большей радости.

И теперь, не обращая внимания на то, какие неумелые движения совершает моя кисть, я постараюсь записать самое главное из истории Гэдацу-сёнина. Возможно, это послужит маленьким добавлением к Дхарме, возникающей от сознания просветления.

Много лет назад Мёе-сёнин, уединившись от мира, пребывал в Тоганоо, а Гэдацу-сёнин оставался в его храме на горе Касаги (80). В те времена оба наведывались в святилище Касуга для того, чтобы время от времени совершать службы перед божеством. Когда однажды туда пришел Мёе, само божество открыло двери внутреннего святилища и пригласило его на чистый, духовный диспут, касавшийся всех буддийских сутр и комментариев.

Когда же в святилище появился Гэдацу, дверь перед ним тоже была открыта, однако божество сидело к нему спиной и не пригласило его на диспут. Гэдацу был расстроен и сбит с толку. Он спрашивал себя: "Неужели мое ученичество или моя практика отличается от Мёе? Почему его ты удостаиваешь разговора в любое время, когда бы он ни пришел, но поворачиваешься спиной ко мне? Что это значит? Не противоречит ли обету, некогда данному тобой - распространять свое благословение повсюду и спасать все существа?"

Тогда божество обратилось к Гэдацу. Громкий, благородный голос божественного величия ответствовал: "Ты способен созерцать только мою спину вследствие величины твоих достижений в учении. Тебе не хватает сознания просветления, и это постоянно расстраивает меня". После этого оно вознеслось обратно на небеса.

Погрустневший и унылый Гэдацу поднялся и покинул святилище. Вернувшись в свою келью в Касаги, он начал читать и, держа перед собою лампу, продолжал до самой глубокой ночи, когда все уже покинули святилище. Он остался один, окруженный совершенной тишиной. Внезапно тишину нарушили громкие звуки - что-то двигалось за стенами кельи. Призывая всю свою отвагу и еле ступая от страха, Гэдацу приблизился к окну. Он проделал пальцем небольшое отверстие в бумаге и пристально уставился в темноту.

Ужасное видение, призраки с головами коров и лошадиными мордами, беспорядочно метались, без разбору в диком исступлении и возбуждении нанося удары друг другу, наскакивая и хватая друг друга. Видение напоминало муки и страдания мира борющихся демонов.

Гэдацу не мог остановить непрерывную дрожь всего своего тела, холодный пот прошиб его вдоль позвоночника, его волосы встали дыбом. Вдруг он заметил, что неподалеку от него в торжественном трансе пребывал монах-старец. Гэдацу обратился к нему и дрожащими губами проговорил: "Кто эти ужасные создания?"

Монах отвечал: "Кто эти развращенные звероподобные существа? О! Будь уверен, все это ни чем хорошим не кончится. Даже говорить о них - серьезное преступление. Однако, коль скоро ты спросил, ничего уж не поделаешь. Я расскажу тебе о них.

Прежде эти существа были мудрыми и знаменитыми брахманами, жившими во времена нынешнего Будды. Однако, поскольку они не обладали сознанием просветления, они сбились с благого пути. И так как хорошо известно, кто они такие, с моей стороны было бы неправильно рассказывать об этом подробнее.

Человек может практиковаться необычайно упорно, неутомимо, и продолжать практиковаться в будущем до тех пор, пока на землю не придет Будда Майтрейя. Он способен достичь великого просветления, собрав обширный запас знаний и мудрости, превзойдя в этом бессчетные миллионы других искателей Дхармы. Однако же, несмотря на все, он никогда не приблизится к познанию того, что есть практика после сатори, если он не встретит учителя с незамутненным сознанием. Сознание же просветления будет открыто ему в еще меньшей степени.

Эти демоны всегда рядом. Днем и ночью они ждут благоприятного случая, первой представившейся возможности. Они намереваются увести тебя с собой. Однако даже для таких демонов будет не просто сделать тебя одним из них, поскольку в прошлом в тебе время от времени вспыхивали искры расположения и сострадания, когда ты предлагал свое руководство в делах учения молодым послушникам. Я надеюсь, что не будет слишком поздно, когда ты поймешь, что они так или иначе приносят тебе вред.

"Откуда ты, о благой наставник? - спросил Гэдацу. - Я не видел тебя здесь раньше".

"Я обитаю неподалеку отсюда, - отвечал тот, - близ полей Касуга. Я пришел сюда исключительно ради тебя. Однако мне совсем нежелательно оставаться здесь слишком долго. С приходом зари перестанет быть подобающим, если я останусь говорить с тобой подобным образом. Поэтому я сейчас же прощаюсь с тобой".

Сказав так, он взошел на белое облако и улетел в сторону Касуга, оставив Гэдацу испытывать безграничное чувство благодарности.

В те же времена в Иияма объявились некоторые из монахов, компанию которых я покинул на пути обратно к Эйгандзи. Они хотели, чтобы я вернулся с ними домой в Сёиндзи. Они говорили, что если я откажусь, то они останутся со мною. Я обдумывал, что предпринять, и не мог прийти к решению, и в это время из дома приходит письмо, в котором сообщается, что Нёка-роси заболел и прикован к постели. Я был весьма огорчен и расстроен этой новостью и решил не откладывать свой отъезд домой. Трое монахов, ожидавших моего решения, были очень обрадованы, узнав, что я возвращаюсь, и с нетерпением принялись готовить вещи к предстоящему путешествию.

Проводить нас пришло трое или четверо мирян, - люди, с которыми я поддерживал тесные дружеские отношения все то время, которое мы уделяли совместной практике. Вместе с ними пришел и сам Сёдзу-роси. Они следовали за нами пару миль, пока мы не достигли подножья высоких гор. Здесь тропа начинала карабкаться вверх, становясь все круче и каменистее, так что почтенный роси не смог идти дальше.

Мы обменялись ободряющими словами и уже собрались идти, как вдруг наставник схватил меня за руки и тихим голосом сказал мне такие трогательные слова: "Если ты будешь продолжать практику и у тебя будут ученики, подобные тебе, то ты в полной мере возместишь свой долг перед Буддами и патриархами. Хотя ты и покидаешь эти места, отправляясь ухаживать за больным своим учителем, ты не должен прекращать стараний и быть удовлетворенным скромными достижениями. Теперь тебе следует сосредоточиться с усердием над работой после сатори. Отбрось все, все связи со скверной этого мира, каким бы значительным это не казалось. Поклянись никогда не обращать на это ни малейшего внимания. Возвращайся и вновь навести мою обитель, если у тебя когда-нибудь появится такая возможность".

Он закончил и ушел, и я надолго застыл в поклоне, касаясь головою земли. Мои глаза наполнились слезами, когда я начал взбираться по петляющей горной тропе, уводящей меня прочь от этого человека.


Послесловие


Достигнуто окончание первого раздела. Однако многое еще заставит вспомнить о себе. Следует записать еще несколько стихотворений. Слова сами будут приходить ко мне, я же стану просто бросать их на бумагу и сразу же забывать о них.

Зимой в тринадцатый день двенадцатого месяца второго года Мэйва [1765 г.] (81), в день уборки дома перед праздниками Нового года, обстоятельства сложились так, что я записал эти бесконечно длинные, неуклюжие строки. Затем перед моими глазами ясно предстали три раздела вместо одного, и в тот же день я продолжил свои занятия. В двадцать пятый день того же месяца я отложил перо и погрузился в праздничные хлопоты. Прошло немногим более тринадцати дней, и вот теперь я от скуки записываю эти строки. Первая книга в рукописи теперь занимает семьдесят две страницы, вторая достигает шестьдесят одной, а третья - пятьдесят. Всего получается сто семьдесят девять листов, более двух с половиной тысяч стихов, восемнадцать тысяч иероглифов. Но все они не более, чем жалкая подделка под искусство каллиграфа. Тем не менее они являются приношением Дхарме и способны пробудить сознание просветления. Ведь говорится же, что и благородный муж, сказав тысячу слов, может ошибиться, а низкий человек в той же тысяче может высказать одно слово истины (82). Я записал уже восемнадцать тысяч! О, есть ли среди них хоть одно верное слово?

Какой позор! Мне уже восемьдесят один год, и мой разум не удерживает даже те слова, которые я некогда знал. Рядом со мною находятся два молодых монаха. Прежде, чем взяться за кисть, я попросил их проследить за моими иероглифами. Если хоть один из них окажется неверным, то пусть они покроют меня позором и укажут на ошибку. Этот старый монах не имеет сил даже для того, чтобы осудить самого себя.

Какая жалость, что в эпоху конца закона, в наши последние дни так редко встречаются глубоко понимающие люди. Можно обыскать весь мир и не встретить ни одного такого. Никого, кроме тупиц, не способных отличить простой камень от чудесного нефрита. И я прекрасно понимаю, что люди такого рода, увидев мои записки, воскликнут: "Гм! Эти строки не стоят даже того, чтобы протягивать за ними руку".

Много страниц сокрыто от подобного рода людей в глубине моей неказистой хижины. Ни одно слово в них не способно принести им никакой пользы. Вороны не удостоят рукописи своего внимания, даже если вы обмажете их сладким молодым рисом и развесите на ветвях на тысячу долгих дней. Они даже в лапы их не возьмут, но порвут, словно грубое отказное письмо, растреплют клювом, разбросают куски по земле и, презрительно плюнув, улетят прочь.

Но я не стану огорчаться, если мои записки не вызовут в простых людях никакого интереса. Я знаю, что если найдется некий подлинный искатель Пути, преодолевший преграду, то он, лишь взглянув на эти строки, почувствует себя так же, как если бы вдруг встретил на чужбине старого друга . Исполненный почтения, я скромно передаю свои труды тому проникшему в сокровенные глубины благородному мужу. И пусть они помогут ему пробраться через терновые заросли дремучего леса !

Чистовик первого раздела закончен в пятнадцатый день первого месяца третьего года Мэйва [1766г.]

________________________________________


1.) Четыре великих мировых обета, которые дает бодхисаттва в самом начале своего пути, воплощают идеал махаяны - трудиться ради того, чтобы помочь другим достичь просвет ления, и в то же время стараться углубить собственное пос тижение Пути. Эти обеты таковы: "Сколь бы бесчисленными ни были чувствующие существа, я клянусь спасти их. Сколь бы неистощима ни была страсть, вводящая в заблуждение, я клянусь погасить ее источник. Сколь много ни было бы ворот Дхармы, я клянусь пройти в них. Сколь бы несравненным ни был Путь Будды, я клянусь вступить на него".

"Прохождение сквозь врата не двойственности" объясняется в "Сутре Вималакирти" как достижение состояния абсолютного не-различения, которое превосходит всякие различия в относительности, такие как "Я" и "другие", существование и несуществование. Хакуин отождествляет сознание просветления (сознание бодхи, bodhicitta), которое направляет к просветлению самого индивида, и перечисленные выше четыре обета бодхисаттвы. В "Диком плюще", равно как и во всех других его произведениях, он понимает под сознанием просветления помощь другим, на деление их "дарами Дхармы", то есть учительство и по мощь в достижении просветления.

2.) Цы-мин - это посмертное имя китайского наставника Шишуан Чу-юаня (986-1039), проходив шего обучение у Фэнь-ян Шан-чжао в Фэнь-ян (совр. Шаньси). Об этой местности к востоку от Желтой реки (Хуанхэ), на северо-западе провинции Шаньси, напоминает выражение "ветер к востоку от Реки". История о самоотверженности Цы-мина на пути к просветлению имела для Хакуина особое значение (см. примечание 42 к первой главе). В "Гусиной траве" он рас сказывает, как он обнаружил запись об этом наставнике на полях печатного издания трактата "Побуждение ученика пройти сквозь препятствия дзэн" (см. Hakuin Zenji Shu, p. 398).

3.) Слово кэнсё ("видение своей (истинной) природы") обозначает просветление, сатори, которое иногда именуется кэнсё ёбуцу ("видение своей сущности и достижение буддовости", причем оба этих выражения в данном случае имеют одно значение). Трактат "Сюэ-мо лунь" ("Трактат о пульсе Дхармы"), который традиционно приписывается первому дзэнскому патриарху Бодхидхарме, содержит следующие слова: "Если хочешь овладеть Путем Будды, то следует достичь кэнсё".

4.) Камасака Тёхан - наставник воров, живший в эпоху Хэйан и проворачивавший свои дела, будучи в то же время членом буддийского духовенства. Он является героем пьесы "Камасака" в театре но.

5.) "Восемь школ" - распространенное выражение для обозначения всех школ японского буддизма.

6.) "Молчаливое озарение" (люкусё) - термин, обычно используемый как характеристика традиции школы Сото, которая подчеркивала необходимость одной только медитативной практики без использования коанов. Однако в тех местах, где Хакуин выступает против дзэн "молчаливого озарения", изображая его как дзэн "безжизненного сидения", "недеяния", следует помнить, что его осуждение распространяется на все современные ему учения, включая не только Сото, но также и школу Нэмбуцу линии Обаку. В особенности же здесь имеется в виду учение о дзэн "не-рожденного" (фусё), которое развивалось в пределах собственной для Хакуина школы Риндзай и имела в те времена известный успех. С точки зрения Хакуина, появление подобных подходов к практике дзэн является при чиной того, что от учеников перестали требовать сосредоточенности единственно на активности стремления к обретению опыта просветления.

7.) "Недеяние - вот подлинно благородный муж" (будзи корэ кинин) - такое высказывание из "Записей Линь-цзи" описывает бесцельную активность, отличающую достигшего полного просветления. Однако у Хакуина такие выражения используются в отрицательном смысле: как критика тех наставников, которые повторяют слова Линь-цзи, не имея понятия об их истинном смысле. "Ничего не делать", "недеяние" (будни) и схожие выражения используются Хакуином в качестве оценки тех монахов, которых он считал самодовольными адептами квиетистских подходов к практике, в особенности же последователей учения о "не-рожденном" Банкэя Етаку. Не только здесь, но повсюду в своих сочинениях Хакуин выводит образ буддийского священника, который убеждает учеников в том, что "не иметь мыслей, не иметь сознания само по себе уже есть достижение высочайше го уровня дзэн. Малейшее движение мысли рождает карму, которая свяжет вас с тремя адскими путями... [Вот почему] не следует даже искать буддовости или проповедовать Дхарму" ("Драгоценное зеркало, задерживающее свет"). Вот как еще передает Хакуин содер жание их учения: "Чем бы вы ни были заняты, не нужно стремиться к буддовости или Дхарме. Все двадцать четыре часа, из которых состоят сутки, не делайте ниче го - просто оставайтесь в состоянии безмыслия и не-сознания. Вы Будды - такие, какие есть, - пока вы остаетесь в безмыслии и не-сознании".

8.) "Деревянная рыба", мокугё - круглый деревянный барабан, под стук которого читают сутры. Наму кара тан но тора я я - фраза, с которой начинается "Дхарани великого сострадательного целого" ("Дайхи сю"), которая ежедневно читалась в большинстве дзэнских храмов. Поскольку японский текст дхарани является транс литерацией санскритского оригинала, он совершенно не понятен японскому последователю дзэн. Хакуин, очевидно, находит словам дхарани эквиваленты из разговорного японского языка, так что получается, что старый священнослужитель говорит: "Я обращаюсь с верой (наму) к своему воротнику-кара, и мне больше ничего не надо (таруно, вместо тан но)!" Воротник-кара (иначе ракусу) - кусок ткани, напоминающий нагрудник, который носится на груди и вокруг шеи и является укороченной формой плаща-касая (или каса) - символа буддийского духовенства. Выражение Тора (тигр) я я (восклицание ужаса) становится для Хакуина ответом для старого священника, смысл которого таков: "Лучше оглянись вокруг! Для священнослужителя, не испытавшего кэнсё и при этом наставляющего других, встреча с будущей жизнью станет более ужасной, чем встреча с голодным тигром".

Следующий далее стих, очевидно, имеет китайское происхождение, однако его источник не известен.

9.) Весь следующий абзац посвящен понятиям сюккэ ("покинувший дом") и дзайкэ ("хозяин дома", то есть мирянин). Следует отметить, что Хакуин утверждает, что не имеет совершенно никакого значения, прошел ли человек посвящение или нет. Важно, достиг он ли кэнсё (сатори).

10.) Имеются в виду пять самых страшных злодеяний: отцеубийство, матереубийство, убийство святого, нанесение вреда Будде и деяние, вызывающее разобщение сангхи, то есть буддийской общины. Совершивший один из этих гре хов попадает в самые ужасные области ада

11.) "Сутра Каннон десяти строк" ("Дзикку Каннон-гё", "Эммэй дзикку Каннон-гё") состоит всего лишь из сорока двух китайских иероглифов и десяти предложений. Она входит в состав "Записей Будд и Патриархов" ("Фо-цзу тун-цзи") - китайского трактата, да тируемого эпохой Южной Сун. Судя по всему, именно во времена Хакуина она стала повсеместно использо ваться в Японии как короткий текст для рецитации. Согласно рассказу Торэя ("Жизнеописание", 1745 г., 60 лет), Хакуин стал пропагандировать эту сутру по просьбе высокопоставленного чиновника по имени Иноуэ Хёма. Этот чиновник однажды потерял сознание и смог вступить в прямое общение с Ямой, повелителем ада, который назвал Хакуина единственным, кто способен распространить среди народа сутру. Вот по чему немалая часть "Гусиной травы" была отведена автором для рассказов о том, как различные люди су мели спастись из самых разнообразных тяжелых ситуаций благодаря чудесному действию постоянного чтения "Сутры Каннон десяти строк". Ад крика - один из Восьми горячих адов.

12.) "Повести о деяниях и их последствиях" ("Инга-моногатари") Судзуки Сёсана (1579-1655) содержит историю, рассказанную выше, а также много других, подобных ей. "Повести" были собраны и опубликованы учениками Сёсана в 1654 г.

13.) Следует отметить, что в это время Хакуину было немногим более тридцати лет. Маловероятно, что его могли пригласить в храм в качестве наставника в таком возрасте.

14.) Существовало поверье, согласно которому человек мог подпасть под влияние или стать одержимым духом дикого лиса, которому приписывали иррациональное, злобное поведение.

15.) Сиппэй - лакированная бамбуковая палка двух или трех футов длиной, которая прикреплялась к голове при помощи лозы. Ее носили или держали в руках дзэнские наставники как символ власти и, в случае необходимости, наказывали ею учеников.

16.) Здесь вновь упоминается дзэнское учение о "не рожденном" (фусё), развитое наставником школы Риндзай Банкэем Ётаку (1622-1693). Суть этого учения обычно предавалась так: "Все вещи будут следовать так, как должно, если ты будешь оставаться в нерожденном сознании Будды, которое ты обрел еще при рождении. Не отказывайся от этого ради иллюзорных представлений". Во второй половине XVII в. учение Банкэя обрело большое число последователей по всей стране. Особенно велика его популярность была в центре Японии, то есть в тех областях, по которым путешествовал Хакуин. Хотя он никогда в своих нападках на дзэн "не рожденного" не упоминает имени Банкэя, нет никаких сомнении в том, что, по крайней мере, в ряде случаев, он имеет в виду не просто последователей этого учения, но самого основателя.

17.) Хакуин имеет здесь в виду историю о лисе Байчжана, которая является второй в сборнике "Застава без ворот". Однажды Бай-чжан встретил старика, который рассказал ему об одном из прошлых своих рождений. Старик был тогда настоятелем храма, и кто-то спросил его, может ли просветленный подпасть под действие закона причин и следствий. Старик ответил, что "не может", и был обречен сотню раз рождаться в облике лиса.

18.) Существовало поверье, что бог зерна Инари Мёдзин часто предстает в облике белого лиса, своего по сланца.

19.) Считалось, что собаки способны чуять дух лиса даже в том случае, если тот принимает человеческий облик.

20.) "Рождающийся вновь забывает о своем прежнем существовании". Это высказывание из "Фахуа цзин сюаньи" (цзюань 6) встречается даже в таком чисто светском источнике, как хроника "Тайхэйки" (кн. 2): "Сказано, что события этой жизни будут забыты после смерти, однако карма, вызванная даже мимолетной ложной мыс лью, не исчезает в продолжении сотен перерождений".

Это предложение у Хакуина имеет схожий смысл, но в нем подчеркивается необходимость борьбы за религиозные заслуги еще в этой жизни, поскольку рождение в облике человека предоставляет редкую возможность постичь суть закона кармы, а также причины и следствия через просветление (кэнсё, то есть сатори).

21.) Хакуин намекает на то, что эти священнослужители сами были последователями падшего наставника дзэн "не-рожденного", вследствие чего они тревожились за самих себя.

22.) Эти строки являются частью стихотворения, сочиненного Хакуином несколькими годами ранее по случаю церемонии, посвященной годовщине смерти Бодхидхармы. Кроме того, они часто использовались им в качестве "начальных строк" (дзакуго) в комментариях на различные дзэнские тексты (например, "Докуго сингё"). Предположительно, в них содержится оценка рассказанной истории и критика нерадивых священнослужителей, о которых шла речь в предыдущем абзаце. Осенняя меланхолия, скрытая в первой строке, вызывает чувство непостоянства всего мирского. Во второй строке мы встречаемся с радостью и утверждением опыта прохождения через восприятие смерти и непостоянства мира, которое приводит в пределы просветления и пре дельной мудрости.

23.) Сугавара Митидзанэ, ученый и государственный деятель, был погребен в 987 г. в святилище Китано в Киото. Вскоре ему стали поклоняться как божеству Китано Тэндзин. Он считался покровителем каллиграфии, литературы и образованности вообще. Митидзанэ умер на двадцать пятый день шестого месяца, и существует поверье, что родился он также на двадцать пятый день второго месяца. Торжества в его честь проводятся двадцать пятого числа каждого месяца в главном святилище Кита но в Киото, а также в более мелких кумирнях по всей стране. Одно такое святилище со священной рощей рас полагалось в Сайнэндзи - храме, принадлежавшем секте дзи и располагавшемся прямо напротив родного дома Хакуина. Поскольку посланцем Китано Тэндзин считал ся бык, то и само божество, особенно на востоке страны, было известно как божество быка (Уши тэндзин).

24.) Нитигон-сёнин (гг. рожд. и см. неизв.). Согласно комментарию Торэя в его "Жизнеописании", Нитигон был очень влиятельным проповедником, путешествовавшем по рамам школы Нитирэн в восточной Японии и совершая молитвословия вместе с верующими.

25.) Нитирэн-сёнин (1222-1282) - основатель школы Нитирэн. Перевод на английский язык нравоучительных посланий, которые он оставил своим ученикам, можно найти в издании: Letters of Nichiren, translated by Burton Watson and Fillip Yampolsky.New York:Columbia University Press,1996*.

* Русские переводы некоторых сочинений Нитирэна см.: Буддизм в Японии, М., 1993. С. 251-227. - Прим. ред.

26.) В "Жизнеописании" Торэя упоминается лекция Нитирэна о трактате Чжи-и "Великое сосредоточение и проникновение" ("Мо-хо чжи-гуань").

"Сутра Тэндзина" состоит приблизительно из ста китайских иероглифов и относится к началу периода Эдо. Она являлась заключительной частью учебника, который использовался в пределах школы теракойя для того, что бы внушать учеником почтение к Тэндзину. В тексте сутры множество специфических буддийских выражений, однако в некоторых местах она совершенно непонятна. Последние строки сутры являются молитвенным обращением к божеству: наму Тэнман дайдзидзай Тэндзин ("Поклонение Тэндзину, божеству великой свободы, покровителю святилища в Тэнмагу").

27.) О художнике с таким именем никаких других свидетельств не осталось. Игра со стрельбой из лука (хамая) была обычным делом в свободные дни празднеств Нового года: нужно было попасть стрелой в небольшую круглую мишень, которую подбрасывали в воздух.

28.) В оригинале Хакуин называет "Сутру Каннон" фумон-бон ("Глава о мировых вратах"). Таково ее на звание в "Сутре лотоса", частью которой она является.

29.) Сува - деревушка, располагавшаяся неподалеку от Хара. Возможно, Хакуин имеет здесь в виду пьесу Тикамацу Мондзаэмона "Добродетель Ниссина-сёнина" ("Ниссин-сёнин токко ки"), повествующую о священно служителе школы Нитирэн Ниссине (1407-1488), из- вестном также как Ниссин, надевший котел (набэ-кабу-ри). Пьеса была поставлена в начале периода Гэнроку (1688-1704 гг.). Упоминаемым здесь сегуном не мог быть Токимунэ; правильнее - Асикага Есинори. Адеп ты буддийской школы Нитирэн повторяют формулу на-му-мёхо-рэнгэ-кё ("Поклонение сутре лотоса") точно таким же образом, как последователи учения о Чистой земле повторяют имя будды Амитабы. "Мёхо-рэнгэ-кё" - полное японское название "Сутры лотоса". В ее разделе "Фумон-бон" (то же, что и "Сутра Каннон"), говорится, что покровительство бодхисаттвы Каннон, ко торое распространяется на всех истинных последователей учения сутры, позволяет им без вреда проходить сквозь огонь, а также чувствовать себя в безопасности в воде во время наводнения.

30.) В период Эдо возникло множество подобных антологий, известных как кудзо-си. Они состояли из поэтических цитат из дзэнских текстов и китайской литературы и использовались учениками в качестве источников дза-куго, "начальных строк" коанов. Известно, что освоение одной такой книги требовало трех лет упорного труда.

31.) Общепринятой является точка зрения, согласно которой Нёка (Нёка-роси), несколько раз упоминаемый в "Диком плюще", является священнослужителем из Дайсёдзи в Нумадзу, чье имя было Сокудо Фуэки. У него Хакуин учился в первые годы своего отшельничества. Однако Абэ Хосун отождествляет его с Торином Сосё, который был старшим братом Хакуина по Дхарме и был наследником Танрэя Содэна на посту настоятеля в Сёин-дзи. См. также примечание 33 к третьей главе.

32.) Каноническое конфуцианское Пятикнижие включает в себя "Книгу перемен", "Книгу песен", "Книгу преданий [истории]", "Записи о ритуале" и летопись "Весны и осени". "Вэньсюань" - упорядоченное собрание образцов китайской литературы, составленное в шестом столетии, которое было распространено в Японии и подроб но изучалось там.

33.) Кин Сюсо (Тохо Сокин, ум. 1729 г.) был монахом Токугэндзи, маленького храма школы Риндзай, расположен ного близ Сёиндзи. Дзэнсодзи - также храм Риндзай, расположенный в городе Симидзу в провинции Суруга (совр. префектура Сидзуока). Согласно "Жизнеописанию" Торэя, оказавшись в Дзэнсодзи, Хакуин был разочарован, поскольку обнаружил, что монахи этого храма были заняты изучением текстов, а не практикой дзадзэн. Такова была первая из многочисленных встреч наставника с традицией дзэн "не-деяния", против которой он позже выступит, критикуя ее за подрыв традиции коанов.

34.) Верховный настоятель Дзэнсодзи, Сэнъэй Соэн (1659-1726), читал лекции по "Собранию дзэнской поэзии ветра и луны" ("Цзянху фэню э цзи"). Это собрание стихотворений монахов, живших во времена династий Южная Сун и Юань, восходит к четырнадцатому веку. В эпоху гонений на буддизм в середине девятого века, когда множество буддийских монахов и монахинь было возвращено к жизни в миру, Янь-тоу Цюань-хэ (828- 887) стал перевозчиком на озере Дунинху в провинции Хунань, но продолжал свое наставничество. Из примечаний к хранившемуся в храмовой библиотеке трактату "Похвала истинной школе" ("Уцзя чжэн-цзун цзань"), содержащему короткие жизнеописания самых важных наставников пяти школ китайского дзэн-буддизма, Хаку-ин узнал об обстоятельствах смерти Янь-тоу. Сомнения Хакуина по поводу крика, которым сопровождалось его убийство, окончательно развеялись через четыре года, когда он впервые испытал опыт сатори. Хакуину могло быть неизвестно о том, что некоторые источники объясняют предсмертный крик наставника как выполнение данного ученикам обещания, что он перед смертью испустит "вели кий дзэнский крик". Торэй восхвалял предсмертный стон самого Хакуина как "последнее его дзэнское изречение, равное Янь-тоу".

35.) Так Хакуин называет три возможности перерождения: в виде голодного духа, в виде борющегося демона и в виде животного.

36.) Сонэн (1298-1356), сын императора Фусими (прав. 1287-1298), настоятель киотоского храма Сэйрэ нин. Сонэн был основателем одной из школ каллиграфии, стиль которой стал в период Эдо стандартным для оформления официальных бумаг. Его современник Тэрай Есэцу был знаменитым каллиграфом и жил также в Киото.

37.) Бао-родзин, Бао Сотику (1627-1711). В писаниях Хакуина содержится большая часть того, что известно об этом человеке. Бао был священнослужителем школы Риндзай и наследником Ридзана Содона, но Хакуин восхваляет его именно как человека большой учености, не упоминая ни одного качества, присущего религиозному наставнику.

38.) При посвящении Хакуин получил имя Экаку, которое значит "Мудрый журавль". Имя же Хакуин он принял тогда, когда стал настоятелем в храме Сёиндзи. Слова Бао являются ироническим намеком на товарищей Хакуина, которые в спешке собирались для того, чтобы покинуть храм (улететь).

39.) В черновом варианте "Жизнеописания" Торэя имеется замечание, не вошедшее в окончательный текст. Оно объясняет, отчего Бао так часто посещал Огаки и в чем он "находил удовольствие": он был увлечен жившей в этом городе монахиней по имени Юкэй. Через несколько лет после того, как Хакуин покинул Дзиундзи, он вернулся туда, чтобы ухаживать за заболевшим Бао. Когда Бао выздоровел, и Хакуин собирался уходить, Юкэй уп росила его остаться. Тот согласился, но при условии, что Бао останется в постели, хотя тот достаточно хорошо себя чувствовал, мог вставать и вообще заботиться о себе сам. Прошло несколько дней, и Хакуин с Бао появились у дверей Юкэй. Та набросилась на Бао со словами: "Значит брат Хакуин теперь уходит от тебя", но тот не понял, что она имела в виду, и в ответ только улыбнулся. На следующий день Хакуин покинул их.

40.) Торэй в "Жизнеописании" отождествляет Онбадзана (гг. рожд. и см. неизв.) с сыном ученого-неокон фуцианца Кумадзава Бандзана (1619-1691), который слу жил первым министром при даймё Икэда из Окаяма.

41.) Мы не знаем, за какое время сгорала благовонная палочка во времена Хакуина. В наши дни это происхо дит приблизительно за тринадцать минут.

42.) Текст "Побуждение ученика пройти сквозь препятствия дзэн" ("Чань-гуань цэцзинь") является компиляцией из 110 отрывков, посвященных буддийской практике. Отрывки взяты из дзэнских и других буддийских текстов и сопровождены комментариями. Его собирате лем является знаменитый наставник династии Мин (1368-1644) Юнь-ци Чжу-хун, чья приверженность-"дзэн нэмбуцу" стала в некоторых произведениях Хакуина объектом критики (например, в "Вступительных рассуждениях к лекциям по Записям Ши-гэна"). Хакуин открыл это сочинение на отрывке, именуемом "Воткнуть шило в соб твенное бедро", в которой описывается прием, принадлежащий дзэнскому наставнику Цы-мину (в начале "Дикого плюща" Хакуин говорит о том же самом монахе и приводит его в пример): "Когда Цы-мин, Да-ю и Лан-е вместе упражнялись под руководством наставника Фэнь-яна, хо лод к востоку от реки был столь острым, что другие ученики там не появлялись. Однако и днем, и ночью, целеустремленность Цы-мина оставалась непоколебимой. Чтобы не позволять себе заснуть в продолжение долгой и холод ной ночи, он колол себя в бедро шилом. Впоследствии он наследовал наставнику Фэнь-яну и вновь поднял великий ветер подлинной традиции школы дзэн. Он называл себя "Львом к востоку от реки"".

Впервые "Побуждение ученика пройти сквозь препятствия дзэн" вышло в свет в Японии в 1656 г, В 1762 г. под руководством некоторых учеников Хакуина появилось другое издание с предисловием Торэя. Сам наставник уз нал об этом начинании только тогда, когда ему преподнесли новый оттиск книги. В своем письме, написанном в те годы, он так описывает свои чувства: "Два или три раза поднял я в знак почтения эту книгу над головой. Я не был в состоянии остановить поток слез, лившихся из моих глаз. Моей радости не было границ - я готов был прыгать и танцевать в своей комнате... Мне трудно представить, чтобы на меня могло снизойти более высокое благословение Дхармы, ведь эта книга значила для меня больше, чем все на свете, включая моего учителя и родителей... Пока я странствовал, она всегда была при мне и никогда меня не покидала".

43.) Деревня Хорадо в провинции Мино находилась близ современного города Мино (совр. префектура Гифу). О Нандзэне-осё неизвестно больше ничего, кроме дат его жизни: 1662 - 1710 гг. Храм Хофукудзи принадлежал школе Риндзай.

44.) Выражение "Меч Тайя" является метафорой мудрости-праджни: разрушая все возможные иллюзии, она превращает полное отрицание ("зиму") в необходимое условие появления полного утверждения ("весны"). "Почтенный дядюшка Юг" ("Нангёку-родзин") является воплощением южной звезды Канопус, которая, по поверью, приносит мир, процветание и долголетие. В этом стихе также содержится аллюзия на даосский текст II в. до н. э. "Хуайнань-цзы". Луский князь Ян во время битвы боялся, как бы ночь не помешала ему одержать победу. Когда день клонился к закату, он поднял копье и погрозил им солнцу, которое немедленно двинулось в обратном направлении.

45.) "Летнее затворничество" (гэ-анго) длилось девяносто дней.

46.) Эсё (Исё) Кайре (Кайрю) (ум. 1748). Подобно Хакуину, Кайре начал религиозную жизнь в качестве ученика Сокудо Фуэки в храме Дайсёдзи в Нумадзу. Впоследствии он часто сопровождал Хакуина в странствиях. Хотя Кайре и был старше Хакуина, он быстро угадал в нем особенные способности, стал его учеником, а позже и наследником. Кайре был настоятелем в храмах Гэнрюдзи и Мурёдзи, расположенных в окрестностях Хара. В отличие от Хакуина, который располагал в путешествии деньгами своей матери и мог сам себя обеспечить, нищий Кайре стал бы бременем для храма, в который он прибыл. Хаку-ин называет Кайре, который старше его по возрасту, "младшим братом" потому, что тот был младше его в иерархии монахов.

47.) Банри Сютецу (1650-1713), настоятель Екодзи в Обама, некоторое время был верховным настоятелем в Мёсиндзи, что свидетельствует о том, что он был весьма почитаемым священнослужителем своего времени. Хакуин встречался с ним, когда тому было пятьдесят семь лет. "Записи Ши-гэна" содержат дзэнские заметки о Сюйтан Чжи-юй, наставнике из Китая, который был учителем наставника страны Дайо, основателя одной из самых важных линий японской школы Риндзай. Сюй-тан был нео бычайно почитаем в дзэнских кругах Японии.

48.) Для того, чтобы достичь города Мацуяма, распола гавшегося в провинции Иё (совр. префектура Эхимэ), Хакуину пришлось пересечь море в направлении острова Сикоку. Сёдзюдзи (иначе - Сёсюдзи) был располо жен неподалеку от замка Мацуяма. Согласно "Гусиной траве", военным наместником высокого ранга, приглашавшим Хакуина в свою резиденцию, был главный управля ющий хозяина замка Мацуяма.

49.) Монахи просили Хакуина покинуть абсолютное бытие, в котором невозможно всякое словесное объяснение, и спуститься на уровень относительности, потому что только в таком случае он смог бы объяснить, зачем он написал на обороте рукописи два китайских иероглифа - "старая свекровь". Хакуин посвятил их в суть этой шутки. Иероглифы "старая свекровь" читаются также ёмэникуй, что значит "невестка (ёмэ) ненавистна (никуй)" - естественное следствие ситуации, в которой появляется "старая свекровь". Игра слов заключена также в том, что ёмэникуй значит "трудночитаемый". Фраза "спуститься ниже облаков" (ее Хакуин любил повторять) указывает на то, что дзэнский наставник покидает абсолютное бытие, в котором невозможно словесное объяснение, спускается к бытию относительному и использует средства, пригод ные для того, чтобы сделать нечто понятным для учеников. Обычно же эта фраза используется по отношению к даоским бессмертным, которые летают по небу, оседлав облака, и заставляют их спуститься, если пожелают погу лять по земле.

50.) Дайгу Сотику (1584-1669) - весьма почитаемый наставник линии Мёсиндзи, деятельность которого падает на семнадцатый век. Чаще всего он ассоциируется с храмом Дайандзи в провинции Этидзэн (совр. префек тура Фукуи), который он основал. Если вспомнить то огромное количество каллиграфических надписей и рисунков, которые оставил позже сам Хакуин, можно пред положить, что для него огромное значение имел факт того, что подлинная ценность каллиграфии Дайгу познается с точки зрения ее религиозного содержания, а не мастер ства кисти. Возможно, именно это внушило Хакуину мысль о том, как можно было бы использовать собственные художественные способности. Описывая тот же эпизод в "Гусиной траве", Хакуин говорит, что видел образец каллиграфии современника Дайгу Унго Кие (1582-1659), другого наставника линии Мёсиндзи.

51.) "Три учения буддийских патриархов" ("Фо-цзу сань цзин") является собранием, в которое входят три самостоятельных произведения: "Сутра сорока двух разделов", "Сутра последних наставлений Будды" и сочинение "Подбадривающая трость Гуй-шаня". В этих трак татах излагаются важные аспекты учения, специально предназначенные для учеников, занимающихся медитативной практикой. Место, о котором идет здесь речь, находится в 26 разделе "Сутры сорока двух разделов": "Тот, кто следует Пути, подобен бревну, плывущему по течению реки. Оно не пристает ни к одному, ни к другому берегу, люди им не интересуются, ни боги, ни демоны ему не препятствуют, гниль и разрушение его не касается. Нет сомнений в том, что оно найдет дорогу в океан".

В "Жизнеописании" Торэя (1706 г., 21 год) говорится, что сам Хакуин называл причиной того, что он отправился в Сёдзюдзи, лекции по "Трем учениям буддийских патриархов", которые читал в этом храме Ицуд-зэн Гудзин.

52.) Согласно "Жизнеописанию" Торэя (1707 г., 22 года), Хакуин в это время работал над коаном о "му".

53.) Так называются места на побережье моря: исторические достопримечательности и знаменитые пейзажи. В настоящее время они располагаются в окрестностях города Кобэ.

54.) Кандзан Эгэн (1277-1360) - основатель храма Мёсиндзи в Киото. Хакуин очень высоко почитал и це нил предельную строгость его жизни и бескомпромиссную суровость стиля наставничества. Хакуин иногда называет его по одному из посмертных его титулов как наставника страны (кокуси) - дайдзо сего. Судя по всему, рассказанная Хакуином история не имеет других письменных источников.

55.) Возможно, Хакуин натолкнулся на следующий отрывок из "Большой сутры праджняпарамиты", цитируемый в сочинении "Побуждение ученика пройти сквозь препятствия дзэн": "И вдруг раздался голос, который так велел бодхисаттве Садапралапа (то есть "вечно плачу щий"): "Путешествуя на восток в поисках мудрости, не давай уму успокоиться в усталости. Не думай о пище или питье. Не обращай внимания на то, день теперь или ночь. Не позволяй мыслям бесцельно скакать внутри тебя или в поисках внешних предметов. Когда идешь, не смотри ни вправо, ни влево, ни вперед, ни назад, ни вверх, ни вниз, ни в каком ином направлении"".

56.) Несколькими абзацами ниже этот монах будет определен как Те Едза, который, возможно, является одним лицом с Сютё Едза, верховным священнослужителем хра ма Эйгандзи, который упоминается в "Гусиной траве". В "Жизнеописании" Торэя (1707 г., 22 года) описывается, как Хакуин встречался в Токугэндзи за год до посещения Эйгандзи с Те Сюсо, учеником наставника линии Обаку Эгоку Доме. Торэй говорит также, что Хакуин от правился следующей весной на лекцию в Эйгандзи вместе с Те.

Храм Эйгандзи в Такада в провинции Этиго (совр. префектура Ниигата) был фамильным храмом Тода - рода даймё и хозяев замка Токада. Эгоку Доме (1632- 1721), с которым сам Хакуин встречался несколькими годами позже, был наследником Дхармы китайского на ставника Обаку Му-аня Син-тао, выдающегося японского буддийского священнослужителя, который, будучи приглашенным из минского Китая, примкнул к школе Обаку во второй половине семнадцатого века. Трактат "Око людей и богов" ("Жэнь-тянь яньму") написан при династии Сун и содержит описание стилей пяти школ китайского дзэн-буддизма, составленное из высказываний и стихов основных представителей каждой из школ.

