Книга: Я слышу все… Почта Ильи Эренбурга 1916 — 1967



Я слышу все… Почта Ильи Эренбурга 1916 — 1967

Я слышу все…

Почта Ильи Эренбурга

1916–1967

ПИСЬМА

Н. Акимова,

Н. Альтмана,

Ж. Амаду,

Л.Арагона,

Н. Асеева,

A. Ахматовой,

О. Берггольц,

Ж.-Р. Блока,

С. де Бовуар,

И. Бродского,

B. Брюсова,

Н. Бухарина,

Р. Вайяна,

Веркора,

Ф. Вигдоровой,

Вс. Вишневского,

М. Волошина,

Е. Гинзбург,

Е. Гнедина,

Ш. де Голля,

Ф. Горенштейна,

B. Гроссмана,

C. Гудзенко,

Р. Гуттузо,

Ю. Домбровского,

А. Зегерс,

Вс. Иванова,

Я. Ивашкевича,

Д. Ибаррури,

A. Игнатьева,

B. Инбер,

В. Каверина,

Э. Казакевича,

Р. Кармена,

Л.Кассиля,

Г. Козинцева,

Ж. Кокто,

А. Коллонтай,

П. Кончаловского,

А. Коонен,

A. Лану,

Ле Корбюзье,

B. Лидина,

C. Лозовского,

Ю. Лотмана,

И. Майского,

А. Мальро,

Н. Мандельштам,

П. Маркиша,

Л.Мартынова,

С. Маршака,

А. Матисса,

Вс. Мейерхольда,

П. Митурича,

С. Михоэлса,

A. Моравиа,

B. Незвала,

В. Некрасова,

Дж. Неру,

П. Неруды,

Ю. Оксмана,

B. Пановой,

Б. Пастернака,

К. Паустовского,

П. Пикассо,

Е. Полонской,

C. Прокофьева,

Д. Риверы,

Р. Роллана,

Н. Саррот,

Ж.-П. Сартра,

М. Сарьяна,

Я. Сейферта,

Л.Сейфуллиной,

И. Сельвинского,

Ж. Сименона,

К. Симонова,

Б. Слуцкого,

Св. Сталиной,

А. Таирова,

А. Твардовского,

A. Толстого,

Э. Триоле,

Ю. Тувима,

B. Фаворского,

А. Фадеева,

Г. Фаста,

К. Федина,

Л.Фейхтвангера,

Э. Хемингуэя,

Н. Хикмета,

A. Цветаевой,

М. Цветаевой,

Б. Чичибабина,

К. Чуковского,

М. Шагала,

B. Шаламова,

Е. Шварца,

B. Шкловского,

Д. Шостаковича,

C. Эйзенштейна,

Б. Эйхенбаума,

А. Эфрон,

С. Юткевича,

Р. Якобсона,

А. Яшина

и других…

Я слышу все… Почта Ильи Эренбурга 1916 — 1967

Лекция Ильи Эренбурга в Колонном зале Дома Союзов

Март 1945


Я слышу все… Почта Ильи Эренбурга 1916 — 1967

ЭХО ПРИЗНАНИЙ

Я слышу всё — и горестные шепоты,

И деловитый перечень обид…

Илья Эренбург

Для Ильи Григорьевича Эренбурга (1891–1967) — поэта, прозаика, публициста, переводчика и общественного деятеля — писание писем никогда не было любимым занятием (разве что рабочей необходимостью), а вот получать и читать письма он несомненно любил — признания такого рода можно найти в его эпистолах той поры, когда он обходился без секретарей и позволял себе бывать вполне откровенным. Тем не менее оба потока писем — и полученных Эренбургом, и написанных им самим — исчисляются тысячами…

Том, который сейчас держит в руках читатель, продолжает двухтомное издание «Письма Ильи Эренбурга» (М., Аграф, 2004). Потому не будем повторяться и во всем, что касается специфики жизни Эренбурга, ее внешних и внутренних обстоятельств, а также характера его писем и отношений с их адресатами, отошлем читателей к вступительным статьям двухтомника. Здесь же ограничимся необходимыми сведениями лишь о самой почте Эренбурга и о том, как эта книга составлялась.

