Книга: Доносчики в истории России и СССР



Доносчики в истории России и СССР

В.Д. Игнатов

ДОНОСЧИКИ В ИСТОРИИ РОССИИ И СССР

Доносчики в истории России и СССР
ПАМЯТИ ОКЛЕВЕТАННЫХ И ПОГИБШИХ ПОСВЯЩАЕТСЯ

От автора

Я не могу знакомиться с людьми —

Дрожит ладонь с брезгливою опаской.

Пока меж нами бродят — кто? — пойми,

Доносчики тридцать седьмого в масках,

Доныне в сейфах скрыты имена —

Они оклеветали самых лучших!

Плывет по городу, как душная волна,

Толпа седых убийц благополучных.

Татьяна Астафьева

Доносительство, то же, что и стукачество, — тайное сотрудничество с властями, начальством и т.д., заключающееся в предоставлении им обвинительных или компрометирующих сведений о ком-либо. Донос — в старом русском праве — сообщение властям о преступлении. Современное значение этого слова сугубо отрицательное; в юридическом словоупотреблении оно осталось только в термине «заведомо ложный донос». Людей, тайно сотрудничающих с правоохранительными органами или с органами безопасности и передающих им нужную информацию о деятельности лиц, представляющих оперативный интерес, называют также осведомителями. Слово «осведомитель» широко использовалось в Российской империи, где им называли секретных агентов охранки. Официально они назывались секретными сотрудниками (сокращенно сексоты). Впоследствии термин «сексоты» использовался в документах советских спецслужб ВЧК-ОГПУ-НКВД.

В официальных документах КГБ и МВД СССР вместо слова «осведомитель» использовались термины «агент», «информатор» и «источник оперативной информации». В разговорной речи осведомителей называли и называют доносчиками. Имеется много сленговых выражений этого слова, таких как желтуха, шептун, шкура, зуктер, шестак. Осведомителя в тюремной камере называют также наседка, кукушка, звонарь, куруха, индюк, дронт, осведомителя в исправительных учреждениях — лагкор, сексот, стучевило, тихарь, «светящейся фитиль». После 1950-х годов в разговорной речи стало употребляться имеющее резко негативный оттенок слово «стукач», заимствованное, по-видимому, из воровского сленга. Считается, что слово «стучать» пущено «в оборот» во время правления «тишайшего государя» Алексея Михайловича, когда доносчики в темное время суток приходили к тайному приказу или государеву человеку и стучали в его окно, чтобы сообщить о крамоле.


ГЛАВА 1.

ИСТОРИЯ ДОНОСИТЕЛЬСТВА

ДОНОСИТЕЛЬСТВО В ДРЕВНЕМ МИРЕ

Существует распространенное заблуждение, что использовать осведомителей и анонимных доносчиков государственные структуры стали относительно недавно. Однако это не так. Доносчики, кляузники, сексоты, стукачи были во всех странах и во все времена. Во время раскопок руин древних городов в Двуречье на территории бывшей Месопотамии археологи обнаружили царский архив или библиотеку древнего владыки в виде множества глиняных обожженных клинописных табличек. Время почти не оказало на них воздействия, и ученые считали, что вскоре смогут удивить мир новыми великими произведениями древнего искусства. Однако большинство расшифрованных под эгидой ЮНЕСКО текстов оказались из жанра, имеющего невысокую художественную ценность, но весьма ценимого деспотами всех времен. Более 90 процентов расшифрованных табличек оказались заурядными доносами. Таким образом, уже около пяти тысяч лет назад многочисленные стукачи Ближнего и Среднего Востока «сигнализировали» своим властителям о нарушителях действующих законов и правил. Зная жестокие нравы тех времен, можно предположить, сколько человеческой крови было пролито по тем доносам.

В связи с этой находкой совершенно естественным представляется повествование древнегреческого историка, автора исторического трактата «Истории» Геродота о восхождении к власти царя Дария. Геродот пишет о том, как знатный перс Дарий, узнав, что страной правит самозванец, потребовал у своих друзей, чтобы они немедленно приняли меры к его свержению. Друзья проявили нерешительность, ссылаясь на то, что царю доносят о них всех и их дело не удастся. Дарий уговорил их на немедленные действия оригинальным способом. Он заявил: «Если мы немедленно не начнем восстание, я сам на вас донесу». Таким образом, один деспот сменил другого, и подтвердилась очевидная истина, что от доносов больше вреда, чем пользы.

Из фрагментов истории Древнего Египта, сохранившихся на отдельных папирусах и каменных барельефах, видно, что и фараоны не обходились без услуг доносчиков. Доносительство широко использовалось при судопроизводстве и в Древнем Китае. Это следует из сочинения правителя области Шан Гунсунь Яна, более известного под именем Шан Яна, написанного в середине 4-го века до н.э.{1}

Расследование преступлений и проступков в Поднебесной начиналось с заявления или доноса, причем анонимные доносы запрещались. «Право» на донос зависело от социального положения лица и его места в системе семейных связей, за исключением доносов о преступлениях против государя и государства. Запрещались, под угрозой смертной казни, доносы на родителей и других близких родственников, кроме доноса на убийц отца, при котором можно было доносить даже на мать. Подлежали удавлению рабы, донесшие на своего господина, за исключением обвинения последнего в мятеже и измене. Выдавать правосудию домочадцев и рабов был обязан сам глава семьи, в противном случае он подлежал наказанию. Ему же предоставлялось право наказывать своих рабов, а по специальному разрешению властей даже убивать их за провинности.

Доносчики щедро вознаграждались: «Независимо от того, является ли сообщивший знатным или человеком низкого происхождения, он полностью наследует ранг знатности, поля и жалование того старшего чиновника, о проступке которого он сообщит правителю»{2}.

Жестко карался ложный донос. Доносчику в этом случае грозила та же кара, которая полагалась бы обвиняемому им лицу при правдивом доносе.

Шан Ян полагал, что правитель «должен издать закон о взаимной слежке, чтобы люди исправляли друг друга». Система доносительства подкреплялась круговой порукой и коллективной ответственностью за преступления.

«…В стране с хорошо налаженным управлением муж, жена и их друзья не смогут скрыть преступления друг от друга, не накликав беды на родственников виноватого, остальные также не смогут покрыть друг друга». «…Отец, отправляя на войну сына, старший брат — младшего, а жена — мужа, напутствуют их одинаково: не возвращайся без победы, и добавляют: если нарушишь закон и ослушаешься приказа, то вместе с тобой погибнем и мы»{3}.

В таком подходе правитель видел гуманный путь развития государства, путь к отмиранию наказаний, казней и доносов: «Если сделать суровыми наказания, установить систему взаимной ответственности за преступления, то люди не решатся испытывать на себе силу закона, а когда люди станут бояться подобных испытаний, исчезнет потребность и в самих наказаниях».

Первая цель наказаний, по мнению правителя, — разбить узы, связывающие людей, поэтому наказания должны дополняться системой доносов: «Если управлять людьми как добродетельными, они будут любить близких; если же управлять людьми как порочными, они полюбят эти порядки. Сплоченность людей и взаимная поддержка проистекают оттого, что ими управляют как добродетельными; разобщенность людей и взаимная слежка проистекают оттого, что ими управляют словно порочными».

Автор, описывая взаимоотношения правителя и народа, сравнивает народ с рудой в руках металлурга и глиной в руках гончара. Для того чтобы правитель мог ослабить народ, превратить его в руду или глину в своих руках, необходимо отказаться в управлении от человеколюбия, справедливости и любви к народу. Народом надо управлять как сообществом потенциальных преступников, апеллируя лишь к страху и выгоде. «Если государством управляют при помощи добродетельных методов, в нем непременно появится масса преступников». «В государстве, где порочными управляют словно добродетельными, неизбежна смута. В государстве, где добродетельными управляют, словно порочными, воцарится порядок, и оно непременно станет сильным». «Когда люди извлекают выгоду из того, как их используют, — их можно заставить делать все, что угодно правителю… Однако если государь отвернется от закона и станет полагаться на то, что любит народ, в стране вспыхнет множество преступлений». «…При соблюдении неизменных законов даже голодный не будет тянуться к еде, точно так же, как обреченный на смерть не будет цепляться за жизнь{4}.

«…Может одолеть сильного врага лишь тот, кто, прежде всего, победил свой собственный народ». «Когда народ слаб — государство сильное, когда государство сильное — народ слаб. Поэтому государство, идущее истинным путем, стремится ослабить народ», — пишет Шан Ян в разделе, который так и называется: «Как ослабить народ».

К сказанному можно лишь добавить, что при расследовании преступлений действовал принцип презумпции виновности обвиняемых, а для получения признаний применялись пытки. Тела или головы преступников, подвергшихся смертной казни, выставлялись для публичного обозрения в открытом поле, на рынке или во дворе дворца, если преступник был сановным лицом. Древнеримский философ и писатель Луций Анней Сенека, сторонник теории стоицизма, убежденный в том, что все подчинено произволу судьбы, с сожалением писал: «При Тиберии Цезаре обвинительные доносы стали безумием, охватившим почти все общество и погубившим в мирное время больше граждан, чем любая гражданская война».

В Древнем Риме доносчики — делатории (лат. delatores — «доносчик») были ключевой частью судебной системы. В те времена любой гражданин Рима мог возбудить судебное разбирательство, которое для обвиняемого могло закончиться конфискацией имущества, обращением в рабство или даже смертной казнью. В большинстве случаев объектами доносов делаториев становились богатые граждане, которых они обвиняли в неуплате налогов. При подтверждении обвинения доносчику выплачивалась четверть стоимости конфискованного имущества. После установления власти императоров сфера деятельности доносчиков расширилась, и они дополнительно стали обвинять сограждан в измене.

Имущество казненных «предателей» конфисковали, и многие доносчики становились весьма состоятельными гражданами. Однако анонимный или тайный донос, без обвинения и обличения на суде, не внушал доверия, и поэтому обвинения должны были быть сделаны публично. В случае оправдания обвиняемого доносчики часто становились жертвами расправ или наказывались за клевету. Со временем делатории превратились в агентов сената, а впоследствии — преторианской гвардии. Они сообщали о заговорах и смутах на улицах Рима.

В историю вошел знаменитый в Римской империи доносчик Регул Марк (I век н.э.), занимавшийся своей гнусной деятельностью при императоре Нероне. Содержанием его доносов в основном было обвинение богатых граждан в оскорблении государя или в злоумышлении против него. Регул получил от Нерона жречество и семь миллионов сестерций и рассчитывал довести свое состояние до ста двадцати миллионов.

Во времена преследования христиан язычниками в Римской империи многие христиане доносили на своих единоверцев, что приводило к их казням. По решению Эльвирского собора (313 г.), если какой-либо христианин был приговорен к смерти и казнен по доносу другого христианина (delatio), то доносчик приговаривался к отлучению от Церкви.

Жизнь делаториев была опасной. В Древнем Риме новые императоры часто расправлялись с агентурой своих предшественников. Так, император Тит Флавий Веспасиан публично высек и изгнал «делаториев» своего предшественника (отца) из Рима. Император Константин подписал эдикт, приговаривающий делаториев, уличенных в клевете, к смертной казни. Цицерон предлагал максимально ограничить иски делаториев из-за их постоянных злоупотреблений{5}.

Избавил Рим от доносчиков император Марк Ульпий Траян (99—117 гг.). По его приказу все дела по обвинению в оскорблении величия римского народа и особы императора были прекращены, а доносчиков Траян повелел утопить в море. Об этом беспримерном случае в римской истории древнеримский политический деятель Плиний Младший так говорил в своем панегирике Траяну: «Мы видели суд над доносчиками такой же, как над бродягами и разбойниками. Ты выкорчевал это внутреннее зло и предусмотрительной строгостью обеспечил, чтобы государство, построенное на законности, не оказалось совращенным с пути законов. Все доносчики по твоему приказу были посажены на наскоро сколоченные корабли и отданы на волю волн: пусть, мол, отплывают, пусть бегут от земли, опустошенной через их доносы; а если штормы и грозы спасут кого-нибудь от скал, пусть поселятся на голых утесах негостеприимного берега, и пусть жизнь их будет сурова и полна страхов, и пусть скорбят они об утерянной безопасности, которая дорога всему роду человеческому»{6}.

В годы правления Траяна в Риме была прекращена «деятельность» и тайных доносчиков. Император приказал не реагировать на анонимные доносы{7}.

В Древней Греции, где не было общественных обвинителей, их роль выполняли профессиональные доносчики — сикофанты (от греч. sykon — смоковница и phaino — доносить) (смоква — ягода инжира). Сикофанты могли возбуждать дела в суде по различным проступкам и преступлениям, наносящим ущерб государству. Если сикофант выигрывал дело, то получал определенное вознаграждение. Весьма распространенным было обвинение сикофантами купцов и граждан в контрабанде инжира, вывоз которого из Греции был запрещен. Этот вид «деятельности» и дал название греческим доносчикам, а в обиходе греков с тех давних времен сохранилось слово «сикофант» — доносчик, злонамеренный обвинитель, клеветник{8}.

Сикофанты подавали и ложные доносы, особенно на богатых граждан, однако в демократических Афинах существовала специальная процедура возбуждения дела против клеветников.

Особенно эффективно работала система доносительства в Венецианской республике. Там в Средние века была создана организация, отслеживающая политическую ситуацию, — так называемый Совет десяти. Членами Совета десяти становились представители самых богатых и знатных венецианских родов. Совет являлся анонимным органом власти, и список его членов не был известен большинству жителей республики. Одной из целей Совета был контроль над дожем и правительственными учреждениями республики. Дож имел право присутствовать на некоторых заседаниях Совета, но не участвовал в голосовании. Совет имел хорошо развитую систему осведомителей и, основываясь на их донесениях, оценивал деятельность всех правящих структур республики. Он представлял собой независимый орган, в ведении которого находились следователи, палачи и тюрьмы. Совет имел право арестовывать, допрашивать, в том числе и с применением пыток, и заочно осуждать любого, кого считал виновным[1]. Важной особенностью работы карательной системы Венецианской республики явилось широкое использование анонимных доносов. Задолго до возникновения регулярной почтовой службы в Венеции появились прообразы современных почтовых ящиков в виде бронзовых львиных пастей, куда средневековые стукачи помещали анонимные доносы для Совета десяти. Во Дворце дожей, на лестнице, можно и теперь увидеть знаменитый «Зев льва» — окошечко в стене, через которое любой анонимный венецианец мог безбоязненно «сообщить» на своих сограждан невидимому дежурному инквизитору. Во Флоренции, в монастыре Сан Марко, под окном кельи настоятеля также сохранилась узкое отверстие, в которое любой мог незаметно сунуть свернутый в трубочку донос на брата во Христе.

Тема доносительства четко просматривается и в Библии, ставшей идеологической основой всей христианской цивилизации. История спора детей Исаака, братьев Исава и Иакова, показывает, что для лжесвидетелей и стукачей и в библейские времена важна была лишь прагматичная цель, в данном случае получение права первородства, а вместе с ним и права на наследование. То есть уже в глубокой древности люди твердо знали, что за доносом всегда стоит корысть и только корысть.

Самым известным не только в Древнем мире, но и во всей истории человечества стал донос одного из апостолов (т.е. учеников) Иисуса Христа, Иуды Искариота, который предал его в Гефсиманском саду, указав страже: «Предающий же Его дал им знак, сказав: Кого я поцелую, Тот и есть, возьмите Его. И тотчас подойдя к Иисусу, сказал: радуйся, Равви! И поцеловал Его» (Мф. 26: 47-49).

Плата за предательство, которую получил Иуда. Искариот, согласившись выдать Иисуса Христа первосвященникам, составила 30 сребреников (в оригинале — др.-греч. аруирш)[2].

Много это или мало? Из текста Нового Завета неясно, какими конкретно серебряными монетами первосвященники заплатили доносчику. Это могли быть римские денарии или квинарии, древнегреческие драхмы, дидрахмы, статеры или тетрадрахмы. Однако обычно 30 сребреников отождествляют с тирскими статерами (сиклями, шекелями) или тетрадрахмами{9}.



В древности шекель был мерой массы золота и серебра (так называемая «Библейская единица массы»; в русскоязычных источниках обычно упоминается как «сикль» («сикл»), в разные эпохи шекель составлял от 9 до 17 г. Шекель серебра был стандартной денежной единицей. Тридцать сребреников, за которые, согласно Евангелиям, Иуда Искариот предал Иисуса Христа, были 30 тирскими шекелями.

Во времена Нового Завета одна драхма равнялась денарию, которым оплачивался дневной труд квалифицированного сельскохозяйственного рабочего или римского легионера (см., например, Притчу о работниках в винограднике. Мф. 20: 1—15). Если рассмотреть версию о том, что сребреник является тетрадрахмой (4 драхмы, равные 4 денариям), то 30 сребреников — это 120 денариев, или четырехмесячное жалованье при семидневной рабочей неделе. О покупательной способности 30 сребреников говорит тот факт, что на эти деньги после самоубийства Иуды был куплен небольшой участок земли под кладбище для погребения странников недалеко от столицы Иудеи Иерусалима.

Удивительно, что представители христианских конфессий стукачество Иуды воспринимают как само собой разумеющийся факт, не достойный анализа и объяснения, и поддерживают иудейскую доктрину защиты стукача от гнева его ближайших учеников и даже друзей Иисуса. (Не следует путать доносчика Иуду Искариота с Иудой — сводным братом Иисуса Христа, рожденным Марией не от Святого Духа, а от престарелого плотника Иосифа.) Христианская религия с самого своего возникновения не осуждала доносы, понимала их как руководство к действию, не считала неискупаемым грехом, а более того — пропагандировала, как показала история европейской цивилизации, признавая доносительство доблестью и подвигом во имя веры.

Это подтверждается кровавыми делами святейшей инквизиции, вся деятельность которой была основана на доносах, по которым сожжены на кострах десятки тысяч и брошены в тюрьмы сотни тысяч невинных. Основной «рабочей силой» святейшей инквизиции, осуществляющей контроль над благочестием верующих, были многочисленные тайные доносчики — «родственники инквизиции». Они рекрутировались из различных слоев общества: среди приближенных королей, художников, поэтов, торговцев, военных, дворян и простолюдинов. «Родственники», как и все служители инквизиции, пользовались безнаказанностью. Они были неподсудны светскому и духовному судам, и им было разрешено носить оружие. Всякое оскорбление «родственников» рассматривалось как попытка помешать работе инквизиции в интересах ереси. В сельской местности роль ищеек выполняли приходские священники, которым помогали активисты из мирян.

Кроме штатных «родственников», инквизиторы вербовали доносчиков и среди верующих. Для этого они собирали прихожан на торжественные богослужения, обещая им за присутствие индульгенции (отпущение грехов) на сорок дней. Инквизитор обращался к верующим с проповедью, в которой требовал, чтобы в течение установленного им времени все, кому было что-либо известно о еретиках, доносили ему об этом. В той же проповеди инквизитор объяснял отличительные признаки различных ересей, по которым можно обнаружить еретиков, хитрости, на которые последние пускались, чтобы усыпить бдительность верующих, а также способ или форму доноса. Инквизиторы предпочитали получать от доносчиков информацию лично, обещая держать в тайне их имена, чтобы доносчики не пострадали от мести родственников или друзей загубленных ими жертв. Тот, кто откликался на призыв инквизитора и сообщал ему сведения о еретиках, получал награду в виде индульгенции сроком на три года. За утайку сведений о еретиках или нежелание сотрудничать с инквизицией верующие отлучались от церкви. Чтобы впоследствии снять такое отлучение, виновный должен был оказать церкви или инквизитору важную услугу. Инквизитор в своей проповеди объявлял для еретиков «срок милосердия». Если в течение установленного срока еретик добровольно являлся в инквизицию, отрекался от ереси в пользу католической церкви и выдавал своих сообщников, то он мог спасти свою жизнь, а может быть и состояние.

Деятельность инквизиции создавала атмосферу страха, которая порождала волну доносов. Люди спешили «исповедаться» перед инквизитором в надежде оградить самих себя от обвинений в ереси. Многие использовали эту возможность для мести и сведения счетов со своими недругами. Особенно старались доносчики, действовавшие из корыстных побуждений, в надежде получить за выдачу еретиков часть их состояния. Немало поступало и анонимных доносов, которые также учитывались инквизиторами.

Инквизиция делила доносчиков на две категории: на тех, кто выдвигал конкретные обвинения в ереси, и тех, кто лишь указывал на лиц, подозреваемых в ереси. Разница между этими доносчиками заключалась в том, что первые были обязаны доказать обвинение, в противном случае им угрожало наказание за лжесвидетельство. Доносчикам второго вида наказание не угрожало, ибо они сообщали лишь о своих подозрениях, не делая им оценку. Об этом заботилась инквизиция, решая, заводить ли дело на основе таких подозрений или оставить их временно без последствий{10}.

В любопытном исследовании немецкого профессора Карола Зауэрланда под названием «Тридцать сребреников», посвященном проблемам доносительства, рассказано об указе герцога Вюртембергского. Этот указ, принятый в середине шестнадцатого века, обязывал подданных доносить обо всех случаях нарушения законов и правил. А в Силезии в 1705 году существовал порядок, по которому доносчик получал не меньше трети суммы, назначенной судом в качестве штрафа тому, на кого он донес. Однако у большинства народов доносительство считалось позорным занятием. Интересен приводимый в книге Зауэрланда факт, когда кельнский курфюрст в 1686 году жаловался, что никак не может найти желающих занять фискальные должности, потому что люди «боятся презрения и поношения соседей».

У великого Данте в «Божественной комедии» в последний, девятый, круг ада помещены доносчики и предатели, обманувшие доверившихся: предатели родных, родины и единомышленников, друзей и сотрапезников, благодетелей, величества божеского и человеческого. «Грешники в этой области глубоко вмерзли в лед. Лежат те, кто предал своих благодетелей или людей, сделавших им добро, равных им по званию и достоинству. Стоят вниз головой те, кто предал высших по положению, а вверх головой — те сеньоры, которые предали своих подданных. Дугой изогнуты предавшие как высших, так и низших». Сюда же Данте помещает и продажных пап. В глубине девятого круга мучаются трое самых позорных, по мнению Данте, предателей. Они вмерзли в лед по шею, а лица их обращены книзу. Вмерзший в льдину Дит (Люцифер) терзает тремя своими пастями предателей величества земного и небесного Иуду, а также Брута и Кассия — убийц Цезаря.

Негативно относились к доносчикам в еврейской диаспоре. Доносчиками (на иврите — мосрим, делаторим и малшиним) в Талмуде считают евреев, которые доносят иноземным властям на отдельных единоверцев, общину или еврейский народ в целом, как на нарушителей правительственных запретов, направленных против еврейской религии. Религиозная обособленность и подчиненность чуждой по вере власти, характерные для многих веков истории евреев, делали доносительство в их среде особой национальной проблемой, приобретшей исключительную остроту в условиях галута (изгнания или вынужденного пребывания еврейского народа вне его родной страны). Талмуд ставит доносчиков в один ряд с вероотступниками и безбожниками и обрекает их на вечные муки ада{11}. Обвиняя доносчиков в страданиях еврейского народа во время преследований, которым подвергались евреи после разрушения Второго храма, еврейские законоучители I—II веков включили в читаемую трижды в день молитву Амида бенедикцию, призывающую уничтожить малшиним (клеветников, доносчиков) и сокрушить «царство зла».

В Средние века раскрытие не подлежащих разглашению сведений относительно жизни евреев, их имущества и взглядов угрожало еврейской автономии, экономическому положению евреев и их статусу. Это побудило еврейские общины вести непримиримую борьбу с доносчиками, привлекать их к суду и в некоторых случаях приговаривать к смертной казни на основании «Автономии судебной», то есть на основании права, предоставляемого религиозному или национальному меньшинству вершить правосудие в его собственных судах и в соответствии с его правовыми установлениями{12}.

Так в XIII—XIV веках в Испании, когда доносительство приняло большой размах, еврейские общины испросили и получили право выносить смертные приговоры доносчикам. В 1383 году еврейская община Барселоны получила разрешение наказывать доносчиков изгнанием, отсечением конечностей и смертной казнью. Постановление, принятое еврейской общиной Кастилии в 1432 году, предусматривало среди прочих наказаний наложение клейма «малшин» на лоб доносчика.

Решение проблемы доносительства в диаспоре усложнилось с появлением в 80-х годах XV века инквизиции, которая стала вынуждать евреев свидетельствовать против принявших христианство, но продолжавших втайне соблюдать законы иудаизма единоверцев (марранов), вынося им смертные приговоры на основании таких показаний. В 1558 году испанские беженцы в Салониках приняли устав против доносчиков, который предусматривал весьма суровые наказания. Этот устав был принят раввинами Константинополя и подтвержден турецкими властями.

Еврейские общины в Центральной и Восточной Европе были более ограничены в средствах борьбы с доносчиками, наиболее распространенной мерой наказания для которых был херем (исключение из общины), однако иногда применялись и физические наказания, например отсечение языка или конечностей.

В России доносительство евреев поощрялось властями. Доносы касались в первую очередь евреев, уклоняющихся от военной службы, занимающихся контрабандой, торгующих алкогольными напитками без разрешения властей и проживающих без права жительства за «чертой оседлости». Доносчики могли сообщать также о том, что община обращает в иудаизм или скрывает в своей среде принявших иудаизм христиан.

Интерес историков к родословной В.И. Ленина позволил выявить интересные факты, свидетельствующие не только о еврейских корнях вождя, но и о наличии доносчиков среди его предков. Прадед Ленина Давид Бланк принял православие и отправил в 1846 году послание «на высочайшее имя», призывавшее создать такое положение, при котором все российские евреи откажутся от своей национальной религии. В архиве сохранилось представление министра внутренних дел Льва Перовского императору Николаю I записки крещеного еврея Бланка о мерах побуждения евреев к переходу из иудейской веры в христианскую. «Из Комиссии прошений препровождена ко мне, присланная на Высочайшее имя записка проживающего в Житомире крещеного 90-летнего еврея Д. Бланка, коего два сына получили лекарское звание, один умер, а другой состоит и поныне штаблекарем на службе. Старец этот, ревнуя к христианству, излагает некоторые меры, могущие, по его мнению, служить побуждением к обращению евреев (в православие. — В. И.). Предложения Бланка состоят в том, чтобы запретить евреям ежедневную молитву о пришествии Мессии и повелеть молиться за Государя Императора и весь августейший дом его. Запретить евреям продавать христианам те съестные припасы, которые не могут быть употребляемы самими евреями в пищу, как, например, квашеный хлеб во время пасхи и задние части битой скотины, запретить также христианам работать для евреев в субботние дни, когда сии последние, по закону своему, работать не могут. 12 октября 1846 г. Лев Перовский». На представлении Л.А. Перовского имеется резолюция: «Высочайше повелено препроводить в Комитет о еврейских дедах. 26 октября 1846 г. В Царском Селе»{13}.

Дедушка В.И. Ленина Израиль Давидович Бланк, родом из Одессы, вместе с братом Абелем были крещены в июле 1820 года в Самсониевской церкви С.Петербурга священником Федором Барсуковым и, таким образом, приняли православие. После крещения братья взяли имена Александр и Дмитрий, а Александр взял отчество Дмитриевич. В этом же месяце они были зачислены в Императорскую медикохирургическую академию и успению окончили ее в 1824 году.

После окончания академии Александр Дмитриевич Бланк женился на дочери российского чиновника германского происхождения Ивана Федоровича Гросшопфа, служил врачом в Петербурге, а затем в Перми и Златоусте, обрел чин статского советника (равен чину полковника) и соответственно потомственное дворянство. В 1847 году, выйдя в отставку, он купил имение в глубине России, в приволжской деревне Кокушкино, где и жила до своего замужества (в 1863 году) его дочь Мария — мать Ленина. Известный историк российского еврейства С.М. Гинсбург лично видел в архиве Синода папку с документами о еврейском фельдшере из Одессы по имени Александр Бланк, написавшем много доносов на евреев вообще и служителей религии в особенности. Гинсбург также сообщил, что эту папку вскоре после революции увезли в Москву{14}.

В еврейском мире и в России большой резонанс вызвало нашумевшее дело об убийстве двух евреев — доносчиков в селении Новая Ушица Подольской губернии. Шмуль Шварцман и Ицик Оксман были убиты за доносы властям об уменьшении кагалом числа призываемых в армию рекрутов и о лицах, укрывающихся от уплаты налогов. Ушицкое дело велось с 1838 по 1840 год. По обвинению в убийстве Шварцмана и Оксмана были преданы военному суду 80 человек. Большую часть из них наказали шпицрутенами, а часть сослали на поселение в Сибирь. Зачастую доносы являлись оружием в идеологической и социальной борьбе внутри общин. Наиболее известными случаями такого рода являются доносы хасидов (см. Хасидизм) на руководителей Виленской общины в 1799 г. и донос Авигдора бен Иосефа Хаима из Пинска, приведший к заключению в тюрьму в 1800 г. Шнеура Залмана из Ляд, главы хабадского хасидизма{15}.

Для диаспоры были опасны и такие доносчики, как Яков Брафман, который, отступившись от иудаизма, в своей работе «Книга кагала» доказывал властям, что евреи России представляют собой «государство в государстве» и угрожают благополучию страны.

В настоящее время официальные круги Израиля и еврейские организации считают злостным клеветником американского политолога и писателя, еврея по происхождению, Нормана Финкельштейна, автора книги «Индустрия холокоста». Его докторская работа, посвященная сионизму, и книга вызвали ожесточенные споры и приобрели известную популярность в среде отрицателей холокоста. В книге автор утверждает, что тема холокоста используется Израилем и некоторыми еврейскими организациями для получения материальных выгод, а также с идеологическими целями{16}.

Несмотря «на презрение и поношение» людей, заложенные в Древнем мире и в Средние века традиции стукачества не только сохранились, но и получили дальнейшее развитие. В двадцатом веке это явление достигло небывалых доселе масштабов, и даже стало считаться «делом доблести и геройства».

ДОНОСЧИКИ В ДРЕВНЕЙ РУСИ

«Доносчику — первый кнут», «Кто доносит, тот головы не сносит» — русские народные пословицы.

Доносительство в России имеет многовековую историю. В летописных хрониках, рассказывающих об истории Руси, в мемуарах современников и записках иностранных путешественников часто упоминается о «прискорбной склонности» народа к доносительству. Страсть или привычка к доносам есть одна из самых выдающихся сторон характера наших предков, отметил в своей работе «Черты из народной жизни в XVIII веке» известный историк П.К. Щебальский в 1861 году.

Во времена татаро-монгольского ига доносы часто использовались в княжеских междоусобицах. Кажется, что основной заботой русских князей было добраться до Орды, чтобы настучать друг на друга. Отличился на этом поприще и «собиратель земель русских» великий князь Иван Калита, который активно доносил ордынским правителям, погубив немало родственников и князей. Так в 1339 году Калита поехал в Орду с доносом на Тверского князя Александра, после чего тот получил приказ явиться к хану. Приехавшие к хану Александр и его сын Федор были казнены. Калита вернулся в Москву «с великим пожалованием» и приказал снять с тверской церкви Святого Спаса колокол и привезти его в Москву. По понятиям того времени это было большое унижение. Брат Александра Михайловича, Константин, был вынужден подчиниться Калите{17}.

Другие русские князья были не лучше. Летописцы рассказывают, например, о князе Юрии, внуке Александра Невского и сыне Даниила Московского, в честь которого назван Данилов монастырь. Не сумев одолеть своего соперника на великое княжение Михаила Тверского на поле брани, князь Юрий поехал в Орду и там рассказал, что Михаил, во-первых, отравил его супругу Кончаку (Агафью), которая была родной сестрой хозяина Орды хана Узбека а, во-вторых, хочет бежать за границу. Более того, Юрий Данилович «настучал» хану Узбеку, что Михаил Тверской собирается бежать не с пустыми руками, а с его, ханскими, деньгами: «По городам собрал многие дани и хочет бежать в немцы, а к тебе идти не хочет и власти твоей не повинуется». После доноса Михаила Тверского «пригласили в Орду и, на основании свидетельств клеветников, предъявили обвинение об отравлении Кончаки и утаивании части дани, собранной для хана. Не слушая оправданий князя Михаила, его отдали под стражу, оковали цепями, на шею наложили тяжелую колодку и вскоре предали мучительной смерти. Ну а Юрий Данилович вернулся из Дербента, где тогда располагалась штаб-квартира Золотой Орды, в Москву с ханским ярлыком на великое княжение. Правил он семь лет и был убит сыном князя Тверского Дмитрием Михайловичем, мстившим за гибель отца».



Рязанский князь Олег, опасаясь мести со стороны Дмитрия Донского за свою поддержку Мамая во время Куликовской битвы, в сентябре 1380 года «нача, упреждая, клеветати на великого князя». Тохтамыш поверил доносу и в августе 1382 года совершил стремительный поход на Москву. Дмитрий Донской стал было собирать силы для отпора врагу, но большинство удельных князей отказались ему помочь. После длительной осады 26 августа 1382 года Москва пала и была сожжена дотла. С 1383 года Дмитрий Донской был вынужден возобновить выплату дани татарам.

В фундамент государства Российского доносительство было заложено во времена Ивана Грозного. Настало время доносов. Один из иностранцев, побывавший в Москве во времена Ивана Грозного, писал: «Именно москавитам врождено какое-то зложелательство, в силу которого у них вошло в обычай взаимно обвинять и клеветать друг на друга перед тираном и пылать ненавистью один к другому, так, что они убивают себя взаимной клеветой». Основной поток доносов шел от опричников, которые доносили на бояр и князей. По их доносам были казнены двоюродный брат царя Владимир Старицкий, митрополит Филипп II (Федор Колычев), боярин Иван Челядин с семьей, князья Куракин, Булгаков, Ряполовский, Щенятев, Турунтай-Пронский и многие другие{18}.

Опричники доносили царю и друг на друга. Малюта Скуратов, к примеру, организовал доносы на Вяземского, Федора и Алексея Басмановых, Федор Басманов в свою очередь принес царю наветы на Малюту Скуратова, Вяземского, Марию Темрюковну и на Василия Грязного. Нравы не изменились и после смерти Ивана Грозного. Летописец времен Годунова свидетельствует:

«Доносили друг на друга попы, чернецы, пономари, просвирни, жены доносили на мужей, дети на отцов. От такого ужаса мужья от жен таились. И в этих окаянных доносах много крови пролилось невинной, многие от пыток померли, других казнили. Обвиненным резали языки, сажали на кол, жгли на медленном огне»{19}.

С царствования Михаила Федоровича (1613—1645 гг.) в России получила распространение система политического сыска «Слово и дело государево». Такими словами доносчики публично заявляли, что знают о государственном преступлении и желают сообщить об этом государю. Каждый, кому становилось известно о злых умыслах по отношению к царю, оскорблении царского имени, государственной измене и т.д., под страхом смертной казни был обязан донести об этом властям.

Доносительство стало приобретать массовый характер. Придворный врач-англичанин «тишайшего государя» Алексея Михайловича (1645—1676 гг.) свидетельствует: «У царя были осведомители буквально на каждом углу. Что бы ни происходило на каком-то собрании, на пиру, на похоронах или на свадьбе, все это становилось ему известным».

Понятие «политическое (государственное) преступление» и первые правовые нормы об извете (доносе) появились во времена образования Московского государства. Однако поначалу политические преступления не выделяли среди других тяжких преступлений. Только в Соборном уложении царя Алексея Михайловича (1649 год) государственные преступления были отделены от других. Служилый человек, принимаемый на службу к великому князю московскому, был обязан доносить о замыслах против него. Соборное уложение 1649 года дополнило договор личной службы нормой о наказании за недонесение: «А буде кто, сведав или услыша на царское величество в каких людях скоп и заговор или иной какой злой умысел, а государю, и его государевым боярам и ближним людем, а в городах воеводам и приказным людем про то не известит… и его то казнити смертию безо всякие пощады».

Закон аб извете (доносе) обязывал доносить и на всех родственников изменника. При побеге изменника за рубеж дети, жены, родители, братья становились не свидетелями, а соучастниками побега, заложниками, которые не могли не знать о готовящемся государственном преступлении. Всем им грозила смертная казнь: «А буде кто изменит, а после его в Московском государстве останутся отец или мать, или братья родные и неродные, или дядья, или иной кто его роду, а жил он с ними вместе, и животы, и вотчины у них были вопче — и про такова изменника сыскивати всякими сыски накрепко, отец и мати, и род его про измену ведали. Да будет сыщется допряма, что они про измену ведали, и их казнити смертию же, и вотчины, и поместья их, и животы взяты на государя».

В царствование Петра I произошло резкое увеличение числа государственных преступлений, караемых смертью. В 1713 году царь довел до сведения всех подданных указ: «Сказать во всем государстве (дабы неведением нихто не оговаривался), что все преступники и повредители интересов государственных с вымыслу, кроме простоты какой, таких без всякие пощады казнить смертию, деревни и животы брать, а ежели хто пощадит, тот сам тою казнен будет».

К государственным преступлениям Петр отнес «все то, что вред и убыток государству приключить может». Самым опасным государственным преступлением считался умысел на жизнь и здоровье государя. Тяжким преступлением была измена, которая считалась и страшным грехом. Изменник считался богоотступником и подлежал церковному проклятью. Наряду с побегом к врагу или содействием противнику на войне изменой считались намерение выйти из подданства русского царя, побег подданного за границу или его нежелание вернуться в Россию. Петр всячески поощрял поездки своих подданных в Европу по торговым делам и на учебу, но при этом русский человек мог оказаться за границей только по воле государя. Заграница была «поганым» пространством, где жили враждебные единственному истинно христианскому государству — «Святой Руси» «магометане, паписты и лютеране».

К категории государственных преступлений относились также всякое словесное оскорбление государя и неодобрительное слово о его действиях, «похищение его царского величества казны», утайка ревизских душ при переписи, укрывательства беглых крестьян, рубка заповедных корабельных лесов, неявка служилых людей на смотры и службы, принадлежность к расколу, а также все должностные преступления чиновников. Царь был убежден в том, что чиновники-преступники наносят государству ущерб даже больший, чем воины, изменившие государю на поле боя: «Сие преступление вяще измены, ибо, о измене уведав, остерегутца, а от сей не всякой остережется…» Чиновник, «преслушник указов и положенных законов», подлежал смертной казни «яко нарушитель государственных праф и своей должности».

Тяжким государственным преступлением был бунт — «возмущение», мятеж с целью свержения существующей власти, подавляемый самым жестоким образом. «Бунтом» считалось всякое, даже пассивное, сопротивление властям, несогласие с их действиями. В 1698 году по резолюции Петра I: «А смерти они достойны и за одну противность, что забунтовали…» — казнили около двух тысяч стрельцов. «Бунтовщиками» считались восставшие в 1705 году астраханцы, Кондратам Булавин и его сообщники в 1707—1708 годах и Мазепа с казаками в 1708 году. Само слово «бунт» было запретным, как и слово «измена». Сказавшего это слово арестовывали и допрашивали.

Каждый подданный государя, узнавший о совершенном или готовящимся преступлении был обязан донести властям.

При Петре I большая часть доносов о государственных преступлениях доводилась до сведения властей по системе «слово и дело государево». В это время стало практиковаться несколько форм такого извета. Доносчик мог обратиться в государственное учреждение или к своему непосредственному начальнику и заявить, что имеет «слово и дело государево». Известить власти можно было, обратившись к любому часовому, который должен был вызвать дежурного офицера. Особенно популярен среди доносчиков был пост у царского дворца. Доносы делались и публично. В людном месте доносчик, привлекая к себе внимание, начинал громко кричать «Караул!» и затем объявлял, что «за ним есть слово и дело государево». Таким образом, он вынуждал местные власти заняться его изветом. Лицо, против которого выкрикивалось «слово и дело», немедленно задерживалось и препровождалось: в Петербурге — в Тайную канцелярию, в Москве — в Преображенский приказ, где арестованный, под воздействием жестоких пыток, нередко винился в таких деяниях, к которым не был причастен. Доносы развились до такой степени, что Петру I пришлось принять меры к их ограничению. Было указано, чтобы посадских людей, «сказывающих за собою слово и дело», расспрашивать предварительно в ратуше, в Преображенский же приказ посылать только тех, «о коих по расспросу подлинно окажется, что они знают нечто касающееся особы государя»{20}.

Громогласные заявления доносчиков о государственном преступлении не одобрялись. Кричать «Слово и дело!» рекомендовалось лишь в том случае, если не было возможности донести «просто», без шума. Однако и за шумные доносы изветчиков не наказывали: Для чиновников, занимающихся сыском, было важно не отпугнуть потенциальных стукачей, дабы «доносители имели б к доношению ревность».

Анонимные доносы запрещались. Присылать или подбрасывать письма считалось преступлением, и следствие по ним не проводилось. Их авторов стремились выявить и наказать, а «подметные» (подброшенные) письма палач торжественно предавал сожжению. Обряд сожжения таких писем, видимо, символизировал уничтожение негативной информации, исходящей от недоброго человека и несущей зло. Если же «подметное» письмо содержало важную для государя информацию, по нему проводилось дознание, которое могло привести к сыску. Доносчик не должен был тянуть с доносом, он был обязан донести сразу же после того, как он услышал о «непристойных словах», а именно «того ж дни. А ежели в тот день, за каким препятствием донесть не успеет, то, конечно, в другой день… по нужде на третий день, а больше отнюдь не мешкать». В Тайной канцелярии и Преображенском приказе было принято не верить изветчикам, приговоренным к казни, если к моменту подачи доноса они просидели в тюрьме больше года, однако важные «застарелые доносы», касающиеся интересов государя, все же принимались к рассмотрению. При допросе чиновники записывали, сколько времени пропущено доносчиком сверх указного срока и указывали причину задержки. Обычно изветчики ссылались на отлучку, занятость, необразованность, незнание законов или на «несовершенство даров разума» — «я не доносил простотою своею, от убожества». За запоздалые доносы изветчик или не получал вознаграждения, или его величина уменьшалась.

Учитывая важность и секретность информации, содержащейся в доносе, не каждый чиновник имел право требовать, чтобы изветчик раскрыл ему «непристойные слова» и объяснил содержание доноса. Многие изветчики хранили содержание доноса в тайне от местных властей и требовали доставить их в столицу, а некоторые из них даже заявляли, что расскажут о преступлении только царю. Такие заявления часто делали уголовные преступники в надежде затянуть время, избежать пытки и, возможно, попытаться сбежать по дороге.

Часто власти получали ложные (дурные, недельные, бездельные) изветы. Доносчики заявляли «слово и дело» и извещали о воровстве, разбое, об утаенных во время переписи душах, о нарушителях монополии на юфть, щетину и соль, о других преступлениях. Однако при следствии оказывалось, что никакого «слова и дела» за такими доносами нет. Часто в качестве «дурных изветов» были заявления на собутыльников во время пьяных ссор и драк. Два монаха — Макарий и Адриан — были посажены за пьянство на цепь и тут же объявили друг на друга «слово и дело». Утром, протрезвев, они не могли вспомнить, о чем, собственно, собирались донести. Не мог вспомнить своих слов и пьяный беглый солдат, кричавший «слово и дело» на подравшихся с ним матросов. А кричал он о том, что матросы якобы несколько лет назад хотели убить Петра I{21}.

Следователи быстро определяли, что за сказанным по пьяному делу изветом ничего нет. Протрезвевший буян с ужасом узнавал, что он арестован как изветчик важного государственного преступления.

К ложным доносам часто прибегали опытные преступники, которые пытались с помощью «бездельного» извета затянуть расследование их преступлений или избежать неминуемой казни. За счет доноса на другого, подчас невинного человека преступник стремился спасти свою жизнь или облегчить свою участь.

Люди шли на ложный извет также потому, чтобы привлечь к себе внимание, добиться решения своего дела или настоять на его пересмотре. Среди доносчиков такого рода встречались и люди с признаками душевной болезни, невменяемости и белой горячки. К «бездельным» изветам государственные чиновники относились внимательно. Если приговоренный к казни на эшафоте кричал «слово и дело», казнь отменяли и начинали расследование по его извету, так как казненный изветчик мог унести в могилу важные сведения о нераскрытом государственном преступлении. Таким образом, у приговоренного к смерти появлялась надежда с помощью извета оттянуть на некоторое время казнь.

Известно, что выкрикнувший «слово и дело» перед казнью 6 июня 1671 года брат Степана Разина Фрол значительно отсрочил свою казнь. Как писал современник, Фрол, «придя на место казни, крикнул, что он знает слово государево… Когда спросили, что он имеет сказать, Фролка ответил, что про то никому нельзя сказать, кроме государя. По той причине казнь отложили, и есть слух, будто открыл он место, где брат его, Стенька, зарыл в землю клад». На самом деле Фрол утверждал, что на предварительном следствии он якобы запамятовал о спрятанных в засмоленном кувшине «воровских письмах» Степана Разина на острове посредине Дона, под вербой, «а та верба крива посередке». Фрол морочил голову следователям пять лет. Его казнили лишь весной 1676 года.

В начале XVIII века, когда государство, разоренное Северной войной, нуждалось в деньгах, возросло число доносов, авторы которых «знали», где закопаны большие клады и находятся залежи серебра и золота. Некоторые из таких доносчиков свои знания объясняли божественным озарением: «Мне явися ангел Божий во сне и, водя мя, показуя мне место». Таких изветчиков следователи сразу же отправляли в монастырские тюрьмы — «до исправления ума». Сложнее было, когда преступники под пытками говорили «слово и дело» и даже предъявляли образцы какой-то породы, утверждая, что это и есть найденная ими серебряная или золотая руда, столь нужная государству. С такими изветчиками приходилось дополнительно «работать», но их было много, и в 1724 году Сенат указом запретил верить «рудознатцам», если они объявляли о своих открытиях только тогда, когда их уличали в преступлении или забривали в рекруты. О ставших известными рудных месторождениях следовало доносить «заблаговременно, без всякой утайки».

Известен случай, когда «слово и дело» озвучил изобретатель, дабы привлечь к своему изобретению внимание властей и получить финансирование. В «Дневных записках» Желябужского это событие описано следующим образом: «В 1695 году, апреля 30 дня, закричал на Ивановской площади мужик караул и сказал за собою государево слово, и приведен в Стрелецкий приказ и распрашиван, а в роспросе сказал, что он, сделав крыле, станет летать как журавль и просил денег на изготовление слюдяных крыльев. И по указу великих государей сделал себе крыле слюдяные, а стали те крыле в 18 рублев из государевой казны».

Начальник Стрелецкого приказа боярин Троекуров с товарищами и с другими любопытными лицами вышел из приказа и стал смотреть, как полетит мужик. «Устроив крылья, мужик по обычаю перекрестился, хотел лететь, да не поднялся, сказал, что крылья сделал тяжелы. Боярин на него раскручинился. Мужик бил челом, чтоб ему сделать крылья иршеные (род замши), на которые издержано еще 5 рублей. И на тех не полетел». Изобретателя били батогами, а в счет потраченных на его замыслы денег отписали в казну его имущество.

Законы об извете постоянно «совершенствовались». По указу от 10 апреля 1730 года ложно объявившие «слово и дело» «подлые» (простые) люди «избывая от кого побои, или пьяным обычаем», наказывались кнутом и возвращались помещику. Если помещик отказывался принимать крепостного обратно, то его пороли плетьми и сдавали в солдаты. При непригодности неудачливого доносчика к воинской службе его били кнутом, вырывали ноздри и ссылали в Сибирь на каторгу. Военных били шпицрутенами, после чего определяли «по-прежнему в службу».

Указ от 25 июня 1742 года «Об учинении за ложное сказывание слова и дела боярским и посадским людям жестокого наказания плетьми и об отдаче помещиковых людей помещикам, а посадских в слободы» смягчал наказание за ложный извет и сводил его только к порке плетьми.

По сенатскому указу от 5 декабря 1760 года солдаты и матросы, уже наказанные шпицрутенами за ложное «слово и дело» и повторившие ложный донос вновь, по решению Военной и Адмиралтейской коллегий, ссылались в Сибирь на Нерчинские заводы.

В манифесте от 21 февраля 1762 года подчеркивалось, что «все в воровстве, смертоубийстве и других смертных преступлениях пойманные, осужденные и в ссылке, также на каторги посланные колодники ни о каких делах доносителями быть не могут».

Этот документ впервые устанавливал различные по степени тяжести наказания ложным доносчикам в зависимости от условий признания подследственными своей вины. Более легким было наказание для «повинившихся с первого увещевания». Более суровым наказаниям подвергались покаявшиеся через два дня после размышлений, и самым суровым — презревшие все доводы и признавшие вину только перед пыткой. Если «подлые» люди начинали доносить в процессе наказания или непосредственно перед таковым, то рекомендовалось удвоить меру воздействия.

В манифесте была также установлена зависимость тяжести наказания от социального статуса виновного. Пункт 9 определял привилегии для подследственных «благородного» сословия: виновных по первым двум пунктам «слова и дела» дворян, в том числе уличенных в ложных доносах, надлежало оставлять на свободе, не давая хода делу до особого указа из Сената{22}. Система сыска «Слово и дело государево» была отменена указом Петра III 21 февраля 1762 года.

В Петровскую эпоху донос стал орудием не только политической власти. В 1711 году Петр создал ведомство штатных доносчиков — фискалов во главе с обер-фискалом. Фискалы были во всех центральных и местных учреждениях, в том числе и церковных. Им предписывалось «над всеми делами тайно надсматривать и проведывать», а затем доносить о преступлениях. За верный донос фискал получал награду: половину конфискованного имущества преступника. Ложный донос в укор фискалу не ставился, «ибо невозможно о всем оному окуратно ведать». Большее, что ему грозило в этом случае, — «штраф лехкой», чтобы впредь, «лучше осмотряся», доносил.

Создание фискального ведомства имело большое значение для дальнейшего развития системы доносительства в России. Принципы и примеры работы государственных служащих-фискалов, назначаемых и поддерживаемых царем, становились образцом для подражания множества добровольных доносчиков. В указе от 25 января 1715 года, возмущаясь распространением анонимных изветов, царь призывал доносить гласно: «А ежели б кто сумнился о том, что явится, тот бедствовать будет, то не истинно, ибо не может никто доказать, которому бы доносителю какое наказание или озлобление было, а милость многим явно показана». «…Ктомуж могут на всяк час видеть, как учены фискалы, которые непрестанно доносят, не точию на подлых (то есть простых людей), но и на самые знатные лица без всякой боязни, за что получают награждение… И тако всякому уже довольно из сего видеть возможно, что нет в доношениях никакой опасности. Того для, кто истинный христианин и верный слуга своему государю и отечеству, тот без всякого сумнения может явно доносить словесно и письменно о нужных и важных делах». По мнению царя, в России почти не было честных чиновников. Свояк Петра князь Борис Куракин в записках о первых годах царствования Петра рассказывает, что началось «мздоимство великое и кража государственная, что доныне продолжается с умножением, а вывести сию язву трудно». Петр жестоко и безуспешно боролся с этой язвой. Деятельность фискального ведомства позволила вскрыть крупные хищения государственных средств. «Многие из видных дельцов с Меншиковым впереди были за это под судом и наказаны денежными взысканиями. Сибирский губернатор князь Гагарин повешен, петербургский вицегубернатор Корсаков пытан и публично высечен кнутом, два сенатора тоже подвергнуты публичному наказанию, вице-канцлер барон Шафиров снят с плахи и отправлен в ссылку, один следователь по делам о казнокрадстве расстрелян». Был колесован уличенный во взятках и оберфискал Нестеров — генеральный контролер и гроза вельможных казнокрадов{23}.

Есть свидетельство, что однажды в Сенате выведенный из терпения повальным казнокрадством и взяточничеством Петр хотел издать указ вешать всякого чиновника, укравшего хоть настолько, сколько нужно на покупку веревки. Тогда блюститель закона, «око государево», генерал-прокурор Ягужинский встал и сказал: «Разве ваше величество хотите царствовать один, без слуг и без подданных? Мы все воруем, только один больше и приметнее другого»{24}.

В петровские времена к помощи осведомителей стали прибегать и сборщики подати (налогов). Люди прятали заработанное от податных сборщиков, а более состоятельные переправляли деньги за границу в лондонские, венецианские и амстердамские банки.

17 марта 1711 года Петр издал указ: «Если кто донесет, где сосед деньги прячет, тому доносчику из тех денег треть, а остальное — на государя»{25}.

Фискальство широко распространилось как способ наживы и сведения личных счетов. «Донос, — пишет Ключевский, — стал главным инструментом государственного контроля, и его очень чтила казна». «Донос стал государственным делом, свободным от всякого риска», — заключает историк. И добавляет: «Это вносило в управление и в общество нравственно недоброкачественный мотив».

Царские указы об извете сообщали подданным о вознаграждении доносчиков. Указ 1713 года, обращенный к каждому потенциальному доносчику, гласил: «Кто на такого злодея (государственного преступника) подлинно донесет, то ему за такую ево службу богатство тово преступника, движимое и недвижимое, отдано будет, а буде достоин будет, дастся ему и чин его, а сие позволение даетца всякого чина людем от первых даже и до земледелцоф».

В Указе 1721 года о явке дворян на смотр отмечалось, что если кто узнает о неявившихся на смотр дворянах, то может «на таких всем извещать вольно, кто б какого звания не был, которым доносителям все их пожитки и деревни отданы, будут безо всякого препятствия».

Расчеты с доносчиками производили чиновники исходя из сложившейся наградной практики — от нескольких рублей до значительных сумм. За особо ценные доносы, связанные с раскрытием важных государственных преступлений, награду устанавливал сам государь. В качестве награды доносчик мог получить конфискованное поместье преступника, повышение по службе, новые чины и звания, крупное денежное вознаграждение, различные торговые льготы и привилегии. Доносчики из крепостных или «сидельцев» (заключенных) могли получить свободу.

Самую большую денежную награду в истории сыска получила предавшая царевича Алексея Петровича его любовница Ефросинья Федорова. В журнале Тайной канцелярии сохранилась запись именного указа Петра I: «Девке Офросинье на приданое выдать своего государева жалованья в приказ три тысячи рублев изюятых денег блаженные памяти царевича Алексея Петровича».

В 1739 году березовский подьячий Осип Тишин, по доносу которого несколько членов семьи Долгоруких были отправлены на плаху, получил в награду 600 рублей и «хлебное» место секретаря Сибирского приказа.

Пензенский посадский Федор Каменщиков за донос на монаха Варлаама Левина, произнесшего «возмутительную» речь на пензенском базаре 19 марта 1722 года, получил награду в 300 рублей и право пожизненной беспошлинной торговли своим товаром{26}.

Первый доноситель «о начальном прельщении злодея Пугачева» крестьянин Мечетной слободы (ныне г. Пугачев Саратовской области) Семен Филиппов получил награду в 200 рублей уже после подавления мятежа в 1774 году. По доносу Филиппова самозванец был схвачен как опасный смутьян еще в 1772 году, но сумел бежать из казанской тюрьмы{27}.

Существенную награду «за правый донос» на своего мужа, обратившегося в иудаизм, получила Елена Возницына, о доносе которой и «поощрении» за него будет сказано позднее.

Недоносительство о преступлениях против Его Величества считалось тяжким преступлением и каралось смертной казнью. Человек, знавший о преступлении и не донесший о нем, признавался соучастником государственного преступления. Указ Петра от 28 апреля 1722 года предусматривал: «А буде кто, видя означенных злодеев, явно, что злое в народе рассеивающих, или ведая, что такое зло тайно они производят, а их не поймает, или о том не известит, и в том от кого изобличен будет, и за это учинена будет таковым смертная казнь без всякого пощажения, движимое и недвижимое их имение все взято будет на его императорское величество». В указе 1711 года о лицах, знавших о фальшивомонетчиках и не донесших о них, было сказано, что им «будет тож, что и тем воровским денежным мастерам», а фальшивомонетчикам в петровские времена заливали горло расплавленным металлом.

В 1724 году по указу Петра I был казнен новгородский священник Игнатий Иванов за недонесение слышанных им «непристойных слов». Многие участники дела царевича Алексея были жестоко наказаны за то, что не донесли о намерениях наследника престола бежать за границу. Одиннадцать священнослужителей Суздаля обвинили в недонесении и подвергли суровому наказанию: они часто видели, что бывшая царица Евдокия — старица Елена, сбросив монашескую одежду, ходила в светском одеянии, но не сообщили об этом куда надлежит.

Следователи в Тайной канцелярии под пытками устанавливали круг людей, которые знали, но не донесли о государственном преступлении. Такие люди сурово наказывались. Страх оказаться недоносчиком заставлял людей доносить друг на друга. Посадский Матвей Короткий в 1721 году поспешил с доносом на своего зятя Петра Раева потому, что о его пьяных «непотребных» словах рассказал ему их холоп. Короткий испугался, что холоп донесет первым, а он в этом случае окажется неизветчиком.

В мае 1735 года Павел Михалкин, «отважа себя», подошел к часовому гвардейцу, стоявшему у Зимнего дворца, и объявил «слово и дело», а затем донес на нескольких человек, обсуждавших в тесной компании сплетню о Бироне, который с императрицей Анной «телесно живет». Михалкин пояснил, что он донес из-за опасения, как бы «из вышеписанных людей кто, кроме ево, о том не донес».

25 декабря 1736 года, в Рождество, на рынок «для гуляния» шли четверо друзей, учеников кронштадтской гарнизонной школы: Иван Бекренев, Филипп Бобышев (им было по 14 лет), Савелий Жбанов (15 лет) и Иван Королев (13 лет). В общем разговоре один из них, Бобышев, позволил себе неприличное высказывание о принцессе Анне Леопольдовне (племяннице императрицы Анны) в том смысле, что она недурна собой и что ей, наверное, «хочетца». После этого, согласно записи в протоколе Тайной канцелярии, между приятелями произошел следующий разговор. Бекренев «сказал Жбанову: “Слушай, что оной Бобышев говорит!”, и означенной Жбанов ему, Ивану, говорил: “Я слышу и в том не запрусь, и буду свидетелем” и (сказал) чтоб он, Иван, о том объявил, а ежели о тех словах не объявит, и о том, он (сам), Жбанов, на него, Ивана, донесет». После этого Бекренев пошел доносить на товарища{28}.

В значительной, если не большей, части доносов, изветчики обвиняли «преступников» в оскорблении государя и членов его семьи «непристойными словами», произнесение или написание которых расценивалось как серьезное нарушение закона. Особо оскорбительные слова власти относили к разряду «неистовых».

Дореволюционный юрист Георгий Тельберг, позднее занимавший пост министра юстиции у Колчака, анализируя политические преступления XVII века, выделил основные группы «непристойных слов»{29}.

Самыми опасными считались преступники, произнесшие «непристойные слова», в которых усматривался умысел к совершению тяжкого государственного преступления.

В 1732 году в казарме Новгородского полка перед сном беседовали солдаты. Речь шла о деньгах, которые императрица Анна Иоанновна пожаловала на новую шляпу проходившему мимо дворца посадскому человеку. После доноса следователи Тайной канцелярии выяснили, что: «к тем словам солдат Иван Седов, сидя среди казармы возле кровати своей, говорил слова такие: “Я бы ее (императрицу) с полаты кирпичем ушиб, лутче бы деньги солдатам пожаловала”». «Террориста» жестоко пытали для выявления сообщников и приговорили к смертной казни, замененной ссылкой в Сибирь.

Сурово наказывались и лица, которые «непристойными словами» — бранью и матом («матерной лаей») выражались в адрес царственных особ, при том, что «при московской невоздержанности на язык, — как отмечает Тельберг, — брань была в большом ходу у людей XVII века».

Портной Иван Грязной в 1703 году донес на нескольких крестьян нижегородского уезда. Он подошел к ним, когда они сидели, отдыхая после рабочего дня, и говорили о политике. В доносе записано: «И той деревни крестьяне Фотька Васильев с товарищами человек пять или с шесть, сидели на улице при вечере, и он де Ивашко, пришед к ним, молвил: “Благоволите-де православные крестьяне подле своей милости сесть?” и они ему сказали: “Садись!” и он де подле них сел. У них де, у крестьян шла речь: “ Бояре -де князь Федор Юрьевич Ромодановский, Тихон Никитич Стрешнев — изменники, завладели всем царством”, а к чему у них шла речь, того не ведает. Да те же крестьяне про государя говорили: “Какой-де он царь — вертопрах!” и Фотка де учал Великого государя бранить матерно: “В рот-де его так, да эдак, какой де он царь, он де вор, крестопреступник, подменен из немец, царство свое отдал боярам и сам обосурманился, и пошел по ветру, в среды, и в пятки, и в посты ест мясо, пора-де его и на копья, для того идут к Москве донские казаки”».

Жестоко наказывались люди, которые высказывали непристойные суждения о личности и поведении царственных особ. Так за высказывание о принцессе Анне Леопольдовне, что-де «государыня принцесса Анна хороша и налепа… где ей, девице, утерпеть», по доносу своего товарища попал в Тайную канцелярию 14-летний ученик…

Предметом расследования и сурового наказания в виде «урезания» языка или ссылки в Сибирь становились «непристойные слова» в виде распространяемых в народе слухов. Особенно сурово наказывались распространители слухов о «неприличном» происхождении российских правителей. «Роды царские пошли неистовые, — рассуждал в 1723 году тобольский крестьянин Яков Солнышков, — царевна-де Софья Алексеевна, которая царствовала, была блудница и жила блудно с бояры, да и другая царевна, сестра ее жила блудно… и государь-де царь Петр Алексеевич такой же блудник, сжился с блудницею, с простою шведкою, блудным грехом, да ее-де за себя и взял, и мы-де за таково государя Богу не молимся…» «Такие суждения в различных вариациях “записаны” политическим сыском в самых разных концах страны. Из уст в уста передавались легенды о том, как немецкого мальчика из Ко-куя подменили на девочку, которая родилась у царицы Натальи Кирилловны, и из этого немецкого (в другом варианте — шведского) мальчика вырос Петр I. Естественно, толпе не нравилось, что императрица Екатерина I вышла в люди из портомой, что “не прямая царица — наложница”. Петр II был плох тем, что родился от “некрещеной девки”, “шведки”, что “до закона прижит”, да еще и появился на свет с зубами. Об Анне Иоанновне ходили слухи, что ее настоящий отец — немец-учитель и что вообще она — “Анютка-поганка”. О Елизавете Петровне говорили одно и то же лет сорок: “выблядок”, “прижита до закона”, что ей “не подлежит… на царстве сидеть — она-де не природная и незаконная государыня…”. Не успел родиться в 1754 году цесаревич Павел Петрович, как и о нем уже говорили, что он “выблядок”»{30}.

К «непристойным словам» власти относили Шутки и случайно вырвавшиеся слова, связанные с именем или титулом царя, а также различные описки в документах, которые рассматривались как покушение на честь государя и карались смертью[3].

Если «непристойные слова» были сказаны «без хитрости, спроста ума своего», виновных все равно «били кнутом нещадно» или пытали. Сказанное «по пьяному обычаю» подлежало сыску в обычном порядке. Смягчающим обстоятельством для говоривших «непристойные слова» было только юродство или безумие, когда ответчик был «с ума сброден», т.е. был дурачком, с которого спроса нет. Когда воронежский воевода донес в Москву, что «уродливый (юродивый) человек Сенька Чинной говорил непристойные слова» про государя, то из Москвы пришла государева грамота с вопросом и разъяснением: «…тот Сенька уродливый ли человек, а буде по розыску объявится, что уродливый, его отдать в монастырь и смирить; а буде не уродливый — ему за непристойные слова урезать языка».

Дважды доносчики спасали жизнь Петру I.

В ночь на 5 августа 1689 года активно поддерживающий в борьбе за престол царевну Софью и возглавлявший Стрелецкий приказ воевода Федор Щегловитов (Щегловитый, Шакловитый) обратился к группе из примерно 600 стрельцов с дерзкой речью, призывая их к бунту против Петра. Щегловитов обвинял Петра в том, что он вводит немецкие обычаи, одевает войско в немецкое платье, имеет намерение истребить православие, царя Иоанна и всех бояр и в других прегрешениях. Разъяренные стрельцы потребовали, чтоб их вели в Преображенское, чтобы убить Петра, но двое из них, Михаил Феоктистов и Дмитрий Мельнов, успели добраться до царя раньше мятежников и через князя Бориса Алексеевича Голицына открыли Петру заговор. Петр с обеими царицами, с царевной Наталией Алексеевной, с некоторыми боярами, с Гордоном, Лефортом и немногими потешными убежал в Троицкий монастырь (по словам Гордона — без штанов). Перед восходом солнца прискакал Щегловитый с убийцами, но, узнав об отсутствии царя, сказал, что приезжал он будто для смены стражи и поспешил обо всем уведомить царевну. Она не смутилась и не согласилась последовать совету князя Голицына, предлагавшего ей бежать в Польшу.

Из Троицкого монастыря Петр послал в Москву указ к своим боярам и иностранцам быть немедленно к нему с их полками. «По указу явились Стремянного полка полковник Цыклер и пятисотный Ларион Ульфов, да пятидесятник Ипат Ульфов, да с ними пять стрельцов с дополнительным доносом на Щегловитого. Щегловитый и его сообщники отданы были боярам на суд. Четыре дня Щегловитый, ни в чем не признавался, но после нескольких ударов кнутом во всем признался и подал свои показания на письме за своей рукою. Он и двое из его сообщников были колесованы, прочим отрезали язык, других ссылали»{31}.

22 января 1697 года два стрельца пятисотский Ларион Елизаров и пятидесятник Григорий Силин донесли Петру о намерении стрелецкого полковника Ивана Цыклера и его сообщников, окольничего Алексея Соковнина и стольника Федора Пушкина, зажечь дом, в котором находился царь и во время пожара убить его самого. Петр приказал гвардии капитану Лопухину в назначенный час быть с командою в доме заговорщика Соковнина, а сам, не дожидаясь, приехал туда с одним денщиком. Он лично арестовал заговорщиков и нарядил над ними суд из бояр, окольничих и палатных людей. Под пытками Циклер показал, что его к преступному замыслу побудили упреки в старой дружбе с Милославским. На допросе он оговорил царевну Софью, вследствие чего последняя была пострижена в Новодевичьем монастыре, а вырытый труп Милославского, умершего еще в 1685 году, был обезглавлен на плахе во время казни заговорщиков. Головы четвертованных 4 марта 1697 года Цикл ера и его сообщников были воткнуты на «железные рожки» и выставлены на несколько дней на Красной площади[4].

Во время суда над заговорщиками Петр занемог горячкою. Многочисленные друзья и родственники преступников хотели воспользоваться положением государя для испрошения помилования им девяти человек. Но Петр был непреклонен; слабым, умирающим голосом отказал он просьбе и сказал: «Надеюсь более угодить Богу правосудием, нежели потворством»{32}.

В июне 1700 года певчий дьяк Федор Казанцев донес в Преображенский приказ, что его сестра с мужем «живут у книгописца (переписчика книг) Талицкого и слышат у него про государя всякие непристойные слова; да он же, Гришка, режет неведомо какие доски, хочет печатать тетради и, напечатав, бросать в народ». Действия Талицкого власти расценили как призыв к бунту. Перед арестом Талицкий сбежал, приказ о его аресте разослали по всей стране, а за его поимку была обещана громадная по тем временам награда — 500 рублей. Талицкого арестовали через два месяца. Сначала он отказывался от обвинений, но после пытки признался, что составил письмо, в котором говорил о наступлении последнего времени и о пришествии в мир антихриста, под которым действительно разумея царя. Писал он также и другие письма в укоризну государю, советуя народу от него отступить, его не слушать и податей не платить. В тех же письмах он советовал стрельцам воспользоваться случаем, когда Петр пойдет на войну, собраться в Москву и на царство выбрать «князя Михаила», то есть боярина князя Михаила Алегуковича Черкасского, от которого народу будет добро, так как он милостив.