57.) Предсмертный крик Янь-тоу несколькими годами ранее стал причиной того, что Хакуин усомнился в действенности дзэнской практики. Свое просветление сам наставник более подробно описывает в "Оратэгама". Выражение "тело и сознание полностью меня покинули" (синдзин дацураку), которое встречается и в других местах "Дикого плюща", тесно связано с основателем школы Сото Догэном Кигэном, который использовал его для того, чтобы выразить опыт собственного просветления. В "Гусиной траве" в рассказе о просветлении Хакуина в Эйгандзи утверждается, что полностью высказывание Догэна звучало как синдзин дацураку, дацураку синдзин ("Тело и сознание полностью меня покинули, меня полностью покинули и тело, и сознание!")

58.) Кёсуй Эдан (ум. 1743). В тексте Хакуин буквально называет его "одним из моих монахов, человеком от дзэн Дан" (синако Дан дзэннин). Необычное здесь слово синако разъясняется в рассказе о занятии дополнительного зала в "Гусиной траве", где Хакуин говорит о Дане как о помощнике, который действовал под его руководством в занятом зале. Кёсуй начал учиться вместе с Когэцу Дзэндзаем на Кюсю. Позже он получил печать Дхармы от Сёдзу-родзина. Стоит от метить, что он помогал Хакуину, хотя сам был старше его годами. Храм Риндзайдзи был расположен в Сум-пу, совр. город Сидзуока.

59.) Бандо - область на востоке Хонсю, ближе к его центру, в которой расположен город Эдо. Она более или менее совпадает по границам с районом Канто. Жители Киото и Осака считали эти области отсталыми в культурном отношении, а их жителей - грубыми и неучтивыми. Произношение Бандо могло звучать излишне громко, с жесткими и грубыми провинциальными звуками.

60.) Буквально: "они считают, что здесь умасутэба". Дан употребил слово умасутэба - место, которое обычно располагалось на окраинах города или деревни и где сжигались трупы лошадей и быков.

61.) Додзу Сокаку (1676-1730), которого также называют Каку, в мальчишестве прислуживал в замке Иияма, поднося чай. Известно, что Каку обратился к религии и стал учеником Сёдзу-родзина под воздействием Фукаку Кодзи (то есть "мирянина Фукаку", Накано Ситидзаэмона), богатого и удачливого пивовара из Иияма, который долгое время учился у Сёдзу, а впоследствии стал учеником Хакуина. Более подробный рассказ, который можно найти в "Гусиной траве", объясняет нам, почему наставники в храме были заинтересованы в том, чтобы отослать Каку куда-нибудь: "Внешне ему было тридцать или сорок лет - престарелый монах, надевший драную рясу и про изводящий своим видом очень неоднозначное впечатление... Он не знал даже простейших правил этикета, которые необходимо соблюдать при разговоре: вместо того, чтобы просить, он громко кричал о том, что ему хотелось бы остаться в храме".

62.) Этан Дзосу, Доке Этан (1642-1721), более известный как Сёдзу-родзин ("Почтенный старец обители Сёд-зу-ан"). Его отцом был Санада Нобуюки, князь в Мацу-сиро (провинция Синано). Позже он был усыновлен и воспитан Мацудайра Тадатомо в замке Иияма. Рассказывают, что с самых ранних лет он проявлял склонность к религии и уже в пятнадцать лет испытал великое просветление, когда стал свидетелем падения звезды. В восемнадцать лет в сопровождении своего приемного отца он отправился в Эдо, где прошел посвящение у Сидо Мунана в обители Тохокуан. Годом позже он получил от Мунана подтверждение своего просветления. После шести лет странствий, во время которых он учился у наставников северо-востока Японии, он вернулся к Мунану. Сёдзу-родзин отказался от предложенного ему места настоятеля большого нового храма и оставался в обители Тохокуан вместе с Мунаном до смерти последнего, наступившей в 1676 г. Тогда Сёдзу-родзин вернулся в Иияма и весь остаток своей жизни провел в обители Сёдзуан, занима ясь наставничеством. Неопубликованное духовное жизнеописание Сёдзу, составленное Торэем, было впоследствии использовано наставником Имагита Косэном, жившим в период Мэйдзи, который написал биографию Сёдзу, именуемую "Сёдзу-родзин Суанроку" и опубликованную в 1877 г. Титул Сёдзу как дзэнского наставника "Доке Этан Дзэндзи" использовался только наследниками его Дхармы и не был присвоен ему официально. Ранга дайитидза, то есть первого монаха, он был удостоен посмертно от руководства линии Мёсиндзи в 1819 г., в честь столетней годовщины его смерти.

63.) Коан о "му" Чжао-чжоу - первый в собрании "Застава без Ворот". Часто этот коан является первым, который дается начинающему ученику.

64.) Даны названия "труднопроходимых" (нанто) коанов - очень сложных коанов, к которым, как утверждает Хакуин, следует обращаться во время практики после сатори.

65.) Хакуин отстаивал права дзэн "закрытой преграды" (канса) на то, чтобы считать его подлинной традицией дзэн. Более подробное описание дзэн "закрытой пре грады" можно найти в "Гусиной траве". Там Хакуин пишет, что этот дзэн сосредоточен вокруг изучения того, что он называл "труднопроходимыми" (нанто, см. предыдущее примечание) коанами, под руководством опытного наставника. "Только дзэн закрытой преграды является подлинным. Не имея закрытой преграды, учитель не сможет воспитать подлинного ученика, а без подлинного ученика нельзя передать Дхарму грядущим поколениям, так что подлинная традиция дзэн может исчезнуть с лица земли".

66.) Рассказывая в "Гусиной траве" об этом инциденте, Хакуин замечает, что "безумная женщина" (кёдзин) внезапно подбежала к нему и начала в исступлении бить его по голове метлой. Хакуин "упал без сознания на землю и оставался в таком положении более часа".

67.) Нарасава - одна из пяти деревушек, которые вместе и составляют Иияма. Ее описывают как "стоящую отдельно от обители Сёдзу-ан", поскольку последняя на ходилась в деревушке Камакура.

68.) Религиозная позиция Хинаяны, Малой колесницы буддизма, воплощается в образе шравака, то есть "внимающего голосу", который мечтает стать архатом, то есть "мудрецом", или пратьекабуддой ("буддой для себя"). Последний достигает просветления только своими силами и освобождает только себя самого. Этот идеал неприемлем для Хакуина, поскольку шравака, в отличие от бодхисаттвы (своеобразный аналог шравака в Махаяне), не посвящают свою жизнь помощи в достижении просветления другим живым существам. Заключительное замечание, которое, по утверждению Хакуина, передал своим ученикам сам Будда, часто встречается в писаниях наставника, однако источник его неизвестен.

С этого места и до конца раздела Хакуин цитирует Сёдзу, однако, очевидно, часто смешивает его мысли со своими собственными (например, упоминание хлопка одной ладони). Разделить эту речь между Хакуином и Сёдзу не представляется возможным. Для достижения ясности при чтении мы передали остаток раздела от лица Хакуина.

69.) Под "последним, самым трудным препятствием" у Хакуина, судя по всему, имеются в виду труднопроходимые коаны (см. ниже стр. 74, а также "Гусиную траву").

70.) Здесь приведены заключительные строки из "Самадхи драгоценного зерцала" ("Баоцзин саньмэй"), буддийской поэмы, которая приписывается наставнику школы Сото Дуншань Лян-цзе: "Скрытая практика, добросовестное старание, которые невозможно остановить, как дурака или тупицу - вот сущность внутри сущности".

71.) Это высказывание, характерное выражение основного подхода Хакуина к обучению дзэн, было его любимым. Оно часто встречается среди его каллиграфических надписей.

72.) Судя по всему, выражения "ядовитые клыки икогти пещеры Дхармы" (хоккуцу но доку согэ) и "ущербные, уносящие жизнь заклятия" (дацумэй но аку симпу) принадлежат самому Хакуину. Они часто встречаются в его произведениях и обозначают те коаны, с которыми следует бороться ученику и, "потеряв самое жизнь", про двигаться к цели. Часто (но не всегда) они указывают на трудные коаны разряда нантпо, с которыми ученик встречается в практике после сатори. "Теряя самое жизнь и умирая великой смертью, после которой начинается великая жизнь", ученик превращает духовную мощь этих коанов в свою собственную. Возможно также, что Хакуин почерпнул эти выражения из "Линьгуань лу" - тракта те времени династии Сун (цзюань 1), в котором слова, обладающие особенно важным для дзэн значением, именуются "когти и клыки пещеры Дхармы".

73.) Приведенное ниже рассуждение в определенной степени близко учению, изложенному в "Да-хуэ шу" - письмах китайского наставника Да-хуэ Цзун-гао, жившего при династии Сун. В них Да-хуэ объясняет мирянину, который состоит при дворе министром, каким образом мирское счастье, которого люди обычно добиваются, становится проклятием, распространяющим свою силу на три перерождения. Успех в миру в настоящей жизни позволяет создать прекрасные условия для накопления благой кармы, так что в будущей жизни человек может родиться состоятельным и могущественным. Однако тот же успех с легкостью может отвлечь человека от истинной, духов ной цели жизни (то есть видения своей истинной сущности). Таким образом, в следующей жизни человек будет иметь средства для того, чтобы наслаждаться и делать все, что заблагорассудится, но следствием этого станет накопление дурной кармы, поскольку человек не станет совершать достойных поступков и размышлять о течении своей жизни. Поэтому в следующем рождении вся благая карма, накопленная прежде, истощается, и после смерти человек попадает прямо в ад. Из этого следует извлечь для себя урок, утверждает Да-хуэ, - нужно, делать все возможное, пользуясь редким случаем рождения в виде человека, и пытаться достичь освобождения через видение своей истинной сущности.

74.) "Звук хлопка одной ладони" (сэкисю но ондзо) - самый знаменитый коан Хакуина, который он сам использовал начиная с шестидесяти лет, назначая его ученикам в самом начале их работы над коанами вместо коана о "му". Считается, что Хакуин произвел его из следующего замечания Сюэ-доу в 18 случае "Записок Лазурной скалы": "Одна ладонь не хлопает зря". Подробный рас сказ самого Хакуина об этом коане, причины, по которому он был создан, и объяснение его смысла можно найти в"Ябукодзи" ("Цветы-копья").

75.) Выражение "три адских дороги" указывает на три самых низших ступени существования: ад, ступень животных и ступень голодных духов. "Восемь трудных пределов" - это восемь случаев перерождения, в которых трудно встретиться с буддой или его учением и через них спастись от страдания в сансаре: рождение в адских областях, в виде голодных духов, в виде животных, рождение на северном материке Уттаракуру (жизнь в нем весьма приятна, но будды там не появляются), рождение на небесах (жизнь там долга и легка), рождение "трижды увеченным" (глухим, слепым и немым), рождение обычным философом и рождение в период, когда на земле нет Будды.

76.) "Остановить все звуки" (иссаы ондзо о томэё) - коан, который Хакуин предлагал ученикам, прошедшим "Звук хлопка одной ладони". Записи, которыми он подтверждал то, что тот или иной его ученик достиг просветления, обычно содержали слова: "Он [или "она"] про рвался через двойную мою преграду - звук хлопка одной ладони и остановить все звуки"". В "Гусиной траве" он делает акцент на том, что ученик обязан не останавливаться после того, как услышит звук хлопка одной ладони, но должен продвигаться дальше и остановить все звуки.

77.) Рассуждения о "трех видах наследования [уче ния]" (санси но вакэ) можно найти в записях китайского наставника Юньвай Юньсю, жившего при династии Юань "Цзун мэнь ши фа лунь".

78.) На самом деле Сокаку наследовал Сёдзу на посту настоятеля Сёдзу-ан и прожил после этого еще двадцать пять лет.

79.) Святилище Касага в Нара - одно из самых важных святилищ в Японии. Гэдацу-сёнин (посмертное имя наставника японской буддийской школы Хоссо Екэя, 1132-1186) жил в храме на горе Касаги к северо-востоку от Нара. Будда Кракуччхандха (яп. Курусон) - первый из тысячи будд, которые должны появиться в текущую эпоху. Хакуин часто обращается к этой истории, подчер кивая, что буддистскому священнослужителю в первую очередь обязательно следует обладать сознанием просветления (бодхичитта). Хакуин рассказывает о том, какой страх он испытал после того, как прочел эту историю в "Собрании песка и гальки" ("Сясэки-сю") - коллекции буддийских историй, составленной Мудзу Итиэном в 1279 г. В некоторых местах "Собрания песка и гальки" действительно делается упор на необходимость сознания просветления (например, в девятом коане: "Не имеет зна чения, как много времени посветил человек упражнениям или учению. Если в его сознании осталось малейшая привязанность к славе или выгоде, он окажется на путях зла"), однако версия, приведенная у Хакуина, в нем отсутствует.

80.) Мёе-сёнин (1173-1232) - знаменитый ученый и священнослужитель школы Кэгон. Его храм Кодзандзи расположен был в Тогано к востоку от Киото. Для Хакуина Мее был представителем традиции Махаяны, в отличие от Гэдацу, который придерживался точки зрения Хинаяны, второй или Малой колесницы.

81.) Судя по всему, начало этого послесловия Хакуин написал после того, как завершил первую главу "Дикого плюща". Завершил же он предисловие после того, как написал остальные части.

82.) Известное изречение из "Лу цай-лан" драматурга Гуан Хань-цина, жившего при династии Юань. Возможно, что в само это сочинение высказывание попало из "Записей о ритуале".








Глава 2. После сатори.


Странствие после просветления

Одинокое пристанище наставника страны Мусо

Одинокое пристанище


Дзэнская болезнь

На кухне у меня много зелени, но мой нож не режет;

Наполни храмовую печь осенними листьями, и языки пламени взовьются вверх (1).


Покинув Сёдзу, я со своими спутниками несколько дней пробирался сквозь бесконечные каменистые поля по узкой, протискивающейся сквозь горы и петляющей среди нависших над нами скал тропинке. После длительного и нелегкого путешествия мы пересекли наконец границы родной провинции. Я сразу же отправился к ложу Нёка-роси и принял на себя заботы о нем. Однако даже тогда, когда я прислуживал наставнику, я с благодарностью вспоминал наставления, данные мне у подножия гор старым Сёдзу в день начала нашего путешествия. Ни на миг я не отклонялся от них. Я не пропускал ни одной ночи и погружался в медитацию на время, равное горению восьми благовонных палочек (2).

Возвращаясь домой, мы преодолевали горные перевалы провинций Этиго и Синано, а затем направились к югу провинции Суруга, и все это время я испытал столь много больших и малых сатори, что их число не поддается счету. Однако, к несчастью, я не ведал о том, что уже вздымается сердечный огонь, сдавливая мои легкие, так что их покидают присущие им жидкости. Когда же я обнаружил это, состояние моего сердца было крайне расстроенным, и вылечить его было почти невозможно.

В мрачном, подавленном состоянии я метался туда и сюда. Волнение и страх одолевали меня. Духом и телом я стал слаб и устал. Кожа на руках была мокра от пота. Я не мог сосредоточиться на том, что делал. Я стремился укрыться в каком-нибудь темном месте, остаться один и неподвижно сидеть, подобно мертвецу. Облегчения не приносили ни иглоукалывание, ни прижигание, ни лекарственные настои (3).

Было бы постыдно в таком состоянии вернуться и показать свое лице Сёдзу. Я решил обойти всю страну и найти мудрого учителя, который был бы способен предложить мне способ лечения этого недуга. Однако я не мог покинуть больного своего наставника даже на короткое время. Я отправлял дары богам и Будде, но даже это не имело успеха.

Пока я мучился, соображая, как же мне выбраться из этого положения, произошли чудесные вещи. Случилось так, что мой младший брат по Дхарме, монах Хоцу (позднее его имя стало Сеттен-осё, и он обосновался в Рион-дзи) услышал о болезни Нёка-роси (4). Проделав долгий путь из Канто, он пожелал принять на себя заботы о наставнике.

Радость перед таким неожиданным поворотом судьбы переполнила меня. Я испросил у наставника позволения покинуть храм, потихоньку собрал пожитки и отправился в путь. Моей целью был город Ямада в провинции Исе. Предлог, под которым я отправился туда, были лекции Есана-осё по "Записи Ши-гэна" (5).

Моим неизменным спутником в пути был трактат "Побуждение ученика пройти сквозь препятствия дзэн". Несколько раз я останавливался для того, чтобы навестить того или иного знаменитого дзэнского учителя. Я открывал им состояние, в котором находился, и просил о поддержке, однако все они говорили одно и то же: "Я тоже страдал от "дзэнской болезни", но никто не смог мне помочь". Последнюю свою остановку я сделал в провинции Идзуми у старого Эгоку-осё (6).

Он сказал мне: "Попытки излечить дзэнскую болезнь приводят к еще худшим последствиям. Найди самое тихое, самое удаленное место. Оставайся там, не прекращай медитации и питай только одну надежду: высохнуть вместе с горными травами и деревьями. Нельзя же всю оставшуюся жизнь носиться по стране в поисках того, кто смог бы тебе помочь".


Странствие после сатори


Я хотел остаться неподалеку от Эгоку и иметь возможность изредка приходить к нему на "личную беседу". Я не послушался его совета и отправился в близлежащее селение Синода, в храм Инрёдзи школы Сото. Некоторое время я оставался в дзэнском зале храма (7).

В те времена там располагалось более пятидесяти человек. Рядом со мной сидел монах по имени Юкаку Едза. Он был старшим монахом и имел подлинное стремление двигаться по Пути. Мы выяснили, что наши намерения полностью совпадают. Мне чудилось даже, что я знал его уже много лет.

Вскоре случилось так, что мы вдвоем решили вместе погрузиться в медитацию. Мы поклялись не прерывать свои частные занятия в течении семи дней и ночей. Никакого сна. Никакого отдыха. Мы срубили из бамбука палку, своеобразный сиппей длиной в три ладони, и сели лицом друг к другу, положив сиппей меж нами на землю. Если один из нас заметит, что веки другого сомкнулись хотя бы на мгновение, то тот должен схватить палку и ударить другого меж глаз, - решили мы.

В течении семи дней мы сидели прямо как ствол дерева, в полной тишине, плотно сомкнув зубы. Веко ни одного из нас не дрогнуло. До самого последнего мига ни одному из нас так и не пришлось взять в руки палку.

В одну из ночей был сильный снегопад, и все покрылось снегом. Глухой, гулкий звук падающего с веток снега создавал впечатление совершенной тишины и чистоты. Я попытался выразить в пятистишии радость, которую я тогда испытал:

О, если бы я мог вновь

Услышать звук снега,

Падающего в темноте ночи

С деревьев Старого храма, Что в Синода! (8)

В то же самое время настоятель Инрёдзи пригласил меня к себе и сказал, что хотел бы оставить меня в храме и в будущем сделать своим преемником. Владения храма составляли несколько весьма тучных и плодородных полей, что давало возможность содержать сорок и даже пятьдесят монахов, каждое лето приходящих в храм для затворничества (9). Мне было трудно придти к окончательному решению, так как в то время я считал необходимым отправиться в Хиюга в Кюси и встретиться с Когэцу-роси (10). Вскоре я получил разрешение покинуть храм и распоряжаться собой по собственному усмотрению. Я отправился в Киото, а Юкаку улизнул из храма и сопровождал меня несколько ри, после чего вернулся обратно.

Вскоре начался сильнейший дождь. Вода потоками катилась с листьев, превращая дорогу в толстый слой грязи. Я увязал в ней по щиколотку, однако продолжал продвигаться вперед через туман и водопады дождя, не обращая на их грохот никакого внимания.

Внезапно я осознал, что проник в сущность стихотворения, над которым тогда трудился. Наставник Да-хуэй сказал: "Листья лотоса, совершенно круглые, чище, чем зеркало; водные каштаны, острые иглы, острее, чем шило" (11). Словно яркий луч света прорезал тогда тьму. Преисполненный радости, я внезапно споткнулся и упал лицом прямо в грязь. Моя ряса пропиталась ею насквозь, но я подумал только: "Что испачканная ряса по сравнению с этой радостью!" Я повернулся на спину и застыл в грязи без движения.

Но в ту же минуту ко мне подоспели какие-то случайные прохожие. Они в тревоге уставились на меня, лежащего, словно мертвец, на дороге. Ко мне потянулись руки, меня подняли. "Он без сознания?", - шумели голоса вокруг. "Он мертв?" - спросил кто-то.

Когда чувства вернулись ко мне, я радостно захлопал в ладоши и громко захохотал. Мои спасители отшатнулись от меня, на их лицах мелькнуло сомнение. Они воскликнули "Сумасшедший монах!" и разбежались. Так повторилось то, что уже произошло несколько лет назад в Иияма. Так я испытал одно из восемнадцати сатори, о которых я рассказывал ранее (12).

Я продолжил свой путь, неторопливо ступая вперед с блаженной улыбкой на лице. Мое тело было с ног до головы покрыто грязью, однако радость была велика: я смеялся и плакал одновременно. Хотя я и не особенно спешил, поскольку не знал точно, где располагается цель моего путешествия, вскоре я уже шагал по улицам столицы.

"Те, кто встречаются, расстаются. Расставшись, встречаются снова", - такова истина человеческой жизни. Я встретил трех или четырех давних своих приятелей, которые только что возвратились из храма Когецу в Хиюга. Мы соединили ладони в радостном приветствии. Я спрашивал их, что они думают о Хиюга, и они были единогласны в своих суждениях о Когэцу.

"Наставник относится к тому роду учителей, которые появляются в мире один раз в пятьсот лет, - восклицал один мой собеседник. - Он подобен цветку удумбара, который цветет раз в тысячу лет. Весьма прискорбно, о старший брат, что вы до сего дня не удосужились встретиться с ним" (13).

Некий монах, случайно оказавшийся рядом, вдруг промолвил: "Я мало знаю о цветах удумбара. Вот в провинции Вакаса есть один старый священнослужитель по имени Тецудо (14). Он живет в Энсёдзи, недалеко от Обама. Он много лет пребывал близ Сэкиина-роси, который был прямым наследником Дхармы наставника страны Гудо. Тецудо великий человек. Ему нет равного в мощи и непоколебимой преданности Пути. Люди разных сословий из разных земель приходят оказать ему почести. Велико доверие и почтение, которые испытывают к нему разные люди".

Он закончил свою речь, а моему радостному волнению не было предела. Несомненно, этот Тецудо, о котором рассказывал монах, является дядей по линии Дхармы Сёд-зу-роси из Иияма. Тогда я отбросил в сторону все планы своих дальнейших путешествий.

Я не знал ничего о том, далеко или близко пролегает путь Дхармы, но мое сознание уже брело по узким тропам в сторону Вакаса. Темный омут человеческого сердца может быть очищен, став прозрачным белым потоком. Жалкий и несчастный, подобный утлой тростниковой лодке, едва держащейся на воде, я медленно двигался вперед до тех пор, пока не достиг крутого берега в Обама (15).

Но Энсёдзи располагался не в том месте, где я ожидал его найти. Я был вынужден двинуться дальше, постоянно осведомляясь о том, куда мне идти, пока не остановился у ворот старого храма в деревушке Одзаки. После встречи с Тецудо-родзином я остановился в храме. Недолгое время, пока я был там, я прислуживал старому Тецудо.

Я размышлял над советом, который мне дал Эгоку-роси отыскать уединенное место, где я смог бы посвятить всего себя практике медитации. И я случайно вспомнил о травяной хижине глубоко в горах, близ Сугэя в провинции Мино. Когда окончился период летнего затворничества, я получил от Тэцудо разрешение покинуть его храм, собрал свои пожитки и двинулся в Мино.

И вновь беспокойный свой шаг я устремил по дорогам Оми. Ни одного лучика надежды не блеснуло надо мной, когда, проглатывая горькие слезы, я вступил в провинцию Мино. Я прокрался в Сугэйя и забрался глубоко в горы Хорадо.

Вновь я не знал точно, где располагается обитель, и долго бродил в горах. Однако, к моему глубокому разочарованию, я обнаружил, что после смерти старого монаха, пребывавшего здесь, строения совсем разрушились. Не осталось почти ничего, только поле колышащихся на ветру трав.

Я потерял все, поистине все. Я не знал, что делать и куда теперь идти. В конце концов я принял решение отправиться в Рэйсёдзи в Ивасаки и остановиться в тамошнем монашеском зале. Когда я пришел туда, там уже расположилось для своих занятий большое число монахов, более пятидесяти человек. Однако, как ни было прискорбно, все они следовали по сухому и безжизненному пути дзэн "не-рожденного", который занимал в те времена умы множества людей. В течении всего дня, не считая утреннего и вечернего времени принятия пищи, когда исполняются предписанные обязанности, все монахи - и стар, и млад, - составляли длинные, безжизненные ряды, подобные каменным глыбам. Словно гребцы, они сидели, раскачиваясь вперед и назад. Ближе к вечеру их уши уже были навострены в ожидании колокола, возвещающего конец сидения. Тогда монахи располагали свои подушки в ряд и укладывались спать. Перед сном они кричали изо всех сил: "Великий мир и великое счастье! Великий мир и великое счастье!" (16)

Я был единственным, в котором пробудилась бесстрашная решимость. Я дал обет не ложиться на землю даже для отдыха и ни разу не позволил себе вздремнуть. Сегодня, взглянув назад и вновь слыша хоры, поющие в ночи "Великий мир и великое счастье!", я понимаю, что все это было прекрасной возможностью лишний раз убедиться в том, что следует отказываться от всякого сна и отдыха.

Я случайно подслушал разговор нескольких монахов. Они обсуждали меня:

-Как же ему не стыдно. Какой же он тупица и дурень. Он так и не уразумел, что понимание путей великой колесницы и тайна великого мира и счастья могут быть найдены в не-рожденном. Вот почему он всегда смотрит так взволнованно и огорченно. Своей жалостью мы не сможем ему помочь.

Однажды, находясь в покоях настоятеля, я решил объясниться.

-Я вижу, что те, кто пребывают в монашеском зале, считают своим святым долгом только сон и сидение, по добно "сухому древу". Они, несомненно, обречены, и их новое рождение будет ужасно - они окажутся в Аду черной веревки или в Аду рушащихся гор (17). Не думаете ли вы, что когда это случиться, они станут поминать вас самым горьким словом?

Он ответил, что с моей стороны было бы "нежелательно вмешиваться": то, что я сую нос в чужие дела, отвлекает меня от собственных упражнений, так что я могу даже перестать практиковаться вообще.

- Наставник, неужели ваши глаза открылись именно тогда, когда вы занимались тем же, чем и они? - спросил я тогда.

Тебе не следует интересоваться также и моими

глазами, - отвечал тот.

- Вы являетесь для меня примером. Я подражаю вам и следую за вами, - воскликнул я. -Как же мне следовать вам, если я не обращаю внимания даже на ваши глаза?

- Раньше я просто верил, что настанет такое время, когда произойдет некий прорыв, - сказал наставник, -Я приложил массу усилий, я выполнял сложнейшие упражнения для того, чтобы приблизить его.

- Но почему же тогда вы не допускаете мысли о том, что ваши ученики смогут достичь его, следуя точно таким же путем? - спросил я наставника. - Почему вы не заставляете их соблюдать предписания, которые могли бы открыть им глаза? Если вы предоставите им возможность применять свои собственные приемы и продолжать заниматься тем, чем они сейчас занимаются, их глаза, очевидно, не откроются до

самой смерти. Но когда они умрут, они точно попадут в Ад черной веревки. Они сразу вспомнят о вас, не сомневайтесь.

- Тебе следовало бы сосредоточить внимание на собственных глазах, - проговорил наставник. - Вот о чемтебе нужно заботиться. Забудь о чужих глазах.

- О собственных глазах? - воскликнул я. - Вы можете обзавестись сотней камнедробильных молотков, колотить ими без устали целый день, однако вам не удастся даже поцарапать мои глаза (18).

Едва заметно улыбнувшись, наставник прекратил разговор.


Одинокое пристанище наставника страны Мусо


В тех краях был еще один старый наставник, имя которого было Тарумару Сокай (19), - еще один злобный, безумный представитель племени "не-рожденного". Однажды он появился в храме и начал рассуждать с монахами о Дхарме:

"Много лет назад наставник страны Мусо решил провести летнее затворничество в горной хижине, где он мог бы посвятить себя упражнениям и вести жизнь, полную самых суровых обетов. Он взобрался по склону горы Кэнтоку, что в провинции Каи (20). Его руки были пусты, если не считать одной палки, на которой висела сушеная хурма. Он поселился в маленькой хижине. Он дал обет, что будет в день съедать по одному только сухому плоду, вместо обычных двух приемов пищи.

Внезапно откуда-то появился молодой монах четырнадцати или пятнадцати лет и обратился к Мусо с просьбой разрешить ему остаться в хижине и прислуживать в течении всего лета.

"Какая странная для нашего времени просьба со стороны мальчика твоего возраста, - сказал Мусо с восхищением. - Ты, однако, не знаешь, что я собираюсь съедать только один раз в день один сушеный плод. Так что, боюсь, тебе нечего будет есть вообще".

"Удели мне половину твоего плода", - сказал мальчик. Мусо был застигнут врасплох и не знал, что и ответить. Пока он обдумывал решение, монах продолжал: "Я буду прислуживаться тебе все лето. И всего лишь за половину плода в день. Чего же тут еще решать, о наставник?"

Мусо размышлял: "Хотя он теперь и утверждает, что будет питаться только кусками сушеной хурмы, он не выдержит так все лето. Проторчит здесь день или два, а затем сбежит". Решив так, Мусо сказал мальчику, что тот может остаться.

Прошел месяц, два месяца, однако чудесный молодой монах не обнаружил никакого желания сбежать. Он тщательно исполнял все свои обязанности. За будничной работой и за чтением и пением сутр он не позволял себе ни на миг расслабиться. Отсутствие пищи, казалось, также не наносило ему вреда. Подметая ли хижину, нося ли воду, он работал усердно.

Утром в последний день лета Мусо подозвал к себе юного монаха. "Ты трудился великолепно, - сказал он. - Все лето ты оказывал мне неоценимую поддержку и этим помог мне сосредоточиться на моих упражнениях. Я знаю, что этот дар недостаточен, но я все же хочу, чтобы ты взял его как знак того, что я благодарен за твою работу".

Сказав так, Мусо снял со своих плеч воротник-кара и протянул мальчику. Тот взял его, почтительно поднял кверху три раза и накинул на плечи.

"Наставник, - сказал мальчик, - вы скоро уходите. Когда вы спуститесь с горы, то окажетесь в маленькой деревушке у ее подножия. Слева от дороге вы увидите дом, который недавно построили. Этим домом владеет мой родственник. Я поспешу теперь туда и попрошу его приготовить еду для вашей дневной трапезы. Вы можете спускаться не торопясь".

Мальчик поклонился на прощание, коснувшись лбом земли, и поспешил вниз по горной тропинке. Он едва касался земли, будто не бежал, а летел.

Опираясь на бамбуковую палку, ослабленный постом Мусо начал медленно, шаг за шагом, спускаться с горы. Был уже почти полдень, когда он оказался наконец в деревне. Как только он подошел к только что отстроенному деревенскому дому, о котором говорил мальчик, из дверей показался мужчина и поспешил к тому месту, где стоял Мусо. Он поклонился, коснувшись лбом земли, и сказал: "У меня камень с души упал, наставник. Мы ждали вас раньше, и я уже собирался пойти в горы искать вас. Я очень рад, что вы пришли. Пожалуйста, заходите".

Мусо поинтересовался, где же мальчик.

Крестьянин ответил: "Я и сам не знаю. Он только что был здесь".

Он вышел во двор, в надежде увидеть мальчика, но встретил у двери только своего соседа.

Тот сказал: "Случилось что-то в высшей степени странное. Я видел молодого монаха - не больше тринадцати или четырнадцати лет, - который пролетел прямо через решетки в двери нашего святилища. Я не мог поверить своим глазам! Человек не способен на такое! Я подошел к святилищу, отодвинул старые доски и заглянул внутрь. Но внутри никого не было. Я даже не знаю, что и думать".

Хозяин слушал в изумлении. Затем он направился к святилищу, чтобы самому во всем разобраться. Он открыл дверь, проник внутрь и обшарил весь зал от пола до потолка. Не заметив ничего странного, он уже собирался уходить, как его взгляд привлекла одна вещь. "Странно, - подумал он, - на плечах мирно стоящей в углу статуи бодхи-саттвы Юдзо висит тот же самый монашеский воротник, который я сам несколько часов назад видел на молодом послушнике (21). Здесь какая-то ужасная тайна".

Когда Мусо узнал о случившемся, он поспешил к святилищу. Взглянув на статую бодхисаттвы, он тут же почтительно сложил свои ладони. С глазами, полными слез, он кинулся на пол и припал к земле в глубоком поклоне. Столпившиеся у входа крестьяне также разрыдались и, последовав примеру Мусо, распростерлись в благоговении на земле. Эта сцена навеки запечатлелась в сердцах всех присутствующих.

Когда Мусо смог, наконец, справиться со слезами, он воскликнул: "Невозможно поверить в случившееся! Это же мой старый воротник! Много лет я носил его, а сегодня утром отдал молодому монаху в награду за его помощь. Посмотрите на лицо бодхисаттвы! Ведь это же точная копия его лица - нет ни одного отличия!

Сколь же недостойно я вел себя! Я не мог даже помыслить о том, что это бодхисаттва Юдзо. Но и теперь, узнав его, я не могу принести большую благодарность, чем простой поклон. Все это лето я заставлял его работать. Ужасно, но я не ведал, что это работает сам Будда".

Волна радости прокатилась по деревне. "Это был сам бодхистаттва! - кричали удивленные и восхищенные крестьяне. - Молодой монах, которого мы видели этим летом и который последовал за наставником, в действительности был бодхисаттвой".

Святилище стало наполняться людьми всех сословий - старыми и молодыми, мужчинами и женщинами, священнослужителями и мирянами, которые стекались со всей области. Многие проходили более пять ри. Поток паломников не прерывался в течении восьми-девяти дней. Все приходящие спешили засвидетельствовать свое почтение и безграничную преданность наставнику страны Мусо. Со слов тех самых жителей деревни эта история передается из уст в уста в течение нескольких поколений".

Когда Тарумару закончил свой рассказ, монахи стряхнули слезы с рукавов и стали бормотать: "Сколь прекрасна эта история. Сколь она прекрасна".

Я же думал иначе: "То, чем были удивлены и поражены старые крестьяне, и то, чему приходили поклоняться паломники, совершенно меня не трогает. Самое ценное во всем этом - это глубокая вера и стойкость Мусо. Я завидую столь чистой и неколебимой преданности Пути. Я хочу последовать его примеру, отыскать чистое, священное место, тихое и удаленное, куда не смог бы никто проникнуть. Конечно, мне не удастся ограничиться двумя кусками сухого плода. Однако я мог бы варить себе кашу из одной только горсти риса и, проведя таким образом все лето, выяснить, сколь сильна моя преданность Пути на самом деле".


Одинокое пристанище


Я дождался конца лета и в личной беседе испросил у настоятеля разрешения уйти. Я устремился вперед, не ставя перед собой какой-либо определенной цели, направляясь в сторону горы Кокэй (22). Через дикие, удаленные ото всякого человеческого жилья болотистые земли я одиноко брел, чуть слышно постанывая под бременем своих несчастий. Самым ужасным было то, что в дороге у меня не было товарища, с которым я мог бы говорить. До станции Ота (23) я добрался в таком тяжком и расстроенном состоянии, в каком никогда еще раньше не был. Слева от дороги на небольшом от нее расстоянии я заметил храм. Он казался тем чистым и священным местом, которое я давно искал. Поскольку уже близился вечер, я решил попросить немного чаю. Я направил свои стопы к воротам храма и, сняв свою шляпу из осоки, вошел внутрь.

"Дайте мне, пожалуйста, чая", - попросил я.

Ко мне вышел житель этого места (Мансакудзи), которым оказался мой давний друг Тин Сюсо (24). Я не встречался с ним уже много лет. Эта неожиданная встреча обрадовала нас обоих: мы обняли друг друга, смеясь и плача от счастья одновременно. Весь вечер мы проговорили о старых временах и поделились своими надеждами на будущее. В этом храме я остался на ночь, однако предупредил Тин Сюсо, что я должен отправиться на гору Кокэй на следующее же утро.

"Что привело тебя сюда? - спрашивал он. - И почему ты жаждешь отправиться на Кокэй?"

И я откровенно рассказал ему обо всех своих замыслах.

"Хорошо, - ответил он, - Если ты решишь, что гора Кокэй тебе не подходит, возвращайся сюда. Я думаю, что смогу позаботиться о месте твоего обитания". Утром мы со слезами на глазах распрощались.

Несчастный, я медленно побрел дальше, мечтая только о том, как бы "высохнуть вместе с горными деревьями и травами", и не имея малейшего представления, какое место избрать для этого. Мне на ум вновь пришли слова разочарованного Сёдзу, что "легче отыскать звезды на полуденном небе" (25). Вздыхая в сердце своем, словно ветер, стегающий море, поднимая в нем белую волну, и обрушивающийся на сосновые леса, я шел дальше по нехоженым тропам. Вскоре я оказался в необычайно красивом месте. Великолепная листва горных деревьев и очарование этого места превосходило даже те пейзажи, которые воспеваются поэтами Китая и Японии.

Я бродил по округе и расспрашивал людей, пытаясь отыскать место, где можно было бы остановиться. Я натолкнулся на давнего знакомого, который жил здесь и был настоятелем маленького горного храма. Несколько следующих дней мы провели в глубоких и разнообразных духовных беседах.

Все это время я продолжал смотреть по сторонам, вверх и вниз, расспрашивал людей, но так и не смог отыскать подходящего места. В конце концов, совершенно подавленный, я вернулся в Мансакудзи.

Тин был рад встретить меня вновь. "Я знал, что ты вернешься, - сказал он. - На следующий день после твоего ухода я нашел место, какое ты ищешь. Прекраснейшее из убежищ, полностью огражденное от скверны этого мира, тихое, словно самадхи. Оно располагается в горах на расстоянии около ри отсюда, в месте, именуемом Иватаки (26). Само убежище нам предоставил почтенный муж по имени Сикано Токугэн. Этот мирянин очень богат. Он является последователем школы Чистой Земли. Я взял на себя смелость рассказать ему о тебе и твоей жизни. Он сразу же согласился построить скромную обитель, в которой ты смог бы остановиться. До тех пор, пока она не будет готова, ты можешь укрыться в месте, которое называется Каваура. Это недалеко. Как только твое пристанище будет готово, я сам провожу тебя туда".

Около месяца я провел в Каваура, после чего вновь появился Тин, отвел меня в дом Токугэна, и я на следующий же день переселился в новую обитель Иватаки-ан.

Путь мне показал Сикано Кандзи, старший сын и наследник этого почтенного мирянина, которому отец объяснил местоположение обители. За нами следовал слуга, несший большой деревянный сосуд, в котором лежало пять мер риса. Путь не был длинным: пройдя около одного ри, мы достигли обители.

Вступив внутрь, я возжег благовонную палочку, совершил три поклона, принял позу для медитации и застыл неподвижно в тишине. Сложив ладони, Кандзи поклонился и стал спускаться с горы. Я остался один.


________________________________________

1.) Эти строки - начало следующего четверостишия, сочиненного Хакуином для церемонии по случаю годовщины смерти Бодхидхармы: "На кухне у меня много зеле ни, но мой нож не режет; // Наполни храмовую печь осенними листьями, и языки пламени взовьются вверх; //

Постная пища в качестве подношения истинна и праведна, но я не могу раздать ее; // Голубоглазый монах из Индии[Бодхидхарма] скрывает свое горе". (Poison Staments in a Thicket of Thorns, Hakuin Osho Zenshu, 2, p. 33) Стихотворение описывает приготовление постной пищи в храмовой кухне для дня поминовения годовщины смерти основателя того или иного направления. Возможно, таким образом Хакуин описал то состояние сознания, которое сопровождало его упражнения в те времена, когда он только что покинул Сёдзу и приступил к практике после сатори. Эти строки можно также рассматривать как повествование о чувстве бесцельности собственной личности: Хакуин понимал, что обладает просветлением, но не в состоянии выражать его свободно. Он не может отплатить свой долг перед основателями традиции дзэн до тех пор, пока не достигнет свободы совершенного пробуждения.

2.) Мы не знаем, какой длины были благовонные палочки для курения в эпоху Хакуина. Используемые в наши дни палочки сгорают приблизительно за тринадцать минут.

3.) История о том, как Хакуин боролся со своей болезнью, является сюжетом четвертой главы.

4.) Хоцу - Эхоцу Сэттэн (гг. рожд. и см. неизв.). Храм Риондзи расположен в Нумадзу. Согласно "Жиз неописанию" Торэя, Хакуин начал ухаживать за Нёкароси в конце 1711 г. и оставался при нем до лета следующего года. Нёка умер в седьмом месяце 1712 г. В "Гусиной траве" Хакуин также утверждает, что покинул Сёдзу, потому что узнал о серьезной болезни Нёка и о том, что за ним некому ухаживать.

5.) Есан Якудзи (1676-1736), верховный настоятель храма Кэнкокудзи, был наследником Дхармы Кэнгана Дзэнэцу, известного наставника школы Риндзай. Кэнган также был наставником Когэцу Дзэндзая, с которым Хакуин намеревался встретиться.