Третий том, включающий письма, адресованные Эренбургу, и два тома его собственных посланий объединяют оба массива почты Эренбурга: входящий и исходящий, как сказали бы канцеляристы. И оба эти массива печатаются врозь отнюдь не случайно: ведь их судьбы оказались существенно различными.

Весь личный архив Эренбурга был уничтожен им в Париже в 1940 г. Поэтому письма, адресованные ему до 1941 г., могли уцелеть лишь у тех немногочисленных авторов, которые тщательно сохраняли у себя копии всех собственных текстов, т. е. действительно пеклись о своих архивах. Что касается писем, написанных самим Эренбургом, то, разлетевшись по миру, они ему уже не подчинялись. В докомпьютерный век люди легко хранили адресованные им письма (чему мешали, скорее, внешние обстоятельства — войны или аресты), но копии своих собственных делали лишь в исключительных случаях. Поэтому, уничтожая эпистолярный архив, Эренбург обеспечил впечатляющий результат: в плотный двухтомник его писем вошло 850 посланий за 1908–1940 гг., а за то же время уцелевших текстов, адресованных ему, обнаружилось всего два-три десятка.

Совершенно иначе дело с почтой Эренбурга обстояло начиная с 1942 г.: практически все, что приходило к нему, сохранилось весьма полно. С другой стороны, известность и популярность писателя начиная с военных лет стали такими, что адресаты, даже в условиях фронта, подлинники его писем заботливо хранили (чего не сказать о довоенных письмополучателях). К тому же, все последующие годы у Эренбурга работали литературные секретари (не всегда, правда, аккуратные), в обязанности которых входило и ведение архива; многие ответы его на полученные письма они сочиняли сами, но всегда по его письменным указаниям с последующей его же правкой, и копии этих машинописных ответов, как правило, в доме Эренбурга сохранялись. Так что после смерти писателя основной костяк его писем в секретарских копиях благополучно перекочевал в РГАЛИ. Это, разумеется, не касалось того случая, когда Эренбург не прибегал к помощи секретаря и писал письма сам. Копии он, конечно, не делал, и поиск этих писем не столь удобен и прост. Итак, оба потока обширнейшей эренбурговской почты складываются в «переписку» лишь с 1942 г.; а нынешние три тома избранной почты («его и ему») издаются поврозь.

На борту и за бортом

(объективность возникающей картины)

Эпистолярный архив писателя находится главным образом в РГАЛИ, значительная часть его переписки с художниками хранится в архиве ГМИИ им. Пушкина, часть архива Эренбурга сохранялась после его смерти у семьи писателя и в настоящее время находится у составителя, часть своего архива военного времени Эренбург передал в Центральный архив Советской Армии, часть почты, касающаяся сугубо еврейской темы, была в свое время передана дочерью писателя в израильский музей «Яд-Вашем» и на ее основе в 1993 г. в Иерусалиме издали книгу «Советские евреи пишут Илье Эренбургу. 1943–1966» (несколько писем из нее включено в это издание).

Книгу «Почта Ильи Эренбурга» составляют избранные письма, адресованные писателю, фактически лишь начиная с 1942 г. (точнее: 20 писем за 1916–1939 гг., 4 письма за 1941 год и около 500 писем за 1942–1967 гг.). Это лишь малая часть того, что сохранилось в архивах.