Списки со своих воззваний Талицкий, по его признанию, давал читать своим друзьям и единомышленникам, а некоторые статьи об антихристе и последних временах вырезал на доски, намереваясь отпечатать их и раздать в народ с целью возмутить его на убийство государя. Из признаний Талицкого и из свидетельских показаний выяснилось, что «поносные слова» о государе высказывал он и в устных беседах с разными лицами. Говорил он об этом, например, с тамбовским епископом Игнатием, который, слушая его речи, рыдал, рыдал и над чтением написанного в тетрадях, целовал последние и просил Талицкого дать ему список с них. Выяснилось, что подобная же беседа была у Талицкого с князем Иваном Ивановичем Хованским, также отнесшимся сочувственно к его речам. А некий поп Андрей показал, что Талицкий называл Москву Вавилоном, а государя антихристом и говорил: «Какой он царь, сам людей мучит», а про царевича выразился: «От недоброго корня и отрасль недобрая». Монах Матвей рассказал на допросе, что Талицкий однажды, явившись к нему в келью, говорил: «Что вы спите? пришло последнее время; в книгах пишут, что будет осьмой царь антихрист, а ныне осьмой царь Петр Алексеевич, он-то и антихрист».

Высказываемые Талицким взгляды получили широкое распространение среди старообрядцев и среди некоторых представителей духовенства и боярства. В числе почитателей Талицкого находился и царевич Алексей Петрович.

Суд из бояр приговорил: «Гришку Талицкого казнить смертью, других бить кнутом и сослать в Сибирь; тамбовского епископа Игнатия, расстриженного, сослать в Соловки». Был привлечен к этому делу и князь Хованский, но умер до окончания следствия. Талицкий был казнен на костре, на медленном огне «копчением» вместе с его последователем Иваном Савиным. Их в течение восьми часов обкуривали каким-то составом, от которого вылезли волосы на голове и бороде, а тела стали истаивать, как свечи. Не вытерпев невыносимых мук, Талицкий, к негодованию Савина, терпевшего мучения во имя идеи, покаялся, был снят с костра, вновь допрошен и четвертован. На допросе он признал, что все, чему учил, — ложь.

После казни Талицкого его сочинение стали распространять нелегально в копиях. Оно считалось столь опасным, что по приказу царя в 1703 году митрополит Стефан Яворский издал книгу «Знамения пришествия антихристова и кончины века», разъясняющую ошибочность и греховность взглядов Талицкого{33}. Трагической оказалась судьба одного из видных доносчиков Петровской эпохр, генерального писаря и генерального судьи Запорожского войска Василия Леонтьевича Кочубея (1640—1708 гг.), который сделал донос Петру на гетмана Мазепу, обвинив его в стремлении к измене[5].

В 1706 году гетман говорил Кочубею о своих планах отторжения Малороссии от России. В 1707 году Кочубей передал в Москву устный донос на гетмана через беглого монаха Никанора. Над Мазепой был учрежден надзор, но ничего компрометирующего не обнаружилось.

Петр I не поверил доносчикам, так как считал Мазепу своим близким другом и соратником. Кочубей и Искра были схвачены и привезены в Витебск, где их встретили воеводы Головкин и Шафиров, назначенные для розыска.

В 1708 году Кочубеем был послан второй донос с выкрестом из евреев Петром Яценко. Доносу не поверили, Мазепе сообщили о нем, и он принял меры предосторожности. Третий донос Кочубей послал через полтавского полковника Искру и священника Святайлу, которые передали его Ахтырскому полковнику Осипову, а тот в свою очередь переслал его императору через киевского губернатора князя Д.М. Голицына{34}.

Под пытками Кочубей показал, что оговорил гетмана по злобе. За ложный донос доносчиков приговорили к смертной казни и отправили в село Борщаговку под Белой Церковью, где стоял лагерь Мазепы. Там после допроса 15 июля 1708 года Кочубею и Искре отрубили головы.

Вскоре после казни Мазепа совершил измену, о которой Кочубей и предупреждал Петра. Признаваясь в своей ошибке и называя Кочубея «мужем честным, славныя памяти», Петр приказал возвратить жене и детям несчастного доносчика конфискованные имения «с прибавкою новых деревень».

Как считают историки, инициатором доносов была жена Кочубея. Согласно этой версии, основной причиной доноса стала любовная история гетмана Мазепы и дочери Кочубея Мотри, которая произошла в 1704 году. Будучи вдовцом, Мазепа сватал ее, но родители отказали, так как Мотря была его крестницей. Когда она бежала к Мазепе, гетман неприкосновенно возвратил девушку в дом ее родителей{35}.

В Петровскую эпоху доносительством занимались и пастыри православной церкви, которая, по существу, являлась государственным учреждением и полностью подчинялась самодержцам. Священники рассматривались властью как должностные лица, которые служат государству наравне с другими чиновниками. Они действовали как помощники следователей, увещевали и исповедовали узников, а потом отчитывались об этом в Тайной канцелярии. На роль «исповедников» обычно привлекались проверенные священники из Петропавловского собора. Священный Синод фактически стал филиалом Тайной канцелярии. Там была оборудована тюрьма, где людей держали в таких же условиях, как и в Петропавловской крепости, — в оковах, в темноте, в голоде и холоде. Тюрьмы были также в Соловецком, Суздальском, Спасоевфимьевском, Кирилло-Белозерском и других монастырях. В монастырские тюрьмы узников заключали на длительное время без судебных приговоров — «по высочайшему повелению» и по определению Синода. Наряду с умалишенными, сектантами, «заточенными за поведение не соответствующее их званию» в монастырских тюрьмах содержались также «за ересь», за оскорбление «величества», за клевету и лжедоносы. Так в числе колодников Соловецкого монастыря в 1786 году значился бывший архимандрит Григорий Спичинский, посаженный в 1772 году «по высочайшему повелению как человек непостоянного и дерзкого нрава, также во многих клеветах и неосновательных доносах и ложных разглашениях известный».

Некоторые заключенные в таких тюрьмах содержались прикованными цепями за шею или ногу к стене. Для «соблюдения монастырских правил» заключенных на «лобном месте» (площади в монастыре) палачи в рясах наказывали плетьми, палками и розгами{36}.

Суровым режимом была известна тюрьма при Александро-Невском монастыре, в которой «святые отцы» допрашивали церковников, обвиненных в государственных преступлениях, а потом отсылали их на пытки в Тайную канцелярию. Из Тайной канцелярии в тюрьму Александро-Невского монастыря присылали раскаявшихся после пыток раскольников.

При Петре был принят закон, обязывающий священников под страхом сурового наказания доносить на прихожан, если они заподозрили их в совершении или намерении совершить государственное преступление. Это касалось и информации, полученной священниками на исповеди. Священник, услышавший на исповеди от прихожан признание в совершенном или задуманном преступлении, но сразу же не донесший «куда следует», по закону мог быть подвергнут смертной казни.

Так в 1718 году попа Авраама — духовного отца подьячего Докукина — за недоносительство приговорили к смертной казни, которую заменили наказанием кнутом, урезанием языка, вырыванием ноздрей и ссылкой на каторгу в вечную работу. Оказалось, что на следствии с помощью страшных пыток у Докукина вырвали признание в том, что на исповеди он сказал священнику о своем желании подать царю протест против порядка престолонаследия. Авраама тотчас арестовали{37}.

В 1725 году астраханский священник Матвей Харитонов дал знать властям, что «был у него на духу солдат и сказывался царевичем Алексеем Петровичем». Когда «Алексея Петровича», который оказался извозчиком Евстифеем Артемьевым, схватили, то он показал, что называться царевичем Алексеем его «научал»… сам поп Матвей, которого тотчас же арестовали и заковали в колодки. И лишь на последующих пытках самозванец «сговорил», то есть снял, с попа обвинения. После этого Артемьева увезли в Москву в Преображенский приказ, попа же по-прежнему держали под караулом. Так продолжалось целый год. Астраханский епископ Лаврентий, которому жаловались родственники арестованного попа, писал летом 1725 года в Синод, что попа Матвея нужно «освободить, понеже и впредь кто будет объявлять на исповеди священникам какие царственные дела, то священник, опасаясь такой же беды… о намеренной злобе доносить, бояться будет». Матвея отправили в Петербург, в Синод, но не за наградой, а «дабы обнажить священничество» (то есть лишить сана), так как он обвинен «в важном Ея императорского величества деле».

В 1738 году на допросе в Тайной канцелярии князь Иван Долгорукий показал, что, живя в ссылке в Березове, он исповедовался у местного священника Федора Кузнецова и признался ему на исповеди, что в 1730 году, накануне смерти Петра II, он составил и подписал за умирающего императора завещание. Священник же, отпуская грех князю, сказал: «Бог-де тебя простит!» После признаний Долгорукого попа немедленно допросили, действительно ли он знал о фальшивом завещании, и, убедившись в этом, сурово наказали.

Священники становились жертвами доносов, как и все подданные: их также арестовывали, пытали и казнили. Монашество, ряса, клобук, епископский посох, преклонные года и общепризнанная святость не спасали даже высших церковных иерархов от дыбы и тюрьмы. Священников арестовывали, если они не поминали в церкви имя правящего государя или забывали помянуть Синод, не признавали отмены древнего сана «митрополит», выражали сомнения в справедливости отмены патриаршества, осуждали церковную политику Петра Великого или позволяли себе высказать нечто противоречащее указаниям Синода или царя. Окруженные толпой потенциальных доносчиков-прихожан и завистливыми коллегами, готовыми тотчас донести, такие иерархи страшно рисковали. В Синод и Тайную канцелярию потоком шли изветы о «непристойных словах», о нарушениях в отправлении треб и по другим поводам. Сыск не считался с высоким саном священнослужителя, даже если на него был подан заведомо «бездельный» донос.

В 1725 году посадили в тюрьму архимандрита Иону. Синод вступился за него: «Знатные духовные персоны арестуются иногда по подозрениям и доносам людей, не заслуживающих доверия, от чего не только бывает им немалая тягость, но здравию и чести повреждение». Обращение это не помогло — Иона из тюрьмы не вышел.

В 1730 году воронежский епископ Лев Юрлов отказался читать в церкви указ о восшествии на престол императрицы Анны Иоанновны и, наоборот, приказал молиться о «благочестивой нашей царице и великой княгине Евдокии Федоровне» — первой жене Петра I, сосланной им в монастырь. За это его по доносу арестовали, лишили епископского посоха и на десять лет заточили в дальний северный монастырь. Тогда же архиерей Лаврентий подвергся ссылке за то, что «о здравии Ея величества (императрицы Анны) многолетия петь не велел».

Служителей культа было запрещено пытать, но это затруднение легко преодолевалось. По требованию Тайной канцелярии Синод присылал попа для расстрижения преступника. Священник или монах, которому за несколько минут срезали волосы и брили лицо, становился «расстригой», и никаких проблем с пытками не возникало. «О нем объявить в Синоде… и когда с него то (Сан) сымут, указал Е. в. накрепко пытать», — так распорядился Петр I об архимандрите Гедеоне. Приговоры сыскных органов о лишении сана и наказании церковников подлежали обязательному исполнению Синодом. Можно было считать милостью, если государь позволял наказывать преступника, не расстригая его, или отдавал его в руки церковного суда.

В 1763 году Екатерина II, возмущенная просьбами о прощении архиепископа Ростовского Арсения Мациевича, вставшего на защиту церковной собственности, с раздражением писала А.П. Бестужеву-Рюмину, который просил государыню снизойти к сединам и сану Арсения: «Не знаю, какую я б причину подала сумневаться о моем милосердии и человеколюбии. Прежде сего и без всякой церемонии и формы не по столь еще важным делам преосвященным головы секали…» В этих словах ясно выражена позиция самодержцев в отношении церкви и ее иерархов. Доносительство процветало и при преемниках Петра. В мемуарах графа Эрнста Миниха, начинавшего свою карьеру в тридцатых— сороковых годах XVIII века при императрице Анне Иоанновне, подчеркнуто: «Ни при едином дворе, статься может, не находилось больше шпионов и наговорщиков, как в то время при российском. Обо всем, что в знатных беседах и домах говорили, Бирон (фаворит императрицы. — В. И.) получал обстоятельнейшие известия. И поскольку ремесло сие отверзало путь как к милости, так и к богатым наградам, то многие знатные и высоких чинов особы не стыдились служить к тому орудием».

Сама государыня императрица Екатерина Великая не брезговала читать переписку своих подданных и приговаривала при этом: «А мне любопытно, что Новиков пишет Радищеву или наоборот». Дело помещицы Салтычихи во времена Екатерины также началось с доноса. Измученные пытками и издевательствами изуверки шестеро ее дворовых отправились в Сенат доносить на помещицу. Узнав об этом, Салтычиха выслала в погоню своих людей, которые почти настигли доносчиков, но те «скорее добежали до будки (полицейской) и стали кричать “Караул!”» Дело получило огласку, и скрутить доносчиков и доставить их домой слуги Салтычихи уже не могли. Полиция арестовала челобитчиков и отвезла на съезжий двор. Через несколько дней Салтычихе удалось подкупить полицейских чиновников, и арестованных ночью повели якобы в сенатскую контору. Когда крестьяне увидели, что их ведут к Сретенке, то есть к дому помещицы, то они стали кричать «Дело государево!». Конвойные попробовали их успокоить, но сами испугались ответственности и отвели арестованных обратно в полицию. После этого делу о страшных пытках и убийствах был дан ход.

О готовящемся перевороте и покушении на него Павлу I (1796—1801 гг.) стало известно из анонимного доноса. Историки считают, что возможно, донос царю написал В.П. Мещерский, в прошлом шеф Санкт-Петербургского полка, квартировавшего в Смоленске, а возможно — генерал-прокурор П.Х. Обольянинов. Павел пришел к выводу, что «хотят повторить 1762 год», когда в результате переворота, организованного Екатериной II, от власти был отстранен и после этого подозрительно быстро умер внук Петра I император Петр III. Современник Чарторыйский пишет: император Павел I спросил во время аудиенции у военного губернатора Санкт-Петербурга Петра Людвига фон дер Палена (в России — Петр Алексеевич): «Знаете ли вы, что против меня составлен заговор?» Пален улыбнулся и ответил: «Конечно — я ведь сам его возглавляю. Не тревожьтесь, государь, мне все известно»{38}. Этот ответ и добродушная улыбка генерал-губернатора совершенно успокоили Павла. Пален добился от императора Павла I письменного повеления арестовать наследника престола и показал его Александру Павловичу, чтобы побороть его колебания в заговоре. Император напрасно успокоился, Пален не врал. Он действительно был одним из руководителей заговора, и поэтому заговор удался. Объяснимо спокойствие и самообладание Палена, узнавшего о появлении доноса о заговоре. Он знал, что в России, где доносчики на каждом шагу, обязательно донесут. Недаром он говорил, что тайные общества не имеют смысла, ибо из двенадцати их членов один обязательно предаст. При этом он ссылался на весьма авторитетный источник, о котором уже говорилось выше, — на Священное Писание.

Доносчиками нередко становились родственники, близкие друзья и соседи. Мужья сообщали о «непристойных словах» своих неверных жен. Отцы доносили на детей, дети на отцов, братья на братьев. Много доносов поступало от жен на мужей, которых не любили и от которых терпели побои и издевательства. Так посадская женка Февронья кричала «слово и дело» на собственного мужа и объяснила на допросе это тем, что «не стерпела от мужа побои». Дворовый человек Сергей Алексеев был взят в Тайную канцелярию по доносу своей жены, которая «известила» сыск, что ее муж обозвал великого князя Петра Федоровича дураком.

Чтобы избавиться от мужей, жены обвиняли их даже в колдовстве, волшебстве и еретичестве — преступлениях, караемых сожжением заживо. Один из таких доносов сделала молодая женщина Варвара Ярова, которая 5 августа 1732 года явилась в церковный суд — Симбирскую ратушу и поведала заседателям о странном поведении мужа, посадского человека Якова Ярова, за которого она вышла замуж полгода назад «неохотой», под давлением родителей. Странность и загадочность в муже она стала замечать, как только они стали жить вместе. С первого дня супружества муж по вечерам надолго стал удаляться в свою комнату, чем вводил супругу в недоумение и любопытство. Супруга стала подглядывать за мужем, и для этого даже сучок в перегородке вынула. Она видела, как при свете свечей и лучин Яков бормотал что-то себе под нос, перетирал в ступе какие-то травы, пересыпал семена и занимался, по мнению жены, колдовством. Не раз она видела в его руках и колдовскую книгу, а однажды увидела даже человеческие кости. Варвара стала бояться спать с мужем в одной кровати и с той поры ни одной ночи спокойно не спала, страшные видения стали подступать к ней во сне, мучили сердцебиение и приливы крови к затылку. Так продолжалось длительное время. Из-за страха Варвара Ярова обратилась с доносом на мужа к своему духовнику, священнику Никите Андрееву, а потом к другому иерею, Никифору Епифанову. Духовные особы нашли в действиях Ярова признаки преступления и посоветовали: «Чтобы не остаться ей (обвиненной) вместе с мужем ея в таком еретичестве, нужно обо всем донести начальству». Извет Варвары Яровой был запротоколирован, ее отпустили домой и наказали хранить все в тайне.

На следующий день несколько земских представителей тайно пробрались в дом Ярова и спрятались на чердаке. Они решили убедиться в колдовских действиях Якова и застать его на месте преступления. С помощью Варвары представители через отверстие в перегородке увидели, что «колдун» действительно бормотал заговоры, перебирал травы, и когда он взял в руки книгу и подошел к свечам, они набросились на него и, завернув руки за спину, связали. Потом они учинили в комнате обыск, изъяли книги еретического содержания, прихватили зелье и доставили все в ратушу. В тот же вечер Ярова обвинили в ереси и колдовстве и допросили. Все его показания записывали в отдельную тетрадь. На следствии Яков сообщил, что лечил людей по их просьбе и назвал имена пациентов. О том, что травы и заклинания способны излечить многие болезни, он стал замечать еще в молодости, постепенно стал разбираться во многих травах и собирал их летом и осенью. Он не раз и сам прибегал к лекарственному зелью, когда его мучил какой-нибудь недуг. В округе Яков прослыл хорошим знахарем. К нему шли люди, и он никому не отказывал. Бывало, и сам навещал больных, лечил от всех болезней, некоторых даже избавил от безумия.

Вызванные на допрос пациенты Ярова охарактеризовали его положительно. Все они показали, что никаких волшебных действ он над ними не совершал, еретических книг не видели, а читал Яков над ними три молитвы, которые напечатаны в требнике в чине крещения, и запретительную молитву от бесов и злых духов, а также давал пить травные настои. Эти показания были приобщены к делу, но никакого влияния на дело Ярова не оказали. А оно велось явно с обвинительным уклоном. Дело в том, что в 1731 году в России вышел указ государыни Анны Иоанновны: «О некоторых людях, которые, забыв страх Божий, показывают себя, будто они волшебства знают и обещаются простым людям чинить всякие пособы, чего ради те люди призывают их к себе в домы и просят их о всепомоществовании в злых своих намерениях…» И каралось такое «преступление» смертной казнью.

Для того чтобы уличить злодея, ему устроили очную ставку с женой. Варвара неуступно стояла на своем: «и волшебства еженощно устраивал, и заговоры накладывал и еретичество за ним признает издавна и в такой силе, как раньше показывала». Положение Ярова усугубил приходский священник, показавший, что он «на исповеди у него не был, в своем еретичестве ему не каялся и Святых Тайн не приобщался».

«О волшебстве и еретичестве» сообщили в канцелярию Казанской губернии, и та уведомила об этом Правительствующий сенат. Якова Ярова, возложив на него оковы, поместили в провинциальную тюрьму. В сырой тюрьме Ярову провел почти четыре года. Он почти ослеп и разбух от водяной болезни. Узников в те времена не кормили, они существовали на подаяние. Беглые крестьяне, базарные тати, разбойники в сопровождении караульного ходили за милостыней на торжище и в богатые дома горожан. Еретика за милостыней не выпускали, и он питался тем, что ему бросали узники.

Следствие с допросами, избиениями и пытками длилось почти четыре года, и за его ходом следили в Петербурге. Яров повторял, что просто лечил людей, не применяя никаких колдовских сил и не нарушая Закона Божьего. Он долго стоял на своем, но в конце концов не выдержал пыток, отрекся от своих прежних показаний и признался, что имел он у себя книгу волшебную девять лет и по ней всегда святотатственные действа чинил, познал эту книгу и «отрекся от истинного Бога, но от Христа он вовсе не отрекался». По этому самому учению «он дьявола и сатану чтит и теперь владыками их признает и клянется ими».

На основании указа государыни Анны Иоанновны Казанская Губернская Канцелярия вынесла свой вердикт: «Казнить еретика Якова Ярова смертью сожжением». 18 марта 1736 года Яков Яров был сожжен на центральной площади Симбирска в присутствии множества народа. Перед смертью он отказался от исповеди. Говорят, что сгорая заживо, он даже не вскрикнул. Наверное, Бог избавил его от боли, потому что он не был грешником{39}.

На отставного флотского капитан-поручика Александра Артемьевича Возницына донос в отступничестве от православия учинила его супруга Елена Ивановна (урожденная Дашкова). Александр Возницин в 1717 году окончил морскую академию, служил на флоте и по решению Правительствующего сената от 2 октября 1735 года был «от дел отставлен и отпущен в дом во все». Он был довольно зажиточным помещиком: от покойных родителей ему достались имения под Москвой с 370 четями пашни и 962 душами крестьян. Возницын, однако, заниматься хозяйством не пожелал и не возражал, когда Матрена Синявина, сославшись на безумие сводного брата «по силе указа 1723 года, до освидетельствования дураков касающегося», взяла под опеку все его недвижимое имущество, исключая село Непейцино Коломенского уезда с 30 крепостными душами, полученное им в приданое после женитьбы. Этим Александр вызвал негодование супруги, с которой они и без того жили в постоянной вражде. В 1733 году Александр даже вознамерился развестись с женой, о чем подал прошение и ждал решения Духовной консистории.

В историческом романе Леонтия Раковского «Изумленный капитан» (1936 г.) о Возницыне говорится: «Он на всех языках книги читает. С иноземцами любит беседовать. Бывало, в Астрахани перса ли, татарина ли в гавани встретит, — к себе позовет, расспрашивает: как они живут да какой у них Закон? Эти годы здесь, в Москве, жили — в Немецкую слободу часто ездили. К нам, в московский дом, жидовин один со Старой Басманной часто хаживал. Целый вечер, бывало, с Александром Артемьевичем говорят». Этим жидовином был Борух Лейбов. По рассказам крепостного человека Возницына Александра Константинова, в июле 1736 года барин наказал ему отправиться в Немецкую слободу, сыскать там «ученого жида» и уговорить его к нему в гости пожаловать, что он, Константинов, в точности и исполнил. Историки уверяют, что Лейбов чуть ли не силой заставил Возницына принять иудаизм, а тот, «не отличавшийся ни умом, ни образованием», поддался его уговорам. Однако есть все основания полагать, что Возницын принял иудейскую веру не «по коварственным наговорам жида Боруха Лейбова», как об этом будут писать в официальных документах, а по собственному разумению. При этом он ясно понимал, как будет воспринят этот его шаг окружающими, и по возможности пытался себя обезопасить. Так, направляясь в декабре 1736 года в Польшу «к лучшему познанию Жидовского закона», он объявил домочадцам, что едет к тамошнему искусному лекарю, дабы тот излечил его от недугов.

Из материалов дела следует, что, оказавшись в польском местечке Дубровна, Возницын поселился в доме сына Боруха. Он настоятельно просил Боруха о своем переходе в иудаизм и желал совершить обрезание, о чем «согнув руки свои, присягал». Лейбов, вняв его просьбам, призвал «жидов трех человек», среди коих находился и моэль, «который от Рабинов, то есть Жидовских судей благословен на обрезание рождающихся… младенцев». После сего была совершена бритмила (обрезание), и Возницын, вступивший в союз с праотцом Авраамом, на радостях пожаловал моэля 10 рублями. И «все означенные Жиды с оным Борухом и сыном его по Жидовскому обряду обедали, а он, Возницын, от обрезания изнемог и лежал в постели своей». При этом «Жидовские шабасы (соблюдал) и богохульные противные о Христе Господе Боге слова… он, Возницын, произносил».

Когда Возницын вернулся из Польши в Москву, его отношения с женой еще более обострились. Елена Ивановна злобилась на «немалые мучительства» и «нестерпимые побои», учиненные ей благоверным. К тому же она опасалась остаться без средств в случае развода. Так или иначе, у нее были все основания избавиться от супруга. Поэтому в доносе, поданном 4 мая 1737 года в канцелярию Московского Синодального правления, Елена Ивановна постаралась достаточно полно описать все «преступления» мужа. В доносе говорилось, что муж ее, Возницын, креста нательного давно не носит, и вообще, «оставя святую православную греческого исповедания веру, имеет веру жидовскую и никаких господских праздников не почитает. И в страстную седмицу употреблял себе в пишу пресные лепешки и мясо баранье….А оной же муж в молитву имеет по жидовскому закону, оборотясь к стене… Он жидовский шабас содержал и мыслил тем умаслить Бога, живность по жидовскому закону резал… Опресноки по жидовскому закону пек и ел». И из семейной, передававшейся из рода в род «Псалтыри Доследованной» с изображением Спаса нашего Иисуса Христа и прочих святых злодейски страницы вырвал, а иные гравюры кощунственно подскоблил. Носил с собой какую-то жидовскую молитву и никогда с ней не расставался. Сообщила она и о разрушенной часовне, и о надругательстве над иконами. Но, главное, муж ее «от жидов обрезан, а больше из тех жидов имел он дружбу с жидом Ворохом Глебовым». При этом в доносе Возницына сообщила неопровержимое доказательство его еврейства: «до отъезда (в Польшу) повреждения (у него) не видала, а после приезда повреждение на тайном уде усмотрела, да и потому обрезан и явно себя изобличает». Еврейство Возницына подтвердил и один из его слуг, показавший, что барин заставлял его молиться «по-жидовски». Бывший духовник Возницына, московского Благовещенского собора священник Михаил Слонский, показал, что он годами не исповедуется и не причащается и что вместо слов раскаяния услышал от сего раба божьего беззастенчивую проповедь жидовства. Александр распространялся о том, что «знает, как Бог нарицается различными именами еврейскими, да еще знает, как похвалы его Бога поеврейски хвалят и величают, и что значит имя ангел, и что аллилуйя, и что аминь, библия, вседержитель, и как псалтырь прямо сказать знает». Он также дал православному пастырю «жидовскую молитву своеручного ж их писания».

Делу о «совращении отставного капитан-поручика Александра Артемьева сына Возницына в жидовскую веру откупщиком Ворохом Лейбовым» был дан ход. «Преступников» схватили и препроводили в Санкт-Петербург с предписанием содержать в кандалах «под самым крепким арестом». Фигурантами по делу проходили 20 человек. Следствие вел начальник Канцелярии тайных розыскных дел генерал А.И. Ушаков под пристальным вниманием государыни, которая в этом богопротивном деле видела вопиющее беззаконие и опасность для Христовой веры. Особое внушение сделала Анна Иоанновна караульным: «Дабы (сии преступники) от жидов каким воровским способом или происком выкрадены или через взятку перекуплены не были!»

Все крепостные Возницына подтвердили то, что барин их и богохульные речи говорил, и иконы не почитал, а Сашка Константинов вспомнил, как в Дубровне сын Лейбова, Меер, ему сказал: «как де твой помещик обрежется, то де будет у нас великое веселье». Тем самым факт обрезания слуга прямо подтвердил. Возницын поначалу отвергал все обвинения и не каялся ни в чем, «учинив умышленное запирательство». Однако после того как заплечных дел мастера на дыбу его подняли, признался в том, что обрезание «учинил по своевольному желанию» и «о содержании Жидовского закона присягал», и «произносил важные и Церкви Святой богохульные слова». Только одно последнее деяние считалось страшным каноническим грехом и каралось самым суровым образом. В 1-й главе 1-го пункта Соборного уложения 1649 года, действовавшего и в первой половине XVIII века, было сказано: «Будет кто иноверцы или и Русской человек возложит хулу на Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа или на родившую его Пресвятую Владычицу нашу Богородицу и Приснодеву Марию, или честный крест, или на Святых его угодников, и того богохульника, изобличив, казнити, сжечь».

Борух Лейбов также все отрицал, признав лишь то, что вел с Возницыным разговоры о Боге и сличал с ним тексты Библии и Торы. На вопрос, не совращал ли он Возницына в иудейство, Лейбов ответил: «Того не было. В наш Закон его никто не принял бы — у нас строго запрещено в иудейскую веру переманивать. И как господин Возницын мог перейти в нашу веру, не зная всех наших установлений. А их 613. Но кабы и выучил он все установления, все едино — ни в Польше, ни в Литве принять в наш Закон никого не могут, а только в Амстердаме. Так установлено от наших статутов». Дело было передано в Сенат, а затем в Юстиц-коллегию, которая постановила «произвести указанные розыски, для того, не покажется ли оный Борух и с ним кого из сообщников в превращении еще и других кого из благочестивой, греческого исповедания веры в жидовский закон». Лейбова решили также подвергнуть пытке, однако государыня неожиданно распорядилась: хотя Борух Лейбов по силе совершенных им преступлений и подлежит допросу с пристрастием, чинить того не надобно. Ибо в противном случае из его «переменных речей» могут произойти нежелательные для интересов государства последствия. Историки, называя такое решение удивительным, высказывают версию, что его инициатором был фаворит императрицы герцог Курляндский Эрнст Иоганн Бирон, который якобы находился под влиянием своего любимца Леви Липмана. Было известно, что Липмана и Лейбова связывали самые тесные отношения, в том числе и предпринимательские. И Бирон будто бы убоялся того, что поднятый на дыбу Борух Лейбов наболтает что-то лишнее об их с Липманом финансовых делах, и потому-то и замолвил о нем слово. Однако обратившийся за помощью к Бирону Липман мог руководствоваться также и чувством сострадания к попавшему в беду соплеменнику.

Несмотря на обнадеживающую поддержку, судьба Лейбова была предрешена. В том же Соборном уложении нашлась статья и для него: «А будет кого басурман какими-нибудь мерами или насильством или обманом русского человека к своей басурманской вере принудит, и по своей басурманской вере обрежет, а сыщется про то допряма, и того басурмана по сыску казнить, сжечь огнем безо всякого милосердия».

В решении Юстиц-коллегии о казни Лейбова просматривается явная несообразность. Признав, что Возницын «отпал» от православной веры и признал жидовский закон «самовольно», то есть без всякого принуждения к тому насилием или обманом, Юстиц-коллегия тем не менее постановила подвергнуть Боруха казни, т.е., по существу, признала его виновным в принуждении Возницына к жидовской вере. Искать логику в действиях замшелых ортодоксов бессмысленно. На самом же деле «вина» Лейбова состояла лишь в том, что он, видя твердое желание Возницына принять еврейство, не отказал ему в просьбе и помог совершить гиюр (процесс перехода в иудаизм).

Монаршая резолюция гласила: «Дабы далее сие богопротивное дело не продолжилось, и такие, богохульник Возницын и превратитель в Жидовство жид Борох других прельщать не дерзали: того ради за такие их богопротивные вины, без дальнего продолжения, по силе Государственных прав, обоих казнить смертью и сжечь, чтоб другие смотря на то невежды и богопротивники, от Христианского закона отступать не могли и в свои законы превращать не дерзали»{40}.

В июле 1738 года на фасадах домов и фонарных столбах Санкт-Петербурга можно было увидеть объявление: «Сего июля 15 дня, то есть в субботу, по указу Ея Императорского Величества имеет быть учинена над некоторым противу истинного Христианского закона преступником и превратителем, экзекуция на Адмиралтейском острову, близ нового гостиного двора. Того ради публикуется сим, чтоб всякого чина люди, для смотрения той экзекуции сходились к тому месту означенного числа по утру с 8 часа». Так были сожжены заживо «преступник» — отрекшийся от православия отставной капитан-поручик Александр Артемьевич Возницын и «превратитель» — еврей-откупщик Борух Лейбов, якобы обративший его в иудаизм.

От их мученической смерти выиграла лишь вдова Елена Возницына, которая «в награждение за правый донос» на мужа получила часть оставшегося после него имущества, а также «100 душ с землями и с прочими принадлежностями».

За «святую» православную веру пострадали не только принявший иудаизм Возницын и «превратитель» Борух Лейбов. В том же 1738 году в Екатеринбурге по доносу был сожжен татарин Тойгильда Жуляков, который выкрестился в православие, а потом возвратился в ислам. Приговор «неверному» гласил: «Велено тебя, татарина Тойгильду, за то, что ты, крестясь в веру греческого вероисповедания, принял снова магометанский закон и тем не только в богомерзкое преступление впал, но яко пес на свои блевотины возвратился и клятвенное свое обещание, данное при крещении, презрел, чем Богу и закону его праведному учинил великое противление и ругательство, на страх другим таковым, кои из магометанства приведены в христианскую веру, при собрании всех крещеных татар велено казнить смертью — сжечь»{41}.

В первой половине XIX века несколько доносчиков практически одновременно сделали доносы на декабристов. За несколько дней до восстания Николай I был предупрежден о намерениях тайных обществ начальником Главного штаба И.И. Дибичем и декабристом Я.И. Ростовцевым. Кроме того, доносы на организаторов и участников восстания подали также Шервуд и Майборода.

Иван Иванович Дибич-Забалканский (при рождении Иоганн Карл Фридрих Антон фон Дибич) (1785—1831 гг.) — уроженец Пруссии, граф, последний представитель рода Дибичей, российский генерал-фельдмаршал, полный кавалер ордена Св. Георгия. Отличился во многих сражениях в Отечественную войну 1812 года. Дибич играл заметную роль в войне с Наполеоном, участвуя в битвах при Аустерлице и Прейсиш-Эйлау Он отличился также в сражениях при Дрездене, Кульме и Лейпциге, в 1814 году — в боях под Ла-Ротьером и Арсисюр-Об. В 1824 году Дибич стал начальником главного штаба; в 1825 году сопровождал Александра I в Таганрог и присутствовал при его кончине, а при вступлении на престол императора Николая заслужил его расположение донесением об открытии заговора декабристов. Большинство заговорщиков находилось во 2-й армии, и Дибич лично принял меры к аресту важнейших из них. Он возглавил подавление восстания в Польше в 1831 году. Закончить войну взятием Варшавы Дибич не успел; в ночь на 29 мая 1831 года, в с. Клешеве, близ Пултуска, он скончался от холеры{42}.

За две недели до восстания прапорщик Яков Иванович Ростовцев (Ростовцов) (1803—1860 гг.) направил Николаю письмо, в котором предупреждал, что многие не согласятся с его воцарением и выступят против него с оружием в руках. Он просил Николая отказаться от престола, а если это невозможно, то чтобы сам наследник престола Константин объявил публично, что передает ему власть. В письме он не назвал ни одного имени. Он считал восстание против царя несовместимым с дворянской честью, и о том, что он отправил такое письмо, сообщил и декабристам. Ростовцев не преследовал никакой личной цели и отметил в письме Николаю, что даже если его действия и сочтут похвальными, просит никак его не награждать. Генерал-адъютант Ростовцев оказался впоследствии одним из ведущих государственных деятелей России, готовящих и осуществивших уничтожение крепостного права. В начале 1857 года он был назначен членом негласного комитета (с 1858 года — главный комитет) по крестьянскому делу и был одним из трех членов образованной при комитете комиссии для рассмотрения поступающих предложений, проектов и записок. Он принял это назначение вследствие настояний государя, желавшего иметь в комитете лицо, пользовавшееся полным его доверием. Отправившись летом того же года в заграничный отпуск, Ростовцев посвятил свой досуг изучению крестьянского вопроса и после того радикально изменил свои взгляды на реформу. По возвращении в Россию он стал сторонником освобождения, каким его понимали лучшие деятели крестьянской реформы. Свои мысли Яков Ростовцев изложил в четырех письмах, написанных им государю из Вильдбада, Карлсруэ и Дрездена. Извлечение из этих писем, сделанное самим Ростовцевым, обсуждалось главным комитетом под личным председательством государя, в том же духе были составлены и правила, данные в руководство комитету. Когда в начале 1859 года была учреждена редакционная комиссия, Ростовцев был назначен ее председателем. На первых заседаниях комиссии Яков Иванович подробно изложил свои мысли об основных положениях реформы: «Никто из людей мыслящих, просвещенных и отечество своё любящих, — писал он, — не может быть против освобождения крестьян. Человек человеку принадлежать не должен. Человек не должен быть вещью».

Его предложения по освобождению крестьян с землей, выкупу земель при посредстве правительства, сокращению по возможности времени переходного состояния, переводу крестьян с барщины на оброк и самоуправлению освобожденных крестьян были одобрены императором. Яков Иванович Ростовцев умер 6 февраля 1860 года, не успев завершить реформы, хотя главные части проекта «Положения о крестьянах» были уже разработаны. Составленная им перед смертью для государя записка по крестьянскому делу послужила по Высочайшему повелению наставлением для дальнейшей деятельности редакционной комиссии под председательством графа Панина.

После издания Манифеста об отмене крепостного права от 19 февраля 1861 года по Высочайшему повелению императора Александра II на гробницу Ростовцева была возложена золотая медаль, установленная за труды по освобождению крестьян. Вдова Ростовцева и здравствующие на этот момент сыновья с их нисходящими потомками были возведены в графское достоинство Российской империи{43}.

Унтер-офицер Шервуд Иван Васильевич (1798—1867 гг.) вошел 6 круг офицеров — членов Южного общества и написал письмо знакомому для передачи Александру I. В письме Шервуд сообщал о планах заговорщиков. После этого он был вызван к А. А. Аракчееву, к которому был доставлен с фельдъегерем 12 июля 1825 года. На другой день его привезли в Петербург к генералу Клейнмихелю, через которого Шервуд был представлен Александру I. Вернувшись на юг после своего доноса, он по заданию Александра I продолжал шпионскую деятельность и через прапорщика Нежинского конно-егерского полка Федора Вадковского, к которому вошел в полное доверие, был принят в Южное общество. Сообщив Аракчееву все, что удалось узнать о программе, составе и целях декабристов, Шервуд 10 ноября получил от И.И. Дибича из Таганрога приказ действовать самым энергичным образом. 18 ноября он послал Дибичу подробный рапорт о достигнутых результатах. После восстания Шервуд был переведен в лейб-гвардии Драгунский полк и в январе 1826 года произведен в прапорщики. В апреле 1826 года Николай I своим указом Сенату «в ознаменование особенного благоволения нашего и признательности к отличному подвигу, оказанному против злоумышленников, посягавших на спокойствие, благосостояние государства и на самую жизнь блаженные памяти государя императора Александра I» высочайше повелел Шервуду впредь именоваться «Шервуд-Верный». В июне 1826 года он был произведен в поручики. В июле 1826 года был утвержден герб Шервуда, где в верхней половине щита были изображены вензель Александра I в лучах, под двуглавым орлом, а в нижней — рука, выходящая из облаков, со сложенными для присяги пальцами. Шервуд не пользовался расположением своих товарищей, среди которых получил прозвища «Шервуда-Скверного» и «Фидельки». 30 августа 1833 года 35-летний Шервуд был произведен в полковники{44}. Доносчиком декабристов оказался и Аркадий Иванович Май-борода (1798—1845 гг.). В апреле 1820 года он стал гвардейским подпоручиком, однако в мае того же года покинул гвардию после совершения растраты 1000 руб., получил чин штабс-капитана и оказался вновь в армии. В мае 1822 года Майборода появился в Вятском пехотном полку, которым командовал Павел Пестель, где получил под свою команду 1-ю гренадерскую роту. В 1823 году он получил чин капитана и орден Св. Анны 3-й степени. В августе 1824 года был принят в Южное общество декабристов, был приятелем Пестеля. 25 ноября 1825 года он сделал на декабристов донос на высочайшее имя через генерал-лейтенанта Рота, который отправил его в Таганрог на имя Дибича, а затем дал подробные показания. В январе 1826 года Майборода был переведен в лейб-гренадерский полк и высочайше награжден 1,5 тыс. рублей. Участвовал в русско-персидской войне, в частности в штурме Аббас-Абада и Эривани. За участие в штурме Эривани награжден в 1828 году орденом Св. Анны 2-й степени, а по итогам военной кампании получил персидский орден Льва и Солнца. В 1831 году, будучи подполковником, участвовал в подавлении польского восстания, в частности в штурме Варшавы. В 1832 году участвовал в войне с горцами на севере Дагестана, за что в 1833 году награжден орденом Св. Анны 2-й степени с императорской короной. В 1833 году вышел в отставку по болезни, но вскоре вернулся в армию. В 1836 году награжден орденом Св. Станислава 2-й степени. В 1841 году получил чин полковника. Крестным отцом дочерей Майбороды, Екатерины и Софьи, был Николай I.

По случаю рождения каждой из них Майборода высочайше награждался перстнем с бриллиантами. Он также регулярно получал от императора деньги и высочайшие благоволения.

В 1841—1844 годах Майборода командовал разными полками, в 1844 году отставлен от командования полком и через несколько месяцев уволен в отпуск по болезни на 8 месяцев. В 1844 или 1845 году погиб в Темир-Хан-Шуре — покончил с собой либо был убит{45}.

В истории российского доносительства свой след оставили многие «яркие» доносчики вроде тобольского казака Григория Левшутина, который вошел в историю России как бескорыстный доносчик-страдалец по политическим делам. Свою карьеру он начал в 1713 году, когда по дороге из Москвы в Тобольск познакомился с двумя раскольниками, которые свели его в одном из керженских скитов с «учителем» Кузьмой Андреевым, проповедовавшим явление антихриста — Петра I и уверявшим, что только сохранившие свои обряды истинные христиане «души спасут». «Старая вера» казака-бродягу не прельстила: он обокрал приютивший его скит — но попался, был бит и изгнан. После этого Левшутин и донес нижегородскому губернатору А.П. Измайлову: «И я, раб государев, услышав от тех раскольников такое великое страшное дело, с ними пошел в согласие для того, чтобы истинно от них уведать: сколько у него, Кузьмы учителя, их в собрании»{46}.

Весной 1714 года военные команды арестовали многих раскольников и их вожака. Началось следствие, на котором несколько арестантов подтвердили показания доносчика. Левшутина, сидевшего в остроге вместе с оговоренными им раскольниками, отпустили на поруки — но губернатор внезапно заболел, а ведущие следствие чиновники стали «волочить» дело. После взяток со стороны оставшихся на свободе старообрядцев доносчика опять посадили и стали уговаривать отказаться от извета за солидное вознаграждение, но он категорически отказался. Левшутин дождался вмешательства столичных властей. Вместе с обвиняемыми по делу он оказался в Преображенском приказе, где всех фигурантов дела подвергли пыткам. Доносчик выдержал положенные три пытки, и следствие взялось за раскольников. Но на этот раз староверы держались стойко, вынесли страшное истязание по 30, 40 и 41 удару и вину свою отрицали. После пыток «учитель» Кузьма и большинство его учеников умерли, не сознавшись. Доносчик в такой ситуации мог быть признан виновным, но ему повезло — последний оставшийся в живых раскольник Кузьма Павлов перед смертью признался следователям: «Как сидели они в Нижнем в тюрьме все вместе, и тогда тот Кузьма Андреев заказывал им, чтоб они про учение его и вышеписанные слова на него не сказывали….А ныне, будучи в болезни, памятуя смертный час, ту свою вину и объявляю».

После этого Левшутин многократно выступал в качестве изветчика, информируя власти об очередном «преступнике». Материал для доносов он отыскивал, как правило, среди арестованных за преступления: ходил по тюрьмам и острогам, заводил беседы с арестантами, искусно выспрашивал у них подробности, а потом доносил на них. Во время следствия он подвергался многочисленным пыткам кнутом и подъемам на дыбу. «Доведя» донос, то есть подтвердив его достоверность своей кровью и отправив очередную жертву на виселицу, плаху или в ссылку, он выискивал новую жертву. В 1721 году он даже выкупил себе место конвоира партии арестантов. В итоге этой «экспедиции» он сумел подвести под суд всю губернскую канцелярию в Нижнем Новгороде. Умер этот любитель розыска в 1727 году, находясь под очередным следствием по делу о «непристойных словах» крестьянина Федора Ошуркова и на предсмертной своей исповеди подтвердил обвинение против своей последней жертвы.

Яркой личностью и головной болью для сибирской администрации в середине XVIII века был Иван Турченинов. Он, еврей Карл Левий, турецкоподданный, был взят в плен под Очаковом и сослан на Камчатку за шпионаж. Там перейдя в православие, он прижился в Сибири и стал одним из самых знаменитых доносчиков XVIII века. Он донес на всю сибирскую администрацию во главе с губернатором, убедительно вскрыл все «жульства» и чудовищные злоупотребления сибирских чиновников. За свои труды он удостоился чина поручика и награды в 200 рублей. Специальная комиссия разбирала доносы Турченинова на сибирскую администрацию двадцать лет!

Власти стремились сохранять кадры доносчиков. В указе Сената 1711 года отмечалось, что «надлежит, как возможно, доносителей ограждать и не объявлять о них, чтоб тем страхом другим доносителям препятствия не учинить, а кого из доносителей по необходимой нужде и приведется объявить, и о том доносить… Правительствующему Сенату, а, не донесши о них не объявлять». Однако доносчики должны были «обличать» преступников при ведении следствия, и это усложняло их «ограждение».

По объявлению «слово и дело» арестовывали как обвиняемого в преступлении, так Доносчика и указанных им свидетелей. Расследование продолжалось месяцами, и все это время арестованные могли сидеть в тюрьме.

Следствие по делам о политических преступлениях включало несколько этапов. Первым этапом следствия был «роспрос», который начинали с изветчика. Он давал присягу: клялся на Евангелии и целовал крест, обещая говорить только правду, а за ложные показания нести ответственность вплоть до смертной казни. Со слов изветчика следователи записывали в протокол его имя, прозвище (фамилию), имя отца, «из каких чинов», состояние, возраст, место жительства, вероисповедание (раскольник или нет). Далее в протокол вписывалась суть извета, начинавшаяся словами «Государево дело за ним такое…»{47}.

Главной обязанностью изветчика на следствии являлось доказать («довести») извет, поэтому он еще назывался «доводчиком». За «недоведение» извета по государственным преступлениям доносчику в начале XVIII века грозила смертная казнь. Изветчик должен был доказать извет с помощью фактов и свидетелей. При этом он должен был точно описать преступную ситуацию и точно воспроизвести сказанные ответчиком «непристойные слова» — излагать «слово в слово» и «подлинно».

После изветчика в «роспрос» попадал ответчик. На первом допросе его предупреждали об ответственности за дачу ложных показаний и брали с него расписку-клятву. Ответчик редко сразу подтверждал поданный на него извет. Он знал, что признание являлось доказательством виновности, поэтому часто «запирался» («не винился») или признавал обвинения частично, с оговорками.

Доносчика и ответчика «ставили с очей на очи», то есть устраивали им очную ставку. При необходимости «ставили с очей на очи» ответчика и свидетелей. На очной ставке изветчика заставляли повторить обвинения, изложенные в его извете и уличать стоящего перед ним или висящего на дыбе ответчика. Ответчика следователи вынуждали подтвердить извет или привести аргументы в свою защиту. Свидетели на очной ставке должны были подтвердить свои показания перед лицом ответчика. Если на очной ставке изветчик отказывался от своего доноса, то в протокол вносили, что он «сговорил» донос с ответчика, и тот «очищался» от возведенного на него извета: «И потом очистился и свобожден». В этом случае изветчик обвинялся в ложном доносе и сам попадал под следствие.

Следующим этапом следствия для отрицавшего вину ответчика или обвиняемого в ложном доносе изветчика был «распрос» под дыбой. Человека подводили к дыбе, которая чаще всего состояла из вбитого в балку крюка (иногда с блоком), через который перебрасывали веревку или ремень. В одном конце веревки (в «петле») закрепляли руки узника, а другой конец держали помощники палача.

Допрос под дыбой был средством морального давления на подследственного, который видел палача и его помощников, видел, как они готовили инструменты к пытке. Иногда, чтобы человек понял, что его ждет, при нем пытали других узников. Под дыбой проводились и очные ставки, причем один из участников мог уже висеть на дыбе, а другой — стоять возле нее. («Их ставити с татьми с очей на очи, и татей перед ними пытать».) Следователи прибегали и к имитации пытки. Для этого подследственного в застенке раздевали и готовили к подъему на дыбу.

После «роспроса» в застенке под дыбой, с увещеванием и угрозами, узника подвешивали на дыбу (операция называлась «виска»), где в зависимости от планируемого следователем «сценария» узника пытали «встряской», били кнутом в подвешенном виде, пытали огнем или другими жестокими пытками. При «встряске» узника поднимали на дыбе за связанные руки, связывали ему ноги, продевали между ними бревно, на которое вставал палач. Силой тяжести своего тела и подпрыгивая на бревне, палач растягивал узника, что приводило к выворачиванию рук из плеч и разрыву связок. Часто растянутого таким образом человека били кнутом, при этом число ударов не ограничивалось.

Иногда в каземат к измученному пытками человеку следователи посылали священника, которому узник, страшась смерти, каялся в грехах. Доносчик в рясе открывал тайну исповеди следователю, и полученная им информация оформлялась в виде протокола. Считалось, что верующий в предсмертный час не мог лукавить перед Богом и говорил правду. Священники в качестве помощников следователей использовались и позднее, при расследовании дел декабристов. Писатель-декабрист Михаил Бестужев в своих «Записках» (Русская старина, 1870. Изд. 3-е. СПб., 1875. Т. 1) вспоминал, как он, сидевший в Петропавловской крепости, оказался «в экзальтированном настроении христиан-мучеников в эпоху гонений». «Я, — пишет Бестужев, — совершенно отрешился от всего земного и только страшился, чтобы не упасть духом, не оказать малодушия при страдании земной моей плоти, если смерть будет сопровождаться истязаниями. В одну из таких минут отворяются двери моей тюрьмы. Лучи ясного зимнего солнца ярко упали на седовласого старика в священническом облачении, на лице которого я увидел кротость и смирение. Спокойно, даже радостно, я пошел к нему навстречу — принять благословение и, приняв его, мне казалось, что я уже переступил порог вечности, что я уже не во власти этого мира и мысленно уже уносился в небо! Он сел на стул подле стола, указывая место на кровати. Я не понял его жеста и стоял перед ним на коленях, готовый принести чистосердечное покаяние на исповеди, перед смертью. «Ну, любезный сын мой, — проговорил он дрожащим от волнения голосом, вынимая из-под рясы бумагу и карандаш, — при допросах ты не хотел ничего говорить; я открываю тебе путь к сердцу милосердного царя. Этот путь есть чистосердечное признание… С высоты неба я снова упал в грязь житейских дрязг…»

Если ответчик выдерживал пытку и продолжал настаивать на своем первоначальном показании, наступала очередь изветчика, которого также поднимали на дыбу. По существующей практике каждый из них должен был «очиститься» тремя пытками при сохранении верности изначальных показаний. Если же один из них в ходе пытки изменял показания, то новые показания также проверялись под пыткой трижды. Количество пыток было неограниченным, но редко кто выдерживал более четырех-пяти пыток. В истории Тайной канцелярии известны случаи, когда доносчики для подтверждения истинности своего доноса сами требовали пытки.

Меру жестокости пыток определяли следователи, ведущие расследование, которые руководствовались весьма расплывчатыми рекомендациями вроде: «В вящих и тяжких делах пытка жесточае, нежели в малых бывает». Рекомендовалось применять более жестокие пытки к закоренелым преступникам, а также к людям, физически более крепким: «Также надлежит ему оных особ, которые к пытке приводятся, рассмотреть и, усмотри твердых, безстыдных и худых людей — жесточае, тех же, кои деликатного тела и честные суть люди — легчее».

По закону от пытки освобождались дворяне, люди старше семидесяти лет, недоросли и беременные женщины, однако при расследовании политических дел это не соблюдалось. На дыбе пытали и простолюдинов, и дворян, и стариков, и подростков. Женщин пытали наравне с мужчинами, но число ударов им сокращали, а кнут иногда заменяли плетьми или батогами. Беременных, как правило, не пытали. Преступницу, родившую ребенка, разрешалось наказывать телесно через 40 дней после родов. Однако были и исключения. Известно, что Анна Жукова, прислужница царевны Марфы Алексеевны, принявшей участие в заговоре мятежников против Петра, родила во время пытки «на виске» в 1698 году. Доверенные прислужницы царевен: Вера Софии и Анна Жукова Марфы, были взяты в царском замке, приведены на допрос в Преображенское и преданы пыткам. «Их обнажили совершенно, за исключением детородных частей, и стали бить плетьми. До виски их пытали трижды, причем в последний раз дали по 25 ударов кнута. Царь заметил, что одна из них была беременна. «Обе прислужницы поплатились жизнью за свое преступление, так как сознались, что они помогали вероломным царевнам. До сих пор нет верных известий, какому роду казни они были преданы: по рассказам одних, их закопали живыми по шею, по другим, их бросили в волны Яузы»{48}.

При изучении исторических материалов поражает массовость доносительства на Руси. Изветчики были из разных социальных слоев и групп, разных национальностей, разного вероисповедания, уровня образования и служебного положения. Доносили генералы и князья, купцы и монахи, крестьяне, рабочие люди и учащиеся, офицеры и солдаты, мужчины и женщины, молодые и старые, богатые и нищие. Характерным является то, что основную долю доносов делали представители наиболее униженной и бесправной части населения: преступники-«сидельцы» и рабы — крепостные крестьяне — виноватые или безвинные. По большей части их доносы, порой ложные, — это акты отчаяния затравленных и замученных рабов, пытающихся избегнуть жестокого наказания, облегчить свое положение, отомстить палачам-мучителям и спасти жизнь или получить свободу.

Многие крестьяне, кричавшие «слово и дело» на своих помещиков, под пытками признавались, что «за помещиком своим иного государева дела, что он, помещик, ево бивал плетьми и кнутом и морил голодом, никакова не ведает».

Причиной доносов крепостных и помещичьих слуг порой была зависть и желание погубить своего господина, который стоял над ними, пользовался результатами их труда и жил в роскоши. Доносчику хотелось увидеть своего угнетателя и мучителя в крови, на плахе, под рукой палача и получить выгоду от его гибели. Очевидно, что социальная зависть укоренилась на Руси задолго до Маркса и Ленина, которые назвали ее «классовая ненависть» и возвели в добродетель.

Таким образом, основными причинами массового доносительства стали многовековое рабство и полная зависимость людей от государства. Жестокими законами и репрессиями государство создавало условия, при которых бесправные подданные были обязаны доносить, боясь потерять свободу или даже жизнь. Донести мог каждый на каждого, и это растлевало людей. От царствования к царствованию у подданных менялось поведение и закреплялся условный рефлекс: донесешь властям на кого-то — и получишь в вознаграждение часть его имущества. В полной мере действие этого рефлекса проявилось через двести лет, когда крестьяне стали делить имущество сначала помещиков, а затем более трудолюбивых и богатых односельчан («кулаков»), на которых сами же и доносили. Намного раньше были брошены в их души те ядовитые семена, которые и принесли свои плоды при большевиках. Остается лишь надеяться, что великий физиолог Иван Петрович Павлов не ошибался, когда утверждал, что условные рефлексы, приобретенные в течение жизни, не закрепляются генетически, то есть не передаются по наследству.

К середине XVIII века система сыска в России, базирующаяся на доносах бесправных подданных, не стала отвечать запросам времени и поэтому, начиная с царствования Петра III и Екатерины II, делаются попытки ее реформирования. К этому времени у самодержцев появляется понимание необходимости создания системы сыска, основу которой должны составлять постоянные негласные осведомители в разных слоях общества. Имеются подтверждения того, что во второй половине XVIII века такие осведомители стали появляться как в армии, так и среди гражданских лиц. Не случайно Екатерина II в 1768 году в письме отцу генералиссимуса Суворова (крестнику Петра Великого) одному из доверенных по части политических дел лиц, подполковнику Василию Ивановичу Суворову писала: «Впрочем, по полкам имеете уши и глаза». В декабре 1773 года, когда войско Пугачева одерживало победы над правительственными войсками, московский главнокомандующий князь М.Н. Волконский отдал распоряжение оберполицеймейстеру «употребить надежных людей для подслушивания разговоров публики в публичных сборищах, как то: в рядах, банях, кабаках, что уже и исполняется, а между дворянством также всякие разговоры примечаются»{49}.

На четвертый день после заговора и убийства Павла I, его сын новый император Александр I дал указ Сенату «О прощении людей, содержащихся по делам, производившимся в Тайной экспедиции». На 12 марта 1801 года по делам Тайной экспедиции находились в тюрьмах, в ссылке и под наблюдением всего около 700 человек. Из них к 21 марта были «прощены» и освобождены 482 человека, собирались справки о 54 лицах и неосвобожденными оставались еще 164 человека. По состоянию на 15 мая 1802 года в России непомилованными из семисот остались всего 115 человек.

На фоне последовавших в недалеком будущем кровавых событий Тайная экспедиция представляется не таким уж страшным ведомством, как казалась современникам. Небольшой штат и бюджет, отсутствие местных (губернских и уездных) «органов», примитивные методы работы без «натасканных на охоту» штатных осведомителей не позволили ей залить страну кровью, как это произошло, например, в годы ВЧК-ОГПУ или Большого террора. Поэтому и относительно скромные результаты: всего-то сотни казненных, тысячи сосланных и десятки тысяч поротых за неполную сотню лет — все это не идет ни в какое сравнение с тем, что ждало страну через сто — сто тридцать лет.

Рожденная в эпоху Петровских реформ Тайная экспедиция была упразднена манифестом Александра I от 2 апреля 1801 года, который гласил: «Как с одной стороны, впоследствии времени открылось, что личные правила, по самому своему существу перемене подлежащие, не могли положить надежного оплота злоупотреблению, и потребна была сила закона, чтобы присвоить положениям сим надлежащую непоколебимость, а с другой, — рассуждая, что в благоустроенном государстве все преступления должны быть объемлемы, судимы и наказуемы общею силою закона, мы признали за благо не только название, но и само действие Тайной экспедиции навсегда упразднить и уничтожить, повелевая все дела, в оной бывшие, отдать в Государственный архив к вечному забвению: на будущее же время ведать их в 1-м и 5-м департаментах Сената и во всех присутственных местах, где ведаются дела уголовные».

Молодой император, видимо, искренне полагал, что существование Тайной экспедиции объяснялось «нравами века и особенными обстоятельствами времен протекших», а в «благоустроенной» стране надобность в политической полиции отпала.

Однако закрытие Тайной экспедиции не привело к свертыванию политического сыска. Такие события, как крушение «старого порядка» во Франции, казнь Людовика XVI, противостояние с Наполеоном и французской разведкой, в то время одной из лучших в мире, и изменение границ в Европе, показали Александру I и его окружению, что обычная полиция не может обеспечивать защиту государственной безопасности. Политический сыск для государства оказался необходимым и востребованным. Поэтому с течением времени нить, а точнее сеть политического сыска не рвалась, а лишь меняла размер ячеек, цвет и крепла. Она потянулась от Преображенского приказа к Тайной розыскных дел канцелярии, далее к Тайной экспедиции Сената, Третьему отделению Собственной его императорского величества канцелярии, Департаменту полиции МВД, ВЧК, ОГПУ, НКВД, МГБ и дальше. И на всех этапах развития политического сыска сначала «врагов самодержавия», а затем «врагов народа» в эту сеть загоняли доносчики.


ГЛАВА 2.

СТУКАЧЕСТВО В ПРЕДРЕВОЛЮЦИОННОЙ РОССИИ

РАБОТА ПОЛИЦИИ С ОСВЕДОМИТЕЛЯМИ

В борьбе с революционным движением политической полицией Российской империи практиковались два метода. Первый состоял в том, что революционной организации давали сплотиться и затем ликвидировали ее, сдавая прокуратуре с доказательствами виновности. Второй же заключался в систематических ударах по революционным деятелям, чтобы мешать их работе, не позволять укреплять организацию, компрометировать в глазах их же товарищей как деятелей неконспиративных и неэффективных, способствовать их отстранению от руководства, то есть предупреждать преступления, а не только пресекать их. В каждом из этих методов деятельность полиции по пресечению противозаконной деятельности революционных организаций, преступных сообществ и отдельных лиц, как и святейшей инквизиции, базировалась на использовании агентурной информации. Эту информацию поставляли штатные агенты наружного наблюдения (филеры) и агенты для «внутреннего освещения» — секретные сотрудники (сексоты), которые не состояли в штате полиции, и их сотрудничество носило тайный характер. Они вербовались из числа участников революционных организаций и сообщали полиции сведения об их деятельности.

Организация работы секретных сотрудников изложена в совершенно секретной «Инструкции по организации и ведению внутреннего наблюдения в жандармских и розыскных учреждениях», разработанной в 1907 году. «Красной нитью» через инструкцию проходит постулат, что «единственным, вполне надежным средством, обеспечивающим осведомленность розыскного органа о революционной работе, является внутренняя агентура». Особое внимание в инструкции обращалось на «заагентуривание руководящих деятелей революционных организаций». «В состав внутренней агентуры должны входить лица, непосредственно состоящие в каких-либо революционных организациях (или прикосновенные к последним), или же лица, косвенно осведомленные о внутренней деятельности и жизни хотя бы даже отдельных членов преступных сообществ. Такие лица, входя в постоянный состав секретной агентуры, называются агентами внутреннего наблюдения». Агенты, состоящие в революционной организации или непосредственно и тесно связанные с членами организаций, именуются секретными сотрудниками. Лица, не состоящие в организациях, но соприкасающиеся с ними, исполняющие различные поручения и доставляющие сведения по партии, в отличие от первой категории, называются вспомогательными сотрудниками или осведомителями. Осведомители делятся на постоянных, доставляющих сведения систематически, и случайных, доставляющие сведения случайные и маловажные. Осведомители, доставляющие сведения хотя бы и постоянно, но получающие плату за каждое отдельное свое донесение, называются штучниками. «В правильно поставленном деле, — предупреждает инструкция, — “штучники” — явление ненормальное, и они нежелательны, так как, не обладая положительными качествами сотрудников, они быстро становятся дорогим и излишним бременем для розыскного органа». «Секретные сотрудники должны быть постоянными и должны своевременно удовлетворяться определенным ежемесячным жалованьем, размер коего находится в прямой зависимости от ценности даваемых ими агентурных сведений и того положения, которое каждый из них занимает в организации. Весьма полезно поощрять денежными наградами тех сотрудников, которые дают определенные и верные сведения, способствующие успеху ликвидации».

Агентура классифицировалась по направлениям деятельности. Тюремная агентура формировалась из числа лиц, содержащихся под стражей. Основным стимулом к работе для этой категории осведомителей являлось представление к сокращению сроков наказания.

При формировании сельской агентуры «лучшим элементом являются содержатели чайных, хозяева и прислуга постоялых дворов, владельцы мелочных лавок, сельские и волостные писаря, крестьяне, не имеющие наделов и работы, а потому проводящие все свое время в трактирах и в чайных».

Особое внимание обращалось на агентуру в высшей школе. Рекомендовалось «помимо обычного контингента для заполнения кадров агентуры (профессоров и студентов), иметь в виду использование членов академических союзов, идейно стремящихся прекратить смуту и охотно дающих сведения, даже безвозмездно». Давались также рекомендации и советы по формированию агентуры железнодорожной, фабричной, профессиональной и просветительной. Для просветительных обществ в инструкции рекомендовалось заводить секретных сотрудников непосредственно в правлениях обществ.

Важной считалась задача по агентурному освещению лиц, настроенных критически, а часто и враждебно к правительству. В инструкции отмечалось, что представляют ценность секретные сотрудники среди журналистов — для внутреннего освещения редакций оппозиционных столичных газет, и даже среди изобретателей: «Имея в виду возможность использования воздушных полетов и других новых изобретений с террористическими целями, розыскные учреждения обязаны иметь сотрудников в тех частных обществах и студенческих кружках, которые занимаются авиацией, подводным плаванием, как спортом или промыслом».

Представляют интерес рекомендуемые приемы вербовки секретных сотрудников. «Рекомендуется всегда помнить, что дело приобретения сотрудников очень щекотливое, требующее большого терпения, такта и осторожности. Малейшая резкость, неосторожность, поспешность или неосмотрительность часто вызывают решительный отпор…». «Когда же жандармский офицер наметит могущих склониться на его убеждения, то он должен, строго считаясь с наиболее заметными слабостями их характеров, все свои усилия направить на отмеченных, дабы расположить их к себе, склонить в свою сторону, вызвать их доверие и наконец, обратить их в преданных себе людей».

«…Залог успеха в приобретении агентуры заключается в настойчивости, терпении, сдержанности, также осторожности, мягкости, осмотрительности, спокойной решительности, убедительности, проникновенности, вдумчивости, в умении определить характер собеседника и подметить слабые и чувствительные его стороны, в умении расположить к себе человека и подчинить его своему влиянию, в отсутствии нервозности, часто ведущей к форсированию. Изложенные качества каждый занимающийся розыском офицер и чиновник должны воспитывать и развивать в себе, исподволь, пользуясь каждым удобным случаем»{50}.

Совершенствование и развитие системы политического сыска в Российской империи связано с именем Сергея Васильевича Зубатова (1864—1917 гг.). Его карьера в полиции началась летом 1886 года, когда ротмистр Отдельного корпуса жандармов и начальник отделения по охранению порядка и общественной безопасности в Москве Н.С. Бердяев, узнав о «революционном кружке» при библиотеке Михиных-Зубатова, пригласил Зубатова «на собеседование». Бердяев сообщил Зубатову, что его библиотека использовалась членами революционных кружков в качестве конспиративной квартиры, и он привлечен к дознанию как один из подозреваемых. Много лет спустя Зубатов вспоминал: «…Мне поведали, как “пользовались моими услугами” криво-улыбающиеся господа: они обратили нашу библиотеку в очаг конспирации, очевидно, считая себя вправе, за благостью своих конечных целей, совершенно игнорировать мою личность, стремления, волю и семейное положение. Я оказывался в глупейшем и подлейшем положении»{51}.

Это настолько возмутило Зубатова, что в тот же день он дал себе «страшную клятву» бороться с революционерами, «отвечая на их конспирацию контрконспирацией, зуб за зуб, вышибая клин клином». С этой целью, по предложению ротмистра Бердяева, он согласился стать секретным сотрудником охранного отделения, чтобы на деле доказать свою приверженность существующему порядку «и раз навсегда снять сомнение в своей политической неблагонадежности»{52}.

Работу секретного сотрудника Зубатов начал осенью 1886 года. Для проникновения в революционную среду им было написано письмо на имя известного народовольца Василия Морозова, в котором он выражал желание поддержать ослабленную арестами народовольческую организацию и просил снабдить его рекомендательными письмами. Морозов, знавший Зубатова с хорошей стороны, поверил ему и выслал товарищам рекомендательные письма, характеризующие его как верного человека. С 1886 по 1887 год Зубатов успешно играл роль революционера. Оказывая революционерам различные услуги, он одновременно освещал их противозаконную деятельность в охранном отделении. Благодаря успешной деятельности Зубатова полиции удалось раскрыть многих видных народовольцев, таких как В.Н. Морозов, В.А. Денисов, А.А. Ломакин, М.Р. Гоц, М.И. Фундаминский, М.Л. Соломонов, С.Я. Стечкин, В.Г. Богораз, З.В. Коган, К.М. Терешкович, Б.М. Терешкович, С.М. Ратин, И.И. Мейснер, М.А. Уфлянд и другие.