6.) Хакуин встречался с Эгоку в Хоундзи, располагав шемся в провинции Кавати (совр. префектура Осака; см. примечание 56 к первой главе). Согласно "Жизнеописанию" Торэя (1713 г., 28 лет), Хакуин искал у Эгоку объяс нения, как можно совместить деятельную сторону буддийской практики с медитативной.

7.) Хакуин утверждает, что в 1713 г. он посетил Инрёдзи, расположенный в провинции Идзуми (совр. префектура Осака, около двадцати километров от Хоундзи), для того, чтобы разузнать об учении основателя и прежнего настоя теля этого храма, наставника школы Сото Тэссин Дойна(1593-1680). Тэссин учился в Нагасаки у китайского наставника Даочжэ Чао-юаня (1600-1662 ?), причем в число учеников этого наставника входили Эгоку Доме и Банкэй Етаку. Позже Тессин стал наследником Дхармы китайского наставника линии Обаку Муань Син-дао.

Далее Хакуин описывает старшего монаха Юкаку, о котором не известно ничего, кроме того, что он был в прошлом учеником Тэссина и что Хакуин в период пребывания в храме подружился с ним. Однако рассказ Ха-куина отличается от того, что мы находим в "Жизнеопи сании" Торэя (1713 г., 29 лет), который описывает Юкаку как "полусумасшедшего с виду монаха с безобразным лицом, покрытого лохмотьями рясы, свисающими с тела". "Когда наставник (т.е. Хакуин) пытался приблизиться к нему, тот тотчас убегал прочь".

8.) Это стихотворение Хакуин сочинил после того, как внезапно постиг сущность коана "Женщина выходит из дхьяны" ("Преграда без ворот", 42). См. "Жизнеописание" 1713 г., 28 лет.

9.) Хакуин, бывший монахом школы Риндзай, в период странствий не просто посещал наставников школ Сото и Обаку. В данном отрывке он делится с нами серьезными размышлениями по поводу того, стать ли ему верховным священнослужителем храма школы Сото. Судя по всему, такого рода "экуменизм" был обычным делом среди трех школ японского дзэн-буддизма и просуществовал до переворота Мэйдзи, после которого бюрократические барьеры, возводимые новой администрацией, парализовали та кие связи.

10.) Учитель Когецу Роси, Когецу Дзэндэай, Дзайко (1667-1751) имел резиденцию в храме Дайкодзи в Хиюга (совр. префектура Миядзаки), на самом южном острове Японии Кюсю. Говорили даже, что мир дзэн в то время был "разделен между Когэцу (запад) и Хакуином (восток)". Многие из известнейших учеников Хакуина, например, Торэй или Гасан Дзито (1727-1797) начина ли свой путь под наставничеством Когэцу. Торэй в "Жизнеописании" говорит, что Хакуин знал о том, что Когэцу обладает особенно глубоким пониманием приведенного ниже стихотворения Да-хуэя о листьях лотоса, над которым Хакуин работал в то время, и что именно это стало главной причиной, почему он хотел посетить наставника.

11.) Это строки из стихотворного комментария к коануо "му", автором которого является китайский наставник эпохи Сун Да-хуэй Цзунгао (1089-1163). Его текст можно найти в "Да-хуэй пушо", цзюань 3. Первые две строки стихотворения таковы: "Дует ветер, и ивовые соцветья крутятся, словно мячики; // Бьет листья дождь, и цветы сливы дрожат, будто бабочки".

12.) Рассказ о событиях, упоминаемых здесь Хакуином, см. на стр. 117-128. Здесь и далее Хакуин часто ссылается на утверждение наставника Дахуэй Цзунгао, что он испытал"восемнадцать великих и бесконечное число малых просвет лений". Источник этой фразы так и не был найден в много томном собрании трудов Да-хуэя, однако Етидзава приводит сноску на это утверждение из трактата "Чжу-чуан ер-би" ("Броски камешками в бамбуковое окно"), автором которого является известный монах эпохи Мин*

* Эпоха династии Мин: 1368-1644 гг. Чжу-хун жил в конце XVI и начала XVII вв. - Прим. ред. Юньцзи Чжу-хун. Трактат был опубликован в середине семнадцатого века.

13.) Согласно сообщению в "Жизнеописании" Торэя (1712 г., 27 лет), Хакуин изменил свое решение и прервал путешествие на остров Кюсю к Когэцу оттого, что от упомянутых им монахов услышал неправдоподобные истории о некой чудесной силе, которой якобы тот обладал. Торэй, бывший учеником Когэцу, замечает, что "ничто из того, что наставник тогда узнал от них, не давало никакой возмож ности составить истинное представление об учении Когэ цу. Поэтому он тогда только нахмурил брови и так решил: "Если Когэцу действительно таков, то из встречи с ним я не вынесу ничего существенного".

14.) Тецудо Гэнти (1658-1730) жил в храме Энсёдзи школы Риндзай, который располагался в деревушке Одзаки близ города Обама в провинции Вакаса (совр. префектура Фукуи). "Жизнеописание" Торэя связывает визит Хакуина в Энсёдзи с 1713 г. Хакуин называет Тецудо "дядей по Дхарме" Сёдзу потому, что он и учитель СёдзуСидо Мунан были братьями по Дхарме. Сэкиин Соун (гг. рожд. и см. неизв.) долгое время был учеником Гудо Тосёку (называемого также по его почетному титулу Хокан Кокуси - наставник страны Хокан) и отличался крайней суровостью в обращении со своими учениками.

15.) Хакуин иногда вставляет в описания своих путешествий отрывки, по форме своей близкие к поэтической форме митиюки. Такая форма изложения, когда рассказчик - как правило, монах - описывает пейзажи и знаменитые города, через которые пролегал его путь, вплетая в речь при помощи весьма изысканного стиля, поэтических аллюзий и словесной игры названия местностей, была обычной для многих жанров японской литературы. Два самых длинных таких отрывка выделены здесь и далее курсивом.

16.) С точки зрения Хакуина, слова "великий мир и великое счастье" (дай-анраку) имеет право говорить толь ко тот, кто после долгих лет упражнений после первого сатори, в великом просветлении на самом деле испытал чувство мира и спокойствия. В сочинениях же наставника чаще всего это выражение используется по отношению к последователям квиетистских приемов обучения дзэн (подобных учению о "не-рожденном"), которые предписывали "оставаться такими, какие есть в не-рожденном сознании Будды" и не предполагали работу над коанами. Однако сам Хакуин во время своего путешествия по центру Японии останавливался в храме линии Мёсиндзи Рэйсёдзи впровинции Мино (совр. префектура Гифу), несмотря на то, что он встретился в нем с практиками именно такого рода. Верховным священнослужителем, который упоминается ниже, скорее всего был Банкю Этё (ум. 1719), выдающийся на ставник школы Риндзай, учившийся у Банкэя Етаку. Со гласно "Жизнеописанию" Торэя (1705 г., 20 лет), впервые Хакуин встречался с Банкю в Рэйсёдзи в 1705 г., в самом начале своего первого странствия.

17.) Ад черной веревки и Ад рушащихся гор - названия двух из восьми Горячих адов.

18.) Хакуин заявляет здесь о том, что обладает оком просветления, которому, по его словам, нельзя нанести вреда. В словах наставника о "нежелательном вмешательстве" (тэ-даси) отражена доктрина дзэн "нерожденного", предписывающая ученикам "оставаться в не-рожденном сознании Будды" и ни в коем случае не "обращаться к иным" практикам, таким, как достижение просветления через суровые ограничения во всем.

19.) Под Тарумару, возможно, подразумевается Эмон Сокай (гг. рожд. и см. неизв.), наследник Дхармы Банкэя Етаку. Согласно "Жизнеописанию" Торэя, первая встреча Хакуина с этим наставником, подлинным воплощением дзэн "не-деяния", состоялась в 1705 г., начальном году странствий Хакуина.

20.) Мусо Сосэки (Мусо Кокуси, 1275-1351), основатель храма Тэнрюдзи в Киото. Хотя по жизнеописаниям Мусо действительно известны случаи практики в одино честве, причем именно в той области, источник истории, рассказанной Такумару, найти не удалось. Гора Кэнтоку расположена к северу от центра нынешней префектуры Яманаси. Мусо был основан игравший очень важную роль храм Кэнтокудзан Эриндзи.

21.) Юдзо (санскр. Кшитигарбха) - бодхисаттва, который является в мире в период между уходом Будды Шакьямуни и приходом Будды будущего Майтреи для того, чтобы помогать чувствующим существам достичь просветления. Он часто изображается в виде молодого монаха.

22.) Гора Кокэй (Кокэйдзан, "Ущельная гора") в провинции Мино получила свое имя от местности в Китае вокруг горы Лушань, отличавшейся особенной красотой. Эйходзи (полное наименование - Кокэйдзан Эйходзи), храм школы Риндзай, расположенный на горе Кокэй, был построен на месте уединенной обители Мусо Сосэки. В записях Хакуина не говорится, что он посещал когда-либо этот храм.

23.) Ота (в настоящее время часть города Камо) была почтовой станцией близ того места, где тракт Накасэндо пересекает река. Согласно "Жизнеописанию" (1715 г., 30 лет), Хакуин посетил храм Мансакудзи в 1715 г.

24.) О Тине Сюсо (гг. рожд. и см. неизв.) нам больше ничего не известно.

25.) Согласно записям Хакуина, именно такие слова Сёдзу говорил тем ученикам, которым будет трудно найти подходящего наставника. Ср. раздел "Сёдзу-родзин" в главе первой "Дикого плюща".

26.) Гора Иватаки расположена в нескольких кило метрах к северу от Ота, вблизи гор Ибука, в которых за четыреста лет до описываемых событий жил в одиночестве и непрерывных дзэнских упражнениях известный и почитаемый наставник Кандзан Эйгэн, основатель храма Мёсиндзи. Согласно Като Сёсюну, специально для Хакуина восстановленная из руин мирянином Сикано оби тель первоначально располагалась в пределах храма Дзингодзи. Некоторые сведения о Сикано Токугэне (он же Сикано Есибэй, гг. рожд. и см. неизв.) и описание обители можно найти в сочинении Хакуина "Ядовитые тычин ки в зарослях колючек", 5.







Глава 3. Гора Иватаки


Совет ученика

Образцы дзэнской практики

Назад в Сёиндзи

Передача Дхармы

Размышления о дзэн не-деяния


В одинокой хижине я сидел ровно, не сгибая свой выпрямленный позвоночник до тех пор, пока не сгустились сумерки. С приближением ночи комната наполнилась ощущением присутствия ужасных демонов. Я не стану описывать их, поскольку в мои намерения никогда не входило заполнять свой рассказ подобными деталями (1).

Утром я открыл свое ведро с рисом, запустил туда левую руку и достал полную горсть зерна. Я сварил себе кашу и съел ее. Эта каша служила мне пищей два раза в день. Каждые новые сутки повторялось одно и то же. Я пытался угадать, был ли мой образ жизни менее требовательным, чем тот, который вел наставник страны Мусо с его половиной плода в день (2).

Я прожил так целый месяц, и ни разу мне не сводило живот от голода. Напротив, дух мой и тело чувствовали прилив сил и решимости. Ночи проходили в медитации, а дни - в чтении сутр. Я никогда не оставлял занятий. В то время я испытал бесчисленное количество малых и больших сатори. Сколь много раз я ликовал, прыгал и танцевал, не обращая внимание ни на что вокруг! Я более не подвергал сомнению слова Да-хуэя, когда он говорил о восемнадцати больших и неисчис-ляимых малых сатори. Как же прискорбно, что в наши дни люди отвернулись от этого пути к кэнсё, будто он покрыт грязью!

Даже если вы будете заниматься сидячей медитацией, настанет время, и вы разразитесь криком исступленной радости. Она столь велика, что вы тут же схватитесь за живот от хохота и свалитесь на землю. Когда вам удастся встать на ноги и преодолеть первый прилив счастья, вы вновь упадете на колени, и черты вашего лица вновь исказит смех (3).

Но в последние сто лет, после того, как ушел наставник страны Гудо (4) в школах Риндзай, Сото и Обаку появилось множество защитников слепого, сухого пути дзэн "молчаливого озарения". По всей стране они собираются в толпы, презрительно щелкают пальцами и бормочут: "Большие сатори восемнадцать раз! Малые сатори без числа! Смешно! Если ты просветлен, так ты просветлен, а если нет, так нет. Для человеческих существ единственно важно разорвать корень новых перерождений, освободиться из тисков рождения и смерти. Как вообще можно сосчитать моменты просветленного счастья, ведь это же вам не понос!

Да-хуэй бросался смешными утверждениями потому, что не имел ни малейшего понятия о высшем, верховном дзэн, приблизиться к которому способен только тот, чьи заслуги велики. Высший дзэн, достижение истинно просветленных, не относится к тем вещам, которые может постичь и понять человеческое сознание, каким бы оно ни было. Нужно попросту быть Буддой, как это делаем мы, как "закрытые деревянные чаши, простые, не покрытые лаком". Это состояние величайшего счастья и величайшего мира, это - великое освобождение (5). Изгони из своего ума всякое желание и всякое стремление. Не вмешивайся не во что, не разбрасывайся. Свободное состояние сознания, отвлеченное ото всякой мысли - вот подлинное, предельное достижение".

Эти люди говорят правду: они действительно ничего не делают. Они не утруждают себя дзэнскими упражнениями, им не присуща даже малая частица мудрости. Подобные медлительным барсукам, они проводят жизнь в ленивой дремоте. Их жизнь совершенно бесполезна, о них забывают тотчас после их смерти. Они не в состоянии оставить после себя даже одного иероглифа, который мог бы зачесться в качестве возмещения величайшего долга перед патриархами веры.

Пусть начнется потоп или разверзнется ад, они все равно будут повторять "Какие мы есть, все мы будды, подобные пустым нелакированным чашам" и поглощать свою тарелку с кашей изо дня в день. Так они избавляют себя от пота и тягот, известных даже лошадям. Подушки с мусором! Вот все их заслуги. Они не способны перевести человека на другой берег и освободить его. Они не могут даже одного человека перевести на берег освобождения и освободиться таким образом от долга перед собственными родителями. Даже знаменитое высказывание "Если мальчик уходит в священство, то его родственники до девятого поколения обретают новое рождение на небесах" применительно к ним становится полнейшей бессмыслицей.

И я отвечаю им: "Вы должны знать, что существует пятьдесят две ступени, который проходит каждый бод-хисаттва, прежде чем становится Буддой. Первая из них - это зарождение сознания и веры, а последняя - достижение высочайшего просветления. Одни достигают просветления постепенно, к другим оно приходит внезапно. Некоторые достигают полного просветления, а некоторые - лишь частичного. Если вы не заблуждаетесь в том, что ваша таковость "простых чаш" может "быть как она есть", тогда ошибочными были все эти древние рассуждения о ступенях бодхисаттвы. Если же знание о ступенях, пришедшее нам из прошлого, истинно, тогда вы, которые остаетесь такими, какие есть, подобно "простым чашам", совершенно заблуждаетесь. Сам Будда однажды сказал, что он предпочел бы вновь родиться в гноящемся лисьем теле, нежели увидеть, что его ученики стали последователями двух колесниц (6). Однако даже последователи двух колесниц не идут с вами ни в какое сравнение: ведь вы не более, чем толпа невежественных, бесстыдных, несознательных и необузданных негодяев!"

Вспомните человека, имя которого было Сануки. Всю свою жизнь он был учеником Ронсикибо, священнослужителя в Икома. Совсем недавно его неспокойный дух овладел телом его младшей сестры из провинции Тотоми. И он рассказал ей, какие страшные мучения претерпевает он в аду. Он умолял помочь ему (7).

Другой человек, ученый наставник создал себе дурную карму и превратился в дух дикого лиса из-за того, что распространял учение дзэн "не-рожденного". Недавно он вселился в тело главного настоятеля одного из самых больших и знаменитых синтоистских храмов. Сёгецу-сёнин после смерти превратился в тощую, изможденную лошадь. Затем он родился черепахой, и теперь можно видеть, как он барахтается в потоках реки Нагара.

Совсем недавно в Киото умерла одна старуха. В молодости она была последовательницей учения о Чистой Земле, но в ней не было почти никакой преданности школе Нэмбуцу. Повзрослев, она уверовала в ложную доктрину школы "не-рожденного", которая учит, что смерть является пределом существования (8), Не зная о том, что это учение неверно, она успела обмануть множество людей. Поэтому она накопила изрядное количество дурной кармы. Впоследствии, после смерти, она попала в одну из самых ужасных областей ада. Прошлым летом ее дух вселился в тело молодой девушки из состоятельной семьи в Киото. Дух подробно рассказал о том, какое горестное возмездие обрушилось на него. Затем старуха сказала: "Я не имею ничего против тебя или твоей семьи. Пока я была жива, я читала сутры, была полна ревностного желания не попасть в ад и делала все возможное. Я совершила множество благодеяний. Но однажды я услышала слова одного благородного и ученого священнослужителя: "Не надо читать сутр, не надо погружаться в дзадзэн. Вы все, как вы есть, уже Будды. Вы умрете, а тела ваши пожрет пламя. О какой же будущей жизни можно говорить?" Услышав такие слова, я прекратила совершать добродетельные поступки, которым столь ревностно посвящала себя раньше, и это стало причиной моих горестей и несчастий. Я и подумать не могла о том, что опущусь до того, что стану обманывать людей с помощью фальшивых весов и попаду из-за этого в ад.

Я искала того, кто смог бы избавить меня от выпавшей мне ужасной доли. Никто из моих родственников или знакомых не смог бы мне помочь, и мне пришлось искать в иных местах. Наконец, я заметила прекрасный дом - твое обиталище и твоей семьи. Поэтому, хотя я не питаю злобы ни к тебе, ни к твоим родичам, я решила, о прекрасное дитя, вселиться в тебя и молить о помощи.

Отыщи непревзойденного в своих знаниях священнослужителя. Сделай приношение буддам. Устрой обильную трапезу духовенству. Сделай что-нибудь, но, прошу тебя, спаси меня от вечной адской муки!"

В то время в храме Тофукудзи в Киото проводились публичные лекции. Их участником был Дайкю-осё, который выпустил серию рассказов "Записи У-чжуня" (9). Девушка отправилась в храм и, поведав Дайкю о своей беде, попросила его оказать ей помощь. Дайкю же, посоветовавшись с собравшимися в храме наставниками, предложил провести церемонию суйрику (10). Он сам руководил ритуалом, возжигал благовония и читал молитвы, которые сам же и сочинил в стихотворной форме для того, чтобы избавить страждущего духа от мучений. Дух немедленно ощутил свободу и, отправившись в небесные чертоги, обрел новое, счастливое рождение.

Посудите сами: сколь глубоко различие, отделяющее истину от лжи. Мы не должны забывать ни о ложной, ни об истинной дхармах - для того, чтобы тщательно избегать ошибок и не принять ложь за истину. Один священнослужитель, который сам исповедывал ложное учение и призывал людей к безжизненному сидению в "нерожденном", навязывая им ложные представления о том, что вместе со смертью приходит конец, был повинен в том, что послал простую женщину прямо в ужасную адскую землю, где она обрела свое новое рождение. Другой же наставник силою одного только пятистишия сумел немедленно освободить ее от непрекращающихся страданий пламенного ада. Истина и ложь так же далеки друг от друга, как ад и небеса.


Совет ученика


Однажды довольно пожилой мужчина воспользовался возможностью прийти ко мне на "личную беседу" (до-кусан) и дать мне своего рода совет. Почтительно поклонившись, он сказал необычайно торжественно:

"Я полагаю, что лучше молчать, когда не можешь словами достичь ничего хорошего. Мне кажется, что если я выскажусь, то это пойдет вам во благо, однако эти слова могут показаться вам горькими и неприемлемыми, подобно многим излечивающим от болезни лекарствам. Честный совет может прозвучать для человека слишком резко, однако, все же, он может изменить его привычки.

Я давно хочу дать вам один совет, наставник, но долго не решался заговорить с вами, опасаясь, что он направит вас по ложному пути. В глубине моей души я сомневался, не будет ли самым почтительным с моей стороны не обращаться к вам вообще".

"Если бы я оказался больным, - отвечал я ему, - стали бы вы избегать давать мне лекарство только из-за того, что оно горько на вкус?"

Старик был обрадован моими словами и изложил мне следующее: "Вы вечно ненавидите одностороннюю, вычищенную практику безжизненного сидения на одном месте, исповедываемую наставниками дзэн "нерожден-ности". Вы относитесь к ним так, будто они - облезлые выродки, покрытые гноящимися язвами. Поносите их, будто они комки жидкой грязи. Но если вы будете продолжать сражаться с бесчестными отрядами этих молчаливо самоозаряющихся бонз, то они станут почитать вас как самого злостного своего врага. Очень скоро, будьте в этом уверены, они выступят против вас. Их козырем станет извращенная и необоснованная критика, они составят хитроумные доказательства, чтобы разрушить вашу славу добродетельного наставника. Если же все это случится, не будет ли это огромной потерей для буддийской Дхармы? (11)

Прошу вас, наставник, примите мои соображения как должное. Оставьте в покое этих иссохших последователей ложного дзэн "не-рожденного". Не беспокойтесь об этих тугодумах-квиетистах. Перестаньте думать о них. Почему я говорю так?

Давно заброшенная

и потерянная Дхармы тропа

среди заросшего сорняками поля

вновь была открыта этим,

вступившим на нее, старцем.

Такое пятистишие сложил о себе наставник Гудо. Он написал его на одном из своих портретов (12). Наставник, я считаю, что вы совершенно точно можете написать то же и про себя:

Давно заброшенная

и потерянная Дхармы тропа

среди заросшего сорняками поля

вновь была открыта этим,

вступившим на нее, старцем.


Честно говоря, по прошествии сотни лет после того, как Гудо оставил нас, подлинный дух и традиция нашей школы почти умерли, так что теперь не осталось ни звука от нее, ни запаха. Но тридцать или сорок лет назад вы вновь вернули ее к жизни. И только вы один отвечаете теперь за нее. Свершенное вами может сравниться с тем, что такие искусные люди, как Чжан Лян и Чэнь Пин, сделали для народа Китая (13). Если бы вдруг какое несчастье случилось с этими двумя, то опасности подверглась бы вся страна. Она могла бы даже совсем исчезнуть.

Но так же и с Дхармой. Если с вами случится какое несчастье, то веянию подлинного духа дзэн и подлинной традиции будет грозить упадок. Ложные дхармы вновь поднимутся и овладеют нами. Буддийская же Дхарма будет отброшена и погибнет в грязи.

Перед лицом всего этого могу ли я или кто другой, почитающий себя наследником будд, сидеть и смотреть на разрушения и опустошение Дхармы?! Вот почему я говорю сейчас с вами столь не должным образом, не принимая во внимание те опасности, которые могут меня подстерегать.

"Прошу вас, наставник, - воскликнул он, коснувшись пола лбом, - рассмотрите мои соображения, которые я изложил вам. Не обращайте внимания на мое бесстыдство".

"Прекрасно! Прекрасно! - воскликнул я. - Вы действительно преданный вассал Дхармы, один из "полных истинного долга и неколебимо покорных". Как же я могу считать преступлением слова такого человека? Не волнуйтесь, когда я говорю о тех наставниках, у меня есть на то причины. Однако, если и действительно я навлеку на себя несчастие, все, что я делаю, я делаю ради Дхармы. Могу ли я поскупиться ради нее, особенно теперь, когда я уже старик? Мне более восьмидесяти лет и конец может прийти в любую минуту. Не стоит даже думать о том немногом времени, которое мне осталось. Чем эти несколько дней должны отличаться от иных? Предположим, однако, что я, подобно Пэн Цзу (14), должен достичь возраста восьмисот лет. Но даже и они не смогут даже в малой степени сравниться с великими принципами, которые дошли до нас через тридцать четыре поколения патриархов дзэн Индии и Китая.

Покорный и прямодушный человек с радостью пожертвует всем своим достоянием, телом и жизнью ради своей родной страны. Так что у меня вполне весомые основания высказываться открыто, и если меня посетит какая беда, то я продолжу утверждение своей веры в благость божества, стоящего у колеса Дхармы, и тем воздам неоплатный долг по отношению к милости патриархов и будд. Упомянутое благое божество в безграничном почтении я наделяю именем Божества дикого плюща (15). Пусть распространяются и наводняют все закоулки страны квиетистские приемы изнурительного сидения дзэн "не-рожденного". До тех пор, пока это божество твердо на этой земле, истинное направление учения не будет втоптано в грязь.

Более того, в этом - сущность обетов бодхисаттвы, которые столь же велики, как океан, и которые я торжественно обязался выполнять до самой смерти.

Один мудрец древности сказал, что "практика дзэн предполагает три основы: великий корень веры, чувство великого долга и великое, яростное стремление. Будь недостаток одной из них, и ты уподобишься треножнику, одна из ножек которого сломана" (16).

Великое, яростное стремление является самым важным из этих трех. Глубоко укорененная вера и великий долг могут равно быть в избытке, однако когда нет яростного стремления, не может развиться великая и чудесная сила исцеления, и воля не способна будет излечивать болезни, держащие людей в своих тисках, а также спасать живые существа. Каковы болезни, держащие людей в своих тисках? Это невежество, страсти, а также рождение и смерть - те, что являются корнями кармы.

Что такое великое, яростное стремление? Напряженное бдение сознания в бесстрашной решимости двигаться вперед к избавлению [от кармы]. Поэтому говорится: "достижение буддовости приходит в едином моменте мысли к живому существу, которое бесстрашно и не знает ужаса; у того же, кто ленив и недвижим, путь к нирване может занять три долгих кальпы" (17).

Кто ленив и недвижим? Они - величайшие и сильнейшие враги всех, кто странствует и стремится совершенствоваться в практике трех колесниц. В двух словах, это сказано о тех злых демонах дзэн "молчаливого озарения".

Здесь говорится в известной степени также о том, что сам Будда много лет назад вложил в свои, когда говорил о "вмешательстве" (18). Анируддха, его ученик, потворствовал спящему демону, и Будда напомнил ему: "Моллюски, живущие в раковинах, и другие подобные существа, погруженные в сон, дремлют в течение тысяч лет, теряя таким образом возможность встретиться с Буддой, когда он появляется в этом мире".

При этих словах великое, яростное стремление начало разгораться в душе Анируддхи. Семь дней и семь ночей он посвятил усердной практике, не ложась ни для сна, ни для отдыха. Внезапно наружу прорвался великий глаз мудрости. Анируддха на время лишился способности видеть, однако получил награду гораздо большую, чем новое рождение в мире богов (19).

Если это замечание самого Будды было верным, тогда не правы те счастливые во сне люди, сидящие полумертвые на своих подушках. Если же нынешние счастливые во сне правы, тогда замечание Будды было ошибочным. О, посвященные в глубины таинств! Вам следует трижды поклониться Будде и подвергнуть его слова тщательному изучению и глубокому осмыслению. Все, все, старайтесь прилежно! Не позволяйте себе удовлетворяться малыми достижениями. Взбираясь на гору, доходите до вершины! Если вы вошли в океан, исследуйте его глубины!

Продвигаясь на этом пути, вы окажетесь у последних, самых трудных препятствий. Они таковы: Башня памяти Су-шаня, Смерть Нань-цюаня, Тысячи покрытых снегом вершин, Ветхий парус Янь-тоу, Водный буйвол проходит через окно, коан Чжао-чжоу о том, что собака не имеет природы будды, Трижды увеченный, Два вида света, Старая женщина сжигает обитель, Чжао-чжоу видит сквозь старую женщину, Конопляный халат Цзин-чжоу, Молодая женщина покидает самадхи, Опахало единорога и Убийство кота (20).

Эти [коаны] известны как ядовитые клыки и когти пещеры Дхармы. Их называют также божественными, отнимающими жизнь заклятиями. Вы должны пробраться через них, один за другим. Поистине, такова ваша практика после сатори. Чем бы вы не занимались, никогда не отправляйтесь в путь ради пустяковых целей!


Образцы дзэнской практики


Много лет назад наставник страны Гудо, завершив свое странствие по стране, посетил Едзана-роси, принадлежавшего к линии Сётаку храма Мёсиндзи (21).

В ходе разговора с Едзаном Гудо был замкнут и не проявлял свободы. Едзан гневно поносил его и обрушивал на него бранные слова.

Гудо, взбешенный неожиданным для себя недостатком свободы, направил свои стопы в горы, обступавшие храм. Он нашел большую скалу и уселся на ней для дзадзэн, решив не вставать до самой смерти. Полчища комаров собрались вокруг него, отвлекая и препятствуя достижению поставленной цели. Тогда он сбросил одежды и, не оставив на теле ни единой нитки, с еще большим упорством погрузился в медитацию. Теперь комары, подобно большому темному облаку, слетелись к нему со всех склонов горы. Они проникали сквозь кожу, высасывали кровь, подвергая его невыразимым мукам. .Однако он держал свой позвоночник выпрямленным, как шест, и продолжал сидеть, полный все большей решимости. Этот человек как будто сражался с десятитысячным войском. Внезапно, неожиданно он испытал великую смерть, его тело и сознание отпали от него. Он достиг великого освобождения.

Когда занялась заря, он открыл свои глаза и увидел, что все его тело покрыто комарами. Слой был столь велик, что сквозь него нельзя было видеть цвета кожи. Он принялся медленно и спокойно стряхивать их с себя. Комары падали на землю и лежали вокруг подобно толстому ковру вишен малиново-красного цвета.

Вне себя от радости Гудо стал в неком непроизвольном танце топать ногами и размахивать на ветру руками. Он вернулся к Едзану и в подробностях рассказал ему о том, что он достиг просветления. Наставник, разделив с Гудо его великую радость, похлопал его по спине и подтвердил, что тот достиг буддийской Дхармы.

В последующие годы Гудо исполнял обязанности настоятеля во множестве храмов, среди которых были Сё-дэндзи и Дайсэндзи (22). Он был великой поддержкой истинного учения дзэн, одиноким пиком, резко возвышавшимся надо всеми своими современниками. Из кузнецы его наставничества вышло бесчисленное множество монахов, все великие и достославные люди. Среди них был один, особенный, ярчайший сын, затмивший даже своего ярчайшего духовного отца. Его имя было Сидо Мунан Андзу (23).

Духовными сыновьями и наследниками линии Муна-на были трое: Доке Этан Рокан из обители Сёдзуин в Иияма в провинции Синано, Тецудзуй-осё из храма Дзэн-кайдзи в Мацудзаки в провинции Идзу, а также Сёмон-осё из Бодайдзи в Сумпу (24).

Один добродетельный муж много веков назад сказал, что "труднейшее противостояние, в котором участвовали достойнейшие люди прошлого, излучает сияние, которое, несомненно, будет и далее расти и процветать". Несомненная истина заключена в этих словах!(25) Смог бы наставник страны Гудо достичь совершенства величия и славы, если бы он не столкнулся с ядовитым жалом кровожадных насекомых? Смог бы он стать основателем многочисленных храмов и залов для упражнений? Если же истина лежит в том горьком противостоянии, в котором участвовали наставники прошлого, то обессилившие бездельники, причастные "молчаливому самоозарению" и "великому миру и счастью" в корне не правы.

Посмотрим, например, на моего учителя, Сёдзу Рокана. В Нарасава, неподалеку от обители Сёдзу, некогда жил лесоруб. Отправившись однажды в горы, он наткнулся на волчонка. Аесоруб принес щенка домой, выкормил его и вскоре сильно привязался к маленькому зверю. Раз он, в сопровождении молодого волка, отправился в лес, чтобы срубить большое дерево. Пока лесоруб занимался своей работой, волк расположился неподалеку и ждал. Но ужасные обстоятельства были таковы, что дерево неожиданно стало падать в ином направлении. Потерявший всякую надежду лесоруб видел, как огромный ствол дерева упал прямо на спину волка и сломал ее. Пораженному горем и полному раскаяния лесорубу не оставалось ничего другого, как отдать должное безжизненным останкам и возвратиться домой.

Со следующей же ночи волки со всех глухих лесов провинции стали собираться к горе Иияма. Большими и малыми стаями, с диким видом они неслись мимо деревень, их глаза были затуманены злобой и негодованием. Каждую ночь они поднимались в горную деревню. Ее улицы наполнялись волками. Они пробирались в дома и хватали детей четырех, пяти, шести и даже семи лет от роду и вытаскивали наружу, где уже вся стая набрасывалась на них и разрывала на куски. По утрам улицы были усеяны остатками детских тел. Тупая волчья месть не знала границ. При первых же признаках наступления темноты селяне укрывались в своих домах, спешно запирая двери и окна. Ни одна живая душа не осмеливалась выглянуть на улицу. Деревня замирала.

Сёдзу был свидетелем всего происходящего. Он вспомнил о великом самоотречении, наполнявшим жизнь наставника Сюхо Мётё на речном берегу рядом с мостом Сидзо, неподалеку от Киото. "Мне представилась прекрасная возможность испытать мою духовную выдержку", - решил Сёдзу.

Он отправился на кладбище, на котором обычно собирались стаи волков, устроил себе сиденье из травы и опустился на него. Он поклялся не вставать со своего места в продолжение семи ночей.

Когда спустилась темнота, бесчисленное количество волков собралась на кладбище, где восседал Сёдзу. Их черные тени сновали вокруг. Внезапно двое или трое волков отделились от стаи и бросились прямо на него и только в последний момент успели изменить направление и проскочить над головой. Волки принялись тыкаться мордами в его горло, прыгать на спину и царапать ее. Сёдзу чувствовал, как их горячие морды бесстыдно трутся о его ноги и вокруг его подошв. С каждым из тысяч волчьих движений холод страха сковывал его печень, его колени тряслись, как желе.

Но Сёдзу не дрогнул, а его решимость была неколебима. Он даже втайне радовался, чувствуя, как в нем пробуждается смелость и сила. Невредимый, он высидел так до конца седьмой и последней ночи. Эту историю я слышал от самого Сёдзу, когда однажды вечером мы вместе пили чай.

Каково же было самоотречение, которым отмечена жизнь Сюхо Дайси на берегах реки Камо? (26) В те времена столица страдала от банд молодых уличных хулиганов, которые собирались в группы по трое и по четверо, оспаривая достоинство друг друга при помощи мечей, которые они носили при себе. После этого они направлялись вниз к реке и, двигаясь вдоль прибрежного тростника, испытывали силу своих мечей, убивая несчастных нищих и бездомных, которых им случалось встретить на пути. Немалое число людей пало жертвами этих банд.

Однажды группа мародерствующих хулиганов незаметно пробралась в места близ моста Сидзо, где и обнаружило Мётё, медитирующего сидя на подушке из травы. Он показался им идеальной жертвой.

"Сначала я ударю его своим длинным мечом! - прокричал один из них, - а потом будет ваша очередь".

Выкрикивая угрозы и держа оружие наготове, негодяи приблизились к сидящей фигуре. Однако Мётё не выказал ни единого признака страха. Он продолжал сидеть прямо, как шест, со спокойным и благословенным выражением отсутствия всякого интереса на лице. Тогда один из нападающих остановился, опустил свой меч и направил на Мётё долгий испытующий взгляд. Внезапно он сложил вместе свои ладони, выразив благоговение перед наставником.

"Если мы предадим смерти этого достославного духовного отца, это не будет достойным доказательством остроты нашего оружия, - сказал он. - Но при этом мы совершим ужасное прегрешение". После этого они побросали свое оружие и разбежались.

У самого Мётё есть следующее пятистишие об этих временах:

Без остановки приходят

Трудности, одна за другой,

Позволяя мне определить.

Поистине ли мое сознание

Отбросило этот мир (27).

Эта история, несомненно, многие столетия будет воодушевлять учеников дзэн. Детищем беспощадного упорства, с которым Мётё отдавался трудным своим упражнениям, является знаменитый Дайтокудзи, который наставник основал впоследствии и который в продолжение многих лет источает ярчайшее сияние его добродетелей. Если прича-стны истине те величайшие старания, которые проявили такие мастера, как Мётё-дайси, то, очевидно, ложны "великий мир и великое счастье", которые защищают наставники наших дней.

Старшие монахи, под руководством наставника Гудо изучавшие дзэн, принимали участие в недельных медитациях. В течении семи дней и ночей нельзя было ни спать, ни просто отдыхать. Однажды, во время одной из таких сессий, Тецудзуй Рокан, сам того не желая, задремал (28). В это время по полке пробежала одна поистине благословенная крыса. Она задела старый кувшин, который с грохотом упал на пол. Шум разбудил Тэцудзуя. Он поднялся и, обернувшись к крысе, три раза глубоко поклонился ей. "Прекрасно! Прекрасно! - сказал он. - Благодаря умелому твоему вмешательству мне удалось отогнать от себя демонов сна!"

Через некоторое время он снова начал клевать носом. На этот раз его внезапно разбудил котенок, который с шумом гнался за мышью. Тецудзуй больше не засыпал. Поднявшись, он три раза глубоко поклонился котенку, сказав: "Прекрасно! Прекрасно! Благодаря твоему вмешательству я захватил демона сна на месте преступления и сделал его своим пленником".

Вот почему такой наставник, как Тецудзуй Рокан, достиг просветления, равного которому не испытал никто в Суруга и ее окрестностях.

Или вспомните случай с Тёмоном-роси (29). Всякий раз, когда его расспрашивали о Пути, он рассказывал, что испытал, будучи еще молодым монахом. Он упорно противостоял демонам сна, не позволяя им даже приблизиться. Как только они оказывались рядом, он брал в руки паклю и прижигал свое тело в точках санри и кё-кути (30).

Следует искренне почитать и ценить удивительную самоотверженность в достижении Пути, проявленную учителями древности. В наши дни ни один монах ни в одном храме или монастыре не отличается качествами, хоть отдаленно напоминающими их. Мне горько видеть, как дзэн приходит в ужасное состояние ущербности и разрушения. Что же мы должны считать тому причиной? Ею является учение ложных наставников наших дней.

Кто-то спросил меня однажды: "Наставник, не так давно вы великодушно рассказали нам о трех видах наследования учения. Я не могу определить, к какой из трех категорий можно отнести таких наставников, как вы. Кому вы сами наследовали: своему врагу, благодетелю или уважаемому человеку?"(31)

"Долго рассказывать, - ответил я. - В целом, я из обычных людей, из тех, кто посредственны. Я наследовал своему благодетелю".

"Расскажите", - попросил тот.

"Если придерживаться правды, то мой последний учитель был одним из тех, чьим исповеданием служили слепые, иссушающие тенета дзэн "не-рожденного". В его голове не было места мыслям об этом мире. Он не имел никакого понятия о светских делах. Он был похож на

Простые чаши

Из необработанной древесины,

Принесенной из гор:

Лаком не покрывают.

Но цвет не стирается (32).

Он повторял: "Таковы, каковы мы есть, мы все будды". Он не позволял себе беспокоится ни о малом, ни о великом. И в результате старый Сёиндзи превратился в ужасные развалины. Он истощен и запутался в долгах. Его крыши текут, а полы отсырели и покрыты гнилью" (33).


Назад в Сёиндзи


Когда я пребывал в горной обители Иватаки, за мной в эти места пришел Якэ Ситибэй, старый слуга, который служил моему возлюбленному отцу - мирянину по имени Хэйсин Сои, а также его отцу и отцу его отца (34). В поисках меня он проделал по дороге к обители трудный путь в более чем тысячу ри по изрезанной гористой местности. Мы поприветствовали друг друга, и он сказал: "Наш старый Сёиндзи совсем обнищал. Его стены и крыша разрушаются и обваливаются. На полу не осталось ничего, кроме нескольких старых изношенных татами, а соломенной подстилки и вовсе уже нет. Во время дождя, если хочешь пройти из покоя настоятеля в монашеские кельи, нужно надевать шляпу.

Ваш отец глубоко расстроен всем этим. Он подозвал меня и сказал: "Ситибэй, знаешь ли ты, что много лет назад мой дядя Дайдзуй-родзин восстановил старый Сёиндзи? (35) Теперь же его стены вновь рушатся, причем даже сейчас, когда мы разговариваем. Нет по всей стране такого заброшенного храма, который мог бы с ним сравниться. Придет время, и его развалины сровняют с землей. На его месте будут заросли дикого ячменя. Как же я могу сидеть сложа руки и смотреть на все происходящее? Есть только один человек, который способен спасти Сёиндзи. Это мой сын Каку Ёдза. Если бы он вернулся и поселился здесь, я уверен, что вскоре храм вернул бы себе тот вид, который он знал в прежние времена.

Мне не к кому больше обратиться, Ситибэй. Я знаю, что в твоем возрасте путешествия не самая легкая вещь, однако ты единственный, кому я могу доверить поиски моего сына и кого я могу послать к нему с просьбой вернуться сюда и расположиться в Сёиндзи. Если ты сделаешь то, о чем я тебя прошу, то ты снимешь тяжелейшее бремя с моей души, и я смогу окончить свои дни со спокойным сердцем".

Вот почему я прошел такой путь, чтобы отыскать вас, - объяснил мне сквозь слезы Ситибэй. - Я надеюсь, что вы уважите отца и вернетесь со мною домой".