За бортом этого издания остается основной свод военной почты Эренбурга (из многих тысяч писем, полученных им за годы Отечественной войны, сюда вошло лишь 130). Почти не представлена читательская почта и письма начинающих авторов (за малым исключением особых случаев). Фактически полностью (опять-таки за малым исключением) отсутствует в нем депутатская почта Эренбурга (а это тысячи писем). За бортом книги осталось немало писем, связанных и с другой «общественной» его работой — как по линии Всемирного Совета Мира (эта тема представлена очень выборочно письмами зарубежных деятелей, письмами, которые не касаются организационной и деловой стороны «движения сторонников мира»; целые блоки писем Ф.Жолио-Кюри, Дж. Бернала, А.Монтегю, И.Блюм, Ж.Лаффита, Р.Неру, К.Зиллиакуса и др. остаются неопубликованными), так и по линии общества «СССР-Франция» (не опубликованы письма А.Блюмеля, Э.Пети, А.Пьерара и др.) и т. п. Понятно, что не вошедшие в том блоки писем характеризуют в большей степени не столько саму личность Ильи Эренбурга, сколько политические и социальные проблемы его времени.

Почта, адресованная Эренбургу после его возвращения в СССР в 1940 г., — это письма известному и популярному писателю и общественному деятелю, человеку сложившейся судьбы, в которой бывали, конечно, периоды особых взлетов (скажем, годы войны или оттепели), но уже не бывало моментов, когда бы его жизнь утрачивала сложившуюся публичность.

Разумеется, вся читательская почта писателя отражает отношение пишущих к его «делам и дням» куда всесторонней, чем почта, помещенная в этом томе. Однако, скажем сразу: при его составлении не ставилась задача дать широкую статистически выверенную картину отношения к Эренбургу, например, деятелей культуры, не говоря уже о широкой читательской аудитории в СССР и за его рубежами. Речь шла о потоке адресованных Эренбургу посланий его друзей и доброжелателей, что же касается явных и неявных врагов и недоброжелателей (а их у Эренбурга всегда было немало), то они писем ему не писали.

Поскольку том писем формировался на основе личного архива Эренбурга, т. е. фактически из числа тех писем, которые Илья Григорьевич сохранил, следует сказать, что никакой специальной фильтрации писем в доме Эренбурга никогда не велось. Сохранялись письма независимо от их содержания и авторства. Так, например, в военной почте Эренбурга 1945 г. хранится немало писем, бранящих его за ослабление ярости в адрес немцев, когда война пошла на территории Германии[1]. Письма сохранялись независимо оттого, кто именно писал Эренбургу, и, тем более, от того, как складывались отношения Эренбурга с их авторами в дальнейшем. Случавшиеся время от времени размолвки (скажем, в 1940 г. с Б.Пастернаком, в 1953 г. — с Е.Долматовским, в 1954 г. — с К.Симоновым, в середине 1950-х — с В.Гроссманом, в середине 1960-х — с Л.Мартыновым и т. д.) на сохранение архива не влияли. Сохранилась, например, даже телеграмма М.Шолохова 1956 года, отношения с которым публично и даже демонстративно были порваны в 1941 г. и нападки которого на Эренбурга стали общеизвестны. …Конечно, и друзья друзьям — рознь; вот, скажем, письмо Н.Леже в условиях известной ей советской перлюстрации почты производит впечатление доноса; скорей всего, оно таково не по злому умыслу, а от невеликого ума автора. Письмо это включено в книгу.

Заметим, что фактически Эренбург, к которому запросто обращались сотни и тысячи людей, при внешней открытости и демократичности, оставался внутренне закрытым человеком — масса людей с ним общалась, у него было много верных друзей и еще больше поклонников, но, что называется, открывать душу — это было не для него: по-настоящему близких его друзей можно перечесть по пальцам, и голоса их едва слышны в этой книге — они, как правило, писем ему не писали, общаясь лично и по телефону…

Обрывки из эпохи катаклизмов

(пекшиеся о своих архивах по справедливости открывают эту книгу)

Сначала цифири, простые как мычание:

В этот том входит 606 писем и телеграмм[2], подписанных 332-мя авторами.