Комментируя свою агентурную деятельность в записке на имя московского оберполицеймейстера Е.К. Юрковского, Зубатов писал: «Вот лица, мною указанные, виновность их и преступная деятельность установлены фактическими данными в дознаниях, производившихся своевременно в жандармских управлениях, не я их толкнул на революционный путь, но благодаря надетой на себя личине революционера я их обнаружил».

В 1887 году Зубатов был разоблачен и объявлен «провокатором», и в одном из рабочих кружков даже было принято решение его убить. После этого ему было предложено перейти на службу в полицию, и с 1 января 1889 года он был зачислен в штат Московского охранного отделения. Много лет спустя в письме к В.Л. Бурцеву Зубатов признавался: «Справедливость требует добавить, что в кратковременный период контрконспиративной деятельности (несколько месяцев) имело место два-три случая, очень тяжелых для моего нравственного существа, но они произошли не по моей вине, а по неосмотрительности и из-за неумелой техники моих руководителей»{53}. В Московском охранном отделении Зубатов работал на должности чиновника особых поручений. Он возглавил работу с секретной агентурой, как человек, «вполне знакомый с ее деятельностью». Во время службы в охранном отделении Зубатов проявил «исключительные способности» по склонению революционеров к даче откровенных показаний и оказанию ими секретных услуг политическому розыску.

За успехи в борьбе с революционерами Зубатов стал получать повышения по службе. В 1894 году он стал заместителем начальника Московского охранного отделения, а в 1896 году, после отставки Н.С. Бердяева, — начальником Московского охранного отделения.

Основой работы полиции при Зубатове была внутренняя агентура — секретные сотрудники, внедренные в ряды революционных или общественных организаций и поставлявшие необходимую полиции информацию.

Жандармский ротмистр Н.С. Бердяев, отмечая значение секретной агентуры, писал в одном из донесений: «Вся сила нашего дела заключается в агентуре; последняя же может быть приобретаема тогда, когда у революционеров нет в руках фактов, не доверяться учреждению, которое приглашает их в сотрудники». Сходной точки зрения придерживался и Зубатов, требовавший от своих сотрудников относиться к агентуре, как к любимой женщине, с которой они находятся в тайной связи. Уже, будучи в отставке, он писал: «…Агентурный вопрос (шпионский — по терминологии других) для меня святое святых… Для меня сношения с агентурой — самое радостное и милое воспоминание. Больное и трудное это дело, но как же при этом оно и нежно».

Осведомленность охранного отделения была поднята на небывалую высоту. В революционных кругах Москву стали считать гнездом «провокации», а имя Зубатова произносилось с ненавистью. Заниматься в Москве революционной работой считалось безнадежным делом. При Зубатове Московское охранное отделение стало настоящей школой для стажировки полицейских чинов, работавших с осведомителями. Спиридович, некоторое время работавший под началом Зубатова в Московском охранном отделении, вспоминал, как тот не раз обращался к офицерам со своеобразным напутствием. «Вы, господа, — говорил он (Зубатов), — должны смотреть на сотрудника как на любимую женщину, с которой вы находитесь в нелегальной связи. Берегите ее, как зеницу ока. Один неосторожный ваш шаг, и вы ее опозорите. Помните это, относитесь к этим людям так, как я вам советую, и они поймут вас, доверятся вам и будут работать с вами честно и самоотверженно. Штучников гоните прочь, это не работники, это продажные шкуры. С ними нельзя работать. Никогда и никому не называйте имени вашего сотрудника, даже вашему начальству. Сами забудьте его настоящую фамилию и помните только по псевдониму. Помните, что в работе сотрудника, как бы он ни был вам предан и как бы он честно ни работал, всегда, рано или поздно, наступит момент психологического перелома. Не прозевайте этого момента. Это момент, когда вы должны расстаться с вашим сотрудником. Он больше не может работать. Ему тяжело. Отпускайте его. Расставайтесь с ним. Выведите его осторожно из революционного круга, устройте его на легальное место, исхлопочите ему пенсию, сделайте все, что в силах человеческих, чтобы отблагодарить его и распрощаться с ним по-хорошему. Помните, что, перестав работать в революционной среде, сделавшись мирным членом общества, он будет полезен и дальше для государства, хотя и не сотрудником; будет полезен уже в новом положении. Вы лишаетесь сотрудника, но вы приобретаете в обществе друга для правительства, полезного человека для государства».

«…Красиво и убедительно говорил Зубатов, подготовляя из нас будущих руководителей политического розыска, но воспринять сразу эту государственную точку зрения на внутреннюю агентуру было трудно. Мы принимали, как бесспорные, все советы относительно сотрудника и все-таки они в наших глазах были предателями по отношению своих товарищей. Мы понимали, что без шпионов ничего нельзя знать, что делается во вражеском лагере; мы сознавали, что сотрудников надо иметь так же, как надо иметь военных шпионов, чтобы получать необходимые сведения о неприятельских армии и флоте, об их мобилизационных планах и т.д. Все это мы понимали хорошо, но нам, офицерам, воспитанным в традициях товарищества и верности дружбы, стать сразу на точку холодного разума и начать убеждать человека, чтобы он, ради пользы дела, забыл все самое интимное, — дорогое и шел на измену, было тяжело и трудно. Наш невоенный начальник не мог этого понять. Да мы и не говорили много с ним об этом. Но между собою мы, офицеры, подолгу беседовали на эту тему. В нас шла борьба. В результате государственная точка зрения победила. Мы сделались сознательными офицерами розыска, смотревшими на него, как на очень тяжелое, неприятное, щепетильное, но необходимое для государства дело. Впрочем, жизнь, как увидели мы позже, очень упрощала нашу задачу. Переубеждать и уговаривать приходилось редко: предложения услуг было больше, чем спроса»{54}.

Зубатова по праву называют создателем системы политического сыска дореволюционной России.

По воспоминаниям генерала А.И. Спиридовича, всем методам вербовки Зубатов предпочитал метод убеждения[6]. После очередных крупных арестов к нему в кабинет доставляли тех из арестованных, кто казался ему интересным. Здесь, за чашкой чая, он заводил с ними многочасовые беседы о путях революционного движения. Зубатов убеждал молодых революционеров, что избранный ими путь ложен, и они принесут гораздо больше пользы своему отечеству, если согласятся сотрудничать с властями. Он был мастером вербовки идейных сотрудников. Даже в тех случаях, когда арестованный отказывался от сотрудничества, Зубатову нередко удавалось посеять в нем сомнение, и многие, убежденные его беседами, покидали революционное движение.

«Приобретение» секретных сотрудников и простых осведомителей было делом весьма нелегким даже для такого опытного полицейского психолога, каким был Зубатов. Описывая его работу по вербовке секретных сотрудников, один из его помощников (Меньшиков) писал: «Надо отдать справедливость энергии Зубатова, его красноречию, диалектическим способностям, целые часы, даже сплошь — дни, за бесконечным чаем, в табачном дыму, вел он свои “беседы” с арестованными, которых привозили для этого поодиночке в охранное отделение, где усаживали в мягкие кресла начальников кабинетов, и в случаях, если диспуты слишком затягивались, кормили обедами, взятыми на казенный счет из соседнего ресторана»{55}. Подавляющее большинство революционеров, так или иначе контактировавших с Зубатовым, попадали под влияние его личности, а многие из них становились его сторонниками или агентами, хотя среди «клиентов» охранного отделения было множество и «добровольных сексотов», которые сами являлись с предложением услуг.

Зубатов был убежденным монархистом. Он считал, что царская власть, давшая России величие, прогресс и цивилизацию, есть единственная свойственная ей форма правления. «Без царя не может быть России, — говорил он нам не раз, — счастье и величие России — в ее государях и их работе. Возьмите Историю… Так будет и дальше. Те, кто идут против монархии в России — идут против России; с ними надо бороться не на жизнь, а на смерть». И он боролся всеми законными, имевшимися в его распоряжении средствами и учил и нас, офицеров, тому же». «… Пройдя в молодости революционные увлечения, зная отлично революционную среду с ее вождями, из которых многие получали от него субсидии за освещение работы своих же сотоварищей, он знал цену всяким “идейностям”, знал и то, каким оружием надо бить этих спасителей России всяких видов и оттенков»{56}.

Благодаря такой постановке дела Зубатову удалось приобрести обширную агентуру как в Москве, так и за ее пределами. Под его руководством Московское охранное отделение провело успешные ликвидации многих революционных организаций по всей России. В апреле 1892 года был ликвидирован кружок М. Бруснева, М. Егупова и П. Кашинского, в апреле 1894 года — разгромлена партия «Народного права», основанная М.А. Натансоном и Н.С. Тютчевым, и петербургская «Группа народовольцев», в мае 1895 года — арестованы члены кружка Ивана Распутина, готовившие покушение на царя. В 1896 году была окончательно ликвидирована петербургская «Группа народовольцев». В том же году в Москве был ликвидирован социал-демократический «Московский рабочий союз». В 1898 году в Минске были арестованы руководители еврейского Бунда во главе с А. Кремером, а в 1900 году, также в Минске, арестованы лидеры «Рабочей партии политического освобождения России» во главе с Г.А. Гершуни и Л.М. Клячко (Родионовой). В 1901 году в Москве по показаниям Е.Ф. Азефа был ликвидирован «Северный союз социалистов-революционеров» и арестованы его лидеры во главе с А.А. Аргуновым.

На должности начальника Московского охранного отделения Зубатов проработал до 1902 года, и его по праву называют создателем системы политического сыска в дореволюционной России.

Широкую известность Зубатов приобрел благодаря созданной им системе легальных рабочих организаций, получившей по имени автора название «Зубатовщина». Грамотный и думающий человек, он хорошо понимал значение рабочего вопроса и его роль в судьбах России. «Рабочий класс, — объяснял Зубатов, — коллектив такой мощности, каким, в качестве боевого средства, революционеры не располагали ни во времена декабристов, ни в период хождения в народ, ни в моменты массовых студенческих выступлений…

Будучи разъярен социалистической пропагандой и революционной агитацией в направлении уничтожения существующего государственного и общественного строя, коллектив этот неминуемо мог оказаться серьезнейшей угрозой для существующего порядка вещей»{57}.

Зубатов понимал, что с выступлениями рабочих нельзя бороться одними полицейскими мерами и в противовес революционной пропаганде в 1901 году предложил создать систему опекаемых полицией легальных профессиональных союзов рабочих, которые должны были направить рабочее движение с революционного пути на путь мирной защиты экономических интересов. Основная его идея заключалась в том, что при русском самодержавии, когда царь «стоит над партиями» и не заинтересован по преимуществу ни в одном сословии, рабочие могут добиваться своих требований через царя и его правительство. Освобождение крестьян от крепостной зависимости — лучшее тому доказательство.

Все было пущено в ход, дабы переубедить сторонников революционного марксизма и направить их в сторону профессионального движения. Зубатов стал готовить из рабочих пропагандистов его идей. В отделении была заведена библиотека с соответствующим набором книг. Арестованным социал-демократам давали читать книги нужного направления, остальное дорабатывалось при беседах на допросах. Проводилась и открытая контрпропаганда: в «Московских Ведомостях» публиковались соответствующие разъяснительные статьи. Через своих первых подготовленных и энергичных рабочих Зубатов приступил к организации в разных частях города рабочих кружков, в которых начались занятия. Эти кружки были враждебно настроены к революции и ее вождям. Все работы проводились официально через оберполицмейстера и генерал-губернатора. Рабочие сами ходатайствовали перед предпринимателями и добивались своих требований. В то же время, зная все, что делается на фабриках и заводах, охранное отделение своевременно приходило на помощь рабочим в случае каких-либо несправедливых действий хозяев или заводской администрации. По воскресеньям в охранном отделении офицеры и чиновники принимали заявления и жалобы от рабочих по всем вопросам. Рабочим давали разъяснения, справки и оказывали поддержку. Таким путем в сознание рабочих внедрялась мысль, что они могут добиваться своих требований без социалистов, мирным путем, и что власть не только не мешает, но и помогает им.

Движение разрасталось. Успех был очевиден, рабочие доверчиво относились к власти и сторонились революционеров. Местные революционные деятели всполошились, но, обставленные полицейским надзором, были бессильны. В Москве рабочие стали жить новой, более осмысленной, общественной, но не революционной жизнью. Они слушали выступления профессоров, занимались самообразованием, изучали экономические вопросы.

1902 год был апогеем зубатовских организаций в Москве, 14 февраля этого года был утвержден устав «Московского общества вспомоществования рабочих в механическом производстве». 22 февраля зубатовскими организациями была устроена грандиозная манифестация в Кремле. До 45 тысяч рабочих собралось у памятника царю-освободителю. Полиция отсутствовала, и порядок поддерживали сами рабочие. Была отслужена панихида по Александру II и возложен венок. Впечатление от происходящего было большое, так как манифестация рабочих проходила лишь несколько дней спустя после студенческих беспорядков. В тот же день рабочие отправили в Петербург депутатов, которые возложили серебряный венок на гробницу царя-освободителя в усыпальнице Петропавловской крепости. Зубатов был в зените славы и планировал распространить свой метод снижения влияния социал-демократических партий на рабочее движение на другие города России. С разрешения министра внутренних дел Сипягина такая работа была начата в Минске под руководством агента Зубатова Мани Вильбушевич. Зубатов руководил ею из Москвы, на месте же за ее деятельностью наблюдал начальник Минского жандармского управления полковник Васильев. Движение в Минске также имело успех и нейтрализовало работу местных революционеров.

Московские капиталисты не раз обращались к премьеру Витте с жалобами, что полиция вмешивается в их взаимоотношения с рабочими; жаловалась и фабричная инспекция. Витте пытался препятствовать Зубатову, но успеха не имел, так как Министерство внутренних дел покровительствовало новатору.

Успешное развитие рабочего профессионального движения продолжалось до тех пор, пока делами руководил сам Зубатов и пока участие в деле охранного отделения не стало достоянием широких слоев общества.

В октябре 1902 года Зубатов был переведен в Петербург и назначен заведующим Особым отделом Департамента полиции. Карьера Зубатова внезапно прервалась в 1903 году, когда его отношения с министром внутренних дел Плеве окончательно испортились. Плеве все более настаивал на усилении репрессий и отрицательно относился к зубатовским проектам реформ. Летом 1903 года Плеве, без объяснения причин, потребовал прекратить деятельность Еврейской независимой рабочей партии. Зубатов вспоминал об этом так: «Он перешел к грубому требованию “все это” прекратить, в особенности деятельность “Независимой еврейской рабочей партии”, нимало не соображаясь ни с моими нравственными запросами, ни с душевным состоянием всех “прикрываемых”, которые воочию успели стать на ножи и с “правыми”, и с “левыми”»{58}.

Узнав об этом, лидеры партии поспешили заявить о ее самороспуске. После этого случая Зубатов подал прошение об отставке. Поведение Плеве по отношению к Зубатову можно понять и объяснить. Витте писал, что Плеве — человек «злопамятный и мстительный», и отставка Зубатова — это всего лишь акт мести в отношении строптивого подчиненного. Эта победа не принесла успеха Плеве, став для него пирровой. Лишившись одного из эффективных руководителей сыска, министр вскоре погиб: 15 июля 1904 года он был убит бомбой террориста.

С увольнением Зубатова рушилось и его дело. Его продолжение шло не так, как понимал и вел его сам Зубатов. В принципе верная его идея реализовывалась казенным, полицейским подходом. Для профессионального русского рабочего движения в нужный момент не нашлось национального, общественного вождя. Не выделило такого реформатора из своих рядов и правительство. «У Витте, как министра финансов, не оказалось глубокого знания и понимания рабочего вопроса, ни государственного чутья к нему, ни интереса. Его собственные записки лучшее тому доказательство. Не нашлось около Витте и человека, который бы зажег его интересом к рабочему вопросу и направил бы его на разрешение этого вопроса государственным размахом, как то было у Витте в других сферах его деятельности»{59}.

В конце 1903 года Зубатова выслали под надзор полиции во Владимир с мизерной пенсией и с унизительным «уточнением», что она может быть прекращена, «если он позволит себе какие-либо действия, государственной пользе противящиеся». А.И. Спиридович вспоминал: «Ненавидимый революционерами, непонятый обществом, отвергнутый правительством и заподозренный некоторыми в революционности, Зубатов уехал в ссылку. Но опала и ссылка, где мне удалось побывать у него в гостях летом 1904 г., удалось долго и хорошо побеседовать, не повлияли на его политические убеждения…Зубатов продолжал оставаться честным, идейным и стойким монархистом». Сам Зубатов из владимирской ссылки писал в январе 1907 года Медникову: «Я защищал и защищаю самодержавие не по найму, служил по убеждению, а не из-за денег… а потому отказ от своего прошлого равнозначен для меня отказу от своего “я”, от своего самолюбия»{60}.

При новом министре П.Д. Святополк-Мирском Зубатов был реабилитирован, с него были сняты все ограничения и ему была назначена высокая пенсия. Для Зубатова открывался путь к возвращению на службу. Спрос на него как специалиста был велик, и его стали настойчиво звать в Петербург. По словам Зубатова, он поочередно получал предложение вернуться на службу от Святополк-Мирского, Д.Ф. Трепова и С.Ю. Витте. Однако возвращаться на службу он не захотел. В письме к В.Л. Бурцеву он объяснял свое нежелание соображениями личной и семейной безопасности, а также тем, что возвращение дисгармонировало с его духовным состоянием. Вот как он сам объяснил свой отказ вернуться на службу: «Вышвырнув меня, Плеве оказал мне неоценимую услугу. Гордость и совесть никогда бы не позволили мне кинуть дело в тяжелую для него минуту. Я либо продолжал бы терзаться, либо попал бы под браунинг».

В феврале 1917 года в России началась новая революция.

2 марта император Николай II отрекся от престола в пользу своего брата Михаила, а 3 марта, во время обеда, Зубатов, узнав об отречении Михаила, молча выслушал сообщение об этом, вышел в кабинет и застрелился. В кабинете на письменном столе сын нашел записку с распоряжениями, связанными с его смертью и просьбой никого в случившемся не винить.

А в самом деле, кого можно обвинить в его смерти? Не обвинять же ушедший век, начисто выхолостивший смысл человеческой морали, поправший ценности жизни, товарищества, любви, доброты и променявший их на эфемерные сказки о Пролетарском Братстве и Светлом Будущем? А может быть, этот неординарный человек чувствовал, что еще более страшным будет век грядущий, век торжества его противников и кровавой расплаты доверчивых и обольщенных ими граждан России.

Место захоронения Зубатова — Даниловское кладбище, однако обнаружить его могилу там не удалось. Значительная часть дореволюционных захоронений в лучших традициях советской власти была попросту уничтожена. Нужны были места для массовых захоронений жертв Большого террора. Его вдова А.Н. Михина-Зубатова жила в Москве и умерла, предположительно, в 1927 году, а следы единственного и обожаемого сына теряются одновременно с его гибелью. Неизвестно, как сложилась его судьба. Что стало с ним? Погиб в кровавом месиве Гражданской войны, сгинул в ледяном аду сталинской Колымы, пал безымянным пушечным мясом на Второй мировой? Или ему посчастливилось выжить в советской коммунальной квартире? А может быть, он нашел свое счастье на чужбине — за рулем парижского такси или среди духанов стамбульского базара? Неизвестно также, что стало с большим архивом Зубатова и с воспоминаниями, которые он начал писать.

Опасность «зубатовщины» для государства диктатуры победившего пролетариата (которой никогда и не было) заключалась в том, что в недолгий период своего триумфа Зубатов «увел» из-под носа социалистов-революционеров рабочий класс и вместо уголовного беспредела указал ему путь к процветанию и социальному миру. Поэтому вскоре после «Великого Октября» в коммунистической литературе был создан образ отвратительного провокатора и ренегата, предавшего «идеалы» революции, и этот образ стал хрестоматийным, не допускавшим иных толкований.

ЗНАМЕНИТЫЕ ОСВЕДОМИТЕЛИ И ИХ КУРАТОРЫ

По подсчетам историков, в период с 1880 по 1917 год в архивах Департамента полиции числилось около 10 тысяч секретных сотрудников{61}.

Согласно последним подсчетам историков, в канун Первой мировой войны деятельность РСДРП, а также социал-демократических организаций Латвийского края и Королевства Польского «освещали» 2070 штатных секретных сотрудников жандармских управлений, не считая «штучников», поставлявших сведения эпизодически, и агентов наружного наблюдения — филеров. Вопреки распространенному мнению, лишь незначительную их часть удалось раскрыть до свержения самодержавия.

С полицейскими провокациями социал-демократы сталкивались и раньше. Новым и неожиданным для многих из них явилось вовлечение в провокаторскую деятельность рабочих-передовиков, выдвинувшихся в период первой революции. Подобно тому, как когда-то участники «хождения в народ» идеализировали крестьянство, не избежали идеализации рабочих и интеллигенты-марксисты. В 1909 году Инесса Арманд с горечью и недоумением констатировала: провокаторство становится массовым, оно распространяется «среди интеллигентных рабочих, у которых ведь в противовес личным интересам, несомненно, стоит осознанный классовый инстинкт». «Некоторые здешние товарищи, — писала она, имея в виду Москву, — даже утверждали, что как раз среди интеллигентных рабочих это явление более всего сейчас распространено»{62}.

В Москве охранка завербовала таких известных в революционной среде рабочих-партийцев, как А.А. Поляков, А.С. Романов, А.К. Маракушев. Имелись провокаторы-рабочие и в Петербурге, например, активно работавшие в союзе металлистов В.М. Абросимов, И.П. Сесицкий, В.Е. Шурканов.

Осведомители состояли на учете в Департаменте полиции, на каждого из них заводилось дело, содержавшее сведения о его личности, профессии, членстве в революционных организациях, партийных кличках и т.д. Картотека со сведениями о секретных сотрудниках хранилась в Особом отделе Департамента полиции.

Денег на «осведомление» не жалели, провокатор Р.В. Малиновский, член ЦК партии большевиков, имел жалованье 700 руб. в месяц (жалованье губернатора составляло 500 руб.). Писатель М.А. Осоргин, разбиравший после Февраля архивы охранки, сообщает о курьезном случае: случайно встретились и заспорили два большевика-подпольщика, принадлежавшие к разным течениям в партии. Оба написали отчет в охранку о разговоре и о собеседнике — оба были провокаторами. А в партии всего-то было 10 тыс. человек на всю Россию!

В 1906 году все жандармские управления получили циркуляр, обязывающий ускорить приобретение секретной агентуры среди видных членов революционных организаций, в том числе и из арестованных. Помимо вербовки секретных сотрудников, жандармы начинают применять метод дискредитации наиболее влиятельных и активных революционных деятелей, распуская о них ложные слухи и, таким образом, выводя из игры ценные партийные кадры. Для получения более ценной информации Департамент полиции рекомендует своим секретным сотрудникам более активно участвовать в революционной деятельности. В результате такого подхода осведомителям охранки Малиновскому, Романову, Шурканову, Житомирскому, Бряндинскому, Черномазову, Сесицкому и многим другим удалось занять высокие места в партийной иерархии. Среди них — активные эсдеки, большевики, члены всевозможных бюро, центральных комитетов, депутаты Думы, близкие сподвижники Ленина — «охранка» вербовала осведомителей во всех без исключения революционных партиях.

Основными мотивами сотрудничества с полицией у осведомителей были корысть или страх перед наказанием. Однако среди секретных сотрудников были и люди, искренне верившие, что своей службой они приносят пользу государству. Примером такого идейного сотрудника является, например, Жученко-Гернгросс Зинаида Федоровна, которая более пятнадцати лет по идейным соображениям сотрудничала с политическим сыском России. Будучи убежденной монархисткой, Жученко, видевшая в революционерах врагов государства, добровольно поступила на секретную службу. В 1895 году она раскрыла полиции террористический кружок студента Ивана Распутина, готовивший покушение на Николая II во время его коронации в Москве. В 1903 году, наблюдая все возрастающее революционное движение и желая продолжить борьбу с ним, возобновила сотрудничество с русским политическим сыском, освещая деятельность русской революционной эмиграции. В 1905 году вернулась в Москву, входила в состав областного комитета партии социалистов-революционеров, принимала участие в Лондонской конференции 1908 года.

В своем докладе от 12 октября 1909 года Николаю II министр внутренних дел Российской империи П.А. Столыпин так характеризовал осведомительницу: «Жученко является личностью далеко не заурядною: она одарена прекрасными умственными способностями, хорошо образована, глубоко честна и порядочна, отличается самостоятельным характером и сильной волей, умеет оценивать обстановку каждого отдельного случая, делу политического розыска служила не из корыстных, а из идейных побуждений и фанатически, до самоотвержения, предана престолу, постоянно заботится только об интересах дела».

Из ее письма на имя товарища министра внутренних дел П.Г. Курлова видно, что ее работа высоко ценилась правительством: «Приношу Вам свою глубокую благодарность за назначение мне поистине княжеской пенсии. Считаю своим долгом отметить, что такая высокая оценка сделана мне не за услуги мои в политическом отношении, а только благодаря Вашему ко мне необычайному вниманию, за мою искреннюю горячую преданность делу, которому я имела счастье и честь служить, к несчастью — так недолго». Находясь в Германии в 1909 году, она была разоблачена В. Бурцевым. После начала Первой мировой войны, все еще находясь в Германии, Жученко была арестована по подозрению в шпионаже в пользу России и заключена в тюрьму, где находилась и в 1917 году. Дальнейшая ее судьба неизвестна{63}. При двух встречах с Бурцевым Жученко честно и открыто, с достоинством и с сознанием той государственной пользы, которую она приносила родине, раскрывая работу подтачивающих ее революционных партий, высказала свои взгляды на секретное сотрудничество! «Да, я служила, — говорила она Бурцеву, — к сожалению, не пятнадцать лет, а только три, но служила, и я с удовольствием вспоминаю о своей работе, потому что служила не за страх, а по убеждению. Теперь скрывать нечего. Спрашивайте меня, и я буду отвечать. Но помните: я не открою вам ничего, что повредило бы нам, служащим в департаменте полиции… Я служила идее… Помните, что я честный сотрудник департамента полиции в его борьбе с революционерами… Сотрудничество — одно из наиболее действительных средств борьбы с революцией… Я не одна: у меня много единомышленников, как в России, так и за границей. Мне дано высшее счастье остаться верной до конца своим убеждениям, не проявить шкурного страха, и мысль о смерти меня не страшила никогда…» Фанатик революционер Бурцев должен был признать моральную силу убежденного осведомителя и пожал на прощанье руку Жученко со словами: «Как человеку честному, жму вашу руку». Эту моральную силу, честность и мужество признал даже центральный комитет партии социалистов-революционеров: Жученко не мстили, ее не тронули.

Некоторые революционеры, попав в Бутырку после бесед с С.В. Зубатовым, становились осведомителями и верными проводниками зубатовских идей. Характерна в этом плане судьба упомянутой выше Мани Вильбушевич — социалистической активистки, при непосредственном участии которой происходило зарождение трех главных левосоциалистических партий — Бунда, РСДРП и партии эсеров. Будучи арестованной, Вильбушевич прошла полный курс обработки и на выходе из тюрьмы полностью разделяла главное убеждение Зубатова в том, что рабочее движение должно отставить политические требования и сосредоточиться исключительно на улучшении условий труда и ненасильственной профсоюзной деятельности. Зубатов предлагал также негласную поддержку права на забастовки, защиту от фабрикантов, невмешательство полиции в борьбу со штрейкбрехерами. Именно таким представлялся ему наиболее эффективный способ противодействия левым экстремистским идеологиям. Вернувшись в Минск, Вильбушевич с благословления Зубатова приступила к созданию Еврейской независимой рабочей партии, во главе которой и встала. ЕНРП быстро приобрела популярность среди рабочих, и не только еврейских. В течение всего нескольких месяцев под ее эгиду перешли 15 из 20 отраслевых профсоюзов Минска. С негласного разрешения Зубатова в Минске открывались «подпольные» типографии, печаталась профсоюзная литература, проводились собрания. Одновременно стремительно падало влияние Бунда, эсеров и эсдеков. Аналогичную поддержку Зубатов оказывал и сионистам. С благословения охранки в Минске был проведен Всероссийский сионистский конгресс, ставший крупным событием для жизни города и для евреев всей России. Сионисты-социалисты из партии «Поалей Цион» открыто сотрудничали с ЕНРП, а через нее — все с той же охранкой.

Благодаря такому подходу Зубатов «заагентурил» в партийной среде множество сотрудников, работавших не за страх, а за совесть, а Московское охранное отделение стало ведущим розыскным учреждением страны. Мария Вульфовна Вильбушевич (Маня Шохат) (1879—1961 гг.) родилась в зажиточной еврейской семье. В 1897 году работала в Минске на металлургическом заводе, принадлежащем ее брату Гедалье Вильбушевичу. Активно контактировала с социалистически настроенной еврейской молодежью, стоявшей у истоков новообразованных партий Бунда, РСДРП и эсеров, занималась подпольной деятельностью под руководством Григория Гершуни. В 1900 году была арестована и доставлена на допрос к Сергею Зубатову, который убедил ее действовать легальными методами. По инициативе Зубатова была создана Еврейская независимая рабочая партия (ЕНРП), во главе которой встала Маня. Целью партии было улучшение материальных условий рабочих без выдвижения политических требований. ЕНРП действовала совместно с сионистами из «Поалей Цион» и успешно конкурировала с Бундом, эсерами и социал-демократами, за что подвергалась нападкам и обвинениям в пособничестве полиции, предательстве и провокаторстве. После отставки Зубатова партия была расформирована, Маня уехала в Палестину и подключилась там к политической деятельности. Вместе с мужем Исраэлем Шохатом и Александром Зайдом создала организацию Ха-Шомер, которая стала первой военизированной еврейской организацией в Палестине и в дальнейшем составила основу военной подпольной организации Хагана (ивр. — оборона, защита), ставшей, с образованием еврейского государства, основой армии обороны Израиля. Вильбушевич была одним из идеологов создания коллективных поселений в Палестине, позднее ставших кибуцами{64}.

Широко известна деятельность другой женщины, секретного сотрудника Анны Егоровны Серебряковой, стаж сотрудничества с Московским охранным отделением которой насчитывал 24 года. Серебрякова (родилась в 1857 г.) кончила Московские высшие женские курсы профессора В.И. Герье, вела политический отдел по иностранной литературе в газете «Русский курьер». Участвовала в работе общества Красного Креста для политических заключенных. Снабжала посетителей своего клуба-салона марксистской литературой, предоставляла квартиру для собраний и т.п. В ее квартире бывали большевики А.В. Луначарский, Н.Э. Бауман, А.И. Елизарова (старшая сестра В.И. Ленина), В.А. Обух, В.П. Ногин, «легальный марксист» П.Б. Струве и многие другие. В ее доме в 1898 году собирался Московский комитет РСДРП. С 1885 до 1908 года она секретная сотрудница Московского охранного отделения. Агентурные псевдонимы «Мамаша», «Туз», «Субботина» и другие. В 80-е годы вместе с мужем Павлом Серебряковым она занималась нелегальной революционной работой. После ареста мужа начальник Московского охранного отделения Г.П. Судейкин, под угрозой ареста, вынудил ее дать согласие на работу в качестве агента на Департамент полиции.

Она сдала охранке несколько революционных групп, социал-демократическую организацию «Рабочий Союз», руководящие органы Бунда, социал-демократическую организацию «Южный Рабочий», Московский комитет РСДРП. В ее «активе» ликвидация нелегальной типографии «Народного права» в Смоленске и многие другие «заслуги», в том числе арест в 1905 году руководителей комитета по подготовке восстания в Москве. На протяжении своей деятельности в качестве агента Серебрякова ежемесячно получала крупные суммы на содержание из средств Департамента полиции.

Руководители Московского охранного отделения, Департамента полиции и министр внутренних дел П. А. Столыпин высоко ценили деятельность А.Е. Серебряковой как агента по борьбе с революционным подпольем. По их инициативе ей выплачивались единовременные пособия в 1908 году (5000 руб.) и 1910 году (500 рублей). В феврале 1911 года по ходатайству министра внутренних дел император Николай II утвердил назначение Серебряковой пожизненной пенсии (получала с февраля 1911 года по январь 1917 года) 100 рублей в месяц, что в общей сумме полученных выплат составило 12 400 рублей{65}.

Для оценки уровня «гонораров» осведомителей приведем данные по величине оплаты труда различных категорий служащих в царской России в то время. Младшие чины государственных служащих, служащие почты, земские учителя младших классов, помощники аптекарей, санитары, библиотекари и т.д. получали по 20 рублей в месяц. Врачи в земских больницах получали по 80 рублей, фельдшера — по 35 рублей, заведующий больницей — 125 рублей, учителя старших классов в женских и мужских гимназиях — от 80 до 100 рублей, начальники почтовых, железнодорожных и пароходных станций в крупных городах — от 150 до 300 рублей. Депутаты Государственной думы получали 350 рублей, губернаторы — около одной тысячи рублей, министры, высшие чиновники и члены Государственного совета — 1500 рублей в месяц[7].

В 1907 году Серебрякова отошла от активной общественной деятельности из-за болезни глаз. Она была разоблачена Бурцевым в газете «Русское слово» в ноябре 1909 года на основании информации, полученной от бывшего сотрудника Департамента полиции Л.П. Меньшикова.

Летом 1910 года над Серебряковой состоялся межпартийный суд, который не смог принять решения из-за отсутствия документальных доказательств ее «провокаторской деятельности». После Октябрьской социалистической революции, когда новая власть начала поиск и судебное преследование бывших агентов Департамента полиции, Серебрякова была разоблачена. Судебные заседания по ее делу проходили в здании Московского окружного суда с 16 по 27 апреля 1926 года. Учитывая преклонный возраст и инвалидность (слепоту), суд приговорил Серебрякову к 7 годам лишения свободы с зачетом срока, отбытого в следственном изоляторе (1 год 7 месяцев). «Мамаша» умерла в местах лишения свободы[8].

В истории революционного движения известны «двойные агенты», работавшие одновременно как на «своих», так и на правительство. Самым известным и «продуктивным» из них был Евно Фишелевич Азеф (1869— 1918 гг.) — российский революционер-провокатор, один из руководителей партии эсеров и одновременно секретный сотрудник Департамента полиции. В число секретных сотрудников полиции Азеф был принят в ноябре 1893 года, когда предложил Департаменту полиции свои услуги по осведомлению о русских революционерах — студентах политехнического института в Карлсруэ и его предложение приняли. В 1899 году он вступил в союз социалистов-революционеров. После ареста Г.А. Гершуни в 1903 году Азеф остался в организации центральной фигурой и возглавил Боевую организацию эсеров, осуществляющую террористические акты. Партийные псевдонимы Азефа — «Иван Николаевич», «Валентин Кузьмич», «Толстый». В контактах с Департаментом полиции он использовал псевдоним «Раскин».

Созданную Гершуни Боевую организацию Азеф реорганизовал, сделав ее компактной, централизованной, строго дисциплинированной и легко управляемой. Как глава Боевой организации эсеров, Азеф организовал более 30 террористических актов. Он организовал убийства нескольких видных представителей царского государственного аппарата, в том числе и своих начальников: министра внутренних дел и шефа корпуса жандармов В.К. Плеве (которого считали главным организатором еврейского погрома в Кишиневе в 1903 г.), генерал-губернатора Москвы великого князя Сергея Александровича, дяди Николая II, Петербургского градоначальника В.Ф. фон дер Лауница, главного военного прокурора В.П. Павлова. Для того чтобы избежать разоблачения, часть терактов он готовил втайне от Департамента полиции, прилагая все усилия для их осуществления. О других — своевременно сообщал в охранку, и они соответственно проваливались. Благодаря этому Азефа считали «своим» и члены партии, и полиция. Каждый раз, когда его пытались разоблачить, кто-нибудь из революционеров «доказывал», что человек, организовавший столько успешных террористических акций, не может быть агентом охранки. Для Охранного отделения Азеф также представлял большую ценность, так как предотвращал некоторые террористические акты, своевременно извещая полицию о них. Так им были предотвращены покушения на министра внутренних дел П.Н. Дурново и на царя Николая II. В то время его жалованье в Охранном отделении достигло 1000 рублей в месяц. В это же время, как агент Охранного отделения, Азеф раскрыл и сдал полиции множество революционеров. Он выдал весь первый состав ЦК ПСР и некоторых эсеров-боевиков (С.Н. Слетова, Г.И. Ломова, М.А. Веденяпина, А.В. Якимову, З.В. Коноплянникову и др.), а также некоторые планы и коммуникации революционеров.

Результатом последнего, перед разоблачением, предательства Азефа был арест полицией и казнь членов летучего Боевого отряда партии эсеров в феврале 1908 года.

Охранка поддерживала прямую связь с террористом. Начальник Петербургского охранного отделения А.В. Герасимов давал согласие на приезд царя из загородной резиденции в столицу, только получив от Азефа сообщение, что его боевиков в этот день в Петербурге не будет. Особенно укрепился его авторитет после убийства министра внутренних дел В.К. Плеве, которое стало для Азефа гарантией безопасности в среде эсеров.

После наступления реакции Азеф готовил покушение на Николая II, для чего рассматривались весьма авантюрные варианты. В частности, с подачи Азефа ЦК партии выделял социал-революционерам деньги на проектирование и строительство специальной подводной лодки и самолета для совершения теракта, так что организаторы известных терактов 11 сентября 2001 года в США имели достойного предшественника.

Современники описывали Евно Азефа как здорового мужчину с толстым скуластым лицом, крайне антипатичного по наружности и производящего с первого взгляда весьма неприятное и даже отталкивающее впечатление. Обладая выдающимся умом, математической аккуратностью, спокойный, рассудительный, холодный и осторожный до крайности, он был как бы рожден для крупных организаторских дел. Редкий эгоист, он преследовал прежде всего свои личные интересы, для достижения которых считал пригодными все средства — до убийства и предательства включительно. Властный и не терпевший возражений тон, смелость, граничащая с наглостью, необычайная хитрость и лживость, развивавшаяся до виртуозности в его всегдашней двойной крайне опасной игре, создали из него в русском революционном мире единственный в своем роде тип монстра. И ко всему этому Азеф был нежным мужем и отцом, очаровательным в семейной обстановке и среди близких друзей. В нем было какое-то почти необъяснимое, страшное сочетание добра со злом, любви и ласки с ненавистью и жестокостью, товарищеской дружбы с изменой и предательством. Только варьируя этими разнообразнейшими, богатейшими свойствами своей натуры, Азеф мог, вращаясь в одно и то же время среди далеко не глупых представителей двух противоположных борющихся лагерей — правительства и социалистов-революционеров — заслужить редкое доверие как одной, так и другой стороны. И впоследствии, когда он был уже разоблачен, его с жаром защищал с трибуны Государственной думы, как честного сотрудника, сам Столыпин, и в то же время за его революционную честность бились с пеной у рта такие столпы партии эсеров, как Гершуни, Чернов, Савинков и другие.

Характеризуя Азефа, знавший его генерал Спиридович в своих мемуарах писал: «Азеф — это беспринципный и корыстолюбивый эгоист, работавший на пользу иногда правительства, иногда революции; изменявший и одной и другой стороне, в зависимости от момента и личной пользы; действовавший не только как осведомитель правительства, но и как провокатор в действительном значении этого слова, то есть самолично учинявший преступления и выдававший их затем частично правительству, корысти ради». «…Характерным примером преступной деятельности Азефа является его участие в убийстве Георгия Гапона и в убийстве провокатора Н.Ю. Татарова, безуспешно пытавшегося открыть глаза руководству эсеров на провокаторство их партийного лидера»{66}.

При расследовании обстоятельств его предательства один из видных представителей партии эсеров дал о нем такие показания: «…В глазах правящих сфер партии Азеф вырос в человека незаменимого, провиденциального, который один только и может осуществить террор… отношение руководящих сфер к Азефу носило характер своего рода коллективного гипноза, выросшего на почве той идеи, что террористическая борьба должна быть не только неотъемлемой, но и господствующей отраслью в партийной деятельности»{67}. Несмотря на доказанность предательства Азефа и на большое число жертв, выданных им и впоследствии повешенных и сосланных, руководители партии эсеров дали ему возможность безнаказанно скрыться.

Разоблаченный Азеф жил и скрывался от мести своих бывших товарищей в Германии. После начала Первой мировой войны он разорился, так как все его средства были вложены в русские ценные бумаги. Чтобы как-то сводить концы с концами, он открыл в Берлине корсетную мастерскую. В июне 1915 года немецкая полиция арестовала его, как бывшего русского секретного агента, и заключила в тюрьму Моабит, откуда он был освобожден только в декабре 1917 года. В тюрьме Азеф заболел и 24 апреля 1918 года умер от почечной недостаточности в берлинской клинике. Он был похоронен в Берлине на Вильмерсдорфском кладбище в безымянной могиле. Захоронение до настоящего времени не сохранилось.

Важным осведомителем и провокатором в среде эсеров был также Николай Юрьевич Татаров (партийный псевдоним Костров) (1877—1906 гг.) — политический деятель, член ЦК партии социалистов-революционеров, агент охранного отделения. Журналист, издатель, переводчик польской литературы на русский язык Татаров участвовал в работе Польской социалистической партии. В 1899 году им была организована группа «Рабочее знамя», в которую вошли видные в дальнейшем революционеры. В феврале 1901 года он был арестован и содержался в Петропавловской крепости. В заключении объявил голодовку и голодал 22 дня. По решению суда был выслан в Восточную Сибирь на 5 лет в Иркутск, где он вступил в партию эсеров. Им была организована типография, которая работала больше года. В Иркутске публиковался под псевдонимом Н.Ю.Т. в «Восточном обозрении», а также печатал свои переводы польских прозаиков в столичных журналах под собственным именем. В конце 1904 года Татаров пошел на контакт с иркутским военным генерал-губернатором графом П.И. Кутайсовым, хорошо знавшим его отца. В обмен на прекращение ссылки, обещанное П.И. Кутайсовым, Татаров согласился стать агентом Департамента полиции и вскоре вернулся в Санкт-Петербург. Он стал одним из важнейших (наряду с Азефом) информаторов о деятельности Боевой организации и партии социалистов-революционеров для Департамента полиции. В марте 1905 года по информации Татарова были арестованы почти все члены Боевой организации по обвинению в подготовке покушения на Д.Ф. Трепова. Боевая организация эсеров как организованная структура перестала существовать. В 1906 году он выдал Н.С. Тютчева.

Руководство партии эсеров получило анонимное письмо, написанное сотрудником Департамента полиции Л.П. Меньшиковым, в котором сообщалось о наличии в руководстве партии двух осведомителей Департамента полиции — Азефа и Татарова. Для расследования была назначена комиссия, которая, проанализировав имеющуюся информацию, сделала вывод о «провокаторской» деятельности Татарова. Основанием для такого заключения послужили его неубедительные объяснения об источниках финансирования издательства революционной литературы, а также его обвинения Азефа в провокаторской деятельности. Поскольку авторитет Азефа после покушения на В.К. Плеве был непререкаем, то эсеры поверили Азефу, которому удалось свалить всю вину на Татарова и добиться его казни. По решению ЦК партии эсеров Татаров на основании подозрений был приговорен к смерти как провокатор и предатель. Приказ на его убийство отдал Борис Савинков, а в качестве палача выступил эсер-боевик Ф.А. Назаров. Татаров был убит 22 марта 1906 года в Варшаве на своей квартире в присутствии родителей, при этом двумя Булями была ранена его мать. Позже осведомительская деятельность Татарова была подтверждена документами охранного отделения, предоставленными Л.П. Меньшиковым. В 1917 году были обнаружены и платежные документы, из которых следует, что с марта 1905 года только за 7—8 месяцев службы в полиции Татаров получил 16 100 руб.{68}.

Некоторых революционеров полиция привлекала к сотрудничеству буквально в «обмен на жизнь». Так незадолго перед казнью дал согласие на сотрудничество с полицией Иван Федорович Окладский (1859—1925 гг.), рабочий, русский революционер, член партии «Народная воля». Летом 1880 года Окладский участвовал в попытке покушения на императора Александра II под Каменным мостом в Санкт-Петербурге. Арестован 4 июля 1880 года и на процессе 16-ти приговорен к смертной казни. На суде держался достойно, однако, оказавшись в камере смертников, смалодушничал и согласился сотрудничать с Департаментом полиции. В ночь с 3 на 4 ноября 1880 года к Окладскому в камеру Трубецкого бастиона Петропавловской крепости, после оглашения смертного приговора, но до объявления ему о замене смертной казни бессрочной каторгой, явился начальник Петербургского жандармского управления Комаров с целью возможного получения данных о деятельности партии «Народная воля». Окладский сообщил Комарову, что редактором газеты «Народная воля» был Н.А. Морозов, живший с Ольгой Любатович, которая в качестве сестры и под фамилией Сидоренко жила с Окладским в Туле в 1874 году. После объявления о замене смертной казни бессрочной каторгой он был немедленно переведен в Екатерининскую куртину в целях изоляции. Здесь, поддавшись уговорам представителей Департамента полиции, выдал и лично указал две конспиративные квартиры партии «Народная воля», в одной из которых была типография, а в другой хранился динамит. Эти показания послужили причиной ареста Г.М. Фриденсона, А.И. Баранникова, Н.Н. Колодкевича, Н.В. Клеточникова и С.С. Златопольского. 27 февраля 1881 года на основании полученных от Окладского данных был произведен арест Тригони и Желябова. Одновременно он принимал участие в опознании как по фотографиям, так и лично предъявляемых ему террористов — М.Н. Тригони, М.Ф. Фроленко, Н.А. Морозова и других. По предложению департамента полиции Окладского пересаживали в разные камеры Трубецкого бастиона, откуда он перестукивался с сидящими в соседних камерах заключенными. Окладский сообщил охранке и о планируемом взрыве Каменного моста, показав, что динамит для взрыва хранился в четырех резиновых подушках, которые были извлечены из Екатерининского канала. В июне 1881 года бессрочная каторга Окладскому была заменена ссылкой на поселение в Восточную Сибирь, а 15 октября 1882 года — ссылкой на Кавказ. 30 декабря 1882 года он был отправлен на Кавказ. По пути следования в Харькове для опознания ему была показана Вера Фигнер. По прибытии на Кавказ он был зачислен секретным сотрудником в Тифлисское жандармское управление.

В январе 1889 года Окладский был отправлен в Петербург и стал негласным сотрудником департамента полиции с окладом в 150 рублей. Завязав связи с деятелями петербургского подполья, он предал кружок Истоминой, Фейта и Румянцева, за что 11 сентября 1891 года по докладу министра внутренних дел получил полное помилование, с переименованием в Ивана Александровича Петровского и переводом в сословие потомственных почетных граждан. Окладский служил в Департаменте полиции до самой Февральской революции. После революции он работал на заводе «Красная Заря» (Ленинград) в должности механика. Его предательство было раскрыто в 1918 году Н.С. Тютчевым[9].

В 1924 году Окладский был арестован и 14 января 1925 года Верховным судом РСФСР был приговорен к смертной казни, замененной в связи с преклонным возрастом десятью годами лишения свободы. Умер в местах лишения свободы в 1925 году{69}.

Множество осведомителей полиции было и в большевистской партии. После революции один из доносчиков-большевиков написал Горькому покаянное письмо. Там были такие строки: «Ведь нас много — все лучшие партийные работники». Ближайшее окружение Ленина было буквально нашпиговано агентами полиции. Директор департамента полиции, уже в эмиграции, говорил, что каждый шаг, каждое слово Ленина известно было ему до мельчайших подробностей. В 1912 году в Праге, в обстановке величайшей конспирации, Ленин проводил съезд партии. В числе отобранных, «верных» и проверенных 13 его участников четверо были агентами полиции (Малиновский, Романов, Брандинский и Шурканов), трое из которых представили о съезде подробные доклады полиции.

Одним из крупнейших осведомителей Охранного отделения в рядах ленинской партии был российский политический деятель, член ЦК РСДРП Роман Вацлавович Малиновский (1876—1918 гг.). Поляк Малиновский в юности был уголовником, затем работал в петербургском профсоюзе металлистов, в 1906 году вступил в РСДРП, стал популярным вожаком этого профсоюза, одним из немногих рабочих в руководстве РСДРП и главным большевистским оратором в Думе.

В мае 1910 года охранное отделение арестовало большую группу московских социал-демократов и в их числе Малиновского.

Из тюрьмы он вышел уже секретным сотрудником Московского охранного отделения, получив кличку «Портной» и для начала 50 рублей ежемесячного жалованья. Свое быстрое освобождение — спустя десять дней после ареста — он объяснил тем, что правительство, как ему будто бы сказали в охранке, ничего не имеет против его работы в профсоюзах, а в работе революционных партий он дал честное слово не принимать участия. К сотрудничеству с Охранным отделением его привлекли, предположительно, под угрозой раскрытия криминального прошлого, которое могло помешать ему быть выбранным в Думу.

С 5 июля 1910-го по 19 октября 1913 года на основе донесений Малиновского было составлено 88 агентурных записок: за 1910 г. — 25, за 1911 г. — 33, за 1912 г. — 23, за 1913 г. — 7. Таким образом, Московское охранное отделение через Малиновского, и не только через него, имело подробную информацию о жизни партийной организации Москвы и Центрального промышленного района в целом, а также о нелегальных типографиях, каналах распространения нелегальной литературы, партийных адресах и явках. По донесениям провокатора были, арестованы многие большевики и меньшевики и среди них лучший его друг Шер. Руководство политической полиции было довольно работой нового сотрудника, который явился для охранки настоящей находкой. Соответственно росла и оплата его услуг. Она поднялась до 250 руб., а после переезда в Петербург — до 400, 500 и, наконец, до 700 руб. в месяц. Помимо этого, ему оплачивали так называемые «разъездные». Переехав в Петербург, он продолжал информировать и Московское охранное отделение, получая за это дополнительно по 25—50 рублей в месяц{70}.

Постепенно охранка переориентировала «Портного» на проникновение в руководство большевистской партии. Получив информацию о подготовке «ленинской конференции», но не зная, где она состоится, руководство Департамента полиции и Московского охранного отделения приняло все возможные меры, чтобы провести в делегаты своих агентов. В число делегатов 6-й Всероссийской конференции в Праге попал и Малиновский, который был там избран членом ЦК РСДРП. За него проголосовало 12 из 14 делегатов конференции, имевших решающий голос, а его кандидатура была рекомендована для баллотировки по рабочей курии в IV Государственную думу.

После возвращения с Пражской конференции Малиновский был с распростертыми объятиями встречен в Московском охранном отделении, которое решило максимально содействовать его избранию в Думу. Для получения необходимого по избирательному закону ценза он устроился на постоянную работу на фабрику Фермана в Московской губернии (рабочие Москвы к выборам по рабочей курии не допускались). Московской охранке и Департаменту полиции пришлось непосредственно вмешаться в процесс избрания Малиновского. Так, полиция арестовала помощника механика фабрики Фермана Кривова, пытавшегося уволить Малиновского. Было сделано все, чтобы скрыть уголовное прошлое кандидата в депутаты. Разумеется, избирателям все эти закулисные махинации остались неизвестны. Кандидатуру Малиновского поддержали и большевики, и меньшевики, и кадеты.

В октябре 1912 года он был избран депутатом Думы и вскоре переехал в Петербург. Московская охранка передала своего лучшего агента непосредственно в руки Департамента полиции, где он стал значиться под новой кличкой «Икс». Теперь его работу лично направлял директор департамента полиции С.П. Белецкий. В Думе Малиновский сразу же зарекомендовал себя активным членом социал-демократической фракции. Не случайно именно ему было доверено огласить ее первую программную декларацию. И хотя Малиновский по согласованию с департаментом полиции умышленно опустил несколько принципиально важных положений (о всеобщем избирательном праве и превращении Думы в полновластное законодательное учреждение), общественный резонанс от его выступления был очень велик. Большой успех в пролетарской среде имели также речи Малиновского о проведении в жизнь страхового закона 1912 года, преследовании царскими властями профсоюзов и рабочей печати, положении дел на Ленских золотых приисках, массовых отравлениях работниц в Риге, взрыве на Охтенском пороховом заводе в Петербурге и другие. Офицерам охранки на тайных встречах даже приходилось просить его умерить революционный пыл речей. Повышение статуса Малиновского в думской фракции и одновременно в охранке не могло не сказаться на его внешнем облике и даже на характере. Получая весьма значительные суммы денег, как депутат Думы (350 руб. ежемесячно) и дополнительно как провокатор, Малиновский стал носить дорогие модные костюмы, часто посещать фешенебельные рестораны. Одновременно все чаще и чаще у него стало проявляться высокомерие по отношению к товарищам, раздражение и даже вспышки гнева, доходившие до истерики.

Малиновский неоднократно посещал Краков и Поронин, беседовал с В.И. Лениным, Т.Е. Зиновьевым, Н.К. Крупской.

В январе 1914 года он ездил вместе с Лениным в Париж и Брюссель, где выступал перед русскими политическими эмигрантами и делегатами IV съезда латышских социал-демократов. Все это способствовало укреплению доверия Ленина к Малиновскому. Во время своих публичных выступлений и в личных беседах с Лениным и его окружением Малиновский всегда выражался как убежденный большевик. В это же время он регулярно, по вечерам, в отдельных кабинетах самых дорогих петербургских ресторанов тайно встречался со своим шефом Белецким. До середины 1913 года Белецкого обычно сопровождал вице-директор Департамента полиции С.Е. Виссарионов, выполнявший функции «протоколиста» и эксперта. Во время этих свиданий Малиновский сообщал им обширную информацию о работе руководящих учреждений большевиков, приносил письма Ленина, Зиновьева, Крупской, проекты своих речей в Думе. Однажды он даже ухитрился передать для копирования архив думской фракции. То же самое он проделал со списком подписчиков на «Правду», сведениями о рабочих сборах на «Правду» и «Луч» и т.д. С подачи Малиновского подверглись арестам и высылке некоторые видные большевики-нелегалы.

Знаком особого доверия можно считать то, что Белецкий поручал Малиновскому проверку точности сведений из докладов начальников охранных отделений и заграничной агентуры. От Малиновского ожидали большего, чем «простой осведомительный розыск». Генеральный замысел руководства полиции заключался в том, чтобы не допустить консолидации РСДРП, сохранить и углубить раздробленность российского социал-демократического движения. Руководствуясь этой установкой, ему следовало парализовать любые шаги к сближению социал-демократов разного толка. При активном участии Малиновского, который прослыл среди меньшевиков главным раскольником, в ноябре 1913 года произошел раскол ранее единой социал-демократической думской фракции.

Как и любой провокатор, Малиновский страшился разоблачения, и страх толкал его ко все более искусной мимикрии, и не случайно особое рвение он проявлял в поиске в рядах ленинской партии провокаторов — подлинных и мнимых. Так, подозрения, возникшие против него у Е.Ф. Розмирович, он сумел отвести, повернув их против антипатичного всем работника «Правды» Черномазова, так же как и Малиновский, оказавшегося провокатором[10]. Прекращение «сотрудничества» Малиновского с охранкой произошло не по его инициативе и явилось для него полной неожиданностью. В результате обострившейся борьбы в верхних эшелонах Департамента полиции в конце 1913-го и начале 1914 года вынуждены были покинуть свои посты товарищ министра внутренних дел Золотарев и кураторы Малиновского Белецкий и Виссарионов — противники реформ, вводимых Джунковским. Инициатор реформ новый товарищ министра внутренних дел и командир отдельного корпуса жандармов генерал В.Ф. Джунковский счел невозможным и опасным для престижа монархии дальнейшее совмещение в одном лице агента полиции и члена Государственной думы. Политический скандал в случае разоблачения провокатора причинил бы, по мнению Джунковского, более серьезный вред, чем утрата той информации, какую поставлял Малиновский. Отказаться от нее было тем легче, что в распоряжении Департамента полиции имелось достаточно других источников осведомления, в том числе подслушивающие устройства, установленные рядом с помещением думской большевистской фракции. Решено было избавиться от Малиновского, потребовав от него ухода из Думы с последующей эмиграцией. За это ему выдали щедрое единовременное пособие в размере 6 тыс. руб. и заверили в том, что в делах и архивах не осталось никаких уличающих его документов. Малиновский был вынужден подать председателю Думы заявление о сложении депутатских полномочий.

Как только депутаты-большевики узнали о заявлении Малиновского, было собрано экстренное совещание фракции. Присутствовавшие на нем члены ЦК и депутаты за нарушение партийной дисциплины исключили Малиновского из рядов РСДРП. ЦК РСДРП была назначена судебно-следственная комиссия в составе Я.С. Ганецкого (председатель), В.И. Ленина и Г.Е. Зиновьева, которая в течение полутора месяцев проверяла сведения, поступившие из Петербурга. Комиссия, писал в своих воспоминаниях Зиновьев, «вникала абсолютно во все детали, но ничего серьезного против Малиновского не получалось». О том же писал в 1917 году Ленин: «Решительно никаких доказательств ни один член комиссии открыть не мог… Общее убеждение всех трех членов комиссии сводилось к тому, что Малиновский не провокатор». Комиссия запросила мнение одного из крупнейших специалистов по разоблачению провокаторов, В.Л. Бурцева, но последний в то время также отверг предположение о провокаторстве Малиновского. Малиновский был любимчиком и «выдвиженцем» Ленина, и даже когда подозрения по поводу Малиновского у многих соратников Ильича по партии переросли в уверенность, Ленин продолжал упорно защищать своего питомца, в том числе и в партийной печати: в статьях «Ликвидаторы и биография Малиновского», «Приемы борьбы буржуазной интеллигенции против рабочих» и других.

С началом мировой войны Малиновский уехал в Варшаву, где его мобилизовали в царскую армию. Затем в газетах появилось сообщение о том, что он убит. На это сообщение Ленин и Зиновьев откликнулись некрологом на страницах «Социал-демократа». В некрологе говорилось про «непростительный грех» Малиновского перед рабочим движением, и про то, что «партия беспощадно осудила его самой тяжкой карой — поставила его вне (своих) рядов»… Но, поскольку он «был политически честным человеком», партия, подчеркивалось в некрологе, «одинаково обязана как защитить честь умершего бывшего своего члена, так и разоблачить приемы, глубоко позорящие тех, кто прибегает к ним в политической борьбе». После опровержения сообщения о смерти в одном из номеров «Социал-демократа» Ленин и Зиновьев опубликовали небольшую заметку, сообщая, что «Малиновский жив и находится на одном из театров военных действий», они добавляли: «Говорят, люди, которых ошибочно объявляют умершими, потом долго живут. Пожелаем этого и Р.В. Малиновскому».

Малиновский попал в плен и около четырех лет находился в лагере военнопленных Альтен-Грабов в Германии, где вел культурно-просветительную работу и революционную пропаганду среди русских солдат и приобрел большое влияние. Частично сохранившаяся переписка Ленина, Зиновьева и Крупской с Малиновским свидетельствует о том, что они стремились оказать бывшему члену ЦК РСДРП максимально возможную в тех условиях материальную помощь и моральную поддержку. В Альтен-Грабов, в том числе и через Международный Красный Крест, на имя Малиновского направлялись посылки с продовольствием и теплыми вещами, необходимые для пропаганды газеты, журналы, книги. Его информировали также о состоянии российского и международного рабочего движения. Члены Заграничного бюро ЦК не могли не оценить по достоинству проделанной им пропагандистской работы, значимость которой подтверждали письма военнопленных социал-демократов.

Однако сразу же после Февральской революции в архиве департамента полиции были обнаружены неопровержимые данные о провокаторстве Малиновского, в том числе собственноручные его расписки в получении жалованья от охранки. Разбиравшая его дело Чрезвычайная следственная комиссия уже в июне 1917 года обнародовала собранные ею материалы, которые стали использоваться враждебной большевикам прессой в целях их дискредитации. До лагеря военнопленных весть о провокаторстве Малиновского дошла в мае 1917 года, и Малиновский заверил членов социал-демократической группы лагеря, что при первой же возможности вернется в Россию. В Россию он возвратился после Октябрьской революции и заключения Брестского мира 20 октября 1918 года с очередной партией освобожденных военнопленных. В Смольном он, обратившись к секретарю Петроградского комитета РКП (б) СМ. Гессену, заявил, что приехал отдаться в руки советского правосудия. Через несколько дней арестованный провокатор был доставлен в Москву и заключен в тюрьму ВЧК. Следствие продолжалось недолго — 5 ноября 1918 года Малиновский предстал перед судом Революционного трибунала, а в ночь с 5 на 6 был расстрелян{71}.

Главную роль в разоблачении Малиновского сыграл заместитель министра внутренних дел России генерал Джунковский Владимир Федорович. Человек исключительной порядочности, как говорили о нем современники, он не мог допустить того, чтобы в парламенте страны сидел секретный осведомитель полиции, к тому же ранее судимый за уголовные преступления. Джунковский, по-видимому, являлся единственным руководителем-идеалистом в мировой истории тайной полиции. Он заставил Малиновского отказаться от депутатского мандата, пригрозив в противном случае публично объявить о его сотрудничестве с охранкой.

Владимир Федорович Джунковский (1865 г. — 21 февраля 1938 г.), родом из дворян Полтавской губернии, православный, воспитанник Пажеского корпуса, военную службу начал в лейб-гвардии Преображенском полку. Российский политический, государственный и военный деятель; адъютант великого князя Сергея Александровича (1891—1905), московский вице-губернатор (1905—1908), московский губернатор (1908—1913), командир Отдельного корпуса жандармов и товарищ министра внутренних дел (1913—1915), командир 8-й Сибирской стрелковой дивизии, генерал-лейтенант (апрель 1917 г.).

Годы губернаторства В.Ф. Джунковского в Москве отмечены расцветом культурной, просветительской и общественной жизни. В этот период были открыты Московский коммерческий институт, Университет имени А.Л. Шанявского, Педагогический институт и Педагогическое общество имени Г. Шелапутина, Московское общество воздухоплавания, Музей изящных искусств имени Александра III, антиалкогольный музей, елизаветинская Марфо-Мариинская обитель служения Богу и человеку и др. Популярность губернатора у населения была огромна. Не случайно семь уездных городов губернии, среди которых Серпухов, Коломна, Клин, Подольск, присвоили ему звание Почетного гражданина. Его деятельность была оценена и властями. В 1908 году он был произведен в генерал-майоры.

Будучи товарищем (заместителем) министра внутренних дел и командиром Отдельного корпуса жандармов, Джунковский реформировал службу политического сыска. Он упразднил охранные отделения во всех городах империи, кроме Москвы, Петербурга и Варшавы, запретил институт секретных сотрудников в армии и на флоте, считая, что это разлагает солдат, уволил большое количество жандармских офицеров, в связи с чем нажил себе немало врагов. По его распоряжению была ликвидирована агентура среди учащихся средних учебных заведений. Узнав, что платный агент охранки, член ЦК партии большевиков и руководитель большевистской фракции в IV Государственной думе Малиновский имел в прошлом три судимости за кражи, причем последнюю — за кражу со взломом, Джунковский приказал исключить его из числа агентов и потребовал, чтобы тот сложил с себя депутатские полномочия. Опасаясь публичного разоблачения, Малиновский был вынужден уйти из Думы. По этому поводу Джунковский писал: «Когда я узнал, что он состоит в числе сотрудников полиции и в то же время занимает пост члена Государственной Думы, я нашел совершенно недопустимым одно с другим. Я слишком уважал звание депутата и не мог допустить, чтобы членом Госдумы было лицо, состоящее на службе в департаменте полиции, и поэтому считал нужным принять все меры к тому, чтобы избавить от нее Малиновского»{72}.

Концом карьеры В.Ф. Джунковского стало столкновение с Распутиным. Когда зимой 1915 года Распутин устроил дебош в подмосковном ресторане «Яр», Владимир Федорович воспользовался случаем и доложил об этом царю, присовокупив донесения филеров об отнюдь не святой жизни старца. Николай II, по словам самого же Распутина, был настолько разгневан, что долго не допускал его к себе, чего «старец» противникам не прощал и вскоре постарался отомстить. Кампанию по устранению Джунковского он вел через императрицу Александру Федоровну, и понадобилось всего несколько месяцев, чтобы удалить Джунковского со всех постов.

С 1915 года Владимир Федорович командовал бригадой 15-й Сибирской стрелковой дивизии, а затем дивизией. В апреле 1917 года ему было присвоено звание генерал-лейтенанта. В сентябре солдатский комитет избрал его на должность командира 3-го Сибирского армейского корпуса. Именно доверие солдатских масс спасло ему жизнь и даровало свободу после Октябрьской революции, когда его вместе с группой генералов арестовали в ставке Верховного главнокомандующего и заключили в Алексеевский равелин Петропавловской крепости. Поначалу советское правительство ему, как офицеру, лояльному к власти, даже определило пенсию в размере 3270 рублей в месяц{73}. Джунковского арестовали в сентябре 1918 года после покушения на В.И. Ленина, по дороге в Путивль к родственникам, якобы перепутав с другим офицером, которого разыскивала ВЧК. Он был доставлен в Московскую ЧК, а 6 декабря 1918 года заключен в Бутырскую тюрьму, где на него завели «Дело № 12685». Однако в Бутырской тюрьме никаких следственных действий с Джунковским не проводили — им заинтересовалась ВЧК, куда его и отправили на допросы.

В предисловии к «Воспоминаниям» В.Ф. Джунковского сказано, что «14 декабря 1918 г. в Управделами Совнаркома поступило письмо от прославленных артистов сцены А.В. Неждановой, М.Н. Ермоловой, А.И. Сумбатова-Южина, О.Л. Книппер-Чеховой с просьбой освободить В.Ф. Джунковского из-под стражи»{74}.

Возможно, письмо сыграло свою роль в облегчении тюремной жизни заключенного, так как 18 декабря 1918 года Лубянка возвратила арестованного в Бутырскую тюрьму. В тюрьме на Владимира Федоровича завели новое дело за № 12779, а старое приобщили к нему. На деле крупными буквами наискосок написано: «ВЧК». ВЧК проявляла к Джунковскому профессиональный интерес. Сам Джунковский уже после освобождения рассказывал своим знакомым, что его как-то вызвал к себе Ф.Э. Дзержинский и расспрашивал о том, как функционировала охрана Николая II. Поскольку Джунковский непосредственно занимался ее организацией, то он по просьбе председателя ВЧК написал об этом подробную записку и с тех пор стал постоянно консультировать чекистов{75}.

Следствие длилось шесть месяцев, в течение которых чекисты копались в прошлом Джунковского, выискивая факты, свидетельствовавшие о его преступлениях против народа и революции. 6 мая 1919 года состоялось заседание Московского революционного трибунала. Джунковский был признан опасным для советской власти и приговорен к заключению в концлагерь до окончания Гражданской войны без применения амнистии. Аналогичная запись появилась и в его деле[11].

Джунковского поместили в Таганскую тюрьму, где сидели в основном уголовники. Вместе с ним последовало и его дело, которое включили составной частью в «Дело Московской губернской тюрьмы о срочном заключенном Джунковском Владимире Федоровиче» № 1701. Содержащиеся в нем интересные документы повествуют о жизни бывшего шефа жандармов в советской тюрьме{76}.

30 ноября 1920 года Московский революционный трибунал вновь рассмотрел дело Джунковского и приговорил его к пяти годам лишения свободы, а 28 ноября 1921 года по постановлению ВЦИК он был освобожден из-под стражи и прописан у сестры Евдокии Федоровны. После выхода на свободу Владимир Федорович работал церковным сторожем, давал уроки французского языка, писал воспоминания о своей жизни.

Бытует мнение, что он принял монашество, хотя документальных подтверждений этому не имеется.