Некоторое время я молчал. В моей памяти промелькнуло старинное изречение: "Не вступай туда, где может быть опасность. Не оставайся там, где беспорядок" (36). Если я брошу чистую и спокойную жизнь, которую сейчас веду, ради того, чтобы оказаться в ситуации, чреватой беспорядком и опасностью, то я пойду против совета древних мудрецов. Если же я останусь здесь, то самая сокровенная надежда моего старого отца рухнет.

После тяжелых размышлений я решил вернуться в Хара, поселиться в Сёиндзи и положить конец ужасающей нищете этого храма, по крайней мере до тех пор, пока жив отец. После того, как он покинет нас, я смогу покинуть Хара и отправиться куда мне заблагорассудится. И вот, расставшись со спокойствием этой обители, я сделал остановку у дома Токугэна-родзина у подножия горы, чтобы попрощаться, а затем, в сопровождении Ситибэя, отправился в родные места.

Водворившись в Сёиндзи, я продолжал вести простой и суровый образ жизни, в мыслях не обращаясь ни к бедности храма, ни к ужасающей пустоте его хранилищ. Из зеленых побегов бамбука сделал я большую корзину, залез в нее и погрузился в медитацию. Я совместил приемы дзэнской медитации и медитации самоосознания и смог упражняться в обоих одновременно. Благодаря бесценным упражнениям медитации самоосознания я сумел избавиться ото всех болезней и расстройств, который терзали меня столько лет, и вернул себе здоровье (37).

Совершенное спокойствие и чистота свободной жизни, которыми я теперь наслаждался, превзошли все, что я испытал на горе Иватаки. Я совершенно не интересовался убогим состоянием Сёиндзи и обходил стороной богатство, какие бы формы оно ни принимало. Казалось, что я жил в неком месте, которое на тысячу ри отстоит от ближайшего человеческого жилья. Состояние десяти тысяч даймё не смогло бы добавить и крупинки к тому счастью, которое я испытал. Меня не посещали мысли о новом рождении в образе человека или божества.

Кто бы мне поверил, если бы я стал бы утверждать, что здесь, на почтовой станции восточного тракта, на этом острове, плывущем среди грязных вод этого мира, окруженном бурными, сталкивающимися друг с. другом потоками богатства и бедности, нескончаемыми распрями истинного и ложного, шумом и топотом бесконечно снующих туда и сюда людей и зверей, жизнь ничем не отличается от того уединения, которое я знал среди скал горы Иватаки, столь удаленной от мирской скверны? Только преодолев трудности, которые обступили меня в те времена, когда я поддерживал жизнь одной только горстью риса в день, я познал ту всепоглощающую радость, которая переполняет меня теперь!

Много лет назад Сото Рокана из города Сэндай осаждали с просьбами уделить хоть клочок бумаги с образцом его каллиграфии. И всякий раз он одаривал просителя одной и той же надписью: "Удовольствие есть семя страданий. Страдание есть семя удовольствия" (38). Надпись, исполненная тушью, которую достойно лелеять словно величайшее сокровище!

После долгих, серьезных размышлений я решил, что могу продолжать довольствоваться тихой и уединенной жизнью и, не обращая внимания на состояние храма и упражняясь при этом в приемах поддержания жизни медитацией самоосознания, могу сделать свою жизнь такой же длинной, какой она была у восьмисотлетнего Пэн-цзу, однако я и тогда не буду отличаться от счастливого в своем сне хорька, дремлющего в старой удобной норе.


Передача Дхармы


Я решил, что лучше всего будет, если я последую давнему совету, данному мне Сёдзу: посвятить все свои силы освобождению бесчисленных страдающих существ этого мира, передавая им великие дары Дхармы; собрать группу из нескольких монахов, способных пройти преграду и испытать подлинное кэнсё; усердно стараться ради того, чтобы создать на этой земле условия для превращения ее в Чистую землю, и воплотить на этом пути в жизнь обеты бодхисаттвы. Когда я решил взвалить на себя бремя столь великого и длительного труда и дать миру горсть подлинных наставников, то сделал я это только потому, что хотел возместить неотплатный свой долг перед Буддами и патриархами.

Мало-помалу я сам выработал некоторые приемы передачи учения. Поначалу при мне было только двое или трое учеников. Позже к ним присоединились другие, пока их число не перевалило за сто пятьдесят человек. В последние годы в храме и вокруг него постоянно пребывает три сотни монахов.

Все эти годы обстоятельства заставляли меня много путешествовать. Откликаясь на просьбы, я посетил множество провинций. Где бы я ни был, я непрерывно трудился ради передачи Дхармы. Я не в состоянии вспомнить даже все храмы, монастыри и мирские дома, в которых я побывал.

На юге Идзу я был четыре или пять раз. Не меньшее количество путешествий сделал я в Каи. Я путешествовал на север по направлению к Кисо и Хида. Я обошел юг вплоть до провинций Бидзэи и Битю. По крайней мере четыре или пять раз мне пришлось побывать в Эдо. Мои путешествия сопровождались встречами с людьми, я читал лекции [тэйсё] по огромному множеству текстов: четыре или пять раз по "Сутре лотоса", "Шурангама сутре" и "Вималакирти сутре"; шесть-семь раз по "Запискам Лазурной скалы" и "Запискам Сюй-тана"; два или три раза по трактатам "Похвала истинной школе" и "Три учения буддийских патриархов". Лекций моих по "Записям Линь-цзи", "Письмам Да-хуэя", "Записям Дайто, Фа-яня, Сун-юаня и Букко", а также "Собранию стихотворений Цзун-ина", "Строфам Холодного пика", "Побуждению ученика пройти сквозь препятствия дзэн", "Собранию из четырех частей", "Оружейной палате Да-хуэя", "Сутре, пребывающей в руках Манджушри", "Драгоценному зерцалу самадхи", "Сонным словами страны снов", "Ядовитым тычинкам в зарослях колючек". "Записям Дайо", "Песне царственного сознания" и множеству других сочинений - больше, чем я смог бы вспомнить (39).

Есть старая поговорка: "благородный муж, сказав тысячу слов, может один раз ошибиться, а низкий человек, сказав тысячу слов, может высказать одно слово истины". Если в бессмысленном рое сказанных мною слов можно и вправду найти хоть одно благословенное, то оно послужит скромным даром Дхармы.

Мои писания объемны, штрихи моей кисти неуклюжи, будто следы куриных лап. Грубые мои ошибки делают написанное крайне запутанным. Иероглифы написаны неверно, часто одно слово написано вместо другого. Я просто записываю их, и так появляется моя "чистовая рукопись". Приходят, переносят их на дерево и так печатают. Так уже появилось двадцать книг, но ведь их число не имеет значения. Если мудрому человеку случится увидеть их, то он, без сомнения, с отвращением отшвырнет их в сторону и растопчет.

Вот мои труды: "Ядовитые тычинки в зарослях колючек", "Драгоценное зерцало, задерживающее свет", "Задушевные беседы в ночной лодке", "Резной котел", "Заросшее сорняками поле слов", "Гусиная трава", "Песня растирания чая", "Записи о четырех почтительных юных девушках", "Рассказы из детства", "Повесть о Юкуси", "Сонные слова страны снов", "Усэнсико", "Лечение прижиганием", "Змеиная земляника", "Записи о комментариях Сэндая к строфам Холодного пика", "Лошадиный чертополох", "Вступительные рассуждения о Дхарме к лекциям по Записям Ши-гэна", "Дикий плющ". Это лишь приблизительный список, ведь в мои почтенные годы не следует ждать от меня, что я вспомню все их названия (40).

Спрашивавший меня мирянин обратился ко мне с такими словами: "Какое счастье, что в наши извращенные последние дни сошло благословение Дхармы столь чистой и подлинной в своей сущности! Карма может предоставить такую встречу только один раз из тысячи рождений. Однако теперь я весь в нетерпении узнать что-нибудь о медитации самоосознания".

"Хорошо, - сказал я. - Мне нравится встречаться с учениками, которые ревностны в вопрошании. Однако долгие рассуждения изматывают меня. Приходите завтра и тогда задавайте ваш вопрос" (41).

Мирянин сложил ладони в почтении и поклонившись удалился.

________________________________________

1.) Торэй в "Жизнеописании" (1715 г., 30 лет) рассказывает о состоявшейся в те времена встрече Хакуина с видением, которое описывается как божество горы:

"Наставник засиделся за упражнениями допоздна. Была уже почти полночь, когда он услышал шорох шагов за стенами хижины. Скрипнула дверь, и кто-то проник внутрь. Показалась тяжелая фигура, высотой достигавшая восьми или девяти футов, а видом сходная с ямабуси (горным отшельником). "Наставник Экаку", - прогремело вокруг, однако он не оглянулся и не ответил. Так прошло много времени, и фигура исчезла. Тогда настав ник поднялся и обошел комнату. Он обнаружил, что дверь хорошо заперта и нет никаких следов того, что кто-либо входил внутрь. Тогда наставник понял, что некое сверхъестественное существо приходило специально для того, чтобы проверить его выдержку".

2.) Историю о затворничестве Мусо Кокуси можно найти в конце предыдущей главы.

3.) Хакуин полагает, что практика дзадзэн, сидячей дзэнской медитации, приводит к столь мощному просветлению, что ее, точно так же, как и сатори самого Хакуина, сопровождает прилив ошеломляющей радости. См. Приложение - "Задушевные беседы в ночной лодке", стр. 122.

4.) Наставник страны Гудо (Гудо Тосёку, 1577-1661)был учителем Сидо Мунана, наставника Сёдзу-родзина. В глазах Хакуина Гудо служил нитью, связывавшей его последователей с истинной традицией линии Мёсиндзи -он сохранил ее подлинно живой в суровых условиях своего времени. Некоторая часть духовенства Мёсиндзи намеревалась предоставить пост настоятеля храма и монастыря священнослужителю из Китая Иньюань Лун-ци, который привез в Японию изрядное число монахов и синкретическое буддийское учение. Однако Гудо сумел воспрепятствовать этому. В 1758 г., в возрасте семидесяти четырех лет, специально для того, чтобы восславить Гудо и воздать ему должное за вклад в развитие японского буддизма, Хакуин написал трактат под названием "Драгоценное зерцало, задерживающее свет" ("Хокан исё").

Как правило, Хакуин выделяет в категорию адептов "молчаливого озарения" всех учеников, которые не пытаются сосредоточить всю свою духовную практику на том, чтобы прорваться в кэнсё.

5.) Выражением "деревянные чаши, простые, не покрытые лаком" (сираки госи) описывается нечто в его подлинной, незамутненной чистоте. Последователь дзэн "нерожденного" говорит здесь о состоянии сознания, которое предшествует появлению в нем различий, как это происходит, например, при сознательной работе над коанами. Приведенные здесь рассуждения тесно смыкаются с объяснениями самого Банкэя, учившего о "не-рожденном" (см. Уодделл, Нерожденный: Жизнь и учение мастера дзэн Банкэя).

6.) См. примечание 68 к первой главе.

7.) Упомянутую здесь историю о священнослужителе Сануки (Санукибо) целиком можно найти в. "Собрании песка и гальки" ("Сасэки-сю") Мудзу Итиэна (2 кан).Более подробно Хакуин излагает ее в своем сочинении "Драгоценное зерцало, задерживающее свет" ("Хокан исё": "Священнослужитель Ронсикибо всю свою жизнь про вел в крохотной обители в горах Икома близ Осака. Он постоянно читал "Сутру лотоса". После его смерти обитель отошла его ученику Санукибо, который, однако, был последователем учения о том, что все исчезает после смерти. Он отрицал принципиальный для буддизма закон кармической причины и следствия. Но Санукибо пережил своего учителя всего на четыре или пять лет, после чего сразу же попал в адскую землю. И он увидел маленькую обитель, очень похожую на ту, которая стояла в Икома, а в ней - фигуру своего учителя Ронсикибо, сидящего и читающего "Сутру лотоса". Санукибо никак не мог понять, каким образом наставник, ведший такой высокий образ жизни, мог обрести столь злосчастное рождение. От Ронсикибо же он узнал, что тот получил воздаяние за то, что у него не было сознания просветления. Подобно последователям Малой колесницы, он читал "Сутру лотоса" только ради своего собственного спасения, нисколько не заботясь о страданиях других. Ронсикибо непрерывно причитал, жалуясь на то, что неверный выбор цели духовной практики, в результате которого он стал думать только о собственном спасении, привел его в столь пагубное состояние".

8.) Любое учение, которое, признавая исчезновение вещей после смерти, отвергает принцип перерождения, не является буддийским.

Рассказанная здесь Хакуином история сходна с повествованием о женщине, которая обманывала людей, используя фальшивые весы, из "Повести о деяниях и их последствиях" Судзуки Сёсана.

9.) По-видимому, имеется в виду ученик Хакуина Дайкю Эбо (1715-1774), который в 1764 г. провел в храме Тофукудзи в Киото большое количество лекций по "Записям об У-чжуне".

10.) Церемония суйрику (суйрику-е, другое название сегаки-е) - подношение пищи и воды ради освобожде ния всех существ на воде (суй) и земле (рыку).

11.) Судя по всему, Хакуин являлся объектом критики в некоторых дз энских кругах. Его ученик Гэнсёку указывает на это в своем предисловии ("Основы учения дзэнского наставника Хакуина") к "Вступительным рассуждениям о Дхарме к лекциям по Записям Ши-гэна", в котором он приписывает критику Хакуина тем буддийским священнослужителям, которые завидовали его успеху.

12.) Это стихотворение Гудо Тосёку Хакуин часто над писывал на принадлежащих его кисти "портретах" Гудо, которые представляли собой один только китайский иероглиф "гу" ("невежа", первый слог имени Гудо; см. иллюстрацию на стр. 173). Написанный одним быстрым взмахом пера, этот иероглиф напоминает знаменитые произведения дзэнского изобразительного искусства - портреты Бодхидхармы, написанные двумя или тремя росчерками. Известно, что этот стих был ответом на пятистишие ученика Гудо - императора Го-Мидзуноо, который надписал его на портрете Гудо. Написанный императором портрет также состоял из одного иероглифа "гу".

13.) Чжан Лян и Чэнь Пин - герои древнего Китая.

14.) Пэн-цзу - китайский персонаж, подобный Мафусаилу*

* Считается, что Пэн-цзу прожил 800 лет. Великие принципы (дайитиги) - высшая истина, непостижимая и невыразимая, которая в традиции дзэн передается от наставника к ученику.

15.) Божество Дикого Плюща (Ицумадэгуса мёдзин). Вероятно, это имя было создано самим Хакуином. См. Предисловие, стр. 67.

16.) Это высказывание принадлежит наставнику эпохи Юань Гаофэн Юань-мяо (1238-1295) и содержит, по жалуй, наиболее близкую Хакуину формулировку необхо димых оснований обучения дзэн. В оригинале оно со держится в "Основах дзэн" Гаофэна ("Гаофэн хэшанчань-яо), а также появляется в корейском трактате "Сон-га куи-гам" (яп. "Дзэнкэ кикан"), который был широко распространен и читаем в дзэнских кругах Японии.

17.) Это высказывание содержится в "Нирвана-сутре".

18.) Это "вмешательство" уже встречалось ранее. См. прим. 18 ко второй главе.

19.) Анируддха, двоюродный брат и ученик Будды, по лучил однажды от него строгое внушение за то, что заснул во время проповеди. Тогда Анируддха дал обет ни когда в жизни больше не спать, в результате чего вскоре ослеп. Однако позже у него развились сверхъестественные способности восприятия ("Сутра лотоса", 8).

20.) Перечисленные здесь коаны относятся к "трудно проходимым" (манто).

21.) Ёдзан Кэйё (1559-1626) из Сётакуин (храм, занимающий важной место в линии храма Мёсиндзи) был учителем Гудо Тосёку.

22.) Сёдэндзи и Дайсэндзи находятся в провинции Мино, совр. префектура Гифу.

23.) Сидо Мунан анцзу (1603-1676), андзу значит "на ставник обители". Подобно Хакуину, Мунан был сыном хозяина гостиницы. Эта гостиница ранга хонин, в которой останавливались даймё, располагалась на Токайдо, на по чтовой станции Сэкигахара в провинции Мино. Семейные обязанности долгое время препятствовали ему вступить в ряды буддийского духовенства. Будучи мирянином, Мунан учился у Гудо Тосёку, когда тот останавливался в гостинице во время своих путешествий между Киото и Эдо. Наконец, в возрасте пятидесяти одного года, Мунан присоединился к Гудо. Они вместе отправились в Эдо, и Мунан получил дозволение наставника принять на себя духовные обеты. Остаток своей жизни Мунан провел в Эдо. Он отказался ото всех предложений служить в больших известных хра мах и оставался в обители Сидоин, сосредоточив свои уси лия на наставничестве местной общины.

24.) Доке Этан Рокан - это Сёдзу-родзин ("рокан" значит "старик"). В "Жизнеописаниидзэнского наставника Сидо Мунана" Торэя имена Тецудзуя Гэн-сё (1640-1745) и Сёмона Дзэна (1661-1714) не упо минаются среди наследников Мунана. Сумпу - со временный город Сидзуока.

25.) Цы-мин (Шишуан Чу-юань) - см. примечание 42 к первой главе.

26.) Имя Сюхо Мётё, основателя храма Дайтокудзи в Киото, окружено глубоким почтением. Хакуин называет

его Мётёдайси, то есть "великим учителем Мётё". Само отверженность его стала почти легендой. С пятнадцатого века популярностью пользовался рассказ о том, что его просветлению следовали "двадцать лет тишины", в продолжение которых он обитал вместе с нищими под мос том Годзо в Киото. Другая легенда повествует о том, как Дайто, усевшись перед смертью для медитации, сломал свои отказывающиеся служить ноги для того, чтобы умереть в правильной позе лотоса. Происхождение истории, пере данной здесь Хакуином, неизвестно.

27.) Источник этого стихотворения неизвестен. В "Стаде строф для неторопливого бормотания" ("Ёгю-кэйгин ка"), собрании дидактических религиозных стихотворений-вака (дока), опубликованном под имением

Дайто в семнадцатом веке, этого пятистишия нет.

28.) Тэцудзуй Гэнсё. См. прим. 24 к настоящей главе.

29.) Тёмон Дзэна. См. прим. 24 к настоящей главе.

30.) Речь идет о точках, на которые при прижигании накладывается та или иная горючая смесь. Санри распо ложена прямо над коленной чашечкой, а кёкути - сбоку на сгибе локте.

31.) См. прим. 77 к первой главе.

32.) Само пятистишие принадлежит Мусо Сосэки.

33.) Через некоторое время после смерти матери Хакуина Сёиндзи стал фамильным храмом (бодайдзи) семьи

Нагасава. Его священнику Танрэю Содэну, умершему вскоре после того, как он провел обряд посвящения Хакуина, наследовал монах Торин Сосё (ум. 1754), который вместе с Хакуином учился у Сокудо Фуэки в Дайсёдзи. В те времена, о которых рассказывает Хакуин, Сёиндзи пустовал. Торин, здоровье которого было очень слабым и кото рый не желал выглядеть героем и оставаться в разорен ном храме, покинул его (возможно, бежал). Интересно, что Хакуин под своим "последним учителем" разумеет здесь, судя по всему, Сокудо Фуэки и связывает его с Сёиндзи, хотя этот храм никогда не был его резиденцией. Торин Сосё был настоятелем Сёиндзи непосредственно перед Хакуином, но нигде не говорится, чтобы тот был его учителем.

34.) О старом слуге Якэ (именуемом в других источниках также Ебакари и Екэ) не известно более ничего. Называя своего отца Хэйсин Сои, Хакуин имеет в виду его посмертное имя.

35.) Дайдзуй-родзин - это Дайдзуй Сойку (ум. 1660), в юности обучавшийся в Дайсёдзи в Нумадзу и восстановивший позже Сёиндзи. Отец Хакуина был его племянником и в молодости обучался у него в Сёиндзи.

36.) "Беседы и суждения" Конфуция.

37.) Для описания особых терапевтических приемов, подробно изложенных в четвертой главе, Хакуин использует термин "медитация самоосознания" (найкан). В "Задушевных беседах в ночной лодке", текст которых по сути идентичен тексту четвертой главы "Дикого плюща", описан целый ряд приемов концентрации энергии ки в нижней части тела (таких, как метод "мягкого масла" - нансо), которые излечивают болезни и помогают поддерживать физическое здоровье. В предисловии к "Задушевным беседам в ночной лодке" (см. Приложение) Хакуин также пользуется термином "медитация самоосознания", однако там он обозначает сложный прием медитации, включающий работу над фразами, подобными коанам. Судя по всему, последний метод, именуемый так же "горизонтальный дзадзэн", был разработан самим Хакуином и является плодом его попыток совместить терапевтическую найкан и технику дзэнской медитации. В некоторых местах Хакуин утверждает, что успехом в создании такого сложного метода он обязан собственному стремлению излечиться от дзэнской болезни и практике найкан, приемы которой он усвоил от наставника Хакую.

38.) Установить, кто такой Сото Рокан, "Старик Сото", не удалось. Сама же фраза, возможно, была просто популярной в те времена поговоркой. Сходное высказывание, немного отличающееся текстом, можно найти в "Записках Лазурной скалы" (гл. 83).

39.) "Записки Лазурной скалы" ("Биянь лу") - важнейший сборник коанов, используемый школой Риндзай. "Записки Сюйтана" - записи дзэнских высказываний наставника эпохи Сун Сюйтана Чжи-ю. "Похвала ис тинной школе" - кит. "У-цзя чжэн-цзун цзань". "Три учения буддийских патриархов" - кит. "Фо-цзы сань цзин". "Записи Линь-цзи" - записи высказываний на ставника Линь-цзи И-сюаня, жившего при династии Тан. "Письма Да-хуэя" ("Да-хуэй шу") - собрание духовных наставлений наставника эпохи Сун Да-хуэя Цзун-гао. "Записи Дайто, Фа-яня, Сун-юаня и Букко" - дзэнские записки о Дайто Кокуси, наставниках эпохи Сун-Уцзу Фа-яне и Сунюане Чун-э, а также Букко Кокуси (почетный титул наставника страны Усюэ Цзу-юаня, который жил и учил в Камакура в Японии). "Собрание стихотворений Цзун-ина" ("Цзун-ин цзи") - собрание религиозной поэзии Сюэдоу Чун-сяня. "Строфы Холодной горы" - кит. "Хань-шань ши" . "Побуждение ученика пройти сквозь препятствия дзэн" - кит. "Чаньгуань цэцзинь". "Собрание из четырех частей" ("Сибу-року") - японское собрание, включающее в себя дзэнские поэмы "Синьсиньмин", "Жэндаогэ", "Десять стад картин" и "Цзо-чань-и" ("Основы дзадзэн"). "Оружейная палата Да-хуэя" - кит. "Да-хуэй уку". "Сутры, пребывающей в руках Манджушри" ("Мондзу сюнай кё") не существует; возможно, это название относится к "Сутре сердца", которой нет в списке Хакуина, но известно, что тот по крайней мере один раз читал по ней лекцию. Возможно, что Хакуин прибег к такому названию для того, чтобы подчеркнуть, что его лекции не были простым пересказом текстов, но выражали собою духовные истины, исходящие непосредственно из источника мудрости, который он "держит в своих руках", ведь "Сутра сердца" относится к группе сутр мудрости (праджняпарамиты), а Манджушри является олицетворением мудрости. "Драгоценное зерцало самадхи" ("Баоцзин саньмэй") - дзэнская поэма. "Сонные слова страны снов" ("Кайан-кокуго") - основная работа Хакуина, написанная в традиционном дзэнском жанре комментария. "Ядовитые тычинки в зарослях колючек" ("Кэйсё докудзуй") - дзэнские записи само го Хакуина. "Записи Дайо" - записи дзэнского на ставника Дайо Кокуси (Нампо Дзомё). "Песнь царственного сознания" - кит. "Синь-ван мэй".

40.) Японские названия перечисленных сочинений Хакуина таковы: "Ядовитые тычинки в зарослях колючек" - "Кэйсо докудзуй"; "Драгоценное зерцало, задерживающее свет" - "Хокан Исё" (под "драгоценным зеркалом" имеется в виду Гудо Тосёку, названый посмертным своим именем Хокан Кокуси); "Задушевные беседы в ночной лодке" - "Ясэнканна"; "Резной котел" - "Оратэгама" (собрание духовных посланий Хакуина); "Заросшее сорняками поле слов" - "Кана мугура" (со стоит из двух сочинений: "Син данги" ["Новые проповеди"] и "Цудзи данги" ["Проповедь на распутье"]); "Гусиная трава" - "Яэмугура" (состоит из "Записей о четырех почтительных юных девушках", "Записей о чу десном действии, произведенном Сутрой Каннон десяти строк", а в одном редком издании еще и "Рассказов из детства"); "Песня растирания чая" - существует две песни: "Отафуку-дзоро кохики ута" ("Песня растирания чая безобразной проститутки") и "Сюсин обаба кохики ута" ["Песня помола зерна царственного сознания ста рой женщины"]; "Записи о четырех почтительных юных девушках" - "Такадзука сидзо коки"; "Рассказы из детства" - "Осана моногатари" (автобиография, большая часть сюжетов которой имеет параллели в "Диком плюще"; является третьей частью "Гусиной травы" в некоторых изданиях последней); "Повесть о Юкуси" - "Юкуси моногатари" (послесловие к одному редкому изданию "Гусиной травы"); "Сонные слова страны снов" - "Кайан кокуго" (основная работа Хакуина, написанная в традиционном дзэнском жанре комментария и посвященная "Запискам Лазурной скалы", структуру которых повторяет); смысл названия "Усэнсико" неясен; "Лечение прижиганием" - "Сасимогуса" (перевод также условен); "Змеиная земляника" - "Хэбиитиго"; "Записи о комментариях Сэндая к строфам Холодного пика" - "Кан-дзан-си Сэндай-кимон" (дзэнский комментарий к "Стихотворениям Хань-шаня"); "Лошадиный чертополох" - "Ониадзами"; "Вступительные рассуждения о Дхарме к лекциям по Записям Ши-гэна" - "Сокко-року кайэн-фусэцу"; "Дикий плющ" - "Ицумадэгуса".

41.) Ответ Хакуина излагается в четвертой главе "Дикого плюща". См. также примечание 3 к четвертой главе.








Глава 4. Дзэнская болезнь


Наставник Хакую

Лечение

Поддержание жизни

Снадобья, поддерживающие жизнь и доставляющие бессмертие

Приведение сознания в нижнюю часть тела

Несозерцание

Развитие энергии сознания

Метод мягкого масла

Прощание с Хакую

Польза от медитации самосозерцания

Послесловие


В прежние времена У Цичу сказал Ши-таю (1): "Чтобы обрести эликсир, следует собрать в единое место жизненную энергию (2). Чтобы собрать жизненную энергию, необходимо сосредоточить сознание. Когда сознание сосредоточено на океане жизненной энергии или же на области, расположенной на расстоянии одного пальца ниже пупка, тогда собирается жизненная энергия. Когда жизненная энергия собирается в этом поле, появляется эликсир. Эликсир собирается, и тело становится крепким и сильным. Если тело крепко и сильно, дух наполняется и с Истинная мудрость заключена в этих словах.

На следующее утро мирянин появился снова и повторил свои вчерашние просьбы (3).

Я отвечал: "Так и быть, я разъясню тебе сущность медитации самоосознания".

В тот день, когда я впервые посвятил свою жизнь дзэн, я поклялся сосредоточить на нем всю свою веру и отвагу, а также самого себя решительно отдать поиску Пути Будды. Я окунулся в жизнь, полную суровых лишений. Так продолжалось несколько лет, и я не позволял себе расслабиться.

Однажды ночью все вокруг внезапно перестало существовать, и я преступил порог просветления. Все сомнения и неопределенности, неотступно терзавшие меня, вдруг пропали - исчезло само их основание, подобно растаявшему льду. Глубокий корень кармы, в продолжение бесчисленных кальп привязывавшей меня к колесу рождений и смертей, растворился, как пена на воде.

Тогда я на самом деле смог сказать себе: "Путь близок каждому человеку" (4). Кто придумал все эти истории о наставниках древности, потративших на достижение просветления двадцать или даже тридцать лет!? Последующие несколько месяцев я провел в танце, в неком безумном восторге хлопая в ладоши и топая ногами.

Однако вскоре я начал размышлять о том, как течет моя жизнь. Я увидел, что между двумя ее сторонами -тановится изобил деятельностью и медитацией - нет никакой гармонии. Что бы я ни делал, я не чувствовал при этом легкости и не был совершенно свободен. Тогда я понял, что мне необходимо вновь разжечь в себе огонь бесстрашной решимости и вновь отдаться всем телом и духом борьбе за истинную Дхарму. Стиснув зубы и устремив взор вперед, отказывая себе в пище и сне, я посвятил всего себя одной только практике дзэн.

Но не прошло и месяца, как сердечный огонь стал подниматься вверх, отклоняясь от своего естественного направления, так что легкие стали покидать присущие им жидкости (5). Ноги же мои до самых ступней стали почти как лед холодными: казалось, что они опущены в сосуды со снегом. Уши наполнились таким гулом, будто я нахожусь рядом с бушующим горным потоком. Я становился совершенно неестественно слабым и усталым, беспокоясь и тревожась обо всем, что мне нужно было делать. Я чувствовал себя истощенным, совершенно вымотанным физически и умственно. Странные видения являлись мне наяву во время прогулки и во сне. Мои подмышки были все время мокрыми. Глаза постоянно слезились. В поисках опытного врачевателя я исходил много областей, посетил множество учителей дзэн, однако ни одно из снадобий, мне предложенных, не принесло облегчения.ен. Если дух полон и изобилен, обеспечена долгая жизнь".


Наставник Хакую


Случилось так, что я встретил человека, рассказавшего мне об отшельнике по имени Хакую, живущем в пещере, расположенной высоко в горах в области Си-ракава близ Киото. Говорили, что ему уже триста семьдесят лет. Пещера, его обиталище, отстоит на два или три ри от всякого человеческого жилья. Он не любит встречаться с людьми. Когда кто-либо приближается к пещере, он убегает и где-нибудь прячется. По его виду нельзя сказать, кто перед вами: необычайно мудрый человек или простой идиот. При этом жители окрестных селений все же почитают его за мудреца. Ходят слухи, что он был учителем Исикава Едзана (6), и что он обладает глубокими знаниями в области астрологии и искусства врачевания. Иногда случалось так, что люди приходили к нему, надлежащим образом, в почтительных выражениях просили обучить их, однако им удавалось вытянуть из наставника только два или три слова, значение которых было весьма загадочным. Они уходили, но впоследствии, после долгих и глубоких размышлений, всегда обнаруживали, что слова его были поистине благословенны.

В середине первого месяца седьмого года Хоэй [1710 г.] я взвалил на плечи свои пожитки, втихомолку покинул храм в восточной части Мино, где я в те времена обретался, и отправился в сторону Киото (7). Достигнув столицы, я развернул свои стопы на север, пересек горы Черной долины (горы Куродани) и направился к маленькой деревушке возле Белой реки (реки Сиракава). Возле чайного домика я сбросил с плеч свои вещи и стал расспрашивать у местных жителей о том, где располагается пещера наставника Хакую. Один из них показал пальцем в сторону тонкой водной нити, ниспадающей с высоких горных хребтов.

Я устремился в горы и пошел на звук грохочущего водопада. Вскоре я оказался рядом с водным потоком и двигался далее вдоль его берегов до тех пор, пока тропа и сам ручей совершенно не исчезли. Впереди не оставалось ничего, кроме узкой тропки лесорубов. Я не знал, что делать дальше. Мне было некуда идти. Опустившись на стоявший рядом камень, я закрыл глаза, сложил руки в гассё и стал распевать сутры. Внезапно чудесным образом расслышал я слабый звук топора. Я ринулся в заросли в направлении этого звука и вскоре смог различить впереди фигуру дровосека. Он направил мой взгляд далеко вперед, на узкий пятачок на вершине горы, скрытый клубящимися облаками и мглой. Я мог разглядеть маленькое желтеющее пятно, то появлявшееся перед взором, то исчезавшее среди кружащихся вокруг горного пика туманов. С того места, где я стоял, оно казалось не более одного пальца длинной. Дровосек объяснил, что это пятно - завеса, которой Хакую закрывает вход в свою пещеру. Заправив края рясы за пояс, я начал решающее восхождение к обиталищу наставника. Я двигался вверх, карабкаясь на зубчатые скалы, продираясь сквозь цепкие заросли и хватаясь руками за ветки. Снег грыз холодом соломенные сандалии, а туман забирался в складки моей рясы. Путь был невероятно тяжел, так что когда я достиг того места, над которым развевалась желтая ткань, мое тело было скользким от покрывшего его пота.

Я стоял у входа в пещеру. С этого места на скале открывалась невероятная красота, пребывающая над скверной нашего мира. Мое сердце сковал страх, а кожа покрылась мурашками. Я лег, распластавшись на скале, и отсчитал несколько сотен вдохов и выдохов.

Стряхнув с себя пыль и грязь, разгладив рясу и приняв таким образом приличный вид, я наклонился, осторожно отодвинул завесу и заглянул в пещеру. В темноте я смог разглядеть фигуру наставника Хакую. Он сидел совершенно прямо, закрыв глаза. С его плеч ниспадали до колен прекрасные черные волосы с вкраплением немногих белых. Он был хорошо сложен и выглядел словно юноша с румяной кожей цвета китайского финика. Наставник сидел на травяной подстилке. На нем была широкая рубашка из грубой ткани. Внутри пещера была очень маленькой, не более пяти локтей, и в ней, за исключением небольшого столика, не было никаких вещей или мебели.

На столе лежали три свитка: "Учение о середине", трактат Лао-цзы и "Алмазная сутра" (8).

Я представился насколько мог вежливо, подробно изложил симптомы и причины своего заболевания и обратился к наставнику с просьбой о помощи.


Лечение


Прошло немного времени. Хакую открыл глаза и окинул меня тяжелым взглядом. Затем, медленно и вдумчиво, он объяснил, что он не более, чем бесполезный высохший старик, "скорее мертвый, чем живой". Его жилище - в этих горах. Поддерживает жизнь он только немногими орехами и дикими фруктами, которые сам способен собрать; ночи он проводит вместе с горными оленями и другими дикими животными. Он взял себе в правило не обращать ни малейшего внимания на что-либо еще, и теперь он крайне смущен тем, что столь высокий буддийский священнослужитель проделал долгий путь только для того, чтобы встретиться с ним.

Однако я продолжал настаивать и просить о помощи. В конце концов он придвинулся ко мне и легким, почти бесцеремонным движением схватил мою руку. В девяти жизненных точках он исследовал пульс, изучив таким образом Пять важнейших Органов. Я успел заметить, что ногти у наставника были длиной почти в полпальца.

Нахмурив брови, Хакую сказал с заметной жалостью: "Теперь трудно что-либо изменить. Развилась серьезная болезнь. Ты двигался вперед слишком целеустремленно и забыл серединное правило религиозного служения. Ты страдаешь болезнью от медитации, и тебя очень трудно исцелить с помощью медицины. Попытайся ты теперь излечиться при помощи иглоукалывания, прижигания или целительных снадобий, ты и тогда не смог бы ничего сделать, будь твоими лекарями сами Пянь Цяо, Цан Гун или Хуа То (9). Медитация является причиной столь плачевного состояния, и поэтому ты никогда вновь не обретешь здоровья, если не освоишь приемы медитации самоосознания. Совсем как в пословице: "Упавший на землю человек вставать должен с земли" (10).

"Прошу вас, - обратился я к наставнику, - обучите меня тайным приемам медитации самоосознания. Я хочу начать обучение и освоить ее методы".

На этот раз наставник Хакую отвечал торжественно, почти величаво: "О, ты решился во что бы то ни стало найти решение мучающих тебя вопросов, не так ли, юноша? Прекрасно. Поистине, я передам тебе то немногое, что я много лет назад узнал о медитации самоосознания. Ее приемы поддерживают жизнь, и их тайна известна лишь немногим. Усердно упражняющийся наверняка достигнет значительных результатов. Я научу тебя следить за тем, чтобы жизнь твоя не сократилась (11).

Две силы - инь и ян - разделяют Великий Путь. Их смешение порождает человека и другие существа. С самого рождения изначальная энергия незримо циркулирует в теле, двигаясь по каналам от одного из Пяти важнейших Органов к другому. Защитная энергия и питающая кровь, циркулируя совместно, восходят и нисходят, совершая в теле пятьдесят полных кругов в течении двадцати четырех часов (12).

Легкие, связанные с металлом, есть иньский, "женский" орган, расположенный над диафрагмой. Печень, связанная с деревом, есть янский, "мужской" орган, расположенный под диафрагмой. Сердце, связанное с огнем, является главным янским органом. Оно расположено в верхней части тела. Почки, связанные с водой, являются главным иньс-ким органом. Они расположены в нижней части тела. В Пяти Органах пребывает семь чудесных сил, поскольку в селезенке и почках их по две (13).

Выдох исходит из легких и сердца, вдох проникает в почки и печень. С каждым выдохом Защитная энергия движется по каналам вперед на три пальца, с каждым вдохом она также продвигается на три пальца. Так в течении двадцати четырех часов Защитная энергия и питающая кровь совершают в теле пятьдесят полных кругов.

Огонь по природе своей легок и неустойчив; он рвется вверх. Вода же тяжела и устойчива, стремясь постоянно вниз. Если некто, слишком усердствуя в медитации и упражнениях, забывает об этих принципах, то огонь сердца пылает чрезмерно. Вздымаясь вверх, он обжигает легкие, нарушая их работу.

Легкие, представляющие металл, и почки, представляющие воду, связывают отношения матери и дочери. Поэтому, когда легкие страдают, это ослабляет почки. Слабость легких и почек, в свою очередь, подтачивает и наносит вред другим органам, а также разрушает гармонию шести внутренних органов (14). В результате этого нарушается равновесие в работе четырех составляющих тело элементов (земли, воды, огня и воздуха): одни становятся слишком сильны, иные же ослабевают. Все это, в свою очередь, влечет за собой огромное многообразие заболеваний и расстройство каждого из четырех элементов. Медицина не в состоянии излечить их. Врачи могут сложа руки наблюдать за происходящим".


Поддержание жизни


[Наставник Хакую продолжал:] "Поддержание жизни во многом подобно защите страны. Мудрый князь и разумный правитель постоянно занят думами о простом народе, находящемся под его властью. Глупый князь и посредственный правитель проводит время исключительно в обществе высшего сословия. Тогда же, когда правитель поглощен только собственными эгоистическими интересами, девять министров начинают гордится своей властью и влиянием, их подчиненные начинают искать выгоду для самих себя, но ни один из них не задумывается о бедности и страданиях людей, которые ниже их. Села наполняются людьми с бледными, изможденными лицами; по земле ползет голод, оставляя за собой улицы, усыпанные мертвыми телами. Мудрые и добродетельные удаляются в потаенные места, в простых людях возгорается пламя негодования и гнева, местные князья не оказывают повиновения, а враги все чаще тревожат границы своими нападениями. Жизнь такого народа наполняется горем и мучениями. Вскоре он и вовсе прекращает существовать.

С другой стороны, когда правитель обращает все свое внимание долу, сосредотачиваясь на нуждах простого народа, министры и наместники аккуратно исполняют свои обязанности, ни на миг не переставая думать о трудностях и страданиях, которые преследуют простой народ. Поэтому крестьяне производят зерна в избытке, а их жены - огромное количество полотна. Мудрые и добродетельные сами являются к правителю и предлагают свои услуги, а местные князья полны почтения и подчиняются. Простые люди обогащаются, и силы страны растут. Каждый подчиняется вышестоящему, ни один враг не смеет тревожить границ, и жители страны забывают звук битв, названия оружия и само слово "война".

Относительно человеческого тела может быть сказано то же самое. Тот, кто достиг истинного понимания, неизменно собирает жизненную энергию сердца внизу, наполняя ею нижнюю часть тела. Когда низ тела наполнен жизненной энергией, семи неудачам (15) не на что обрушиться, а четырем видам зла (16) не найти входа. Защитная энергия и питающая кровь полны сил, сердце и сознание полны сил и здоровья. Губы никогда не узнают горечь лекарственных настоев, а тело никогда на почувствует неудобства от уколов игл или прижигания.

Обычные же, а также посредственные люди позволяют жизненной энергии сердца беспрепятственно подниматься вверх, так что она проникает в верхнюю часть тела. Если позволить жизненной энергии сердца беспрепятственно подниматься вверх, тогда из сердца, располагающегося слева, будет исходить жар, который нанесет вред легким справа. Тогда пять чувств напрягаются и ослабевают, а между шестью корнями возникает зловещий беспорядок (17).

Вот почему Чжуан Цзы сказал, что "совершенномуд-рый дышит пятками, а простой человек - горлом".

Сюй Чжунь же сказал: "Когда жизненная энергия в нижнем обогревателе, вдох долог; когда же она в верхнем обогревателе, вдох короток" (18).

Наставник Шан Ян (19) сказал: "Есть только одна подлинная жизненная энергия человека. Когда она опускается в нижний обогреватель, это считается возвращением одной единицы ян. Если некто хочет понять, каково состояние, при котором инь достигает такой полноты, что влечет за собой возвращение ян, то осуществление его желания пребывает в теплоте, порождаемой жизненной энергией, когда она опускается в нижнюю часть тела".

Таково золотое правило поддержания жизни: постоянно сохранять верх тела холодным, а нижнюю его часть теплой.

Свое круговращение по телу защитная энергия и питающая кровь совершает по каналам, числом двенадцать (20). Эти двенадцать соответствуют двенадцати небесным знакам или корням, двенадцати месяцам года, а также двенадцати часам дня. Кроме того, они находятся в соответствии с различными изменениями, которые претерпевают в течении однолетнего цикла гексаграммы, то есть гадательные знаки "Книги перемен".

Пять черт инь сверху и одна черта ян снизу - вот гексаграмма, известная как "Земной гром возвращается , которай среди времен года соответствует зимнему солнцестоянию. Возможно, именно это имел в виду Чжуан Цзы когда сказал, что "совершенномудрый дышит пятками".

Три черты ян внизу и три черты инь сверху - гексаграмма "Земля и небеса в покое" - среди времен года соответствует первому месяцу, когда десять тысяч вещей тяжелы жизненной энергией порождения, мириады почек и цветов, получая благодатную влагу, начинают расцветать. Таков состав и совершенномудрого, нижняя часть тела которого наполнена жизненной энергией. У достигшего такого состояния защитная энергия и питающая кровь изобильны, а дух его полон бодрости и решительности.

Пять черт инь снизу и одна черта ян вверху - гексаграмма, известная как "Разбиение" - среди времен года соответствует девятому месяцу. Когда небеса располагаются так, как это бывает с наступлением девятого месяца, листва в садах и лесах теряет свой цвет, цветы вянут и опадают. Именно так "простой человек дышит горлом". Достигший такого состояния с виду тощ и изможден, зубы его шатаются и выпадают.

Вот почему в "Трактате о увеличении срока жизни"(21) говорится: "Когда истощаются все шесть черт ян, и человек полностью становится инь, тогда легко может наступить смерть". Для поддержания жизни поэтому нужно помнить, что жизненную энергию следует удерживать в нижней части тела".


Снадобья, поддерживающие жизнь и доставляющие бессмертие


[Наставник Хакую продолжал:] "В древности У Цичу, прежде чем отправиться к наставнику Ши-таю (22), приготовился к визиту, совершив ритуальное очищение. После этого он пришел к наставнику и спросил его, каково искусство получения эликсира. Наставник Ши-тай ответил: "Я обладаю чудесной тайной, как получить подлинный и глубокий эликсир, однако открою ее только тому, чьи способности позволяют добыть и преобразовать этот эликсир". Он говорил о той же самой тайне, которую наставник Гуан чэн передал Желтому императору. Желтый император получил ее только после того, как оставался в уединении и воздержании двадцать один день (23).

Но вне великого пути нет подлинного эликсира, а вне подлинного эликсира нет великого пути. Ведь у буддистов есть учение об "отсутствии пяти истечений" (24). Когда шесть желаний развеяны, а пять чувств забыты, изначальная, недвойственная энергия собирается и растет между глазами. Именно это имел в виду Тай-бао дао-жэнь, когда говорил о "слиянии врожденной человеку энергии и изначальной энергии, когда она исходит из небес и земли" (25).

Следует привести вниз то, что Мэн-цзы называл "широкая, всеобъемлющая энергия", и держать ее в поле эликсира, который является вместилищем жизненной энергии, расположенным под пупком (26). В продолжение месяцев и лет оставляй ее там, целеустремленно, упорно и без колебаний поддерживай ее. Настанет утро, когда печь, в которой выплавляется эликсир, будет опрокинута, и все вещи во всей вселенной станут единым огромным куском чистого эликсира (27).

Когда это произойдет, в тот же момент ты поймешь, что стал подлинно мудрым, не знавшим рождения, словно земля или небо, бессмертным, как пустота. Именно тогда ты пожнешь плод всех усилий, которые были направлены на добычу эликсира. Искусства, которыми владеют менее возвышенные мудрецы: способности поднимать ветер и насылать туман, уменьшать пространство или ходить по воде - не должны быть твоей целью. Твоя задача сбить великий океан в масло отменного качества, превратить великую землю в чистейшее золото (28).

Мудрец прошлого, объясняя слова "жидкий металл возвращается в эликсир", говорит: "Эликсир - это поле элек-сира, а под жидким имеют в виду поток крови в легких. Таким образом сказанное значит, что кровь легких возвращается в поле эликсира, расположенное под пупком"" (29).


Приведение сознания в нижнюю часть тела


Я сказал наставнику Хакую: "Благодарю за наставления. Мне предстоит ненадолго прервать свои упражнения в дзэн, сосредоточить свои усилия на медитации самоосознания и излечиться от болезни.

Однако есть нечто, что меня беспокоит. Не принадлежат ли ваши приемы к числу тех, которые "переоценивают значение охлаждения как средства повернуть огонь сердца назад", о котором предостерегал великий врачеватель Ли Шицай? (30). Кроме того, не случится ли так, что, сосредоточив сознание на одном месте, я буду препятствовать движению защитной энергии и питающей крови, так что образуется их застой?"

Отблеск улыбки скользнул по лицу наставника Хакую. Он ответил: "Совсем нет. Ведь не следует забывать, что наставник Ли говорил также и о том, что огонь следует заставлять двигаться вниз, ибо его природа - вздыматься вверх, а воду следует поднимать, поскольку природа ее - течь вниз. Когда огонь нисходит, а вода восходит, это называется смешением. Когда смешение совершается, это время называют "уже конец", а если они не смешиваются, то такое время называется "еще не конец" (31).

Смешение есть конфигурация, приносящая жизнь. Отсутствие смешения есть конфигурация, приносящая смерть. Когда наставник Ли и другие представители его школы говорили о том, что некоторые "переоценивают значение охлаждения как средства повернуть огонь сердца назад", они обращались к тем, которые изучают доктрину школы Дань-си и могут нанести себе вред тем, что станут слишком усердно следовать ее предписаниям (32).

Огонь действует двумя путями: как князь или как министр. Огонь, который княжит, восседает в спокойствии в верхней части тела. Огонь, исполняющий обязанности министра, находится в нижней части тела и погружен в деятельность. Княжащий огонь хозяин сердца. Огонь-министр организует их взаимодействие.

Огонь-министр также бывает двух родов: один пребывает в почках, а другой - в печени. Почки соответствуют дракону, а печень - грому. Говорят: "Звук грома не слышат, пока дракон сокрыт в глубинах моря. Дракон не парит в небесах, когда гром заключен в болотах и топях". Вспомним, что болота и моря вместе составляют воды. Не будет ли это все обозначать огонь, который рвется вверх, но его движение сдерживается?

Говорят также, что сердце устает и перегревается, когда становится истощенным [то есть лишается энергии]. Истощенное сердце вновь может быть наполнено - нужно заставить его спуститься и смешаться с почками. Вот что называют наполнением сердца. Все это связано с принципом "еще не конец", о котором я говорил раньше.

О юноша, твоя тяжелая болезнь развилась от того, что огню твоего сердца ты позволил подняться вверх, против его природного течения. До тех пор, пока тебе не удастся привести свое сердце в нижнюю часть тела, ты не вернешь себе здоровье, и все тайные приемы, известные трем мирам, не помогут тебе (33).

Похоже, ты считаешь меня даосом и думаешь, что не имеет отношения к буддизму все, что я поведал тебе. Ты ошибаешься. Я научил тебя дзэн. Если в будущем тебе суждено поймать отблеск пробуждения, ты будешь рад улыбнуться, вспомнив мои слова".


Несозерцание


[Наставник Хакую продолжал:] "Истинное созерцание есть несозерцание - вот что можно сказать о созерцании. Ложное созерцание таково, что оно отвлеченно и не сосредоточено (34). Ты теперь охвачен тяжелейшей болезнью, поскольку занимался отвлеченным созерцанием. Не кажется ли тебе, что настало время спасаться при помощи несозерцания? Ты почувствуешь себя вновь здоровым, когда заключишь жар в сердце, а огонь - в сознание, и все это опустишь в область поля эликсира и пяток. Тогда всякое расщепление будет прекращено, и даже легкий ветерок мысли не поднимет волн страсти. Такова подлинная медитация - чистая, незагрязненная.

Поэтому не стоит и говорить о прекращении занятий дзэн. Сам Будда говорил, что нам следует "излечиваться от болезней всех видов, опуская сердце к пяткам". Сутры Агамы учат нас приемам, в которых используют масло. Ничто не может превзойти эти приемы в излечении ослабленного сердца (35).

Основополагающие причины болезней вместе с приемами их лечения во всех подробностях изложены в трактате школы Тэндай "Великое сосредоточение и созерцание" (36). Изложены двенадцать дыхательных техник - действенных приемов излечения от самых разных болезней. Есть и другой метод - представлять сердце покоящимся в районе пупа. Однако, в конце концов, сущность всех техник сводится к тому, чтобы привести огонь-сердце вниз и собрать его в поле эликсира и в пятках. Причем польза от этого метода состоит не только в избавлении от болезней - он крайне благоприятен и для дзэнской медитации.

Я полагаю, что существует два вида сосредоточения: сосредоточение на предельной истине и сосредоточение на преходящей истине (37). Первая есть полная и совершенная медитация, обращенная к истинной стороне всех вещей. В последней же особое внимание уделяется тому, чтобы сосредоточенно направить энергию-сердце в область поля эликсира. Ученики, занимающиеся таким сосредоточением, пожинают великую пользу.


Развитие энергии сознания


[Наставник Хакую продолжал:] "Патриарх Догэн, основатель храма Эйхэйдзи, побывал в Китае, где обучался у дзэнского наставника Жу-цзина в монастыре Тянь-тун (38). Однажды, войдя за наставлениями в комнату Жу-цзина, он услышал такие его слова: "Когда ты занимаешься дзадзэн, тебе следует поместить свое сознание в ладонь левой руки".

Сказанное похоже на то, что говорят о сосредоточении на преходящей истине в школе Тэндай.

В "Малом сосредоточении и созерцании" Чжи-и повествует о том, как он сам впервые начал обучать приемам медитации самоосознания (то есть сосредоточения на преходящей истине) и как он спас таким образом своего серьезно больного старшего брата от порога смерти (39).

Наставник Бо-юнь сказал: "Я всегда держу свое сердце так, чтобы оно наполняло нижнюю часть тела. Занимаясь с учениками, руководя собранием монахов, принимая гостей, встречаясь с людьми в моей келье, во время оживленного разговора или разнообразных лекций - все время я держу свое сердце в нижней части тела и никогда не отпускаю его. Достигнув почтенного возраста, я понял, что польза от этого поистине огромна" (40).

Сколь прекрасно и достойно похвалы! Разве не находятся эти слова Бо-юня в согласии с тем учением, которое содержится в "Сувэнь"? "Когда ты не связан и свободен от беспокоящих мыслей, изначальная энергия находится в соответствующем ей состоянии. Пока ты удерживаешь ее внутри, нет ворот, через которые могла бы проникнуть болезнь" (41).

Сущность сохранения энергии внутри тела состоит в том, чтобы она оставалась наполненной и не подвергалась опасности внутри тела, распространяясь по всем ста шестидесяти сочленениям и восьмидесяти четырем тысячам кожных пор. Следует знать, что в этом и состоит великая тайна поддержания жизни.

Пэн Цзу сказал: "Сокройся один в комнате так, чтобы никто не мог тебя потревожить. Приготовь себе теплую подстилку и ложе, а также подушку высотой в три пальца. Ляг лицом вверх. Тело должно быть абсолютно прямым. Закрой глаза и сосредоточь сердце-энергию в области груди. Положи на ноздри гусиное перо. Когда твое дыхание станет таким, что перо не будет двигаться, отсчитай еще три сотни вдохов и выдохов. Тогда ты достигнешь такого состояния, когда глаза перестанут видеть, а уши - слышать. Холод или жара также не смогут тогда тебя побеспокоить, а ядовитые жала пчел или скорпионов не нанесут тебе никакого вреда. Достигнув возраста трех сотен и шести десятков лет, ты будешь очень близок к тому, чтобы стать совершенномудрым" (42).

А вот что советует Су Дунпо: "Когда ты голоден, прими небольшое количество пищи, но остановись незадолго до того, как почувствуешь себя сытым (43). Погуляй. Ходи неторопливо, но долго, до тех пор, пока не почувствуешь, что аппетит вновь возвращается. Тогда уединись в тихой комнате и сядь, держа тело прямо. Начни вдохи и выдохи, считая их число: от десяти до ста, от ста до тысячи. Когда ты дойдешь до тысячного вдоха и выдоха, твое тело должно быть твердо и устойчиво, словно скала, а сердце спокойно и недвижно, как пустое небо.

Если ты будешь продолжать сидеть так в течение долгого времени, твое дыхание приостановится. Ты перестанешь вдыхать и выдыхать. Через все восемьдесят четыре тысячи кожных пор твое дыхание, поднимаясь подобно туману, взойдет к облакам. С предельной ясностью тебе представится, что сами собой исчезли все болезни, от которых ты страдал, произошедшие из множества расстройств, терзавших тебя с самого безначального начала. Ты будешь словно слепец, внезапно обретший зрение и не нуждающийся в чужом руководстве, чтобы идти. Все, что тебе следует делать, - это отрешиться от слов и посвятить себя единственно поддержанию собственной первоначальной энергии. Вот почему говорят, что те, кто хочет укрепить зрение, держат закрытыми глаза, те, кто хочет укрепить слух, избегают звуков, те же, кто хочет укрепить сердце-энергию, пребывает в тишине"" (44).


Метод мягкого масла


Тогда я спросил Хакую "Вы упомянули метод, в котором используется масло. Могу ли я спросить вас о нем?"(45)

Наставник Хакую ответил: "Когда ученик, занятый медитацией, обнаруживает, что тело и сознание его истощены от того, что четыре составляющих элемента его тела находятся в состоянии дисгармонии, ему следует обуздать свой дух и совершить такую медитацию.

Представь, что на макушку твоей головы помещен кусок мягкого масла, чистого цветом, с приятным ароматом, размером и формой подобный утиному яйцу. Он начинает медленно таять, а голова изнутри и снаружи начинает испытывать изысканные ощущения, увлажняется и насыщается. Масло продолжает таять и стекает все ниже, увлажняя плечи, локти и подбородок. Оно проникает в легкие, диафрагму, печень, желудок и кишки. По позвоночнику оно стекает на бедра, таз и ягодицы.

В то же время все накопившееся в Пяти важнейших Органах и шести внутренних органах напряжение, всякого рода боль в животе и иных пораженных частях, последует за сердцем, которое станет спускаться в нижнюю часть тела. Тогда ты отчетливо услышишь звук, напоминающий звук воды, текущий с возвышенного места в низину, стекающей в нижнюю часть тела и заливающей ноги, принося благословенное тепло. Она достигнет пяток, и там ее движение прекратиться.

Тогда ученику следует созерцать вновь. Его жизненная энергия будет опускаться в нижнюю часть тела и постепенно наполнять ее, принося проникающее во все его части тепло, и ученик почувствует себя словно погруженным до уровня пупка в горячую ванну, наполненную настоем редких и благоуханных целебных трав, собранных и приготовленных опытным врачевателем.

Все это будет создано твоим сознанием в ходе созерцания, и ноздри твои на самом деле ощутят чудесный запах чистого, мягкого масла, а тело ощутит мягкое прикосновение. Тело и сознание будут в совершенном мире и гармонии. Ты вскоре почувствуешь себя лучше и будешь наслаждаться крепким здоровьем, будто тебе вновь двенадцать или тринадцать лет. В то же время истощится всякое нежелательное напряжение в органах тела. Будут прекрасно функционировать желудок и кишечник, а кожа станет цвести здоровьем еще то того, как ты почувствуешь это. Если ты продолжишь свои занятия и будешь упражняться усердно, не будет такой болезни, которую ты не смог бы излечить, такой добродетели, которой ты не смог бы овладеть, такой мудрости, которой ты не смог бы достичь, религиозной практики, в которой ты не смог бы преуспеть. То, насколько быстро будет достигнут результат, зависит только от того, насколько целеустремленными будут твои упражнения.

В юности я был болезненным, хуже видом, чем ты сейчас. В десять раз больше страдал я от болезни, которая терзает тебя. Врачи отвернулись от меня. Сотни приемов самоизлечения я опробовал, но ни один из них не принес и малейшего облегчения. Я обращался за помощью к небесным и земным божествам с мольбой о незримой и непостижимой помощи. И я чудесным образом был благословен, и божества оказали мне поддержку и простерли надо мною свою защиту - я нашел прекрасный метод, метод мягкого масла. Моя радость тогда не знала границ. Немедленно я обратился к занятиям и полностью целенаправленно посвятил себя им. Не прошло и месяца, как мои страдания почти полностью прекратились. С того самого времени я никогда не жаловался на состояние своего тела и духа.

Я стал подобен невеждам, безумцам. Я не нуждаюсь в помощи. Я не имею представления о течении времени, не знаю, который нынче день и месяц, не понимаю, прошел ли уже год, или нет. Постепенно я стал равнодушным к тем вещам, которые в мире считаются дорогими, забыл о надежде, желаниях, обычаях обычных мужчин и женщин. На переломе жизни обстоятельства вынудили меня покинуть Киото и искать убежища в горах провинции Вакаса. Почти тридцать лет, сокрытый от друзей, я провел там. Когда я обращаюсь вновь к тем временам, мне кажется, что все было мимолетным и нереальным, словно та жизнь, которая пронеслась в спящем уме Ау-шэна (46).

Теперь я обитаю в этом одиноком месте в горах Сиракава, удаленном от человеческого жилья. У меня есть только один или два отрезка ткани, для того чтобы укутывать в них свой старый высохший остов. Правда, на самом деле я не мерзну даже в середине зимы, когда по ночам холод проникает сквозь тонкий покров материи. Я не испытываю голода в те месяцы, когда нельзя набрать плодов горных растений или орехов, и когда у меня нет даже зернышка. И все это благодаря созерцанию.

О юноша, только что ты постиг тайное учение, пользу от которого ты не сможешь исчерпать в течении всей твоей жизни. Чему же еще я могу научить тебя?"


Прощание с Хакую


Наставник Хакую замолчал. Он сидел, и глаза его были закрыты. В моих же глазах блестели слезы, а слова моей благодарности были щедрыми. Отвесив прощальный поклон, я попрощался. Когда я вышел из пещеры и стал медленно спускаться с гор, на ветвях самых высоких деревьев блистали последние лучи солнца. Услышав внезапно звуки дерева, стучащего - клог-клог - по каменистой земле и эхом отдающиеся с дальних концов равнины, я остановился. Со смешанным чувством удивления и недоверия я окинул пристальным взглядом окрестности и заметил фигуру наставника Хакую, двигавшегося прямо на меня.

Подойдя на расстояние, с которого речь могла быть услышана, он сказал мне: "По этим горным тропам никто не ходит. Легко заблудиться. На пути обратно с тобой может случиться несчастье, так что я провожу тебя хотя бы часть пути". В руках он держал был тонкий деревянный посох, деревянные же сандалии были на его ногах. Он шел рядом, беседуя со мной и смеясь. Проворно и без заметных усилий преодолевал он непробиваемые скалы и крутые склоны гор, пересекая труднопроходимую местность, как если бы он шел по хорошо возделанному саду. Пройдя расстояние в одно ри или около того, мы вышли к горному ручью. Наставник сказал, что я избегу всяческойопасности на пути в Сиракава, если буду следовать течению этого ручья, после чего, с выражением на лице, отдаленно напоминавшем печаль, он повернулся и пустился в обратный путь.

Я вновь с благодарностью сложил почтительно ладони и наклонил голову. Я стоял неподвижно и, поражаясь силе и ловкости его ног, следил, как наставник Хакую восходил по горной тропе. Он двигался с такой легкостью, раскованностью и свободой, что, казалось, он давно перешел пределы этого мира, и у него выросли крылья, так что он не поднимался, а взлетал вверх для того, чтобы присоединиться к порядкам небесных мудрецов. Когда я смотрел на него, мое сердце наполнялось благоговением, но и завистью. И, кроме того, мучила меня острая боль сожаления, ибо я знал, что никогда в этой жизни я снова не встречу и не получу урока от человека, подобного этому.


Польза от медитации самосозерцания


Я вернулся в Сёиндзи и посвятил себя медитации самоосознания, упражняясь в ней со все нарастающим усердием. В продолжение менее трех лет, не прибегая к лекарствам, иглоукалыванию или прижиганию, я очистился ото всех болезней, беспокоивших меня много лет. Более того: вместе с этим я испытал невыразимую радость великого сатори шесть или семь раз, прорвавшись и проникнув к самым корням всех труднопонимаемых, труднопроникаемых, трудносхватываемых, труднопроходимых коанов, об которые столько лет только обламывал зубы. Кроме того, я испытал бесчисленное множество малых сатори, после которых каждый раз, размахивая в воздухе руками, я пускался в безумный танец радости. Именно тогда я узнал, что не был обманщиком дзэнский наставник Да-хуэй, писавший о том, что можно испытать восемнадцать великих сатори и бесчисленное множество малых.

Раньше я вынужден был носить таби в несколько слоев, но мои подошвы все равно чувствовали холод, как если бы их окунули в ванны со льдом. Теперь же, даже в третий месяц года, в это самое морозное время, я могу обходиться даже без обуви (47). Не нужна больше жаровня для того, чтобы поддерживать тепло. В этом году мне уже больше восьмидесяти лет, но даже сейчас меня не мучит даже малейшее расстройство. Несомненно, все это происходит от той нескончаемой благодатной радости, которую я не перестаю чувствовать с тех пор, как начал упражняться в тайных приемах чудесной медитации самоосознания.


Послесловие


По сей день, когда я вспоминаю об этом, слезы струятся по морщинистым моим щекам, и я не могу остановить их (48). Четыре или пять лет назад мне приснился такой сон. Наставник Хакую проделал огромный путь от гор Сиракава для того, чтобы повстречаться со мной в Сёин-дзи. Всю ночь мы проговорили друг с другом, смеялись. Радость моя была столь велика, что на утро я рассказал обо всем жившим в храме монахам. И они, словно в поклонении божеству, сложили свои ладони и совершили поклоны. "Боже! Боже! - восклицали они. - Может статься, так и произойдет. Этот сон может стать явью. Если наставник Хакую придет сюда, он окажет величайшую честь храму.

О наставник, вы миновали рубеж восьмидесяти лет, но тело ваше и дух сильны и полны энергии. Вы обучаете нас, но при этом успеваете оказывать помощь другим ученикам по всей стране. Не наставника ли Хакую следует благодарить нам за это? Позвольте двоим или троим из нас отправиться к Киото и пригласить его в Сёиндзи. Ведь он мог бы поселиться в храме, а мы, прося подаяние, обеспечили бы его всем необходимым".

Чувство восторга охватило всех монахов храма, они стали прикидывать так и этак. Наконец один из них воскликнул: "Постойте! Вы ошибаетесь, как тот человек, который "пометил на борту лодки то место, куда упал меч". Мне очень жаль, но я должен сказать вам, что наставника Хакую нет больше в живых. Прошлым летом он умер".

Монахи удивленно всплеснули руками.

"Тебе не следовало бы повторять подобные слухи! - попытался я переубедить его. - Хакую не такой, как обычные люди. Он - один из бессмертных мудрецов, которые только по случаю нисходят на землю. Как же он может умереть?"

"Именно в этом и была его ошибка: он встретил свою смерть, коснувшись земли. Прошлым летом он гулял по горам и шел по краю глубокого оврага. До другой ее стороны было не менее ста локтей. Он попытался перепрыгнуть ее, но не сумел и упал на скалы. Жители окрестных деревень оплакивают его смерть".

Лицо монаха, рассказавшего нам эту историю, источало жалость. Мои глаза тоже были наполнены слезами.

Что и говорить, - старый Хакуин, полумертвый, на последнем издыхании опрометчиво нацарапал длинную череду пустых бессмысленных значков в надежде на то, что сможет обмануть превосходящих его способности учеников. Ведь то, что записано здесь, никак не предназначено для тех, кто обладает изобильем духовных сил. Такие высокие искатели сути дзэн способны пробудиться от одного только удара колотушки наставника. Только такие тупые, заблудшие дурни, как я, относящиеся к тому разряду людей, которых может настичь и моя болезнь, прочтут эту книгу и поразмыслят над ней. Нет сомнения в том, что она сможет им хоть немного помочь. На самом же деле, рассмотрев все это пристальнее, я понимаю, что польза от нее будет немалая. Так или иначе, самым главным остается медитация самоосознания. Вот что мы должны почитать и лелеять.

Весной седьмого года Хорэки [1757 г.] я на японском языке записал сочинение, которое назвал "Задушевные беседы в ночной лодке". В нем я изложил основополагающие принципы медитации. И с тех самых пор самые разные люди: монахи, монахини, миряне и мирянки - рассказывают мне, как благодаря чудесным следствиям медитации самоосознания им удалось избавиться от несчастия тяжкой и неизлечимой болезни, причем даже тогда, когда оставался только один шанс против десяти. Бессчетное количество таких людей приходило ко мне в Сёиндзи специально для того, чтобы поблагодарить меня.

Два или три года назад в храме появился некий молодой человек (ему, должно быть, было около двадцати двух или двадцати трех лет от роду), который просил личной встречи. Я вышел поприветствовать его, меня встретил огромный узел с подарками, среди которых было даже несколько золотых монет. Склонившись до земли, он проговорил: "Я такой-то из Мацудзака в провинции Исе. Около шести лет назад я слег, пораженный тяжкой болезнью. Мне казалось, что вылечить ее невозможно. Я применил все известные мне тайные средства, однако ни одно из них не возымело действия. Все врачи, к которым я обратился, отвернулись от меня, сочтя положение безнадежным. Казалось, мне не остается ничего, кроме ожидания смерти, но случилась чудесная вещь. Я прочел "Задушевные беседы в ночной лодке". Собрав оставшиеся силы, я приступил к упражнениям в тайной технике медитации самоосознания. Сколь благословенна была судьба! Мало-помалу, ко мне стали возвращаться силы, и сейчас я вновь обрел совершенное здоровье. Я не способен выразить, сколь я счастлив и благодарен вам. Я готов танцевать! И поскольку все это произошло от того, что я обратился к "Задушевным беседам в ночной лодке , я не знал, к кому обратиться с благодарностью, ведь мне не помог ни один врач или лекарь. Я долго думал, что же теперь мне следует делать, и вдруг, благодаря счастливым обстоятельствам, до меня дошли какие-то слухи, что именно вы, наставник Хакуин, и являетесь автором "Задушевных бесед в ночной лодке". Тут же охватило меня желание видеть ваше почтенное лицо и выразить вам свою глубокую благодарность лично. Под предлогом деловой встречи в Эдо, я пустился в путешествие из провинции Исе, чтобы встретиться с вами.

Эта минута - самая счастливая во всей моей жизни, и ничто никогда не будет для меня важнее".

Я слушал его, вникал в подробности его рассказа. Можете представить, какое счастье тогда испытал старый этот монах?

Правда, я опасаюсь, как бы люди, читающие эти записи, не захлопали бы в ладоши и не разразились бы хохотом.


Лошадь, спокойно жующая свой корм,

Нарушает покой дневного сна (49)


Закончено в день рождения Будды на третьем году Мэйва [1766 г.].

________________________________________

Как уже было отмечено выше, текст четвертой главы почти идентичен тексту трактата, известного как "Задушевные беседы в ночной лодке" (яп. "Ясэнканна"). В этом трактате Хакуин описал "дзэнскую болезнь", которой он страдал приблизительно с двадцати лет, а также приемы, усвоенные им от затворника Хакую в горах в окрестностях Киото, с помощью которых он смог избавиться от этого заболевания. Впервые история о посещении Хакуином наставника Хакую появляется в примечании к "Записям о комментариях Сэндая к строфам Холодного пика" ("Кандзанси Сэндай-кимон"). Эти записи являются комментарием Хакуина к "Стихотворениям Хань-шаня", опубликованным в 1746 г. В 1757 г., через одиннадцать лет, появились "Задушевные беседы в ночной лодке" - самая известная версия этой истории, - и к тому времени текст ее вырос почти в четыре раза. Включая "Беседы" в "Дикий плющ", Хакуин пере писал японскую прозу китайским стихом так, чтобы текст по форме соответствовал первым трем главам произведения. Также было опущено длинное предисловие, сопровождавшее "Задушевные беседы", были сделаны незначительные добавления в текст, а также специально для того, чтобы смягчить переход от третьей главы к концу произведения, были написаны несколько абзацев о Хакую, в которых Хакуин изложил все, известное ему об этом наставнике. Таким образом, текст четвертой главы "Дикого плюща" является самой длинной и полной версией истории о Хакую.

"Задушевные беседы в ночной лодке", которая всегда была самым популярным произведением Хакуина, со времени своего первого издания в восемнадцатом веке постоянно перепечатывалась. В 1960 г. был положен пре дел сомнениям, возникавшим относительно сроков пребывания Хакую в пещере - двести или триста лет, что нередко считалось плодом буйного воображения автора. Исследователи выяснили, что во времена Хакуина действительно существовал человек по прозвищу Хакую. Его подлинное имя было Исикава Дзисун (1645-1709). Возможно, он был учеником Исикава Дзодзана (1645-1709) - самурая, который стал затворником, и чья знаменитая резиденция в Сисэндо расположена в районе Сиракава к востоку от Киото. В 1661 г. в возрасте пятнадцати лет Дзисун ушел в горы рядом с Сисэндо и поселился в пещере. В 1692 г. его посетил ученый-неоконфуцианец Кайбара Эккэн (1630-1714). Избегая встреч с окружающим миром, Дзисун оставался в пещере в течении сорока пяти лет, до 1709 г. В этом году он умер от ран, полученных им при падении со скалы.

После того, как существование Хакую было подтверждено, возник вопрос, действительно ли Хакуин встречался с этим наставником, или же эта история была им при думана. К настоящему моменту никто не выдвинул непротиворечивого доказательства ни одной из двух точек зрения. Однако те исследователи, которые тщательно изучили столь трудный источник, каким является "Дикий плющ", пришли к единообразному выводу, что Хакуин на самом деле не встречался с Хакую, но использовал колоритную фигуру старого отшельника для того, чтобы приписать ему разработанные им самим приемы медитации, которая оказалась столь эффективным методом лечения болезни, обычно поражавшей монахов, увлеченных суровыми дзэнскими упражнениями.

Самым убедительным из приводимых доказательств того, что история была вымышлена Хакуином, является источник ее названия. Выражение "Задушевные беседы в ночной лодке" восходит к известной поговорке "ночная лодка на реке Сиракава" (Сиракава ёбунэ или Сиракава ясэн). Эта поговорка отсылает нас к истории об одном крестьянине, который хвастался перед своими друзьями тем, что побывал в Киото и видел красоты этого города. Когда же его спросили о реке Сиракава (которая протекает близ пещеры Хакую и является на самом деле до вольно мелкой), крестьянин смешался и ответил, что не может описать ее подробно, так как плыл по ней ночью. Вполне возможно, что таким названием Хакуин с самого начала предупреждал читателя о том, что он всего лишь хотел бы встретиться с наставником и что на самом деле его история выдумана.

Как бы то ни было, очевидно, что Хакуин в первую очередь адресовал свой трактат в качестве средства поддержания здоровья монахам, посвятившим себя дзэнской практике, а тем из них, которые страдают дзэнской болезнью, рекомендовал излечивающие процедуры. В позднем своем сочинении "Ядовитые тычинки в зарослях колю чек" он рассказывает нам об обете, который он дал в те времена, когда боролся со своей собственной болезнью:

"Я поклялся, что если сумею освободиться из глубины той лжи, в которую впал, и смогу достичь подлинного просветления, я сделаю все, что в моих силах, для того, чтобы помочь всякому, кто страдает той же самой болезнью, которой страдал и я. Вскоре я встретил мудреца [Хакую],... чье учение позволило мне шаг за шагом искоренить дзэнскую болезнь до самого ее основания. Теперь же,... когда я замечаю первые признаки этой болезни, поселившейся в молодых учениках, я чувствую то же самое, что чувствует человек, видящий, как маленький ребенок идет прямо к открытому настежь колодцу".

1.) В предисловии к "Задушевным беседам в ночной лодке" есть аналогичный абзац (см. Приложение). Этим пассажем Хакуин открывает свое повествование. Упоминаемые здесь имена встречаются и далее в тексте, но до сих пор не удается идентифицировать ни одно из них. Кроме того, сам Хакуин в разных своих трудах влагает это выражение в уста по меньшей мере пяти различных персонажей, так что весьма вероятно, что он либо сам является его автором, либо составил его из выражений, почерпнутых из различных даосских текстов. Хакуин часто использовал эту фразу в своих каллиграфических надписях (см. илл. с. 88).

2.) Выражением "жизненная энергия" мы переводим термин ки (кит. ии) - ключевое понятие традиционной китайской мысли и теории медицины. Это слово по разному переводилось на английский язык: "жизненная энергия" (vital energy), "изначальная энергия" (primal energy), "дыхание" (breath), "жизненное дыхание" (vital breath), "дух" (spirit). Энергия ки, циркулируя в человеческом теле, является жизненно необходимым началом для сохранения здоровья и поддержания жизни. Она же играетважнейшую роль в приемах медитации самоосознания, которые Хакуин усвоил со слов наставника Хакую. Даоская традиция "внешней" алхимии была нацелена на поиск "пилюли" или "эликсира" бессмертия, самой важной частью которого считалось такое ртутное соединение, как киноварь. Считалось, что алхимик, открыв надлежащий состав, может принять его внутрь, обеспечить себе таким образом бессмертие и отправиться на небо, как правило на спине журавля.

Однако предписания Хакую относятся больше к другому направлению алхимии - "внутреннему", в котором "эликсир" вырабатывался в области нижнего тандэна, то есть "поля элексира" или "киноварного поля", которое также именовалось кикай тандэн, то есть "океан ки". Это поле считалось центром дыхания или средоточием сил и локализовалось ниже пупка. В "Оратэгама" Хакуин говорит об этом поле следующее: "Хотя в трех местах тела располагается тандэн, я говорю только об одном - о нижнем тандэне. Кикай и тандэн, которые на самом деле суть одно, оба располагаются под пупом. Тандэн - на расстоянии двух пальцев, кикай же - еще ниже на полтора пальца. Именно в этом месте всегда собирается истинное ки".

3.) Это тот самый мирянин, который упоминался в конце третьей главы. Он просил Хакуина объяснить подробнее сущность медитации самоосознания (яп. найкан), о которой тот говорил. Ответ Хакуина, собственно, и составляет предмет четвертой главы. Термин найкан встречается уже в ранних сочинениях китайского буддизма (напр. "Великое приостановление и созерцание" Чжи-и, цзюань 5) и обозначает медитацию, направленную на самого медитирующего. Хотя Хакуином этот термин в большинстве случаев используется как название созерцания, совершаемого специально в терапевтических целях (например, по отношению к "методу масла", усвоенного им от Ха-кую), иногда он обозначает другие виды дзэнской интроспекции с использованием тем некоторых коанов (см. при мечание 31 к третьей главе).

4.) Здесь автор ссылается на знаменитое изречение из трактата "Учение о середине".

5.) Такое представление было классическим в традиции китайской медицины. Ср. следующее утверждение из энциклопедического компендиума "У цза цзу" ("Пять избранных рассуждений", раздел "Человек"),

собранного ученым династии Мин Се Чжао-чжэ: "Когда некто слишком много уделяет времени умственной деятельности, то огонь сердца начинает пылать сверх меры и поднимается вверх". Торэй в "Жизнеописании" (1710г., 25 лет) перечисляет двенадцать симптомов болезни Хакуина: огненный жар в голове, поясница и ноги чувствуют леденящий холод, глаза постоянно слезятся, в ушах звон, появляется желание спрятаться от солнечного света, неизменно угнетенное состояние в темноте или в тени, необычайная тяжесть мысли, постоянно повторяющиеся и истощающие силы дурные сны, семяизвержение во сне, беспокойство и нервозность при ходьбе, трудности с перевариванием пищи, озноб, не прекращающийся даже под теплой одеждой.

6.) Самурай по имени Исикава Ёдзан (1583-1672) в 1641 г. удалился в горы к северо-востоку от Киото. Его резиденция Сисэндо ("Зал бессмертных поэтов") расположена на склоне горы, с которой открывается вид на северные кварталы Киото. О Сисэндо: см.Rimer Т., Shisendo. New York: Weatherhill, 1991. В

настоящее время показывают несколько пещер, расположенных выше этой резиденции, в которых, по преданию, обитал Хакую.

7.) В 1710 г. Хакуину было двадцать пять лет. Однако, согласно хронологии, которую он сам предлагает в третьей главе "Дикого плюща", он встречался с Хакую непосредственно перед возвращением в Сёиндзи, то есть приблизительно на тридцать первом году жизни (см. предварительные замечания к четвертой главе). В "Задушевных беседах в ночной лодке" Хакуин утверждает, что Хакую в то время было от ста восемью десяти восьми до двухсот сорока лет, а также указывает расстояние между его пещерой и человеческим жильем - три или четыре ри.

8.) То, что у Хакую на столе оказались именно эти три книги, показывает, что корни его учения восходят к трем традициям: конфуцианству, даосизму и буддизму.

9.) Пянь Цяо, Цан Гун и Хуа То - имена знаменитых врачевателей древнего Китая.

10.) Эта пословица восходит к "Жу да-чэн лунь", но встречается также и в "Записях о передаче светильника,составленных в период Цзин-дэ" ("Цзин-дэ чуань-дэнлу"), гл. 1, разд. об Упагупте.

11.) В "Записях о комментариях Сэндая к строфам Холодного пика" ("Кандзанси Сэндай-кимон"), содержащих более раннюю версию истории о Хакую, в этом месте текста Хакуин вкладывает в его уста следующие слова: "Ты должен быть осмотрительным и не разглашать сущность тайных приемов кому попало. Если же ты не станешь следить за этим, то навредишь не только себе, но и мне".

12.) Теория традиционной китайской медицины описывает непрерывную циркуляцию ци, совершающуюся между Пятью важнейшими Органами: легкими, сердцем, селезенкой, печенью и почками. Болезнь является следствием недостаточного обеспечения органа ци или застоем этой энергии. "Защитная энергия" - часть ци, которая защищает поверхность тела от внешних патологических факторов. "Питающая кровь", иначе "питающее ци" (этим самым подразумевается, что кровь и ци циркулируют вместе) - это то ци, которое рождается из переваривания пищи и течет по кровеносным сосудам, снабжая тело питательными веществами.

13.) В традиционной китайской медицине понятия "дерево", "огонь", "земля", "металл" и "вода" (пять фаз единого процесса - усин) используются для обозначения качеств энергии, циркулирующей в теле, с точки зрения их взаимопорождения и взаимопреодоления. Эта система, вместе с системой инь-ян, является основанием представления о взаимоотношениях и связях, которыми характеризуется цикл роста и упадка - универсальная матрица совместного существования человека и природы. Пять фаз этого цикла тесно связаны со множеством других категорий, также составляющих ряды из пяти членов - например, пять органов: легкие, сердце, селезенка, печень и почки - связаны соответственно с металлом, огнем, деревом, землей и водой. Для сохранения здоровья существенным является поддержание естественной гармонии между этими пятью фазами.

Также считалось, что внутренние органы обладают семью чудесными силами: печень связана с душами хунь, принадлежащими небу; легкие - с душами по, принадлежащими земле; сердце - с духом; селезенка - с мыслью и знанием; почки - с волей и жизненностью вообще.

14.) Шесть внутренних органов или "шесть драгоценностей" - это толстая и тонкая кишки, желчный пузырь, желудок, мочевой пузырь и "тройной обогреватель" (сень цзяо), которые описываются как сплетения энергетических каналов, принимающие участие в метаболизме и расположенные в трех полостях: один под сердцем и над желудком, второй в районе желудка, а третий над мочевым пузырем.

15.) Семь "неудач" - радость, гнев, горе, удовольствие, любовь, ненависть и желание. Их название "неудачи" связано с тем, что они являются причинами болезней.

16.) "Четыре вида зла" - это четыре типа вредных воздействий на тело, производимых соответственно ветром, холодом, жарой и влажностью.

17.) Существуют различные объяснения значения терминов, встречающихся в данном абзаце, причем ни одно из объяснений нельзя назвать убедительным. На свой страх и риск я предлагаю переводить их как "пять чувств" ["five senses"] (то есть пять органов чувств: глаза, уши, нос, язык и кожа) и "шесть корней" ["six roots"] (первые четыре из пяти органов чувств, а также способность тактильного ощущения и сознания). "Левая и правая стороны" также обозначают области на запястьях, на которых можно прощупать пульс всех пяти важнейших органов.