Жизнь реформатора политического сыска России трагически оборвалась на 73 году. В последний раз он был арестован в конце 1937 года, а 21 февраля 1938 года «тройкой» НКВД был приговорен к смертной казни и расстрелян в тот же день на Бутовском полигоне.

Владимир Федорович Джунковский принадлежал к числу высоконравственных людей и всегда старался следовать велению совести, а не политических доктрин. Однако во времена, когда восторжествовал принцип классовой целесообразности, он и ему подобные стали не нужны и даже вредны и были обречены на истребление.

Важным осведомителем Охранного отделения, а впоследствии крупным деятелем российского политического сыска был Аркадий Михайлович Гартинг (настоящее имя — Авраам Мойшевич Геккельман, псевдоним — Абрам Ландезен) (1861 г. —?). Геккельман во время учебы в Горном институте примкнул к народовольцам, в 1883 году был арестован и завербован подполковником Отдельного корпуса жандармов Г.П. Судейкиным. Выполнял различные поручения полиции, в конце 1880-х годов в Дерптском университете возглавил антиправительственный кружок и принял активное участие в издании газеты «Народная воля». В 1885 году Геккельман выдал правоохранительным органам революционеров и законспирированную типографию, после чего, опасаясь разоблачения, с помощью Департамента полиции, спешно скрылся за границу. В Париже, имея паспорт на имя Абрама Ландезена, он сумел войти в доверие к эмигрантам-народовольцам и вскоре возглавил работу террористической организации. Являясь сторонником радикальных методов борьбы, Ландезен настаивал, в частности, на покушении на императора Александра III. С этой целью при активном содействии и участии Ландезена в Париже было организовано производство бомб. Дождавшись момента, когда бомбы были изготовлены и развезены по квартирам революционеров, Ландезен оповестил о заговоре французскую полицию. В результате 27 членов террористической организации были арестованы, предстали перед парижским судом, и некоторые из них были приговорены к тюремному заключению. Когда через месяц после задержания террористов суд выдал ордер на арест Ландезена, оказалось, что тот покинул пределы Франции. Успешно выполненное задание тайной полиции принесло Геккельману-Ландезену статус почетного гражданина с правом повсеместного проживания на территории Российской империи и пенсию 1000 рублей в год. В 1893 году в Висбадене Геккельман принял православие и стал именоваться Аркадием Михайловичем, а в 1896 году изменил фамилию на Гартинг. Обряд крещения был совершен настоятелем русской посольской церкви в Берлине, восприемниками являлись секретарь русского посольства в Берлине М.Н. Муравьев и жена сенатора Мансурова. Следующие годы Гартинг провел в командировках по Европе, сопровождая и охраняя высочайших особ. В 1893 году он был командирован в Кобург-Гота на помолвку Николая Александровича с Алисой Гессенской, в 1894 году охранял Александра III в Копенгагене, затем поехал с императором в Швецию и Норвегию на охоту. Впоследствии Гартинг участвовал в охране цесаревича Георгия, когда тот жил на юге Франции около Ниццы, сопровождал Николая II в Париже и т.д. В 1900 году Гартинг в чине титулярного советника возглавил Берлинскую агентуру Департамента полиции. Активно взаимодействуя с германскими коллегами, он успешно освещал деятельность русской политической эмиграции.

Им был завербован Яков Житомирский, до этого уже работавший на немецкую полицию. На начало 1904 года у Гартинга в немецкой столице имелось 6 секретных сотрудников, освещавших деятельность революционных партий.

С началом Русско-японской войны Гартинг, облеченный особым доверием руководства полиции, получил задание обеспечить безопасность следования Второй Тихоокеанской эскадры. Вскоре Гартинг доложил, что создал сеть из 80 наблюдательных пунктов, зафрахтовал до 12 судов, задействовав агентуру на территории Дании, Швеции, Норвегии и Германии. Из докладов следовало, что Гартинг развернул дело с необычайной широтой, на что требовались огромные средства, предоставляемые в его распоряжение российским Департаментом полиции. Принимая во внимание невысокие нравственные качества Гартинга, современные историки сомневаются в достоверности предоставленных им сведений{77}.

Агентурная информация Гартинга, по мнению исследователей, представляла собой преувеличения, а иногда даже откровенные фальсификации, что скорее дезориентировало морское руководство, чем способствовало правильной оценке обстановки. В частности, считается, что Гулльский инцидент во многом произошел вследствие нервозности, установившейся на Второй эскадре из-за докладов агентуры о происках японцев[12].

Тем не менее 10 ноября 1904 года командировка Гартинга была завершена, а его работа — высоко отмечена русским командованием. В 1907 году он был произведен в статские советники и стал заведующим заграничной агентурой в Париже. В 1909 году он был разоблачен В.Л. Бурцевым, который сумел доказать, что Ландезен, приговоренный во Франции к 5 годам тюрьмы задело 1890 года, и Гартинг — одно лицо. Разразившийся скандал вынудил Гартинга спешно покинуть французскую столицу. В России он был уволен в отставку с пенсией и с производством в действительные статские советники. Во время Первой мировой войны Гартинг состоял в русской контрразведке во Франции и Бельгии, а после революции остался там жить, занимаясь банковским делом. Дальнейшая его судьба неизвестна{78}.

Завербованный Гартингом большевик, член Заграничного бюро ЦК РСДРП Яков Абрамович Житомирский (партийный псевдоним Отцов) (1880 г. —?), до того как начать работать на российскую полицию, работал на немцев. Германской полицией он был завербован в начале 1900-х годов, когда учился на медицинском факультете Берлинского университета, где организовал социал-демократический кружок. В 1902 году Житомирский занимал видное место в берлинской группе «Искры». В том же году он был завербован Гартингом и стал агентом заграничной агентуры Департамента полиции. Он информировал полицию о деятельности берлинской группы газеты «Искра» и одновременно выполнял поручения редакции газеты и ЦК партии, совершая по ее заданиям поездки в Россию. Живя в Париже с конца 1908 по 1912 год, находился в ближайшем окружении В.И. Ленина. Информировал Департамент полиции о деятельности социал-демократов, социалистов-революционеров и представителей других левых партий, находящихся в эмиграции. На основании информации, отправленной в Департамент полиции Житомирским, были арестованы известный большевик С.А. Камо, агенты РСДРП, пытавшиеся сбыть денежные купюры, «экспроприированные» в одном из российских банков{79}. Житомирский принимал участие в работе 5-го съезда РСДРП (1907 г.), в пленарных заседаниях ЦК РСДРП в Женеве (август 1908 г.) и в работе 5-й Всероссийской конференции РСДРП в Париже (декабрь 1908 г.). На конференции он был избран в состав Заграничного бюро ЦК РСДРП, а позднее стал членом заграничной агентуры ЦК РСДРП. В годы Первой мировой войны Житомирский остался во Франции, где служил врачом в русском экспедиционном корпусе. После Февральской революции, когда в руки революционеров попали документы парижской агентуры Департамента полиции, был разоблачен как «провокатор» и скрылся от межпартийного суда в одной из стран Южной Америки.

Из мрачного ряда осведомителей и провокаторов явно выделяется Сергей Петрович Дегаев (1857—1921 гг.) — русский революционер, руководитель Центральной группы партии «Народная воля», активный агент Охранного отделения. Дегаев родился в семье военного врача. В 1866 году поступил во 2-й Московский кадетский корпус, откуда перевелся в Михайловское артиллерийское училище. После окончания училища был направлен для службы в Кронштадтскую крепостную артиллерию, где прослужил два года. Поступил в Михайловскую артиллерийскую академию, но был исключен из нее, как политически неблагонадежный. В 1879 году вышел в отставку в чине штабс-капитана. В этом же году поступил в Институт корпуса инженеров путей сообщения и одновременно устроился на работу конторщиком в правлении железной дороги, где проработал до вынужденной эмиграции в декабре 1883 года. С 1878 года в революционном движении, в 1882 году был завербован инспектором секретной полиции подполковником Отдельного корпуса жандармов Г.П. Судейкиным и одновременно возглавил Центральную группу «Народной воли». Выдал властям многих народовольцев, в том числе В.Н. Фигнер, что фактически привело к ликвидации «Народной воли». В1883 году был разоблачен народовольцами как провокатор. Спасая свою жизнь, Дегаев организовал убийство своего куратора Г.П. Судейкина[13].

После партийного суда в Париже Дегаев был помилован с условием не заниматься политикой. В 1883 году он выехал в США, жил в Сент-Луисе и работал менеджером на химической фабрике под именем Александра Полевого (Пелла). В дальнейшем это имя стало официальным. В 1891 году Пелл стал студентом университета Джорджа Вашингтона. Учился в аспирантуре, в 1897 году защитил докторскую диссертацию и стал преподавать математику в Университете Южной Дакоты. С 1901 года работал деканом инженерного колледжа этого университета. Именная стипендия для студентов Университета Южной Дакоты имени Александра Пелла присваивается до сих пор. В 1908—1913 годах Пелл — профессор математики в Институте Армора в Чикаго. Умер в 1883 году, похоронен на баптистском кладбище в Брин-Море (Пенсильвания){80}.

История революционного движения в России написана победителями, возможно, поэтому мы воспринимаем фигуры Дегаева, Азефа, Малиновского, Гартинга-Геккельмана, Житомирского, Вильбушевич и многих других осведомителей и провокаторов как нечто противоестественное, из ряда вон выходящее, как некий чудовищный нарост на общем благообразном фоне идейных борцов и радетелей за народное счастье. На самом деле печальная правда заключается в том, что вся антигосударственная конспиративная деятельность в те годы была так или иначе связана с предательством, двурушничеством, убийствами, провокациями и нравственным беспределом. Быть двойным агентом считалось в порядке вещей. Сегодня такой революционер мог получить свои тридцать сребреников в охране, завтра застрелить представителя власти или ограбить банк, а еще через день — застрелить товарища и, вернувшись к «своим», написать донос, свалив убийство на другого. Не жандармерия формировала Азефов, Малиновских и «иже с ними», вводя их как своих агентов извне в революционную среду. Жандармы выбирали подходящие им кадры осведомителей и провокаторов из революционной среды, которая создавала и формировала их. Революционеры осознанно делали свой новый выбор и выдавали соратников и друзей органам политической полиции, не считая свои поступки аморальными.

Закрытость на долгие годы документов об осведомителях Охранного отделения привела к тому, что у некоторых исследователей стало появляться искушение прочитать заново биографии целого ряда видных политических деятелей и попытаться найти темные пятна в их прошлом. Особенно был велик интерес к партийным деятелям первых лет советской власти. В 20 —30-х годах слухи о стукачестве видных революционеров часто распространялись русской эмиграцией. Так, будучи в эмиграции, сотрудники Нижегородского и Киевского охранных отделений вспоминали своих осведомителей, Луначарского и Каменева (Розенфельда). Видный русский политический и общественный деятель, публицист Василий Витальевич Шульгин в своей книге «Что нам в них не нравится…: Об антисемитизме в России» вынес на суд общественности свой давний разговор с первым председателем Петербургского Совета рабочих депутатов Г.С. Хрусталевым-Носарем о Л.Д. Бронштейне и его связях с царской охранкой и германским генеральным штабом. Георгий Степанович Носарь (он же Петр Алексеевич Хрусталев, лит. псевдоним — Юрий Переяславский) (1877—1919 гг.) — российский политический и общественный деятель, помощник присяжного поверенного. В октябре — ноябре 1905 года — первый председатель Петербургского Совета рабочих депутатов. После ареста приговорен к пожизненному поселению в Сибири, в 1907 году бежал за границу. В эмиграции — член РСДРП, затем беспартийный. Убежденный оборонец, в 1915 году вернулся в Россию, приговорен к каторжным работам за побег из ссылки на поселение. Освобожден из тюрьмы в ходе Февральской революции 1917 года. В 1918 году — глава Переяславской республики. Находясь во главе самопровозглашенной республики, проявил незаурядные организаторские способности. В.В. Шульгин, встречавшийся с Носарем в эти годы, писал: «В то время как керенщина гуляла по лицу матушки-России, дезорганизовывая все и вся (а в наших краях общерусскому разложению еще деятельно в этом помогала украинская ржа), у Хрусталева-Носаря в его “Переяславской Республике” было благорастворение воздухов и изобилие плодов земных. В Киев доходили фантастические слухи о полном порядке, царящем под управлением сего бывшего забастовщика». По утверждению Шульгина, Носарь в это время был сторонником конституционной монархии и русским националистом. Хрусталев-Носарь был расстрелян в мае 1919 года по решению Переяславского ревкома за антисоветскую деятельность. Впоследствии ходили слухи, что к его смерти приложил руку Троцкий. «Я познакомился с ним летом 1918 года по его инициативе. Он был тогда приблизительно наших политических воззрений. Да, глава революции 1905 года говорил о конституционной монархии и был подлинным русским националистом. Все это проснулось в нем, когда он увидел революцию не в мечтах, а поданную all naturel. Он совершенно разочаровался в своих бывших товарищах, с особенным презрением говорил о Троцком-Бронштейне. Он считал его форменным негодяем; утверждал, что в 1905 году, то есть когда он состоял его, Носаря, товарищем по должности председателя Совета Рабочих Депутатов, Бронштейн одновременно служил в департаменте полиции в качестве секретного сотрудника, и что по наущению сего последнего Бронштейн провел резолюцию о “вооруженном восстании”, дабы прокуратура могла требовать высшей меры наказания. Затем, по словам Носаря, Троцкий перешел на немецкую службу и во время войны был платным агентом германского генерального штаба. Все это и еще многое другое, чего не помню, Хрусталев-Носарь изложил в брошюре под заглавием “Как Лейба Троцкий-Бронштейн расторговывал Россию”. “Лейба” заплатил своему бывшему соратнику за эту брошюру. Как известно, в начале 1919 года большевики захватили край, изгнав Петлюровскую Директорию, а в августе этого же года Деникин временно освободил Малую Россию и от большевиков, и от петлюровцев. Но мы не застали уже в живых Хрусталева-Носаря. Коммунистические палачи долго охотились за ним и наконец, поймали и убили. Легенда прибавляет, что заспиртованная голова Носаря была послана в Москву “Лейбе” в знак исполнения его велений. Это, конечно, легенда. Но жизнь этого незаурядного человека могла бы быть нитью для интересного и правдивого романа, который, видимо, для всех связал бы две эпохи, внутренне неразрывно скованные, то есть “освободительное движение” 1905 года и революцию 1917-го»{81}.

В наши дни интерес к «темным пятнам» в биографиях революционных вождей не угас — продолжают дискутироваться вопросы о том, получал ли Ленин от немцев через Парвуса-Ганецкого деньги на «революцию», были ли агентами охранки Сталин, Свердлов, Калинин и другие. Мнение о том, что Сталин до революции сотрудничал с охранкой, существует, оно не опровергнуто, хотя и не доказано. Многие историки отрицают факт такого сотрудничества, некоторые сомневаются, а историки и литераторы Ф.Д. Волков, З.Л. Серебрякова, Г.А. Арутюнов, A.M. Адамович и некоторые другие дают однозначно утвердительные ответы{82}.

Слухи о сотрудничестве Сталина с охранкой ходили давно и главным образом были связаны с делом об аресте К. Цинцадзе и С. Шаумяна, на которых, как предполагали, донес Сталин, и с выдачей охранке Авлабарской типографии в Тифлисе.

По воспоминаниям Доментия Вадачкории, из ссылки Сталин бежал с удостоверением агента Охранного отделения. Разумеется, Вадачкория считал, что удостоверение «агента» было фальшивым. Речь шла также об аресте Сталина после организации батумской демонстрации 1902 года. Сама демонстрация и последовавшие после нее события рассматривались некоторыми революционерами как провокация полиции. Степан Шаумян и другие большевики Грузии и Азербайджана якобы знали, что Сталин с 1906 года являлся агентом царской охранки. По словам члена Комитета партийного контроля при ЦК КПСС и комиссии ЦК КПСС по расследованию сталинских преступлений Шатуновской, Степан Шаумян в ее присутствии говорил, что о его (Шаумяна) конспиративной квартире в Баку знали только два человека: он сам и Коба — Сталин. Тем не менее явка была провалена. Шатуновская приводит и другие данные, свидетельствующие о связи Сталина с охранкой[14]. По ее данным, в 1937 году профессиональная революционерка Варя Каспарова, работавшая в Баку, была арестована и посажена в Новочеркасскую тюрьму. Здесь она заявила следователю о том, что Сталин был агентом царской охранки. Об этом стало известно Сталину, пославшему к Каспаровой тогдашнего первого секретаря Ростовского обкома партии Бориса Петровича Шеболдаева с тем, чтобы он убедил ее отказаться от подобных утверждений, иначе она погибнет. «Я погибну, но от своих показаний не откажусь», — ответила Каспарова. Она погибла как жертва культа личности Сталина. Погиб и Борис Петрович Шеболдаев. Сведения об этом он передал своему сыну Борису Шеболдаеву, доценту одного из московских вузов. Шатуновская утверждает также, что «И.В. Сталин был завербован царской Охранкой в “Мессамедаси” (“Третья группа” — грузинская социал-демократическая организация) вместе с лидером меньшевизма в Грузии Ноем Жордания»{83}. Ной Жордания, эмигрировавший во Францию после изгнания меньшевиков из Грузии, выпустил в 1945—1946 годах мемуары, где свидетельствует, что И. Сталин «еще будучи студентом духовной семинарии, пролез в “Мессамедаси” по заданию царской Охранки». Сталин добивался возвращения Ноя Жордания или его сына в Грузию, для чего в Париж специально посылались чекисты-грузины. Зная Сталина, Жордания отказался поехать в «клетку» и заявил агентам Сталина: «Я старый волк и в западню не полезу… Сына в заложники Сталину я тоже не дам».

Были и другие сигналы. Так доктором исторических наук, профессором Георгием Анастасовичем Арутюновым в Центральном государственном архиве Октябрьской революции найден документ, якобы подтверждающий, что И. Сталин был агентом царской охранки.

Заведующая отделом документов в ГАФ СССР З.И. Перегудова провела анализ сведений, изложенных в агентурных сводках по наблюдению за РСДРП, поступивших в Департамент полиции из Бакинского охранного отделения. В сводке говорилось о том, что 16 марта 1910 года состоялось заседание Бакинского комитета, на котором «рассматривался ряд вопросов. Один из вопросов был о провокаторах. Полностью текст этой части сводки гласит: “Между членами бакинского комитета Кузьмою (Сельдяков) и Кобою (И. Джугашвили) на личной почве явилось обвинение друг друга в провокаторстве. Имеется в виду суждение о бывших провокаторах: Козловской, Пруссакове и Леонтьеве, а в отношении новых провокаторов решено предавать их смерти”».

Тогда же Бакинским охранным отделением были получены сведения от секретного сотрудника «Фикуса» (март 1910 г.), которые тут же были сообщены в Департамент полиции:

«В Бакинском комитете все еще работа не может наладиться, вышло осложнение с Кузьмой. Он за что-то обиделся на некоторых членов комитета и заявил, что оставляет организацию. Между тем присланные… 150 рублей на постановку большой техники, все еще бездействующей, находятся у него, и он пока отказывается их выдать. “Коба” несколько раз просил его об этом, но он упорно отказывается, очевидно, выражая “Кобе” недоверие». Упоминание Джугашвили в обоих документах, касающихся практически одного и того же дела, послужило для некоторых историков основанием полагать, что в споре «Кузьма» не просто обвинял «Кобу» в провокаторстве, но имел все основания для такого обвинения. Анализируя донесения осведомителей охранки, З.И. Перегудова отмечает, что «…обвинения, как следует из текста документов, были высказаны в адрес ряда членов комитета. Разговор велся в запальчивых тонах. И если бы у “Кузьмы” были достаточные обоснования для обвинения, то за этим бы последовало партийное расследование. Такового, однако, не случилось. И потому ссылаться на данные донесения как на доказательство сотрудничества Джугашвили с охранкой, по меньшей мере, несерьезно»{84}.

Наиболее серьезными аргументами, на которые ссылаются историки, поддерживающие версию «стукачества» Сталина, являются письмо жандармского офицера Еремина и статья перебежчика Александра Орлова, опубликованная 23 апреля 1956 года в американском журнале «Life» («Лайф»).

Приведем официальные данные, характеризующие главных действующих лиц этих детективных историй: жандармского генерала Еремина и генерала-чекиста Орлова-Фельдбина. Александр Михайлович Еремин (1872—1920 гг.) — уральский казак. Занимал руководящие должности в Отдельном корпусе жандармов, в том числе должность заведующего Особым отделом Департамента полиции Российской империи (1910—1913 гг.), генерал-квартирмейстер Уральской армии, генерал-майор. Окончил в 1891 году Оренбургский кадетский корпус, в 1893 году — Николаевское кавалерийское училище по 1-му разряду, а затем Офицерскую стрелковую школу. Служил в конном полку Уральского казачьего войска. В январе 1903 года, «по прослушании предварительных перед переводом в Корпус жандармов курсов», был назначен в состав формировавшегося Киевского охранного отделения.

В характеристике Департамента полиции указывалось, что поручик Еремин обладает «особой энергией и способностью к розыску». Его участие в разработке методических рекомендаций и затем ликвидации в 1904 году «Киевского Комитета Российской Социал-демократической Рабочей Партии» и «Центрального Комитета Юго-Западной Группы учащихся» были отмечены руководством, в связи с чем Департамент полиции внес ходатайство в Штаб Отдельного корпуса жандармов о награждении поручика Еремина «следующим чином» досрочно. При организации в г. Николаеве Охранного отделения, штабс-ротмистр Еремин был назначен его начальником. Характеристикой деятельности Еремина могут служить слова градоначальника г. Николаева, который 28 января 1905 года писал министру внутренних дел Российской империи: «…Судя по приведенным примерам успешного предотвращения крайне опасных народных волнений, а также и по другим, бывшим в последнее время случаям такого же характера, я считаю своим нравственным служебным долгом засвидетельствовать, что только лишь благодаря назначению в Николаев для заведования делами политического розыска штабс-ротмистра Еремина А. М., в высшей степени энергичного и способного офицера, борьба с враждебными антиправительственными элементами в Николаеве, сделалась вполне успешной и во всех случаях попытки к нарушению государственного порядка и общественного спокойствия… прекращаются всегда в самом зародыше».

Спустя полтора года, в связи с тяжелым ранением начальника Киевского охранного отделения Спиридовича А.И., Еремин назначается на должность начальника этого отделения. Сослуживцы отмечали прирожденный талант Еремина к розыскной деятельности, «справедливую суровость» к своим подчиненным, необыкновенную личную храбрость. Бывший Киевский, Подольский и Волынский генерал-губернатор, впоследствии военный министр Сухомлинов В.А., в письме на имя командира Отдельного корпуса жандармов 3 мая 1906 года писал: «…ротмистр Еремин, своею выдающеюся энергиею, беззаветною преданностью порученному ему делу, самоотверженно подающий всегда личный пример в самых опасных случаях, вынуждает меня, по долгу службы обратить внимание на этого достойного офицера и ходатайствовать об исключительном награждении его — производством в следующий чин…» Это ходатайство было поддержано Департаментом, и Еремину 17 сентября 1906 года был присвоен чин подполковника. В этом чине в 1906 году он был приглашен в Департамент полиции в качестве руководителя одного из отделений Особого отдела. 12 января 1908 года был откомандирован на Кавказ, с назначением на должность начальника Тифлисского губернского жандармского управления, а 8 февраля 1908 года произведен в чин полковника. С 21 января 1910 года, в течение двух с половиной лет, Еремин возглавлял Особый отдел Департамента полиции Российской империи. Он пользовался авторитетом, «имел большой вес» в верхах, как свидетельствовал на допросе в Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства в 1917 году бывший вице-директор Департамента Виссарионов С.Е. По его словам, «Еремин лично имел доклады директору и товарищу министра внутренних дел». 11 июня 1913 года он получил назначение на должность начальника жандармского управления Великого княжества Финляндского, а 6 декабря 1915 года произведен в чин генерал-майора.

После Октябрьской революции генерал-майор Еремин А.М. находился в Уральске. Занимал должность помощника начальника штаба Уральского казачьего войска, курировал вопросы разведки, контрразведки, пропаганды и связи. С марта 1919 года он сопредседатель комиссии по расследованию обстоятельств эвакуации из Уральска и виновности должностных лиц. Возглавлял Управление генерал-квартирмейстера Уральской армии. Принимал участие в отходе остатков армии из Гурьева в форт Александровский, а затем в походе из форта Александровского в Персию. Умер в июне 1920 года от истощения, после заболевания персидской малярией. Похоронен в г. Шахруд (Персия){85}.

Александр Михайлович Орлов (в отделе кадров НКВД значился как Лев Лазаревич Никольский, настоящее имя — Лев (Лейба) Лазаревич Фельдбин) (1895—1973 гг.) — советский разведчик, майор госбезопасности (1935 г.). В 1916 году был призван в армию, службу проходил в тылу.

С началом Гражданской войны — в Особом отделе 12-й армии. Участвовал в раскрытии контрреволюционных организаций в Киеве, командовал отрядом особого назначения. В мае 1920 года вступил в РКП (б). В 1920—1921 гг. — сотрудник Архангельской ЧК. Работал в Экономическом управлении ГПУ, руководителем которого являлся его двоюродный брат Зиновий Борухович Кацнельсон, и в Закавказском ОГПУ. В 1926 году перешел на работу в ИНО ОГПУ. Выезжал в командировки во Францию, Германию, США, Италию, Великобританию, Эстонию, Швецию. В сентябре 1936 года был направлен в Мадрид в качестве резидента НКВД и главного советника по внутренней безопасности и контрразведке при республиканском правительстве. Организовал вывоз в СССР испанского золотого запаса. С декабря 1936 года принимал непосредственное участие в организации контрразведывательной службы республиканцев — СИМ. Руководимый им аппарат провел значительную работу по разоблачению франкистской агентуры и подготовке партизанских и диверсионных групп для действий в тылу противника. В шести созданных при его участии диверсионных школах прошли обучение не менее 1000 человек. Руководил операцией по подавлению вооруженного выступления сторонников ПОУМ в Каталонии. В июне 1937 года организовал похищение из тюрьмы и последующее тайное убийство лидера ПОУМ Андреса Нина. Награжден орденами Ленина и Красного Знамени.

В середине 1938 года Орлов получил приказ прибыть на советское судно в Антверпене для встречи с представителем Центра. Опасаясь ареста, захватив 68 тыс. долларов из оперативных средств НКВД, вместе с женой и дочерью бежал через Францию и Канаду в США. Перед побегом отправил письма Ежову и Сталину, в которых предупредил, что выдаст советских агентов во многих странах, если его родственников, оставшихся в СССР, будут преследовать. В США жил под именем Игоря Константиновича Берга. В 1952 году Орлов опубликовал в журнале «Лайф» серию статей, составивших впоследствии книгу «Тайная история сталинских преступлений» (Orlov A. The Secret History of Stalin's Crimes. — New York, 1953). Эта книга была переведена на многие языки, в том числе на русский (1983 г.). Сведения из этой книги широко использовались российскими историками и писателями еще до ее выхода в СССР{86}.

После публикации письма жандармского управления или письма «Еремина» в журнале «Лайф» его фотокопия в 1956 году была опубликована сразу в нескольких источниках, в том числе и в вышедшей вскоре книге И. Дон-Левина «Stalin's Great Secret». Вскоре после выхода журнала «Лайф» издававшаяся в НьюЙорке газета «Новое русское слово» опубликовала базирующуюся на материалах «Лайф» статью Марка Вейнбаума «Был ли Сталин агентом-провокатором?», сделав достоянием всей русской эмиграции выдвинутые против Сталина обвинения и дав повод для публикации целой серии статей, откликов и свидетельств русских эмигрантов «за» и «против» концепции о провокаторстве Сталина. Письмо неоднократно публиковалось в США и ФРГ. Его владелец — ученый-советолог И. Дон-Левин, автор биографии Сталина, вышедшей в 1931 году. При публикации документа в 1956 году в журнале «Лайф» он сообщал, что «письмо» получил в 1947 году от трех лиц «безупречной репутации»: Вадима Макарова — сына известного русского адмирала, Бориса Бахметьева — бывшего русского посла в США при правительстве Керенского и Бориса Сергеевского — пионера русской авиации. Они в свою очередь получили этот документ от М.П. Головачева — русского эмигранта, проживавшего в то время в Китае. Последний получил его от полковника Руссиянова — офицера, охранявшего до побега в Китай «сибирские документы охранки». «Сообщение о путешествии письма показалось мне убедительным», — добавляет Левин. Приведем текст письма.

М.В.Д.

«Заведывающий особым отделом Департамента полиции

12 июля 1913 года. 2898

Совершенно секретно. Лично.

Начальнику Енисейского Охранного отделения А.Ф. Железнякову.

[Штамп: «Енисейское Охранное отделение»]

[Входящий штамп Енисейского Охранного отделения:]

Вх. No 65 23 июля 1913 года».

Милостивый Государь Алексей Федорович!

Административно-высланный в Туруханский край Иосиф Виссарионович Джугашвили-Сталин, будучи арестован в 1906 году, дал начальнику Тифлисского г[убернского] ж[андармского] управления ценные агентурные сведения. В 1908 году н[ачальни]к Бакинского Охранного отделения получает от Сталина ряд сведений, а затем, по прибытии Сталина в Петербург, Сталин становится агентом Петербургского Охранного отделения. Работа Сталина отличалась точностью, но была отрывочная.

После избрания Сталина в Центральный комитет партии в г. Праге Сталин, по возвращении в Петербург, стал в явную оппозицию правительству и совершенно прекратил связь с Охраной. Сообщаю, Милостивый Государь, об изложенном на предмет личных соображений при ведении Вами розыскной работы. Примите уверения в совершенном к Вам почтении.

Подпись: Еремин».

Когда Н.С. Хрущев узнал о публикации письма Еремина в журнале «Лайф», он поручил председателю КГБ Серову дать заключение по этому письму. Заключение, выполненное на фирменном бланке КГБ, приводится ниже:

4 июня 1956 г. № 1406 С. гор. Мсквва. Особая папка. Сов. секретно.

Подписи ознакомившихся с документом Булганина, Ворошилова, Кагановича, Маленкова, Молотова и других.

«Секретарю ЦК КПСС товарищу Хрущеву Н.С.

По сообщениям ТАСС от 20 апреля и 20 мая с. г. в американском журнале “Лайф” был помещен фотоснимок находящегося в распоряжении редакции подлинника документа “Особого отдела департамента полиции” царской России о И.В. Сталине о том, что он является агентом жандармского управления. При этом в журнале “Лайф” изложено содержание письма от 12 июля 1913 года № 2988 за подписью заведующего Особым отделом департамента полиции ЕРЕМИНА в адрес начальника Енисейского охранного отделения А.Ф. ЖЕЛЕЗНЯКОВА.

Комитетом госбезопасности проведена проверка этого сообщения и установлено следующее:

ЕРЕМИН с 1910 года по июнь 1913 года действительно служил заведующим Особого отдела департамента полиции, а затем был переведен на службу в Финляндию. Таким образом, дата в приведенном документе из журнала “Лайф” не совпадает на месяц. Проверен также журнал исходящей корреспонденции Особого отдела департамента полиции за 12 июня 1913 года, по которому документ за № 2988 не отправлялся. Все номера исходящей корреспонденции за июнь месяц 1913 года не четырехзначные, а пяти и шестизначные.

Документ за подписью ЕРЕМИНА адресован начальнику Енисейского охранного отделения Алексею Федоровичу ЖЕЛЕЗНЯКОВУ. Проверкой архива в Красноярске установлено, что в списке общего состава чиновников отдельного корпуса жандармов за 1913 год действительно значится ротмистр ЖЕЛЕЗНЯКОВ, но не Алексей, а Владимир Федорович. Причем его должность была не начальник Енисейского охранного отделения, а прикомандированный к Енисейскому жандармскому управлению без штатной должности. Других документов по этому вопросу не обнаружено.

При проверке архивных документов Красноярского управления попутно найдены следующие документы: Заявление И.В. Сталина губернатору с просьбой разрешить остаться до окончания срока ссылки (до 9 июня 1917 г.) в гор. Ачинске. Просьба Сталина к приставу Туруханского края о выдаче пособия. Письмо Сталина члену Государственной Думы Р.В. Малиновскому. Рапорт Туруханского пристава от 20 декабря 1916 года о том, что Иосиф Джугашвили отправлен в распоряжение Красноярского уездного воинского начальника, как подлежащий призыву на военную службу, и другие документы, копии которых прилагаются.

Как установлено нашими сотрудниками из беседы с работниками Красноярского архивного отдела, за последние 15 лет туда часто приезжали работники из Москвы и забирали ряд документов, касающихся И.В. Сталина, содержание которых они не знают. Кроме того, по рассказу гр-ки ПЕРЕЛЫГИНОЙ было установлено, что И.В. Сталин, находясь в Курейке, совратил ее в возрасте 14 лет и стал сожительствовать. В связи с этим И.В. Сталин вызывался к жандарму ЛАЛЕТИНУ для привлечения к уголовной ответственности за сожительство с несовершеннолетней. И.В. Сталин дал слово жандарму ЛАЛЕТИНУ жениться на ПЕРЕЛЫГИНОЙ, когда она станет совершеннолетней.

Как рассказала в мае месяце с. г. ПЕРЕЛЫГИНА, у нее, примерно, в 1913 году родился ребенок, который умер. В 1914 году родился второй ребенок, который был назван по имени Александр. По окончании ссылки Сталин уехал, и она была вынуждена выйти замуж за местного крестьянина ДАВЫДОВА, который и усыновил родившегося мальчика Александра. За все время жизни Сталин ей никогда не оказывал никакой помощи. В настоящее время сын Александр служит в Советской Армии и является майором. ПРИЛОЖЕНИЕ: Копии документов.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ КОМИТЕТА ГОСУДАРСТВЕННОЙ БЕЗОПАСНОСТИ при СОВЕТЕ МИНИСТРОВ СССР.

Подпись (И. СЕРОВ)».

В заключении КГБ сказано, что Еремин работал в Департаменте полиции «по июнь 1913 г». до перевода в Финляндию, и сделан вывод, что 12 июня 1913 г. он не мог отправить письмо из Департамента полиции. Из заключения не ясно, почему Еремин не мог отправить этого письма. Ведь он работал «по июнь», а не по «1 июня». Неясно также, почему КГБ искал в архиве Департамента полиции письмо за № 2988, в то время как на письме Еремина стоит более ранний № 2898. КГБ указывает на то, что енисейского Железнякова звали не Алексей Федорович, а Владимир Федорович. Учитывая, как высоко находился Еремин и как далеко «прикомандированный» Железняков, Еремин мог и забыть, как того зовут. Письмо Еремина носит прощальный характер, так пишут, закругляя свои дела перед новым назначением. Утверждение, что при отправке писем в Департаменте полиции использовались пяти- и шестизначные номера, не доказательно, так как письмо Еремина носит не деловой, а скорее информационный характер.

На грустные размышления наводит и циркуляр Департамента полиции от 24 мая 1910 года, направленный начальникам охранных отделений империи, который объясняет подход жандармов к сохранению ценных осведомителей: «Милостивый государь! Практика указала, что сотрудники, давшие неоднократно удачные ликвидации и оставшиеся не привлеченными к следствию или дознанию, безусловно рискуют при следующей ликвидации, если вновь останутся безнаказанными, “провалиться” и стать, с одной стороны, совершенно бесполезными для розыска, обременяя лишь бюджет Департамента полиции и розыскных учреждений, с другой же стороны, вынуждаются вести постоянную скитальческую жизнь по нелегальным документам и под вечным страхом быть убитыми своими товарищами. В подобных случаях более целесообразно не ставить сотрудников в такое положение и, с их согласия, дать им, в конце концов возможность если то является необходимым, нести вместе со своими товарищами судебную ответственность, имея в виду то, что, подвергшись наказанию в виде заключения в крепость или в ссылке, они не только гарантируют себя от провала, но и усилят доверие партийных деятелей и затем смогут оказать крупные услуги делу розыска, как местным учреждениям, так и заграничной агентуре, при условии, конечно, материального обеспечения их во время отбытия наказания. Сообщая о таковых соображениях, по поручению г. Товарища Министра Внутренних Дел, командира Отдельного корпуса жандармов, имею честь уведомить Вас, милостивый государь, что Его Превосходительством будет обращено особое внимание как на провалы агентуры, так и на ее сбережение, и в особенности на предоставление серьезных секретных сотрудников для заграничной агентуры, которая может пополняться только из России и притом лицами, совершенно не скомпрометированными с партийной точки зрения. Примите, милостивый государь, уверения в совершенном моем почтении».

Владелец письма Левин приводит доказательства его подлинности, исследуя штампы, бумагу, шрифт машинки и возможность пользования такой бумагой и машинкой в России, а также подпись Еремина. В 1950 году при встрече с Левином генерал-майор российского корпуса жандармов Александр Иванович Спиридович признал предъявленное ему письмо подлинным, однако современные историки считают этот документ подложным{87}. Директор ЦГАОР СССР Б.И. Каптелов и заведующая отделом документов ГАФ СССР 3. И. Перегудова после проведенной экспертизы также высказывают сомнения в подлинности этого документа{88}.

23 апреля 1956 года в том же журнале «Лайф» Александр Орлов опубликовал пространное письмо, в котором также изложил версию о провокаторстве Сталина{89}.

Намеки на то, что Орлов посвящен в «самую страшную тайну Сталина», содержались и в его книге, вышедшей тремя годами раньше. Тогда все считали, что этой тайной было «сумасшествие» Сталина, которым многие были склонны объяснять бессмысленные, как казалось, партийные чистки и казни. Теории о том, что Сталин был сумасшедший, придерживались в те годы даже такие видные публицисты и историки, как Н.В. Валентинов-Вольский и Б.К. Суварин[15]. Из опубликованного Орловым письма следует, что в феврале 1936 года в парижской больнице, где автор письма лечился после аварии, его навестил прибывший во Францию видный деятель ВЧК-ОГПУ-НКВД Зиновий Кацнельсон, который был его двоюродным братом, другом детства и сослуживцем в органах безопасности[16].

По словам Орлова, к 1937 году Зиновий Кацнельсон был заместителем главы НКВД Украины и имел близких друзей среди могущественнейших лиц страны. Одним из них был Станислав Косиор, член Политбюро. В приватной беседе Кацнельсон рассказал Орлову, что когда Сталин вместе с шефом НКВД Генрихом Ягодой разрабатывал режиссуру первого из московских процессов, он предложил, чтобы некоторые из намеченных жертв были обвинены в сотрудничестве с царской тайной полицией. Ягода счел рискованным изготовлять поддельные документы, подтверждающие работу обвиняемых на охранку. На открытом процессе обман легко мог обнаружиться. Он решил найти бывшего офицера охранки, уцелевшего во время революции, и заставить его засвидетельствовать, что некоторые из отобранных Сталиным обвиняемых были царскими агентами. Признания, подтверждающие эти свидетельства, планировалось получить и от обвиняемых во время следствия. «Доказательства» того, что вожди революции были агентами царской охранки, должны были произвести сильное впечатление на граждан СССР. Однако многие царские Жандармы были арестованы и расстреляны в первые годы революции, некоторые бежали за границу, а остальные обзавелись фальшивыми документами и старались не привлекать к себе внимание властей. Розыск нужного жандарма начали с архивов царской полиции. Архивные документы должны были вывести на родственников сотрудников охранки, а возможно, и на них самих.

Значительная часть полицейских архивов сохранилась в Ленинграде, где их изучение, по словам Кацнельсона, было поручено сотруднику НКВД по фамилии Штейн, который был помощником начальника отдела, готовившего московские процессы[17].

Во время поисков Штейн наткнулся на папку, в которой Виссарионов, заместитель директора Департамента полиции, хранил документы, видимо, предназначенные только для него. Листая их, Штейн увидел анкету с прикрепленной к ней фотографией Сталина — тогда еще молодого человека. Он подумал, что ему удалось обнаружить некие реликвии, касающиеся деятельности великого вождя в большевистском подполье, и обрадовался находке. Однако когда он приступил к чтению материалов, содержащихся в папке, его охватил ужас. Обширные рукописные докладные записки и письма были адресованы Виссарионову, почерк же принадлежал диктатору и был хорошо знаком Штейну. Из содержимого папки следовало, что Сталин был агентом-провокатором, который успешно работал на царскую тайную полицию. Несколько мучительных дней Штейн прятал папку Виссарионова в своем кабинете. Наконец, решение было принято. Он забрал папку и полетел в Киев, чтобы показать ее своему бывшему начальнику по НКВД, который был к тому же его лучшим другом. Это был В. Балицкий, влиятельный член ЦК Коммунистической партии Советского Союза, глава НКВД Украины. «Мой двоюродный брат Кацнельсон был близким другом Балицкого с первых дней революции, а теперь и его заместителем, пишет Орлов. Когда Балицкий изучил обжигающую руки папку, то был потрясен не менее Штейна. Он позвал к себе Зиновия. Они детальнейшим образом исследовали каждый документ в подшивке. Хотя и простым глазом было видно, что документы подлинные, они провели необходимую экспертизу и анализы, чтобы установить возраст бумаги и, конечно же, идентичность почерка. Не оставалось и тени сомнения: Иосиф Сталин долгое время был агентом царской тайной полиции и действовал в этом качестве до середины 1913 года». Папка содержала не только агентурные донесения Сталина. Оказалось, что Сталин отчаянно пытался сделать карьеру в царской тайной полиции. Вскоре после Краковской конференции Сталин решил устранить Малиновского со своего пути на секретной работе в охранке. Для достижения этой цели он стал действовать через головы своих непосредственных начальников в полиции. Написал письмо товарищу министра внутренних дел Золотареву, руководившему работой Департамента полиции, частью которого была охранка. Сталин вежливо напоминал товарищу министра, что он имел честь быть представленным ему в приватной комнате некоего ресторана. То же письмо содержало нападки на Малиновского. Пристально наблюдая за Малиновским на Краковской конференции, писал Сталин, он пришел к убеждению, что тот в глубине души был на стороне Ленина и работал усерднее для большевиков, чем для полиции. Но сталинская попытка свалить Малиновского не удалась. На полях письма была начертана резолюция товарища министра внутренних дел, которая гласила примерно следующее: «Этот агент ради пользы дела должен быть сослан в Сибирь. Он напрашивается на это». По-видимому, Золотарев передал сталинское сообщение Виссарионову и выразил свое неудовольствие, что агент обратился к нему, минуя непосредственное начальство.

Несколько недель спустя Сталин был арестован вместе с другими большевиками в Санкт-Петербурге. «Таково было поразительное содержание документов, открытых Штейном, доставленных Балицкому и моему двоюродному брату Зиновию, которые признали их аутентичными». «Зиновий рассказал мне далее, что он и Балицкий тотчас сообщили об этих фактах двум своим друзьям, которые также считались самыми влиятельными на Украине. Это были генерал Якир, командующий украинскими вооруженными силами, и Станислав Косиор, член Политбюро, секретарь Коммунистической партии Советского Союза, в действительности диктатор на Украине. Круг посвященных в ужасную тайну расширялся. Генерал Якир полетел в Москву и обсуждал дело со своим другом Тухачевским, человеком из высшего комсостава Красной Армии, чья личная неприязнь к Сталину была известна. Тухачевский доверился заместителю наркома обороны Гамарнику, которого уважали за моральную чистоту. Уведомлен был о происшедшем и Корк. Эти лица были названы мне Зиновием. Других военачальников, видимо, уведомили позже. Из этого вырос заговор, возглавленный Тухачевским, с целью положить конец правлению Сталина. Кошмар кровавых чисток, которые тогда происходили, создавал атмосферу бедствия, морального отвращения и душевных мук, что и требовалось для заговора. Внезапное осознание того, что тиран и убийца, ответственный за нагнетание ужасов, был даже не подлинным революционером, а самозванцем, креатурой ненавистной Охранки, побудило заговорщиков к проведению своей акции. Они решились поставить на карту свою жизнь ради спасения страны и избавления ее от вознесенного на трон агента-провокатора».

«В феврале 1937 года генералы Красной Армии находились в состоянии “сбора сил”, как назвал это Зиновий. Они еще не достигли согласия в отношении твердого плана переворота. Впрочем, Тухачевский склонялся к следующей схеме действий. Под каким-либо благовидным предлогом он убедил бы наркома обороны Ворошилова просить Сталина собрать совещание по военным проблемам, касающимся Украины, Московского военного округа и некоторых других регионов, командующие которых были посвящены в планы заговора. Тухачевский и другие заговорщики должны были явиться со своими доверенными помощниками. В определенный час или по сигналу два отборных полка Красной Армии перекрывают главные улицы, ведущие к Кремлю, чтобы заблокировать продвижение войск НКВД. В тот же самый момент заговорщики объявляют Сталину, что он арестован. Тухачевский был убежден, что переворот мог быть проведен в Кремле без беспорядков». «Существовало два мнения, как объяснил мне Зиновий, что делать после этого со Сталиным — Тухачевский и другие генералы полагали, что Сталина надо просто застрелить, после чего созвать пленарное заседание ЦК, которому будет предъявлена полицейская папка. Косиор, Балицкий, Зиновий и другие думали арестовать Сталина и доставить его на пленум ЦК, где ему предъявили бы обвинение в его полицейском прошлом».

«Перед тем как покинуть меня, Зиновий сказал с тревогой: “В случае провала, если нас с Еленой пристрелят, я хотел бы, чтобы ты и Мария позаботились о моей маленькой дочке”. Елена была его женой, Мария — моей. Его дочери было тогда три года, и он был к ней страстно привязан. На какой-то момент у него появились слезы. Я понял, что ради спасения дочери он был готов проделать путь от Украины до Испании, если бы это потребовалось, чтобы подготовить меня к доброму или плохому исходу. Но как может все кончиться провалом? — приободрил я Зиновия — Тухачевский уважаемый руководитель армии, в его руках Московский гарнизон. Он и его генералы имеют пропуска в Кремль. Тухачевский регулярно докладывает Сталину, он вне подозрений. Он устроит конференцию, поднимет по тревоге оба полка — и баста». «11 июня 1937 года я ехал в своем автомобиле от франко-испанской границы к Барселоне. Погода была чудесной. Я смотрел на волнистые холмы и слушал нежную музыку французской радиостанции. Внезапно музыка оборвалась, и последовало сообщение: “Радио Тулуза! Специальный выпуск! Советский маршал Тухачевский и ряд других генералов Красной Армии арестованы по обвинению в измене. Они предстанут перед военным судом”. Уже на следующее утро официальное советское сообщение поведало пораженному миру, что военный суд состоялся и восемь высших чинов — Тухачевский, Якир, Корк, Уборевич, Путна, Эйдеман, Фельдман и Примаков — казнены. Позже стало известно, что Штейн, сотрудник НКВД, нашедший сталинское досье в Охранке, застрелился. Косиор был казнен, несмотря на свой высокий пост в Политбюро. Гамарник покончил жизнь самоубийством еще до ликвидации генералов. Балицкий был расстрелян. Где-то в середине июля 1937 года до меня дошли сведения, что мой двоюродный брат Зиновий Кацнельсон расстрелян. И поныне я ничего не знаю о судьбе его жены и маленькой дочери. После коллективной казни узкого круга заговорщиков, которые знали о службе Сталина в Охранке, последовали массовые аресты и казни других, кто мог знать что-то о папке или кто был близок к казненным. Каждый военный, который прямо или косвенно был обязан своим постом одному из уничтоженных генералов, становился кандидатом на тот свет. Сотни, а вскоре и тысячи командиров уволокли со службы и из своих домов в подвалы смерти. Стараясь скрыть истинные причины чистки, Сталин заклеймил генералов как предполагаемых шпионов нацистской Германии. Обвинение было явно смехотворным хотя бы потому, что трое из восьми убитых генералов — Якир, Эйдеман и Фельдман — были евреями»{90}.

Орлов от своего родственника знал о существовании нескольких копий, снятых с документов, и считал, что некоторые жертвы сталинской чистки наверняка не выдержали пыток и сказали, где находятся компрометирующие документы. Однако, по его мнению, какие-то экземпляры уцелели и были представлены наследникам Сталина в Кремле. Этим, по мнению Орлова, и объясняется внезапно начавшаяся кампания по развенчанию Сталина. Орлов предполагает, что документ был передан Хрущеву лично маршалом Жуковым накануне XX съезда Компартии. «Я знал генерала Жукова, пишет Орлов в письме, когда он приехал в Испанию для изучения хода испанской гражданской войны. Я беседовал с ним неоднократно и пришел к убеждению, что Жуков не был подручным Сталина. Нет сомнения, что Жуков был честным человеком, которому лучше всего было доверить документы относительно Сталина». Изобличающие Сталина документы якобы были переданы Хрущеву. Но тот, говорят, запретил предавать их гласности. «Это невозможно. Выходит, что нашей страной 30 лет руководил агент царской охранки».

Однако и приведенные в письме перебежчика Орлова данные не получили однозначной интерпретации. Таким образом, вся совокупность документов, которая на сегодняшний день находится в распоряжении историков, поддерживающих версию о сотрудничестве Сталина с охранкой, не позволяет сделать такого вывода.

РАЗОБЛАЧЕНИЕ ОСВЕДОМИТЕЛЕЙ

Вопрос о разоблачении полицейских осведомителей всегда волновал революционные организации, которые создавали свою систему конспирации, затруднявшую работу политической полиции. В революционных партиях создавались партийные комиссии и суды, которые рассматривали поступающую информацию о провокаторах и результаты расследования публиковали на страницах партийной печати. Выпускались также отдельные листовки с портретами и биографией предателей, наиболее одиозные провокаторы в рядах революционных партий после разоблачения уничтожались. Партийные организации и сами пытались засылать своих людей в органы политического сыска. Наиболее успешной была операция по внедрению на службу в III Отделение народовольца Николая Васильевича Клеточникова (1846 — 13 июля 1883 гг.). Сын титулярного советника, архитектора Пензенской казенной палаты Николай Клеточников в 1864 году окончил Пензенскую гимназию и поступил на физико-математический факультет Петербургского университета со второго курса, с которого ушел по состоянию здоровья. В декабре 1878 года он познакомился с редактором «Земли и воли» Николаем Александровичем Морозовым и видным революционером Александром Дмитриевичем Михайловым и предложил свои услуги «для любого террористического акта против правительства и царского рода».

После более близкого знакомства Михайлов предложил Клеточникову устроиться в Третье отделение с целью информирования революционеров о деятельности охранки, так как он имел безупречное прошлое и опыт работы чиновником. 8 марта 1879 года Клеточников был назначен в агентурную часть Третьего отделения чиновником для письма, где проявил себя с лучшей стороны.

После того как Третье отделение было упразднено, а его функции переданы Департаменту полиции, в декабре 1880 года он был назначен младшим помощником делопроизводителя всего Департамента полиции. Позднее в обвинительном акте было отмечено, что Клеточников «был посвящен во все политические розыски, производившиеся не только в С.-Петербурге, но и вообще по всей империи». Ему доверялись сбор, пересылка и хранение секретной информации; он «имел при себе ключи от шкафов с перлюстрацией, от сундучка с бумагами особой секретности и от шкафа с запрещенными книгами».

Революционный центр своевременно узнавал от него о предстоящих арестах революционеров и о предательских показаниях арестованных. Николай Васильевич называл революционному центру имена тех, кто разыскивался полицией, кому грозил обыск, кто включен в списки подозрительных и за кем следят. Благодаря полученной информации «Народная воля» сумела, насколько это было возможно, обезвредить последствия откровенных показаний арестованных террористов — народовольцев А.Ф. Михайлова и Г.Д. Гольденберга[18],[19].

20 апреля 1880 года царь Александр II по представлению М.Т. Лорис-Мешкова пожаловал Клеточникову орден Святого Станислава 3-й степени. Полковник В.А. Гусев, генерал Г.Г. Кириллов и директор Департамента полиции В.К. Плеве после ареста Клеточникова вынуждены были признать, как это отмечено и в обвинительном акте по его делу, что он «в продолжение всей своей службы отличался особенным усердием и пользовался полным доверием начальства»{91}. Клеточников вел особо секретные расчетные книги по выдаче «заработной платы» и наградных агентам сыска. В книгах указывались полностью фамилия, имя и отчество агента, его сыскной стаж и конкретные услуги, которые надлежало просто оплатить или поощрить наградой. Имея дело с таким материалом, Клеточников регулярно называл товарищам имена агентов, их маскировочные клички, приметы и адреса, сообщал, какие задания получает тот или иной агент и что он докладывает начальству. Эти сведения, которые сами по себе имели чрезвычайное, порой спасительное значение для революционной организации, Николай Васильевич дополнял колоритными портретами каждого из агентов, описывал их внешность, характер, привычки. За время работы в полиции Клеточникову удалось получить компрометирующие материалы на 385 человек, из которых 115 являлись постоянными секретными сотрудниками. Революционеры, узнав о секретных сотрудниках в своих рядах, принимали предупредительные меры. Сведения о некоторых агентах, из числа наиболее опасных, они предавали огласке. Так, в первом номере газеты «Народная воля» от 1 октября 1879 года на первой странице было опубликовано следующее объявление: «От Исполнительного комитета. Исполнительный комитет извещает, что Петр Иванович Рачковский (бывший судебный следователь в Пинеге и в настоящее время прикомандированный к министерству юстиции, сотрудник газет «Новости» и «Русский еврей») состоит на жалованье в III Отделении. Его приметы: рост высокий, телосложение довольно плотное, волосы и глаза черные, кожа на лице белая с румянцем, черты крупные, нос довольно толстый и длинный; на вид лет 28—29. Усы густые, черные. Бороду и баки в настоящее время бреет. Исполнительный комитет просит остерегаться шпиона». Подобным же образом были «прорекламированы» агенты Третьего отделения К.И. Веланов, В.М. Воронович, В.А. Швецов и несколько других. Чтобы не навлечь подозрение властей на Клеточникова, революционеры старались не злоупотреблять такими публикациями. Они использовали другой подход: засветившегося агента брали на учет, его остерегались, но за ним устанавливали слежку и, таким образом, иногда выявляли новых осведомителей.

Если осведомитель становился слишком опасным, то революционеры из «Земли и воли» и «Народной воли» его уничтожали. Так был уничтожен агент Третьего отделения Николай Рейн-штейн, петербургский слесарь, член «Северного союза русских рабочих». Рейнштейн выдал организатора «Северного союза» Виктора Обнорского и много других революционеров, провалил московский филиал «Северного союза» и напал на след типографии «Земли и воли», за обнаружение которой правительство назначило приз в 10 тысяч рублей. Выданный революционерам Клеточниковым он был убит по заданию центра «Земли и воли» 26 февраля 1879 года в номере московской гостиницы. Его убийцы Попов, Н.В. Шмеман и другие на трупе оставили записку следующего содержания: «Николай Васильев Рейнштейн, изменник, шпион, осужден и казнен русскими социалистами-революционерами; смерть иудам-предателям!»{92}

Судьбу Рейнштейна разделил и другой предатель — наборщик типографии «Черного передела» Александр Жарков. Он был арестован полицией с полным чемоданом номеров газеты «Народная воля», смалодушничал, вызвался служить Третьему отделению и для начала указал адрес чернопередельческой типографии. Его выпустили из-под ареста, чтобы использовать в качестве провокатора. Однако чернопередельцы, увидев его на воле, заподозрили неладное, так как знали, что Жарков был задержан при перевозке запрещенных газет. Редактор «Черного передела» Осип Аптекман рассказал о своих подозрениях члену Исполнительного комитета «Народной воли» Марии Ошаниной, а та немедленно сообщила о случившемся Клеточникову, который в тот же день узнал о предательстве Жаркова и сообщил детали товарищам. Предательство Жаркова угрожало как «Черному переделу», так и «Народной воле», поскольку Жарков знал не только всех чернопередельцев, их конспиративную квартиру и типографию, но и некоторых народовольцев, с которыми он встречался в квартире Аптекмана. Решено было переменить все известные предателю адреса, а его самого уничтожить. Однако спасти типографию не удалось, по указанию Жаркова она была захвачена жандармами. Жарков спустя неделю был убит М.Ф. Грачевским и другими революционерами. Все, что Клеточников записывал или сообщал на встречах, землевольцы переписывали, а оригиналы уничтожали. Копии записей Клеточникова Морозов уносил в архив «Земли и воли», а затем и «Народной воли», который хранился в квартире писателя Владимира Рафаиловича Зотова, числившегося в Третьем отделении и Департаменте полиции в числе благонамеренных. После ареста Михайлова Клеточников потерял опытного наставника и вскоре попал «ловушку. Его судили на знаменитом процессе 20-ти. «Клеточников ведет себя прекрасно, решительно и достойно, — писал А.Д. Михайлов друзьям на волю в дни суда. — Он говорил спокойно, хотя председатель палачей набрасывался на него зверем. Выставленные им мотивы истинны и честны».

Приговор суда гласил: 10 человек — к смертной казни, 7 к вечной и 3 к двадцатилетней каторге. Клеточников был приговорен к смертной казни. После суда всех приговоренных к смерти заключили в Трубецкой бастион Петропавловской крепости. От смертной казни Клеточникова и его товарищей спасли многочисленные протесты зарубежной общественности. Так, например, Виктор Гюго обратился к правительствам и народам с «Призывом», который был опубликован в газетах Европы и распространялся в списках на французском и русском языках по России. «Цивилизация должна вмешаться! — требовал Гюго. — Сейчас перед нами беспредельная тьма, среди этого мрака десять человеческих существ, из них две женщины обреченные на смерть…» Царь был вынужден уступить: 17 марта 1882 года он заменил девяти смертникам из десяти повешение вечной каторгой. Расстрелян был только Суханов, как офицер, изменивший присяге.

26 марта по Высочайшему повелению Клеточникова и других осужденных перевели из Трубецкого бастиона в еще более зловещий Алексеевский равелин Петропавловской крепости. В таких условиях Клеточников, который еще на суде был, по словам очевидца, «в последнем градусе чахотки», каким-то чудом прожил больше года, хотя именно его тюремщики мучили со злобным пристрастием. Он крепился, но силы его таяли с каждым днем. Цинга губила и других узников. Все они исхудали так, что ребра показались наружу, ноги распухли, как бревна, гнили десны, вываливались зубы. Тогда Клеточников решил пожертвовать собой, чтобы ценой своей жизни добиться облегчения режима для товарищей. «Мы отговаривали его, — вспоминал Н.А. Морозов, — но он остался тверд». 3 июля 1883 года он начал голодовку. Смотритель равелина на седьмой день голодовки явился к нему в камеру с двумя жандармами и силой накормил Клеточникова грубой тюремной пищей, которая была противопоказана организму больного. После этого Клеточников не прожил и трех дней. Он умер 13 июля 1883 года в страшных муках от воспаления кишечного тракта{93}.

К началу Февральской революции в рядах всех партий оставались тысячи неразоблаченных агентов охранки. Возможно, не так уж случайно и то, что первое, что в марте 1917 года сделали революционеры, — они почему-то бросились уничтожать полицейские картотеки и списки полицейских осведомителей. Ворвавшаяся в помещение Московского охранного отделения толпа ломала шкафы, картотеки, выбрасывала на улицу документы и разжигала костры. Удивительно, что разгромлен был только агентурный отдел, где хранились материалы агентурных сводок и картотека, по которой можно было вычислить осведомителей. Но основная часть материалов все же уцелела.

Для разоблачения осведомителей и рассмотрения их дел Временным правительством была создана специальная комиссия. По мере рассмотрения сохранившихся дел краткие сведения обо всех секретных сотрудниках, установленных на основании архивных документов, публиковались комиссией. Всего с марта по октябрь 1917 года было опубликовано 40 списков, как в виде отдельных брошюр, так и в газете «Вестник Временного правительства».

После Октябрьской революции работа по выявлению секретной агентуры продолжалась и постоянно находилась под жестким контролем ВЧК-ГПУ-ОГПУ. В это время при просмотре архивных дел, кроме осведомителей, стали брать на учет жандармов, филеров, тюремных врачей и врачей, свидетельствовавших смерть узников после казней, священников и лиц, дававших на допросах откровенные показания. Брались на учет также свидетели выступавшие в судах, служащие военной контрразведки, почтовые чиновники, занимавшиеся перлюстрацией писем, лица, заподозренные в шпионаже, члены черносотенных организаций, то есть все категории лиц, которыми интересовались органы. По свидетельству 3. И. Перегудовой, активная работа по выявлению бывших сотрудников Охранного отделения велась вплоть до 1941 года{94}.

Большую работу по выявлению секретной агентуры в партийных рядах провел русский публицист и издатель, дворянин Уфимской губернии Бурцев Владимир Львович (1862—1942, Париж), заслуживший за свои разоблачения секретных сотрудников Департамента полиции прозвище «Шерлока Холмса русской революции».

Известны имена многих видных секретных сотрудников, разоблаченных им еще до революции. Среди них Азеф, Геккельман-Ландезен-Гартинг, Жученко-Гернгросс, Бряндинский, Житомирский и другие, действовавшие в среде социал-демократического движения{95}.

Еще в 1908 году В.Л. Бурцев опубликовал в парижском издании журнала «Былое» (№ 7—10) перечень шпионов из записок Клеточникова. Четверть века спустя в сборнике документов из архива «Земли и воли» и «Народной воли» были напечатаны знаменитые «Тетради Клеточникова», то есть записи его агентурных наблюдений с марта по июль 1879 года, а также замечания по материалам Третьего отделения за 1876—1877 годы.

После Февральской революции Бурцев участвовал в разборке уцелевших материалов Охранного отделения и стал издавать журнал «Былое», субсидируемый Временным правительством.

После июльских событий он выступил с резкой критикой большевиков. В статье «Или мы, или немцы и те, кто с ними» («Русская Воля» от 7 июля 1917 г.) Бурцев привел список 12 наиболее вредных, с его точки зрения, лиц. В этот список он включил В.И. Ленина, Л.Д. Троцкого, Л.Б. Каменева, Г.Е. Зиновьева, А.М. Коллонтай, Ю.М. Стеклова, Д.Б. Рязанова, М.Ю. Козловского, А.В. Луначарского, С.Г. Рошаля, Х.Г. Раковского и М. Горького. Включение в этот список «великого пролетарского писателя» вызвало его резко отрицательный ответ в газете «Новая Жизнь». Бурцев ответил статьей «Не защищайте М. Горького!», в которой вновь обвинил писателя в покровительстве большевикам. Бурцев также связывал большевиков с немецкой агентурой, впервые опубликовав в газете «Общее дело» список 195 эмигрантов, вернувшихся в Россию через Германию. За публикацию секретных материалов о деле генерала Л.Г. Корнилова (так называемом «Корниловском мятеже») газета «Общее Дело» была запрещена Временным правительством.

Новая газета Бурцева «Наше общее дело» (25 октября 1917 года, № 1) оказалась единственным печатным органом, критиковавшим большевиков. В газете был опубликован призыв: «Граждане! Спасайте Россию!»

В ночь на 26 октября по приказу Троцкого Бурцев был арестован и заключен сначала в Кресты, а затем в Трубецкой бастион Петропавловской крепости. 18 февраля 1918 года он был освобожден по распоряжению наркома юстиции левого эсера И.З. Штейнберга; эмигрировал сначала в Финляндию, затем во Францию, где возобновил в Париже издание газеты «Общее дело».

В 1920 году Бурцев дал показания следователю Н.А. Соколову по делу об убийстве царя и его семьи. Он, в частности, показал: «Совершенно определенно заявляю Вам, что самый переворот 25 октября 1917 года, свергнувший власть Временного правительства и установивший власть Советов, был совершен немцами через их агентов, на их деньги и по их указаниям. Собственная позиция немцев в этом вопросе совершенно ясна. Не боясь сами развития у себя “русского большевизма” благодаря их высокому общему культурному уровню, немцы прибегли в 1917 году к этому средству, как к способу развала России, выводя ее из рядов борющихся с ними врагов. Такова была в тот момент их ближайшая задача. Существовали, конечно, у них при этом и другие цели, но уже более отдаленные: прежде всего, захват территории России, богатой материальными и природными ресурсами, для возможности продолжения борьбы с Западом»[20].

В начале 30-х годов Бурцев был одним из организаторов и членом президиума Русского национального комитета антисоветской направленности, соредактором журнала «Борьба за Россию». В 30-е годы печатал антифашистские статьи и боролся с антисемитизмом. В последние годы жизни сильно нуждался и умер в больнице от заражения крови.

Из воспоминаний дочери А.И. Куприна периода германской оккупации Парижа: «…Бурцев …продолжал неутомимо ходить по опустевшему, запуганному городу, волновался, спорил и доказывал, что Россия победит…» Похоронен на русском кладбище Сент-Женевьев-де-Буа под Парижем. Информацию о секретных сотрудниках Бурцев получал от бывших весьма осведомленных сотрудников царского сыска А.А. Лопухина, Л.П. Меньшикова, М.Е. Бакая и некоторых других.

Так разоблачение Азефа в 1908 году произошло, когда подозрения В.Л. Бурцева о его провокаторстве подтвердил бывший директор Департамента полиции Лопухин. Известный юрист, судебный и административный деятель Алексей Александрович Лопухин (1864—1928 гг.) принадлежал к древнему дворянскому роду, к тому же из которого была и первая жена Петра I Евдокия Лопухина. В 1902—1905 годах он был Директором Департамента полиции Министерства внутренних дел Российской империи. По его словам, он принял эту должность потому, что предполагались реформы полиции. Сам он желал искоренить провокаторство как метод работы полиции, и в этом с ним был согласен тогдашний министр внутренних дел Плеве, который также отвергал внедрение провокаторов в революционную среду, считая, что от них больше вреда, чем пользы.

Раскрывая Азефа, Лопухин знал, на что идет. Лидеры эсеров благодарили его за оказанную услугу, на что Лопухин сухо ответил: «Не стоит. Я руковожусь соображениями общечеловеческого свойства и потому мои действия не следует рассматривать как услугу партии социалистов-революционеров…»{96}

В январе 1909 года ЦК ПСР обнародовал свой отчет по делу Азефа, и как ни старались авторы отчета вывести из-под удара Лопухина, у правительства не было сомнений в том, кто был главным источником информации. Лопухин был арестован по обвинению в государственной измене (выдаче государственной тайны), посажен в «Кресты» и в апреле 1909 года предстал перед судом. За процессом следила вся страна. Интерес к нему подогревался тем, что буквально накануне, в феврале 1909 года, Государственная дума сделала запрос премьер-министру по поводу Азефа и использования осведомителей в рядах политических партий. В качестве свидетелей на процессе выступили высокопоставленные чиновники Министерства внутренних дел, стремившиеся доказать, что ни к каким громким терактам разоблаченный Азеф не был причастен. Процесс закончился отставкой ряда полицейских чиновников и осуждением Лопухина к 5 годам каторжных работ с лишением всех прав состояния[21]. Сенат заменил Лопухину каторгу ссылкой в Минусинск. В 1911 году он был частично помилован, в 1912 году ему было разрешено поселиться в Москве, где он занимался адвокатской практикой, а позже стал вице-директором Торгового сибирского банка. После Октябрьской революции Лопухин некоторое время оставался в России. Новая власть претензий к нему не имела, но в 1920 году он эмигрировал. Умер Лопухин 1 марта 1928 года в Париже от сердечного приступа.