18.) Некоторые комментаторы отождествляют Сюй Чжуня с корейским врачом Хо Чхуном (гг. рожд. и см. неизв.), хотя в его работах такого утверждения не найдено. "Нижний и верхний обогреватели" - два обогревателя из трех сань цзяо, описанных выше (см. прим. 14 к настоящей главе). Суть обоих приведенных в тексте высказываний сводится к тому, что жизненную энергию сле дует удерживать в нижней части тела.

19.) Шан Ян - прозвище врача Чэнь Чж-сюя, о котором известно, что он жил при династии Юань и был искусен в даосских приемах достижения долгой жизни. Источник цитаты неизвестен. Здесь и ниже в качестве описания движения жизненной энергии в теле используются гадательные знаки из "Книги перемен" и их метаморфозы. "Книга перемен" ("Ицзин") входит в состав конфуцианского "Пятиканония" и с глубокой древности является руководством по гаданию. Она основана на таб лице, составленной из триграмм (которые, в свою очередь, состоят из трех линий, каждая из которых может быть целой и прерывистой). Путем удвоения триграммы превращаются в гексаграммы, общее число которых шестьдесят четыре. К каждой из гексаграмм прилагается короткий, но емкий текст, разъясняющий значение каждой линии данной гексаграммы.

20.) "Двенадцать каналов" - это каналы пяти важнейших органов и шести внутренних органов, а также один дополнительный для сердца, легких и аорты.

21.) Под названием "Трактат об увеличении срока жиз ни" ("Эндзу-сё") известно несколько китайских и японских сочинений. Источник же данной цитаты не найден.

22.) Это те же самые лица, о которых идет речь вначале главы.

23.) Диалог между Гуанчэном и Желтым Императором (Хуан-ди) содержится в "Чжуан-цзы"*.

*"Чжуан-цзы" - классический даосский философский памятник IV- III вв. до н. э. Переводился на русский язык Л. Д. Позднеевой и В. В. Малявиным и неоднократно переиздавался. - Прим. ред.

24.) Состояние "отсутствия пяти истечений" (го-муро) достигается тогда, когда прекращается приток желаний к сознанию. В "Оратэгама" Хакую объясняет, что в этом состоянии, когда глаза, уши, язык, тело и сознание свободны от иллюзий, энергия-ки сосредотачивается в пространстве перед глазами.

25.) Ни упомянутое лицо, ни источник цитаты не под даются отождествлению.

26.) Эту "широкую, всеобъемлющую энергию (хао Жан чжи щи) Мэн-цзы объяснял как "всеохватную и подобную потопу, достигшему наивысшей своей точки. Если питать этот поток и не ставить ему препятствий, то он заполнит Небеса и Землю и станет единым потоком вместе с самимиНебесами"**.

* Мэн-цзы (Мэнкэ) - великий философ-конфуцианец IV-II вв. до н. э. - Прим. ред.

27.) Иными словами, после того, как будет достигнута преграда, описываемая здесь почти как сатори, человек осознает, что великий путь и эликсир суть одно и то же.

28.) В "Проповеди на распутье" ("Цудзи-данги") Хакуин объясняет смысл выражения "сбивать великий океан в масло отменного качества" как деятельность истинно просветленного, направленную на то, чтобы помочь достичь просветления остальным существам.

29.) Источник этой цитаты также неизвестен.

30.) Ли Шицай - знаменитый врач, живший при ди настии Мин, автор нескольких значительных медицинских трактатов.

31.) "Уже конец" и "Еще не конец" - названия двух последних гексаграмм "Книги перемен".

32.) Дань-си - это прозвище врача Чжу Чженьхэна, жившего при династии Юань, однако здесь имеется в виду его школа, названная по имени основателя.

33.) Имеются в виду три мира, по которым блуждают чувствующие существа: мир желания, мир формы и мир отсутствия формы.

34.) Под "отвлеченным созерцанием" (та-кан), как правило, понимается не-сосредоточенная медитация, как, например, при работе над коанами, при которой объект подвергается расщеплению, а энергия-ки лишается возможности собраться в нижней части тела. "Несозерцание" (му-кан) же, таким образом, - это такое медитативное состояние, при котором полностью прекращена расщепляющая объект деятельность интеллекта.

35.) Источник высказывания, приписываемого Будде, неизвестен, однако схожее учение можно найти в "Великом сосредоточении и проникновении" Чжи-и.

"Сутры Агамы" - обобщающее название для сутр Хинаяны.

36.) "Великое сосредоточение или, точнее, приостановление" ("Мохэ чжи-гуань") - одна из важнейших работ тяньтайского наставника Чжи-и (538-597), представляющая собой руководство к религиозной практике в двадцати цзюанях. Восьмая цзюань посвящена терапевтическим видам медитации.

37.) Эти два вида сосредоточения, которые достигаются в самадхи и ведут к чистому постижению, указываются в "Великом сосредоточении и созерцании" Чжи-и. В со стоянии сосредоточения на предельной истине (тайсинси) медитирующий постигает, что иллюзия и есть истинная реальность. В состоянии сосредоточения на преходящей истине (кэцъэн-си) на сознание перестают воздействовать постоянно меняющиеся, внутренние и внешние условия сосредоточения.

38.) Тяньтун Жу-цзин (1163-1228) - дзэнский наставник школы Цаодун (яп. Сото), живший при династии Сун. Наибольшую известность он приобрел именно как учитель Догэна Кигэна (1200-1252), основателя школы Сото в Японии. Его учение отражено в дневнике последнего "Хокё-ки", который он вел во времена своего ученичества дзэн в Китае.

39.) "Малое сосредоточение и созерцание" ("Сяо чжи-гуань") является сокращенным вариантом трактата "Великое сосредоточение и созерцание" Чжи-и, который автор создал специально для своего больного брата. Согласно изданию Ясэнканна Хёсаку, эта история о больном брате рассказана в примечании к "Малому сосредоточению и созерцанию". Ее можно также найти и в "Фо-цзу тунц-зи", цзюань 10.

40.) Еще одна цитата, источник которой найти не удалось. Имя Бо-юнь (яп. Хакуун) носило великое множество буддийских наставников и священнослужителей, причем как китайских, так и японских. Сам Хакуин в другом своем сочинении приписывает это высказывание наставнику эпохи Сун Хуанлуну Хуэйнаню.

41.) "Сувэнь", "Простые вопросы" - название первой части врачебного трактата "Хуан-ди нэйцзин" ("Руководство Желтого императора по излечению внутренних телесных недугов"), который в Японии периода Токугава являлся основным медицинским текстом.

42.) Пэн-цзу - китайский аналог Мафусаила. Пас саж, весьма похожий на тот, который приведен в тексте Хакуина, сумел обнаружить Ёсидэава - в сочинении Су Дунпо*

* Су Дунпо (Су Ши) - великий китайский поэт эпохи Сун (XI в.) - , который приписывает высказывание затворнику Су-мяо, жившему при династии Тан, автору нескольких даосских медицинских трактатов.

43.) Известный поэт Су Дунпо (1037-1110) был приверженцем дзэн, но прекрасно знал приемы даосской медицины, так что даже написал по этой теме несколько сочинений. Правда, среди его трудов приведенное в тексте высказывание не найдено.

44.) Ёсидзава называет источником этого пассажа трак тат Чу Чэна "Чу-ши и-шу".

45.) "Метод мягкого масла" (нансо-но хо) - прием медитации, схожий с тем, что был описан выше. Он такжео писан в сутрах Агамы.

46.) Молодой человек по имени Лу-шэн в мечтах о карьере отправился в столицу и остановился в местечке Ханьдань. В ожидании обеда он прилег и задремал. Ему приснилось, что он прошел все ранги при дворце и стал в конце концов первым министром. Проснувшись, он увидел, что пища все еще стоит на огне. Тогда Лу-шэн понял, что все эти мирские блага - только пустые сновидения, и вернулся домой.

47.) Рикугава Тайун приводит следующий комментарий к этому месту, принадлежащий Рэйгэну Это, ученику Хакуина и одному из его наследников: "Когда наставник был молод, он носил на ногах трехслойные таби с толстыми подошвами. Когда же он научился низводить свое сознание в "киноварное поле" (тандэн), он перестал про сиживать все время у жаровни, причем даже в самое холодное зимнее время".

48.) Большая часть этого заключительного раздела гла вы была добавлена к тексту "Задушевных бесед в ночной лодке" при написании "Дикого плюща". В самих "Задушевных беседах" этой части нет.

49.) Это - строки из поэмы Хуан Тин-цзяня (1045-1115), поэта и последователя дзэн, жившего при династии Сун. В издании Ясэнканна Хёсяку приводится такое их объяснение. Когда человек целиком посвящает себя какому-либо делу, он не замечает звука лошади, жующей свой корм. Однако тот же самый звук может очень помешать тогда, когда человек пытается заснуть. Поэтому при известных условиях привлечет к себе внимание даже этот нехитрый рассказ о медитации самоосознания.








ПРИЛОЖЕНИЕ


Предисловие к "Задушевным беседам в ночной лодке"


Составлено голодом и холодом - наставником обители нищеты (1).


Весной седьмого года Хорэки [1757 г.] продавец книг из Киото по имени Огава отослал срочное письмо в храм Сёиндзи, расположенный в далекой провинции Суруга. Письмо было адресовано монаху, который прислуживал наставнику Кокурину [т.е. Хакуину]:

"До меня дошли известия о том, что под кипой неопубликованных работ вашего учителя погребена рукопись, именуемая "Задушевные беседы в ночной лодке". Рассказывают также, что в ней содержатся описания множества тайных приемов обуздания жизненной энергии ки, удержания основополагающей силы, наполнения защитной энергии и питательной крови, в особенности же - приемов достижения долголетия. Таким образом, в этой работе содержатся самые существенные вещи, ведомые божественным мудрецам, относительно того, как "собрать эликсир".

Несомненно то, что в наши дни человек высоких свойств, имеющий стойкий интерес к исследованию этих приемов, приложил бы все силы для отыскания подобного трактата, подобно тому, как среди многодневной засухи ищут малейшие признаки дождя. Разумеется, дзэнские монахи получают иногда разрешение сделать копии с такой рукописи, однако такие копии тщательно скрываются, словно самое драгоценное богатство, и никогда никому не показываются.

Мне же хотелось бы воплотить в жизнь страстные желания самых достойных искателей духовной истины. Я был бы рад напечатать упомянутую рукопись, обеспечив таким образом ее известность последующим поколениям. Я слышал, что ваш учитель с возрастом все больше заботится о том, чтобы помогать ближним. Несомненно, если он убедится в том, что публикация его труда принесет пользу людям, он не сможет отказать мне".

Вместе с другим монахом-прислужником мы показали письмо господина Огавы наставнику. Он прочел его, и слабая улыбка показалась на его лице. Мы же восприняли это как знак согласия и достали старинную коробку, в которой хранилась рукопись. Однако открыв ее, мы обнаружили, что более половины текста пропало, насытив желудки книжных червей. Монахи из окружения наставника собрали сделанные ими копии, и только тогда мы смогли составить ясный свод этого текста. В целом рукопись занимает около пятидесяти страниц. Мы сшили их вместе и отправили в Киото господину Огава. Поскольку среди остальных монахов я был старшим, меня упросили написать предисловие к трактату, из которого читатель узнал бы о том, как он появился. Это предложение я принял без колебаний. К настоящему дню наш наставник пребывает в храме Сёиндзи уже сорок лет. Монахи, желающие измерить глубины дзэн, приходили к нему с того самого момента, когда он опустил здесь на землю свой походный узел. С тех самых времен они пребывают внутри храмовой ограды, перенося весь яд извергающихся на них речей наставника. Их приветствует удар палки по спине, однако мысль об уходе никогда не возникает в их сознании. Некоторые остаются на десять и даже двадцать лет, совершенно не принимая во внимание то, что они могут испустить здесь, в Сёиндзи дух и лечь костьми под храмовыми соснами. Они - великаны, блуждающие по лесу дзэн, бесстрашные герои среди людей.

Своим пристанищем они выбирают старые дома и покинутые жилища, ветхие храмовые залы и руины святилищ. Окрест Сёиндзи они заселили более пяти ри. По утрам их встречает голод, а ночью подстерегает пронизывающий холод. Они поддерживают жизнь, питаясь ботвой и мякиной. Слух их измучен оглушающими криками и руганью наставника, кости ноют под ударами его кулаков и палки. Все, что они видят, заставляет их недоверчиво хмурить брови, все, что они слышат, бросает их в холодный пот. Храм знает сцены, увидев которые, разрыдались бы сами демоны. Были и другие, увидев которые, демоны, переполнившись благочестивым страхом, сложили бы в почтении свои ладони.

Приходящие в Сёиндзи монахи обладают красотой Сун Юя или Хэ Яня, а тела их источают повсюду яркий свет здоровья. Проходит время, и они становятся столь же тощи и измождены, как Ду Фу или Цзя Дао - кости, плотно обтянутые бледной кожей. Словно видишь перед собой на берегу реки самого Цюй Юаня перед смертью (2).

Однако остался бы хотя бы на мгновение в Сёиндзи хоть один из этих монахов, если бы не был без остатка предан своей цели, отринув тело свое и самую жизнь?

Без остатка эти монахи посвящают себя упражнениям, отвергая все, что могло бы их ограничить, и достигая пределов выносливости. У некоторых члены тела измождены, лишенные присущих им жидкостей, а это ведет к мучительным болезням брюшной области, которые со временем перерастают в хронические и весьма трудноизлечимые.

Однажды наставник осмотрел таких монахов, причем сделал это с величайшим участием и состраданием. Несколько дней с его лица не спадала маска озабоченности. Не будучи более способным сдерживать чувства, он наконец "снизошел с заоблачных вершин" и объяснил ученикам сущность тайн медитации самоосознания. Он подобен был тогда пожилой матери, которая выжимает последние капли молока из своей груди для того, чтобы прокормить возлюбленного сына Наставник сказал: "Если кто-либо из вас, о высокие искатели духовной истины, все силы свои посвятив упражнениям, вдруг обнаружит, что огонь вашего сердца вздымается вверх, отклоняясь от естественного своего направления, иссушая тело и сознание и нарушая природную гармонию Пяти Органов, то вы можете попробовать исправить это положение при помощи иглоукалывания, прижигания или лекарств. Но даже тогда, когда в вашем распоряжении окажется все умение знаменитого Хуа То, вы все равно обнаружите, что вылечить эту болезнь невозможно (3).

Но, к счастью для себя, я посвящен был в тайные приемы, применяемые божественными мудрецами, суть которых в том, чтобы вернуть эликсир в море жизненной энергии, располагающееся под пупом. Вам следует применять именно эти приемы. Если вы обратитесь к ним, вы сами почувствуете, сколь чудесно их действие. Так же точно солнце показывается из пелены облаков и тумана.

Если вы решите упражняться в этих тайных приемах, то вам придется на некоторое время отложить ваши медитативные упражнения (дзадзэн). Отложите также и работу над коанами. Первостепенной важностью обладает для вас теперь обретение здорового сна. Но прежде чем закрыть глаза, лягте на спину, сложите ноги вместе и вытяните их вперед, словно вы со всей силы топаете пятками. После этого опустите жизненную энергию в поле эликсира так, чтобы она наполнила нижнюю часть тела, а именно пространство под пупком, и после этого опустилась к пяткам. Постоянно думайте так:

Это поле эликсира расположено в нижней части моего тела, в нижней части спины и ногах, а также в пятках. Вот мое истинное и подлинное лицо. Как же это

истинное лицо может иметь носовые отверстия?

Это поле эликсира расположено в нижней части моего тела, в нижней Части спины и ногах, а также в пятках. Вот дом и подлинное обиталище моего существа.

Какие же новости или слухи могут придти из родного дома?

Это поле эликсира расположено в нижней части моего тела, в нижней части спины и ногах, а также в пятках. Вот Чистая Земля моего сознания. Каким же образом великолепие этой Чистой Земли может существовать вне моего сознания?

Это поле эликсира расположено в нижней части моего тела, и это сам будда Амида, будда моей самости. Как же сам будда Амида может проповедовать Дхарму

вне моей самости?

Пусть эти мысли постоянно вертятся у вас в голове. Со временем общий эффект того, что вы таким образом сосредотачиваете свои мысли, будет постепенно расти. Вы даже не заметите сразу, как изначальная энергия вашего тела станет концентрироваться в нижней его части, заполняя пространство от спины и до пупка и вниз до самых пяток. Живот под пупом станет напряженным и словно раздутым - упругим и полным, словно кожаный мяч, в который еще ни разу не играли.

Вновь и вновь возвращайтесь к этим мыслям, повторяйте их. Упорствуйте и не отклоняйтесь в сторону. Пройдет не менее пяти или семи дней, но не более двух или трех недель, как без остатка исчезнут все немощи, терзавшие ваши жизненные органы, ослаблявшие ваше тело и сознание. Если же случится так, что вы не сможете полностью излечиться, то моя старая шея в вашем распоряжении".

Ученики ответили наставнику глубоким поклоном, а сердца их наполнила радость.

В точности руководствуясь наставлениями, они приступили к упражнениям. Тогда каждый сам на себе испытал чудесное действие медитации самоосознания. К некоторым выздоровление приходило скоро, у некоторых это заняло больше времени, но все это зависело только от того, насколько усердно они упражнялись. Почти все полностью восстановили свои силы, и похвала приемам этой медитации не знала тогда границ.

Наставник сказал: "Вы не должны довольствоваться единственно только излечением болезни сердца. Чем сильнее вы становитесь, тем больше стараний следует вам про явить. Чем дальше вы проникаете в глубины просветления, тем большей должна быть целеустремленность продвигаться дальше.

Когда я был юн и только вступил еще на пути духовной жизни, во мне развилась такая же точно тяжкая болезнь. Казалось, что нет от нее избавления. Мои несчастные страдания тогда в десять раз превосходили то, что довелось испытать вам. Ее путы целиком окутали меня. Я не знал, что мне делать и к кому обратиться. Я был уверен, что мне лучше было бы умереть и таким вот образом освободиться, ведь тогда я был бы по крайней мере свободен от этого ничтожного мешка с костями. Любое несчастье было бы лучше, чем то состояние, в котором я находился, в бессилье погруженный в черноту отчаяния. Я страдал, невыразимо страдал! Но мне встретился человек, обучивший меня тайной технике медитации самоосознания, и благодаря ему я смог, подобно вам, полностью излечить себя.

Согласно учению этого человека, медитация самоосознания является тайным приемом божественных мудрецов, которые применяют ее для того, чтобы продлить свою жизнь и достичь бессмертия. Но она позволяет прожить пять сотен лет и обычным людям, а также тем, чьи способности невелики, человек же высоких качеств может жить вечно. Когда он объяснил мне все это, я едва сдерживал радость. Я начал свои упражнения и, полный веры, продолжал упражняться в течение трех лет. Постепенно тело и сознание обрели вновь прекрасное самочувствие. Вновь поселились во мне духи жизни, и я чувствовал, что становлюсь все сильнее и увереннее.

Однако во мне росло сознание того, что даже в том случае, если я овладею приемами сознания просветления и проживу до восьмисот лет, подобно Пэн цзу, я все же не стану лучше бестелесных духов, что сторожат мертвых. Я подобен буду старому хорьку, который всю жизнь спит в уютной своей пещере до тех пор, пока не покинет этот мир. Что это значит? Прекрасно. Скажите-ка мне, видел ли кто-нибудь хоть раз даосских бессмертных Гэ Хуна? Или Тегуая, или Чжан Хуа, или Фэй Чжана? Или другого какого мудреца, знаменитого долгим сроком жизни? Достигший бессмертия сам по себе не может даже сравниться с тем, в сердце которого воздвигнуты четыре великих мировых обета, кто постоянно трудится ради передачи великой Дхармы другим людям и кто следует благородным путем бодхисаттвы. Не может бессмертие сравниться с осуществлением истинного и непобедимого дхармового тела, великая пустота которого, будучи раз достигнута, никогда не теряется, поскольку она не рождена и не умирает. Это есть осуществление великого, неразрушимого, алмазного тела всех Будд.

Впоследствии я принял в качестве учеников двоих или троих монахов, способности которых были велики и которые глубоко проникли в тайные глубины. Вместе с дзэнскими упражнениями я назначил им упражнения в медитации самоосознания, подобно крестьянам, которые обрабатывают поля и вместе с тем служат в ополчении. С тех пор прошло, наверное, уже тридцать лет. По одному, по два число моих учеников росло, и теперь их почти две сотни. В последние три десятка дней ко мне стеклось множество учеников изо всей страны. Некоторые из самых ревностных назначили себе столь тяжкие упражнения, что достигли состояния почти предельного телесного и духовного истощения, и это сделало их слабыми и малодушными. Некоторые из них подошли к краю безумия, поскольку огонь их сердца отклонился от своего естественного течения и взвился вверх. Я сострадаю таким монахам, и поэтому я отвел их в сторону и передал им тайные приемы медитации самоосознания, и почти немедленно к ним вернулось здоровье. Продвигаясь все далее к проcветлению, они теперь становятся все более упорными в упражнениях.

Мне больше семидесяти лет, но даже теперь я не наблюдаю у себя даже слабого признака болезни или немощи. Мои зубы целы и в порядке. С течением лет мой слух становится все более и более острым, а вместе с тем и мое зрение, так что я иногда даже забываю надеть очки. Регулярно два раза в день я произношу проповеди. Я также много путешествую для того, чтобы проводить различные встречи и отвечать на просьбы о наставничестве, приходящие со всей страны. Три, а иногда и пять сотен людей принимают участие в этих беседах, а сами встречи длятся часто пятьдесят или даже семьдесят дней. Я предлагаю свое небесспорное мнение относительно различных сутр и дзэнских текстов, которые монахи выбирают для меня, и при этом я ни разу не пропустил ни одной лекции, хотя встреч было пятьдесят или шестьдесят. Я чувствую себя гораздо более склонным к таким нагрузкам, чем в двенадцать или тринадцать лет, и полным энергии, причем как умственно, так и физически. Я нисколько не сомневаюсь, что все это происходит благодаря чудесному действию медитации самоосознания".

Тогда монахи сошлись вновь, с глазами, полными слез, поклонились наставнику и сказали: "Просим вас, наставник Хакуин, запишите основания медитации самоосознания. Если вы доверите их бумаге, то, подобно нам, освободите от страданий будущие поколения монахов, когда они отступят от своих упражнений вследствие крайнего истощения и тупого бездушия медитативной болезни".

Кивнув головой в знак согласия, наставник взялся за кисть и начертал черновик. Что же было записано в том черновике?

"Нет ничего лучше для поддержания жизни и достижения долголетия, чем дисциплина тела. Секрет обуздания тела в том, чтобы концентрировать жизненную энергию в поле эликсира, которое расположено в море жизненной энергии. Когда жизненная энергия собирается в этом поле, появляется эликсир. Когда жизненный дух собирается в поле эликсира, вырабатывается эликсир. Эликсир вырабатывается, и телесная оболочка становится крепкой и сильной, а дух наполняется и становится изобилен. Если дух полон и изобилен, обеспечена долгая жизнь.

Этому сродни тайные приемы, которые были выработаны мудрецами древности для того, чтобы "девять раз выделить эликсир" и "вернуть его в его же источник".

Следует знать, что эликсир не располагается нигде вне тела. Самое важное - заставить жизненную энергию сердца опуститься в нижнюю часть тела, так чтобы она наполнила поле эликсира в море энергии.

О монахи Сёиндзи, если вы будете упорно следовать тому учению, которое я передаю вам, и не отступите от него, то это не только излечит медитативную болезнь и избавит вас от усталости и оцепенения сознания. Это позволит тем, кто обременен сомнениями, накопившимися за много лет, но борется за то, чтобы достичь венца истины дзэн, испытать радость столь сильную, что они будут хлопать исступленно в ладоши, кричать и хохотать. Но почему?

"Когда луна достигает вершин. Тени на стене исчезают" (4).

________________________________________

1.) Подпись "Составлено голодом и холодом - на ставником обители нищеты" встречается и в других работах Хакуина. Предисловие к "Задушевным беседам в ночной лодке" написано им самим.

2.) Сун Юй и Хэ Янь были известны своей красивой внешностью. Жизнь знаменитых поэтов Ду Фу и Цзя Дао знала периоды крайних лишений. Поэт Цюй Юань, став жертвой клеветы, покончил с собой, бросившись в воды реки Мило.

3.) Хуа То - легендарный китайский медик.

4.) Это строки из стихотворения, автором которого является поэт эпохи Тан Я Дан. Они включены в "Саньти ши", собрание поэзии эпохи Тан, который пользовался успехом и изучался в дзенских кругах Японии







Примечания


К Предисловию


1.) Кабэ Сосе . Хакуин сё дзендзю 6 , рр. 155-156

2.) Хакуин . Дзендзисю рр. 397-398

3.) И в "Диком плюще", и в Гусиной траве" Хакуин утверждает, что вернулся в Дайсёдзи для того, чтобы уха живать за Сокудо, несколькими годами раньше, а именно в 1708 г., сразу после ухода из Сёдзу-ан. Мы же следуем хронологии, приведенной в "Жизнеописании",-точка зре ния которой кажется более убедительной.

4.) "Цветы-копья" ("Ябукодзи"). Хакуин-осё дзен-сю 5 рр.324-325


К главе 1


1.) Четыре великих мировых обета, которые дает бодхисаттва в самом начале своего пути, воплощают идеал махаяны - трудиться ради того, чтобы помочь другим достичь просвет ления, и в то же время стараться углубить собственное пос тижение Пути. Эти обеты таковы: "Сколь бы бесчисленными ни были чувствующие существа, я клянусь спасти их. Сколь бы неистощима ни была страсть, вводящая в заблуждение, я клянусь погасить ее источник. Сколь много ни было бы ворот Дхармы, я клянусь пройти в них. Сколь бы несравненным ни был Путь Будды, я клянусь вступить на него".

"Прохождение сквозь врата не двойственности" объясняется в "Сутре Вималакирти" как достижение состояния абсолютного не-различения, которое превосходит всякие различия в относительности, такие как "Я" и "другие", существование и несуществование. Хакуин отождествляет сознание просветления (сознание бодхи, bodhicitta), которое направляет к просветлению самого индивида, и перечисленные выше четыре обета бодхисаттвы. В "Диком плюще", равно как и во всех других его произведениях, он понимает под сознанием просветления помощь другим, на деление их "дарами Дхармы", то есть учительство и по мощь в достижении просветления.

2.) Цы-мин - это посмертное имя китайского наставника Шишуан Чу-юаня (986-1039), проходив шего обучение у Фэнь-ян Шан-чжао в Фэнь-ян (совр. Шаньси). Об этой местности к востоку от Желтой реки (Хуанхэ), на северо-западе провинции Шаньси, напоминает выражение "ветер к востоку от Реки". История о самоотверженности Цы-мина на пути к просветлению имела для Хакуина особое значение (см. примечание 42 к первой главе). В "Гусиной траве" он рас сказывает, как он обнаружил запись об этом наставнике на полях печатного издания трактата "Побуждение ученика пройти сквозь препятствия дзэн" (см. Hakuin Zenji Shu, p. 398).

3.) Слово кэнсё ("видение своей (истинной) природы") обозначает просветление, сатори, которое иногда именуется кэнсё ёбуцу ("видение своей сущности и достижение буддовости", причем оба этих выражения в данном случае имеют одно значение). Трактат "Сюэ-мо лунь" ("Трактат о пульсе Дхармы"), который традиционно приписывается первому дзэнскому патриарху Бодхидхарме, содержит следующие слова: "Если хочешь овладеть Путем Будды, то следует достичь кэнсё".

4.) Камасака Тёхан - наставник воров, живший в эпоху Хэйан и проворачивавший свои дела, будучи в то же время членом буддийского духовенства. Он является героем пьесы "Камасака" в театре но.

5.) "Восемь школ" - распространенное выражение для обозначения всех школ японского буддизма.

6.) "Молчаливое озарение" (люкусё) - термин, обычно используемый как характеристика традиции школы Сото, которая подчеркивала необходимость одной только медитативной практики без использования коанов. Однако в тех местах, где Хакуин выступает против дзэн "молчаливого озарения", изображая его как дзэн "безжизненного сидения", "недеяния", следует помнить, что его осуждение распространяется на все современные ему учения, включая не только Сото, но также и школу Нэмбуцу линии Обаку. В особенности же здесь имеется в виду учение о дзэн "не-рожденного" (фусё), которое развивалось в пределах собственной для Хакуина школы Риндзай и имела в те времена известный успех. С точки зрения Хакуина, появление подобных подходов к практике дзэн является при чиной того, что от учеников перестали требовать сосредоточенности единственно на активности стремления к обретению опыта просветления.

7.) "Недеяние - вот подлинно благородный муж" (будзи корэ кинин) - такое высказывание из "Записей Линь-цзи" описывает бесцельную активность, отличающую достигшего полного просветления. Однако у Хакуина такие выражения используются в отрицательном смысле: как критика тех наставников, которые повторяют слова Линь-цзи, не имея понятия об их истинном смысле. "Ничего не делать", "недеяние" (будни) и схожие выражения используются Хакуином в качестве оценки тех монахов, которых он считал самодовольными адептами квиетистских подходов к практике, в особенности же последователей учения о "не-рожденном" Банкэя Етаку. Не только здесь, но повсюду в своих сочинениях Хакуин выводит образ буддийского священника, который убеждает учеников в том, что "не иметь мыслей, не иметь сознания само по себе уже есть достижение высочайше го уровня дзэн. Малейшее движение мысли рождает карму, которая свяжет вас с тремя адскими путями... [Вот почему] не следует даже искать буддовости или проповедовать Дхарму" ("Драгоценное зеркало, задерживающее свет"). Вот как еще передает Хакуин содер жание их учения: "Чем бы вы ни были заняты, не нужно стремиться к буддовости или Дхарме. Все двадцать четыре часа, из которых состоят сутки, не делайте ниче го - просто оставайтесь в состоянии безмыслия и не-сознания. Вы Будды - такие, какие есть, - пока вы остаетесь в безмыслии и не-сознании".

8.) "Деревянная рыба", мокугё - круглый деревянный барабан, под стук которого читают сутры. Наму кара тан но тора я я - фраза, с которой начинается "Дхарани великого сострадательного целого" ("Дайхи сю"), которая ежедневно читалась в большинстве дзэнских храмов. Поскольку японский текст дхарани является транс литерацией санскритского оригинала, он совершенно не понятен японскому последователю дзэн. Хакуин, очевидно, находит словам дхарани эквиваленты из разговорного японского языка, так что получается, что старый священнослужитель говорит: "Я обращаюсь с верой (наму) к своему воротнику-кара, и мне больше ничего не надо (таруно, вместо тан но)!" Воротник-кара (иначе ракусу) - кусок ткани, напоминающий нагрудник, который носится на груди и вокруг шеи и является укороченной формой плаща-касая (или каса) - символа буддийского духовенства. Выражение Тора (тигр) я я (восклицание ужаса) становится для Хакуина ответом для старого священника, смысл которого таков: "Лучше оглянись вокруг! Для священнослужителя, не испытавшего кэнсё и при этом наставляющего других, встреча с будущей жизнью станет более ужасной, чем встреча с голодным тигром".

Следующий далее стих, очевидно, имеет китайское происхождение, однако его источник не известен.

9.) Весь следующий абзац посвящен понятиям сюккэ ("покинувший дом") и дзайкэ ("хозяин дома", то есть мирянин). Следует отметить, что Хакуин утверждает, что не имеет совершенно никакого значения, прошел ли человек посвящение или нет. Важно, достиг он ли кэнсё (сатори).

10.) Имеются в виду пять самых страшных злодеяний: отцеубийство, матереубийство, убийство святого, нанесение вреда Будде и деяние, вызывающее разобщение сангхи, то есть буддийской общины. Совершивший один из этих гре хов попадает в самые ужасные области ада

11.) "Сутра Каннон десяти строк" ("Дзикку Каннон-гё", "Эммэй дзикку Каннон-гё") состоит всего лишь из сорока двух китайских иероглифов и десяти предложений. Она входит в состав "Записей Будд и Патриархов" ("Фо-цзу тун-цзи") - китайского трактата, да тируемого эпохой Южной Сун. Судя по всему, именно во времена Хакуина она стала повсеместно использо ваться в Японии как короткий текст для рецитации. Согласно рассказу Торэя ("Жизнеописание", 1745 г., 60 лет), Хакуин стал пропагандировать эту сутру по просьбе высокопоставленного чиновника по имени Иноуэ Хёма. Этот чиновник однажды потерял сознание и смог вступить в прямое общение с Ямой, повелителем ада, который назвал Хакуина единственным, кто способен распространить среди народа сутру. Вот по чему немалая часть "Гусиной травы" была отведена автором для рассказов о том, как различные люди су мели спастись из самых разнообразных тяжелых ситуаций благодаря чудесному действию постоянного чтения "Сутры Каннон десяти строк". Ад крика - один из Восьми горячих адов.

12.) "Повести о деяниях и их последствиях" ("Инга-моногатари") Судзуки Сёсана (1579-1655) содержит историю, рассказанную выше, а также много других, подобных ей. "Повести" были собраны и опубликованы учениками Сёсана в 1654 г.

13.) Следует отметить, что в это время Хакуину было немногим более тридцати лет. Маловероятно, что его могли пригласить в храм в качестве наставника в таком возрасте.

14.) Существовало поверье, согласно которому человек мог подпасть под влияние или стать одержимым духом дикого лиса, которому приписывали иррациональное, злобное поведение.

15.) Сиппэй - лакированная бамбуковая палка двух или трех футов длиной, которая прикреплялась к голове при помощи лозы. Ее носили или держали в руках дзэнские наставники как символ власти и, в случае необходимости, наказывали ею учеников.

16.) Здесь вновь упоминается дзэнское учение о "не рожденном" (фусё), развитое наставником школы Риндзай Банкэем Ётаку (1622-1693). Суть этого учения обычно предавалась так: "Все вещи будут следовать так, как должно, если ты будешь оставаться в нерожденном сознании Будды, которое ты обрел еще при рождении. Не отказывайся от этого ради иллюзорных представлений". Во второй половине XVII в. учение Банкэя обрело большое число последователей по всей стране. Особенно велика его популярность была в центре Японии, то есть в тех областях, по которым путешествовал Хакуин. Хотя он никогда в своих нападках на дзэн "не рожденного" не упоминает имени Банкэя, нет никаких сомнении в том, что, по крайней мере, в ряде случаев, он имеет в виду не просто последователей этого учения, но самого основателя.

17.) Хакуин имеет здесь в виду историю о лисе Байчжана, которая является второй в сборнике "Застава без ворот". Однажды Бай-чжан встретил старика, который рассказал ему об одном из прошлых своих рождений. Старик был тогда настоятелем храма, и кто-то спросил его, может ли просветленный подпасть под действие закона причин и следствий. Старик ответил, что "не может", и был обречен сотню раз рождаться в облике лиса.

18.) Существовало поверье, что бог зерна Инари Мёдзин часто предстает в облике белого лиса, своего по сланца.

19.) Считалось, что собаки способны чуять дух лиса даже в том случае, если тот принимает человеческий облик.

20.) "Рождающийся вновь забывает о своем прежнем существовании". Это высказывание из "Фахуа цзин сюаньи" (цзюань 6) встречается даже в таком чисто светском источнике, как хроника "Тайхэйки" (кн. 2): "Сказано, что события этой жизни будут забыты после смерти, однако карма, вызванная даже мимолетной ложной мыс лью, не исчезает в продолжении сотен перерождений".

Это предложение у Хакуина имеет схожий смысл, но в нем подчеркивается необходимость борьбы за религиозные заслуги еще в этой жизни, поскольку рождение в облике человека предоставляет редкую возможность постичь суть закона кармы, а также причины и следствия через просветление (кэнсё, то есть сатори).

21.) Хакуин намекает на то, что эти священнослужители сами были последователями падшего наставника дзэн "не-рожденного", вследствие чего они тревожились за самих себя.

22.) Эти строки являются частью стихотворения, сочиненного Хакуином несколькими годами ранее по случаю церемонии, посвященной годовщине смерти Бодхидхармы. Кроме того, они часто использовались им в качестве "начальных строк" (дзакуго) в комментариях на различные дзэнские тексты (например, "Докуго сингё"). Предположительно, в них содержится оценка рассказанной истории и критика нерадивых священнослужителей, о которых шла речь в предыдущем абзаце. Осенняя меланхолия, скрытая в первой строке, вызывает чувство непостоянства всего мирского. Во второй строке мы встречаемся с радостью и утверждением опыта прохождения через восприятие смерти и непостоянства мира, которое приводит в пределы просветления и пре дельной мудрости.

23.) Сугавара Митидзанэ, ученый и государственный деятель, был погребен в 987 г. в святилище Китано в Киото. Вскоре ему стали поклоняться как божеству Китано Тэндзин. Он считался покровителем каллиграфии, литературы и образованности вообще. Митидзанэ умер на двадцать пятый день шестого месяца, и существует поверье, что родился он также на двадцать пятый день второго месяца. Торжества в его честь проводятся двадцать пятого числа каждого месяца в главном святилище Кита но в Киото, а также в более мелких кумирнях по всей стране. Одно такое святилище со священной рощей рас полагалось в Сайнэндзи - храме, принадлежавшем секте дзи и располагавшемся прямо напротив родного дома Хакуина. Поскольку посланцем Китано Тэндзин считал ся бык, то и само божество, особенно на востоке страны, было известно как божество быка (Уши тэндзин).

24.) Нитигон-сёнин (гг. рожд. и см. неизв.). Согласно комментарию Торэя в его "Жизнеописании", Нитигон был очень влиятельным проповедником, путешествовавшем по рамам школы Нитирэн в восточной Японии и совершая молитвословия вместе с верующими.

25.) Нитирэн-сёнин (1222-1282) - основатель школы Нитирэн. Перевод на английский язык нравоучительных посланий, которые он оставил своим ученикам, можно найти в издании: Letters of Nichiren, translated by Burton Watson and Fillip Yampolsky.New York:Columbia University Press,1996*.

* Русские переводы некоторых сочинений Нитирэна см.: Буддизм в Японии, М., 1993. С. 251-227. - Прим. ред.

26.) В "Жизнеописании" Торэя упоминается лекция Нитирэна о трактате Чжи-и "Великое сосредоточение и проникновение" ("Мо-хо чжи-гуань").

"Сутра Тэндзина" состоит приблизительно из ста китайских иероглифов и относится к началу периода Эдо. Она являлась заключительной частью учебника, который использовался в пределах школы теракойя для того, что бы внушать учеником почтение к Тэндзину. В тексте сутры множество специфических буддийских выражений, однако в некоторых местах она совершенно непонятна. Последние строки сутры являются молитвенным обращением к божеству: наму Тэнман дайдзидзай Тэндзин ("Поклонение Тэндзину, божеству великой свободы, покровителю святилища в Тэнмагу").

27.) О художнике с таким именем никаких других свидетельств не осталось. Игра со стрельбой из лука (хамая) была обычным делом в свободные дни празднеств Нового года: нужно было попасть стрелой в небольшую круглую мишень, которую подбрасывали в воздух.

28.) В оригинале Хакуин называет "Сутру Каннон" фумон-бон ("Глава о мировых вратах"). Таково ее на звание в "Сутре лотоса", частью которой она является.

29.) Сува - деревушка, располагавшаяся неподалеку от Хара. Возможно, Хакуин имеет здесь в виду пьесу Тикамацу Мондзаэмона "Добродетель Ниссина-сёнина" ("Ниссин-сёнин токко ки"), повествующую о священно служителе школы Нитирэн Ниссине (1407-1488), из- вестном также как Ниссин, надевший котел (набэ-кабу-ри). Пьеса была поставлена в начале периода Гэнроку (1688-1704 гг.). Упоминаемым здесь сегуном не мог быть Токимунэ; правильнее - Асикага Есинори. Адеп ты буддийской школы Нитирэн повторяют формулу на-му-мёхо-рэнгэ-кё ("Поклонение сутре лотоса") точно таким же образом, как последователи учения о Чистой земле повторяют имя будды Амитабы. "Мёхо-рэнгэ-кё" - полное японское название "Сутры лотоса". В ее разделе "Фумон-бон" (то же, что и "Сутра Каннон"), говорится, что покровительство бодхисаттвы Каннон, ко торое распространяется на всех истинных последователей учения сутры, позволяет им без вреда проходить сквозь огонь, а также чувствовать себя в безопасности в воде во время наводнения.

30.) В период Эдо возникло множество подобных антологий, известных как кудзо-си. Они состояли из поэтических цитат из дзэнских текстов и китайской литературы и использовались учениками в качестве источников дза-куго, "начальных строк" коанов. Известно, что освоение одной такой книги требовало трех лет упорного труда.

31.) Общепринятой является точка зрения, согласно которой Нёка (Нёка-роси), несколько раз упоминаемый в "Диком плюще", является священнослужителем из Дайсёдзи в Нумадзу, чье имя было Сокудо Фуэки. У него Хакуин учился в первые годы своего отшельничества. Однако Абэ Хосун отождествляет его с Торином Сосё, который был старшим братом Хакуина по Дхарме и был наследником Танрэя Содэна на посту настоятеля в Сёин-дзи. См. также примечание 33 к третьей главе.

32.) Каноническое конфуцианское Пятикнижие включает в себя "Книгу перемен", "Книгу песен", "Книгу преданий [истории]", "Записи о ритуале" и летопись "Весны и осени". "Вэньсюань" - упорядоченное собрание образцов китайской литературы, составленное в шестом столетии, которое было распространено в Японии и подроб но изучалось там.

33.) Кин Сюсо (Тохо Сокин, ум. 1729 г.) был монахом Токугэндзи, маленького храма школы Риндзай, расположен ного близ Сёиндзи. Дзэнсодзи - также храм Риндзай, расположенный в городе Симидзу в провинции Суруга (совр. префектура Сидзуока). Согласно "Жизнеописанию" Торэя, оказавшись в Дзэнсодзи, Хакуин был разочарован, поскольку обнаружил, что монахи этого храма были заняты изучением текстов, а не практикой дзадзэн. Такова была первая из многочисленных встреч наставника с традицией дзэн "не-деяния", против которой он позже выступит, критикуя ее за подрыв традиции коанов.

34.) Верховный настоятель Дзэнсодзи, Сэнъэй Соэн (1659-1726), читал лекции по "Собранию дзэнской поэзии ветра и луны" ("Цзянху фэню э цзи"). Это собрание стихотворений монахов, живших во времена династий Южная Сун и Юань, восходит к четырнадцатому веку. В эпоху гонений на буддизм в середине девятого века, когда множество буддийских монахов и монахинь было возвращено к жизни в миру, Янь-тоу Цюань-хэ (828- 887) стал перевозчиком на озере Дунинху в провинции Хунань, но продолжал свое наставничество. Из примечаний к хранившемуся в храмовой библиотеке трактату "Похвала истинной школе" ("Уцзя чжэн-цзун цзань"), содержащему короткие жизнеописания самых важных наставников пяти школ китайского дзэн-буддизма, Хаку-ин узнал об обстоятельствах смерти Янь-тоу. Сомнения Хакуина по поводу крика, которым сопровождалось его убийство, окончательно развеялись через четыре года, когда он впервые испытал опыт сатори. Хакуину могло быть неизвестно о том, что некоторые источники объясняют предсмертный крик наставника как выполнение данного ученикам обещания, что он перед смертью испустит "вели кий дзэнский крик". Торэй восхвалял предсмертный стон самого Хакуина как "последнее его дзэнское изречение, равное Янь-тоу".

35.) Так Хакуин называет три возможности перерождения: в виде голодного духа, в виде борющегося демона и в виде животного.

36.) Сонэн (1298-1356), сын императора Фусими (прав. 1287-1298), настоятель киотоского храма Сэйрэ нин. Сонэн был основателем одной из школ каллиграфии, стиль которой стал в период Эдо стандартным для оформления официальных бумаг. Его современник Тэрай Есэцу был знаменитым каллиграфом и жил также в Киото.

37.) Бао-родзин, Бао Сотику (1627-1711). В писаниях Хакуина содержится большая часть того, что известно об этом человеке. Бао был священнослужителем школы Риндзай и наследником Ридзана Содона, но Хакуин восхваляет его именно как человека большой учености, не упоминая ни одного качества, присущего религиозному наставнику.

38.) При посвящении Хакуин получил имя Экаку, которое значит "Мудрый журавль". Имя же Хакуин он принял тогда, когда стал настоятелем в храме Сёиндзи. Слова Бао являются ироническим намеком на товарищей Хакуина, которые в спешке собирались для того, чтобы покинуть храм (улететь).

39.) В черновом варианте "Жизнеописания" Торэя имеется замечание, не вошедшее в окончательный текст. Оно объясняет, отчего Бао так часто посещал Огаки и в чем он "находил удовольствие": он был увлечен жившей в этом городе монахиней по имени Юкэй. Через несколько лет после того, как Хакуин покинул Дзиундзи, он вернулся туда, чтобы ухаживать за заболевшим Бао. Когда Бао выздоровел, и Хакуин собирался уходить, Юкэй уп росила его остаться. Тот согласился, но при условии, что Бао останется в постели, хотя тот достаточно хорошо себя чувствовал, мог вставать и вообще заботиться о себе сам. Прошло несколько дней, и Хакуин с Бао появились у дверей Юкэй. Та набросилась на Бао со словами: "Значит брат Хакуин теперь уходит от тебя", но тот не понял, что она имела в виду, и в ответ только улыбнулся. На следующий день Хакуин покинул их.

40.) Торэй в "Жизнеописании" отождествляет Онбадзана (гг. рожд. и см. неизв.) с сыном ученого-неокон фуцианца Кумадзава Бандзана (1619-1691), который слу жил первым министром при даймё Икэда из Окаяма.

41.) Мы не знаем, за какое время сгорала благовонная палочка во времена Хакуина. В наши дни это происхо дит приблизительно за тринадцать минут.

42.) Текст "Побуждение ученика пройти сквозь препятствия дзэн" ("Чань-гуань цэцзинь") является компиляцией из 110 отрывков, посвященных буддийской практике. Отрывки взяты из дзэнских и других буддийских текстов и сопровождены комментариями. Его собирате лем является знаменитый наставник династии Мин (1368-1644) Юнь-ци Чжу-хун, чья приверженность-"дзэн нэмбуцу" стала в некоторых произведениях Хакуина объектом критики (например, в "Вступительных рассуждениях к лекциям по Записям Ши-гэна"). Хакуин открыл это сочинение на отрывке, именуемом "Воткнуть шило в соб твенное бедро", в которой описывается прием, принадлежащий дзэнскому наставнику Цы-мину (в начале "Дикого плюща" Хакуин говорит о том же самом монахе и приводит его в пример): "Когда Цы-мин, Да-ю и Лан-е вместе упражнялись под руководством наставника Фэнь-яна, хо лод к востоку от реки был столь острым, что другие ученики там не появлялись. Однако и днем, и ночью, целеустремленность Цы-мина оставалась непоколебимой. Чтобы не позволять себе заснуть в продолжение долгой и холод ной ночи, он колол себя в бедро шилом. Впоследствии он наследовал наставнику Фэнь-яну и вновь поднял великий ветер подлинной традиции школы дзэн. Он называл себя "Львом к востоку от реки"".

Впервые "Побуждение ученика пройти сквозь препятствия дзэн" вышло в свет в Японии в 1656 г, В 1762 г. под руководством некоторых учеников Хакуина появилось другое издание с предисловием Торэя. Сам наставник уз нал об этом начинании только тогда, когда ему преподнесли новый оттиск книги. В своем письме, написанном в те годы, он так описывает свои чувства: "Два или три раза поднял я в знак почтения эту книгу над головой. Я не был в состоянии остановить поток слез, лившихся из моих глаз. Моей радости не было границ - я готов был прыгать и танцевать в своей комнате... Мне трудно представить, чтобы на меня могло снизойти более высокое благословение Дхармы, ведь эта книга значила для меня больше, чем все на свете, включая моего учителя и родителей... Пока я странствовал, она всегда была при мне и никогда меня не покидала".

43.) Деревня Хорадо в провинции Мино находилась близ современного города Мино (совр. префектура Гифу). О Нандзэне-осё неизвестно больше ничего, кроме дат его жизни: 1662 - 1710 гг. Храм Хофукудзи принадлежал школе Риндзай.

44.) Выражение "Меч Тайя" является метафорой мудрости-праджни: разрушая все возможные иллюзии, она превращает полное отрицание ("зиму") в необходимое условие появления полного утверждения ("весны"). "Почтенный дядюшка Юг" ("Нангёку-родзин") является воплощением южной звезды Канопус, которая, по поверью, приносит мир, процветание и долголетие. В этом стихе также содержится аллюзия на даосский текст II в. до н. э. "Хуайнань-цзы". Луский князь Ян во время битвы боялся, как бы ночь не помешала ему одержать победу. Когда день клонился к закату, он поднял копье и погрозил им солнцу, которое немедленно двинулось в обратном направлении.

45.) "Летнее затворничество" (гэ-анго) длилось девяносто дней.

46.) Эсё (Исё) Кайре (Кайрю) (ум. 1748). Подобно Хакуину, Кайре начал религиозную жизнь в качестве ученика Сокудо Фуэки в храме Дайсёдзи в Нумадзу. Впоследствии он часто сопровождал Хакуина в странствиях. Хотя Кайре и был старше Хакуина, он быстро угадал в нем особенные способности, стал его учеником, а позже и наследником. Кайре был настоятелем в храмах Гэнрюдзи и Мурёдзи, расположенных в окрестностях Хара. В отличие от Хакуина, который располагал в путешествии деньгами своей матери и мог сам себя обеспечить, нищий Кайре стал бы бременем для храма, в который он прибыл. Хаку-ин называет Кайре, который старше его по возрасту, "младшим братом" потому, что тот был младше его в иерархии монахов.

47.) Банри Сютецу (1650-1713), настоятель Екодзи в Обама, некоторое время был верховным настоятелем в Мёсиндзи, что свидетельствует о том, что он был весьма почитаемым священнослужителем своего времени. Хакуин встречался с ним, когда тому было пятьдесят семь лет. "Записи Ши-гэна" содержат дзэнские заметки о Сюйтан Чжи-юй, наставнике из Китая, который был учителем наставника страны Дайо, основателя одной из самых важных линий японской школы Риндзай. Сюй-тан был нео бычайно почитаем в дзэнских кругах Японии.

48.) Для того, чтобы достичь города Мацуяма, распола гавшегося в провинции Иё (совр. префектура Эхимэ), Хакуину пришлось пересечь море в направлении острова Сикоку. Сёдзюдзи (иначе - Сёсюдзи) был располо жен неподалеку от замка Мацуяма. Согласно "Гусиной траве", военным наместником высокого ранга, приглашавшим Хакуина в свою резиденцию, был главный управля ющий хозяина замка Мацуяма.

49.) Монахи просили Хакуина покинуть абсолютное бытие, в котором невозможно всякое словесное объяснение, и спуститься на уровень относительности, потому что только в таком случае он смог бы объяснить, зачем он написал на обороте рукописи два китайских иероглифа - "старая свекровь". Хакуин посвятил их в суть этой шутки. Иероглифы "старая свекровь" читаются также ёмэникуй, что значит "невестка (ёмэ) ненавистна (никуй)" - естественное следствие ситуации, в которой появляется "старая свекровь". Игра слов заключена также в том, что ёмэникуй значит "трудночитаемый". Фраза "спуститься ниже облаков" (ее Хакуин любил повторять) указывает на то, что дзэнский наставник покидает абсолютное бытие, в котором невозможно словесное объяснение, спускается к бытию относительному и использует средства, пригод ные для того, чтобы сделать нечто понятным для учеников. Обычно же эта фраза используется по отношению к даоским бессмертным, которые летают по небу, оседлав облака, и заставляют их спуститься, если пожелают погу лять по земле.

50.) Дайгу Сотику (1584-1669) - весьма почитаемый наставник линии Мёсиндзи, деятельность которого падает на семнадцатый век. Чаще всего он ассоциируется с храмом Дайандзи в провинции Этидзэн (совр. префек тура Фукуи), который он основал. Если вспомнить то огромное количество каллиграфических надписей и рисунков, которые оставил позже сам Хакуин, можно пред положить, что для него огромное значение имел факт того, что подлинная ценность каллиграфии Дайгу познается с точки зрения ее религиозного содержания, а не мастер ства кисти. Возможно, именно это внушило Хакуину мысль о том, как можно было бы использовать собственные художественные способности. Описывая тот же эпизод в "Гусиной траве", Хакуин говорит, что видел образец каллиграфии современника Дайгу Унго Кие (1582-1659), другого наставника линии Мёсиндзи.

51.) "Три учения буддийских патриархов" ("Фо-цзу сань цзин") является собранием, в которое входят три самостоятельных произведения: "Сутра сорока двух разделов", "Сутра последних наставлений Будды" и сочинение "Подбадривающая трость Гуй-шаня". В этих трак татах излагаются важные аспекты учения, специально предназначенные для учеников, занимающихся медитативной практикой. Место, о котором идет здесь речь, находится в 26 разделе "Сутры сорока двух разделов": "Тот, кто следует Пути, подобен бревну, плывущему по течению реки. Оно не пристает ни к одному, ни к другому берегу, люди им не интересуются, ни боги, ни демоны ему не препятствуют, гниль и разрушение его не касается. Нет сомнений в том, что оно найдет дорогу в океан".

В "Жизнеописании" Торэя (1706 г., 21 год) говорится, что сам Хакуин называл причиной того, что он отправился в Сёдзюдзи, лекции по "Трем учениям буддийских патриархов", которые читал в этом храме Ицуд-зэн Гудзин.

52.) Согласно "Жизнеописанию" Торэя (1707 г., 22 года), Хакуин в это время работал над коаном о "му".

53.) Так называются места на побережье моря: исторические достопримечательности и знаменитые пейзажи. В настоящее время они располагаются в окрестностях города Кобэ.

54.) Кандзан Эгэн (1277-1360) - основатель храма Мёсиндзи в Киото. Хакуин очень высоко почитал и це нил предельную строгость его жизни и бескомпромиссную суровость стиля наставничества. Хакуин иногда называет его по одному из посмертных его титулов как наставника страны (кокуси) - дайдзо сего. Судя по всему, рассказанная Хакуином история не имеет других письменных источников.

55.) Возможно, Хакуин натолкнулся на следующий отрывок из "Большой сутры праджняпарамиты", цитируемый в сочинении "Побуждение ученика пройти сквозь препятствия дзэн": "И вдруг раздался голос, который так велел бодхисаттве Садапралапа (то есть "вечно плачу щий"): "Путешествуя на восток в поисках мудрости, не давай уму успокоиться в усталости. Не думай о пище или питье. Не обращай внимания на то, день теперь или ночь. Не позволяй мыслям бесцельно скакать внутри тебя или в поисках внешних предметов. Когда идешь, не смотри ни вправо, ни влево, ни вперед, ни назад, ни вверх, ни вниз, ни в каком ином направлении"".

56.) Несколькими абзацами ниже этот монах будет определен как Те Едза, который, возможно, является одним лицом с Сютё Едза, верховным священнослужителем хра ма Эйгандзи, который упоминается в "Гусиной траве". В "Жизнеописании" Торэя (1707 г., 22 года) описывается, как Хакуин встречался в Токугэндзи за год до посещения Эйгандзи с Те Сюсо, учеником наставника линии Обаку Эгоку Доме. Торэй говорит также, что Хакуин от правился следующей весной на лекцию в Эйгандзи вместе с Те.

Храм Эйгандзи в Такада в провинции Этиго (совр. префектура Ниигата) был фамильным храмом Тода - рода даймё и хозяев замка Токада. Эгоку Доме (1632- 1721), с которым сам Хакуин встречался несколькими годами позже, был наследником Дхармы китайского на ставника Обаку Му-аня Син-тао, выдающегося японского буддийского священнослужителя, который, будучи приглашенным из минского Китая, примкнул к школе Обаку во второй половине семнадцатого века. Трактат "Око людей и богов" ("Жэнь-тянь яньму") написан при династии Сун и содержит описание стилей пяти школ китайского дзэн-буддизма, составленное из высказываний и стихов основных представителей каждой из школ.

57.) Предсмертный крик Янь-тоу несколькими годами ранее стал причиной того, что Хакуин усомнился в действенности дзэнской практики. Свое просветление сам наставник более подробно описывает в "Оратэгама". Выражение "тело и сознание полностью меня покинули" (синдзин дацураку), которое встречается и в других местах "Дикого плюща", тесно связано с основателем школы Сото Догэном Кигэном, который использовал его для того, чтобы выразить опыт собственного просветления. В "Гусиной траве" в рассказе о просветлении Хакуина в Эйгандзи утверждается, что полностью высказывание Догэна звучало как синдзин дацураку, дацураку синдзин ("Тело и сознание полностью меня покинули, меня полностью покинули и тело, и сознание!")

58.) Кёсуй Эдан (ум. 1743). В тексте Хакуин буквально называет его "одним из моих монахов, человеком от дзэн Дан" (синако Дан дзэннин). Необычное здесь слово синако разъясняется в рассказе о занятии дополнительного зала в "Гусиной траве", где Хакуин говорит о Дане как о помощнике, который действовал под его руководством в занятом зале. Кёсуй начал учиться вместе с Когэцу Дзэндзаем на Кюсю. Позже он получил печать Дхармы от Сёдзу-родзина. Стоит от метить, что он помогал Хакуину, хотя сам был старше его годами. Храм Риндзайдзи был расположен в Сум-пу, совр. город Сидзуока.

59.) Бандо - область на востоке Хонсю, ближе к его центру, в которой расположен город Эдо. Она более или менее совпадает по границам с районом Канто. Жители Киото и Осака считали эти области отсталыми в культурном отношении, а их жителей - грубыми и неучтивыми. Произношение Бандо могло звучать излишне громко, с жесткими и грубыми провинциальными звуками.

60.) Буквально: "они считают, что здесь умасутэба". Дан употребил слово умасутэба - место, которое обычно располагалось на окраинах города или деревни и где сжигались трупы лошадей и быков.

61.) Додзу Сокаку (1676-1730), которого также называют Каку, в мальчишестве прислуживал в замке Иияма, поднося чай. Известно, что Каку обратился к религии и стал учеником Сёдзу-родзина под воздействием Фукаку Кодзи (то есть "мирянина Фукаку", Накано Ситидзаэмона), богатого и удачливого пивовара из Иияма, который долгое время учился у Сёдзу, а впоследствии стал учеником Хакуина. Более подробный рассказ, который можно найти в "Гусиной траве", объясняет нам, почему наставники в храме были заинтересованы в том, чтобы отослать Каку куда-нибудь: "Внешне ему было тридцать или сорок лет - престарелый монах, надевший драную рясу и про изводящий своим видом очень неоднозначное впечатление... Он не знал даже простейших правил этикета, которые необходимо соблюдать при разговоре: вместо того, чтобы просить, он громко кричал о том, что ему хотелось бы остаться в храме".

62.) Этан Дзосу, Доке Этан (1642-1721), более известный как Сёдзу-родзин ("Почтенный старец обители Сёд-зу-ан"). Его отцом был Санада Нобуюки, князь в Мацу-сиро (провинция Синано). Позже он был усыновлен и воспитан Мацудайра Тадатомо в замке Иияма. Рассказывают, что с самых ранних лет он проявлял склонность к религии и уже в пятнадцать лет испытал великое просветление, когда стал свидетелем падения звезды. В восемнадцать лет в сопровождении своего приемного отца он отправился в Эдо, где прошел посвящение у Сидо Мунана в обители Тохокуан. Годом позже он получил от Мунана подтверждение своего просветления. После шести лет странствий, во время которых он учился у наставников северо-востока Японии, он вернулся к Мунану. Сёдзу-родзин отказался от предложенного ему места настоятеля большого нового храма и оставался в обители Тохокуан вместе с Мунаном до смерти последнего, наступившей в 1676 г. Тогда Сёдзу-родзин вернулся в Иияма и весь остаток своей жизни провел в обители Сёдзуан, занима ясь наставничеством. Неопубликованное духовное жизнеописание Сёдзу, составленное Торэем, было впоследствии использовано наставником Имагита Косэном, жившим в период Мэйдзи, который написал биографию Сёдзу, именуемую "Сёдзу-родзин Суанроку" и опубликованную в 1877 г. Титул Сёдзу как дзэнского наставника "Доке Этан Дзэндзи" использовался только наследниками его Дхармы и не был присвоен ему официально. Ранга дайитидза, то есть первого монаха, он был удостоен посмертно от руководства линии Мёсиндзи в 1819 г., в честь столетней годовщины его смерти.

63.) Коан о "му" Чжао-чжоу - первый в собрании "Застава без Ворот". Часто этот коан является первым, который дается начинающему ученику.

64.) Даны названия "труднопроходимых" (нанто) коанов - очень сложных коанов, к которым, как утверждает Хакуин, следует обращаться во время практики после сатори.

65.) Хакуин отстаивал права дзэн "закрытой преграды" (канса) на то, чтобы считать его подлинной традицией дзэн. Более подробное описание дзэн "закрытой пре грады" можно найти в "Гусиной траве". Там Хакуин пишет, что этот дзэн сосредоточен вокруг изучения того, что он называл "труднопроходимыми" (нанто, см. предыдущее примечание) коанами, под руководством опытного наставника. "Только дзэн закрытой преграды является подлинным. Не имея закрытой преграды, учитель не сможет воспитать подлинного ученика, а без подлинного ученика нельзя передать Дхарму грядущим поколениям, так что подлинная традиция дзэн может исчезнуть с лица земли".

66.) Рассказывая в "Гусиной траве" об этом инциденте, Хакуин замечает, что "безумная женщина" (кёдзин) внезапно подбежала к нему и начала в исступлении бить его по голове метлой. Хакуин "упал без сознания на землю и оставался в таком положении более часа".

67.) Нарасава - одна из пяти деревушек, которые вместе и составляют Иияма. Ее описывают как "стоящую отдельно от обители Сёдзу-ан", поскольку последняя на ходилась в деревушке Камакура.

68.) Религиозная позиция Хинаяны, Малой колесницы буддизма, воплощается в образе шравака, то есть "внимающего голосу", который мечтает стать архатом, то есть "мудрецом", или пратьекабуддой ("буддой для себя"). Последний достигает просветления только своими силами и освобождает только себя самого. Этот идеал неприемлем для Хакуина, поскольку шравака, в отличие от бодхисаттвы (своеобразный аналог шравака в Махаяне), не посвящают свою жизнь помощи в достижении просветления другим живым существам. Заключительное замечание, которое, по утверждению Хакуина, передал своим ученикам сам Будда, часто встречается в писаниях наставника, однако источник его неизвестен.

С этого места и до конца раздела Хакуин цитирует Сёдзу, однако, очевидно, часто смешивает его мысли со своими собственными (например, упоминание хлопка одной ладони). Разделить эту речь между Хакуином и Сёдзу не представляется возможным. Для достижения ясности при чтении мы передали остаток раздела от лица Хакуина.

69.) Под "последним, самым трудным препятствием" у Хакуина, судя по всему, имеются в виду труднопроходимые коаны (см. ниже стр. 74, а также "Гусиную траву").

70.) Здесь приведены заключительные строки из "Самадхи драгоценного зерцала" ("Баоцзин саньмэй"), буддийской поэмы, которая приписывается наставнику школы Сото Дуншань Лян-цзе: "Скрытая практика, добросовестное старание, которые невозможно остановить, как дурака или тупицу - вот сущность внутри сущности".

71.) Это высказывание, характерное выражение основного подхода Хакуина к обучению дзэн, было его любимым. Оно часто встречается среди его каллиграфических надписей.

72.) Судя по всему, выражения "ядовитые клыки икогти пещеры Дхармы" (хоккуцу но доку согэ) и "ущербные, уносящие жизнь заклятия" (дацумэй но аку симпу) принадлежат самому Хакуину. Они часто встречаются в его произведениях и обозначают те коаны, с которыми следует бороться ученику и, "потеряв самое жизнь", про двигаться к цели. Часто (но не всегда) они указывают на трудные коаны разряда нантпо, с которыми ученик встречается в практике после сатори. "Теряя самое жизнь и умирая великой смертью, после которой начинается великая жизнь", ученик превращает духовную мощь этих коанов в свою собственную. Возможно также, что Хакуин почерпнул эти выражения из "Линьгуань лу" - тракта те времени династии Сун (цзюань 1), в котором слова, обладающие особенно важным для дзэн значением, именуются "когти и клыки пещеры Дхармы".

73.) Приведенное ниже рассуждение в определенной степени близко учению, изложенному в "Да-хуэ шу" - письмах китайского наставника Да-хуэ Цзун-гао, жившего при династии Сун. В них Да-хуэ объясняет мирянину, который состоит при дворе министром, каким образом мирское счастье, которого люди обычно добиваются, становится проклятием, распространяющим свою силу на три перерождения. Успех в миру в настоящей жизни позволяет создать прекрасные условия для накопления благой кармы, так что в будущей жизни человек может родиться состоятельным и могущественным. Однако тот же успех с легкостью может отвлечь человека от истинной, духов ной цели жизни (то есть видения своей истинной сущности). Таким образом, в следующей жизни человек будет иметь средства для того, чтобы наслаждаться и делать все, что заблагорассудится, но следствием этого станет накопление дурной кармы, поскольку человек не станет совершать достойных поступков и размышлять о течении своей жизни. Поэтому в следующем рождении вся благая карма, накопленная прежде, истощается, и после смерти человек попадает прямо в ад. Из этого следует извлечь для себя урок, утверждает Да-хуэ, - нужно, делать все возможное, пользуясь редким случаем рождения в виде человека, и пытаться достичь освобождения через видение своей истинной сущности.

74.) "Звук хлопка одной ладони" (сэкисю но ондзо) - самый знаменитый коан Хакуина, который он сам использовал начиная с шестидесяти лет, назначая его ученикам в самом начале их работы над коанами вместо коана о "му". Считается, что Хакуин произвел его из следующего замечания Сюэ-доу в 18 случае "Записок Лазурной скалы": "Одна ладонь не хлопает зря". Подробный рас сказ самого Хакуина об этом коане, причины, по которому он был создан, и объяснение его смысла можно найти в"Ябукодзи" ("Цветы-копья").

75.) Выражение "три адских дороги" указывает на три самых низших ступени существования: ад, ступень животных и ступень голодных духов. "Восемь трудных пределов" - это восемь случаев перерождения, в которых трудно встретиться с буддой или его учением и через них спастись от страдания в сансаре: рождение в адских областях, в виде голодных духов, в виде животных, рождение на северном материке Уттаракуру (жизнь в нем весьма приятна, но будды там не появляются), рождение на небесах (жизнь там долга и легка), рождение "трижды увеченным" (глухим, слепым и немым), рождение обычным философом и рождение в период, когда на земле нет Будды.

76.) "Остановить все звуки" (иссаы ондзо о томэё) - коан, который Хакуин предлагал ученикам, прошедшим "Звук хлопка одной ладони". Записи, которыми он подтверждал то, что тот или иной его ученик достиг просветления, обычно содержали слова: "Он [или "она"] про рвался через двойную мою преграду - звук хлопка одной ладони и остановить все звуки"". В "Гусиной траве" он делает акцент на том, что ученик обязан не останавливаться после того, как услышит звук хлопка одной ладони, но должен продвигаться дальше и остановить все звуки.

77.) Рассуждения о "трех видах наследования [уче ния]" (санси но вакэ) можно найти в записях китайского наставника Юньвай Юньсю, жившего при династии Юань "Цзун мэнь ши фа лунь".

78.) На самом деле Сокаку наследовал Сёдзу на посту настоятеля Сёдзу-ан и прожил после этого еще двадцать пять лет.

79.) Святилище Касага в Нара - одно из самых важных святилищ в Японии. Гэдацу-сёнин (посмертное имя наставника японской буддийской школы Хоссо Екэя, 1132-1186) жил в храме на горе Касаги к северо-востоку от Нара. Будда Кракуччхандха (яп. Курусон) - первый из тысячи будд, которые должны появиться в текущую эпоху. Хакуин часто обращается к этой истории, подчер кивая, что буддистскому священнослужителю в первую очередь обязательно следует обладать сознанием просветления (бодхичитта). Хакуин рассказывает о том, какой страх он испытал после того, как прочел эту историю в "Собрании песка и гальки" ("Сясэки-сю") - коллекции буддийских историй, составленной Мудзу Итиэном в 1279 г. В некоторых местах "Собрания песка и гальки" действительно делается упор на необходимость сознания просветления (например, в девятом коане: "Не имеет зна чения, как много времени посветил человек упражнениям или учению. Если в его сознании осталось малейшая привязанность к славе или выгоде, он окажется на путях зла"), однако версия, приведенная у Хакуина, в нем отсутствует.

80.) Мёе-сёнин (1173-1232) - знаменитый ученый и священнослужитель школы Кэгон. Его храм Кодзандзи расположен был в Тогано к востоку от Киото. Для Хакуина Мее был представителем традиции Махаяны, в отличие от Гэдацу, который придерживался точки зрения Хинаяны, второй или Малой колесницы.

81.) Судя по всему, начало этого послесловия Хакуин написал после того, как завершил первую главу "Дикого плюща". Завершил же он предисловие после того, как написал остальные части.

82.) Известное изречение из "Лу цай-лан" драматурга Гуан Хань-цина, жившего при династии Юань. Возможно, что в само это сочинение высказывание попало из "Записей о ритуале".


К главе 2


1.) Эти строки - начало следующего четверостишия, сочиненного Хакуином для церемонии по случаю годовщины смерти Бодхидхармы: "На кухне у меня много зеле ни, но мой нож не режет; // Наполни храмовую печь осенними листьями, и языки пламени взовьются вверх; //

Постная пища в качестве подношения истинна и праведна, но я не могу раздать ее; // Голубоглазый монах из Индии[Бодхидхарма] скрывает свое горе". (Poison Staments in a Thicket of Thorns, Hakuin Osho Zenshu, 2, p. 33) Стихотворение описывает приготовление постной пищи в храмовой кухне для дня поминовения годовщины смерти основателя того или иного направления. Возможно, таким образом Хакуин описал то состояние сознания, которое сопровождало его упражнения в те времена, когда он только что покинул Сёдзу и приступил к практике после сатори. Эти строки можно также рассматривать как повествование о чувстве бесцельности собственной личности: Хакуин понимал, что обладает просветлением, но не в состоянии выражать его свободно. Он не может отплатить свой долг перед основателями традиции дзэн до тех пор, пока не достигнет свободы совершенного пробуждения.

2.) Мы не знаем, какой длины были благовонные палочки для курения в эпоху Хакуина. Используемые в наши дни палочки сгорают приблизительно за тринадцать минут.

3.) История о том, как Хакуин боролся со своей болезнью, является сюжетом четвертой главы.

4.) Хоцу - Эхоцу Сэттэн (гг. рожд. и см. неизв.). Храм Риондзи расположен в Нумадзу. Согласно "Жиз неописанию" Торэя, Хакуин начал ухаживать за Нёкароси в конце 1711 г. и оставался при нем до лета следующего года. Нёка умер в седьмом месяце 1712 г. В "Гусиной траве" Хакуин также утверждает, что покинул Сёдзу, потому что узнал о серьезной болезни Нёка и о том, что за ним некому ухаживать.

5.) Есан Якудзи (1676-1736), верховный настоятель храма Кэнкокудзи, был наследником Дхармы Кэнгана Дзэнэцу, известного наставника школы Риндзай. Кэнган также был наставником Когэцу Дзэндзая, с которым Хакуин намеревался встретиться.

6.) Хакуин встречался с Эгоку в Хоундзи, располагав шемся в провинции Кавати (совр. префектура Осака; см. примечание 56 к первой главе). Согласно "Жизнеописанию" Торэя (1713 г., 28 лет), Хакуин искал у Эгоку объяс нения, как можно совместить деятельную сторону буддийской практики с медитативной.

7.) Хакуин утверждает, что в 1713 г. он посетил Инрёдзи, расположенный в провинции Идзуми (совр. префектура Осака, около двадцати километров от Хоундзи), для того, чтобы разузнать об учении основателя и прежнего настоя теля этого храма, наставника школы Сото Тэссин Дойна(1593-1680). Тэссин учился в Нагасаки у китайского наставника Даочжэ Чао-юаня (1600-1662 ?), причем в число учеников этого наставника входили Эгоку Доме и Банкэй Етаку. Позже Тессин стал наследником Дхармы китайского наставника линии Обаку Муань Син-дао.

Далее Хакуин описывает старшего монаха Юкаку, о котором не известно ничего, кроме того, что он был в прошлом учеником Тэссина и что Хакуин в период пребывания в храме подружился с ним. Однако рассказ Ха-куина отличается от того, что мы находим в "Жизнеопи сании" Торэя (1713 г., 29 лет), который описывает Юкаку как "полусумасшедшего с виду монаха с безобразным лицом, покрытого лохмотьями рясы, свисающими с тела". "Когда наставник (т.е. Хакуин) пытался приблизиться к нему, тот тотчас убегал прочь".

8.) Это стихотворение Хакуин сочинил после того, как внезапно постиг сущность коана "Женщина выходит из дхьяны" ("Преграда без ворот", 42). См. "Жизнеописание" 1713 г., 28 лет.

9.) Хакуин, бывший монахом школы Риндзай, в период странствий не просто посещал наставников школ Сото и Обаку. В данном отрывке он делится с нами серьезными размышлениями по поводу того, стать ли ему верховным священнослужителем храма школы Сото. Судя по всему, такого рода "экуменизм" был обычным делом среди трех школ японского дзэн-буддизма и просуществовал до переворота Мэйдзи, после которого бюрократические барьеры, возводимые новой администрацией, парализовали та кие связи.

10.) Учитель Когецу Роси, Когецу Дзэндэай, Дзайко (1667-1751) имел резиденцию в храме Дайкодзи в Хиюга (совр. префектура Миядзаки), на самом южном острове Японии Кюсю. Говорили даже, что мир дзэн в то время был "разделен между Когэцу (запад) и Хакуином (восток)". Многие из известнейших учеников Хакуина, например, Торэй или Гасан Дзито (1727-1797) начина ли свой путь под наставничеством Когэцу. Торэй в "Жизнеописании" говорит, что Хакуин знал о том, что Когэцу обладает особенно глубоким пониманием приведенного ниже стихотворения Да-хуэя о листьях лотоса, над которым Хакуин работал в то время, и что именно это стало главной причиной, почему он хотел посетить наставника.

11.) Это строки из стихотворного комментария к коануо "му", автором которого является китайский наставник эпохи Сун Да-хуэй Цзунгао (1089-1163). Его текст можно найти в "Да-хуэй пушо", цзюань 3. Первые две строки стихотворения таковы: "Дует ветер, и ивовые соцветья крутятся, словно мячики; // Бьет листья дождь, и цветы сливы дрожат, будто бабочки".

12.) Рассказ о событиях, упоминаемых здесь Хакуином, см. на стр. 117-128. Здесь и далее Хакуин часто ссылается на утверждение наставника Дахуэй Цзунгао, что он испытал"восемнадцать великих и бесконечное число малых просвет лений". Источник этой фразы так и не был найден в много томном собрании трудов Да-хуэя, однако Етидзава приводит сноску на это утверждение из трактата "Чжу-чуан ер-би" ("Броски камешками в бамбуковое окно"), автором которого является известный монах эпохи Мин*

* Эпоха династии Мин: 1368-1644 гг. Чжу-хун жил в конце XVI и начала XVII вв. - Прим. ред. Юньцзи Чжу-хун. Трактат был опубликован в середине семнадцатого века.

13.) Согласно сообщению в "Жизнеописании" Торэя (1712 г., 27 лет), Хакуин изменил свое решение и прервал путешествие на остров Кюсю к Когэцу оттого, что от упомянутых им монахов услышал неправдоподобные истории о некой чудесной силе, которой якобы тот обладал. Торэй, бывший учеником Когэцу, замечает, что "ничто из того, что наставник тогда узнал от них, не давало никакой возмож ности составить истинное представление об учении Когэ цу. Поэтому он тогда только нахмурил брови и так решил: "Если Когэцу действительно таков, то из встречи с ним я не вынесу ничего существенного".

14.) Тецудо Гэнти (1658-1730) жил в храме Энсёдзи школы Риндзай, который располагался в деревушке Одзаки близ города Обама в провинции Вакаса (совр. префектура Фукуи). "Жизнеописание" Торэя связывает визит Хакуина в Энсёдзи с 1713 г. Хакуин называет Тецудо "дядей по Дхарме" Сёдзу потому, что он и учитель СёдзуСидо Мунан были братьями по Дхарме. Сэкиин Соун (гг. рожд. и см. неизв.) долгое время был учеником Гудо Тосёку (называемого также по его почетному титулу Хокан Кокуси - наставник страны Хокан) и отличался крайней суровостью в обращении со своими учениками.

15.) Хакуин иногда вставляет в описания своих путешествий отрывки, по форме своей близкие к поэтической форме митиюки. Такая форма изложения, когда рассказчик - как правило, монах - описывает пейзажи и знаменитые города, через которые пролегал его путь, вплетая в речь при помощи весьма изысканного стиля, поэтических аллюзий и словесной игры названия местностей, была обычной для многих жанров японской литературы. Два самых длинных таких отрывка выделены здесь и далее курсивом.

16.) С точки зрения Хакуина, слова "великий мир и великое счастье" (дай-анраку) имеет право говорить толь ко тот, кто после долгих лет упражнений после первого сатори, в великом просветлении на самом деле испытал чувство мира и спокойствия. В сочинениях же наставника чаще всего это выражение используется по отношению к последователям квиетистских приемов обучения дзэн (подобных учению о "не-рожденном"), которые предписывали "оставаться такими, какие есть в не-рожденном сознании Будды" и не предполагали работу над коанами. Однако сам Хакуин во время своего путешествия по центру Японии останавливался в храме линии Мёсиндзи Рэйсёдзи впровинции Мино (совр. префектура Гифу), несмотря на то, что он встретился в нем с практиками именно такого рода. Верховным священнослужителем, который упоминается ниже, скорее всего был Банкю Этё (ум. 1719), выдающийся на ставник школы Риндзай, учившийся у Банкэя Етаку. Со гласно "Жизнеописанию" Торэя (1705 г., 20 лет), впервые Хакуин встречался с Банкю в Рэйсёдзи в 1705 г., в самом начале своего первого странствия.

17.) Ад черной веревки и Ад рушащихся гор - названия двух из восьми Горячих адов.

18.) Хакуин заявляет здесь о том, что обладает оком просветления, которому, по его словам, нельзя нанести вреда. В словах наставника о "нежелательном вмешательстве" (тэ-даси) отражена доктрина дзэн "нерожденного", предписывающая ученикам "оставаться в не-рожденном сознании Будды" и ни в коем случае не "обращаться к иным" практикам, таким, как достижение просветления через суровые ограничения во всем.

19.) Под Тарумару, возможно, подразумевается Эмон Сокай (гг. рожд. и см. неизв.), наследник Дхармы Банкэя Етаку. Согласно "Жизнеописанию" Торэя, первая встреча Хакуина с этим наставником, подлинным воплощением дзэн "не-деяния", состоялась в 1705 г., начальном году странствий Хакуина.

20.) Мусо Сосэки (Мусо Кокуси, 1275-1351), основатель храма Тэнрюдзи в Киото. Хотя по жизнеописаниям Мусо действительно известны случаи практики в одино честве, причем именно в той области, источник истории, рассказанной Такумару, найти не удалось. Гора Кэнтоку расположена к северу от центра нынешней префектуры Яманаси. Мусо был основан игравший очень важную роль храм Кэнтокудзан Эриндзи.

21.) Юдзо (санскр. Кшитигарбха) - бодхисаттва, который является в мире в период между уходом Будды Шакьямуни и приходом Будды будущего Майтреи для того, чтобы помогать чувствующим существам достичь просветления. Он часто изображается в виде молодого монаха.

22.) Гора Кокэй (Кокэйдзан, "Ущельная гора") в провинции Мино получила свое имя от местности в Китае вокруг горы Лушань, отличавшейся особенной красотой. Эйходзи (полное наименование - Кокэйдзан Эйходзи), храм школы Риндзай, расположенный на горе Кокэй, был построен на месте уединенной обители Мусо Сосэки. В записях Хакуина не говорится, что он посещал когда-либо этот храм.

23.) Ота (в настоящее время часть города Камо) была почтовой станцией близ того места, где тракт Накасэндо пересекает река. Согласно "Жизнеописанию" (1715 г., 30 лет), Хакуин посетил храм Мансакудзи в 1715 г.

24.) О Тине Сюсо (гг. рожд. и см. неизв.) нам больше ничего не известно.

25.) Согласно записям Хакуина, именно такие слова Сёдзу говорил тем ученикам, которым будет трудно найти подходящего наставника. Ср. раздел "Сёдзу-родзин" в главе первой "Дикого плюща".

26.) Гора Иватаки расположена в нескольких кило метрах к северу от Ота, вблизи гор Ибука, в которых за четыреста лет до описываемых событий жил в одиночестве и непрерывных дзэнских упражнениях известный и почитаемый наставник Кандзан Эйгэн, основатель храма Мёсиндзи. Согласно Като Сёсюну, специально для Хакуина восстановленная из руин мирянином Сикано оби тель первоначально располагалась в пределах храма Дзингодзи. Некоторые сведения о Сикано Токугэне (он же Сикано Есибэй, гг. рожд. и см. неизв.) и описание обители можно найти в сочинении Хакуина "Ядовитые тычин ки в зарослях колючек", 5.