Большой вклад в разоблачение осведомителей охранки внесли Л.П. Меньшиков и М.Е. Бакай. Известный деятель российского политического сыска и публицист Леонид Петрович Меньшиков (1869 —1932 гг.) в молодости был членом народовольческого кружка. В феврале 1887 года он был арестован, сделал признательные показания и согласился стать осведомителем охранки. В сентябре 1887 года он поступил на службу в Московское охранное отделение в качестве агента наружного наблюдения (филера), а затем «по болезни» был переведен письмоводителем канцелярии. Работая в полиции, Меньшиков под псевдонимом Иванов писал статьи, разоблачающие заграничную агентуру департамента полиции России. В 1907 году он вышел в отставку и поселился в Финляндии, куда вывез свой архив, а в 1909 году эмигрировал во Францию, установил связь с Бурцевым и продолжил работу по раскрытию «провокаторов». Руководителям запрещенных российских политических партий им была предоставлена информация о «провокаторской» и осведомительской деятельности 292 человек, из них 90 социал-демократов, 34 бундовца, 28 эсеров, 75 польских революционеров, 45 кавказцев и 20 финнов{97}.

Всего Меньшиковым было выявлено около 2000 «провокаторов» и агентов полиции в разных политических партиях. В частности, он разоблачил брата члена партии «Народная воля» Сергея Дегаева, Владимира Дегаева; члена армянской партии «Дашнакцутюн» брата влиятельного общественного деятеля, редактора газеты «НордДар» С.С. Спандарьяна; активного члена партии «Бунд» И.М. Каплинского; члена ЦК РСДРП, большевика Я.А. Житомирского; близких к социал-демократам А.Е. Серебрякову и О.Ф. Путяту-Руссиновскую; членов партии социалистов-революционеров Е.Ф. Азефа, Н.Ю. Татарова и З.Ф. Гернгросс-Жученко; вошедшего в доверие к социалистам издателя А.М. Еваленко. Разоблачение агентов полиции Меньщиков осуществлял как через личную передачу информации представителям партий, так и через журналистов — «охотников за провокаторами». Позднее он публиковал сведения о «провокаторах» сам в своих статьях и книгах.

После октября 1917 года Меньщиков начал сотрудничать с новой властью, участвовал в качестве эксперта в работе комиссии по разбору архивов бывшей заграничной агентуры Департамента полиции. Продал в Русский заграничный исторический архив (РЗИА) в Праге часть документов из своего архива, а другую часть документов и свою большую библиотеку революционной нелегальной литературы (1547 изданий и 1449 воззваний и листовок) продал в Институт Ленина в Москве за символическую сумму в 10 000 франков (130—150 долларов США).

Умер Меньщиков в парижском госпитале «Бруссэ», похоронен на кладбище Тие в предместье Парижа[22]. Участником революционного движения, а затем сотрудником Департамента полиции и публицистом был и Михаил Ефремович (Ефимович) Бакай (1886 — после 1932 г.)

По образованию фельдшер Бакай участвовал в революционном движении в Екатеринославской губернии (Украина). Завербован в осведомители полиции в 1900 году, когда проходил по делу социал-демократической газеты «Южный рабочий» и выдал эсеровскую типографию. Начал службу в охранке в 1902 году под руководством С.В. Зубатова, чиновником по особым поручениям при «отделении по охранению порядка и общественной безопасности» Варшавского охранного отделения, затем — помощником начальника Варшавского охранного отделения. В 1906 году он связался с В.Л. Бурцевым и стал выдавать «провокаторов» среди членов революционных организаций. Основной причиной, которая заставила его пойти на такой шаг, по его словам, стали провокационные методы работы охранного отделения[23].

В январе 1907 года Бакай вышел в отставку и стал писать для депутатов II Государственной думы записку-воспоминания о «провокаторах». Однако дописать не успел и 1 апреля 1907 года был арестован и заключен в Петропавловскую крепость. Как бывший чиновник полиции он был обвинен в выдаче государственной тайны, покушении на жизнь агентов Департамента полиции и в должностных преступлениях. По приговору суда он был выслан в Сибирь в Туруханский край (с. Обдорск) на 3 месяца. При пересадке в Тюмени бежал в Финляндию, а затем во Францию и начал публиковать свои разоблачения в журнале «Былое» у Владимира Бурцева. В «Былом» были напечатаны его статьи: «О черных кабинетах в России» (№ 7, 1908 г.); «Провокаторы и провокация» (№ 8,1908 г.); «Правительство и провокация» и «Азеф, Столыпин, провокация» (№ 9—10,1909 г.); «Еще о провокации и провокаторах» (№ 11-12, 1909 г.).

В нелегальной заграничной газете «Революционная Мысль» (№№ 1—3) Бакаев опубликовал список более чем из 135 имен «шпиков» и «провокаторов». Несколько разоблачающих статей было напечатано им и в иностранной прессе. Позднее окончил институт и работал в Конго. Далее его следы теряются{98}.


ГЛАВА 3.

СТУКАЧЕСТВО В СОВЕТСКОЙ РОССИИ И СССР

Пишу во имя тех, кто живы,

Чтоб не стоять им в свой черед

Толпой послушно молчаливой

У темных лагерных ворот.

Е. Владимирова. Колыма

«Насилие не сводится лишь к физическим мучениям и уничтожению людей — еще страшнее то, что оно разрушает их внутреннюю цельность, вынуждает играть такие роли, в которых человек перестает узнавать сам себя, заставляет изменять не только своему долгу, но своей сущности».

Эммануэль Левинас. «Целостность и бесконечность».

XX век превратил миллионы и миллионы неплохих, в сущности, людей в предателей. Сначала объявив предательство доблестью, потом — государственной необходимостью, потом — возведя его в систему, потом — сделав эту систему настолько же естественной, насколько естественны человеческие потребности.

Юрий Щехочихин. Рабы ГБ. 22 век. Религия предательства. 

КАЖДЫЙ КОММУНИСТ ДОЛЖЕН БЫТЬ ЧЕКИСТОМ

Уже перед революцией просматривалась готовность многих граждан донести на ближнего, уже тогда созревал тот кровавый эмбрион, который в страшном оскале явился и вырос после большевистского переворота. Большевики были лишь его крестными отцами. Зачатие же произошло в самой глубине обычаев и нравов народных. Еще в феврале 17-го, когда над Россией едва забрезжила заря свободы, народ стал активно доносить друг на друга. Один из лидеров Трудовой партии оставил поучительную зарисовку нравов. «Лето 1917-го: Нас донимали доносчики. Стоишь, бывало, в толпе, а кто-то тащит тебя в сторону и шепчет, что такой-то поп сказал контрреволюционную проповедь. Другой самовольно вручает список квартир, в которых имеются спекулятивные запасы. Третий многозначительно сует в руки бумагу о том, что… Иногда, возвратившись ночью домой, я набирал в своих карманах целую пачку таких доносов». А ведь никто никого к доносительству не принуждал. Но это была та Россия, какой она была до Ленина, до Сталина и Ежова, такой она и досталась большевикам.

После революции наступило «золотое время» для стукачей. Партия большевиков и ее карательные органы с распростертыми объятиями встречали доносчиков, рвение которых было просто поразительно. Рассказывая о первых неделях после прихода к власти, Троцкий пишет в своих воспоминаниях: «Осведомители являлись со всех сторон. Приходили рабочие, солдаты, офицеры, дворники, социалистические юнкера, прислуга, жены мелких чиновников. Многие приносили чистейший взор, некоторые давали серьезные и ценные указания»{99}.

Первоначально органы ВЧК намеревались обходиться без осведомителей, деятельность которых вызывала презрение у революционеров, знавших об их неблаговидной деятельности. Для получения информации о контрреволюционерах центральные органы и местные ЧК проводили «дни открытых дверей», когда граждане приходили с заявлениями. Доносили по злобе, из зависти, из классовой ненависти, а часто просто из страха не донести. Однако вскоре самых активных посетителей «дней открытых дверей» стали находить убитыми.

В марте 1918 года Ф.Э. Дзержинский выступил на коллегии ВЧК с докладом «О милитаризации комиссии». Речь шла о введении в ВЧК воинской дисциплины. Тогда же на коллегии было принято решение «о применении на практике агентурного метода осведомления». Большевики в полной мере воспользовались опытом царской охранки и стали использовать в работе органов ВЧК разработанные жандармами инструкции и наставления по работе с осведомителями. Это сыграло огромную роль во всей последующей деятельности советских органов государственной безопасности и позволило поднять их розыскную и контрразведывательную деятельность на более высокий уровень.

В первое время использование осведомителей вызывало негативное отношение некоторых большевиков, сталкивавшихся в своей революционной деятельности с вербовкой жандармами членов партии, однако эта практика, поддержанная вождями, укоренилась в Советской России.

Мотивируя тем, что страна живет во враждебном капиталистическом окружении, революционные вожди призывали к бдительности и доносительству во имя защиты завоеваний революции. Для пропаганды доносительства большевики использовали даже образ «революционера» Иуды Искариота. 30 июля 1918 года Ленин подписал постановление Совнаркома об установке в Советской России «памятников великим деятелям социализма, революции и проч.». В многозначительном «проч.» отразились идеологические приоритеты советского режима. Среди «великих» оказались неведомые большинству россиян Бабеф, Лафарг, Вайян и т.д. Россию в списке «великих» представляли Стенька Разин, Емельян Пугачев, Радищев, декабристы, анархисты, народники, террористы-народовольцы и, естественно, марксисты. Среди персон, удостоившихся внимания большевиков, наряду с деятелями французской революции XVIII века Дантоном и Робеспьером, были организатор убийства Александра II Софья Перовская и странная фигура, грозящая пальцем небу… Иуда Искариот. Иуду в список деятелей революции внес кто-то из ленинского окружения. В Центральном государственном архиве партийных документов сохранилась копия списка тех памятников, что были наскоро изготовлены в мастерской молодого тогда скульптора Сергея Коненкова. Сохранилась ленинская приписка к списку лиц: «величина памятника с пьедесталом — пять аршин (3,5 м)». Одновременно власть избавлялась от «ненужных» памятников царям и деятелям царского режима. Так, в Петрограде были убраны четыре монумента Петра I, в Москве — памятники царю-реформатору Александру II и выдающемуся русскому военачальнику и стратегу генералу М.Д. Скобелеву. Были уничтожены также памятный знак в Кремле на месте гибели великого князя Сергея Александровича, монумент в честь 300-летия династии Романовых в Костроме, памятник в Киеве П.А. Столыпину и другие. Революционные памятники большевики начали устанавливать в августе 1918 года.

Первый памятник Иуде был торжественно установлен в одном из центров русского православия, в Свияжске, в августе 1918 года. Под звуки Интернационала с истукана, грозившего пальцем небу, упало полотно. С речью на митинге выступил глава Красной Армии Лев Давыдович Троцкий. Он говорил, что мы открываем сегодня памятник человеку, который первым понял, что христианство — это лжерелигия, и нашедшему силы сбросить с себя ее цепи и что вскоре по всему миру будут воздвигать памятники этому «великому борцу и герою». Однако жители Свияжска не оценили величия замысла вождей революции, и через две недели памятник исчез. Его ночью утопили в Волге.

Об установке памятника Иуде в Свияжске писал в своих воспоминаниях датский дипломат Хеннинг Келер, бывший, по его словам, очевидцем событий{100}.

Выдержки из книги X. Келера о памятнике Иуде в Свияжске были опубликованы в 1920-х годах в английских и французских газетах — и ни Лев Троцкий, ни Всеволод Вишневский, ни Демьян Бедный, бывшие в августе 1918 года в Свияжске, эти публикации не опровергали. Более того, Демьян Бедный позже написал опубликованную в «Правде» антирелигиозную поэму «Новый завет без изъяна евангелиста Демьяна», написанную в глумливо-издевательской манере, где возвеличил Иуду Искариота. Свидетелем установки памятника Иуде в Свияжске в августе 1918 года был и писатель-эмигрант А. Вараксин, который подробно описал торжественную процедуру открытия памятника{101}.

Памятник Иуде Искариоту в Свияжске, согласно X. Келеру и А. Вараксину, был установлен через 10—12 дней (около 11 августа 1918 г.) после подписания Лениным этого постановления Совнаркома и на следующий день после убийства большевиками настоятеля Свято-Успенского Свияжского монастыря священномученика епископа Амвросия (В.И. Гудко).

Современные публикации рассказывают также о памятниках Иуде в Козлове (ныне — Мичуринск) и в Тамбове. Памятник в Козлове якобы был установлен в 1918 году и был разбит спустя несколько дней при невыясненных обстоятельствах местными жителями, а памятник Иуде в Тамбове был установлен в 1919 году и также вскоре был уничтожен{102}.

Великий русский писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе 1933 года Иван Алексеевич Бунин заметил в 1924 году: «Планетарный же злодей, осененный знаменем с издевательским призывом к свободе, братству и равенству, высоко сидел на шее русского дикаря, и весь мир призывал в грязь топтать совесть, стыд, любовь, милосердие, в прах дробить скрижали Моисея и Христа, ставить памятники Иуде и Каину, учить “Семь заповедей Ленина”»{103}.

Разоблачать классовых врагов в первую очередь призывались коммунисты. В 1919 году один из руководителей ВЧК, М.И. Лацис, писал: «Каждый коммунист обязательно должен быть стражем рабочей и крестьянской власти и донести последней обо всем, что он увидел, и пособить, где это потребуется, изловить заговорщиков, подкапывающихся под новые устои пролетарского государства. Пора понять, что эта работа не позорит человека, а доставляет ему честь. Пора понять, что это общая повинность, от которой уклониться никто не имеет права»{104}.

Вождь мирового пролетариата в речи на 9-м съезде РКП (б) также подчеркнул, что «хороший коммунист в то же время есть и хороший чекист». Эта мысль великого вождя в повседневной жизни трансформировалась в популярный в стране лозунг: «Каждый коммунист должен быть чекистом»{105}.

После кончины вождя его верные последователи постоянно развивали это ленинское положение. «Ленин учил нас когда-то, что каждый член партии должен быть агентом ЧК, то есть смотреть и доносить. Я не предлагаю ввести у нас ЧК в партии. Но я думаю, что каждый член партии должен доносить», — заявил делегат 14-го съезда ВКП (б) СИ. Гусев 26 декабря 1925 года{106}.

В практической деятельности чекисты в первую очередь делали ставку на вербовку осведомителей среди коммунистов.

В письме ВЧК губкомам РКП (б) от 14 октября 1919 года указывалось: «Здесь должен каждый коммунист приложить свои силы, дабы везде: на улицах и площадях, базарах, фабриках и заводах были свои уши и глаза»{107}.

Выполняя свою миссию, члены РКП (б) были обязаны скрывать свою принадлежность к партии, на виду проявлять даже враждебность к советской власти, однако им запрещалось вести прямую контрреволюционную пропаганду и тем самым провоцировать окружающих. В 1920 году для облегчения вербовки осведомителей среди коммунистов чекистам разъяснялось: «Согласно постановлению ЦК партии все коммунисты обязаны быть осведомителями и давать сведения о замеченных ими недостатках». Первоначально для общей характеристики состояния дел в учреждениях использовались ответственные партийные работники. В дальнейшем, совместно с президиумом коммунистической ячейки, производилась вербовка осведомителей из числа рядовых коммунистов и определение их на службу в учреждения под видом беспартийных{108}.

Вскоре после образования ЧК был взят курс на создание в стране массовой осведомительной сети. ВЧК потребовала от руководителей губернских ЧК распространить осведомительскую деятельность практически на все сферы деятельности. «Телеграмма. ВСЕМ ГУБЧЕКА. Принять меры насаждения осведомления фабриках, заводах, центрах губерний, совхозах, кооперативах, лесхозах, карательных отрядах, деревне. К работе о постановке осведомления отнестись, возможно, внимательней, соблюдая все принципы конспирации. 30.VI.21 Менжинский. Самсонов».

Еще один документ тех лет: «Секретный отдел ВЧК предлагает развить до максимума свой агентурно-осведомительный аппарат». «…Уделить самое усиленное внимание вопросам транспорта, продовольствия и военного… Это невозможно без широкого аппарата осведомления. Этот аппарат нужно улучшить, привлекая всеми мерами новых осведомителей, не стесняясь денежными средствами. Хороший аппарат осведомления в этих трех органах — вот главная наша ближайшая задача»{109}.

Важнейшим направлением деятельности ВЧК была борьба с существующими тогда политическими партиями, не разделяющими коммунистическую идеологию. Это было одной из приоритетных задач, и ВЧК обязала все губернские ЧК активно вербовать осведомителей среди членов этих партий. Для активизации такой работы на места была послана подробная инструкция: «ВСЕМ ГУБЧЕКА. Габчека должны помнить и не забывать, что основной ее работой является политическая борьба с антисоветскими партиями через секретно осведомительный аппарат и что при отсутствии такого отсутствует и губчека как политорган данной губернии. В целях пресечения этого основного зла в работе губчека, ВЧК под личную ответственность предгубчека и завсекретотделами предлагает:

1) в 3-х дневный срок со дня получения сего выработать конкретный план вербовки и насаждения секретного осведомления в недрах политпартий;

2) не считаясь ни с какими склоками и условностями перегруппировать сотрудников губчека по работе таким образом, чтобы они приносили максимум пользы;

3) вербовка, насаждение и руководство осведомлением должны производиться под личным руководством предгубчека, завсекретотделом и уполномоченного по политорганам;

4) осведомление по политпартиям должно вербоваться из рядов тех же партий, а не из числа беспартийных и комиссариатов, кои могут быть только подсобными и попутными осведомителями, а не осведомителями основными;

5) никоим образом не стремиться к количеству осведомления, а к его качеству. Достаточно иметь два-три толковых осведомителя по той или иной партии, чтобы контролировать их действия;

6) ни один осведомитель не может быть принят кем бы то ни было из сотрудников губчека без санкции предчека и завсекретотделом…

8) все данные осведомления должны тщательно проверяться или подтверждаться иными данными о нем и немедленно сообщаться СО ВЧК на имя нач. СО ВЧК;

9) более или менее серьезные дела по политпартиям, основанные на данных крепкого осведомителя не могут ликвидироваться без санкции СО ВЧК, за исключением случаев, не требующих отлагательств;

10) все губчека в 3-х месячный срок по выработанной в 3-х дневный срок программе должны закончить организацию и обзаведение у себя секретного осведомления по политпартиям согласно настоящего циркуляра;

11) все предгубчека и завсекретотделами, не успевшие в 3-х месячный срок обзавестись секретным осведомлением, будут считаться бездеятельными;

12) по истечении шестинедельного срока губчека должны прислать первый доклад на имя начальника СО ВЧК о проделанной ими работе, второй доклад должен быть предоставлен не позднее 20 сент. с.г. под ответственность предгубчека.

11.VI.21. Начк СО ВЧК Менжинский. Самсонов»{110}.

Для реализации этих указаний на съезде руководителей органов ГПУ УССР было рекомендовано иметь в каждом окружном отделе по одному-два агента из числа бывших социал-революционеров, социал-демократов, социал-федералистов, хлеборобов и «беспартийных» петлюровцев, чтобы «со стороны петлюровщины не получить никаких неожиданностей». Предлагалось иметь агентуру, освещающую «монархически настроенную массу интеллигенции», а также из числа бывших руководителей «монархического движения». При создании осведомительной сети в городах преследовалась цель иметь информацию о каждом предприятии, учреждении и трудовом коллективе.

В это время аппарат ГПУ должен был своевременно информировать партийные и советские органы обо всех важнейших моментах в политической жизни страны. Для решения этой задачи было «необходимо быстро выявлять изменения в настроении широких масс, в т. ч. их отношение к советской власти и Коммунистической партии, проводимым в стране мероприятиям и кампаниям». Сотрудники ГПУ были обязаны «зорко следить за всеми перегруппировками различных слоев общества в современных противоречивых условиях НЭПА». Объектами пристального внимания органов безопасности были административные учреждения, производственные предприятия, профсоюзы, вузы, театры, гостиницы, рестораны и прочие увеселительные места.

Созданная массовая осведомительная сеть стала главным средством получения информации органами государственной безопасности. В это время агентурно-осведомительный аппарат органов ВЧК состоял из осведомителей, секретных агентов и штатных агентов. Вербовку самой массовой категории осведомителей и работу с ними осуществлял аппарат уполномоченных при подразделениях ЧК. Секретные агенты приобретались из членов антисоветских политических партий, бывших офицеров царской и белых армий и бывших чиновников царского режима. Штатная агентура состояла только из коммунистов и работала путем внедрения в антисоветские организации{111}.

С 14 ноября 1922 года по приказу ГПУ РСФСР № 291 структура осведомительного аппарата изменилась. Осведомительная сеть стала включать штатных сотрудников ГПУ, информаторов и осведомителей. Штатные секретные сотрудники ГПУ работали по линии Оперативного отдела. Информаторами являлись лица, завербованные или внедренные в организацию, учреждение или группу людей для внутреннего освещения. Они работали по линии Информационного отдела (ИНФО). Осведомители вербовались в шпионских, контрреволюционных и других преступных организациях или внедрялись в них для освещения их деятельности и получения необходимых чекистам сведений. Осведомители находились в распоряжении Секретного (СО) или Контрразведывательного (КРО) отделов ГПУ. Если осведомители «добывали» материалы общего освещения, то их переводили в категорию информаторов и передавали в распоряжение ИНФО. Информаторы же, сумевшие проникнуть в «преступные организации» и завоевать их доверие, изымались из распоряжения ИНФО и передавались в СО и КРО{112}.

Штатные секретные сотрудники ГПУ (районные информаторы, а позднее оперативные уполномоченные) и их помощники занимали «общественно-советские» должности и, разъезжая по территории районов, встречались с осведомителями и резидентами{113}.

В инструкции для штатных секретных сотрудников, работающих в сельской местности, указывалось, что они «должны быть конспиративными в лице населения района», за исключением административных лиц, коммунистов и местной власти.

Работая на территории района, секретный сотрудник имел документ, выданный райисполкомом, в котором указывалась его должность, не имеющая отношения к ГПУ. Мандат ГПУ секретным сотрудником предъявлялся в исключительных случаях, например при вербовке осведомителя и только в том случае, если была уверенность, что данный человек не откажется от вербовки. Самым простым способом приобретения осведомителей была вербовка из числа руководителей учреждений и предприятий. Однако этот способ не давал желаемых ГПУ результатов «в силу оторванности руководителей от деталей внутренней жизни». Применялась также вербовка членов коммунистических ячеек и прежде всего секретарей ячеек. Осведомители этой категории использовались для получения информации о коммунистах. Основная масса осведомителей вербовалась среди граждан беспартийных, не занимающих административных должностей, из рабочих и крестьян.

Кандидат в осведомители должен быть: «сочувствующим советской власти» и «обладать способностью давать необходимые сведения». Как правило, вербовка осуществлялась после изучения кандидата на вербовку, его проверки и личного знакомства с ним. В 1925 году ГПУ был взят курс на освещение политического и экономического положения на селе, изучения настроений прежде всего среднего крестьянства и сельской интеллигенции. На совещании руководителей чекистских органов Украины было рекомендовано иметь в каждом районе двух осведомителей из середняков, которые «зло критикуют Советскую власть», из учителей и агрономов. «Осведомительные щупальца» ГПУ УССР должны были быстро реагировать на процессы расслоения села, освещать рост влияния кулачества{114}.

Осведомительная сеть в районах разделялась на коммунистическую и беспартийную. Во главе коммунистической сети стоял секретарь коммунистической ячейки или секретарь районного комитета партии. Беспартийные осведомители в населенных пунктах сводились в группы не более 12 человек в каждой. Руководил группой старший, наиболее опытный осведомитель. Сотрудник ГПУ (районный информатор) должен был знать каждого осведомителя в лицо и лично инструктировать, чтобы «не создавать мертвых бумажных душ»{115}.

Предпочтение в информационной работе отдавалось беспартийным осведомителям, которых «меньше остерегались». Для усиления конспирации в работе с агентурой создавались резидентуры. В каждом административном районе резидент осуществлял связь между осведомителями и официальными уполномоченными ГПУ-НКВД. Резидент занимал должность в советском аппарате, позволяющую ему разъезжать по району и встречаться с осведомителями. Он ни в коем случае не мог выступать от имени ГПУ-НКВД. Уполномоченный ГПУ-НКВД собирал сведения от резидентов, проверял полученную информацию, инструктировал, подбирал и вербовал резидентов и осведомителей. Уполномоченный имел помощников — штатных секретных сотрудников. Вся получаемая через осведомителей информация поступала в местные органы ГПУ. После обработки она использовалась для оперативных разработок и передавалась вышестоящим органам{116}.

Принимались и другие меры для усиления конспирации в работе чекистского аппарата. Запрещалось, например, вывешивать на квартирах, которые посещали осведомители, вывески «Управление районного информатора ГПУ» и создавать очереди на прием информации. Штатным секретным сотрудникам ГПУ запрещалось выступать с докладами на партийных или советских совещаниях. Рекомендовалось отказаться от назначения резидентами председателей райисполкомов, сотрудников милиции и судебных исполнителей{117}.

Количество осведомителей зависело от многих факторов: оперативной обстановки, инициативности и навыков агентурной работы сотрудников органов госбезопасности, финансовых возможностей аппаратов ВУЧК-ГПУ-НКВД.

Так в конце 1921 года за аппаратом Украинской ЧК числилось около 12 тысяч секретных сотрудников{118}.

В 1922—1923 годах прошло некоторое сокращение осведомительного аппарата в связи с урезанием бюджетного финансирования ГПУ-ОГПУ СССР, ГПУ УССР. Однако по настоянию Ф. Дзержинского финансирование органов государственной безопасности было возобновлено в полном объеме, и вскоре началось восстановление численности осведомительной сети{119}.

Относительно «тридцати сребреников», причитающихся осведомителям, существовала специальная инструкция ВЧК, разработанная еще в 1921 году: «Субсидии денежные и натурой, без сомнения, будут связывать с нами… а именно в том, что он будет вечный раб ЧК, боящийся расконспирировать свою деятельность»{120}.

Чекистами применялись различные меры воздействия на агентуру. Отказ от сотрудничества с ГПУ-НКВД грозил увольнением с работы, ограничением в правах. Так артистам Ю. Киченко и А. Красовской, зарабатывающим на жизнь публичными выступлениями, в январе 1925 года запретили «заниматься вообще артистической деятельностью» за отказ сотрудничать с местным аппаратом ГПУ{121}.

Особенно жестоко обходились с теми осведомителями, которые пытались обмануть сотрудников ГПУ или проводили антисоветскую работу. Так в декабре 1925 года Кременчугским окружным отделом ГПУ УССР были арестованы и расстреляны по приговору Особого совещания при коллегии ОГПУ СССР агенты-двойники. Специальным циркуляром ОГПУ СССР предупреждало: «Каждый секретный информатор подлежит негласному суду ОГПУ в аналогичных случаях»{122}.

В тридцатые годы началась массовая вербовка осведомителей органами ГПУ. В конце мая 1930 года в Харькове вышла в свет совершенно секретная пронумерованная «Инструкция о постановке информационно-осведомительной работы окружных отделов ГПУ УССР». Инструкцию разработали начальник секретно-оперативного управления ГПУ УССР Леплевский и начальник отдела информации и политконтроля Кривец. Впервые инструкция была опубликована в работе Джефри Бурдса «Советская агентура. Очерки истории СССР в послевоенные годы (1944—1948)». Москва — Нью-Йорк, 2006. В ней подробно изложена организация массового осведомления в системе ГПУ.

Объектами специального агентурного обслуживания являлись: «рабочие, социалистический сектор с делением колхозников на прослойки, индивидуальный сектор (кроме кулачества), кулачество и имеющиеся кулацкие поселки, национальные меньшинства, интеллигенция города и села, служащие (по всем аппаратам), безработные, колхозный аппарат, советский аппарат, административно-судебно-следственный аппарат, земельные органы, кооперация, военные объекты».

В инструкции приведены подробные рекомендации по построению осведомительной сети по различным объектам. Например, в горной промышленности «осведомлением должны быть охвачены подземные и поверхностные рабочие. По поверхностным рабочим нужно максимально охватить места их скопления (нарядная клеть, красный уголок, собрания). Подземные рабочие обслуживаются главным образом по месту жительства: казармы, поселки, села; и по возможности в шахтах. Сеть также строится по земляческим связям». «…В каждом селе, где имеются кулацкие хозяйства, должно быть обеспечено специальное их освещение с таким расчетом, чтобы, в основном, этим же осведомлением обслужить весь подучетный элемент и подвергавшихся различным репрессиям (семей раскулаченных, высланных, осужденных и расстрелянных)». «…Обязательно насаждение осведомления в местах концентрации различных групп интеллигенции, особенно учительства, на селе и в городе. Практиковать вербовку служилой интеллигенции из окружных и районных центров, имеющей широкие связи с низовыми кадрами интеллигенции (инструкторский состав ОНО и здравучреждений)».

В инструкции изложены общие принципы подбора осведомителей в этот период: «Для общего освещения политических настроений, основных социальных прослоек села и города (рабочие, батраки, бедняки, Середняки, лояльная часть интеллигенции и служащих) вербуются лица, лояльно относящиеся к Соввласти, но не выделяющиеся особой советской активностью в окружающей среде. Для обслуживания кулачества нужно вербовать кулаков, имеющих прочные связи со своей прослойкой, но не являющихся ее идеологами и руководителями. Чрезвычайно важно, чтобы вербуемые из враждебной среды, по своему положению в прошлом, родственным связям и прочим признакам (окулачившиеся середняки, родственники красноармейцев и совслужащих и пр.) могли бы поддаваться в процесс практической работы, как осведомители, надлежащей политической обработке и нашему влиянию».

Описана также работа резидентов. «…Резидент систематически поддерживает связь и инструктирует осведомление, которое ему поручено. В практической повседневной работе резидент особое внимание обращает на следующие моменты:

а) чекистское воспитание осведомления и стимулирует развитие его личной инициативы;

б) абсолютную законспирированность, как свою, так и порученной ему осведомительной сети;

в) объективность материалов, т.е. следить за тем, чтобы осведомитель писал о том, что действительно имеет место, ни в коем случае не замазывая или сгущая краски по тому или иному факту;

г) выяснение его личных настроений и политических взглядов, путем периодических бесед с осведомлением по вопросам текущей политики;

д) освещение осведомителем в первую очередь своего основного объекта;

е) тщательное выполнение всех поручаемых ему заданий;

ж) освещение всех текущих вопросов — хозяйственных и политических кампаний, изучение отдельных специальных вопросов;

з) изучение вновь возникающих явлений, сигнализируемых отдельными осведомителями с целью определения степени распространенности этих явлений;

и) осторожную взаимную проверку одних осведомов другими, сконцентрированных в одном месте (цех, село, ВУЗ и проч.).

…Не реже одного раза в 3 месяца резидент обязан дать лично письменную оценку каждому осведомителю, останавливаясь на положительных и отрицательных сторонах последнего».

Особое внимание органы ВЧК-ГПУ-НКВД уделяли приобретению агентуры среди служителей церкви, причем осведомители вербовались среди всех категорий «церковников»: от церковных сторожей до высших иерархов.

Справедливости ради следует отметить, что среди служителей церкви была довольно высока доля «кандидатов» в осведомители, отказавшихся от сотрудничества с органами, несмотря на реальную угрозу репрессий. Многие священники разделяли мнение о советской власти, высказанное священником в ОГПУ Дмитрием Александровичем Багашевым. Он был рукоположен уже в разгар гонений в 1928 году, а на допросе сказал: «Мое мнение о советской власти такое, что советская власть послана Богом, как бич для народа, как бедствие за беззаконие наше… В такой трудный момент служить священником считаю своим подвигом»{123}.

Даже будучи завербованными под угрозами репрессий в качестве осведомителей, искренне верующие служители церкви продолжали оставаться честными людьми и «не брали грех на душу». Вот донесение в органы от священника (1930 год): «Если ГПУ имеет своей целью политическое воспитание элементов, неуспевших достаточно хорошо акклиматизироваться в новых политических условиях, то остается два пути: путь репрессий, ссылки и тюрьмы для нескольких десятков миллионов граждан и другой путь — путь укрепления правового порядка, устранения произвола “власти на местах” и воспитания у граждан уважения к власти и закону, как действительно охране их материальных и духовных интересов. Дело самой власти выбрать тот или иной путь и ожидать существенных результатов. Если я написал худо, то, к сожалению, должен определенно и окончательно сказать, что я “лучшего” материала и впредь давать не обещаюсь»{124}.

Власти сделали выбор: они выбрали путь уничтожения миллионов, и 1932—1938 годы стали трагедией XX века.

Или другое свидетельство: «Положение сотрудника ГПУ (ведь безобидная подписка быть “честным” гражданином и им, моим епископом, дана) совершенно невыносима для моего епископа и доставляет ему тяжкие нравственные страдания. Нервная система его расшатана, ночи он не спит, вызовы в ГПУ и разговоры там, хотя и являются весьма любезными и чуть ли не дружескими, совершенно убивают его, и он чувствует себя развалиной в молодые годы свои»{125}.

О непростых отношениях завербованных служителей церкви с чекистами рассказывают документы, приведенные в книге Королева В.А. «Душу не погублю: исповедники и осведомители в документах… и о методах агентурной работы». Документы характеризуют «работу» трех осведомителей, завербованных чекистами в одной Богоявленской церкви города Соликамска в Пермской области. Осведомителями ОГПУ были священники Кожевников Владимир Аркадьевич (осведомитель «Вишерец»), священник Коняев Михаил Михайлович (осведомитель «Верующий») и сторожиха храма монахиня Одинцова Ульяна Михайловна (осведомитель «Ануфриева»).

Из материалов дела на священника Кожевникова В.А.

12.XI.32 г. Донесение спецосведомителя «Вишерец». «Оперативный сектор ОГПУ. Совершенно секретно… Сущность сведения: …Взаимоотношение церковного Совета со служителями культа в данное время по закону о религиозных объединениях… существенно расходится от таких же в дореволюционный период; …каноническая богослужебная часть к ведению церковного Совета не относится…»

Резолюция чекиста: «Вишерец просто обнаглел, он достаточно умен, чтобы не понять, что эта мура нас только обозлит — он это и хочет. В л [ичное] дело для характеристики и в производственное дело агентурных материалов по церковникам».

8 июня 1933 года. Из показаний обвиняемого Кожевникова В.А. «Не знаю, по какому поводу, но в середине лета 1932 г. сторожиха нашей церкви монашка Одинцова Ульяна сообщила мне, что священник Михаил Коняев ходит в ГПУ, и как он ей сам сказал, решил посещения ГПУ прекратить. Зачем мне об этом сказала Одинцова, я не знаю, подробно я ее не расспрашивал и она больше мне ничего не сказала. Не помню от кого, но я еще слышал, что Коняева видела одна старушка, что он ходит в ГПУ Много раньше, точно когда не помню, мой знакомый прихожанин общины б[ывший] гор[одской] голова Колесников Василий Михайлович предупреждал меня, остерегаться Коняева как человека замкнутого и необщительного. Но, что Коняев служит агентом в ГПУ, Колесников мне не говорил. Когда меня лично вызывали в ГПУ, как секретного сотрудника ОГПУ, я действительно попросил послужить Коняева в церкви одного без меня. Сказал ему, что вызывают в ОГПУ, в ответ на это Коняев мне также сказал, что и он недавно два раза посещал ГПУ, но зачем по какому вопросу и т.д., он мне не говорил и я ему также.

В 1929 г. уполномоченный] ГПУ Рычков обвинил меня в том, что я как секретный] работник ОГПУ раскрыл себя перед рядом священников тем, что не явившись на церк. съезд и получив за это выговор, я объявил затем в свое оправдание, что на съезде быть не мог по той причине, что меня вызывали в ГПУ неоднократно. Отрицая, как и тогда, этот факт раскрытия себя как секретного] работника ОГПУ, признаю, что, кроме данной мной подписки, разговор с уполномоченным Рычковым был предупреждением мне о соблюдении в тайне моей работы и моих посещений ОГПУ. И все же я в конце 1932 г. своим сообщением Коняеву о том, что меня вызывали в ГПУ, вновь раскрыл себя в моей секр[етной] работе в чем и признаю себя виновным. После переезда из Чердыни в Соликамск меня в ГПУ долгое время не вызывали, а когда вызвали и дали поручение по части действий общины в вопросе незаконных ходатайств, вернее сопротивления в отдаче церкви горсовету, то я не дал исчерпывающего материала лишь, потому что, как я уже сказал выше, был далек от церковного совета и общины и не знал их намерений и действительного положения вещей. Вину в том, что я, вместо правдивого освещения перед органами ОГПУ действительного положения вещей в этом вопросе, сам принимал активное участие в организации незаконного сопротивления актива общины в передачи церкви, т.е. скрывал и информировал ложно органы ОГПУ — я отрицаю. Сообщения в ГПУ о том, что Коняев говорит о своих посещениях ГПУ, и что ряд лиц также об этом знают — я не сделал, потому что считал это излишним. По этой же причине и словесно не спросил у уполномоченного] ГПУ надо ли об этом ему сообщить. Также не придал значения и не сообщал в ГПУ о вышеуказанном письме игуменьи Руфины из-за границы монашке Ковригиной. Поручения от уполномоченного ГПУ написать о знакомых мне в г. Соликамске священниках и монашках — я не получал, а следовательно и не мог скрывать известных мне монашек, в частности, Белкину Марию Андр[еевну], Ковригину Пелагею и др. и священников Аполлонова Константина, Руднева Владимира и Щеглова Николая. В данное время признаю свою вину, что я должен был сообщить органам ОГПУ о разговорах о священнике] Коняеве и о письме игуменьи Руфины».

30 июня 1933 г. Показание обвиняемого Кожевникова В. А.

«Об окончании следствия по моему делу мне объявлено. Виновным себя в предъявленном мне обвинении — раскрытие себя как секретного работника органов ОГПУ, невыполнение даваемых мне ГПУ поручений и не сообщение в ГПУ известных мне фактов, а/с деятельности я признаю. Делал я это по той причине, что недооценивал важность и секретность этой работы. Дальше показать ничего не могу, протокол составлен, верно, прочитан мне, в чем подписуюсь. Допросил уполномоченный Николаев».

4.IX.33 г. «Характеристика на спецосведомителя по духовенству “Вишерец”. Священник тихоновской ориентации, образование — духовная семинария, крайне начитанный и развит, 61 год.

Служитель религиозного культа с 1898 г. В 1919 г. эмигрировал с белыми в Сибирь, возвратился в 1927. В 1929 г. отбыл 4 месяца заключения по 59—12 ст. УК. Завербован 9 июня 1928 г. По 1931 год — неценные донесения. С 1931 г. систематически избегал и в редких случаях давал явно наглые дезинформирующие сведения. В 1928 г. расконспирировал себя и, несмотря на повторный инструктаж, вторично расконспирировался в 1932 году, причем путем клятвы добился расшифровки перед ним другого спецосведома. Очень влиятелен в кругах духовенства и б[ывших] людей. Репрессирован как руководитель к. р. группировки. Уполн. СПО/ Николаев/. Вр. нач. СПО /Бураго/».

(Священник Кожевников В.А. за «расшифровку» был «осужден на срок предварительного заключения». После освобождения короткое время был священником церкви в с. Орел. Вновь был арестован 8.9.1937 г. Расстрелян 14.11.1937 г. по решению «тройки» при УНКВД Свердловской области.)

Из материалов дела на священника Коняева М.М.

28 октября 1932 г. Письмо в «Г.О.П.Е.У».

«В дальнейшем от работы с органами Г.О.П.Е.У. отказываюсь, считаю помощь Г.О.П.Е.У. не нужн[а] и помогать не хочу. Данную мною подписку ранее выполнять отказываюсь, зная об ответственности коллегии Г.О.П.Е.У, в чем и подписуюсь. “Верующий” [агентурное имя]».

8 июня 1933 г. Из протокола допроса обвиняемого Коняева М.М. «Факт моего раскрытия себя как секретного работника в органах ОГПУ действительно имеет место. В октябре 1932 г. я отказался от секретной работы в органах ОГПУ о чем даю письменное заявление, что не желаю помогать органам ОГПУ ибо не считаю это нужным. После этого в одну из церковных служб, будучи наедине со священником Кожевниковым В.А., я ему рассказал, что я секретно работал в ОГПУ, давал разные сведения, но решил по слабости здоровья бросить эту работу, о чем уже подал заявление. Больше никакого разговора не было, но я его просил оставить это мое сообщение в секрете. Вину свою в этом преступлении я признаю. Через некоторое время Кожевников меня попросил отслужить без него службу, так как его вызывают в ОГПУ, а возвратившись оттуда, он говорил, что его там долго держали, но по какому вопросу он не сказал. Хочу добавить, что мой рассказ Кожевникову о моей секретной работе в ОГПУ был вызван им самим. Он откуда-то узнал, что я ходил в ОГПУ, пристал ко мне. “Зачем Вы ходили?” Добавил к этому: “Между нами не должно быть тайны, вот здесь мы с Вами в алтаре — это гарантия, что я никому не передам о нашем разговоре”. И после этого я рассказал ему вышеуказанное мною. Виноват я и в том, что даже несмотря на просьбы уполномоченного ОГПУ, до ноября 1932 г. (когда я написал заявление об отказе от секретного работника), я не сообщал известных мне фактов преступных действий ряда лиц, в частности: о сопротивлении церковного совета и актива общины в вопросе передачи церкви горсовету, собирании дутых подписей (от сельских и др. не членов общины), за отстаивание церкви и организации дежурств при церкви для оказания сопротивления при закрытии церкви. Больше показать ничего не могу, протокол верен прочитан мне, в чем и подписуюсь».

30 июня 1933 г. Из показания обвиняемого Коняева М.М.

«Об окончании следствия по моему делу мне объявлено. Виновным себя в предъявленном мне обвинении — нарушении-невыполнении данной мной подписки органам ОГПУ, как секретным работником ГПУ и раскрытии себя как секретного] /работника ряду лиц — признаю. Протокол зачитан мне, составлен верно, в чем и расписуюсь».

1933 г. «Характеристика на спецосведома по духовенству “Верующий”».

Священник — благочинный тихоновской ориентации. Образование — двухклассное училище, 56 лет, служащий религиозного культа с 1909 года. Завербован 8 октября 1927 г., за исключением биографических данных и материалов справочного характера ничего не давал. Имея большой авторитет среди местного духовенства, и состоя в конфиденциальной переписке с епископом, скрывал от органов ОГПУ известные ему, а/с действия.

За последние два года от явок уклонялся с явной целью расконспирировать ее [т.е. работу], что, в конце концов, и сделал — раскрыв свою работу в органах ОГПУ ряду лиц. В октябре 1932 г. в категорической форме от сотрудничества с органами ОГПУ отказался, дав письменную подписку, репрессирован как руководитель к. р. Организации».

(Священник Коняев М.М. арестован 14.IV. 1933 г., 29.Х. 1933 — осужден к трем годам ссылки. Дальнейшая его судьба неизвестна.) Из материалов дела на Одинцову У.М.

28 июня 1933 г. Из показания обвиняемой Одинцовой У.М.

«В конце 1931 г., будучи освобожденной из-под стражи (привлекалась за хранение 30 или 40 р[ублей] серебра), я дала Березников[скому] ГПУ подписку, что буду сообщать в ГПУ о всех мне известных фактах а/с агитации и деятельности монашек и духовенства. В продолжение 1932 г. при моих свиданиях с уполн. ГПУ я не сообщала о ряде известных мне фактов, а/с деятельности, а в 1933 г., несмотря на вызовы, совсем не являлась. Признаюсь, что, как я уже показала в предыд. показаниях, я не сообщала в ГПУ о том, что в ограде церкви собирались люди охранять храм, т.е. факт возбуждения религ. населения, о том, что в церкви был организован сбор подписей за не отдачу церкви, что ходатайства писались б/гор[одским] головой Колесниковым, что священник Коняев ведет а/с агитацию. Также не сообщила, что в церк. совете свящ. Коняева подозревали в службе в ГПУ, так как одна из женщин (мне неизвестных) мне передавала, что она видела, как Коняев заходил в ГПУ, а я об этом сказала другим. Также и Коняеву самому сказала, что о нем говорят. И тут же сообщила ему, что и сама уже два раза была в ГПУ, но зачем я там была, я ему не говорила. Виновной себя в предъявленном мне обвинении — в нарушении и невыполнении данной мной органами ОГПУ подписки, раскрытии этой тайны и не сообщении известных мне фактов, а/с деятельности — признаю. Больше показать ничего не могу, протокол составлен, верно, прочитан мне, в чем и подпи-суюсь. 1933 г.». «Характеристика на спецосведома по духовенству “Ануфриева” [агентурная фамилия]. Сторожиха церкви, б[ывшая] монашка, малограмотная по образованию, но крайне толковая, — пользовалась церковью по разным покупкам свеч, крестиков и т.д. Неоднократно ездила в Москву — лично виделась с патриархом, 51 года. Завербована в декабре 1931 года при освобождении из-под стражи (сдала 40 руб. серебра). В работе себя не проявила, от явок уклонялась, не сообщая о ряде а. с. действий духовенства и монашек. Репрессирована как активный член кр. группировки»{126}.

Свои осведомители были и в Рабоче-крестьянской милиции. Особенности работы с милицейской агентурой изложены, например, в инструкции Череповецкой губернской милиции о создании осведомительской сети. Эту инструкцию обнаружил в архиве Череповецкого центра хранения документации и опубликовал журналист Сергей Кононов{127}.

В 1925 году Череповец был губернским городом со всеми губернскими институтами, в том числе и губернской милицией, которая руководила уездными милициями, а те в свою очередь — волостными. Каждая волостная милиция для эффективной борьбы с преступлениями должна была создать свою законспирированную осведомительскую сеть. Таким образом, обеспечивался сбор информации о криминальной обстановке в волости, что позволяло своевременно принимать меры по пресечению преступлений, а иногда выявлять их даже на стадии замысла. Опубликованный документ, подписанный начальником Административного отдела Череповецкого Губисполкома Макаровым, называется «Инструкция о негласном наблюдении при Волмилициях» и излагает методику организации агентурной работы милиции середины 20-х годов. В инструкции сказано, что «негласными осведомителями являются граждане, дающие Вол милиции сведения об отдельных преступлениях и о лицах, принадлежащих к преступному миру. Осведомители на службе в Волмилиции не состоят, получают за свои сообщения разовые вознаграждения, и не меняют для негласной деятельности своей профессии или обычных занятий». «…Осведомление является щупальцами Волмилиции, при помощи, которых она может схватить и узнать все, что, будучи преступным, и еще не выявило себя вовне и остается пока скрытой от карательных органов Советской власти». «Ввиду такой важности осведомления, как способа борьбы с преступностью наиболее пригодного для предупреждения и пресечения готовящихся преступлений, на начальников Волмилиций возлагается обязанность насаждения в своей волости осведомительской сети: а/ в каждой деревне; б/ в кредитном товариществе; в/ в кооперации; г/ в госучреждениях и предприятиях, в особенности в тех из них, которые ведают изготовлением, хранением и распределением государственного денежного и материального капитала (заводы, фабрики, склады и т.д.). В особенности в тех районах, где наиболее отмечается преступность». В инструкции подчеркивалось, что «осведомление насаждается в преступных организациях и сообществах (шайки, банды, притоны, отдельные хутора и т.д.), где может обитаться или обитается преступный мир».

Руководитель осведомительской сети назначался начальником милиции. «Руководители осведомления обязаны иметь сведения о безопасности Советских учреждений, фабрик, заводов, складов и т.п. в смысле угрозы им от преступной деятельности или бесхозяйственности ведения в них дела, облегчающего таковую, а также сведения о преступной деятельности или преступных намерениях, как отдельных личностей, так и групп и сообществ, имеющих уголовное прошлое и определенную преступную квалификацию (бандиты, стопщики, домушники, клюквенники, темщики, голубятники, взломщики, фальшивомонетчики и проч.)». Руководителю осведомительской сети предписывалось инструктировать осведомителей только словесно, не передавать им никаких письменных материалов и документов, однако посвящать негласных работников в суть дела, ориентировать их в обстановке и направлениях розыска.

Сведения, сообщенные осведомителями, обобщались в специальных сводках и систематизировались по отдельным видам преступлений — бандитизм, изготовление и распространение фальшивых денежных знаков, грабежи, квартирные кражи…

После анализа сводок начальник волостной милиции выносил решение о принятии мер.

Вот так, например, выглядела сводка Устюженской волостной милиции от 1 сентября 1925 года.

«Выписка из сводки от 1/9.25 г. № 2.

От осведомителя “ИВАНОВА”. “Сообщаю, что в деревне Окунево скрываются неизвестные лица, по сведениям конокрады, которые отлучаются неизвестно куда и снова возвращаются к вышеозначенному гр-ну, о чем и сообщаю”. С подлинным верно: Начволмилиции.

Поручено осведомителю Иванову выяснить личности неизвестных лиц, установить наблюдение и сообщить в волмилицию.

(подпись Нач-ка Волмилиции)».

При вербовке осведомителей волостные милиционеры должны были исходить из того, что осведомители выполняют государственную функцию по борьбе с преступностью, поэтому к их выбору нужно относиться весьма осторожно. Необходимо, чтобы осведомитель принадлежал к «освещаемой» группе. До вербовки он должен быть проверен на «профпригодность» и возможность добывания необходимых сведений.

В качестве осведомителей инструкция рекомендовала вербовать:

«а) служащих учреждений хозяйственного характера, их секретарей, делопроизводителей, машинисток, счетоводов, разносных торговцев и вообще, лиц, по роду своих занятий проводящих большую часть времени на улице; б) в некоторых случаях, лиц, уже прошедших уголовный розыск и, известных преступной деятельностью, как, например: карманных воров, домушников, чердачников, аферистов, мошенников, клюквенников, конокрадов, взломщиков, стопщиков и другие категории преступников, могущие дать ценные сведения, ввиду их принадлежности к преступному миру (но последнее должно производиться с разрешения нач. УТРО)».

При вербовке осведомителей из преступной среды рекомендовалось придерживаться определенной тактики: «…При вербовке преступного элемента надо стараться ставить себя в такое положение, чтобы вызвать личные желания и предложения, со стороны вербуемого быть осведомителем, тогда руководитель будет находиться в выгодном для себя положении, имея возможность соглашаться или не соглашаться на сделанное ему предложение, ставить свои условия, предупреждающие возможность предательства, и, вообще, использовать для осведомления все слабые стороны».

Для конспирации работы осведомительской сети все встречи руководителя с негласными работниками рекомендовалось проводить «на конспиративной квартире или в укромных местах, недоступных широкой публике». График встреч должен исключать возможность случайных встреч одного осведомителя с другим. Разговор на конспиративной квартире должен «производиться в полголоса, шум, пение и т.п. совершенно не допустимо».

При оформлении гражданина как осведомителя он был обязан дать подписку о сотрудничестве с органами милиции и о сохранении в тайне такого сотрудничества. Свои донесения осведомитель подписывал псевдонимом. В инструкции приводился образец обязательства (подписки) осведомителя о сотрудничестве.

«ОБЯЗАТЕЛЬСТВО

192… года “… ” месяца дня. Я, нижеподписавшийся

грн

Даю настоящее обязательство Начальнику

в том, что обязуюсь давать сведения согласно

поручениям, которые будут мне даны. По полученным заданиям буду давать беспристрастно сведения. Обязуюсь сохранить в строжайшей тайне о том, что я нахожусь секретным информатором Волмилиции и никого не посвящать в свою работу, хотя бы это и угрожало моей жизни. Обязуюсь доносить обо всех замеченных мною подозрительных лицах, ворах, бандитах, шпионах, самогонщиках и других преступниках, если что-либо будет замечено, а также доносить обо всех командировках или перемещениях места жительства и занятий, как самого себя, так и находящихся под моим наблюдением лиц. Знаю, что за нарушение и разглашение вышеизложенного подлежу к строжайшей ответственности по суду по ст. 137—1 ст. ч. 1-я УК.

Настоящее обязательство даю собственноручно, добровольно и без всякого на то побуждения с чьей бы то ни было стороны.

(личная подпись лица дающего настоящее обязательство).

Для сохранения конспирации на сводках буду подписываться кличкой: Подпись кличкой:

“ “ 1925 г.».

Биографические данные осведомителей находились в их личных делах «Литера А» (агентура), а их донесения подшивались в их рабочие дела под «Литером Б», в которых осведомители фигурировали только под псевдонимами.

Судя по ежемесячным сводкам уездных и волостных милиций Череповецкой губернии за 1925—1927 годы, осведомительская сеть волмилиции работала весьма успешно. Решающую роль в раскрытии многих преступлений играла информация, поступающая от разветвленной сети осведомителей.

В 20-е годы в органах милиции началась более глубокая «специализация» осведомителей. Агентуру в отделах уголовного розыска стали ориентировать на раскрытие бандитизма и других уголовных преступлений, а в созданных отделах по борьбе с хищениями социалистической собственности (ОБХСС) — на предотвращение и раскрытие экономических преступлений.

СТУКАЧЕСТВО В ГОДЫ БОЛЬШОГО ТЕРРОРА

Как-то мне рассказывали,

Бывало, и с ума сходили.

Не выдерживали и с вопросом:

«Почему вы не приходите за мной?»,

Шли в НКВД. Страшнее сказок были

Века нашего. Толпящиеся тени за спиной.

Автор неизвестен

Прежде чем перейти к рассмотрению вопроса по существу, хотелось бы уточнить понятие термина «Большой террор». Историки хрущевской и последующих эпох называют Большим террором сталинские чистки 1937—1938 годов. Автор разделяет точку зрения, что Большой террор начался в 1918 году и продолжался, то затухая, то вновь вспыхивая ярким пламенем, до конца 1939 года, когда массовые репрессии сменились выборочными. Разве, когда тухачевские, якиры и иже с ними заливали кровью целые губернии, бомбили тамбовские деревни и применяли против своего народа отравляющие газы, был не Большой террор? А когда тысячами убивали матросов, приведших большевиков к власти, и залили матросской кровью Кронштадт, это не было Большим террором? На наш взгляд, пик Большого террора пришелся на годы коллективизации и «уничтожения кулака как класса», приведшие к Великому Голоду и гибели миллионов людей. Сталинские чистки 1937—1938 годов историки коммунистической эпохи считают пиком Большого террора лишь потому, что в это время наряду с рядовыми гражданами в руки палачей попали многие коммунисты, а террор обрушился на головы старых большевиков и коммунистических вожаков, что стало его апофеозом. Убийства сталинскими палачами «борцов за народное счастье», «более ценных», чем миллионы погибших из-за коллективизации крестьян, и стали решающим фактором для коммунистических историков при определении понятия «Большой террор». Это интересная, до конца не исследованная тема, но мы не будем на ней останавливаться, а будем решать свои задачи. Нас интересует такое «орудие» террора, как донос — предшественник допросов, пыток и пуль из наганов палачей.

«Подавать сигналы наверх» и повышать бдительность задолго до 1937 года призывал вождь. Выступая 13 апреля 1928 года накануне коллективизации и «уничтожения кулака как класса» перед активом Московской партийной организации, Сталин увязал неудачи в экономике с наличием в стране внутренних врагов и в первую очередь «капиталистических элементов» деревни — кулаков, а также с происками агентов империализма. Для успешного продвижения вперед генсек предложил широко развивать в обществе, особенно в рабочей среде, критику и самокритику. Он заявил: «…если критика содержит хотя бы 5—10 процентов правды, то и такую критику надо приветствовать, выслушать внимательно и учесть здоровое зерно. В противном случае… пришлось бы закрыть рот всем тем сотням и тысячам преданных делу Советов людей, которые недостаточно еще искушены в своей критической работе, но устами которых говорит сама правда».

В июле 1928 года на пленуме ЦК ВКП (б) Сталиным была озвучена концепция «усиления классовой борьбы по мере завершения строительства социализма» и вновь прозвучали призывы к бдительности и разоблачению врагов. И партия отреагировала на призывы вождя. Правящая партийно-государственная верхушка стала усиленно культивировать и насаждать институт доносительства. Мощный пропагандистский аппарат дурманил людей ядом взаимной подозрительности и человеконенавистничества. Потоком хлынули статьи в газетах, книги, спектакли, кинофильмы с вредителями, диверсантами, шпионами и нарушителями границ.

Сталинской премии первой степени за пьесу «Любовь Яровая» был удостоен писатель и драматург Константин Тренев. В пьесе муж и жена оказались по разные стороны баррикад. Яровую, искавшую в белогвардейском штабе секретные документы, схватили. Ее муж офицер Яровой спас жену, объяснив ее действия ревностью супруги, ищущей повсюду любовную переписку. Когда же в город пришли красные, Любовь выдает мужа, пытавшегося скрыться в чужой одежде, «товарищам», а когда его арестовывают, «со стоном отворачивается от него». После слов комиссара, который называет Яровую верным товарищем, она отвечает: «Я только с нынешнего дня верный товарищ». Пьеса долгое время ставилась во многих театрах страны. Был снят одноименный фильм, героиня которого должна была стать образцом подражания для советских людей.

В поэзии «соответствующими моменту» считались произведения, подобные стихотворению «ТВС» Эдуарда Багрицкого (Дзюбина):

…Как бы продолжая давнишний спор,

Он (Дзержинский) говорит: «Под окошком двор

В колючих кошках, в мертвой траве,

Не разберешься, который век.

А век поджидает на мостовой,

Сосредоточен, как часовой.

Иди — и не бойся с ним рядом встать.

Твое одиночество веку под стать.

Оглянешься — а вокруг враги;

Руки протянешь — и нет друзей;

Но если он скажет: «Солги», солги.

Но если он скажет: «Убей», убей.

Я тоже почувствовал тяжкий груз

Опущенной на плечо руки.

Подстриженный по-солдатски ус

Касался тоже моей щеки.

И стол мой раскидывался, как страна,

В крови, в чернилах квадрат сукна,

Ржавчина перьев, бумаги клок —

Все друга и недруга стерегло.

Враги приходили — на тот же стул

Садились и рушились в пустоту.

Их нежные кости сосала грязь.

Над ними захлопывались рвы.

И подпись на приговоре вилась

Струей из простреленной головы.

О мать революция! Не легка

Трехгранная откровенность штыка.

В 1937 году доносы стали использоваться и для устранения недавних соратников вождя. Это наглядно видно из «дела» секретаря Киевского обкома, ставленника Сталина на Украине Постышева. Когда осенью 1936 года в Киеве были произведены массовые аресты, над Постышевым начали сгущаться тучи. 13 января 1937 года ЦК ВКП(б) принял специальное постановление о Киевском обкоме и ЦК КП(б)У в котором руководство республиканской организации было обвинено в засорении аппарата врагами. Постышеву объявили выговор, сняли с должности и назначили секретарем Куйбышевского обкома партии[24].

Против Постышева Сталин использовал не только дела о якобы имеющихся вредителях в украинских партийных верхах, но и реальные пороки своего недавнего ставленника.

Будучи сильным руководителем, кандидат в члены Политбюро Постышев окружил себя группой лично преданных ему работников, которые формировали в республике его культ как одного из вождей советского народа. Используя положение мужа, активную роль в политической жизни и в решении кадровых вопросов играла жена Постышева Татьяна Постоловская, которая была секретарем парткома Украинской Ассоциации марксистско-ленинских научных институтов (УАМЛИН) и принимала участие в конфликтах и склоках, вспыхивающих среди «бойцов идеологического фронта».

На февральско-мартовском (1937 г.) пленуме ЦК ВКП(б) Постышев был обвинен в личной нескромности и злоупотреблениях. Часть своего выступления на этом пленуме Сталин посвятил доносчице из Киева Т.П. Николаенко. Вождь сказал: «Николаенко — это рядовой член партии. Она — обыкновенный “маленький человек”. Целый год она подавала сигналы о неблагополучии в партийной организации в Киеве, разоблачала семейственность, мещанско-обывательский подход к работникам… засилье троцкистских вредителей. От нее отмахивались, как от назойливой мухи. Наконец, чтобы отбиться от нее, взяли и исключили ее из партии… Только вмешательство Центрального Комитета партии помогло распутать этот запутанный узел. А что выяснилось после разбора дела? Выяснилось, что Николаенко была права, а Киевская организация была неправа… А ведь кто такая Николаенко? Она, конечно, не член ЦК, она не нарком, она не секретарь Киевской областной организации, она даже не секретарь какой-либо ячейки, она просто рядовой член партии. Как видите, простые люди оказываются иногда куда ближе к истине, чем некоторые высокие учреждения»{128}.

Член ВКП(б) П.Т. Николаенко была одной из ярых приверженцев сталинского учения об усилении классовой борьбы, которым повсюду мерещились враги. Рано став членом партии, она работала женским организатором, училась, а в 1935 году поступила на работу в музейный городок в Киеве. Однажды она заявила директору городка, что один из сотрудников, по ее мнению, крадет экспонаты, а на вырученные деньги приобретает вещи и продукты в Торгсине. Не найдя поддержки у директора, Николаенко стала обличать и его. Для того чтобы избавиться от Николаенко, ее отправили в аспирантуру УАМЛИНа, однако и здесь она стала выявлять и разоблачать «врагов». Партийная организация УАМЛИНа с участием Постоловской добилась исключения Николаенко из аспирантуры. Она стала работать на курсах политотдела Юго-Западной железной дороги, продолжая заявлять, что в УАМЛИНе засели враги, а Постоловская «как царица сидит, окруженная врагами». Это стало известно жене Постышева, которая добилась от бюро горкома партии исключения Николаенко из партии. Операцию провели с подлогом. Решение об исключении, состоявшееся в январе 1936 года, оформили сентябрем 1935 года. Николаенко подала заявление на имя Сталина, и комиссия Комитета партийного контроля приняла решение о восстановлении его в ВКП(б). Однако в Киеве выдавать ей билет и восстанавливать ее на работе не спешили. Поворот в судьбе Николаенко произошел после того, как в Киев для разъяснения постановления ЦК ВКП(б) от 13 января 1937 года прибыл Л.М. Каганович. Ему рассказали о разоблачениях Николаенко и ее неприятностях, а он доложил о ней Сталину. Как видно из выступления на пленуме, вождь проявил к Николаенко неподдельный интерес. В данном случае он действовал также, как действовал совсем недавно, призывая советских людей следовать примеру Алексея Стаханова. Своим выступлением на пленуме Сталин, по существу, призывал «маленьких людей» действовать, как Николаенко, давая понять, что власть поддержит их, не даст в обиду, а особо отличившиеся даже могут стать национальными героями. Своим выступлением он подкрепил также легенду о демократичности вождя и его непричастности к массовому террору.

В 1937—1938 годы была развернута невиданная по активности пропагандистская кампания вокруг НКВД и лично Ежова. «Кровавый карлик» получил все возможные награды и звания. Одновременно он занимал несколько ключевых партийно-государственных постов: секретаря ЦК, председателя КПК, наркома внутренних дел, кандидата в члены Политбюро. Получил распространение культ Ежова как человека, беспощадно уничтожающего «врагов народа». Его именем называли города, предприятия, колхозы, пароходы… Портреты Ежова печатались в газетах, их выносили на митинги. В газетах его имя называлось с эпитетами «сталинский нарком», «железный нарком» и «любимец народа». Широкую известность получили два варианта плаката Бориса Ефимова «Стальные Ежовы рукавицы», где нарком давит в ежовых рукавицах многоголовую змею, символизирующую троцкистов и бухаринцев.

В газетах была опубликована «Баллада о наркоме Ежове» за подписью казахского акына Джамбула Джабаева (по некоторым данным, сочиненная переводчиком Константином Алтайским):

«… Враги нашей жизни, враги миллионов, ползли к нам троцкистские банды шпионов, бухаринцы — хитрые змеи болот, националистов озлобленный сброд. Мерзавцы таились, неся нам оковы, но звери попались в капканы Ежова. Великого Сталина преданный друг, Ежов разорвал их предательский круг…» Кампания вокруг Ежова и НКВД сопровождалась призывами к бдительности и разоблачению врагов народа.

Однако Ежов не был «творцом» Большого террора, а был лишь послушным и активным исполнителем. Как следует из журнала записей посетителей кабинета Сталина, в 1937—1938 годах Ежов побывал у вождя «на инструктажах» почти 290 раз и провел у него в общей сложности более 850 часов. Это был своеобразный рекорд. Чаще Ежова в сталинском кабинете появлялся только Молотов{129}.

Свой посильный вклад в развитие доносительства вносили и подручные Ежова. Так один из самых кровавых палачей, работавший тогда начальником Управления НКВД по Ленинградской области, Леонид Заковский, называвший себя соратником Дзержинского, в газете «Ленинградская правда» прямо призывал к ложным доносам. В начале статьи он давал советы о том, как должен поступать «советский человек». Он писал: «Ты видишь — твой сосед живет не по средствам. Что сделает в таком случае обыватель? Посудачит с женой и забудет об этом. Но не так должен поступать советский человек: он должен немедленно сообщить об этом органам. Вот недавно мы получили заявление от одного рабочего, что ему подозрительна (хотя он и не имеет фактов) бухгалтер — дочь попа. Проверили: оказалось, что она враг народа. Поэтому не следует смущаться отсутствием фактов; наши органы проверят любое заявление, выяснят, разберутся». Надо сказать, что подобные призывы не пропадали даром — в доносах недостатка не было{130}.

Раскручиванием механизма террора занимались и партийные лидеры самого высокого уровня.

В 1937 году на 5-м съезде КП (б) Грузии 1-й секретарь ЦК КП(б) Грузии Л.П. Берия, ставший преемником Ежова, заявил: «Пусть знают враги, что всякий, кто попытается поднять руку против воли нашего народа, против воли партии Ленина—Сталина, будет беспощадно смят и уничтожен».

В своем выступлении в 1937 году 1-й секретарь ЦК КП(б) Белоруссии В.Ф. Шарангович, расстрелянный после 3-го московского процесса, заявил: «Мы должны уничтожить до конца остатки японо-немецких и польских шпионов и диверсантов, остатки троцкистско-бухаринской банды и националистической падали, раздавить и стереть их в порошок, как бы они ни маскировались, в какую бы нору ни прятались!»

«У нас каждый трудящийся наркомвнуделец!» — вещал с трибуны на торжественном заседании в Большом театре, посвященном 20-й годовщине ВЧК-ОГПУ-НКВД, чуткий к политической конъюнктуре и проживший «от Ильича до Ильича без инфаркта и паралича» член Политбюро Анастас Микоян.

Активная пропагандистская политика явилась мощным катализатором в разрастании всеобщей подозрительности и шпиономании и ввергла страну в эпидемию доносительства и идеологической истерии. Повсюду в трудовых коллективах, институтах и школах по указанию партийных органов проходили собрания, где клеймили «троцкистско-бухаринских подонков» и призывали к бдительности.

Донос стал преподноситься как образец выполнения высокого гражданского долга, а доносительство приняло тотальный характер и стало органичной чертой поведения в обществе. Доносили как патриоты-добровольцы, так и завербованные и инструктируемые органами НКВД и поэтому более квалифицированные доносчики-агенты. Жанр доноса охватывал широкий спектр: от «оперативной» информации об услышанном накануне анекдоте «с душком» до серьезных посланий, в которых просматривалась «любовь к отчизне» и попутно обвинялись в троцкизме или вредительстве начальники, коллеги, соседи или приятели.

Именно в это время в массы был брошен лозунг: «Каждый гражданин — сотрудник НКВД», а поговорку «Доносчику — первый кнут» в народе заменила более актуальная: «Лучше стучать, чем перестукиваться». В эти годы по необоснованным доносам было арестовано и физически уничтожено множество людей, которых обвиняли в шпионаже, во вредительстве, а чаще всего — в антисоветской пропаганде и агитации. Чисто бытовые разговоры, шутки и анекдоты о положении в стране квалифицировались как антисоветская деятельность и жестоко карались. Репрессии, проводимые сталинским режимом в этот период, не имеют равных в человеческой истории. В стране «победившего социализма» со «сталинской конституцией», провозгласившей свободу слова, печати, собраний, уличных шествий и демонстраций, а также неприкосновенность личности, жилища и тайну переписки, репрессиям подверглись миллионы людей. И после публикации Конституции СССР — «самого демократического в мире основного закона» в стране продолжал действовать «Закон от 1 декабря 1934 года», устанавливающий по политическим преступлениям 10-дневное ведение следствия, запрет на обжалование приговоров и подачу прошений о помиловании, слушание дел без участия сторон и вызова свидетелей и т.п.

Оценки масштабов сталинских репрессий сильно различаются из-за разного понятия и определения слова «репрессия». По той же причине различаются и оценки числа погибших в результате репрессий — от сотен тысяч расстрелянных по 58-й статье до семи миллионов умерших от голода в начале 1930-х годов.

По данным правозащитной организации «Мемориал», всего жертвами репрессий за сталинский период стали от 11—12 до 38—39 млн. человек. Из них: 4,5 млн. были осуждены и расстреляны или подверглись заключению по политическим мотивам, 6,5 млн. подверглись депортации, 4 млн. были лишены избирательных прав, 7 млн. погибли от голода, 18 млн. стали жертвами так называемых трудовых указов[25].

По данным анализа статистики областных управлений КГБ СССР, проведенного в 1988 году, органами ВЧК-ГПУ-ОГПУ-НКВД-НКГБ-МГБ в 1918-1953 годах были арестованы 4 308 487 человек, из них 835 194 человека расстреляны{131}.

Российский исследователь Лунеев, ссылаясь на обобщенные отчеты ВЧК-ОГПУ-НКВД-МГБ-КГБ СССР сообщает, что за 1930—1953 годы по политическим обвинениям в стране осуждено 3 613 654 человека, из них приговорено к высшей мере наказания 755 528 человек{132}.

По данным комиссии «по установлению причин массовых репрессий против членов и кандидатов в члены ЦК ВКП(б), избранных на XVII съезде партии», под председательством П.Н. Поспелова (1956 г.), только в 1937—1938 годах было арестовано по обвинению в антисоветской деятельности 1 548 366 человек, из них расстреляно 681 692 человека[26].

Такого кровопускания без войны история человечества не знала. Наряду с расстрелами по сотням тысяч «дел», сфабрикованных в НКВД, расстрелы многих людей производились «в упрощенном порядке» по так называемым «Сталинским спискам», составленным в НКВД и по личным указаниям великого вождя. В Архиве Президента РФ (АП РФ) сохранилось 11 томов (383 таких списка на 44,5 тысячи имен), подписанных в 1936—1938 годы Сталиным и членами Политбюро{133}.

В списках расстрелянных имена видных оппозиционеров, руководящих работников партийных, советских, комсомольских и профсоюзных органов, наркомов и их заместителей, крупных хозяйственных руководителей, видных военных работников, писателей, руководителей культуры и искусства, а также ставших участниками и нежелательными свидетелями беззаконий крупных работников НКВД. В этих списках великий вождь крестиками, стрелками и другими знаками отмечал фамилии тех, кого надо приговорить «по первой категории», т.е. расстрелять, а кого пока попридержать.

На июньском пленуме 1937 года были арестованы и отправлены на плаху 18 членов ЦК. И перед смертью они дружно славили вождя. Заливший кровью Сибирь Рудольф Эйхе, признав все ложные обвинения, умер с криком: «Да здравствует Сталин!»… Объявленный немецким шпионом Якир написал в последнем письме: «Родной, близкий товарищ Сталин! Я умираю со словами любви к вам, партии, стране, с горячей верой в победу коммунизма». На этом объяснении в любви вождь написал: «Подлец и проститутка. Сталин». Сидевшие рядом соратники резолюцию подтвердили и уточнили: «Совершенно точное определение. Молотов». «Мерзавцу, сволочи и бляди — одна кара: смертная казнь. Каганович». Кагановичу пришлось особенно сильно прогибаться, ведь Якир был и евреем, и его другом.

Пытки арестованных были санкционированы лично Сталиным, который 10 января 1939 года направил шифрованную телеграмму партийным и чекистским руководителям областей и республик. Вот ее заключительный пассаж: «ЦКВКП (б) считает, что метод физического воздействия должен обязательно применяться и впредь, в виде исключения, в отношении явных и не разоружающихся врагов народа, как совершенно правильный и целесообразный метод». Интересно было бы узнать, как повел бы себя великий вождь на допросе под «физическим воздействием». Признался бы он, что работал на царскую охранку, если бы ему на допросе, например, поломали ребра и на полу наступили сапогом на какую-нибудь чувствительную часть тела?

Любопытные данные о состоянии карательного аппарата НКВД и об организации работы с осведомителями в 30-е годы характеризует письмо Ежова Сталину. Предыстория этого письма такова. После убийства 1 декабря 1934 года руководителя ленинградской парторганизации Сергея Кирова Сталин поручил Ежову наблюдать за расследованием этого дела, по сути, назначив его своим представителем в НКВД. Именно тогда, по словам наркома внутренних дел Генриха Ягоды, «начинается систематическое и настойчивое вползание в дела НКВД Ежова». «Вмешиваясь во все детали расследования, — писал в своей работе историк Никита Петров, — Ежов придал ему именно то направление, которое хотел Сталин». Ягода, попытавшийся чинить Ежову препятствия, был остановлен грозным рыком вождя: «Смотрите, морду набьем…» По нашему мнению, этот уникальный документ следует читать полностью.

«23 января 1935 г. Совершенно секретно. Тов. Сталину.

1. Мне кажется, что недостатки Ленинградской ЧК при всех специфических особенностях Ленинграда и руководителей Ленинградской ЧК — явление более широкого порядка. Этими же недостатками в разной мере страдают и другие организации НКВД, в том числе и центральный аппарат. В связи с этим я счел необходимым представить Вам ряд своих соображений о недостатках работы ЧК и некоторые мероприятия, которые, мне кажется, улучшили бы работу Управления Государственной безопасности НКВД. Пока направляю записку об организации агентурной работы. В ближайшие дни представлю свои соображения по организации следственной работы и взаимоотношениях с прокуратурой (взаимоотношения с прокуратурой, по-моему, настолько ненормальны, что требуют вмешательства ЦК). И третья записка — о кадрах чекистских органов. В направляемой записке по организации агентурной работы я касаюсь только недостатков и не говорю о положительных сторонах работы, которые, по-моему, общеизвестны. Кроме того, считаю необходимым оговориться, что со всеми этими недостатками в агентурной работе довольно энергичную борьбу ведет руководство НКВД. Однако, и здесь, по-моему, без серьезной помощи со стороны ЦК не обойтись.

2. Мне сообщил тов. Ягода о том, что он согласовал с Вами вопрос о моем выступлении на совещании уполномоченных НКВД с критикой недостатков работы ЧК на примере Ленинграда. Без Ваших прямых указаний я выступить не могу.

3. По всем этим вопросам я прошу принять меня лично. Я займу немного времени. Если Вы не сможете меня в ближайшее время принять и будете считать необходимым мое выступление на совещании чекистов, прошу дать указание, могу ли я выступить в духе той записки, которую я Вам направил. Ежов».

ПРИЛОЖЕНИЕ

«О размерах агентуры и организации ее работы.

Основой всей работы ЧК по розыску является агентура. Размеры агентуры и работа с агентурой организованы следующим образом:

1. Сеть агентуры общего осведомления. Это так называемые “осведомители”. Сеть осведомления очень велика. Она по каждой области в отдельности насчитывает десятки тысяч людей. Никакого централизованного регулирования размерами осведомительной сети нет. В каждой области она устанавливается произвольно и зависит, главным образом, от вкуса, методов и понятий о чекистской работе со стороны областных руководителей, а чаще всего со стороны рядовых работников областных управлений ЧК или их низовых организаций (райотделение, горотделение, оперсектора). Всего по Союзу по недостаточно точным данным имеется 270 777 осведомителей. Кроме этого количества Оперативный отдел имеет осведомителей по неорганизованному населению, так называемое дворовое осведомление; затем специальная сеть осведомителей по Армии и транспорту. Учета осведомителей этой категории нет. Во всяком случае, общее количество осведомителей в целом по Союзу будет, примерно, составлять 500 тыс. человек.

Настолько в этом деле господствует самотек, показывает сопоставление количества осведомителей по отдельным краям и областям. Например, Саратовский край имеет всего 1200 осведомителей, тогда как Северный край — 11 942 чел. Такое же, примерно, соотношение и по другим сопоставимым краям и областям. Осведомители никакого заработка от Наркомвнудела не имеют, работают бесплатно. Работа осведомительной сети организована на следующих началах. Из числа наиболее активных осведомителей выделяются так называемые резиденты. Резиденту подчиняют в среднем 10 чел. осведомителей. Резиденты тоже работают бесплатно, совмещая работу в ЧК со своей основной работой по службе в учреждении, на производстве и т.п. Всего по учтенным данным по Союзу имеется 27 650 чел. резидентов. (Это количество не входит в названное мною выше число 270 777 осведомителей.) Таким образом, та или иная чекистская организация непосредственного общения с осведомителем не имеет. Он связан со своим резидентом, работающим добровольно и бесплатно. Через резидента ЧК получает осведомление от руководимой им десятки. В целом руководство осведомительной сетью возложено на Секретно-политический отдел Управления Государственной безопасности в центре и на Секретно-политические отделы в краях и областях.

2. Сеть агентуры специального осведомления. Это так называемые “спецосведомители”. Если в задачу осведомителей вообще входит осведомление обо всем, что он заметит ненормального, то в задачу специального осведомителя входит освещение только специальных вопросов. Исходя из этого, агентура специального осведомления формируется соответствующими отделами в Управлении Государственной безопасности под углом тех специфических задач, которые себе ставит каждый отдел в отдельности (ЭКУ — вредительство, диверсии; Особый отдел — шпионаж, террор, контрреволюция; Секретно-политический отдел — политические партии, духовенство и т.п.). Этот тип осведомителя по всему смыслу его организации должен быть более квалифицированным человеком, ориентирующимся в специальных вопросах. Соответственно ведущимся отделом разработкам они вербуются в определенных слоях населения (для освещения духовенства — главным образом среди духовников, для освещения интеллигенции — в среде писателей, художников, инженеров и т.п.). По типу спецосведомители — это нечто среднее между осведомителем вообще и настоящим агентом ЧК, ведущим активную разработку того или иного контрреволюционного образования. Спецосведомители работают тоже в подавляющем большинстве своем бесплатно, за редчайшим исключением. В деле установления количества спецосведомителей господствует такой же самотек. Никакого централизованного учета этой категории осведомителей нет. Не знает его даже и взятый в отдельности каждый отдел Центрального управления. О количестве спецосведомителей знают только специальные отделы в краях, областях, республиках или в нижестоящих чекистских организациях, там, где соответствующие отделы существуют. Насколько мне удалось ознакомиться в Ленинграде, количество этой агентуры тоже представляет собой внушительную цифру. По Ленинграду, если взять все отделы в целом, спецосведомителей насчитывается до 2 тыс. человек. В отличие от общих осведомителей спецосведомитель связан непосредственно с соответствующим отделом ЧК и направляет туда свою информацию. Промежуточного звена в виде добровольно бесплатно работающего резидента здесь, как правило, нет.

3. Сеть основной агентуры ЧК. Это так называемые агенты. Эта сеть агентуры оплачивается. Помимо оплаты за работу они получают и специальные суммы необходимые по ходу разработок (организация пьянки и т.п.). Сеть этой активной агентуры, работающей по определенным заданиям значительно меньшая, однако, и она по отдельным областям насчитывает иногда сотни людей. Состав агентуры тоже никем не регулируется, а устанавливается произвольно работниками краевых и областных управлений НКВД. Размеры этой сети находятся в прямой зависимости от характера ведущихся тем или иным областным или краевым управлением разработок. Никакого централизованного учета сети нет.

О порядке вербовки агентуры и руководстве ею

Такое огромное количество агентуры само по себе в значительной степени уже определяет вопрос, кто вербует агентуру. Практически сложившийся порядок вербовки агентуры следующий.

1. По общей осведомительной сети вербовка, как правило, производится не собственным аппаратом ЧК, а бесплатно работающими резидентами, т.е. теми же осведомителями. Аппарат любого звена ЧК отгорожен стеной от осведомителей. Никого в глаза они не знают по той простой причине, что система организации руководства построена таким образом, что непосредственным руководителем осведомителей оказывается бесплатно работающий резидент. Только резидент знает своих осведомителей, и только резидента знают в ЧК. Работа по вербовке агентуры и по ее руководству целиком построена на доверии резиденту. Если принять во внимание, что резидент руководит в среднем десятью осведомителями, что резидент вербуется тоже из наиболее активных осведомителей, что резидент имеет какую-то свою основную работу, то станет совершенно понятным, насколько слабо поставлено руководство осведомительной сетью. Для того чтобы активно руководить осведомительной сетью, давать ей повседневное направление в работе: какое именно осведомление интересует ЧК в зависимости от обстановки, — требуется очень много времени. Резидент, загруженный своей основной работой, такого внимания уделять осведомителю не может. Как правило, с осведомителями резидент встречается очень редко.

2. Спецосведомители вербуются соответствующими отделами органов ЧК (начиная от района и кончая Центральным аппаратом). Вербовка спецосведомителями фактически ложится целиком на рядовых работников соответствующих отделов ЧК. На основании выборочной проверки в Ленинграде установлено, что дело вербовки спецосведомления было почти целиком передоверено штатным практикантам и пом. уполномоченным, с которыми спецосведомители и поддерживают постоянную связь. Руководство спецосведомителями тоже фактически находится в руках штатных практикантов и пом. уполномоченных. Если принять во внимание, что штатные практиканты и пом. уполномоченных являются самыми низшими должностными лицами в ЧК, ведущими на 90% техническую работу, то станет совершенно очевидным, насколько не квалифицированно руководство спецосведомлением. Можно с уверенностью сказать, что почти каждый спецосведомитель по общему уровню развития, а также и по знанию конкретно порученного ему дела знает больше, чем его руководитель.

3. Особое, исключительно ответственное значение имеет вербовка агента — платного работника ЧК по той или иной специальной разработке. Практика заграничных разведок, да и старой царской охранки показывает, какое огромное решающее значение в работе придавали делу вербовки нужного агента. Даже имеющаяся в этой области мемуарная и специальная литература показывает, насколь[ко] ответственным людям поручалось дело вербовки агентов и насколько сложен сам по себе процесс этой вербовки с точки зрения выбора агента. В самом деле, здесь играет роль не столько количество агентуры, сколько ее качество. Один хороший агент по той или иной организации может дать больше, чем сотня плохих агентов. Кроме всего этого сама среда, из которой вербуется агентура, чрезвычайно разнообразна. В зависимости от характера разработки иногда необходимо вербовать и прямого белогвардейца, спекулянта, попа, политического деятеля и т.п. Отсюда очевидно, насколь[ко] острым сам по себе является вопрос о вербовке и в особенности о руководстве такого рода агентурой.

Несмотря на все это, и в этом деле господствует сплошной самотек. Вербовка этого рода агентуры тоже передоверена второстепенным людям. В подавляющем большинстве случаев агентов вербуют рядовые работники ЧК (уполномоченные, оперуполномоченные) и очень редко — начальники отделений, или начальники отделов. Правда, окончательное утверждение агента должно быть санкционировано начальником отдела, однако, это превратилось в пустую формальность, ни к чему не обязывающую. Как правило, начальник отдела, утверждающий завербованного агента, в глаза его никогда не видит, а утверждает лишь по формальным признакам, представленным ему уполномоченным или начальником отделения.

В Ленинграде в деле вербовки агентуры дошли прямо до безобразия. Например, Особый отдел в 1934 г. однажды обнаружил, что у него почти нет агентуры, и решил обзавестись последней. Ныне осужденный зам. начальника Особого отдела Янишевский созвал всех работников отдела и установил контрольные цифры вербовки. Каждый работник Особого отдела, начиная с пом. уполномоченного, обязывался завербовать ежедневно не менее 10 чел. агентов. Некоторые ретивые работники Особого отдела, когда я их допрашивал по этому поводу, не только не понимали всей глупости и преступности такого рода вербовки агентуры, но хвастались, что они это задание перевыполнили, давая в день по 15 и 20 агентов. Совершенно очевидно, что при таком способе вербовки агентуры не один десяток матерых контрреволюционеров воспользовались широко открытыми дверями ЧК для того, чтобы, “завербовавшись”, вести свою подрывную работу внутри ЧК. Факты, о которых я сообщу ниже, целиком это дело подтверждают.

Руководство агентурой тоже фактически находится в руках уполномоченного или оперуполномоченного. В редких случаях руководит сам начальник отделения и еще реже — начальник отдела. Благодаря такой системе руководства малоквалифицированных людей, часто очень квалифицированными агентами, фактически сводят руководство на нет, и предоставляют все возможности агентуре дезинформировать ЧК.

Следственный аппарат ЧК

Строго говоря, никакого специального следственного аппарата в ЧК не имеется. Если считать, что основой работы ЧК является розыск (агентура) и следствие, то между этими двумя видами работы никакого разграничения в ЧК не имеется. Как правило, человек, ведущий какую-нибудь агентурную разработку, он же ведет и следствие по этой агентурной разработке в случае ее окончания.

На практике это дело представляется в следующем виде. Тот или иной уполномоченный, руководя своим агентом или группой агентов, доходит до такого момента агентурной разработки, когда он заводит следственное дело. Заведение следственного дела, а, стало быть, и аресты ему санкционирует начальник отделения. После этого этот же уполномоченный, руководивший агентурной разработкой, ведет следствие. Такое сращивание агентурной и следственной работы имеет наряду с целым рядом своих положительных сторон также и ряд отрицательных. К положительной стороне относится в первую очередь то, что работник ведущий следствие, знает дело, начиная с его истоков, т.е. с первой агентурки (имеется в виду агентурное сообщение). Зная агентурное дело, ему легче вести следствие. Кроме того, в процессе следствия, как правило, выясняется необходимость дополнительных агентурных разработок и новой агентурной установки, которые следствие и проводит. Отрицательной стороной этого сращения розыскной и следственной работы является то, что следователь часто дает много “дутых” дел. Дело в том, что в чекистской практике установилось понятие о квалификации работника, его пригодности и умении работать по ходячему выражению чекистов “сделал хорошенькое дельце”. Так как результатом всякого “дельца” является хорошо завершенное следствие, то часто следователь одновременно руководящий и агентурной работой увлекается и дает направление агентуре в желательном для “дельца” смысле, иногда игнорируя серьезные данные агентуры, которые не совпадают с желанием следователя в нужном духе преподнести дело. Таких “дутых” дел в чекистской практике очень много. Если бы можно было бы разделить розыскную работу от следственной, т.е. чтобы розыск вели одни люди, а следствие — другие, в этом случае был бы обеспечен известный контроль следствия над розыском. Я не ставлю сейчас этого вопроса в плоскость положительного разрешения. Для меня не ясен вопрос, насколько это осуществимая вещь, тем более что положительные стороны такого сращения розыскной и следственной работы очень велики. Судя по просмотренным мною ленинградским делам, я должен сказать, что следствие люди вести не умеют. В большинстве случаев следователи — это оперативные работники, у которых более сильной стороной является не ведение следствия, а розыск. Оно и понятно, здесь требуется меньшая квалификация, меньшая культура и т.п. Я думаю, что основой основ слабой следственной работы является крайне низкая квалификация и общая грамотность чекистов. В самом деле, часто чекист из какого-нибудь отдела, как, например, ЭКУ или СПО ведет крупное следствие. Ему в процессе следствия приходится сталкиваться либо с крупными политическими деятелями, либо с крупными специалистами. Для того чтобы изобличить этого человека, необходимы в первую очередь и общий довольно высокий уровень культуры и знание предмета, о котором идет речь в следствии. Во всяком случае, если не доскональное знание, то добросовестное изучение его в порядке ведения следствия. Ни того, ни другого, как правило, нет. Все это еще усугубляется тем, что кадры чекистских следователей совершенно не знают законов, тогда как эта, если можно так выразиться, процессуальная сторона дела играет немаловажную роль. Меж тем, отношения к этой стороне дела у чекистов самое пренебрежительное. Законы, как правило, рассматриваются как какая-то формалистика, законов не соблюдают в процессе всего следствия, а оставляют их на конец. У чекистов уже вошло в быт и их работу, когда окончено следствие — выражаться: “Ну, следствие окончено, надо будет оформить дело для прокуратуры”. Это оформление — самая незначительная для чекистов и самая неприятная часть дела. Для того, чтобы на примерах проиллюстрировать все недостатки следственной работы, можно привести то же следствие по делу зиновьевцев в Ленинграде. При всех огромных положительных достижениях этого следствия, которые ни в какой степени нельзя умалять, оно имеет и целый ряд частных недостатков, порядка, о котором я говорил выше. К примеру, если внимательно прочитать все протоколы следствия, то первое, что бросается в глаза, это общий для всех допрашиваемых стандарт вопросов. В большинстве случаев ответы тоже почти аналогичного порядка. Получается это потому, что следователи друг у друга списывают вопросы и часто требуют аналогичных ответов от допрашиваемого.

В результате этого, если внимательно приглядеться к протоколам, стирается грань индивидуального допроса каждого подследственного. Результатом же этого и является то, что все протоколы, если в них внимательно вчитаться, политически слишком приглажены и подстрижены. Получается так, что все подсудимые все время вели контрреволюционную работу, достаточно было их арестовать ОГПУ и все начали каяться, политически оплевывать свое прошлое и одобрять мероприятия партии и советской власти. На деле это не так. Я сам был свидетелем этого (через меня прошли почти все подсудимые). Должен сказать, что многие из них ни в какой степени не раскаялись, наоборот, при аресте они лишь более ярко выпятили свое контрреволюционное лицо и сущность. Конечно, я не предлагаю записывать все ругательства, которые они произносили по адресу партии и ее руководителей, однако оттенить эту особенность в протоколах вообще можно было бы. Из них, во всяком случае, было бы видно более точно лицо врага. И, наконец, последнее, на что следует обратить внимание с точки зрения недостатков следствия, это то, что в таком политическом деле правильно был поставлен упор на политическую сторону, однако, совершенно обойдены вопросы техники. Меж тем, техника взаимоотношений с партийными и советскими органами, с органами того же ЧК, очень поучительна и интересна. На ней можно было бы заострить внимание наших партийных организаций не только с точки зрения общей политической бдительности, но и с точки зрения распознавания методов повседневной организационной техники врага. К примеру, сказать, расстрелянный Румянцев — секретарь Выборгского райсовета: какие, он взаимоотношения установил с Райкомом, с кем в районе он связывался, как держал себя, как он обманывал своего председателя, выдавая деньги своим политическим друзьям, как они встречались и т.д. Все это не мелочи, а очень серьезное дело в таком своеобразном контрреволюционном образовании как зиновьевская белогвардейщина. Они в методы и технику подпольной работы прошлого времени внесли очень много нового и своеобразного, вытекающего целиком из тех особых условий, в которых эта группа находилась в Советском Союзе. Само по себе двурушничество предопределяло иную техническую связь и технику взаимоотношений с окружающим миром. Таковы отрицательные стороны этого, в общем и целом великолепного следствия. Надо сказать, что на этом следствии сидели наиболее квалифицированные чекисты, однако и у этой наиболее квалифицированной части чекистов не хватает культуры и знания. Они в разговоре с оппозиционерами терялись, так как многие не знают не только оппозиционной борьбы зиновьевцев, но и истории партии вообще. Словом у нас нет спиридоновичей, которые нам позарез нужны. (Имеется в виду А.И. Спиридович — генерал-майор царской полиции. — В. И.)

Кадры

Особенность ЧК такова, что кадры чекистов должны быть особо проверенными. Люди в ЧК находятся на таком остром участке политической работы, что от них требуется очень многое и в первую очередь, чтобы они были закаленными большевиками. В самом деле, связь с агентурой, состоящей часто из чуждых нам людей, отсутствие критики их работы, все это ставит чекистов в особое положение. Один предатель среди чекистов может наделать такую уйму контрреволюционных гадостей для Советского Союза, каких не может сделать целая организация. Являются ли чекистские кадры в этом смысле если не идеалом, то, во всяком случае, приближением к нему? Пример состава чекистов ленинградской ЧК не говорит об этом. Мне пришлось, просматривая аппарат ленинградской ЧК, вычистить 280 чел. из оперативных отделов, причем надо сказать, что в число проверяемых не вошла милиция, ЗАГС, пожарная охрана и т.п., а вошло, собственно, только Управление государственной безопасности с его Особым отделом, ЭКУ, СПО, Оперодом и т.д.

Из этих 280 чел. 180 чел. я вынужден был направить в лагеря и 100 чел. счел возможным использовать не на чекистской работе, а на работе в милиции, ЗАГСе, в пожарных частях и хозяйстве ЧК. Среди вычищенных настолько много чуждых нам людей, что они в любой момент могли нас предать. У меня нет уверенности, что они не предавали. Есть бывшие белые офицеры, много дворян довольно видных фамилий, не меньше бывших троцкистов и зиновьевцев, значительная часть просто разложившихся людей и политически и морально… Лично я думаю, что я вычислил мало, придется чистку еще продолжить, в особенности в части перевода из Ленинграда на чекистскую же работу в другие места. Однако, я этого проделать не мог по той причине, что пришлось бы разгромить ЧК, тогда как работы было очень много. Я условился с Ягодой так, что после того, как первая партия чекистского пополнения из других краев, которые мы наметили с Ягодой, придет в Ленинград, можно будет через некоторое время продолжить чистку и остального состава чекистов.

Что собой представляет оставшийся состав чекистов?

В большинстве случаев это малокультурные люди. Как правило, они загружены с головой оперативными дедами, почти совершенно не берут в руки книги, не читают не только политической и экономической литературы, но даже редко читают беллетристику. Кстати сказать, общее, что бросается в глаза среди чекистов, это пренебрежительное отношение к чтению, к культуре, к знаниям. Такое положение с чекистскими кадрами, казалось бы, со всей остротой должно было бы поставить вопрос о воспитательной работе среди чекистов и об их учебе. На деле ни того, ни другого нет. Никакой серьезной политической воспитательной работы среди чекистов не ведется. Все дело сводится, как правило, к тому, что чекисты воспитывают, по любимому выражению многих, в духе “чекистской дисциплины”. Если это можно называть серьезным воспитанием, то на этом дело ограничивается. Никакого политического воспитания людей в духе преданности партии, в духе большевистской бдительности, прозорливости, скромности — нет. Все воспитание слишком узко сконцентрировано на чекистских особенностях, на своей ведомственной специальности. В этом смысле для чекистов следовало бы взять в пример Красную армию, где наряду с прохождением специфических военных дисциплин, наряду с прохождением специальности, красноармеец и командир воспитываются политически настолько хорошо, что каждый из них проходит одновременно и прекрасную партийную школу. Достаточно сказать, что опыт выделения в качестве начальников политотделов 300 комиссаров полков блестяще себя оправдал, показав, что из них вышли едва ли не лучшие руководители политотделов МТС, хотя, как известно, партия дала немало квалифицированных людей с партийной работы в политотделы. Особенность чекистской среды, плюс вся сумма их воспитания отражается и на бытовых условиях чекистов. В подавляющем своем большинстве чекисты — это замкнутая среда и в быту их имеются массовые случаи “буржуазности”. Достаточно сказать, что жены чекистов стали буквально нарицательным именем…»{134}.

Доносительство приняло огромные масштабы. «Врагом народа» можно было стать рассказав при доносчике анекдот, нечаянно уронить портрет вождя или случайно сохранить в квартире или на работе книгу 20-х годов с портретом Троцкого (Зиновьева, Бухарина, Тухачевского…). Нередкими были сообщения в газетах, что один человек разоблачил 69 врагов, а другой — 100 и т.д.

В одном из городов член партии «разоблачил» всю свою партийную организацию. На XVIII съезде партии, когда «перегибы», допущенные во время чисток, подвергались запоздалой и частичной критике, огласили рассказ одного доносчика о том, как ему удалось добиться снятия пятнадцати секретарей местных партийных организаций. В докладе на том же съезде А.А. Жданов говорил: «В некоторых организациях клеветники настолько распоясались, что кладут ноги на стол. Вот, например, в одном из районов киевской области был разоблачен клеветник Ханевский. Ни одно из многочисленных заявлений, Поданных им на коммунистов, не подтвердилось. Однако этот клеветник не потерял присутствия духа и в одном из своих разоблачительных заявлений в обком КП (б)У обратился с такой просьбой: “Я выбился из сил в борьбе с врагами, а потому прошу путевку на курорт”. Некоторые члены партии, для того, чтобы перестраховаться, прибегали к помощи лечебных учреждений. Вот справка, выданная одному гражданину: “Товарищ (имя рек) по состоянию здоровья и сознания не может быть использован никаким классовым врагом для своих целей. Райпсих. Октябрьского района г. Киева”»{135}.

Некоторые бредовые доносы приводили к невероятным результатам. Так некий гражданин Силаков дезертировал из Красной Армии, а затем сдался властям. Он заявил, что планировал налет на почтовое отделение, чтобы добыть денег для террористической организации, но потом передумал и решил добровольно отдать себя в руки советской власти. В НКВД к Силакову применили «методы физического воздействия», после чего изложенная им версия была кардинально изменена. Теперь в качестве террористов фигурировали не только Силаков и его друзья, но целое воинское подразделение, из которого он дезертировал. Во главе «организации» теперь стоял его командир, а целью заговорщиков было совершение террористических актов против членов правительства. Почти весь личный состав подразделения, от командира до водителей, был арестован, причем многие — вместе с женами. По «делу» были привлечены также две сестры Силакова, его отец и старая больная мать. Привлекли также дядю, который всего лишь один раз виделся с племянником, но служил унтер-офицером в царской армии. По новой версии, дядя превратился в «царского генерала». «Дело» разрослось до такой степени, что «в минской тюрьме не осталось ни одной камеры, где бы ни сидел человек, связанный с заговором Силакова». После ареста Ежова Силаков и все арестованные по его «делу» были допрошены заново, и им предложили отказаться от своих показаний. Некоторые на это не соглашались, опасаясь провокации, и лишь после уговоров и соответствующего «воздействия» отказались отложного признания своей «вины» в преступлении, которое грозило им смертной казнью. В результате Силаков был приговорен к трем годам тюремного заключения за дезертирство.

Разобщение и развращенность людей, отравленных взаимной подозрительностью и натаскиваемых на ложь и клевету, способствовали тому, что в дело вступали, говоря словами Хрущева, «просто шарлатаны, которые избирали для себя профессией разоблачение врагов народа». В этой связи Хрущев рассказал случай, ставший «анекдотом, который по всей Украине передавался из уст в уста». На одном из собраний какая-то женщина, указав пальцем на коммуниста Медведя, закричала: «Я этого человека не знаю, но по глазам его вижу, что он враг народа». Медведь, не растерявшись, нашел единственно подходящий ответ: «Я эту женщину, которая сейчас выступила против меня, не знаю, но по глазам вижу, что она проститутка» (Хрущев сказал, что Медведь «употребил более выразительное слово»). Самое страшное заключалось в том, что, по словам Хрущева, лишь такая «находчивость» спасла Медведя; «если бы Медведь стал доказывать, что он не враг народа, а честный человек, то навлек бы на себя подозрения»{136}.

И уж вовсе клинический случай, характеризующий атмосферу страха 30-х годов, описан в рассказе Владимира Тендрикова «Параня», в котором поселковая дурочка, объявившая себя невестой вождя, разоблачила несколько «врагов народа». Вспоминаются также рассказы земляков об арестованных по доносам односельчанах, которые шутки ради просили сельского дурачка, по прозвищу «Вася-колхоз», показать, где колхоз и где коммуна. На просьбы шутников Вася снимал штаны, показывал то, что спереди, и называл это колхозом, а затем поворачивался к зрителям спиной и показывал «коммуну».

Если оценивать ставшие известными действия Сталина и его подручных в период коллективизации и массовых репрессий, то напрашивается вывод, что страной правили не праведные революционеры-ленинцы, а скорее банда убийц.

На 20-м съезде КПСС залитые кровью народа партийные вожди разного уровня уверяли друг друга, что ничего не знали о репрессиях, и списали все на мертвого пахана. И никто из них, за исключением Берии и нескольких его приспешников, кары за свои преступления не понес.

Но известно и другое: более 90% арестов были инициированы доносами «снизу». Большинство людей сажали по доносам, неиссякаемым потоком шедшим в НКВД. И писали их нормальные советские люди. Писали. Доносили. Стучали. В обществе стало считаться морально оправданным «сигнализировать в инстанции» об отступлениях от «генеральной линии партии», о сомнениях в отношении ее правильности, о буржуазных пережитках в быту, изменениях в сознании того или иного человека и других подобных прегрешениях против «диктатуры пролетариата».

Что же толкало людей доносить? Одной из причин массового доносительства было сведение счетов с неугодными людьми. Самым верным способом рассчитаться с недругом стал сигнал о его политической неблагонадежности, связях с троцкистами, с оппозицией, с врагами народа. С помощью доносов решались служебные, личные и бытовые проблемы. Писали, чтобы убрать неугодного начальника, чтобы ликвидировать конкурента и таким образом сделать карьеру. Писали, чтобы улучшить жилищные условия — отправить соседа за решетку и получить его комнату в коммунальной квартире. Жены писали доносы на мужей, потому что появился любовник и надо было избавиться от мужа. Мужья писали на жен, жены — на любовниц мужей. Вспоминали старые обиды, мстили за все. Все подлое, мерзкое и грязное, что накопилось в душах, через доносы выплескивалось наружу.

Много доносов было сделано из страха — чтобы спасти себя и свою семью. Любой человек, который слышал неосторожно сказанное слово и не сообщил об этом, мог поплатиться сам.

Уличенные в недоносительстве подвергались наказанию в уголовном порядке по ст. 58—12. Случалось, что после слишком откровенного разговора между старыми знакомыми оба собеседника доносили друг на друга. Только испытанные друзья могли вести беседы, которые хоть немного отклонялись от официальной линии. Отбор собеседников был очень тщательным. Илья Эренбург в воспоминаниях рассказывал, что у его дочери был пудель, который научился закрывать дверь гостиной, как только разговор гостей становился приглушенным. Он получал за свою бдительность кусочек колбасы и научился безошибочно распознавать характер разговора.

Обыденность доносов привела к тому, что в этом занятии перестали видеть что-то постыдное. Если о ком-то знали или догадывались, что он доносчик, то из-за этого его не переставали пускать в дом, не прекращали общаться с ним, так как боялись мести. Люди старались быть сдержаннее в разговорах и предупреждали об осторожности близких. Такими были нравы эпохи, такими были люди.

Сотрудник органов безопасности тех лет Рыбин вспоминал: «Осмысливая в отделе следственные дела на репрессированных в тридцатые годы, мы пришли к печальному выводу, что в создании этих злосчастных дел участвовали миллионы людей. Психоз буквально охватил всех. Почти каждый усердствовал в поисках врагов народа. Доносами о вражеских происках или пособниках различных разведок люди сами топили друг друга».

Писали доносы и потому, что заставляли чекисты, у которых был «план» по посадкам. Часто доносы на невинных людей арестованные давали после пыток, чтобы избежать дальнейших физических мучений и унижений. Недавно по телевидению выступала репрессированная женщина, которая рассказала о своей сокамернице. Возвратившись в камеру после многочасового допроса «с пристрастием», та сказала: «Сегодня я посадила семнадцать человек». На вопрос, зачем она это сделала, женщина ответила: «Я сижу, и они пусть посидят».

Что же касается коммунистов, то они были обязаны проявлять бдительность в порядке партийной дисциплины. Многие из них всерьез верили, что развитие страны сдерживают многочисленные враги и заговорщики, с которыми надо бороться всеми доступными способами. Членов партии, которые не находили «врагов народа» среди своих коллег и знакомых, «прорабатывали» на собраниях за «недостаток бдительности». Разумеется, были и беспартийные люди, доносившие по идейным соображениям, однако их доля в общем числе доносчиков была невелика.

Если же говорить о прямой материальной заинтересованности доносчиков, то внутри СССР этот мотив был не основным. Считалось, что помощь органам безопасности — это гражданский долг. Доносчикам-добровольцам за их «бдительность» не платили. Наиболее существенной была плата за донос о спрятанном кулаками хлебе. Из конфискованного у кулака зерна 25 процентов поступало в колхоз как пай бдительного бедняка, донесшего о «затаившемся классовом враге». Агентам НКВД если и платили, то, как правило, небольшие суммы. Им возмещались расходы на «оперативные цели». Стимулом для действующих агентов являлась помощь и поддержка органов в таких вопросах, как продвижение по службе, получение квартиры, получение разрешения на выезд за границу и других.

Доносчики были на всех уровнях власти и во всех сферах жизни общества, от членов ЦК и Оргбюро ЦК ВКП (б) до завербованных НКВД колхозников.

Так в марте 1938 года на прием к первому секретарю ЦК ВЛКСМ Александру Косареву пришел бывший секретарь Ленинградского обкома ВЛКСМ Уткин, недавно освобожденный из тюрьмы. После встречи с ним Косарев направил письмо Ежову, в котором сообщал: «Уткин под большим секретом заявил мне, что те показания, которые он дал в Наркомвнуделе, якобы не соответствуют действительности, являются вынужденными и что он себя считает честным человеком. В ответ на эти утверждения он от меня получил соответствующий отпор. Ему я заявил, что его поведение есть вражеская клевета на органы Наркомвнутдела, что такое поведение лишний раз свидетельствует о том, что он, Уткин, является врагом, причем врагом неразоружившимся»{137}.

После этого доноса Уткин был снова арестован, провел 16 лет в лагерях, откуда вышел в середине 50-х годов инвалидом[27]. Были доносчики и среди известных советских спортсменов. Накануне Дня памяти жертв политических репрессий «Большой Город» опубликовал донос известного в свое время бегуна Серафима Знаменского на основателя общества «Спартак» одного из знаменитых братьев Старостиных Николая Старостина. Донос опубликован впервые спустя 75 лет после написания. Знаменские и Старостины в то время были соседями по лестничной клетке. В многостраничном «документе», названном «О недостатках в ДСО “Спартак” и неправильном поведении спортсменов», перечислены ошибки ответственного секретаря общества «Спартак» Николая Старостина и его «несоветское» поведение. «…Сейчас работа в “Спартаке” поставлена плохо благодаря неправильному руководству, неправильному подходу, подходу не советскому… Старостин находится на высоком посту, ему доверили возглавлять советское общество, трудно сразу сказать, что ты, мол, похож на белогвардейца, я советский человек, для этого нужно время… Н. Старостин все свое время, внимание, средства тратит и выпячивает только футбол, забывая другие виды, забывая комплекс ГТО и в футболе выделяет только отдельных лиц, например: в команде “Динамо” есть коллектив, а в “Спартаке” только кучка своих людей, от того и получаются неполадки, не дают расти молодежи… Относительно их поведения. Я живу вместе с ними в одной квартире. За последнее время, в связи с начавшимся обследованием общества стали потише, первое время ночи не спал, каждый день была пьянка, откуда люди берут деньги? Пьянки дискредитируют советский спорт и спортсменов, помимо этого для этого нужны деньги. Собираясь почти каждый день, расходились только под утро. Я несколько раз говорил Андрею Старостину — как тебе не надоедают эти пьянки, ты мне спать не даешь, но привыкший смотреть на людей, как на плебеев, он иронически отвечал, что “ты, Серафим, чудак”… Для того чтобы устраивать такие пьянки или играть в карты на деньги, нужны деньги. На 1000 или 1500, которые Андрей получает как МС (мастер спорта), безусловно, нельзя так жить. Я тоже получаю 1000 рублей, я живу вместе с женой, и для того, чтобы вести тренировку, устроить усиленное питание мне только-только хватает… Все Старостины недостаточно честные люди… Я могу сказать, что у них была лишняя валюта, это знают все ездившие. Для ездивших в командировку отпускают валюты до 1000 франков. Что я мог купить на эти деньги: пальто, костюм, 1 туфли и 2 рубашки. Все входит в один чемодан. А для того чтобы иметь 4 чемодана, надо чем-то наполнить их. Я знаю, у Николая было 4 чемодана, у Петра 4 чемодана, у Андрея 4 чемодана. Я сам видел на даче жену Николая Старостина, которая перебирала платья, их было штук 13, она говорила, что дорого Николай за них заплатил и одно ей не нравится. Жене Андрей тоже привез платьев 10 или 12, крепдешиновых платьев. Для этого нужны деньги… Я знаю, что Н. Старостин устраивал хорошие именины своей жены.

…Н. Старостин предлагал брату Георгию купить валюты, но он не купил ее, он сказал, что она ему не нужна, а мне лично не предлагал, вообще они ко мне доверие не питали потому, что они меня называли “ненадежным”, вообще “Лопоухим”, они часто смеялись “ну, ты не можешь” и т.д.

Я был вызван в комиссию к Т. Макарцеву… Н. Старостин сообщил мне, что меня будет во всем инструктировать Кабаков. Кабаков вышел в коридор и дрожащим голосом говорит: “Серафим, ты знаешь, что говорить”. Я ему сказал, что сам знаю, что мне говорить. “А то ты можешь что-нибудь сказать, ты можешь нас подвести, ты же ничего не знаешь”. “…Я могу прямо сказать, что Старостины, видимо, занимались нечестными делами. Если я не имею за собой ничего, то я не буду вызывать какого-то Серафима Знаменского и уговаривать, что ничего не говорил”».

Ни в 1937-м, ни в 1938-м никто из Старостиных не был арестован. Все четверо попали на Лубянку в 1942 году, а на свободу вышли только в 1954-м. Их обвинили в «антисоветской агитации», «растрате и нецелевом использовании средств» своего спортивного общества, то есть фактически по тем же пунктам, что упоминал Знаменский за 5 лет до этого. В том же 1942-м Серафим Знаменский по неизвестным причинам покончил с собой{138}.

Осведомители ОГПУ и НКВД в селах фиксировали и доносили своим кураторам «антисоветские и контрреволюционные» высказывания «кулаков» и «отдельных» колхозников. Чекисты, обобщая полученные от осведомителей доносы, сообщали их содержание вождю: «На почве продзатруднений среди части колхозников отмечаются резкие отрицательные настроения».

— «Я четыре года работал в колхозе и ничего не заработал, имею сейчас 10 фунтов муки и больше ничего. Как жить дальше — не знаю. Местные партийцы о нас не заботятся, так как они сидят сытые, разве мы нужны правительству, почему они не обращают внимания на наше тяжелое положение?» (Урал).

— «Дураки те, которые завоевали Советскую власть, мы каждый день стоим в затылок, чтобы получить 2—3 фунта хлеба. Взять этих властителей, посшибать им головы, пусть, что хотят тогда с нами делают. Никто не поверит, что правит Советская власть. Если бы управляла Советская власть, то бы она не отправила весь хлеб и не оставила бы без хлеба малолеток детей» (Урал).

— «Советская власть нас заморила, вот я три дня не едал и сейчас голодный, наверное, соввласть к тому стремится. Рука не дрогнет в случае, или — нате, рубите мне голову» (Урал).

— «Дожили, приходится помирать с голоду, дети кричат: “Хлеба!”, — а где я им возьму, и, наверное, придется детей задавить и самой решить свою жизнь, ведь голодной смертью помирать тяжело» (Дальневосточный край).

— «Разве я думала, летом работала до упаду, ободранная, голая, босая, чтобы теперь сидеть без хлеба и с голоду пухнуть, ведь у меня их 7 чел., и все сидят и кричат: “Дай хлеба!”, — а как это матери перенести? Пойду, лягу под трактор, не могу я переносить эти страдания» (Дальневосточный край){139}.

О продовольственных затруднениях осведомители доносили и в районах Центрально-Черноземной области:

— «Сидим голодные, позабирали хлеб, а теперь требуют семена. Весной подохнем с голоду, надо семян не давать и землю не сеять». (Кулак д. Переверзевки Беловского района, в группе крестьян.)

— «Надо бойкотировать весенний сев, а когда начнется война, дружно восставать против коммунистов». (Кулаке. Семидесятное Гремяченского района, арестован.)

— «Если государство не даст семян и продовольствия, сеять не будем, а к весне разбредемся из села, как украинцы в 1932 г».. (Середняк-колхозник в группе колхозников в д. Краснянка Волоконовского района.)

— «В колхозе жить невозможно, колхозники сидят без хлеба, надо взять свою лошадь из колхоза и ехать куда-нибудь побираться, потому что у меня уже две недели нет хлеба». (Колхозник-бедняк Канаилов, М. Упоронский сельсовет, Дмитриевский район.)

Чекисты по донесениям осведомителей в сводках отмечают рост антипосевных настроений части колхозников: «Сеять в поле не пойдем, пока не дадут хлеба». «Пусть обрабатывают землю колхоза коммунисты, а мы на пустой желудок не будем». «В этом году обобрали и оставили голодными, и дальше так будет, а поэтому сеять не нужно». «Сеять в поле не пойдем, голодные работать не будем, пусть дают хлеб, а потом спрашивают работу по весеннему севу». (Член колхоза им. Марейкиса Новосильского района.). «Не нужно работать в колхозе, потому что все равно большевики отбирают весь хлеб, большевики разорили наш колхоз, нам нужно бросить работать. Пусть работают одни комиссары, а для крестьянина толку от колхоза мало». (Член колхоза с. Введенка Липецкого района.) «Хлеб в этом году весь отобрали и нас оставили голодными, и на следующий год так будет, а поэтому сеять не нужно». (Член колхоза «Красная нива» Н. Оскольского района.)

Осведомители сообщали также о массовых случаях отказов бригад и отдельных групп колхозников от выхода на работу. Бригадир Старцев заявляет: «Мы — все голодные, и работать больше не будем, пусть работают сами коммунисты, которые получают хлеб» (Лево-Россошанский район).

В доносах приводятся и погромные высказывания и призывы колхозников:

— «Надо бойкотировать весенний сев, а когда начнется война, дружно восставать против коммунистов». (Кулаке. Семидесятное Гремяченского района, арестован.)

— «Советская власть доведет до гибели, нужно снимать с колхозных амбаров замки и забирать семена». (Колхозник на пленуме Никольского сельсовета Малоархангельского района.)

— «К весне на станции народ пойдет, как мухи на мед, на станциях в амбарах Заготзерна лежат тысячи пудов хлеба. Народ голодный пойдет громить амбары, а власть разбежится». (Середняк с. Нелица Валуйского района.)

— «Доедим последние крохи хлеба, а потом пойдем отбирать его на станциях и в городе. Мы сейчас бессильны, но голодные люди будут сильнее и, если власть добровольно не даст хлеба, то ей плохо будет». (Середнячка-колхозница Афанасьевского сельсовета Измалковского района.)

— «Чем голодать — растащить семена и всякие колхозные фонды». (Колхозники сел Березовка и Кочетовка Ивнянского района.)

Чекисты сообщают, что «высказываемые со стороны некоторых групп колхозников и единоличников отрицательные настроения носят повстанческий и пораженческий характер»:

— «Не нужна нам Советская власть, она привела к гибели».

— «Защищать коммунистов не пойдем».

— «При объявлении войны будем бить коммунистов и активистов, ограбивших крестьян».

— «Скорее бы война и конец соввласти, она все отобрала у нас и оставила голодными». (Отдельные единоличники и колхозники бедняки и середняки с. Грибоедово Бондарского района.)

— «Без войны не обойтись, если не дадут нам хлеба, то к весне будет война коммунистов не с иностранными государствами, а с нами». (Единоличник-середняк с. Покровки Лискинского района.)

— «Коммунисты привели нас к гибели. В связи с голодом каждый колхозник и единоличник выступит против коммунистов, и соввласть будет свергнута». (Середняк с. Заломное В. Михайловского района.)

В конце сводки полномочного представителя ОГПУ по ЦЧО сообщается, что «производится изъятие к/р элементов, высказывающих повстанческие тенденции». Сводка № 25/2 подписана ПП ОГПУ по ЦЧО Дукельским и нач. СПО ПП Ревиновым{140}.

Вспоминая обстановку 1937 года, знаменитый авиаконструктор А.С. Яковлев в книге «Цель жизни» писал: «В те времена неудача в работе, ошибка могла быть расценена как сознательное вредительство. Ярлык “вредитель”, а затем “враг народа” мог быть приклеен не только при неудаче, но и просто по подозрению. Волна недоверия и подозрения во вредительстве обрушилась и на отдельных лиц, и на целые организации».

Заслуженный летчик-испытатель Герой Советского Союза ЕФ. Байдуков в книге «Рассказы разных лет» вспоминал, как его коллега Герой Советского Союза летчик Леваневский во время совещания у Сталина неожиданно встал и заявил: «“Товарищ Сталин, я хочу сделать заявление”. “Заявление?” — спросил Сталин. Леваневский посмотрел на Молотова, который что-то писал в тетрадке. Летчик, видимо, решил, что Вячеслав Михайлович ведет протокол заседания и стал говорить в его сторону: “Я хочу официально заявить, что не верю Туполеву, считаю его вредителем. Убежден, что он сознательно делает вредительские самолеты, которые отказывают в самый ответственный момент. На туполевских машинах я больше летать не буду!” Туполев сидел напротив. Ему стало плохо». Хотя «заявление» Леваневского тогда не имело последствий, но через некоторое время известный авиаконструктор А. Туполев был арестован.

«Аресты происходили и потому, что авиаконструкторы писали доносы друг на друга, каждый восхвалял свой самолет и топил другого», — вспоминал Герой Советского Союза генерал-полковник М.М. Громов. Подобные обвинения выдвигали многие люди против своих коллег и в других отраслях науки, техники и промышленного производства.

Приведем выдержки из нескольких типичных доносов граждан, приведенных в «Сводке о работе приемной 8-го отдела ГУТБ НКВД за февраль 1937 г». от 3 марта 1937 года. Орфография заявлений соблюдена:

Керпелли Ю.Л. сообщает: «…моим младшим братом Сергеем была обнаружена (совершенно случайно) у гр. Кухтиной Нины Фроловны книга Троцкого “ Моя жизнь”, вышедшая в свет в Берлине на русском языке … зять Кухтиной Виталий Васильевич Зайцев работает в Американском посольстве и проживает с ней вместе».

Мирзаханов В.А. студент МИИТа сообщает: «…студент нашего института Алехин Ф.А. ярый троцкист и с исключительной злобностью относится к партии и правительству». «Во время процесса над троцкистами он особенно обнаглел, защищая все кр взгляды и действия этих шпионов и диверсантов… яростно сказал, что если бы у него были бомбы и гранаты, он знал бы что с ними делать. Он говорил, что ему придется в тюрьме сидеть или удрать за границу».

Инженеры Сорокин Г.М. и Сперанский И.С, работающие на заводе им. 1-го Мая Главмашдетали, сообщают: «С некоторых пор нам стало казаться, что работы завода тормозят силы, враждебные идеям индустриализации и реконструкции текстильной промышленности, в части качества выпуска нашим заводом продукции». «Котлы растворители с комплектором гуммированных котлов, изготовленные нашим заводом в количестве 18 комплектов ОТК к отпуску недопущены, не допущены и к эксплоатации по причине не провара котельных швов. Тем не менее, котлы эти были отправлены заказчикам, без паспорта ОТК завода… котлы после монтажа на месте потекли». «Шестерни стальные каленые по техническим условиям должны быть изготовлены из стали № 5. В действительности изготовляются из № 2 или № 3». Далее заявители приводят еще целый ряд фактов, подтверждающих, по их мнению, вредительство.

Берман, член ВКП (б), сообщает: «Несколько лет тому назад, будучи студентом, Пономарев посещал кружок юных натуралистов в Зоопарке. В этом кружке под флагом пропаганды биологических знаний, были люди, проводившие расовую теорию фашизма и даже антисоветские взгляды. Один из этих людей, с которыми Пономарев тогда дружил, был выслан из пределов Москвы. Недавно этот человек после высылки вернулся в Москву и послал Пономареву письмо с просьбой “встретиться и восстановить прежние отношения”». «Над всей этой группой был “некто” гражданин иностранной державы (по-видимому Германии), живший в СССР в качестве “агента Гагенбека, для скупки животных”»[28].

Апогеем стукачества является такое уникальное явление, как политические доносы на себя. В качестве примера можно привести два случая из той же «Сводки о работе приемной 8-го отдела…». Так гражданин Бойко СВ. явился в приемную НКВД с заявлением, в котором он пишет: «Я не сам пришел, меня привела моя совесть, меня привел страх тех чудовищ, тех предателей родины, которые стоят и долго останутся в моей памяти, как прокаженные, язвы, которые от всех, в том числе и от меня были скрыты, язвы которых во всей полноте мне показал прокурор и суд народа … банда Троцкого меня заразила, меня привела к преступлениям, которым сегодня нет места на родине моей … Я клеветал на вождей, на партию народа, я вредил там, где было можно, сеял зло, которому нет больше места в сознании моем». «Моя совесть будет чиста тогда перед вождем и партией народа… когда я расскажу все следствию».

Карлинский Г.П. явился в НКВД со следующим заявлением: «Считаю свое пребывание на свободе в дальнейшем нетерпимым и абсолютно невозможным по следующим причинам: во-первых, состоя ранее в рядах ВКП (б) с 1920 г. по 1922 г. и с 1926 по 1935 г. Ничего общего со Сталинской идеологией не имел, т.е. я был членом партии, активно работал и боролся (на словах) за идеальную чистоту рядов партии, примерно до 1931 г., а с началом пятилеток все мои помыслы пошли на постоянные (внутренние) противоречия у меня. Признаюсь, та незначительная часть литературы — Троцкого, Зиновьева в то время на меня сильно подействовала и, все это заставило меня двурушничать, а вместе с тем я уже с 1929 г. начинаю занимать ответственные должности, вплоть до начальника Промышленного строительства “Уралмашстроя” и врид. начальника “Прибалхимстроя”». «Слишком много писать о всех моих нечестных и нехороших делах, но думаю, что это будет изложено мною при ведении моего дела, если оно должно быть. Одно считаю, дальнейшее мое пребывание на свободе просто опасно». «Я могу и хочу работать, принести пользу сов. Строительству, но прежде всего, должен смыть грязь, которая годами накопилась во мне».

Оба заявителя пришли в НКВД с заранее написанными заявлениями, в которых заявляют о своей идеологической враждебности, но не стремятся очернить других лиц. Что заставило этих людей совершить самооговор? Может быть, психологическое давление атмосферы страха и террора? Может быть, это психопатия? Или же это превентивный шаг людей, чувствующих неизбежность ареста и понимающих, что лучше сдаться самим и этим облегчить свою участь? Этого мы никогда не узнаем, так же как не узнаем, какова дальнейшая судьба этих несчастных.

Как и в 20-е годы, когда чекистам «на местах» рекомендовалось иметь осведомителей из середняков «которые зло критикуют советскую власть», в 1937—1938 годах продолжалась практика использования доносчиков-провокаторов. Так 23 октября 1938 года первый секретарь Сталинградского обкома ВКП (б) А. Чуянов направил письмо в ЦК ВКП (б) на имя И.В. Сталина, в котором сообщал, что положение дел в органах НКВД по Сталинградской области вызывает серьезную тревогу{141}.

В письме сообщалось, что бюро обкома рассмотрело информацию начальника Котельниковского районного отдела НКВД Евдушенко от 16 октября 1938 года, в которой говорилось о контрреволюционной работе секретарей РК ВКП (б), председателя и секретаря райисполкома и других работников района. После обсуждения этого вопроса на бюро обкома было установлено и лично признано начальником райотдела Евдушенко, что предъявленные им обвинения районному руководству являются клеветническими. Провокационная практика работы Евдушенко подтверждалась также тем, что он давал своим секретным сотрудникам (агентам) явно провокационные задания. Так секретный сотрудник Васильев дал начальнику райотдела НКВД разоблачающий материал на сына помещика. После этого Евдушенко заявил Васильеву: “Давай организуй группу лиц, которые должны заниматься агитацией против Советской власти, а сам стань у них во главе организации. И, кто идет против Советской власти, они будут примыкать к тебе, а ты на них будешь доносить нам, а мы их будем гробить”.

Секретный сотрудник Васильев отказался от создания антисоветской группы. Тогда Евдушенко избил его и заявил: “Не хочешь гробить людей, то, сволочь, я сам постараюсь угробить тебя. Учти, ты бывший лишенец”. Прошло пять дней, и Васильев неизвестно куда исчез». Далее в письме сообщалось, что в практике работы райотдела НКВД во время следствия к арестованным применялись методы физического воздействия. Их избивали, а непрерывные допросы, на которых арестованные стояли, продолжались по 2—3 суток.

Это письмо А. Чуянова заведующий отделом руководящих партийных органов Г.М. Маленков направил наркому внутренних дел Л.П. Берии. Дальнейшая судьба письма неизвестна, но оно дает характерную картину положения дел в те годы в органах НКВД.

«Эффективность» работы доносчиков характеризует такой факт. В конце 1937 года Ежов потребовал от УНКВД краев и областей сообщить о шпионско-диверсионных организациях, которые были раскрыты с помощью рабочих и колхозников. Результаты были обескураживающими. Типичная шифровка пришла 12 декабря 1937 года от начальника Омского УНКВД: «Случаев разоблачения по инициативе колхозников шпионско-диверсионных троцкистско-бухаринских и иных организаций не было»{142}.

Следует отметить, что не все граждане безотказно выполняли свой стукаческий «долг». В книге «Я выбрал свободу» Виктор Кравченко приводит такой эпизод: «Директор одного предприятия подвез как-то на своей машине мать “врага народа”, старую женщину, после чего его шофер сказал: “Товарищ директор, я, может быть, сукин сын, который должен сообщать обо всем, что видит и слышит. Но клянусь собственной матерью, на этот раз не скажу ни слова. Моя мать — простая женщина, а не такая интеллигентная дама. Но я ее люблю, и спасибо вам, Виктор Андреевич, говорю как русский — русскому”». И действительно, об этом инциденте никто не узнал, хотя впоследствии директору были инкриминированы различные «серьезные преступления». Д0Н09Ы в органы поступали не только от агентов и стукачей-добровольцев, но и от руководителей предприятий, начальников отделов кадров и начальников спецчастей. В качестве примера можно привести донесение руководителей Томской швейной фабрики 29 января 1938 года в горотдел НКВД об арестованных работниках фабрики: «По делу обвинения Глушкова И.П. сообщаем следующее: Для руководства отделами, цехами и строительством Томской швейной фабрики Глушковым штат подбирался из числа классово-враждебных элементов и неквалифицированной силы, приведшей фабрику к полнейшему развалу Кто же руководил фабрикой:

1. Глав, бухгалтер Могилевский — исключительно антисоветский элемент, колчаковец, рекомендованный на работу врагом народа Бурумовым. Судимый за нарушение кредитной реформы. Состоял в партии ВКП(б), из коей вышел как не согласившийся с линией партии.

2. Нач. планового отдела Петров, сын кулака, отец коего обманным путем пробрался в партию ВКП(б), из партии изгнан и ныне изъят НКВД. Родственники также арестованы. Брат его, офицер.

3. Нач. закройного цеха Степанов, унтер-офицер, кулак-лишенец. Обманным путем пробрался в партию ВКП(б), откуда и изгнан, ныне изъят НКВД.

4. Коммерческий директор Воронцов, в прошлом дважды судимый за контрреволюционные дела, высланный из Москвы в 1930 г. Глушковым вызван из Барнаула на работу. В настоящее время скрывается.

5. Гл. инженер по строительству, он же главный механик Эрмес, иностранный подданный, не имеющий специального образования, также как и Воронцов приглашен на работу из Барнаула, найдя приют в квартире Глушкова.

6. Зав. кадрами Рощин, дважды переходивший советскую границу, проживал в Китае и подобные им.

Деятельность же Глушкова заключалась в следующем: в связи с расширением фабрики и увеличением ее оборота, постановлением Президиума Томского горсовета был разрешен перевод фабрики в новые корпуса, на что был дан срок — 20 дней. В силу этого потребовалось строительные работы и подготовка оборудования к переводу».

Донесение подписали и. о. директора фабрики Нестерьянов, парторг Кашкина и начальник спец. части Нижевич.

Коротко о фигурантах донесения. И.П. Глушков арестован в 1937 году. Осужден на 10 лет ИТЛ и 5 лет поражения в правах. Н.Т. Степанов арестован в декабре 1937 года. Дело прекращено за отсутствием состава преступления. Освобожден в январе 1939 года. А.П. Рощин арестован в 1937 году. Дело прекращено за недоказанностью состава преступления. Вторично арестован и расстрелян в 1938 году. Обстановку на предприятиях в то время характеризует и донесение начальника спецчасти Томской швейной фабрики в горотдел НКВД об А.С. Демидовой. 5 августа 1938 года. Секретно.

«С августа месяца 1937 года на Томскую швейную фабрику была принята на должность зав. кадрами Демидова Анна Степановна. Являясь членом партии ВКП (б), одно время Демидова занимала обязанности секретаря парткома и с организацией райкомов была отозвана в Куйбышевский райком. Вследствие того, что Демидова являлась родственницей бывшего секретаря горкома Малышева, Демидову на днях из партии исключили, а отсюда и сняли с работы. Приказом директора швейной фабрики Демидова с 1 августа с/г. зачислена на должность зав. подготовкой кадров.

Из беседы с Демидовой мною установлено: муж Демидовой, с которым она развелась в 1935 году, Мунгалов Никанор Петрович, 1891 г. (рождения) был членом партии ВКП (б) с 1918 г. по 1923 г., исключался за антипартийные поступки. Второй раз с 1925 по 1927 год, будучи кандидатом и с 27 по 37 год членом, за антипартийные разговоры, злоупотребления по службе и многоженство исключался из партии вторично. Жена Малышева является сестрой Демидовой. Прошу сообщить, не встречается ли препятствий к нахождению Демидовой на работе фабрики по должности зав. подготовкой кадров».

Нач. спец. части. Подпись (Нижевич). (Секретарь Томского горкома ВКП (б) М.Ф. Малышев арестован в 1939 г. Осужден к ВМН с заменой на 15 лет ИТЛ и 5 лет поражения в правах.){143}

В те годы доносчиком человек мог стать и поневоле. В начале 50-х годов, незадолго до смерти вождя, такой «доносчицей» стала Лидия Федосеевна Тимашук (1898—1983 гг.), врач-кардиолог, заведующая отделом функциональной диагностики Лечсанупра Кремля. 28 августа 1948 года Л.Ф. Тимашук после снятия кардиограммы у А. А. Жданова на его даче записала в заключении диагноз «инфаркт миокарда». Однако присутствовавшие известные медики профессора П.И. Егоров, В.Н. Виноградов и врач Г.И. Майоров с таким заключением не согласились, вынудили ее переписать заключение, исключив из него слово «инфаркт», и назначили лечение, категорически противопоказанное при инфаркте, которого они на основании клинической картины не находили. Тимашук письменно поставила в известность о случившемся свое начальство. Так как Лечсанупр подчинялся Министерству государственной безопасности (МГБ), то письмо она направила начальнику Главного управления охраны МГБ. Однако не разбиравшиеся в медицинских вопросах сотрудники МГБ отослали ее письмо тому, кто, по ее мнению, поставил неправильный диагноз — начальнику Лечсанупра Кремля Егорову. Профессор Виноградов потребовал от Егорова уволить Тимашук. Егоров вызвал ее, обвинил в некомпетентности и перевел во 2-ю поликлинику Лечсанупра, где пациенты были рангом ниже. В связи с понижением ей пришлось писать объяснительную записку. «…28/VIII около 12 ч. дня сделала А.А. ЭКГ, поданным которого мною диагностирован “инфаркт миокарда” в обл. левого желудочка и межжелудочковой перегородки, о чем тут же поставила в известность консультантов. Пр. Егоров и д-р Майоров заявили мне, что это ошибочный диагноз и они с ним не согласны, никакого инфаркта у А.А, нет, а имеется “функциональное расстройство на почве склероза и гипертонической болезни” и предложили мне переписать заключение, не указывая на “инфаркт миокарда”…

29/VIII у А.А. повторился (после вставания с постели) сердечный припадок, и я вторично была вызвана из Москвы, но по распоряжению акад. Виноградова и пр. Егорова ЭКГ 29/VIII в день сердечного приступа не была сделана, а назначена на 30/VIII, а мне вторично было в категорической форме предложено переделать заключение, не указывая на инфаркт миокарда…

Считаю, что консультанты и лечащий врач Майоров недооценили безусловно тяжелое состояние А.А, разрешая ему подниматься с постели, гулять по парку, посещать кино, что и вызвало повторный приступ и в дальнейшем может привести к роковому исходу. Несмотря на то, что я по настоянию своего начальника переделала ЭКГ, не указав в ней “инфаркт миокарда”, остаюсь при своем мнении и настаиваю на соблюдении строжайшего постельного режима для А.А.».

После перевода во 2-ю поликлинику Тимашук направила два письма секретарю ЦК ВКП (б) А.А. Кузнецову, где повторила свои аргументы, но Кузнецов на ее письма не ответил. 31 августа 1948 года А.А. Жданов умер. При вскрытии тела диагноз Тимашук подтвердился, а диагноз лечащего врача и титулованных консультантов оказался ошибочным. В то время злого умысла в их действиях никто не нашел.

Письма Тимашук четыре года лежали в архиве. В августе 1952 года ее неожиданно вызвали в МГБ и попросили подробно рассказать, что происходило на даче Жданова незадолго до его смерти. Она рассказала, и вскоре начались аресты врачей. Под пытками в умышленном игнорировании инфаркта «признался» один из обвиняемых по делу врачей академик АМН СССР В.Н. Виноградов. Письмо Тимашук о неправильном лечении А. А. Жданова было использовано официальной советской пропагандой в кампании, связанной с антисемитизмом и делом врачей.

20 января 1953 года Л.Ф. Тимашук была награждена орденом Ленина «за помощь, оказанную Правительству в деле разоблачения врачей-убийц». Месяц спустя в газете «Правда» была опубликована статья Чечеткиной «Почта Лидии Тимашук»: «Еще совсем недавно мы не знали этой женщины… теперь имя врача Лидии Федосеевны Тимашук стало символом советского патриотизма, высокой бдительности, непримиримой, мужественной борьбы с врагами нашей Родины. Она помогла сорвать маску с американских наймитов, извергов, использовавших белый халат врача для умерщвления советских людей. Весть о награждении Л.Ф. Тимашук высшей наградой — орденом Ленина — за помощь в разоблачении трижды проклятых врачей-убийц облетела всю нашу страну. Лидия Федосеевна стала близким и дорогим человеком для миллионов советских людей»{144}.