К главе 3


1.) Торэй в "Жизнеописании" (1715 г., 30 лет) рассказывает о состоявшейся в те времена встрече Хакуина с видением, которое описывается как божество горы:

"Наставник засиделся за упражнениями допоздна. Была уже почти полночь, когда он услышал шорох шагов за стенами хижины. Скрипнула дверь, и кто-то проник внутрь. Показалась тяжелая фигура, высотой достигавшая восьми или девяти футов, а видом сходная с ямабуси (горным отшельником). "Наставник Экаку", - прогремело вокруг, однако он не оглянулся и не ответил. Так прошло много времени, и фигура исчезла. Тогда настав ник поднялся и обошел комнату. Он обнаружил, что дверь хорошо заперта и нет никаких следов того, что кто-либо входил внутрь. Тогда наставник понял, что некое сверхъестественное существо приходило специально для того, чтобы проверить его выдержку".

2.) Историю о затворничестве Мусо Кокуси можно найти в конце предыдущей главы.

3.) Хакуин полагает, что практика дзадзэн, сидячей дзэнской медитации, приводит к столь мощному просветлению, что ее, точно так же, как и сатори самого Хакуина, сопровождает прилив ошеломляющей радости. См. Приложение - "Задушевные беседы в ночной лодке", стр. 122.

4.) Наставник страны Гудо (Гудо Тосёку, 1577-1661)был учителем Сидо Мунана, наставника Сёдзу-родзина. В глазах Хакуина Гудо служил нитью, связывавшей его последователей с истинной традицией линии Мёсиндзи -он сохранил ее подлинно живой в суровых условиях своего времени. Некоторая часть духовенства Мёсиндзи намеревалась предоставить пост настоятеля храма и монастыря священнослужителю из Китая Иньюань Лун-ци, который привез в Японию изрядное число монахов и синкретическое буддийское учение. Однако Гудо сумел воспрепятствовать этому. В 1758 г., в возрасте семидесяти четырех лет, специально для того, чтобы восславить Гудо и воздать ему должное за вклад в развитие японского буддизма, Хакуин написал трактат под названием "Драгоценное зерцало, задерживающее свет" ("Хокан исё").

Как правило, Хакуин выделяет в категорию адептов "молчаливого озарения" всех учеников, которые не пытаются сосредоточить всю свою духовную практику на том, чтобы прорваться в кэнсё.

5.) Выражением "деревянные чаши, простые, не покрытые лаком" (сираки госи) описывается нечто в его подлинной, незамутненной чистоте. Последователь дзэн "нерожденного" говорит здесь о состоянии сознания, которое предшествует появлению в нем различий, как это происходит, например, при сознательной работе над коанами. Приведенные здесь рассуждения тесно смыкаются с объяснениями самого Банкэя, учившего о "не-рожденном" (см. Уодделл, Нерожденный: Жизнь и учение мастера дзэн Банкэя).

6.) См. примечание 68 к первой главе.

7.) Упомянутую здесь историю о священнослужителе Сануки (Санукибо) целиком можно найти в. "Собрании песка и гальки" ("Сасэки-сю") Мудзу Итиэна (2 кан).Более подробно Хакуин излагает ее в своем сочинении "Драгоценное зерцало, задерживающее свет" ("Хокан исё": "Священнослужитель Ронсикибо всю свою жизнь про вел в крохотной обители в горах Икома близ Осака. Он постоянно читал "Сутру лотоса". После его смерти обитель отошла его ученику Санукибо, который, однако, был последователем учения о том, что все исчезает после смерти. Он отрицал принципиальный для буддизма закон кармической причины и следствия. Но Санукибо пережил своего учителя всего на четыре или пять лет, после чего сразу же попал в адскую землю. И он увидел маленькую обитель, очень похожую на ту, которая стояла в Икома, а в ней - фигуру своего учителя Ронсикибо, сидящего и читающего "Сутру лотоса". Санукибо никак не мог понять, каким образом наставник, ведший такой высокий образ жизни, мог обрести столь злосчастное рождение. От Ронсикибо же он узнал, что тот получил воздаяние за то, что у него не было сознания просветления. Подобно последователям Малой колесницы, он читал "Сутру лотоса" только ради своего собственного спасения, нисколько не заботясь о страданиях других. Ронсикибо непрерывно причитал, жалуясь на то, что неверный выбор цели духовной практики, в результате которого он стал думать только о собственном спасении, привел его в столь пагубное состояние".

8.) Любое учение, которое, признавая исчезновение вещей после смерти, отвергает принцип перерождения, не является буддийским.

Рассказанная здесь Хакуином история сходна с повествованием о женщине, которая обманывала людей, используя фальшивые весы, из "Повести о деяниях и их последствиях" Судзуки Сёсана.

9.) По-видимому, имеется в виду ученик Хакуина Дайкю Эбо (1715-1774), который в 1764 г. провел в храме Тофукудзи в Киото большое количество лекций по "Записям об У-чжуне".

10.) Церемония суйрику (суйрику-е, другое название сегаки-е) - подношение пищи и воды ради освобожде ния всех существ на воде (суй) и земле (рыку).

11.) Судя по всему, Хакуин являлся объектом критики в некоторых дз энских кругах. Его ученик Гэнсёку указывает на это в своем предисловии ("Основы учения дзэнского наставника Хакуина") к "Вступительным рассуждениям о Дхарме к лекциям по Записям Ши-гэна", в котором он приписывает критику Хакуина тем буддийским священнослужителям, которые завидовали его успеху.

12.) Это стихотворение Гудо Тосёку Хакуин часто над писывал на принадлежащих его кисти "портретах" Гудо, которые представляли собой один только китайский иероглиф "гу" ("невежа", первый слог имени Гудо; см. иллюстрацию на стр. 173). Написанный одним быстрым взмахом пера, этот иероглиф напоминает знаменитые произведения дзэнского изобразительного искусства - портреты Бодхидхармы, написанные двумя или тремя росчерками. Известно, что этот стих был ответом на пятистишие ученика Гудо - императора Го-Мидзуноо, который надписал его на портрете Гудо. Написанный императором портрет также состоял из одного иероглифа "гу".

13.) Чжан Лян и Чэнь Пин - герои древнего Китая.

14.) Пэн-цзу - китайский персонаж, подобный Мафусаилу*

* Считается, что Пэн-цзу прожил 800 лет. Великие принципы (дайитиги) - высшая истина, непостижимая и невыразимая, которая в традиции дзэн передается от наставника к ученику.

15.) Божество Дикого Плюща (Ицумадэгуса мёдзин). Вероятно, это имя было создано самим Хакуином. См. Предисловие, стр. 67.

16.) Это высказывание принадлежит наставнику эпохи Юань Гаофэн Юань-мяо (1238-1295) и содержит, по жалуй, наиболее близкую Хакуину формулировку необхо димых оснований обучения дзэн. В оригинале оно со держится в "Основах дзэн" Гаофэна ("Гаофэн хэшанчань-яо), а также появляется в корейском трактате "Сон-га куи-гам" (яп. "Дзэнкэ кикан"), который был широко распространен и читаем в дзэнских кругах Японии.

17.) Это высказывание содержится в "Нирвана-сутре".

18.) Это "вмешательство" уже встречалось ранее. См. прим. 18 ко второй главе.

19.) Анируддха, двоюродный брат и ученик Будды, по лучил однажды от него строгое внушение за то, что заснул во время проповеди. Тогда Анируддха дал обет ни когда в жизни больше не спать, в результате чего вскоре ослеп. Однако позже у него развились сверхъестественные способности восприятия ("Сутра лотоса", 8).

20.) Перечисленные здесь коаны относятся к "трудно проходимым" (манто).

21.) Ёдзан Кэйё (1559-1626) из Сётакуин (храм, занимающий важной место в линии храма Мёсиндзи) был учителем Гудо Тосёку.

22.) Сёдэндзи и Дайсэндзи находятся в провинции Мино, совр. префектура Гифу.

23.) Сидо Мунан анцзу (1603-1676), андзу значит "на ставник обители". Подобно Хакуину, Мунан был сыном хозяина гостиницы. Эта гостиница ранга хонин, в которой останавливались даймё, располагалась на Токайдо, на по чтовой станции Сэкигахара в провинции Мино. Семейные обязанности долгое время препятствовали ему вступить в ряды буддийского духовенства. Будучи мирянином, Мунан учился у Гудо Тосёку, когда тот останавливался в гостинице во время своих путешествий между Киото и Эдо. Наконец, в возрасте пятидесяти одного года, Мунан присоединился к Гудо. Они вместе отправились в Эдо, и Мунан получил дозволение наставника принять на себя духовные обеты. Остаток своей жизни Мунан провел в Эдо. Он отказался ото всех предложений служить в больших известных хра мах и оставался в обители Сидоин, сосредоточив свои уси лия на наставничестве местной общины.

24.) Доке Этан Рокан - это Сёдзу-родзин ("рокан" значит "старик"). В "Жизнеописаниидзэнского наставника Сидо Мунана" Торэя имена Тецудзуя Гэн-сё (1640-1745) и Сёмона Дзэна (1661-1714) не упо минаются среди наследников Мунана. Сумпу - со временный город Сидзуока.

25.) Цы-мин (Шишуан Чу-юань) - см. примечание 42 к первой главе.

26.) Имя Сюхо Мётё, основателя храма Дайтокудзи в Киото, окружено глубоким почтением. Хакуин называет

его Мётёдайси, то есть "великим учителем Мётё". Само отверженность его стала почти легендой. С пятнадцатого века популярностью пользовался рассказ о том, что его просветлению следовали "двадцать лет тишины", в продолжение которых он обитал вместе с нищими под мос том Годзо в Киото. Другая легенда повествует о том, как Дайто, усевшись перед смертью для медитации, сломал свои отказывающиеся служить ноги для того, чтобы умереть в правильной позе лотоса. Происхождение истории, пере данной здесь Хакуином, неизвестно.

27.) Источник этого стихотворения неизвестен. В "Стаде строф для неторопливого бормотания" ("Ёгю-кэйгин ка"), собрании дидактических религиозных стихотворений-вака (дока), опубликованном под имением

Дайто в семнадцатом веке, этого пятистишия нет.

28.) Тэцудзуй Гэнсё. См. прим. 24 к настоящей главе.

29.) Тёмон Дзэна. См. прим. 24 к настоящей главе.

30.) Речь идет о точках, на которые при прижигании накладывается та или иная горючая смесь. Санри распо ложена прямо над коленной чашечкой, а кёкути - сбоку на сгибе локте.

31.) См. прим. 77 к первой главе.

32.) Само пятистишие принадлежит Мусо Сосэки.

33.) Через некоторое время после смерти матери Хакуина Сёиндзи стал фамильным храмом (бодайдзи) семьи

Нагасава. Его священнику Танрэю Содэну, умершему вскоре после того, как он провел обряд посвящения Хакуина, наследовал монах Торин Сосё (ум. 1754), который вместе с Хакуином учился у Сокудо Фуэки в Дайсёдзи. В те времена, о которых рассказывает Хакуин, Сёиндзи пустовал. Торин, здоровье которого было очень слабым и кото рый не желал выглядеть героем и оставаться в разорен ном храме, покинул его (возможно, бежал). Интересно, что Хакуин под своим "последним учителем" разумеет здесь, судя по всему, Сокудо Фуэки и связывает его с Сёиндзи, хотя этот храм никогда не был его резиденцией. Торин Сосё был настоятелем Сёиндзи непосредственно перед Хакуином, но нигде не говорится, чтобы тот был его учителем.

34.) О старом слуге Якэ (именуемом в других источниках также Ебакари и Екэ) не известно более ничего. Называя своего отца Хэйсин Сои, Хакуин имеет в виду его посмертное имя.

35.) Дайдзуй-родзин - это Дайдзуй Сойку (ум. 1660), в юности обучавшийся в Дайсёдзи в Нумадзу и восстановивший позже Сёиндзи. Отец Хакуина был его племянником и в молодости обучался у него в Сёиндзи.

36.) "Беседы и суждения" Конфуция.

37.) Для описания особых терапевтических приемов, подробно изложенных в четвертой главе, Хакуин использует термин "медитация самоосознания" (найкан). В "Задушевных беседах в ночной лодке", текст которых по сути идентичен тексту четвертой главы "Дикого плюща", описан целый ряд приемов концентрации энергии ки в нижней части тела (таких, как метод "мягкого масла" - нансо), которые излечивают болезни и помогают поддерживать физическое здоровье. В предисловии к "Задушевным беседам в ночной лодке" (см. Приложение) Хакуин также пользуется термином "медитация самоосознания", однако там он обозначает сложный прием медитации, включающий работу над фразами, подобными коанам. Судя по всему, последний метод, именуемый так же "горизонтальный дзадзэн", был разработан самим Хакуином и является плодом его попыток совместить терапевтическую найкан и технику дзэнской медитации. В некоторых местах Хакуин утверждает, что успехом в создании такого сложного метода он обязан собственному стремлению излечиться от дзэнской болезни и практике найкан, приемы которой он усвоил от наставника Хакую.

38.) Установить, кто такой Сото Рокан, "Старик Сото", не удалось. Сама же фраза, возможно, была просто популярной в те времена поговоркой. Сходное высказывание, немного отличающееся текстом, можно найти в "Записках Лазурной скалы" (гл. 83).

39.) "Записки Лазурной скалы" ("Биянь лу") - важнейший сборник коанов, используемый школой Риндзай. "Записки Сюйтана" - записи дзэнских высказываний наставника эпохи Сун Сюйтана Чжи-ю. "Похвала ис тинной школе" - кит. "У-цзя чжэн-цзун цзань". "Три учения буддийских патриархов" - кит. "Фо-цзы сань цзин". "Записи Линь-цзи" - записи высказываний на ставника Линь-цзи И-сюаня, жившего при династии Тан. "Письма Да-хуэя" ("Да-хуэй шу") - собрание духовных наставлений наставника эпохи Сун Да-хуэя Цзун-гао. "Записи Дайто, Фа-яня, Сун-юаня и Букко" - дзэнские записки о Дайто Кокуси, наставниках эпохи Сун-Уцзу Фа-яне и Сунюане Чун-э, а также Букко Кокуси (почетный титул наставника страны Усюэ Цзу-юаня, который жил и учил в Камакура в Японии). "Собрание стихотворений Цзун-ина" ("Цзун-ин цзи") - собрание религиозной поэзии Сюэдоу Чун-сяня. "Строфы Холодной горы" - кит. "Хань-шань ши" . "Побуждение ученика пройти сквозь препятствия дзэн" - кит. "Чаньгуань цэцзинь". "Собрание из четырех частей" ("Сибу-року") - японское собрание, включающее в себя дзэнские поэмы "Синьсиньмин", "Жэндаогэ", "Десять стад картин" и "Цзо-чань-и" ("Основы дзадзэн"). "Оружейная палата Да-хуэя" - кит. "Да-хуэй уку". "Сутры, пребывающей в руках Манджушри" ("Мондзу сюнай кё") не существует; возможно, это название относится к "Сутре сердца", которой нет в списке Хакуина, но известно, что тот по крайней мере один раз читал по ней лекцию. Возможно, что Хакуин прибег к такому названию для того, чтобы подчеркнуть, что его лекции не были простым пересказом текстов, но выражали собою духовные истины, исходящие непосредственно из источника мудрости, который он "держит в своих руках", ведь "Сутра сердца" относится к группе сутр мудрости (праджняпарамиты), а Манджушри является олицетворением мудрости. "Драгоценное зерцало самадхи" ("Баоцзин саньмэй") - дзэнская поэма. "Сонные слова страны снов" ("Кайан-кокуго") - основная работа Хакуина, написанная в традиционном дзэнском жанре комментария. "Ядовитые тычинки в зарослях колючек" ("Кэйсё докудзуй") - дзэнские записи само го Хакуина. "Записи Дайо" - записи дзэнского на ставника Дайо Кокуси (Нампо Дзомё). "Песнь царственного сознания" - кит. "Синь-ван мэй".

40.) Японские названия перечисленных сочинений Хакуина таковы: "Ядовитые тычинки в зарослях колючек" - "Кэйсо докудзуй"; "Драгоценное зерцало, задерживающее свет" - "Хокан Исё" (под "драгоценным зеркалом" имеется в виду Гудо Тосёку, названый посмертным своим именем Хокан Кокуси); "Задушевные беседы в ночной лодке" - "Ясэнканна"; "Резной котел" - "Оратэгама" (собрание духовных посланий Хакуина); "Заросшее сорняками поле слов" - "Кана мугура" (со стоит из двух сочинений: "Син данги" ["Новые проповеди"] и "Цудзи данги" ["Проповедь на распутье"]); "Гусиная трава" - "Яэмугура" (состоит из "Записей о четырех почтительных юных девушках", "Записей о чу десном действии, произведенном Сутрой Каннон десяти строк", а в одном редком издании еще и "Рассказов из детства"); "Песня растирания чая" - существует две песни: "Отафуку-дзоро кохики ута" ("Песня растирания чая безобразной проститутки") и "Сюсин обаба кохики ута" ["Песня помола зерна царственного сознания ста рой женщины"]; "Записи о четырех почтительных юных девушках" - "Такадзука сидзо коки"; "Рассказы из детства" - "Осана моногатари" (автобиография, большая часть сюжетов которой имеет параллели в "Диком плюще"; является третьей частью "Гусиной травы" в некоторых изданиях последней); "Повесть о Юкуси" - "Юкуси моногатари" (послесловие к одному редкому изданию "Гусиной травы"); "Сонные слова страны снов" - "Кайан кокуго" (основная работа Хакуина, написанная в традиционном дзэнском жанре комментария и посвященная "Запискам Лазурной скалы", структуру которых повторяет); смысл названия "Усэнсико" неясен; "Лечение прижиганием" - "Сасимогуса" (перевод также условен); "Змеиная земляника" - "Хэбиитиго"; "Записи о комментариях Сэндая к строфам Холодного пика" - "Кан-дзан-си Сэндай-кимон" (дзэнский комментарий к "Стихотворениям Хань-шаня"); "Лошадиный чертополох" - "Ониадзами"; "Вступительные рассуждения о Дхарме к лекциям по Записям Ши-гэна" - "Сокко-року кайэн-фусэцу"; "Дикий плющ" - "Ицумадэгуса".

41.) Ответ Хакуина излагается в четвертой главе "Дикого плюща". См. также примечание 3 к четвертой главе.


К главе 4


Как уже было отмечено выше, текст четвертой главы почти идентичен тексту трактата, известного как "Задушевные беседы в ночной лодке" (яп. "Ясэнканна"). В этом трактате Хакуин описал "дзэнскую болезнь", которой он страдал приблизительно с двадцати лет, а также приемы, усвоенные им от затворника Хакую в горах в окрестностях Киото, с помощью которых он смог избавиться от этого заболевания. Впервые история о посещении Хакуином наставника Хакую появляется в примечании к "Записям о комментариях Сэндая к строфам Холодного пика" ("Кандзанси Сэндай-кимон"). Эти записи являются комментарием Хакуина к "Стихотворениям Хань-шаня", опубликованным в 1746 г. В 1757 г., через одиннадцать лет, появились "Задушевные беседы в ночной лодке" - самая известная версия этой истории, - и к тому времени текст ее вырос почти в четыре раза. Включая "Беседы" в "Дикий плющ", Хакуин пере писал японскую прозу китайским стихом так, чтобы текст по форме соответствовал первым трем главам произведения. Также было опущено длинное предисловие, сопровождавшее "Задушевные беседы", были сделаны незначительные добавления в текст, а также специально для того, чтобы смягчить переход от третьей главы к концу произведения, были написаны несколько абзацев о Хакую, в которых Хакуин изложил все, известное ему об этом наставнике. Таким образом, текст четвертой главы "Дикого плюща" является самой длинной и полной версией истории о Хакую.

"Задушевные беседы в ночной лодке", которая всегда была самым популярным произведением Хакуина, со времени своего первого издания в восемнадцатом веке постоянно перепечатывалась. В 1960 г. был положен пре дел сомнениям, возникавшим относительно сроков пребывания Хакую в пещере - двести или триста лет, что нередко считалось плодом буйного воображения автора. Исследователи выяснили, что во времена Хакуина действительно существовал человек по прозвищу Хакую. Его подлинное имя было Исикава Дзисун (1645-1709). Возможно, он был учеником Исикава Дзодзана (1645-1709) - самурая, который стал затворником, и чья знаменитая резиденция в Сисэндо расположена в районе Сиракава к востоку от Киото. В 1661 г. в возрасте пятнадцати лет Дзисун ушел в горы рядом с Сисэндо и поселился в пещере. В 1692 г. его посетил ученый-неоконфуцианец Кайбара Эккэн (1630-1714). Избегая встреч с окружающим миром, Дзисун оставался в пещере в течении сорока пяти лет, до 1709 г. В этом году он умер от ран, полученных им при падении со скалы.

После того, как существование Хакую было подтверждено, возник вопрос, действительно ли Хакуин встречался с этим наставником, или же эта история была им при думана. К настоящему моменту никто не выдвинул непротиворечивого доказательства ни одной из двух точек зрения. Однако те исследователи, которые тщательно изучили столь трудный источник, каким является "Дикий плющ", пришли к единообразному выводу, что Хакуин на самом деле не встречался с Хакую, но использовал колоритную фигуру старого отшельника для того, чтобы приписать ему разработанные им самим приемы медитации, которая оказалась столь эффективным методом лечения болезни, обычно поражавшей монахов, увлеченных суровыми дзэнскими упражнениями.

Самым убедительным из приводимых доказательств того, что история была вымышлена Хакуином, является источник ее названия. Выражение "Задушевные беседы в ночной лодке" восходит к известной поговорке "ночная лодка на реке Сиракава" (Сиракава ёбунэ или Сиракава ясэн). Эта поговорка отсылает нас к истории об одном крестьянине, который хвастался перед своими друзьями тем, что побывал в Киото и видел красоты этого города. Когда же его спросили о реке Сиракава (которая протекает близ пещеры Хакую и является на самом деле до вольно мелкой), крестьянин смешался и ответил, что не может описать ее подробно, так как плыл по ней ночью. Вполне возможно, что таким названием Хакуин с самого начала предупреждал читателя о том, что он всего лишь хотел бы встретиться с наставником и что на самом деле его история выдумана.

Как бы то ни было, очевидно, что Хакуин в первую очередь адресовал свой трактат в качестве средства поддержания здоровья монахам, посвятившим себя дзэнской практике, а тем из них, которые страдают дзэнской болезнью, рекомендовал излечивающие процедуры. В позднем своем сочинении "Ядовитые тычинки в зарослях колю чек" он рассказывает нам об обете, который он дал в те времена, когда боролся со своей собственной болезнью:

"Я поклялся, что если сумею освободиться из глубины той лжи, в которую впал, и смогу достичь подлинного просветления, я сделаю все, что в моих силах, для того, чтобы помочь всякому, кто страдает той же самой болезнью, которой страдал и я. Вскоре я встретил мудреца [Хакую],... чье учение позволило мне шаг за шагом искоренить дзэнскую болезнь до самого ее основания. Теперь же,... когда я замечаю первые признаки этой болезни, поселившейся в молодых учениках, я чувствую то же самое, что чувствует человек, видящий, как маленький ребенок идет прямо к открытому настежь колодцу".





1.) В предисловии к "Задушевным беседам в ночной лодке" есть аналогичный абзац (см. Приложение). Этим пассажем Хакуин открывает свое повествование. Упоминаемые здесь имена встречаются и далее в тексте, но до сих пор не удается идентифицировать ни одно из них. Кроме того, сам Хакуин в разных своих трудах влагает это выражение в уста по меньшей мере пяти различных персонажей, так что весьма вероятно, что он либо сам является его автором, либо составил его из выражений, почерпнутых из различных даосских текстов. Хакуин часто использовал эту фразу в своих каллиграфических надписях (см. илл. с. 88).

2.) Выражением "жизненная энергия" мы переводим термин ки (кит. ии) - ключевое понятие традиционной китайской мысли и теории медицины. Это слово по разному переводилось на английский язык: "жизненная энергия" (vital energy), "изначальная энергия" (primal energy), "дыхание" (breath), "жизненное дыхание" (vital breath), "дух" (spirit). Энергия ки, циркулируя в человеческом теле, является жизненно необходимым началом для сохранения здоровья и поддержания жизни. Она же играетважнейшую роль в приемах медитации самоосознания, которые Хакуин усвоил со слов наставника Хакую. Даоская традиция "внешней" алхимии была нацелена на поиск "пилюли" или "эликсира" бессмертия, самой важной частью которого считалось такое ртутное соединение, как киноварь. Считалось, что алхимик, открыв надлежащий состав, может принять его внутрь, обеспечить себе таким образом бессмертие и отправиться на небо, как правило на спине журавля.

Однако предписания Хакую относятся больше к другому направлению алхимии - "внутреннему", в котором "эликсир" вырабатывался в области нижнего тандэна, то есть "поля элексира" или "киноварного поля", которое также именовалось кикай тандэн, то есть "океан ки". Это поле считалось центром дыхания или средоточием сил и локализовалось ниже пупка. В "Оратэгама" Хакуин говорит об этом поле следующее: "Хотя в трех местах тела располагается тандэн, я говорю только об одном - о нижнем тандэне. Кикай и тандэн, которые на самом деле суть одно, оба располагаются под пупом. Тандэн - на расстоянии двух пальцев, кикай же - еще ниже на полтора пальца. Именно в этом месте всегда собирается истинное ки".

3.) Это тот самый мирянин, который упоминался в конце третьей главы. Он просил Хакуина объяснить подробнее сущность медитации самоосознания (яп. найкан), о которой тот говорил. Ответ Хакуина, собственно, и составляет предмет четвертой главы. Термин найкан встречается уже в ранних сочинениях китайского буддизма (напр. "Великое приостановление и созерцание" Чжи-и, цзюань 5) и обозначает медитацию, направленную на самого медитирующего. Хотя Хакуином этот термин в большинстве случаев используется как название созерцания, совершаемого специально в терапевтических целях (например, по отношению к "методу масла", усвоенного им от Ха-кую), иногда он обозначает другие виды дзэнской интроспекции с использованием тем некоторых коанов (см. при мечание 31 к третьей главе).

4.) Здесь автор ссылается на знаменитое изречение из трактата "Учение о середине".

5.) Такое представление было классическим в традиции китайской медицины. Ср. следующее утверждение из энциклопедического компендиума "У цза цзу" ("Пять избранных рассуждений", раздел "Человек"),

собранного ученым династии Мин Се Чжао-чжэ: "Когда некто слишком много уделяет времени умственной деятельности, то огонь сердца начинает пылать сверх меры и поднимается вверх". Торэй в "Жизнеописании" (1710г., 25 лет) перечисляет двенадцать симптомов болезни Хакуина: огненный жар в голове, поясница и ноги чувствуют леденящий холод, глаза постоянно слезятся, в ушах звон, появляется желание спрятаться от солнечного света, неизменно угнетенное состояние в темноте или в тени, необычайная тяжесть мысли, постоянно повторяющиеся и истощающие силы дурные сны, семяизвержение во сне, беспокойство и нервозность при ходьбе, трудности с перевариванием пищи, озноб, не прекращающийся даже под теплой одеждой.

6.) Самурай по имени Исикава Ёдзан (1583-1672) в 1641 г. удалился в горы к северо-востоку от Киото. Его резиденция Сисэндо ("Зал бессмертных поэтов") расположена на склоне горы, с которой открывается вид на северные кварталы Киото. О Сисэндо: см.Rimer Т., Shisendo. New York: Weatherhill, 1991. В

настоящее время показывают несколько пещер, расположенных выше этой резиденции, в которых, по преданию, обитал Хакую.

7.) В 1710 г. Хакуину было двадцать пять лет. Однако, согласно хронологии, которую он сам предлагает в третьей главе "Дикого плюща", он встречался с Хакую непосредственно перед возвращением в Сёиндзи, то есть приблизительно на тридцать первом году жизни (см. предварительные замечания к четвертой главе). В "Задушевных беседах в ночной лодке" Хакуин утверждает, что Хакую в то время было от ста восемью десяти восьми до двухсот сорока лет, а также указывает расстояние между его пещерой и человеческим жильем - три или четыре ри.

8.) То, что у Хакую на столе оказались именно эти три книги, показывает, что корни его учения восходят к трем традициям: конфуцианству, даосизму и буддизму.

9.) Пянь Цяо, Цан Гун и Хуа То - имена знаменитых врачевателей древнего Китая.

10.) Эта пословица восходит к "Жу да-чэн лунь", но встречается также и в "Записях о передаче светильника,составленных в период Цзин-дэ" ("Цзин-дэ чуань-дэнлу"), гл. 1, разд. об Упагупте.

11.) В "Записях о комментариях Сэндая к строфам Холодного пика" ("Кандзанси Сэндай-кимон"), содержащих более раннюю версию истории о Хакую, в этом месте текста Хакуин вкладывает в его уста следующие слова: "Ты должен быть осмотрительным и не разглашать сущность тайных приемов кому попало. Если же ты не станешь следить за этим, то навредишь не только себе, но и мне".

12.) Теория традиционной китайской медицины описывает непрерывную циркуляцию ци, совершающуюся между Пятью важнейшими Органами: легкими, сердцем, селезенкой, печенью и почками. Болезнь является следствием недостаточного обеспечения органа ци или застоем этой энергии. "Защитная энергия" - часть ци, которая защищает поверхность тела от внешних патологических факторов. "Питающая кровь", иначе "питающее ци" (этим самым подразумевается, что кровь и ци циркулируют вместе) - это то ци, которое рождается из переваривания пищи и течет по кровеносным сосудам, снабжая тело питательными веществами.

13.) В традиционной китайской медицине понятия "дерево", "огонь", "земля", "металл" и "вода" (пять фаз единого процесса - усин) используются для обозначения качеств энергии, циркулирующей в теле, с точки зрения их взаимопорождения и взаимопреодоления. Эта система, вместе с системой инь-ян, является основанием представления о взаимоотношениях и связях, которыми характеризуется цикл роста и упадка - универсальная матрица совместного существования человека и природы. Пять фаз этого цикла тесно связаны со множеством других категорий, также составляющих ряды из пяти членов - например, пять органов: легкие, сердце, селезенка, печень и почки - связаны соответственно с металлом, огнем, деревом, землей и водой. Для сохранения здоровья существенным является поддержание естественной гармонии между этими пятью фазами.

Также считалось, что внутренние органы обладают семью чудесными силами: печень связана с душами хунь, принадлежащими небу; легкие - с душами по, принадлежащими земле; сердце - с духом; селезенка - с мыслью и знанием; почки - с волей и жизненностью вообще.

14.) Шесть внутренних органов или "шесть драгоценностей" - это толстая и тонкая кишки, желчный пузырь, желудок, мочевой пузырь и "тройной обогреватель" (сень цзяо), которые описываются как сплетения энергетических каналов, принимающие участие в метаболизме и расположенные в трех полостях: один под сердцем и над желудком, второй в районе желудка, а третий над мочевым пузырем.

15.) Семь "неудач" - радость, гнев, горе, удовольствие, любовь, ненависть и желание. Их название "неудачи" связано с тем, что они являются причинами болезней.

16.) "Четыре вида зла" - это четыре типа вредных воздействий на тело, производимых соответственно ветром, холодом, жарой и влажностью.

17.) Существуют различные объяснения значения терминов, встречающихся в данном абзаце, причем ни одно из объяснений нельзя назвать убедительным. На свой страх и риск я предлагаю переводить их как "пять чувств" ["five senses"] (то есть пять органов чувств: глаза, уши, нос, язык и кожа) и "шесть корней" ["six roots"] (первые четыре из пяти органов чувств, а также способность тактильного ощущения и сознания). "Левая и правая стороны" также обозначают области на запястьях, на которых можно прощупать пульс всех пяти важнейших органов.

18.) Некоторые комментаторы отождествляют Сюй Чжуня с корейским врачом Хо Чхуном (гг. рожд. и см. неизв.), хотя в его работах такого утверждения не найдено. "Нижний и верхний обогреватели" - два обогревателя из трех сань цзяо, описанных выше (см. прим. 14 к настоящей главе). Суть обоих приведенных в тексте высказываний сводится к тому, что жизненную энергию сле дует удерживать в нижней части тела.

19.) Шан Ян - прозвище врача Чэнь Чж-сюя, о котором известно, что он жил при династии Юань и был искусен в даосских приемах достижения долгой жизни. Источник цитаты неизвестен. Здесь и ниже в качестве описания движения жизненной энергии в теле используются гадательные знаки из "Книги перемен" и их метаморфозы. "Книга перемен" ("Ицзин") входит в состав конфуцианского "Пятиканония" и с глубокой древности является руководством по гаданию. Она основана на таб лице, составленной из триграмм (которые, в свою очередь, состоят из трех линий, каждая из которых может быть целой и прерывистой). Путем удвоения триграммы превращаются в гексаграммы, общее число которых шестьдесят четыре. К каждой из гексаграмм прилагается короткий, но емкий текст, разъясняющий значение каждой линии данной гексаграммы.

20.) "Двенадцать каналов" - это каналы пяти важнейших органов и шести внутренних органов, а также один дополнительный для сердца, легких и аорты.

21.) Под названием "Трактат об увеличении срока жиз ни" ("Эндзу-сё") известно несколько китайских и японских сочинений. Источник же данной цитаты не найден.

22.) Это те же самые лица, о которых идет речь вначале главы.

23.) Диалог между Гуанчэном и Желтым Императором (Хуан-ди) содержится в "Чжуан-цзы"*.

*"Чжуан-цзы" - классический даосский философский памятник IV- III вв. до н. э. Переводился на русский язык Л. Д. Позднеевой и В. В. Малявиным и неоднократно переиздавался. - Прим. ред.

24.) Состояние "отсутствия пяти истечений" (го-муро) достигается тогда, когда прекращается приток желаний к сознанию. В "Оратэгама" Хакую объясняет, что в этом состоянии, когда глаза, уши, язык, тело и сознание свободны от иллюзий, энергия-ки сосредотачивается в пространстве перед глазами.

25.) Ни упомянутое лицо, ни источник цитаты не под даются отождествлению.

26.) Эту "широкую, всеобъемлющую энергию (хао Жан чжи щи) Мэн-цзы объяснял как "всеохватную и подобную потопу, достигшему наивысшей своей точки. Если питать этот поток и не ставить ему препятствий, то он заполнит Небеса и Землю и станет единым потоком вместе с самимиНебесами"**.

* Мэн-цзы (Мэнкэ) - великий философ-конфуцианец IV-II вв. до н. э. - Прим. ред.

27.) Иными словами, после того, как будет достигнута преграда, описываемая здесь почти как сатори, человек осознает, что великий путь и эликсир суть одно и то же.

28.) В "Проповеди на распутье" ("Цудзи-данги") Хакуин объясняет смысл выражения "сбивать великий океан в масло отменного качества" как деятельность истинно просветленного, направленную на то, чтобы помочь достичь просветления остальным существам.

29.) Источник этой цитаты также неизвестен.

30.) Ли Шицай - знаменитый врач, живший при ди настии Мин, автор нескольких значительных медицинских трактатов.

31.) "Уже конец" и "Еще не конец" - названия двух последних гексаграмм "Книги перемен".

32.) Дань-си - это прозвище врача Чжу Чженьхэна, жившего при династии Юань, однако здесь имеется в виду его школа, названная по имени основателя.

33.) Имеются в виду три мира, по которым блуждают чувствующие существа: мир желания, мир формы и мир отсутствия формы.

34.) Под "отвлеченным созерцанием" (та-кан), как правило, понимается не-сосредоточенная медитация, как, например, при работе над коанами, при которой объект подвергается расщеплению, а энергия-ки лишается возможности собраться в нижней части тела. "Несозерцание" (му-кан) же, таким образом, - это такое медитативное состояние, при котором полностью прекращена расщепляющая объект деятельность интеллекта.

35.) Источник высказывания, приписываемого Будде, неизвестен, однако схожее учение можно найти в "Великом сосредоточении и проникновении" Чжи-и.

"Сутры Агамы" - обобщающее название для сутр Хинаяны.

36.) "Великое сосредоточение или, точнее, приостановление" ("Мохэ чжи-гуань") - одна из важнейших работ тяньтайского наставника Чжи-и (538-597), представляющая собой руководство к религиозной практике в двадцати цзюанях. Восьмая цзюань посвящена терапевтическим видам медитации.

37.) Эти два вида сосредоточения, которые достигаются в самадхи и ведут к чистому постижению, указываются в "Великом сосредоточении и созерцании" Чжи-и. В со стоянии сосредоточения на предельной истине (тайсинси) медитирующий постигает, что иллюзия и есть истинная реальность. В состоянии сосредоточения на преходящей истине (кэцъэн-си) на сознание перестают воздействовать постоянно меняющиеся, внутренние и внешние условия сосредоточения.

38.) Тяньтун Жу-цзин (1163-1228) - дзэнский наставник школы Цаодун (яп. Сото), живший при династии Сун. Наибольшую известность он приобрел именно как учитель Догэна Кигэна (1200-1252), основателя школы Сото в Японии. Его учение отражено в дневнике последнего "Хокё-ки", который он вел во времена своего ученичества дзэн в Китае.

39.) "Малое сосредоточение и созерцание" ("Сяо чжи-гуань") является сокращенным вариантом трактата "Великое сосредоточение и созерцание" Чжи-и, который автор создал специально для своего больного брата. Согласно изданию Ясэнканна Хёсаку, эта история о больном брате рассказана в примечании к "Малому сосредоточению и созерцанию". Ее можно также найти и в "Фо-цзу тунц-зи", цзюань 10.

40.) Еще одна цитата, источник которой найти не удалось. Имя Бо-юнь (яп. Хакуун) носило великое множество буддийских наставников и священнослужителей, причем как китайских, так и японских. Сам Хакуин в другом своем сочинении приписывает это высказывание наставнику эпохи Сун Хуанлуну Хуэйнаню.

41.) "Сувэнь", "Простые вопросы" - название первой части врачебного трактата "Хуан-ди нэйцзин" ("Руководство Желтого императора по излечению внутренних телесных недугов"), который в Японии периода Токугава являлся основным медицинским текстом.

42.) Пэн-цзу - китайский аналог Мафусаила. Пас саж, весьма похожий на тот, который приведен в тексте Хакуина, сумел обнаружить Ёсидэава - в сочинении Су Дунпо*

* Су Дунпо (Су Ши) - великий китайский поэт эпохи Сун (XI в.) - , который приписывает высказывание затворнику Су-мяо, жившему при династии Тан, автору нескольких даосских медицинских трактатов.

43.) Известный поэт Су Дунпо (1037-1110) был приверженцем дзэн, но прекрасно знал приемы даосской медицины, так что даже написал по этой теме несколько сочинений. Правда, среди его трудов приведенное в тексте высказывание не найдено.

44.) Ёсидзава называет источником этого пассажа трак тат Чу Чэна "Чу-ши и-шу".

45.) "Метод мягкого масла" (нансо-но хо) - прием медитации, схожий с тем, что был описан выше. Он такжео писан в сутрах Агамы.

46.) Молодой человек по имени Лу-шэн в мечтах о карьере отправился в столицу и остановился в местечке Ханьдань. В ожидании обеда он прилег и задремал. Ему приснилось, что он прошел все ранги при дворце и стал в конце концов первым министром. Проснувшись, он увидел, что пища все еще стоит на огне. Тогда Лу-шэн понял, что все эти мирские блага - только пустые сновидения, и вернулся домой.

47.) Рикугава Тайун приводит следующий комментарий к этому месту, принадлежащий Рэйгэну Это, ученику Хакуина и одному из его наследников: "Когда наставник был молод, он носил на ногах трехслойные таби с толстыми подошвами. Когда же он научился низводить свое сознание в "киноварное поле" (тандэн), он перестал про сиживать все время у жаровни, причем даже в самое холодное зимнее время".

48.) Большая часть этого заключительного раздела гла вы была добавлена к тексту "Задушевных бесед в ночной лодке" при написании "Дикого плюща". В самих "Задушевных беседах" этой части нет.

49.) Это - строки из поэмы Хуан Тин-цзяня (1045-1115), поэта и последователя дзэн, жившего при династии Сун. В издании Ясэнканна Хёсяку приводится такое их объяснение. Когда человек целиком посвящает себя какому-либо делу, он не замечает звука лошади, жующей свой корм. Однако тот же самый звук может очень помешать тогда, когда человек пытается заснуть. Поэтому при известных условиях привлечет к себе внимание даже этот нехитрый рассказ о медитации самоосознания.


К Приложению


1.) Подпись "Составлено голодом и холодом - на ставником обители нищеты" встречается и в других работах Хакуина. Предисловие к "Задушевным беседам в ночной лодке" написано им самим.

2.) Сун Юй и Хэ Янь были известны своей красивой внешностью. Жизнь знаменитых поэтов Ду Фу и Цзя Дао знала периоды крайних лишений. Поэт Цюй Юань, став жертвой клеветы, покончил с собой, бросившись в воды реки Мило.

3.) Хуа То - легендарный китайский медик.

4.) Это строки из стихотворения, автором которого является поэт эпохи Тан Я Дан. Они включены в "Саньти ши", собрание поэзии эпохи Тан, который пользовался успехом и изучался в дзенских кругах Японии





home | my bookshelf | | Дикий плющ. Духовная автобиография дзэнского наставника Хакуина |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 7
Средний рейтинг 4.6 из 5



Оцените эту книгу