После смерти Сталина и закрытия «дела врачей» Указ о награждении Лидии Тимашук орденом Ленина был отменен. В 1954 году ее наградили орденом Трудового Красного Знамени, так что дело можно было бы считать закрытым, если бы не пассаж из доклада Хрущева «О культе личности и его последствиях» на XX съезде КПСС в 1956 году, где говорилось: «Следует также напомнить о “деле врачей-вредителей”. Собственно, никакого “дела” не было, кроме заявления врача Тимашук, которая, может быть, под влиянием кого-нибудь или по указанию (ведь она была негласным сотрудником органов госбезопасности) написала Сталину письмо, в котором заявляла, что врачи якобы применяют неправильные методы лечения». Таким образом, очередной вождь единственной ответственной за дело «врачей-убийц» сделал Лидию Тимашук. Сама она с таким раскладом не согласилась и на протяжении многих лет пыталась доказать, что на нее возвели напраслину. Ее принимали в ЦК, успокаивали, но для реабилитации в глазах общества ничего не сделали. В одном из писем в ЦК Тимашук писала: «Прошло 13 лет, а мое положение в обществе до сих пор не ясное, в народе существует мнение, что “дело о врачах” возникло вследствие того, что якобы я оклеветала честных врачей и профессоров, благодаря чему было создано “дело о врачах”. Эти кривотолки продолжаются и до сих пор, постоянно травмируя меня. Руководство 4-го Глав. Управления во главе с проф. А.М. Марковым в апреле 1964 г. заявило мне, что я не могу больше оставаться в должности зав. отделением функциональной диагностики (несмотря на то что руководимое мною отделение носит звание “Бригады коммунистического труда”), потому что в 4-м Управлении работают профессора пострадавшие, и создали мне такие условия, что я вынуждена была уйти на пенсию. После ухода на пенсию я потеряла возможность получить квартиру, мне отказано в характеристике для получения персональной пенсии и т.п. Проработав в системе 4-го Глав. Управления 38 лет, я ушла на пенсию с большой незаслуженной обидой. Ведь я не только врач, отдавший всю свою жизнь служению народу и своему любимому делу, я мать, воспитавшая сына — офицера Советской Армии, летчика истребительной авиации, который при выполнении боевого задания, защищая Родину, на горящем самолете получил ожоги и увечья. Ныне — инвалид Отечественной войны I группы, награжден орденом Отечественной войны. У меня есть внуки — школьники, пионеры и комсомольцы, муж — врач Центрального военного госпиталя… Я не буду описывать, каким обидным и несправедливым упрекам подвергаюсь, когда произносится мое имя, такое положение больше существовать не может»{145}.

ДЕТИ — ДОНОСЧИКИ И ПРЕСТУПНИКИ

Входят строем пионеры,

кто — с моделью из фанеры,

кто — с написанным вручную

содержательным доносом.

С того света, как химеры,

палачи-пенсионеры

одобрительно кивают им, задорным и курносым.

Нобелевский лауреат Иосиф Бродский

Борьба с мелкими вредителями — сорняками и грызунами — научила ребят бороться и против крупных, двуногих. Здесь уместно напомнить подвиг пионера Павла Морозова, мальчика, который понял, что человек, родной по крови, вполне может быть врагом по духу и что такого человека — нельзя щадить.

А.М. Горький

К началу XIX века в России была широко развернута система платных агентов полиции. При Александре II обсуждалась даже идея воспитания доносчиков с юных лет. В проекте, предложенном монарху, указывалось на необходимость начинать работу с доносчиками в самом юном возрасте, с гимназии: обратить внимание на гимназистов, которые доносят на товарищей, поощрять их, оказывать помощь при поступлении в университет, а по окончании учебы брать как опытных и образованных агентов на работу в полицию. Александр II отверг проект. Отрицательный ответ императора был обусловлен тем, что в среде знатных и образованных людей XIX века слово «донос» все-таки имело крайне негативную моральную окраску, а фискалы вызывали общее презрение.

Идея приобщения детей к доносительству, когда-то с презрением отвергнутая российским императором, при большевиках получила мощную государственную поддержку. Воспитание доносчиков стало важным направлением идеологической деятельности. Донос подавался как новое качество советских людей: как их открытость и честность, как критика, способствующая улучшению жизни, как необходимое средство для достижения великой цели, в которую многие из доносчиков всех возрастов искренне верили. Символом героизма тех лет был пионер-герой Павлик Морозов. Юный доносчик, предатель собственного отца, был сделан национальным героем огромной страны с тысячелетним прошлым. «Пионерская правда» писала: «Павлик не щадит никого: попался отец — Павлик выдал его, попался дед — Павлик выдал его. Павлика вырастила и воспитала пионерская организация». О Павлике Морозове написано три десятка книг, сотни брошюр, листовок и плакатов, о нем слагались поэмы и песни. Первым песню о Павлике написал сразу же ставший известным молодой писатель Сергей Михалков.

Был с врагом в борьбе Морозов Павел

И других бороться с ним учил.

Перед всей деревней выступая,

Своего отца разоблачил!

Поднимал рассвет зарницы знамя.

От большого тракта в стороне

Был убит Морозов кулаками,

Был в тайге зарезан пионер.

И к убийцам ненависть утроив,

Потеряв бойца в своих рядах,

Про дела погибшего героем

Не забыть ребятам никогда!

Имя героя присваивали улицам, школам и кораблям, на его примере воспитывали юную смену. По указанию Сталина в 1948 году в Москве юному герою был поставлен памятник, а его именем названа улица. В связи с открытием памятника группа представителей творческой интеллигенции в коллективном обращении в «Пионерской правде» призвала всех детей страны продолжать делать то, что делал Морозов. Коллективное обращение подписали самые известные писатели, драматурги и поэты того времени: Александр Фадеев, Леонид Леонов, Самуил Маршак, Всеволод Иванов, Валентин Катаев, Всеволод Вишневский, Сергей Михалков, Лев Кассиль, Анатолий Софронов, Михаил Пришвин, Агния Барто, Сергей Григорьев, Борис Емельянов, Лазарь Лагин. Авторы обращения подчеркивали, что те дети, которые будут следовать путем Павлика Морозова, станут героями, учеными и маршалами. На цоколе памятника был текст: «Павлику Морозову от московских писателей». Позднее дарственную надпись убрали.

У пионера-доносчика появилось множество подражателей. Подготовка к показательному процессу по делу об убийстве Павлика Морозов была в разгаре, когда в селе Колесникове Курганской области застрелили из ружья другого мальчика — Колю Мяготина. Событие это, судя по официальным данным, выглядело так. Его мать, вдова красноармейца, отдала Колю в детский дом, так как его нечем было кормить. Там мальчик стал пионером, а позже вернулся к матери. Богатых крестьян уже раскулачили и выслали, но в селе остались пьяницы и хулиганы. Как настоящий ленинец Коля прислушивался к разговорам взрослых и «обо всем, что видел и узнавал, он сообщал в сельский совет». Друг Коли Петя Вахрушев донес на него классовым врагам, то есть сообщил родным, кто доносчик. «Пионерская правда» в деталях описала убийство Коли. «Кулаки старались развалить молодой, еще не окрепший колхоз: портили колхозный инвентарь, калечили и воровали колхозный скот. Пионер Коля Мяготин стал писать о происках кулаков в районную газету. Об одном из случаев крупной кулацкой кражи колхозного хлеба он сообщил в сельский Совет. В октябре 1932 года кулак Фотей Сычев подговорил подкулачников, хулиганов братьев Ивана и Михаила Вахрушевых убить пионера. Выстрел в упор навсегда оборвал жизнь тринадцатилетнего пионера».

За прошедшие 80 лет дело об убийстве зауральского подростка дважды опротестовывалось Генеральной прокуратурой, и Президиум Верховного суда дважды пересматривал это дело. В результате окончательная картина убийства пионера-героя Коли Мяготина оказалась совсем не такой, как описывалась в книжках. Никаких расхитителей колхозного зерна Коля не разоблачал, напротив, сам промышлял кражами семян подсолнухов с колхозного поля. За очередным таким занятием его и застал красноармеец, охранявший поле. В результате перебранки вспыливший сторож выстрелил в Колю, а 12-летний приятель подростка Петя Вахрушев сумел убежать. Сначала Вахрушев рассказал всю правду, но на втором допросе неожиданно изменил показания, сказав, что Колю убили два его старших брата. Таким образом, в убийстве обвинили братьев Вахрушевых и по ходу дела разоблачили еще несколько якобы причастных к расхищению зерна и смерти Коли кулаков. В декабре 1932 года выездная сессия Уральского областного суда в Кургане по делу об убийстве Коли Мяготина приговорила пятерых жителей села Колесниково к расстрелу, шесть человек — к десяти годам лишения свободы и одного — к году принудительных работ. Сразу после суда Петя Вахрушев исчез без следа, еще через неделю нашли повешенной его мать, а убитого мальчика, подобно Павлику Морозову, объявили пионером и героем.

В 1999 году по протесту Генеральной прокуратуры Президиум Верховного суда Российской Федерации по делу об убийстве Коли Мяготина реабилитировал как невиновных десять человек. Двоим осужденным, состав преступления был переквалифицирован из политической статьи в уголовную. Решением Курганской городской думы от 16 февраля 1999 года табличка на памятнике, воздвигнутом Коле Мяготину, на которой говорилось о зверском убийстве пионера-героя кулаками, была снята. Отделу культуры поручалось разработать новый текст{146}.

Юрий Дружников приводит сведения о восьми случаях убийства детей за доносы, произошедших до убийства Павлика Морозова. Первым убитым был тоже Павлик по фамилии Тесля, украинец из старинного села Сорочинцы, донесший на собственного отца пятью годами раньше Морозова. Семь убийств были связаны с доносами детей во время коллективизации в деревне, одно — с «врагами народа» в городе Донецке (Витя Гурин). Наиболее известный из восьми — доносчик Гриша Акопян, зарезанный на два года раньше Морозова в Азербайджане{147}.

Официальное издание «Детское коммунистическое движение» еще до смерти Павла Морозова сообщало, что имеют место случаи убийства за доносы «десятков наших лучших боевых товарищей, которые яростно борются против левых загибов и правых примиренцев». «Пионерская правда» из номера в номер публиковала доносы детей с подробностями, именами и датами, печатала портреты юных героев. Дети доносили на своих учителей, вожатых, друзей и родителей.

16 марта 1934 года «Пионерская правда» опубликовала донос пионерки Оли Балыкиной, проживающей с отцом и матерью в деревне Отрада Спасского района Татарской АССР. С портрета, помещенного рядом, смотрит симпатичное личико пионерки.

«В Спасск, ОГПУ. От пионерки Отрадненского пионерского отряда Балыкиной Ольги. Заявление.

Довожу до сведения органов ОГПУ, что в деревне Отрада творятся безобразия. Воровали и воруют колхозное добро. Например, мой отец Григорий Семенович вместе с Кузнецовым, бригадиром первой бригады, и сродником, кулаком Фирсовым В.Ф., во время молотьбы и возки хлеба в город Спасск воровали колхозный хлеб. Ночью, когда все засыпали, к отцу являлись его друзья — бригадир Кузнецов Кузьма и Фирсов В. Все трое отправлялись воровать. Бригадир Кузнецов все время назначал моего отца в Спасск к колхозным хлебам. Воза все подвозили к нашему двору. Эти мошенники с возов брали хлеб. А в воза насыпали землю весом столько, сколько брали хлеба. Хлеб прятали в пустой избе, потом его продавали. Во время воровства они заставляли меня держать мешки. Я держала. На душу ложился тяжелый камень.

Я чувствовала, что нехорошо, но сделать ничего не могла. Я еще не была пионеркой. Поступив в пионеротряд, я узнала, каким должен быть пионер. И вот я больше не хочу на своей душе носить тяжелый камень. Сначала я решила рассказать своему учителю о том преступлении, какое происходило на моих глазах. И вот, обсудив дело, я потребовала сообщить куда следует. Приезжал милиционер, но он поступил слишком неправильно. Он позвал меня на допрос вместе с матерью. Под угрозой матери я не осмелилась сказать то, что было в моей душе. Но я больше молчать не буду. Я должна выполнить свой пионерский долг, иначе эти воры будут продолжать воровать и в будущем совсем развалят наш колхоз. А чтобы этого не случилось, я вывожу все на свежую воду, дальше пускай высшая власть делает с ними, что хочет. Мой долг выполнен. Отец мне грозит, но я этой угрозы не боюсь. Пионерка Балыкина Ольга».

Редакция в своем комментарии сравнила Олю с Павликом Морозовым и уточнила, что «медицинский осмотр установил, что в результате побоев здоровье Оли надорвано. Олю отправили лечиться в санаторий на два месяца».

На скамье подсудимых очутились 16 человек, арестованных после доноса Оли. Организаторами хищений были признаны отец девочки Григорий Балыкин, начальник первой бригады колхоза Кузьма Кузнецов, кладовщик колхоза Петр Кузнецов и местный житель Василий Фирсов.

В июле 1934 года «Пионерская правда» писала о завершении этой истории: «…Главсуд Т(атарской) Р(еспублики) приговорил членов шайки к различным срокам исправительных работ с дальнейшим поражением в правах. Главари Балыкин и Фирсов получили по десять лет заключения строгого режима». Подвиг Оли Балыкиной был описан также в статье «Долг пионера» (журнал «Смена» № 260, август 1934 г.) и других изданиях.

Жизнь Ольги Балыкиной не сложилась. Во время Великой Отечественной войны она попала в плен к гитлеровцам, а после войны ее, по доносу соседей, как когда-то ее отца, приговорили к десяти годам заключения. После реабилитации о ней ненадолго вспомнили в газетах. Дальнейшая судьба героини неизвестна{148}.

Настоящий пионер Проня Колыбин разоблачил свою мать, которая собирала в поле опавшие колосья и зерна, чтобы накормить его самого. Мать посадили, а сына-героя отправили отдыхать в Крым, в пионерский лагерь Артек. Школьник из-под Ростова-на-Дону Митя Гордиенко донес на семейную пару, собиравшую в поле опавшие колосья. В результате муж был приговорен к расстрелу, а жена — к десяти годам лишения свободы со строгой изоляцией. Митя получил за этот донос именные часы, пионерский костюм, сапоги и годовую подписку на газету «Ленинские внучата». Многочисленные Павлики не просто проявляли личный энтузиазм, их доносы становились вкладом в строительство нового общества. Однако волна насилия, последовавшая по результатам доносов детей, столкнулась с ответной волной. Не имея защиты от произвола государства, народ творил самосуд. Чем сильнее было давление сверху, тем ожесточеннее и отчаяннее был протест, жертвами которого становились дети. В 1935 году в речи на совещании писателей, композиторов и кинорежиссеров Максим Горький заявил: «Пионеров перебито уже много». (Кстати, Горький называл Павлика Морозова «одним из маленьких чудес нашей эпохи».) Журналист Соломеин писал: «Только мне привелось участвовать в расследовании примерно десяти убийств пионеров кулачьем. Только мне. А всего по Уралу, по стране — сколько их было подобных жертв, не счесть»{149}.

Убийства детей активно использовала пропагандистская машина. Пресса представляла дело таким образом, будто детей убивали за то, что они пионеры. Убивая Павлика Морозова, писала газета «Тавдинский рабочий», кулаки знали, что они «наносят глубокую рану детскому коммунистическому движению». Смерть двух девочек-доносчиц Насти Разинкиной и Поли Скалкиной «Пионерская правда» комментировала так: «Выстрел в Настю и Полю есть выстрел в пионерскую организацию». Газета «Правда» откровенно призывала к самосуду: «Дело каждого честного колхозника помочь партии и советской власти казнить мерзавца, который посмеет тронуть ребенка, исполняющего долг перед своим колхозом, а, следовательно, и перед всей страной». Колхозники, однако, понимали честность по-своему, и властям приходилось пожинать плоды развязанного ими террора.

В то время как власти окружали убитых доносчиков ореолом славы, народ мстил властям, множа число жертв и таким образом поставляя новых героев, используемых пропагандой.

Расправы над юными доносчиками продолжались. По данным Юрия Дружникова, в 1932 году (после убийства Павлика и Феди Морозовых) было три убийства доносивших детей. В 1933 году было шесть убитых доносчиков, в 1934-м — шесть, в 1935-м — девять. Всего за годы сталинского террора автор насчитал 56 убийств детей-доносчиков. Всем им присвоены почетные звания пионеров-героев. О них писали книги, их именами названы улицы и дворцы пионеров.

Интересна судьба оставшегося в живых юного патриота. В поселок Анадырь Чукотского округа к чукчам приехали проводить раскулачивание и создавать колхоз двое большевиков-уполномоченных. Их убили. Через день появился милиционер. Убийц выдал мальчик Ятыргин, сын Вуны, уточнив, что они убежали на Аляску. Часть чукчей-оленеводов решила уходить с оленями туда же. Услышав об этом, Ятыргин украл у соседа собак и сани, чтобы также донести властям об этом. Соседи подкараулили мальчика, ударили его топором и бросили в яму, но он выполз оттуда и остался жив. «Пионерская летопись» рассказывает, что когда Ятыргина принимали в пионеры, уполномоченные дали ему новое имя и фамилию — Павлик Морозов. Позже новое имя записали в его паспорт. (В 70-х годах прошлого века Ятыргин работал учителем в школе под именем Павла Морозова и был членом партии.)

Восхвалением доносительства занимались самые видные деятели Советского государства. Незадолго до своей таинственной гибели член Политбюро Серго Орджоникидзе в речи на всесоюзном совещании стахановцев восхвалял семью патриотов Артемовых. Отец Алексей Артемов, его жена Ксения, два сына и три дочери сообщили органам о 172 подозрительных людях, по их мнению, вражеских лазутчиках. Все подозреваемые были арестованы. Членов семьи чемпионов-доносчиков наградили орденами и ценными подарками.

Кампания детского доносительства развернулась в стране так широко, что о ней даже начали писать зарубежные средства массовой информации. Но это, как обычно, признавалось клеветой: «Пусть в бешенстве лгут бежавшие за границу белогвардейцы, что… красные пионеры являются оком ЧК в своей семье и в школе. Бешенство наших врагов — лучшая похвала для нас, младшего поколения большевиков»{150}.

Воспитанные пионерской организацией юные ленинцы старались как могли. Дети-доносчики из разных областей страны вызывают друг друга на всесоюзное социалистическое соревнование: кто больше донесет. Делегации пионеров-дозорных приезжают в соседние области и обмениваются «передовым» опытом. Проводятся слеты дозорных, на которых передовики делятся опытом разоблачения врагов народа и расхитителей колхозного добра. В Украине состоялся даже республиканский слет дозорных, и член Политбюро Постышев стал его почетным гостем.

Выходит книга журналиста Смирнова «Юные дозорники» — инструкция для пионеров. Автор учит, где могут быть враги народа, как их искать, куда сообщать. Смирнов учит детей посылать письма так, чтобы враги партии не могли перехватить доносы на местной почте: пионеру их следовало отвозить на станцию и самому опускать в почтовый вагон проходящего поезда{151}.

Редактор «Пионерской правды» А. Гусев, ссылаясь на указания Политбюро, в книге «Деткоры в школе» писал, что быть деткором, — это значит следить за учителем, быть зорким в борьбе за качество преподавания в классе. Дети должны были обнаруживать и разоблачать классовых врагов среди учителей, и они охотно выполняли это поручение. Мальчик написал в газету, что директор его школы дал на уроке детям такую задачу: «Всего в селе было 15 лошадей, а когда люди вступили в колхоз, то 13 лошадей сдохли. Сколько лошадей осталось?» Больше директора в селе не видели, как классовый враг он был привлечен «к суровой ответственности»{152}.

Создается всесоюзная «Красная доска почета» для пионеров-дозорников, на которую заносят имена лучших. Газета «Правда» записала на красную доску почета всю Северо-Кавказскую школьную организацию за охрану колхозного урожая. Так называемая «легкая кавалерия» действовала там по формуле: «увидел — помчался — сообщил». В газете названы 44 активиста-доносчика. 6 января 1934 года «Правда» и другие газеты поместили письмо Сталину пионеров села Новая Уда из Восточной Сибири. Пионеры с места бывшей ссылки вождя рапортовали, кто на кого в селе донес, а затем в порядке критики и самокритики сообщали друг о друге и сами о себе.

«Пионерская правда» рапортовала о подвигах юных осведомителей, набирала крупными буквами их имена и описывала их «подвиги»: выследил в поле односельчан, стригущих колосья, разоблачил пастуха, сдал в ОГПУ отца, мать, соседа, выявил вредителя, раскрыл шайку расхитителей колхозного добра, поймал кулачку. Газета становится центром сбора доносов от своих читателей со всей страны. Здесь они обрабатывались, учитывались и передавались по назначению. Читатели-агенты называются «бойцами», «дозорными», «следопытами».

Юные дозорники доносили в условиях страшного голода, приведшего к гибели миллионов людей в стране. В 1932—1933 годах голод разразился в Поволжье, Украине, Центрально-Черноземной области, Северном Кавказе, Урале, в Крыму, в некоторых районах Западной Сибири, Казахстана и Белоруссии. Существует официальная оценка масштабов голода, «вызванного насильственной коллективизацией». В официальном заявлении Государственной Думы РФ от 2 апреля 2008 года, отмечено, что «от голода и болезней, связанных с недоеданием» в 1932—1933 годах погибло около 7 млн. человек»{153}.

Причиной голода стали принудительная коллективизация, «репрессивные меры для обеспечения хлебозаготовок», то есть силовое изъятие зерна, принадлежащего крестьянам, и вывоз части зерна за границу, «которые значительно усугубили тяжелые последствия неурожая 1932 года». Специалисты считают, что объективно урожай в 1932 году был достаточным для предотвращения массового голода{154}.

Голод привел к многочисленным случаям людоедства, что подтверждается сводками и сообщениями региональных органов ОГПУ и милиции{155}.

В таких условиях крестьянам надо было выживать, и они не считали преступлением вернуть себе хоть часть из бывшего собственного, а теперь колхозного имущества. Поэтому воровство приобрело массовый характер. «Пионерская правда» в январе 1933 года писала: «Начались хищения колхозного хлеба, таскали килограммами, ведерками, таскали в карманах, голенищах сапог, таскали в мешках». Последовали массовые репрессии. 7 августа 1932 года по личной инициативе И.В. Сталина было принято Постановление ЦИК и СНК СССР «Об охране имущества государственных предприятий, колхозов и кооперации и укреплении общественной (социалистической) собственности», называемое в народе «Закон о трех колосках» или «Закон семь восьмых». Постановление подписали Председатель ЦИК Союза ССР М. Калинин, Председатель СНК Союза ССР В. Молотов (Скрябин) и секретарь ЦИК Союза ССР А. Енукидзе. По этому закону за хищение (воровство) колхозного и кооперативного имущества применялась высшая мера социальной защиты — расстрел с конфискацией всего имущества, с заменой, при смягчающих обстоятельствах, лишением свободы на срок не ниже 10 лет с конфискацией всего имущества. «Преступления кулацко-капиталистических элементов, которые применяют насилия и угрозы или проповедуют применение насилия и угроз к колхозникам с целью заставить последних выйти из колхоза, приравниваются к государственным преступлениям». За «насилия и угрозы» в качестве меры судебной репрессии полагалось лишение свободы на срок от 5 до 10 лет с заключением в концентрационный лагерь и конфискацией имущества. Амнистия к преступникам, осужденным по таким делам, не применялась.

Для борьбы с хищениями зерна и других сельскохозяйственных продуктов привлекались подростки и дети. В отчете одного из районных исполнительных комитетов Челябинской области сказано: «В период уборочной кампании совместно с комсомолом было организовано 68 вышек для охраны урожая и вовлечено в дозоры 317 пионеров и школьников».

В августе 1934 года в Челябинске проводился областной слет пионеров-дозорников. Газеты поместили фотографию пионерки Дуси Аксеновой и рассказ о ее подвиге. «Эта встреча пионерского дозора из деревни Антошкиной Шумихинского района произошла 12 июля. В тот день кулачка Луканина избила пионерку Дусю Аксенову и приказала ей никому не говорить о ножницах и мешке. Но пионерка-героиня не испугалась угроз кулачки… На днях Луканина будет стоять перед судом, а Дуся — делегат областного слета пионеров-дозорников». Сама Дуся, украшавшая президиум слета, по детскому своему разумению еще не задумывалась, зачем журналист наврал про побои и как будут жить девочки, дочки посаженной соседки… После приветствий от ЦК ВЛКСМ, оргбюро ВЦСПС, обкома партии, НКВД и других друзей детства выступали наиболее активные дозорники. Все хвалили Дусю и обещали быть похожими на нее. Секретарь Челябинского обкома ВКП (б) Рындин в своем выступлении не преминул подчеркнуть, что таких героев в Челябинской области уже много. Например, Тоня Чистова из Нязепетровска. Девочка написала в газету о том, что ее отец ворует с завода белое железо. Теперь отец сидит в тюрьме, а Тоня Чистова в этом зале. «Вот это новый человек! — отечески наставлял местный вождь. — Вот какие у нас растут люди! Такими людьми мы хотим вас видеть!»

Секретарь обкома был прав — пионеры-«герои» в области действительно были. Ну чем не герой ученик третьего класса пионер Ваня Холмогоров, который ночью увидел, как «Дерюшев Еремей и несет один аржаной сноп…» и утром рассказал все «кому надо». Расхититель, когда за ним пришли, варил ржаную кашу. Обещание расстрела он встретил спокойно, будто знал, что всевышний его спасет. 20 января 1933 года, за неделю до суда, Еремей Евлампиевич умер в камере исправдома. Ему было семьдесят девять лет.

В деревне Скоблино Юргамышского района на колхозном поле орудовала «кулацкая банда». Ее спугнули. Сторож, охранявший поле, на следствии нес что-то про плохое зрение и осечку ружья. Молодежной засаде на околице удалось поймать одного из преступников — Петра Махнина. При нем оказалось ведро проса. От него чисто дедуктивным методом вышли на остальных. На скамью подсудимых сели: Дудина Вера — 45 лет, Репнина Татьяна — 56 лет, Дудина Парасковья — 70 лет, Дудин Леонтий — 77 лет и Петр Махнин — 80 лет. Приговором областного суда от 12 декабря 1932 года преступницы подвергнуты лишению свободы на десять лет каждая с конфискацией имущества. Лишь Леонтию Дудину и Петру Махнину удалось избежать наказания: оба умерли до суда в камере Курганского исправдома{156}.

Голодных крестьян, укравших несколько колосков или картофелин на колхозном поле, по «Закону о трех колосках» отправляли в лагеря, а лучших из дозорных — на Черное море в образцово-показательный пионерский лагерь «Артек», превращенный в зону отдыха юных доносчиков. 12 июня 1934 года Центральный комитет ВЛКСМ постановил: «Одобрить предложение Центрального бюро юных пионеров о премировании поездкой на полтора месяца на отдых во всесоюзный пионерский лагерь “Артек” 200 лучших пионеров Советского Союза, таких, как Оля Балыкина, разоблачившая своего отца и вместе с ним группу воров колхозного хлеба; Ваня Бачериков, разоблачивший шайку воров колхозного имущества у себя в деревне; Мотя Потупчик, которая, несмотря на угрозы недобитого кулачья, смело продолжает вести работу в пионерском отряде Павлика Морозова; Митя Гордиенко, Коля Леонов, Вася Шмат, Вагар Саркисьян, показавшие образцы сознательности в охране колхозного урожая и многих других, проявивших образцы исключительной сознательности в охране социалистической собственности, в борьбе с классово враждебными элементами».

Последствия кампании массового доносительства выглядели печально. За парадной афишей вовлечения миллионов детей и подростков в дело строительства коммунизма страну стала захлестывать детская преступность. После того как были репрессированы миллионы родителей, на улице оказались миллионы бездомных детей. Одним из поводов для ликвидации этого нежелательного явления стало письмо Ворошилова от 19 марта 1935 года, направленное на имя Сталина, Молотова и Калинина. Ворошилову пожаловался заместитель прокурора Москвы Ко-бленец, на сына которого напал девятилетний подросток. «Любимый маршал» недоумевал: почему бы «подобных мерзавцев» не расстреливать?

Приведем текст письма.

«Тов. Сталину. Тов. Молотову. Тов. Калинину.

Посылаю вырезку из газеты “Рабочая Москва” за № 61 от 15.3.35 г., иллюстрирующую, с одной стороны, те чудовищные формы, в которые у нас в Москве выливается хулиганство подростков, а, с другой — почти благодушное отношение судебных органов к этим фактам: смягчение приговоров наполовину и т.д. (Вырезка была вклеена в письмо. В статье сообщалось, что двое 16-летних подростков совершили два убийства, нанесли три ранения и т.д., за что были осуждены к 10 годам заключения, затем эта мера была снижена наполовину.) Тов. Вуль (начальник милиции г. Москвы), с которым я разговаривал по телефону по этому поводу, сообщил, что случай этот не только не единичен, но что у него зарегистрировано до 3000 злостных хулиганов-подростков, из которых около 800 бесспорных бандитов, способных на все. В среднем он арестовывает до 100 хулиганствующих и беспризорных в день, которых не знает куда девать (никто их не хочет принимать). Не далее как вчера 9 летним мальчиком ранен сын зам. прокурора Москвы т. Кобленца. Комиссия т. Жданова (по школам) и т. Калинина (по беспризорным и безнадзорным детям) на днях внесут свои предложения в ЦК. Но и после этого вопрос об очистке Москвы от беспризорного и преступного детского населения не будет снят, т.к. не только Вуль, но также Хрущев, Булганин и Ягода заявляют, что они не имеют никакой возможности размещать беспризорных из-за отсутствия детдомов, а, следовательно, и бороться с этой болячкой. Думаю, что ЦК должен обязать НКВД организовать размещение не только беспризорных, но и безнадзорных детей немедленно и тем обезопасить столицу от все возрастающего “детского” хулиганства. Что касается данного случая, то я не понимаю, почему этих мерзавцев не расстрелять. Неужели нужно ждать пока они вырастут еще в больших разбойников?

К. Ворошилов»{157}.

Это письмо инициировало обсуждение проблем беспризорности и детской преступности на заседании Политбюро. В результате обсуждения родились два совместных Постановления ЦИК и СНК: «О мерах борьбы с преступностью среди несовершеннолетних» и «О мерах ликвидации детской беспризорности и безнадзорности». Совместным постановлением № 3/598 от 7 апреля 1935 года «О мерах борьбы с преступностью среди несовершеннолетних» ЦИК и СНК СССР постановили: «Несовершеннолетних начиная с 12-летнего возраста, уличенных в совершении краж, в причинении насилий, телесных повреждений, увечий, в убийстве или в попытках к убийству, привлекать к уголовному суду с применением всех мер уголовного наказания». Была также отменена возможность снижения срока наказания для несовершеннолетних в возрасте от 14 до 18 лет и значительно ужесточен режим содержания детей в местах лишения свободы»{158}.

Вскоре последовало и разъяснение этого постановления. Ввиду уникальности явления приведем этот документ полностью. «Циркуляр Прокуратуры СССР и Верховного Суда СССР прокурорам и председателям судов о порядке применения высшей меры наказания к несовершеннолетним.

20 апреля 1935 г. Совершенно секретно. Хранить наравне с шифром № 1/001537-30/002517.

Всем прокурорам союзных республик, краевым, областным, военным, транспортным, железнодорожным прокурорам, прокурорам водных бассейнов; прокурорам спецколлегий, прокурору г. Москвы. Всем председателям верховных судов, краевых, областных судов, военных трибуналов, линейных судов; судов водных бассейнов, председателям спецколлегий краевых, областных и верховных судов, председателю Московского городского суда.

Ввиду поступающих запросов, в связи с постановлением ЦИК и СНК СССР от 7 апреля с. г. “О мерах борьбы с преступностью среди несовершеннолетних”, разъясняем:

1. К числу мер уголовного наказания, предусмотренных ст. 1 указанного постановления, относится также и высшая мера уголовного наказания (расстрел).

2. В соответствии с этим надлежит считать отпавшими указание в примечании к ст. 13 “Основных начал уголовного законодательства СССР и союзных республик” и соответствующие статьи уголовных кодексов союзных республик (22 ст. УК РСФСР и соответствующие статьи УК других союзных республик), по которым расстрел к лицам, не достигшим 18-летнего возраста, не применяется.

3. Ввиду того, что применение высшей меры наказания (расстрел) может иметь место лишь в исключительных случаях и что применение этой меры в отношении несовершеннолетних должно быть поставлено под особо тщательный контроль, предлагаем всем прокурорским и судебным органам предварительно сообщать прокурору Союза и председателю Верховного Суда СССР о всех случаях привлечения к уголовному суду несовершеннолетних правонарушителей, в отношении которых возможно применение высшей меры наказания.

4. При предании уголовному суду несовершеннолетних по статьям закона, предусматривающим применение высшей меры наказания (расстрела), дела о них рассматривать в краевых (областных) судах в общем порядке. Прокурор Союза ССР Вышинский. Председатель Верховного суда СССР Винокуров»{159}.

Незавидная судьба ждала детей репрессированных «врагов народа». Воспитанный на Кавказе с традиционной родовой местью вождь боялся воспитать своих будущих убийц. И решение было найдено. По инициативе Ежова (конечно же, не Сталина!) было принято секретное постановление Политбюро от 5 июля 1937 года. По этому постановлению жены осужденных «врагов народа» заключались в лагеря сроком до 8 лет, а дети в возрасте до 15 лет передавались в детские дома. О детях старше 15 лет — «вопрос решался индивидуально». В основном их ждали лагеря. Некоторых жен «врагов народа» вождь приказывал расстреливать. Так были расстреляны две жены маршала Блюхера, а третья, самая молодая, была отправлена в лагерь на 8 лет. Заодно расстреляли и его брата вместе с женой. Расстреляны были и подросшие дети ленинских сподвижников: сын Зиновьева и два сына Каменева, те, кого когда-то ласкали Ильич и Коба. Дети репрессированных родителей исключались из комсомола. Секретарь Курского обкома ВЛКСМ П. Стукалов, призывая гнать из комсомола детей «врагов народа», требовал, «чтоб ненависть к ним кипела, чтоб рука не дрогнула»…

На фоне массовых казней взрослых число расстрелянных детей и подростков было, конечно, невелико. Однако такие казни были. Так, например, среди 20 с лишним тысяч расстрелянных и похороненных на Бутовском полигоне под Москвой в 1937—1938 годах насчитывается «всего» 196 несовершеннолетних{160}. Изучение списков расстрелянных только за несколько месяцев 1938 года на одном Бутовском полигоне показывает, что среди расстрелянных «врагов народа» были десятки детей и подростков. Так в это время в Бутово были расстреляны Бороненков Михаил Петрович и Голев Петр Антонович 1923 года рождения. Там же были расстреляны подростки 1922 года рождения Абрамов Алексей Федорович, Алпатенков Николай Петрович, Васильев Виктор Сергеевич, Виноградов Василий Ефремович, Иванов Владимир Никитич, Новиков Николай Алексеевич, Сахаров Николай Степанович и Шамонин Михаил Николаевич. Было также много расстрелянных 1921 года рождения, в их числе и сын Л.Б. Каменева Юрий.

Причины для вынесения смертных приговоров подросткам были самые разные. Например, беспризорник Плакущий Анатолий Дмитриевич, проживающий в Москве и арестованный 24 ноября 1937 года, расстрелян 19 декабря 1937 года по приговору «тройки» при УНКВД по Московской области «за контрреволюционную деятельность: наколку на левой ноге портрета одного из членов Политбюро — т. Сталина, из хулиганских побуждений»{161}.

По решению ЦК ВКП (б) и СНК СССР от 31 мая 1935 года в ГУЛАГе был создан Отдел трудовых колоний, имеющий своей задачей организацию приемников-распределителей, изоляторов и трудовых колоний для несовершеннолетних беспризорных и преступников. Действующие 162 приемника-распределителя за четыре с половиной года своей работы пропустили 952 834 подростка, которые были направлены как в детские учреждения Наркомпроса, Наркомздрава и Наркомсобеса, так и в трудовые колонии ГУЛАГа НКВД.

В конце 1939 года в системе ГУЛАГа действовало 50 трудовых колоний для несовершеннолетних закрытого и открытого типа.

В колониях открытого типа находились несовершеннолетние преступники с одной судимостью, а в колониях закрытого типа содержатся, в условиях особого режима, несовершеннолетние преступники в возрасте от 12 до 18 лет, имеющие большое количество приводов и несколько судимостей. С момента решения ЦК ВКП (б) и СНК через трудовые колонии было пропущено 155 506 подростков в возрасте от 12 до 18 лет, из которых 68 927 судимых и 86 579 несудимых. В колониях были организованы производственные предприятия, в которых работали все несовершеннолетние преступники.

Заключенные в возрасте от 12 до 16 лет работали 4 чдра на производстве и 4 часа занимались в школе; а в возрасте от 16 до 18 лет работали по 8 часов на производстве и 2 часа занимались в школе{162}.

Приказом НКВД СССР от 16 июля 1939 года было узаконено «Положение об изоляторах НКВД для несовершеннолетних», в котором было предписано размещать в изоляторах подростков возрастом от 12 до 16 лет, приговоренных судом к различным срокам заключения и не поддающихся иным мерам перевоспитания и исправления. Данная мера могла быть осуществлена с санкции прокурора, срок содержания в изоляторе ограничивался шестью месяцами.

15 июня 1943 года Сталин подписал постановление СНК СССР № 659 «Об усилении мер борьбы с детской беспризорностью, безнадзорностью и хулиганством», которым НКВД предписывалось «в дополнение к трудовым колониям, существующим для содержания детей и подростков, осужденных судами, организовать в 1943 году трудовые воспитательные колонии для содержания в них беспризорных и безнадзорных детей, а также детей и подростков, неоднократно замеченных в мелком хулиганстве и других незначительных преступлениях, доведя в 1943 году общее число мест во всех колониях НКВД СССР для несовершеннолетних до 50 000».

Направлению в детские трудовые воспитательные колонии НКВД СССР подлежали следующие категории подростков в возрасте от 11 до 16 лет: «а) беспризорные дети, вовсе не имеющие родителей или длительное время живущие без родителей и не имеющие определенного местожительства; б) задержанные за хулиганство, мелкие кражи и другие незначительные преступления в случаях, если возбуждение уголовного дела признавалось “нецелесообразным”; в) воспитанники детских домов, систематически нарушающие внутренний распорядок и дезорганизующие “нормальную постановку учебы и воспитания в детском доме”». Емкость таких колоний была в пределах от 150 до 1500 человек.

Репрессии по отношению к несовершеннолетним продолжали ужесточаться. Начиная с середины 1947 года сроки наказания для несовершеннолетних, осужденных за кражу государственного или общественного имущества, были увеличены до 10—25 лет.

В послевоенные годы власти вновь вспомнили и о Павлике Морозове. Поэт Степан Щипачев написал о нем поэму. Поэму об «отважном уральском орленке» написала и поэтесса Елена Хоринская. В 1954 году композитор Юрий Балкашин также сочинил музыкальную поэму «Павлик Морозов».

По постановлению Совета Министров СССР, подписанному Сталиным, колхозу в селе Герасимовка Тавдинского района были предоставлены льготы, и на 1953 год было выделено 220 тысяч рублей на строительство сельского клуба им. Павлика Морозова и 80 тысяч рублей на строительство ему памятника. Памятник в Герасимовке был возведен уже после смерти вождя, в 1954 году, а в Свердловске — в 1957 году.

В 1955 году имена детей-доносчиков были занесены в Книгу почета Всесоюзной пионерской организации им. В.И. Ленина. Под № 1 в эту книгу был занесен Павлик Морозов, под №2 — Коля Мяготин.

Как известно, во времена Сталина большевистская печать называла СССР страной всеобщей грамотности. Проведенная в январе 1937 года перепись населения, результаты которой сразу же были объявлены «вредительскими», а «виновные» — сурово наказаны, то есть расстреляны, показала истинное положение дел. За 11 лет, прошедших со времени предыдущей переписи, Россия потеряла около 6 млн. человек, что подтверждает «человеколюбие» и «мудрость» товарища Сталина. По итогам переписи 1937 года оказалось, что среднее образование в стране имели только 4,3%, а высшее — 0,6% граждан. Около 59% граждан в возрасте от 16 лет не имели образования, хотя считались грамотными. Они могли только читать по слогам и расписываться. Четвертая часть населения в возрасте 10 лет и старше не умела читать. 30% женщин не умели читать даже по слогам и подписать свою фамилию. Лишь пятая часть руководящих, партийных, советских и хозяйственных работников имела высшее образование, а 20,7% руководителей не имели даже среднего образования и нигде на момент переписи не учились. На самом деле грамотность была еще ниже, потому что многие при опросах завышали свой уровень.

СТУКАЧИ В СРЕДЕ ТВОРЧЕСКОЙ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ

Вот он — удостоенный за книжку

Званием народного врага,

Валится под лагерною вышкой

Доходягой на снега.

Господи, пошли нам долю лучшую,

Только я прошу тебя сперва,

Не забудь отнять у нас при случае

Авторские страшные права.

Иван Елагин

Краткую и емкую характеристику российской интеллигенции дал вождь мирового пролетариата товарищ Ленин. В письме А.М. Горькому, отправленном 15 сентября 1919 года в Петроград, он утверждал, что интеллигенция «на деле это не мозг, а говно нации»{163}.

Из опубликованного письма неясно, относил ли Владимир Ильич себя к интеллигенции, а если относил, то в какой мере к нему относится такое неблагозвучное определение. Не уточнили это и его преемники и ортодоксальные последователи. Как бы там ни было, но к российской интеллигенции после революции, по существу, стали относиться с учетом мнения вождя. Расстрелы во время красного террора, спасительное бегство за границу, принудительная высылка из страны лучших философов, ученых, писателей и журналистов — все это нанесло непоправимый урон русской культуре и науке. Что же касается оставшихся и вновь приобщенных, то Троцкий на заседании Политбюро предложил «вести серьезный и внимательный учет поэтам, писателям, художникам и пр. Каждый поэт должен иметь свое досье, где собраны биографические сведения о нем, его нынешние связи, литературные, политические и пр».{164}.

После разговора с вождем ему вторит и Дзержинский: «На каждого интеллигента должно быть дело. Каждая группа и подгруппа должна быть освещаема всесторонне компетентными товарищами, между которыми эти группы должны распределяться нашим отделом…{165}

Однако наибольший «вклад» в развитие российской интеллигенции внес товарищ Сталин, который подвел идейную основу для чисток и репрессий в творческой среде: «Литература, партия, армия — все это организм, у которого некоторые клетки надо обновлять, не дожидаясь того, когда отомрут старые. Если мы будем ждать, пока старые отомрут, и только тогда обновлять, мы пропадем, уверяю вас»{166}.

С 1928—1929 годов, после победы сталинской линии в партии, началась массовая обработка интеллигенции в идеологических кампаниях на всевозможных конференциях, съездах, слетах, собраниях, совещаниях и чистках. Литература становилась управляемой. Навязанный правящей идеологией метод социалистического реализма требовал от работников искусства показывать жизнь не такой, какая она есть, а такой, какой должна быть. И в реальной жизни, и в искусстве не находилось места тем, кто мыслит и живет иначе, их следовало выявлять и безжалостно искоренять всеми способами. Независимые голоса поэтов и писателей постепенно замолкали — партии большевиков требовались лишь подпевалы. После партийного постановления «О перестройке литературно-художественных организаций» 1932 года были распущены все творческие объединения писателей и всех их объединили в один большой колхоз — Союз советских писателей с единой «крышей» и «кормушкой».

Контроль над соблюдением творческой интеллигенцией установленных партией большевиков канонов осуществлялся, с одной стороны, строжайшей цензурой, а с другой — системой доносительства и репрессиями. Доносительство было объявлено почетным долгом каждого гражданина, а недоносительство — преступлением. Густая и широкая сеть осведомителей, сексотов, стукачей и информаторов всех оттенков охватила все сферы жизни и творчества. Они сообщали в органы о каждом шаге писателя, артиста, музыканта, художника и кинематографиста. Осведомители 4-го и 5-го отделений секретно-политического отдела сами писали романы, ставили спектакли, снимали фильмы, создавали полотна и одновременно регулярно и деловито доносили о коллегах. Под особым контролем органов госбезопасности находились писатели — «инженеры человеческих душ»[29].

Стихотворение о Сталине «Мы живем, под собою не чуя страны» и неопубликованную поэму «Песнь о Гамаюне» поэты О.Э. Мандельштам и НА. Клюев читали лишь узкому кругу друзей, однако стукачи незамедлительно донесли «органам» о крамоле. Стукачество становилось нормой. В те годы в творческой среде был весьма популярен анекдот: «Все советские писатели делятся на три категории: первая — те, что стучат на машинках, вторая — те, что стучат на коллег, и третья — те, что перестукиваются». Над этим можно было бы посмеяться, если бы это не было сущей правдой.

Жанр стукачества в среде писателей и других творческих работников развивался во всем многообразии форм, со своими корифеями и классиками. Всю страну оплела паутина подозрительности и взаимной слежки. Доносы были как явными, так и тайными. В работе «Воскресшее слово» Виталий Шенталинский приводит официальные, то есть явные, заявления-доносы писателей, сохранившиеся в архивах КГБ, на своих коллег, приведшие к их арестам{167}.

Сохранилось заявление будущего лауреата Сталинской премии второй степени за роман «Даурия» (1950 г.) и автора романа «Отчий край», Почетного гражданина г. Иркутска (1967 г.) Константина Федоровича Седых уполномоченному Союза советских писателей по Иркутской области поэту Ивану Молчанову: «Считаю необходимым довести до Вашего сведения следующее. 30 ноября вечером ко мне на квартиру заявился небезызвестный Вам Ин. Трухин в сопровождении какого-то незнакомого мне человека, которого отрекомендовал мне и находившемуся в это время у меня Ан. Пестюхину (Ольхону) поэтом Рябцовским или Рябовским, точно не помню. Оба они были пьяны. Подобный визит Трухина меня чрезвычайно изумил, так как никакого близкого общения у меня с ним нет. Поэтому я встретил его достаточно холодно. Но пьяному Трухину море по колено. Он извлек из кармана бутылку водки и стал приглашать выпить. В последовавшем затем разговоре Трухин, ничем и никем на то не вызванный, допустил гнусный контрреволюционный выпад против товарища Сталина. Слова его были таковы: — Да что вы мне все! Да если на то пошло, так я и самого Сталина распатроню! Я немедленно оборвал Трухина и заявил ему, что о его поступке доведу до сведения уполномоченного ССП. Затем я сразу же выдворил и его, и его приятеля из квартиры… Трухин считает себя советским поэтом. Но за такими его словами, несмотря на то, что сказаны они в пьяном виде, скрывается неприглядная физиономия враждебного нам человека. Мне, например, кажется, что если бы он был настоящим советским человеком, то не позволил бы такого выпада и пьяным…»

Письмо написано в 1937 году и скорее всего из чувства самосохранения, но на изложенные в доносе факты надо было реагировать. А если не отреагируешь, то может отреагировать кто-то другой, и ты окажешься укрывателем или даже соучастником преступления. Товарищ Молчанов как истинный коммунист, естественно, отреагировал и направил заявление коллеги в управление НКВД по Иркутской области товарищу М.П. Бучинскому: «5 декабря ко мне пришел поэт К. Седых и рассказал о фактах, описанных в заявлении. Я ему предложил все это изложить в письменном виде. Сразу же позвонил Вам…»[30]

К заявлению Седых в НКВД ответственный секретарь Иркутского отделения Союза советских писателей поэт Молчанов добавил и собственные доносы на нескольких коллег: «Посылаю также рассказ “Жаркая ночь”, присланный на консультацию к нам. Автор — П.И. Короб из Нижнеудинского аэропорта. Весь рассказ просто начинен контрреволюционными разговорами. Ответ автору я пока задержал…» «Во время дежурства консультанта А. Ольхона приходил студент Финансово-экономического института Садок с рассказом “Иван Зыков”. По отзывам консультанта, этот рассказ — памфлет на советскую действительность, клевета на колхозы и колхозников… Идейная вредность рассказа вне сомнений…

Был на консультации курсант школы военных техников Филиппович с пьесой “Враг”. Автор не лишен способностей. Но пьеса “Враг” заслуживает разбора лишь как политическая ошибка автора, который в силу своей идейно-политической близорукости написал антипартийную пьесу… Оценка пьесы может быть только Одна: “Враг” — вредная, не советская пьеса…» И так далее…

Итоги активной деятельности доносчика отражены в рапортах Молчанова литературному и партийному начальству.

Секретарю правления Союза советских писателей Ставскому: «Только после февральского Пленума ЦК ВКП (б), после изучения доклада и заключительного слова т. Сталина была развернута самокритика в литературной организации Восточной Сибири… За связь с контрреволюционными организациями исключены из Союза писателей А. Балин, Ис. Гольдберг, П. Петров, М. Басов…

Все они арестованы органами НКВД. Была засорена чуждыми людьми окололитературная среда: начинающий писатель Новгородов, поэт В. Ковалев, поэт А. Таргонский…»

В Иркутский обком ВКП (б): «В результате притупления бдительности областная организация Союза писателей оказалась засоренной врагами народа. Долгое время у руководства Союза стояли, оставаясь неразоблаченными, такие матерые враги народа, как Басов, Гольдберг, Петров и Балин. Сразу же после разоблачения врагов народа правление было переизбрано. Новое правление немедленно приступило к работе по ликвидации последствий вредительства. В Союзе писателей после арестов остались два члена: И. Молчанов и К. Седых…» Комментарии, как говорится, излишни. Из всего выводка кукушки в гнезде остается один самый сильный птенец. Более слабых конкурентов он выталкивает из гнезда, и они погибают. А здесь у кормушки осталось даже два верных ленинца, на которых только и можно было положиться.

А вот донос писателя-коммуниста венгра Бела Иллеш на имя главы Российской ассоциации пролетарских писателей, литературного советника и близкого родственника руководителя ОГПУ Ягоды Леопольда Авербаха[31].

«Международное бюро революционной литературы.

2 января 1928 г. Дорогой товарищ Авербах, считаю нужным довести до твоего сведения о нижеследующем факте, относительно которого прошу тебя принять срочные меры. Редакцию журнала “Вестник иностранной литературы” посетил Панаит Истрати (румынский писатель-коммунист, позднее написавший книгу “Советский Союз без маски”. — В.И.), сообщивший о состоявшемся у него с т. Сандомирским разговоре. Сандомирский посоветовал товарищу Истрати ничего не писать ни о большевиках, ни о Советском Союзе. По мнению Сандомирского, если Истрати на эти темы будет писать, хваля на 99% и порицая на 1%, то этого обстоятельства будет достаточно, чтобы ему в лице большевиков нажить себе смертельных врагов. И не только он встретит недоброжелательство со стороны ВКП и Французской компартии, но может еще и испытать затруднения при выезде из СССР… Истрати сообщил об этом разговоре не только мне, но и товарищам Динамову, Анисимову, Когану и, как я предполагаю, еще некоторым другим. Мы, как могли, постарались его успокоить и убедить его, что со стороны Сандомирского это была только шутка, но вряд ли нам удалось достигнуть успеха. Я потому ставлю тебя в известность, что мы испытываем достаточно много затруднений, привлекая к нам симпатизирующих нам писателей, и подобная задача не может нам удастся, если будут продолжаться такие явления, как вышеупомянутый разговор. С коммунистическим приветом! Б. Иллеш»[32].

Типичный политический донос на коллегу-журналиста, члена редколлегии газеты «Известия» Льва Семеновича Сосновского, 7 сентября 1936 года написал заведующий Отделом печати и издательств ЦК ВКП (б) Борис Маркович Таль.

«Секретарям ЦК ВКП (б) — тов. Сталину, тов. Кагановичу, тов. Андрееву, тов. Ежову, тов. Жданову.

При проверке работы редакции “Известий” бросается в глаза совершенно исключительное положение и права, которыми пользовался в газете Сосновский. Сосновский получал через “Известия” на свое личное имя тысячи писем, которые никем другим не просматривались, а поступали Сосновскому и совершенно бесконтрольно оставались в его личном архиве. Сосновский стал буквально собирателем контрреволюционных анонимок, гнусных пасквилей на советскую власть, собирателем просьб и жалоб арестованных контрреволюционеров, особенно троцкистов, в том числе и осужденных за участие в террористических делах. Сосновский стяжал себе в “Известиях” славу “защитника” и советчика всех обозленных и недовольных советской властью.

Все письма, получаемые Сосновским, в беспорядке валяются в шкафах и ящиках архивов. Точного учета этих писем вообще нет. Есть все основания предполагать, что масса писем исчезла, расхищены, уничтожены. Значительная часть писем, получаемых Сосновским, сопровождается комплиментами по его адресу и восхвалением его достоинств и заслуг. Вот отдельные примеры: Осужденный на 10 лет в концлагерь по делу трудовой крестьянской партии Сережников, излагая всю историю своей контрреволюционной работы, просит Сосновского ходатайствовать об амнистии. Он пишет: “Я обращаюсь к Вам как к трибуну советской законности, неоднократно разоблачавшему вредные уклоны в советском строе и помогавшему своим словом восстановлению истины и справедливости”…

…Сплошная контрреволюционная галиматья в письме махрового врага советской власти, подписавшегося: “И. Кор”. В связи со статьей Сосновского “Непоправимая ошибка” этот его корреспондент пишет: “Эти махровые, пышные цветы подлости, подхалимства отравляют не только жизнь Нескучаевым, но и сотням, тысячам других честных людей у нас в Союзе… Вы безусловно правы. Режим царской России создавал условия для пышного развития исправничества и губернаторства, с их беззаконием и беззастенчивым угнетением широких масс. Но скажите, пожалуйста: на какой основе возникли, живут и благоденствуют “трепачи” уездного, областного и даже всесоюзного — мирового масштаба? Почему здесь Вы говорите, что личности виноваты, а не режим?.. Такими как Штанько, заполнены все советские учреждения, нет ни одного советского учреждения, где бы не было своих Штанько… Почему же все это существует? И режим этот поголовно, везде, начиная с острова Врангеля и кончая Кремлем… Наши газеты пишут о режиме в Польше, который создал концентрационный лагерь в Картузберезе на 5 тыс. человек! О, ужас, срам, позор! Лагерь! На пять тысяч человек! Это — каторжный режим! Ну, а у нас тов. Сосновский, нет этих лагерей? Мы чисты, как голуби: “гром победы раздавайся”! И что значит польский лагерь на пять тысяч человек с вашими мировыми масштабами?”…

Нагло и цинично излагает всю свою контрреволюционную историю осужденный по делу трудовой крестьянской партии Сережников. Этот враг открыто в своем письме позволяет себе гнусные выпады против советской власти и партии, их руководящих органов, против коллективизации, восхваляет правых оппортунистов и особенно гнусно инсинуирует против НКВД, обвиняя его органы в терроре, пытках и провокации. Вот некоторые выдержки из письма того распоясавшегося врага, осмеливающегося просить своего освобождения у советской власти, как якобы уже искупившего свою вину: “Ни режим тюремной камеры, ни подвалы ГПУ не заставили меня признаться в том, в чем я не был виновен. Мы уцелели, хотя побуждение покончить с Собой было у многих и многих (в том числе и у меня)… Издерганные тюрьмой нервы рисовали картины одна хуже другой… Между тем следователь искусно играл на чувствах”… “Я уже потерял в это время хранившееся до сих пор душевное равновесие, постоянное предложение о сознании со ссылкой на реплику Горького “не сдающегося врага — уничтожать”, тяжелое положение семьи и безвыходность положения, с другой стороны — посулы сразу облегчить режим, дать свидание и возбудить ходатайство о выпуске, перспектива спасти семью, пересилили нравственную чистоплотность и правели к тому, что я попросил бумаги и написал признание”… И следующая ступень размышления: “Партия ищет выхода и оправдания своих ошибок с принудительной коллективизацией и решила пожертвовать рядом спецов, обвинив их в саботаже и вредительстве делу коллективизации”…Необходимо добавить, что письма, которые действительно заслуживают внимания и требовали вмешательства редакции “Известий”, как правило, игнорировались и вместе с контрреволюционной перепиской Сосновского сваливались в архив. Злостнейшие контрреволюционные письма не сдавались в НКВД (по установленному порядку), а собирались в папках у Сосновского.

Мне кажется, что в порядке очистки аппарата редакции “Известий” следует освободить Сосновского, который и теперь не нашел ничего лучшего, как представить никуда не годную, жульнически протаскивающую прославление Троцкого статью. Прошу это санкционировать. Б. ТАЛЬ. 7/IX».

На л. 22 доноса резолюция Сталина: «Т. Кагановичу». Резолюция Кагановича: «За предложение т. Таля. Каганович». Голосовали: Андреев, Молотов, Ежов, Ворошилов (автографы){168}.

Лев Семенович Сосновский был арестован 23 октября 1936 года, через полтора месяца после доноса Таля, а 3 июля 1937 года был приговорен к расстрелу по обвинению во вредительстве и участии в антисоветской троцкистско-террористической организации и в тот же день расстрелян. Его жена Сосновская-Гержеван Ольга Даниловна арестована в 1937 году. Расстреляна 11 сентября 1941 года вместе с другими 156 политическими заключенными Орловской тюрьмы в Медведевскому лесу по ходатайству Берия и с санкции Сталина. Написавший донос Таль вскоре после ареста Сосновского занял должность ответственного редактора газеты «Известия». Однако судьбы доносчиков далеко не всегда были более счастливыми, чем судьбы их жертв. Таль был арестован 2 декабря 1937 года как участник троцкистской террористической организации. 17 сентября 1938 года он был приговорен к расстрелу и в тот же день расстрелян.

Доносительство входило в должностные обязанности. Все руководители ведомств и организаций должны были постоянно и бдительно следить за настроением и поведением подчиненных и докладывать об «отклонениях от нормы» в органы. Редакции газет и журналов, киностудии, издательства, цензурная сеть и Союз писателей осуществляли контроль над словом и поведением литераторов, сценаристов, режиссеров и постоянно информировали о них партийные и карательные органы.

Во времена хрущевской оттепели стало известно, как руководители Союза писателей Ставский, Павленко и Тройский отправили за решетку и на смерть поэтов Осипа Мандельштама и Николая Клюева.

Стала известна и роль в судьбе многих писателей и многолетнего руководителя Союза писателей Александра Фадеева. В 1956 году с трибуны XX съезда КПСС его деятельность была подвергнута жесткой критике М.А. Шолоховым. Фадеева прямо называли одним из виновников репрессий в среде советских писателей. После XX съезда конфликт Фадеева со своей совестью обострился до предела. Он признавался своему старому другу Юрию Либединскому: «Совесть мучает. Трудно жить, Юра, с окровавленными руками»{169}.

Не случайно именно в пятьдесят шестом году, когда из мест заключения один за другим стали возвращаться оставшиеся в живых репрессированные писатели, Фадеев застрелился. Свою причастность к правящей подлости и клевете он решил искупить смертью, и это, по его мнению, был единственный выход из тупика совести. В предсмертном письме в ЦК КПСС он писал: «…Жизнь моя, как писателя теряет всякий смысл, и я с превеликой радостью, как избавление от этого гнусного существования, где на тебя обрушивается подлость, ложь и клевета, ухожу из жизни. Последняя надежда была хоть сказать это людям, которые правят государством, но в течение уже 3-х лет, несмотря на мои просьбы, меня даже не могут принять. Прошу похоронить меня рядом с матерью моей»{170}.

Настроения в среде творческой интеллигенции освещала армия тайных агентов, штатных и добровольных, платных и бескорыстных. Ни один арест, ни одно следственное дело не обходилось без их доносов. И даже когда человек попадал за решетку, к нему в камеру подсаживали так называемых наседок, которые выведывали у него нужную информацию и склоняли давать показания в нужную для следствия сторону. По «сигналам» осведомителей людей арестовывали, а агентурные сообщения обобщались в виде докладов и справок и направлялись вверх «по инстанциям». Наиболее важная информация доводилась до сведения вождя, который и решал судьбу «инженеров человеческих душ» и других представителей творческой интеллигенции.

В докладе секретно-политического отдела ОГПУ «Об антисоветской деятельности среди интеллигенции за 1931 год» отмечается, что год «характеризуется разгромом контрреволюционных организаций интеллигенции, оформившихся в контрреволюционные группы в издательском деле, в кинопромышленности, в краеведении, в музейных и археологических обществах» и «…выявлением нового типа контрреволюционных формирований интеллигенции, для которых, прежде всего, характерен не только глубоко законспирированный метод антисоветской деятельности, но и сознательная, глубокая зашифровка антисоветской деятельности под маской «идеологической непримиримости», «высокой общественной активности», «безоговорочной преданности партии».

В докладе отмечено также, что в творческой практике антисоветские элементы среди интеллигенции становятся на позиции грубого приспособленчества, политического лицемерия — во имя общественной маскировки, а в ряде случаев и материального благополучия. Вместе с тем создается подпольная литература «для себя», для настоящего «читателя-ценителя» капиталистического общества. Реже — выпускаются в печать произведения с сознательно зашифрованным контрреволюционным смыслом. «…Писатель М. Савичев так рисует свою работу над материалом, собранным во время поездки по провинции: “Виденное страшно, голодно и мучительно. Об этом я напишу для себя, это никогда не увидит свет. Для печатания же нужна красная вода, попробую ее предложить издательству”»… Нелегальные антисоветские произведения имеются у ряда московских писателей и антисоветских писательских групп и зачитываются в «своем кругу». Для творческих настроений правой кинорежиссуры характерны следующие высказывания: режиссер Гавронский (Ленинград): «Причины провалов и нерабочего настроения художественных кадров в кинематографии — целиком в том ужасном состоянии, в котором находится страна. Подумайте, какие ставить картины — опять классовая борьба, опять вознесение до небес партийных органов. Все режиссеры поэтому рвутся на заграничный материал. Я вот поставил недавно “Темное царство” — пессимистическую картину, которая, бесспорно, разоружает. Картина эта, конечно, несоветская и контрреволюционная. Ее разрешили только в Москве и Ленинграде. На советском материале можно и должно делать только такие картины».

Режиссер Береснев (Ленинград): «Ну и темы, ну и времена. Я не понимаю политики в искусстве, я ненавижу все это. Подумайте, какие темы в кино, в искусстве — тракторостроение, дизелестроение и подобная гадость».

Режиссер Кроль: «Из кино надо бежать. Работать не хочется и невозможно. Ни я, ни один из наших режиссеров не зажигаются этим энтузиазмом — нет его, противно все это. Нам всем надоела классовая борьба».

Носители подобных настроений или проводят «творческий саботаж», или же вступают на путь политического лицемерия, давая творчески бездарные, фальшивые вещи, отталкивающие советского зрителя…

В докладе приводятся также данные об «организованной контрреволюционной деятельности среди интеллигенции (по материалам о ликвидированных в 1931 г. группах и организациях)… В Москве вскрыта подпольная организация антропософов, состоявшая главным образом из педагогов средней и низшей школы и нескольких библиотечных работников. Идейным вдохновителем и руководителем организации был писатель-мистик А. Белый. Политическое лицо организации и ее руководство достаточно характеризуют следующие записи в дневнике А. Белого: «…Чем интересовался мир на протяжении тысячелетий… рухнуло на протяжении последних пяти лет у нас. Декретами отменили достижения тысячелетий, ибо мы переживаем “небывалый подъем”. Но радость ли блестит в глазах уличных прохожих? Переутомление, злость, страх и недоверие друг к другу таят эти серые, изможденные и отчасти уже деформированные, зверовидные какие-то лица. Лица дрессированных зверей, а не людей… Огромный ноготь раздавливает нас, как клопов, с наслаждением щелкая нашими жизнями, с тем различием, что мы — не клопы, мы — действительная соль земли, без которой народ — не народ. Нами гордились во всех веках у всех народов, нами будут гордиться в будущем… Организацией было создано несколько подпольных детских кружков, где дети воспитывались в духе мистики. Организация имела связи с заграницей и по Союзу»… В Ленинграде вскрыта антисоветская группа детских писателей, захвативших в свои руки издание детской литературы…

Доклад подписали начальник СПО ОГПУ Г. Молчанов и начальник 4-го отделения Герасимов{171}.

Обстановку в среде творческой интеллигенции в то время характеризует подпольная листовка, перехваченная сотрудниками секретно-политического отдела ГУГБ НКВД СССР в дни работы 1-го Всесоюзного съезда писателей (не позднее 20 августа 1934 года). Авторы этой листовки, обращаясь к иностранным писателям — гостям съезда, сообщали следующее: «Все, что услышите и чему вы будете свидетелями на Всесоюзном писательском съезде, будет отражением того, что вы увидите, что вам покажут, и что вам расскажут в кашей стране! Это будет отражением величайшей лжи, которую вам выдают за правду. Не исключается возможность, что многие из нас, принявших участие в составлении этого письма или полностью его одобрившие, будут на съезде или даже в частной беседе с вами говорить совершенно иначе. Для того, чтобы уяснить это, вы должны, как это [ни] трудно для вас, живущих в совершенно других условиях, понять, что страна вот уже 17 лет находится в состоянии, абсолютно исключающем какую-либо возможность свободного высказывания. Мы, русские писатели, напоминаем собой проституток публичного дома с той лишь разницей, что они торгуют своим телом, а мы душой; как для них нет выхода из публичного дома, кроме голодной смерти, так и для нас… Больше того, за наше поведение отвечают наши семьи и близкие нам люди. Мы даже дома часто избегаем говорить так, как думаем, ибо в СССР существует круговая система доноса. От нас отбирают обязательства доносить друг на друга, и мы доносим на своих друзей, родных, знакомых… Правда, в искренность наших доносов уже перестали верить, так же как не верят нам и тогда, когда мы выступаем публично и превозносим “блестящие достижения” власти. Но власть требует от нас этой лжи, ибо она необходима, как своеобразный “экспортный товар” для вашего потребления на Западе. Поняли ли вы, наконец, хотя бы природу, например, так называемых процессов вредителей с полным признанием подсудимыми преступлений ими совершенных? Ведь это тоже было “экспортное наше производство” для вашего потребления. Понимаете ли вы все, что здесь написано? Понимаете ли вы, какую игру вы играете? Или, может быть, вы так же, как мы, проституируете вашим чувством, совестью, долгом? Но тогда мы вам этого не простим, не простим никогда. Мы — проститутки по страшной, жуткой необходимости, нам нет выхода из публичного дома СССР, кроме смерти. А вы?…Если же нет, а мы верим, что этого действительно нет, то возьмите и нас под свою защиту у себя дома, дайте нам эту моральную поддержку, иначе, ведь нет никаких сил дальше жить…»{172}.

Первый съезд писателей, прошедший в атмосфере показного оптимизма и эйфории, стал, по существу, съездом обреченных. Спустя много лет Илья Эренбург писал: «Мое имя стояло на красной доске, и мы все думали, что в 1937 году, когда должен был по уставу собраться второй съезд писателей, у нас будет рай». Пройдет три-четыре года после съезда, и каждый третий его делегат попадет за решетку. Это будет сокрушительный удар по русской литературе в столетнюю годовщину смерти Пушкина. «Расстреливали целые литературные группировки, большей частью мифические, с придуманными, обличительными ярлыками». «Классовый враг создал агентуру в рядах советских писателей!» — коллективно доносила в печати Российская ассоциация пролетарских писателей (РАПП) — рьяная проводница линии партии. На сталинский призыв о повышении бдительности откликнулись и многие «инженеры человеческих душ», помогая выявлять бесчисленных, все множившихся врагов. Писатели-чекисты, толкаясь локтями у государственной кормушки, доносили друг на друга. Редактор «Литературной газеты» Ольга Войтинская в 1938 году, в очередном доносе на коллег, адресованном партруководству, приводит слова Ильи Сельвинского, талантливого, сложного и отнюдь не самого ортодоксального поэта, вынужденного действовать в унисон со временем: «И вот сейчас я счастлив, что разоблачил шпиона, сообщив о нем в органы НКВД»{173}.

Осведомители по заданию органов фиксировали крамольные высказывания коллег, выявляли «их истинное лицо» и, таким образом, определяли их судьбу. О том, насколько плотно окружали осведомители «инженеров человеческих душ», можно видеть на примере автора «Одесских рассказов» и «Конармии» Исаака Бабеля[33].

После выхода «Конармии» с гневной критикой Бабеля выступил командарм Буденный. В 3-м номере журнала «Октябрь» за 1924 год он опубликовал небольшую заметку под заглавием: «Бабизм Бабеля из “Красной нови”». Буденный был возмущен тем, что «художественно-публицистический журнал, с ответственным редактором-коммунистом во главе» разрешил «дегенерату от литературы» Бабелю «оплевывать слюной классовой ненависти» 1-ю Конную Красную Армию, являющуюся «величайшим орудием классовой борьбы». Неужели, спрашивал Буденный, т. Вронский (редактор журнала «Красная новь»), так любит вонючие бабье-бабелевские пикантности, что позволяет печатать безответственные небылицы в столь ответственном журнале. Бабель почувствовал опасность и сделал необходимые выводы.

На заседании секретариата Российской писательской организации он сказал: «“Конармия” мне не нравится». Все написанное им ранее Бабель просил рассматривать, как безответственные потуги любителя. Поскольку он только-только начал «подходить к профессионализму». Свою мысль Бабель развил на 1-м Всесоюзном съезде писателей. Там же он указал на образец, достойный подражания как для себя лично, так и для других писателей. «Посмотрите, — говорил он, — как Сталин кует свою речь, как кованы его немногочисленные слова… Я не говорю, что всем нужно писать, как Сталин, но работать, как Сталин, над словом нам надо»{174}.

В писательской среде тех лет было принято каяться, указывать на ошибки, совершенные вопреки истинным намерениям и обещать, не повторять их впредь. Писатель, заподозренный в нелояльности, подвергал себя смертельной опасности. Бабель понимал это и поступал соответственно. В январе 1937 года в «Литературной газете» он опубликовал статью о московском процессе «Ложь, предательство и смердяковщина», где возмущенно писал о людях, которые «хотели продать первое в мире рабочее государство фашизму, военщине, банкирам, самым отвратительным и несправедливым проявлениям материальной силы на земле». Бабель был не одинок. В проявлении верноподданнических чувств с ним соревновались многие «инженеры человеческих душ». Только за одну неделю в «Литературной газете» было опубликовано около тридцати статей известных писателей. Среди них — статья «Фашисты перед судом народа» Ю. Олеши, «Чудовищные ублюдки» М. Шагинян, «Путь в гестапо» М. Ильина и С. Маршака, «Преодоление злодейства» А. Платонова, «Приговор суда — приговор страны» Ю. Тынянова, «Карающий меч народа» Д. Бергельсона{175}.

Зловещую роль в судьбе Бабеля сыграло знакомство с женой наркома внутренних дел СССР и генерального комиссара госбезопасности Николая Ежова Евгенией Соломоновной Фейгенберг-Хаютиной-Гладун-Ежовой… Они познакомились в Одессе, где Евгения Соломоновна работала в одном из издательств, а потом встретились в Москве. Евгения Соломоновна приглашала к себе видных писателей и артистов, бывал в доме Ежова и Бабель. Фейгенберг покончила жизнь самоубийством или была отравлена по приказу последнего супруга, а арестованный вскоре Ежов на следствии показал, что его жена работала на иностранную разведку и была связана с Шолоховым и Бабелем. Шолохова вождь оставил на свободе, а Бабель был арестован 15 мая 1939 года, через пять дней после ареста Ежова. Поводом к аресту Бабеля стали показания ревнивого Ежова из лубянской камеры. В деле Бабеля есть выписка из протокола допроса Ежова 11 мая 1939 года. Бывший «железный» нарком, державший страну в «ежовых рукавицах», показал допрашивавшему его Кобулову, подписавшему через несколько дней постановление на арест Бабеля, следующее:

«Вопрос. Не совсем ясно, почему близость этих людей к Ежовой Е.С. вам показалась подозрительной.

Ответ. Близость Ежовой к этим людям была подозрительной в том отношении, что Бабель, например, как мне известно, за последние годы почти ничего не писал, все время вертелся в подозрительной троцкистской среде и, кроме того, был тесно связан с рядом французских писателей, которых отнюдь нельзя отнести к числу сочувствующих Советскому Союзу. Я не говорю уж о том, что Бабель демонстративно не желает выписывать своей жены, которая многие годы проживает в Париже, а предпочитает ездить туда к ней… Особая дружба у Ежовой была с Бабелем… Далее, я подозреваю, правда, на основании моих личных наблюдений, что дело не обошлось без шпионской связи моей жены с Бабелем…

Вопрос. На основании, каких фактов вы это заявляете?

Ответ. Я знаю со слов моей жены, что с Бабелем она знакома примерно с 1925 года. Всегда она уверяла, что никаких интимных связей с Бабелем не имела. Связь ограничивалась ее желанием поддерживать знакомство с талантливым и своеобразным писателем. Бабель бывал по ее приглашению несколько раз у нас на дому, где с ним, разумеется, встречался и я. Я наблюдал, что во взаимоотношениях с моей женой Бабель проявлял требовательность и грубость, я видел, что жена его просто побаивается. Я понимал, что дело не в литературном интересе жены, а в чем-то более серьезном. Интимную их связь я исключал по той причине, что вряд ли Бабель стал бы проявлять к моей жене такую грубость, зная о том, какое общественное положение я занимал. На мои вопросы жене, нет ли у нее с Бабелем такого же рода отношений, как с Кольцовым, она отмалчивалась либо слабо отрицала. Я всегда предполагал, что этим неопределенным ответом она просто хотела от меня скрыть свою шпионскую связь с Бабелем, по-видимому, из нежелания посвятить меня в многочисленные каналы этого рода связи…»

В обвинительном заключении по делу Бабеля клеветнический донос Ежова будет стоять на первом месте: «изобличен показаниями репрессированного участника заговора Ежова Н.И».{176}.

К делу Бабеля приобщили и накопившиеся за долгие годы донесения «стукачей», подтверждающих его «антисоветскую троцкистскую деятельность. Судя по донесениям осведомителей, публичные выступления Бабеля не отражали его подлинных взглядов и противоречили им. Приведем некоторые «сообщения» осведомителей о взглядах Бабеля.

Весьма содержательным является донос неизвестного «источника» о настроениях И.Э. Бабеля после завершения процесса над «Антисоветским объединенным троцкистско-зиновьевским центром», приведенный в сводке секретно-политического отдела ГУГБ НКВД СССР 22 сентября 1936 г.: «После опубликования приговора Военной Коллегии Верх[овного] суда над участниками троцкистско-зиновьевского блока источник, будучи в Одессе, встретился с писателем Бабелем в присутствии кинорежиссера Эйзенштейна. Беседа проходила в номере гостиницы, где остановились Бабель и Эйзенштейн. Касаясь главным образом итогов процесса, Бабель говорил: “Вы не представляете себе и не даете себе отчета в том, какого масштаба люди погибли и какое это имеет значение для истории. Это страшное дело. Мы с вами, конечно, ничего не знаем; шла и идет борьба с “хозяином” из-за личных отношений ряда людей к нему. Кто делал революцию? Кто был в Политбюро первого состава?” Бабель взял при этом лист бумаги и стал выписывать имена членов ЦК ВКП (б) и Политбюро первых лет революции. Затем стал постепенно вычеркивать имена умерших, выбывших и, наконец, тех, кто прошел по последнему процессу. После этого Бабель разорвал листок со своими записями и сказал: “Вы понимаете, кто сейчас расстрелян или находится накануне этого: Сокольникова очень любил Ленин, ибо это умнейший человек. Сокольников, правда, “большой скептик” и кабинетный человек, буквально ненавидящий массовую работу. Для Сокольникова мог существовать только авторитет Ленина и вся борьба его — это борьба против влияния Сталина. Вот почему и сложились такие отношения между Сокольниковым и Сталиным. А возьмите Троцкого. Нельзя себе представить обаяние и силу влияния его на людей, которые с ним сталкиваются. Троцкий, бесспорно, будет продолжать борьбу и его многие поддержат. Из расстрелянных одна из самых замечательных фигур — это Мрачковский. Он сам рабочий, был организатором партизанского движения в Сибири; исключительной силы воли человек. Мне говорили, что незадолго до ареста он имел 11-часовую беседу со Сталиным. Мне очень жаль расстрелянных потому, что это были настоящие люди. Каменев, например, после Белинского — самый блестящий знаток русского языка и литературы. Я считаю, что это не борьба контрреволюционеров, а борьба со Сталиным на основе личных отношений. Представляете ли вы себе, что делается в Европе, и как теперь к нам будут относиться. Мне известно, что Гитлер после расстрела Каменева, Зиновьева и др[угих] заявил: “Теперь я расстреляю Тельмана”. Какое тревожное время! У меня ужасное настроение!” Эйзенштейн во время высказываний Бабеля не возражал ему»{177}.

В феврале 1938-го «источник сообщает»: «Бабель перескочил на вопрос о Ежове, сказав, что он видел обстановку в семье Ежова, видел, как из постоянных друзей дома арестовывались люди один за одним. Бабель знает, что ему лично уготован уголок. Если он расскажет об этом, то только друзьям. Он Катаеву и другим поведал кое-что, связанное с его пребыванием в числе друзей Ежова». Бабель сказал, что его мучает. Вместе с ним жили немецкие специалисты (советники Пепельман и Штайнер), они были «свои люди». Он боится, не слишком ли много лишнего он наговорил в 1936-м немцам, уехавшим из СССР. «У меня такое ощущение, что ко мне от немцев кто-нибудь заявится…»

В ноябре 38-го «источник сообщает» о реакции Бабеля на судебный процесс «правотроцкистского блока»: «Этим инсценированным, широковещательным спектаклем Сталин рассчитывал окончательно сломить оппозицию и запугать народ. Отношением к подсудимым, в свою очередь, как лакмусовой бумажкой, проверялись и выявлялись новые инакомыслящие». Никаких иллюзий по поводу процесса Бабель не питает. Он говорит: «Чудовищный процесс. Он чудовищен страшной ограниченностью, принижением всех проблем. Бухарин пытался, очевидно, поставить процесс на теоретическую высоту, ему не дали. Бухарину, Рыкову, Раковскому, Розенгольцу нарочито подобраны грязные преступники, охранники, шпионы вроде Шаранговича, о деятельности которого в Белоруссии мне рассказывали страшные вещи: исключал, провоцировал и т.д. Раковский, да, он сын помещика, но ведь он отдал все деньги для революции. Они умрут, убежденные в гибели представляемого ими течения и вместе с тем в гибели коммунистической революции, — ведь Троцкий убедил их в том, что победа Сталина означает гибель революции… Советская власть держится только идеологией. Если бы не было идеологии, десять лет тому назад все было бы окончено. Идеология дала исполнить приговор над Каменевым и Зиновьевым. Люди привыкают к арестам, как к погоде. Ужасает покорность партийцев, интеллигенции к мысли оказаться за решеткой. Все это является характерной чертой государственного режима. На опыте реализации январского пленума ЦК мы видим, что получается другое, чем то, что говорится в резолюциях. Надо, чтобы несколько человек исторического масштаба были бы во главе страны. Впрочем, где их взять, никого уже нет. Нужны люди, имеющие прочный опыт международной политики, их нет. Был Раковский — человек большого диапазона…». Другой «источник» довел до сведения своих кураторов из органов еще одно, не менее крамольное высказывание писателя:

В феврале 1939 года Бабель сказал: «Существующее руководство ВКП (б) прекрасно понимает, что такие люди, как Раковский, Радек и другие отмечены печатью таланта и на много голов возвышаются над окружающей посредственностью нынешнего руководства. Поэтому руководство становится беспощадным: арестовать, расстрелять!».

Уже накануне ареста один из доносчиков сообщал: «Бабель знает о высших руководителях страны нечто такое, что, попади эти сведения в руки иностранного журналиста, они стали бы мировой сенсацией…»

Допрашивали Бабеля с пристрастием. Первый допрос длился трое суток без перерыва. Его вынудили признать связь с троцкистами, а также их тлетворное влияние на его творчество. Руководствуясь наставлениями троцкистов, Бабель намеренно искажал действительность и умалял роль партии. Он «подтвердил», что вел «антисоветские разговоры» среди писателей Ю. Олеши, В. Катаева, артиста Михоэлса, кинорежиссеров Александрова и Эйзенштейна и «шпионил» в пользу Франции. Бабель показал, что в 1933 году через Илью Эренбурга он установил шпионские связи с французским писателем Андре Мальро, которому передавал сведения о состоянии Воздушного флота.

На заседании «тройки» 26 января 1940 года Бабель отверг все обвинения. «Я не виновен, — заявил он. — Шпионом не был. Никогда ни одного действия не допускал против Советского Союза. В своих показаниях навел на себя поклеп. Себя и других оговорил по принуждению». Бабель был приговорен к расстрелу и расстрелян на следующий день.

Такая же, как у Бабеля, судьба была и у Артема Веселого, Валериана Правдухина, Владимира Зазубрина, Александра Воронского, Николая Гумилева, Ивана Катаева, Николая Клюева, Михаила Кольцова, Осипа Мандельштама, Бориса Пильняка, Ивана Приблудного, Дмитрия Святополк-Мирского, Павла Флоренского, Александра Чаянова, Павла Васильева, Бориса Корнилова, Сергея Клычкова, Михаила Герасимова, Владимира Кириллова, Петра Парфенова, Николая Олейникова, Иосифа Кассиля, Тициана Тобидзе и сотен других талантливых писателей и поэтов.

По неполным данным Всесоюзной комиссии по литературному наследию репрессированных членов Союза писателей СССР, было репрессировано около 2000 членов Союза. (На фронтах Великой Отечественной погибло примерно 1000 писателей.) Истреблены были не только русские писатели и поэты. Были уничтожены лучшие представители интеллигенции Украины, Белоруссии, Грузии, Армении и многих народов, населяющих страну: татар, удмуртов, алтайцев, башкир, марийцев и других.

От доносов стукачей пострадали не только писатели и поэты.

В 1937—1938 годах были репрессированы многие известные деятели науки и культуры.

— Физики: М.П. Бронштейн, А.А. Витт, Г. Гельман, Л.В. Шубников. Конструкторы: В.И. Бекаури, П.В. Бехтерев, К.А. Калинин, И.Т. Клейменов, С.П. Королев, Г.Э. Лангемак, А.Н. Туполев, К.Ф. Челпан.

— Биологи: Э.С. Бауэр, Г.А. Надсон, Г.Г. Элиава.

— Астрономы: Б.П. Герасимович, Е.Я. Перепелкин, Н.И. Днепровский, М.М. Мусселиус, П.И. Яшнов, И.А. Балановский, И.Н. Леман-Балановская, Н.А. Козырев.

— Лингвисты: А. Байтурсынов, Н.Н. Дурново, Н.А. Невский, Е.Д. Поливанов, А.П. Рябов.

— Деятели театра и кинематографа: А.В. Ахметели, Л. Курбас, М.К. Лейко, B.C. Нильсен.

— Художники: А.Д. Древин, Г.Г. Клуцис, P.M. Семашкевич, B.C. Тимирев и многие, многие другие.

Большинство из репрессированных были казнены или сгинули в сталинских лагерях. Те, кому «повезло», выжили, работая в тюремных шарашках.

Стали известны имена некоторых осведомителей, причастных к аресту и гибели как Бабеля, так и других писателей.

Лауреат Государственной премии СССР, автор романов «Московские зори», «России верные сыны», «Мертвая зыбь» и книги с многозначительным названием «Высшая мера» Лев Вениаминович Никулин (настоящая фамилия Олькеницкий) был одним из тех, кто приложил руку к уничтожению Бабеля. В те годы в литературных кругах ходила эпиграмма: «Каин, где Авель? Никулин, где Бабель?» Известно, что вскоре после ареста Бабеля с таким вопросом к Никулину прилюдно обращались Константин Паустовский и Виктор Шкловский. После разоблачения культа личности жизнь доносчика не изменилась, и он продолжал спокойно заниматься тем же, чем и раньше, а в писательских кругах стала ходить новая язвительная эпиграмма: «Никулин Лев, стукач-надомник, недавно выпустил трехтомник».

К аресту Бабеля и других писателей причастен и литературовед Яков Ефимович Эльсберг, доносивший на них по поручению органов[34].

В писательской среде существуют резко негативные оценки деятельности Я.Е. Эльсберга. Считается, что он является автором множества доносов на своих коллег: И.Э. Бабеля, С.А. Макашина, Е.Л. Штейнберга, Л.Е. Пинского, Л.З. Лунгину и других. Репутация его была настолько одиозна, что статья в «Краткой литературной энциклопедии» о нем опубликована с подписью «Г.П. Уткин», с намеком на учреждение, с которым он сотрудничал (автором статьи был литературовед Д.П. Муравьев){178}.

Эльсберг сыграл губительную роль и в судьбе своего близкого приятеля-востоковеда, доктора исторических наук, профессора Евгения Штейнберга. Во время «борьбы с космополитизмом» по доносу Эльсберга Штейнберг был арестован и 20 февраля 1952 года осужден Особым совещанием при МГБ СССР «за антисоветскую агитацию» на 10 лет ИТЛ. Когда, отсидев семь лет, Штейнберг после XX съезда вернулся, Эльсберг встретил его с букетом белых роз. После XX съезда по инициативе Ивана Ивановича Чичерова был раскрыта и обнародована роль Эльсберга в судьбе ряда арестованных писателей. За доносительство «в особо крупных размерах» Эльсберга исключили из Союза писателей{179}.

Крупным доносчиком был также журналист, партийный работник, литератор, прозаик и драматург, член Союза писателей Борис Александрович Дьяков (1902—1992 гг.) — «литературный стукач по призванию», как называет его Виталий Шенталинский, изучавший в архивах КГБ наследие репрессированных писателей.

Широкую известность Дьякову принесла «Повесть о пережитом», книга с портретом автора, одна из первых книг о сталинских репрессиях, вышедшая почти одновременно с «Одним днем Ивана Денисовича» Солженицына и даже соперничавшая с ним в популярности{180}.

Повесть Дьяков написал о себе — настоящем большевике-ленинце, который верой и правдой служил власти и случайно, по ошибке, по чьему-то доносу оказался за сталинской колючей проволокой.

Шенталинский приводит письма Дьякова из его «Дела», адресованные в Комитет госбезопасности и ЦК ВКП(б) — послания, в которых четко просматривается «вся его извилистая, как змеиный след, линия судьбы».

В 1936 году, в начале своей литературной карьеры, он был завербован в агентурную сеть Управления госбезопасности Сталинградской области под псевдонимом «Дятел» «для разработки контрреволюционных элементов» (перечислен ряд фамилий) — «вскоре все эти лица были арестованы как участники правотроцкистской организации…». Будучи в лагере, «Дятел» обращается за защитой и справедливостью к своим бывшим кураторам и перечисляет свои многочисленные «заслуги» перед органами и отечеством: «Считаю своим долгом сообщить Вам, что я в течение ряда лет являлся секретным сотрудником органов, причем меня никто никогда не принуждал к этой работе, я выполнял ее по своей доброй воле, так как всегда считал и считаю теперь своим долгом постоянно, в любых условиях оказывать помощь органам в разоблачении врагов СССР. Это я делал и делаю. Вот факты… В 1936 г. в “Сталинградской правде” был напечатан мой фельетон, нанесший удар по троцкисту Будняку, директору завода “Баррикады”. В 1937 г. в Сталинградском управлении НКВД мне сообщили, что Будняк расстрелян, а фельетон приобщен к делу как один из уличающих материалов…

Я сдал в НКВД материалы: об антисоветской агитации, проводившейся отдельными лицами и группой лиц, работавших в литературе и искусстве, в частности о клеветнических произведениях местных писателей Г. Смольякова, И. Владского и других (осуждены органами); о систематической вражеской агитации, которую вел финский подданный, артист Сталинградского драмтеатра Горелов Г.И., прикрываясь симуляцией помешательства (осужден в 1941 г.); о враждебной дискредитации Терентьевым Ф.И. знаменитого советского писателя А.Н. Толстого на банкете в редакции в 1936 г.

…Должен сообщить Вам, что мною были доложены также факты антисоветских настроений и поведения артиста Сталинградского драмтеатра Покровского Н.А. В нем глубоко заложено пренебрежение к советской драматургии, издевательское отношение к советской культуре, ко всей нашей действительности, к коммунистам, руководящим искусством. Он особенно изощрялся в распространении анекдотов…»

Из Сталинграда «Дятел» по поручению НКВД переехал работать на Дальний Восток, и там остались кровавые следы его деятельности: «Осенью 1937 г. “Тихоокеанская звезда” напечатала мой фельетон “Под вывеской музыкальной комедии”, который вскрыл в Хабаровском театре группу антисоветчиков. Эта группа была репрессирована…»

В войну, избежав фронта по брони, «Дятел» перебрался в Москву на руководящие посты в ЦК ВЛКСМ, в издательстве «Молодая гвардия» и в Министерстве кинематографии, где он работал на должности главного редактора художественных фильмов. И здесь он «боролся с вредными, безыдейными сценариями» и с их авторами, сообщая о «подрывной работе ряда лиц в советской кинематографии».

Дьякова арестовали как «участника троцкистской группы Варейкиса» и Особым совещанием при МГБ по 58-й статье осудили на 10 лет ИТЛ. По этапу он был отправлен в Восточную Сибирь на Тайшет (Озерлаг). И из лагеря он продолжал писать: «Лица, насквозь пропитанные буржуазным эстетством и насаждавшие голливудские нравы в сценарно-режиссерском деле, до сих пор гнездятся в некоторых звеньях советского кино. Я, с помощью министра кинематографии И.Г. Большакова, начал постепенно выявлять этих лиц и, если бы не мой арест, сумел бы до конца их разоблачить…» «Хотя я сейчас нахожусь в лагере, но меня не покидает беспокойство: в отдельных киноорганизациях находились лица, которые по собственной, а может быть, по чужой воле вредили делу дальнейшего подъема советской кинематографии, стремились выхолащивать идейную направленность наших фильмов… Все это я подробно изложил в заявлении от 29 мая 1950 г. на имя министра Госбезопасности…»

В лагере «Дятел» также не остался без дела: «В октябре 1950 г. в Озерлаге, на лагерном пункте 02 я выдал органам письменное обязательство содействовать им в разоблачении лиц, ведущих антисоветскую агитацию. Это содействие я оказываю искренне, честно и нахожу в этом моральное удовлетворение, осознание, что я здесь, в необычных условиях, приношу известную пользу общему делу борьбы с врагами СССР».

Желание освободиться и до конца реализовать неиспользованный потенциал доносчика заставляет «Дятла» писать своим кураторам: «Ведь вся моя сознательная жизнь, вся моя работа должны убедить Вас в том, что я заслуживаю политического доверия… Не допустите, чтобы зря была загублена моя жизнь, мои творческие способности. Я могу, я хочу, я должен принести еще большую пользу…»

И действительно, разве справедливо и целесообразно держать в заключении талантливого стукача, когда на свободе еще остались враги народа, которые делают свое черное дело? А коль выпустить на волю нельзя, то надо и в неволе беречь. И «Дятла» берегли, работал он не на лесоповале, а в каптерке, культурной части и бухгалтерии. Освобожден и реабилитирован был в числе первых и после освобождения продолжал плодотворно трудиться. Стал членом Союза советских писателей, получил орден «Знак почета», ходил в почетных ветеранах труда и жертвах ГУЛАГа и выступал перед молодежью с проповедями добра и правды. В 1987 году вышел его автобиографический роман-трилогия «Пережитое» в котором о «Дятле» не сказано ни слова{181}.

Продолжая спор с Александром Солженицыным в одном из последних интервью, Дьяков говорит: «Кривить душой я не могу…

Находясь в лагере, я, в отличие от Солженицына, наряду с негодяями встречал людей, не потерявших веру в силу ленинской правды, в конечное торжество социальной справедливости… Солженицын же все видел в черном свете».

К сожалению, не устоял перед «обаянием» и напором органов и критикуемый Дьяковым-«Дятлом» автор «Одного дня Ивана Денисовича» нобелевский лауреат Александр Исаевич Солженицын. Он, как и Дьяков, также был лагерным стукачом и подписывал свои доносы псевдонимом «Ветров». Стало известно донесение «Ветрова» органам — так называемый «экибастузский донос», который помог властям жестоко подавить в самом зародыше восстание украинских националистов в лагере в Экибастузе (Казахстан).

Документы из личного дела «Ветрова», как и других агентов, хранились в архиве КГБ, и их наличие должно было бы сделать лауреата Нобелевской премии и «совесть русской нации» более покладистым и управляемым. Но Александр Исаевич «закачался в оглоблях», и один, видимо наиболее ценный документ, было решено довести до сведения общественности. Сотрудники КГБ разрешили скопировать его двум журналистам — чеху Томашу Ржезачу и немцу Франку Арнау. В «Военно-историческом журнале» №12 за 1990 год на стр. 75 представлена фотокопия этого любопытного документа. Вот его полный и точный текст.

«Сов. секретно. Донесение с/о (секретный осведомитель. — В.И.) от 20/1 52 г.».

«В свое время мне удалось, по вашему заданию, сблизиться с Иваном Мегелем. Сегодня утром Мегель, встретив меня у пошивочной мастерской, полузагадочно сказал: кто был ничем, тот станет всем! Из дальнейшего разговора с Мегелем выяснилось, что 22 января з/к Малкуш, Ковлюченко и Романович собираются поднять восстание. Для этого они уже сколотили надежную группу, в основном, из своих — бандеровцев, припрятали ножи, металлические трубки и доски. Мегель рассказал, что сподвижники Романовича и Малкуша из второго, восьмого и десятого бараков должны разбиться на четыре группы и начать одновременно. Первая группа будет освобождать “своих”. Далее разговор дословно: “Она же займется и стукачами. Всех знаем! Их “кум” для отвода глаз в штрафник затолкал. Одна группа берет штрафник и карцер, а вторая в это время давит службы и краснопогонников. Вот так-то!” Затем Мегель рассказал, что третья и четвертая группы должны блокировать проходную и ворота и отключить запасной электродвижок в зоне. Ранее я уже сообщал, что бывший полковник польской армии Кензирский и военлет Тищенко сумели достать географическую карту Казахстана, расписание движения пассажирских самолетов и собирают деньги. Теперь я окончательно убежден в том, что они раньше знали о готовящемся восстании и, по-видимому, хотят использовать его для побега. Это предположение подтверждается и словами Мегеля: “А полячишко-то, вроде умнее всех хочет быть, ну, посмотрим!” Еще раз напоминаю в отношении моей просьбы обезопасить меня от расправы уголовников, которые в последнее время донимают подозрительными расспросами. Ветров». 20.1.52.

На донесении отчетливо видны служебные пометки. В левом верхнем углу: «Доложено в ГУЛАГ МВД СССР. Усилить наряды охраны автоматчиками. Стожаров». Внизу: «Верно: нач. отдела режима и оперработы Стожаров».

Как выяснилось на судебном процессе оставшихся в живых «заговорщиков», на самом деле заключенные лагеря «Песчаный», что расположен под Карагандой, намеревались 22 января 1952 года обратиться к руководству лагеря с просьбой об улучшении режима содержания. Но из-за доноса Солженицына-«Ветрова» они были встречены автоматными очередями. Многие из них были убиты, выжившие получили по 25 лет заключения. Представляют интерес воспоминания сидевшего в Оеоблаге с Солженицыным за измену Родине и реабилитированного Н.С. Хрущевым Леонида Самутина[35].

Он сообщает, что свидетель Иван Мегель, который чересчур «разоткровенничался» перед «Ветровым», зная наверняка, что об этом будет донесено начальству и, очевидно, преследуя какие-то свои цели, к примеру, месть за притеснения трем «бендеровцам» — Малкушу, Ковлюченко и Романовичу, был убит под шумок прицельным выстрелом в голову, так как представлял опасность для разоблачения секретного осведомителя Солженицына. «Информант Иван (Мегель) был убит прицельным выстрелом в голову. Это был применявшийся в лагерях метод устранения людей, которые могли быть опасными для секретных осведомителей лагерного руководства»{182}.

Подлинность доноса Солженицына была декларирована немецким криминологом Франком Арнау, однако официально не установлена. Сам Солженицын признает, что под давлением дал письменное согласие на сотрудничество с лагерной администрацией и взял на себя обязательства доносить о готовящихся побегах заключенных, но утверждает, что до реального сотрудничества дело не дошло: «…Так и обошлось. Ни разу больше мне не пришлось подписаться «Ветров». Но и сегодня я поеживаюсь, встречая эту фамилию»{183}.

Недоброжелатели Александра Исаевича считают, что лишь после согласия стать «Ветровым» его перевели в привилегированный спецлагерь, в котором содержались специалисты, занятые секретными научными исследованиями, в так называемую «шарашку». В ту самую «шарашку», которая описана им в романе «В круге первом». Из произведений нобелевского лауреата видно, что больше половины лагерного срока он провел в «шарагах», на кабинетной и неответственной работе, которая в лагере и работой-то не считалась, а остальное время пробыл в прорабах да бригадирах. «Ишачить» собственным горбом ему почти не пришлось. А может быть, в тех условиях по-другому и вести себя было нельзя, и прав был Александр Исаевич, когда писал: «Брат мой! Не осуди тех, кто так попал, кто оказался слаб и подписал лишнее… Не кинь в него камень»{184}.

«Слабых» в писательской среде оказалось предостаточно. Доносили многие на многих. Так коллеги-писатели доносили в НКВД обо всех «крамольных» высказываниях поэта Сергея Клычкова (1909—1937 гг.): «Тяжело нашим управителям управлять в окружении недовольства. Того и жди неприятностей. Поэтому вся система управления крапленая и нам тоже нужно быть большими шулерами, чтобы понимать этот крап, не ошибиться, правильно ходить. Мы не зеваем — ни одного произведения нет без крапа. Но смельчаки не перевелись. Не все бросают бомбы. Есть такие бомбы, которые действуют более сильно, чем взрывчатое вещество, и имеют более разительное значение и более широкий резонанс. Это — слово. Возьмем кого-либо из толпы — выступит и бросит десяток крылатых слов. Да таких, что весь мир услышит, все газеты напечатают. Человек с большой буквы. Скажет такой смельчак — и отправится в ГПУ как яркая иллюстрация новейшей советской конституции. И миссию свою выполнит, и сила ее значительней, чем оружие»… «…Нет, поэзия — такая штука, которую ни Соловками, ни приказами не задушишь. Живы ростки, посеянные нами, — живы. Я знаю, что в народе ходят могучие, растущие…» Видимо предчувствуя грядущие бедствия, Клычков в одном из своих стихотворений писал:

Впереди одна тревога,

И тревога позади…

Посиди со мной немного,

Ради Бога, посиди!

Завтра, может быть, не вспыхнет

Над землей зари костер,

Сердце навсегда утихнет,

Смерть придет — полночный вор…

31 июля 1937 года поэт был арестован по ложному обвинению. После страшных пыток он написал в «собственноручных показаниях»: «…Старое крестьянство, в вершине которого стояло кулачество, перед своей смертью не могло не выслать в культуру своих певцов, апологетов. Такими “бардами” явились Есенин, Клюев и я. Уступая охотно пальму первенства в стихах Клюеву и Есенину, позволю себе мысль: я, пожалуй, как никто в русской литературе, являюсь до последней неповторимой полноты выразителем старорусского кулачества, так называемой “мужицкой стихии”. Коллективизация деревни внушила мне и Клюеву сначала страх, а затем растерянность, переплавляющуюся в острую злобу, которая выражалась у простого деревенского кулака в поджогах и убийствах. А у меня — в восхвалении его (кулака) и в надеждах на переворот, а пока в писании писем к “Астралу”, складывавшихся в самый дальний и темный угол стола…» На самом деле никаких писем к мифическому «Астралу» не было.

Клычков был включен в сталинский расстрельный список от 3 октября 1937 года под номером 23. Список подписали Сталин, Молотов и Каганович. Его расстреляли 8 октября 1937 года{185}. Писателей и поэтов той поры можно условно разделить на благополучных удачников, которые, по словам Мандельштама, «запроданы рябому черту на три поколения вперед», приспособленцев, существовавших в нескольких лицах, и тех, кто отважился говорить правду о тиране. Чтобы не попасть в число «врагов народа» и быть у «кормушки», удачники и приспособленцы поливали грязью оппозиционеров и призывали к кровавой расправе над ними. В дни московских процессов на страницах «Правды» печатались наскоро состряпанные стихи, которые должны были убедить вождя в незапятнанности и преданности их авторов. Поэт Александр Безыменский писал:

Иудушка Троцкий сидит у стола,

Козлиной тряся бородою.

Он весь изогнулся. Судьба тяжела

И время чревато бедою.

Но долго над списком чужого добра

Торгуется шут пустяковый

За серебряковский кусок серебра,

За стертый пятак Пятакову.

Попробуйте, суньтесь к нам рылом свиным!

Мы с вами о ценах поспорим.

И тут же советским оружьем стальным,

Весьма добросовестно вам объясним

Почем Украина с Приморьем{186}

Ему вторил Владимир Лутовской:

Но приходит час, и злая свора

В тишине притонов и квартир.

Предает изменнику и вору

Наш прекрасный, исполинский мир

Мерзостью несет, могильным тленьем:

Разговор зверей в тифозном сне.

А за ними — кровожадной тенью

Троцкий в докторском пенсне.

Делит он долины и заливы,

Воробьем снует у наших карт.

Будь ты проклят, выродок блудливый,

Осломексиканский Бонапарт!{187}

Но «правильные» стихи и речи спасали от гибели не всех «инженеров человеческих душ». По доносу коллеги закончил свой творческий путь на Колыме поэт революции Василий Князев, автор популярного в свое время «Красного Евангелия». А ведь какие страстные и яркие стихи писал:

Мы залпами вызов их встретим —

К стене богатеев и бар —

И градом свинцовым ответим

На каждый их подлый удар…

Клянемся на трупе холодном

Свой грозный свершить приговор —

Отмщенье злодеям народным!

Да здравствует красный террор!

После ареста и суда в заявлении на имя уполномоченного НКВД при пересыльной тюрьме Князев писал:

«Я не контрреволюционер, никогда им не был и не буду, так как органически не способен идти против власти рабочих», «я работал в “Правде” в 12—13 гг. Был насмерть травим всей буржуазной печатью. С Володарским и другими создал “Красную газету”, работал красногвардейцем в Петрограде и уездах в дни кулацких мятежей, Юденича, Кронштадта и пр. и пр.», «мои стихи нравились Ильичу (как сообщает Н.К. Крупская в своих воспоминаниях)… Думаю, что теперь и завтра я был бы полезен Союзу». В заявлении поэт высказывает и просьбу: «Нельзя ли оставить меня в Ленинграде, хоть в тюрьме, хоть в одиночке?.. У меня больное сердце, одышка, неважный желудок и др. Я боюсь, что лагерь меня убьет. Дайте мне остаток моей жизни (5 лет, не больше) писать знойные, обжигающие душу песни. Я докажу, что я не только не враг народа, но предан Октябрьской революции до последнего издыхания!»{188}

В заявлении Князев сообщает также, что перед арестом «работал над романом о смерти тов. Кирова». Не это ли его и погубило? Вслед за поэтом было отправлено предписание: «Спецуказание. Сов. секретно. УНКВД по Дальстрою. При этом следует в ваше распоряжение со спецконвоем з/к Князев Василий Васильевич, состоящий на учете как троцкист, осужденный спецколлегией на 5 лет. Указанный заключенный должен быть использован исключительно на общих физических работах и ни в коем случае, ни в какие другие подразделения без специального наряда УРО переведен быть не может… Содержать в условиях, предусмотренных общелагерным режимом, совместно с находящимися заключенными троцкистами. Под вашу личную ответственность принять все необходимые меры предупредительного характера, исключающие возможность побега».

Князева в морозы погнали по этапу в отдаленный лагерный пункт Мальдяк, за 700 километров северней Магадана. Он умер на тюремном этапе в поселке Атка, в 206 км от Магадана. В его личном деле сохранился акт: «Следуя по этапу из Магаданского пересыльного пункта в ОЛП Мальдяк, з/к Князев Василий Васильевич, № 135075, ст. 58—10, ч. I, срок 5 лет, во время пути следования этапом оставлен в поселке Атка 4.XI.37 г. 10.XI.37 г. скончался в 20 ч. 15 м. Диагноз: порок сердца, декомпенсация III, атеросклероз, обострение ревматизма». И заключительный документ в деле поэта революции: «В/секретно. Начальнику УСВИТЛ НКВД. При этом высылается акт о смерти и дактилоскопический оттиск пальца на умершего з/к Князева В. В»..

Подобная судьба была и у поэта Бориса Петровича Корнилова, на слова которого Д. Шостаковичем была написана песня «Нас утро встречает прохладой». Песня стала одним из символов советской эпохи, но 20 лет она звучала по стране без упоминания имени поэта. Поэт был арестован по доносу и расстрелян 20 февраля 1938 года в Ленинграде по обвинению в написании и распространении «контрреволюционных произведений». В приговоре было сказано: «Корнилов с 1930 г. являлся активным участником антисоветской, троцкистской организации, ставившей своей задачей террористические методы борьбы против руководителей партии и правительства».

Однако были и другие поэты. В ноябре 1933 года поэт Осип Мандельштам написал антисталинское стихотворение «Мы живем, под собою не чуя страны…» («Кремлевский горец»):

Мы живем, под собою не чуя страны,

Наши речи за десять шагов не слышны,

А где хватит на полразговорца,

Там припомнят кремлевского горца.

Его толстые пальцы, как черви, жирны,

А слова, как пудовые гири, верны,

Тараканьи смеются усища,

И сияют его голенища.

А вокруг него сброд тонкошеих вождей,

Он играет услугами полулюдей.

Кто свистит, кто мяучит, кто хнычет,

Он один лишь бабачит и тычет,

Как подкову, кует за указом указ:

Кому в пах, кому в лоб, кому в бровь, кому в глаз.

Что ни казнь у него — то малина

И широкая грудь осетина.

Стихотворение поэт читал полутора десяткам человек. Пастернак, зная «плотность засева» страны доносчиками, назвал поступок Мендельштама самоубийством. Борис Леонидович как в воду смотрел — кто-то из слушателей донес на поэта. В ночь с 13 на 14 мая 1934 года его арестовали и отправили в ссылку в Чердынь (Пермский край). В Чердыни Мандельштам делает попытку самоубийства (выбрасывается из окна). Его жена Надежда Яковлевна пишет во все советские инстанции и обращается за помощью ко всем знакомым. При содействии Николая Бухарина Мандельштаму разрешают самостоятельно выбрать место для поселения. Мандельштамы выбирают Воронеж. В ночь с 1 на 2 мая 1938 года Мандельштам был вновь арестован и по этапу отправлен в лагерь на Дальний Восток. Он скончался 27 декабря 1938 года от тифа в пересыльном лагере во Владивостоке. Тело Мандельштама «до весны вместе с другими усопшими лежало непогребенным». Затем весь «зимний штабель» был захоронен в братской могиле{189}.

Предвидением собственной судьбы стало переведенное Мандельштамом еще в 1921 году стихотворение грузинского поэта Н. Мицишвили:

Когда я свалюсь умирать под забором в какой-нибудь яме,

И некуда будет душе уйти от чугунного хлада —

Я вежливо тихо уйду. Незаметно смешаюсь с тенями.

И собаки меня пожалеют, целуя под ветхой оградой.

Не будет процессии. Меня не украсят фиалки,

И девы цветов не рассыплют над черной могилой…{190}.

Местонахождение могилы поэта до сих пор неизвестно.

Осип Мандельштам был не единственным поэтом, написавшим стихи, обличающие Сталина. В 1939 году молодой поэт Анатолий Клещенко написал стихотворение «Вызов» («Пей кровь, как цинандали на пирах». Опубликовано в журнале «Юность» № 8 за 1989 год). По доносу он был арестован и приговорен военным трибуналом к высшей мере наказания, но незадолго перед войной смертная казнь была отменена, и он получил 10 лет и 5 лет поражения в правах. Поэт не отрекся от своих расстрельных стихов и на суде:

Пей кровь, как цинандали на пирах.

Ставь к стенке нас, овчарок злобных уськай,

Топи в крови свой беспредельный страх

Перед дурной медлительностью русской!

Чтоб были любы мы твоим очам,

Ты честь и гордость в наших душах выжег,

Но все равно не спится по ночам

И под охраной пулеметных вышек.

Что ж, дыма не бывает без огня:

Не всех в тайге засыпали метели!

Жаль только, обойдутся без меня.

Когда придут поднять тебя с постели!

И я иду сознательно на риск.

Что вдруг найдут при шмоне эти строчки:

Пусть не услышу твой последний визг,

Но этот стих свой допишу до точки.

Ленинград.

Анатолию Клещенко принадлежит и стихотворение «Канал имени Сталина»:

Ржавой проволокой колючей

Ты опутал мою страну.

Эй, упырь! Хоть уж тех не мучай,

Кто, умильно точа слюну,

Свет готов перепутать с тьмою,

Веря свято в твое вранье…

Над Сибирью, над Колымою

Вьется тучами воронье.

Конвоиры сдвигают брови,

Щурят глаз, чтоб стрелять ловчей…

Ты еще не разбух от крови?

Ты еще в тишине ночей

Не балуешься люминалом

И не просишь, чтоб свет зажгли?

Спи спокойно, мы — по каналам

И по трассам легли навалом,

Рук не выпростать из земли.

О тебе вспомнят наши дети.

Мы за славой твоей стоим,

Раз каналы и трассы эти

Будут именем звать твоим.

19 августа 1942 года в военном лагере за «разговоры» был арестован, осужден по 58-й и отправлен в ГУЛАГ курсант Виктор Боков. В 1944 гору в лагере Орлово-Розово Кемеровской области он написал стихотворение «Письмо Сталину из лагеря»:

Товарищ Сталин!

Слышишь ли ты нас?

Заламывают руки,

Бьют на следствии.

О том, что невиновных

Топчут в грязь,

Докладывают вам

На съездах и на сессиях?

Товарищ Сталин!

Камни говорят

И плачут, видя

Наше замерзание.

Вы сами были в ссылках,

Но навряд

Вас угнетало

Так самодержавие.

Товарищ Сталин.

Заходи в барак,

Окинь суровым взглядом

Нары длинные.

Тебе доложат,

Что я подлый враг,

Но ты взгляни

В глаза мои невинные.

Я — весь Россия!

Весь, как сноп, дымлюсь,

Зияю телом,

Грубым и задубленным.

Но я еще когда-нибудь явлюсь,

Чтобы сказать

От имени загубленных.

Ты прячешься,

Ты трусишь,

Ты нейдешь,

И без тебя бегут в Сибирь

Составы скорые.

Так, значит, ты, Верховный,

Тоже ложь,

А ложь подсудна,

Ей судья — история!

В то время, когда оболваненные массы обожествляли вождя, находились поэты, которые не только его развенчивали, а даже глумились над ним, как поэт Павел Васильев в своей эпиграмме «Ныне, о, муза, воспой Джугашвили, сукина сына»:

Ныне, о муза, воспой Джугашвили, сукина сына.

Упорство осла и хитрость лисы совместил он умело.

Нарезавши тысячи тысяч петель,

насилием к власти пробрался.

Ну что ж ты наделал, куда ты залез, расскажи мне,

семинарист неразумный!..

В уборных вывешивать бы эти скрижали…

Клянемся, о вождь наш, мы путь твой усыплем цветами

И в ж…у лавровый венок воткнем.

История появления этой эпиграммы такова. Друг Павла Васильева, прозаик Николай Анов, работавший в журнале «Красная новь», вывесил на стене в редакции «шесть условий товарища Сталина»[36].

Когда Васильев однажды зашел в редакцию, Анов предложил ему зарифмовать их гекзаметром (от греч. hexametros — шестимерник — древнейшая форма стиха в античной европейской поэзии). Поэт сел, экспромтом написал эпиграмму и прочитал ее присутствующим, среди которых оказались доносчики.

Эпиграмма дошла до нас с сокращениями из-за нецензурных слов, но и то, что дошло, по сталинским меркам, безусловно, тянуло на «высшую меру».

Весной 1932 года Васильев по обвинению в принадлежности к контрреволюционной группировке литераторов («Сибирской бригады») был арестован, однако осужден не был.

В 1934 году вышла статья М. Горького «О литературных забавах», которая положила начало кампании травли Васильева. Его обвиняли в пьянстве, хулиганстве, антисемитизме, белогвардейщине и защите кулачества. «Алексей Максимович писал, что Васильева надо “изолировать”, чтобы он не оказывал дурного влияния на молодых поэтов»{191}.

В ответ на статью Горького Павел сочинил эпиграмму:

Пью за здравие Трехгорки.

Эй, жена, завесь-ка шторки,

Нас увидят, может быть,

Алексей Максимыч Горький

Приказали дома пить.

Когда И.М. Тройский прочитал эту эпиграмму Горькому, тот рассмеялся: «Какая умница! Ведь вот одно слово — “приказали”, всего-навсего одно слово. И одним словом он меня отшлепал! Не придерёшься! Приказали! Ведь так говорили о своих господах: “Барин приказали!”, “Барыня приказали!” После этого Горький относился к Васильеву значительно лучше».

Причиной для обвинения поэта в антисемитизме стала эпиграмма:

Гренландский кит, владыка океана,

Раз проглотил пархатого жида.

Метаться начал он туда-сюда.

На третий день владыка занемог,

Но жида переварить не мог.

Итак, Россия, о, сравненье будет жутко,

И ты, как кит, умрешь от несварения желудка{192}.

Признание таланта поэта сопровождалось оговорками о его чуждости новому строю. Яркая личность поэта стала обрастать сплетнями, как было в свое время с Сергеем Есениным.

С.И. Тройская пишет: «У Павла было много друзей, но было и много недругов. У кого-то поэт вызывал радость и восхищение, у кого-то — раздражение и зависть. Как-то очередные интриганы зазвали Павла в дом поэта Джека Алтаузена и там спровоцировали их ссору. Васильев дал пощечину, а точнее оплеуху, хозяину дома за то, что тот позволил себе оскорбительно отозваться о Наталии Кончаловской…» В январе 1935 года поэт был исключен из Союза писателей, а в июле арестован и осужден за «злостное хулиганство». В феврале 1937 года он был арестован в третий раз и обвинен в принадлежности к «террористической группе», якобы готовившей покушение на Сталина.

Васильев был включен в сталинский расстрельный список из ста двух человек под номером десять. Кроме него, в этот список попали поэты и писатели Васильев Иван Михайлович, Карпов Михаил Яковлевич и Макаров Иван Иванович. Список был представлен вождю на утверждение 26 июня 1937 года. Вождь размашисто написал поперек обложки: «За И. Ст»., и следом со своими «За» поставили подписи Каганович, Ворошилов, Жданов и Микоян.

Он был расстрелян в ночь с 15 на 16 июля 1937 года в Лефортовской тюрьме в возрасте 27 лет и похоронен в общей могиле «невостребованных прахов» на новом кладбище Донского монастыря в Москве. Реабилитирован. Была осуждена и отправлена в лагерь и его молодая жена Елена Александровна Вялова (Ёлка), обращаясь к которой поэт писал:

Не добраться к тебе!

На чужом берегу

Я останусь один, чтобы песня окрепла,

Все равно в этом гиблом, пропащем снегу

Я тебя дорисую хоть дымом, хоть пеплом.

Но вернуть я тебя ни за что не хочу,

Потому что подвластен дремучему краю,

Мне другие забавы и сны по плечу,

Я на Север дорогу себе выбираю!

Позабыть до того, чтобы голос грудной,

Твой любимейший голос — не доносило,

Чтоб огнями и тьмою, и рыжей волной

Позади, за кормой убегала Россия.

Во времена Большого террора была распространена и такая форма доноса, как публикация «открытых писем общественности».

В «Известиях» за 18 декабря 1937 года напечатано несколько таких доносов на знаменитого режиссера Всеволода Мейерхольда. Кто же и что писал в той газете? Народный артист СССР Борис Щукин: «Вы явились автором целого ряда спектаклей, которые клеветали на нашу советскую действительность…» Главный режиссер Малого театра Пров Садовский назвал театр Мейерхольда «школой формалистических выкрутасов». А прославленный летчик полковник Валерий Чкалов в письме, озаглавленном «Банкротство», пишет: «Театр Мейерхольда для меня всегда был чужим… Я против туманных режиссерских вывертов, извращающих смысл событий и облик героев… Банкротство театра Мейерхольда — это логический конец неправильного, ошибочного пути…» Почему народный любимец написал или подписал это письмо? Мог и от безысходности. В то время над героем уже сгустились тучи, и он ходил, что называется, по лезвию. Как бы там ни было, но подборка доносов была опубликована и послужила аргументом для оправдания ликвидации мейерхольдовского театра, который был закрыт в начале января 1938 года. Были и «закрытые» доносы осведомителей на режиссера.

Всеволод Эмильевич Мейерхольд (настоящее имя — Карл Казимир Теодор Майергольд) был арестован 20 июня 1939 года в Ленинграде. Одновременно в его квартире в Москве был произведен обыск. В протоколе обыска зафиксирована жалоба его жены Зинаиды Райх, протестовавшей против действий одного из агентов НКВД[37].

В дни следствия Зинаида Райх писала письма Сталину и ходила по Москве, рассказывая о несправедливости. Это был бунт — и реакция последовала… Убийцы проникли в ее квартиру через балконную дверь. Убивали садистски, кололи долго — 17 ножевых ран. Она безумно кричала, но никто ей не помог, люди боялись в те годы ночных криков… В освободившейся квартире Мейерхольда поселились шофер Берии и возлюбленная Лаврентия Павловича. «Райх зверски, загадочно убили через несколько дней после ареста Мейерхольда и хоронили тишком, и за гробом ее шел один человек», — писала в своем дневнике Ольга Берггольц 13 марта 1941 года[38].

После трех недель допросов, сопровождавшихся пытками, Мейерхольд подписал нужные следствию показания. Есть показания свидетелей, присутствовавших при допросах Мейерхольда. Великий режиссер лежал на полу со сломанным бедром, с разбитым кровоточащим лицом, и следователь мочился на него… Ему приписали участие в троцкистской организации и шпионаж в пользу сразу четырех стран: Японии, Англии, Франции и Литвы. В стенограммах допросов Мейерхольда фигурируют имена Пастернака, Шостаковича, Олеши и Эренбурга — возможно, планируемых вождем на ликвидацию.

В последние часы своей жизни, ожидая казни в камере, Всеволод Эмильевич написал свое последнее письмо Молотову: «Вот моя исповедь, краткая, как полагается за секунду до смерти. Я никогда не был шпионом. Я никогда не входил ни в одну из троцкистских организаций (я вместе с партией проклял Иуду Троцкого).

Я никогда не занимался контрреволюционной деятельностью… Меня здесь били — больного шестидесяти шестилетнего старика, клали на пол лицом вниз, резиновым жгутом били по пяткам и по спине, когда сидел на стуле, той же резиной били по ногам (…) боль была такая, что казалось, на больные чувствительные места ног лили крутой кипяток…»{193}

1 февраля 1940 года Военной коллегией Верховного суда СССР режиссер был приговорен к расстрелу, а 2 февраля расстрелян и похоронен на Донском кладбище в одной из общих могил жертв репрессий. Реабилитирован.

В конце 30-х годов писатели были так напуганы репрессиями, что даже в личных дневниках расточали панегирики Сталину. Вот как Корней Чуковский в дневнике описал свои впечатления от появления Сталина на съезде комсомола 21 апреля 1936 года, куда поэт получил приглашение: «Вдруг появляются Каганович, Ворошилов, Андреев, Жданов и Сталин. Что сделалось с залом! А ОН (Так в тексте.) стоял, немного утомленный, задумчивый и величавый. Чувствовалась огромная привычка к власти, сила и в то же время что-то женственное, мягкое. Я оглянулся: у всех были влюбленные, нежные, одухотворенные и смеющиеся лица. Видеть его — просто видеть — для всех нас было счастьем. К нему все время обращалась с какими-то разговорами Демченко. И все ревновали, завидовали, — счастливая! Каждый его жест воспринимали с благоговением. Никогда я даже не считал себя способным на такие чувства. Когда ему аплодировали, он вынул часы (серебряные) и показал аудитории с прелестной улыбкой — все мы так и зашептали: “Часы, часы, он показал часы” — и потом, расходясь, уже возле вешалок вновь вспоминали об этих часах. Пастернак шептал мне все время о нем восторженные слова, а я ему, и мы оба в один голос сказали: “Ах, эта Демченко заслоняет его!” (на минуту). Домой мы шли вместе с Пастернаком, и оба упивались нашей радостью»{194}.

Политический контроль, как за простыми советскими гражданами, так и за «золотым фондом советской культуры», проводился и в годы войны. В военном 1943 году писатели разговорились. Война убила страх конца тридцатых годов. Разумеется, что опасные разговоры велись с самыми надежными и доверенными людьми. Однако, благодаря осведомителям, разговоры и «настроения» классиков советской литературы становились известными Хозяину. Это видно из ставших доступными документов Народного комиссариата государственной безопасности, таких как «Информация наркома госбезопасности Меркулова о настроениях и высказываниях писателей» и «Спец. сообщение управления контрразведки НКГБ СССР об антисоветских настроениях среди писателей и журналистов». Приведем несколько выдержек из этих документов.

Поэт Асеев Н.Н.: «Слава богу, что нет Маяковского. Он бы не вынес…» «…Ничего, вместе с демобилизацией вернутся к жизни люди все видавшие. Эти люди принесут с собой новую меру вещей… Я не знаю, что это будет за время. Я только верю в то, что это будет время свободного стиха».

Писатель Зощенко М.М.: «Я считаю, что советская литература сейчас представляет жалкое зрелище…Творчество должно быть свободным, у нас же — все по указке, по заданию, под давлением …Мне нужно переждать. Вскоре после войны литературная обстановка изменится… Пока же я ни в чем не изменюсь, буду. стоять на своих позициях. Тем более потому, что читатель меня знает и любит».

К.И. Чуковский: «…Всей душой желаю гибели Гитлера и крушения его бредовых идей. С падением нацистской деспотии мир демократии встанет лицом к лицу с советской деспотией. Будем ждать». «…Минувший праздник Чехова, в котором я, неожиданно для себя, принимал самое активное участие, красноречиво показал какая пропасть лежит между литературой досоветской эпохи и литературой наших дней. Тогда художник работал во всю меру своего таланта, теперь он работает, насилуя и унижая свой талант».

К. Федин: «Живу в Переделкино и с увлечением пишу роман, который никогда не увидит света… В этом писании без надежды есть какой-то сладостный мазохизм. Пусть я становлюсь одиозной фигурой в литературе, но я есть русский писатель и таковым останусь до гроба».

И. Эренбург: «…Нам придают большое значение и за нами бдительно следят. Вряд ли сейчас возможна правдивая литература, она вся построена в стиле салютов, а правда — это кровь и слезы…» «…Я — Эренбург, и мне позволено многое. Меня уважают в стране и на фронте. Но и я не могу напечатать своих лучших стихов, ибо они пессимистичны, недостаточно похожи на стиль салютов. А ведь война рождает в человеке много горечи. Ее надо выразить».

В.Б. Шкловский: «Проработки, запугивания, запрещения так приелись, что уже перестали запугивать, и люди по молчаливому уговору решили не обращать внимания, не реагировать и не участвовать в этом спектакле. От ударов все настолько притупилось, что уже не чувствительны к ударам. И, в конце концов, чего бояться? Хуже того положения, в котором очутилась литература, уже не будет. Меня по-прежнему больше всего мучает та же мысль: победа ничего не даст хорошего, она не внесет никаких изменений в строй… Значит, выхода нет. Наш режим всегда был наиболее циничным из когда-либо существовавших, но антисемитизм коммунистической партии — это просто прелесть… Нынешнее моральное убожество расцветет после войны».

Л.А. Кассиль: «Все произведения современной литературы — гниль и труха. Вырождение литературы дошло до предела».

И.П. Уткин: «У нас такой же страшный режим, как и в Германии… Все и вся задавлены. Мы должны победить немецкий фашизм, а потом победить самих себя». «…Руководство идеологической областью жизни доверено людям не только не любящим мысли, но равнодушным к ней… Они хотели бы сделать из советской поэзии аракчеевское поселение, где всяк на одно лицо и шагает по команде… За мной стоит широкий читатель … думающий, а поэтому тоже опасный, конечно, с точки зрения партийного бюрократа… Все равно нас не исправишь. Они не могут как мы, а мы не хотим как они». (Иосиф Уткин погиб на фронте в ноябре 1944-го.)

М.А. Светлов: «Революция кончается на том, с чего она началась. Теперь появились — процентная норма для евреев, табель о рангах, погоны и прочие “радости”. Такой кругооборот даже мы не предвидели…»

А.С. Новиков-Прибой: «Крестьянину нужно послабление в экономике, в развороте его инициативы по части личного хозяйства. Все равно это произойдет в результате войны… Не может одна Россия бесконечно долго стоять в стороне от капиталистических стран, и она перейдет рано или поздно на этот путь».

Б.Л. Пастернак: «У меня длинный язык, я не Маршак, тот умеет делать, как требуют, а я не умею устраиваться и не хочу. Я буду говорить публично, хотя знаю, что это может плохо кончиться…» Группе писателей, возвращавшихся из Чистополя в Москву, был предоставлен специальный пароход. Желая отблагодарить команду парохода, группа писателей решила оставить им книгу записей. Эта идея встретила горячий отклик… Когда с этим пришли к Пастернаку, он предложил такую запись: «Хочу купаться и еще жажду свободы печати».

Заключение чекистов: «Писатели, проявляющие резкие антисоветские настроения, нами активно разрабатываются. По агентурным материалам… приняты меры активизации разработок и подготовки их к оперативной ликвидации»{195}.

Не смотря на явную крамолу, Хозяин не позволил «оперативно ликвидировать» свой золотой фонд. Пошли по другому пути, классиков пугнули так, что большинство «разрабатываемых» замолчало и молчало до самой смерти.

Агентурное «обслуживание» творческой интеллигенции продолжалось и после войны. Стукачи находились в ближайшем окружении Анны Ахматовой. На Ахматову доносили переводчица Софья Казимировна Островская и ученица второго мужа Ахматовой Антонина Михайловна Оранжиреева, по доносу которой был арестован писатель и поэт Даниил Ювачев (Хармс). В ахматовский цикл «Венок мертвым» входит эпитафия «Памяти Анты», то есть Оранжиреевой. О секретной «работе» Островской Ахматова постепенно стала догадываться, но, как вспоминал Иосиф Бродский, Ахматова всегда предпочитала общаться с осведомителем не дилетантом, а именно профессионалом, который «донесет все ему сообщенное в точности, ничего не искажая». Она не прервала резко отношений с Островской. Анту же она так и не раскусила при всей своей проницательности{196}.

В 1950 году министр госбезопасности Абакумов сделал Сталину представление на арест Ахматовой. Однако вождь не спешил и приказал продолжать собирать на нее материал, держа в заложниках повторно осужденного сына поэтессы. Агентурные данные на Ахматову собирались пять лет после смерти диктатора.

В ночь с 12 на 13 марта 1949 года в Москве по доносу коллеги за антисоветскую агитацию арестовали писателя Дмитрия Мироновича Стонова (Влодавского). Постановление на арест подписал министр госбезопасности В. Абакумов после «согласования» с руководителем Союза писателей А. Фадеевым. На пыточных допросах и многонедельных ночных «конвейерах» следователь требовал от Стонова признаться в антисоветской деятельности и дать компромат на друзей-писателей. В сентябре 1949 года он осужден Особым совещанием при МГБ по ст. 58—10 на 10 лет ИТЛ. Срок отбывал в одном из лагерей Красноярского края. В одном из множества доносов, собранных на Стонова, агент «Ильин» сообщал о беседе, в которой Стонов сказал: «А что было бы, если бы Лев Толстой дожил до Советской власти? Старик, как известно, даже царя не боялся… Он мог бы и сейчас написать “Не могу молчать”»…

В другом доносе осведомитель «Чернова» информирует: «Стонов хранит у себя письма писателя Короленко, в которых тот высказывал свои несогласия с политикой Советской власти и свои обиды на органы Советской власти». При обыске крамольные письма «от 9 июня и 19 декабря 1920 г. с жалобой на коммунистическую редакцию, 2 шт.» были изъяты, как записано в протоколе. Лубянские следователи спрашивали арестованного писателя:

«— Вам предъявляются два письма Короленко 1920 года, изъятые у вас при обыске. Зачем вы хранили их с тех пор?

— Я их хранил как реликвию классика.

— Вы их хранили в антисоветских целях, поскольку были указаны некоторые несогласия Короленко с коммунистами. Покажите об этом правдиво.

— Я не отрицаю, что в некоторой части там высказаны мысли, несогласные с Советской властью, однако я их хранил как реликвию классика и антисоветской цели при этом не преследовал…»{197}

В 1951 году по доносу поэта-осведомителя НКВД по печально известной 58-й статье УК на 25 лет лагерей был осужден Ярослав Смеляков. Для него это был второй срок. Первый срок, также по доносу «собрата-поэта», он отбывал с 1934 по 1937 год. Выйдя на свободу в 1956 году, он написал послание своему следователю Павловскому — крупному «специалисту» по выбиванию признаний из поэтов и писателей:

В какой обители московской, в довольстве сытом иль нужде сейчас живешь ты, мой Павловский, мой крестный из НКВД?

И что, пройдя сквозь эти сроки, еще не слабнет голос мой, не меркнет ум, уже жестокий, не уничтоженный тобой. Как хорошо бы на покое, — твою некстати вспомнив мать, — за чашкой чая нам с тобою о прожитом потолковать. Я унижаться не умею и глаз от глаз не отведу, зайди по-дружески, скорее. Зайди. А то я сам приду.

Освобожденный из лагеря в 1951 году поэт и писатель Варлам Шаламов жил сначала на Колыме, затем в Калининской области, а после его реабилитации в июле 1956 года — в Москве. Все это время он находился под «оперативным наблюдением», о чем свидетельствуют многочисленные доносы окружавших его стукачей: «Круг писателей, к которым питает симпатии Шаламов, имеет свои особенности. Он лично знаком и очень любит Пастернака. Этот писатель известен тем, что на всех этапах жизни советского государства его всегда подхватывали наши враги. Однако это его не смущало. Шаламов говорит, что Пастернак не горевал, когда его не печатали. Теперь в Москве читают в рукописях его цикл стихов под названием “Автобиография”. Скоро выйдут в свет эти стихи. Пастернак перед издательством поставил условие — не изменить ни одной строчки, в противном случае пусть эти стихи лежат у меня — это условие издательством якобы принято.

Любит Шаламов стихи Николая Клюева, известного кулацкого поэта. Клюев заявлял, что он не хочет коммуны без лежанки. Когда Клюев попытался написать стихи о Ленине, из этого ничего не вышло. Начинаются эти стихи так: “Есть в Ленине керженский дух, игуменский окрик в декретах”.

Любит Шаламов Есенина, всего, со всеми его недостатками, с идеологическими вывихами, с кулацкими идеями, с путаными заявлениями. А ведь у него есть вещи, которые никак любить и принять нельзя. Ну, хотя бы такие стихи:

Как грустно на земле, как будто бы в квартире, В которой год не мыли, не мели. Какую-то хреновину в сем мире Большевики нарочно завели»[39]. «Любит Шаламов Алексея Крученых, этого сумасшедшего, бездарного пройдоху в литературе».

«На днях Добровольский получил письмо от Шаламова, в котором главное место занимают новые, написанные во второй половине июля, стихи поэта Бориса Леонидовича Пастернака[40]. Шаламов пишет: “Из этих стихов Вы можете видеть, насколько художественно тверда сейчас его рука. Можете видеть и другое — что все, что с нами было, не прошло для него бесследно и что знамя большой русской литературы бы смог держать высоко. Если бы Вы читали его роман, его гениальный роман, Вы увидели бы, что все эти вопросы подняты и ответы утверждаются с толстовской силой…” Добровольский ждет результатов своих заявлений о реабилитации, но за последний месяц никаких извещений ниоткуда не получал… Добровольский сочинил и распространяет следующий анекдот: Хрущев и Тито осматривают Всесоюзную сельскохозяйственную выставку. Тито удивляется богатству и обилию в Советском Союзе. Выходя с выставки, оба они видят сидящего у входа и просящего милостыню нищего. Тито бросает нищему десятирублевую бумажку и проходит дальше. Хрущев останавливается и говорит нищему: “Как тебе не стыдно, шел бы лучше работать!..” — “А я, Никита Сергеевич, — говорит нищий, — этим после работы занимаюсь”. Вообще тема “обнищания” народа, тема “неустойчивой экономики” часто проскальзывает в разговорах и высказываниях Добровольского. В одном из последних писем к Добровольскому Шаламов В.Т сообщает, что он (Шаламов) сейчас много пишет, как в стихах, так и в прозе. О темах и сюжетах своих произведений Шаламов ничего не пишет…»{198}

В октябре 1958 года Нобелевской премии по литературе «за выдающиеся достижения в современной лирической поэзии, а также за продолжение традиций великого русского эпического романа» был удостоен Борис Леонидович Пастернак. Фактически премии был удостоен роман Пастернака «Доктор Живаго». Годом ранее роман появился на итальянском, потом на других иностранных языках. Опубликовать роман на русском языке Пастернаку не позволили. В том же октябре месяце по записке Суслова Президиум ЦК принял решение организовать кампанию осуждения Пастернака, поскольку присуждение ему премии «является враждебным по отношению к нашей стране актом и орудием международной реакции, направленным на разжигание холодной войны».

Поэту, которым страна должна была гордиться, устроили настоящую травлю. Двадцать девятого октября первый секретарь ЦК ВЛКСМ, будущий председатель КГБ Семичастный, выступая на комсомольском пленуме, сказал: «Если сравнить Пастернака со свиньей, то свинья не сделает того, что он сделал. Он нагадил там, где ел, нагадил тем, чьими трудами он живет и дышит. А почему бы этому внутреннему эмигранту не изведать воздуха капиталистического? Пусть он стал бы действительным эмигрантом и пусть бы отправился в свой капиталистический рай. Я уверен, что и общественность, и правительство никаких препятствий ему бы не чинили, а, наоборот, считали бы, что этот его уход из нашей среды освежил бы воздух». На следующий день доклад Семичастного был опубликован в «Комсомольской правде».

Поспешили «бросить камень» в отступника и многие коллеги по перу. Вот такой эпиграммой под карикатурой М. Абрамова «Нобелевское блюдо», в связи с присуждением Пастернаку Нобелевской премии, отозвался гимнописец Сергей Михалков:

Антисоветскую заморскую отраву

Варил на кухне наш открытый враг.

По новому рецепту как приправу

Был поварам предложен пастернак.

Весь наш народ плюет на это блюдо:

Уже по запаху мы знаем что откуда!{199}

Для наблюдения за Пастернаком активизировали осведомителей в писательской среде. В начале февраля 1959 года председатель КГБ Шелепин отправил в ЦК записку о «выявлении связей Б.Л. Пастернака с советскими и зарубежными гражданами»: «Докладываю, что органами госбезопасности выявлены следующие связи Пастернака из числа советских граждан: писатель Чуковский К.И., писатель Иванов В.В., музыкант Нейгауз Г.Г., народный артист СССР Ливанов Б.Н., поэт Вознесенский А., редактор Гослитиздата Банников Н.В., ранее работал в отделе печати МИДа СССР, переводчица Ивинская О.В., работает по договорам, является сожительницей Пастернака…» Восемнадцатого февраля Шелепин отправил в ЦК подробную справку о взглядах Пастернака и истории публикации романа «Доктор Живаго»: «…Для всего его творчества характерно воспевание индивидуализма и уход от советской действительности. По философским взглядам он убежденный идеалист. Как видно из агентурных материалов, Пастернак среди своих знакомых неоднократно высказывал антисоветские настроения, особенно по вопросам политики партии и Советского правительства в области литературы и искусства, так как считает, что свобода искусства в нашей стране невозможна…

В результате наблюдения за Пастернаком установлено, что ряд лиц из числа его близкого окружения также не разделяет точки зрения советской общественности и своим сочувствием в известной мере подогревает озлобленность Пастернака…»

Двадцать седьмого февраля вопрос о Пастернаке обсуждался на Президиуме ЦК с участием Шелепина. Присутствовал и генеральный прокурор Руденко, ранее предлагавший выслать Пастернака из