205 авторов представлены всего одним письмом или телеграммой, 127 авторов представлены большим количеством писем — от двух до двадцати. Однако не по этому обстоятельству следует судить о мере их близости к Эренбургу или удаленности от него — скажем, сохранилось всего одно письмо О.Г.Савича — самого его близкого друга, или одно письмо Г.М.Козинцева, которого Эренбург знал еще мальчиком.

Теперь — цифирь про географию: из 332-х авторов этой книги около ста — зарубежные корреспонденты Эренбурга (половина их жила во Франции).

Наконец, последнее — о полноте публикаций: все сохранившиеся послания Эренбургу напечатаны в случае ста авторов, в случае двухсот — только часть.

В РГАЛИ в выделенной авторской почте Эренбурга (т. е. вне его многотысячной почты — военной, читательской и депутатской) хранятся письма всего 1300 корреспондентов. Понятно, насколько избранным является состав этого тома. Отбор шел по содержательности и значимости как писем, так и их авторов; конечно, наиболее ясным был отбор русской почты, что касается иностранной, которая еще не полностью переведена, то отбор этот не столь отчетлив.

Как уже было сказано, письма 1916–1939 гг. сохранились лишь в копиях авторов, и таких поклонников «архивного» дела оказалось совсем немного. Их можно перечислить. Валерий Брюсов, сохранивший рукописный черновик письма 1916 года. Максимилиан Волошин, у которого в 1917 году болела рука и он пользовался пишущей машинкой, а уж тут склонность к архиву сработала автоматически: приготовление машкопий не усложняло жизнь автора. Марина Цветаева сохранять черновики своих писем любила — так благополучно дошли до нас четыре наброска ее писем Эренбургу. Всеволод Мейерхольд одно свое письмо, рассорившись с Эренбургом, сразу же опубликовал, копия другого уцелела в его архиве, который после ареста режиссера спасли дети его жены и Сергей Эйзенштейн. Две машинописные копии писем Бухарина сохранились удивительным образом: одна — в архиве Сталина, другая (непостижимо!) — в редакции «Известий». Копия письма Эренбургу Ромена Роллана о романе «День второй» (1933) хранилась в его архиве и была разыскана для Ильи Григорьевича (он об утрате этого письма сокрушался) М.П.Роллан-Кудашевой. Кое-какие копии писем за 1930-е годы уцелели в архиве журнала «Знамя»…

Вот, собственно, и всё. Вот, собственно, и все — кому книга обязана своим разделом «1916–1939», объединяющим эпохи перманентных катаклизмов. В письмах — отдельные штрихи, пунктир этих эпох, обрывки биографий…

Бесполезно сокрушаться, что большинство авторов писем ни черновиков, ни копий своих посланий не сберегали. Известная строка Пастернака («Не надо заводить архива…»), смысл которой ему ставят в заслугу, как свидетельство несуетной скромности, не может не огорчать историков — без архивов нет исторический памяти (впрочем, в России ее нет и с архивами). Борис Леонидович, за редкими и уж очень важными для него исключениями (тоже не сбереженными), чужих писем не хранил, выбрасывал… Дело в нашем случае, конечно, не в Пастернаке, дело в Эренбурге — это он, привезя домой лишь самые любимые книги с автографами (даже тех, кого репрессировали), сжег все бумаги. Опасался оккупации Парижа немцами? Что ж, немцы обожали архивы и отовсюду вывозили их ящиками (как Тургеневскую библиотеку из Парижа). Возможно, однако, причина не только, и даже — не столько в немцах. Везти многолетний архив бурных лет в Москву, где никто не был застрахован от обысков и арестов, а уж Эренбург тем паче? И это после того, как большую часть его корреспондентов расстреляли? Помогать своим архивом НКВД перемалывать новых жертв и получать легкие награды за их «разоблачение»?..

И те, и другие лапы карательных органов, роющиеся в бумагах казненных или ожидающих казни друзей, — одинаково омерзительны…

Кто из полновесно проживших свой XX век не знает, что бывают такие моменты, когда меньше всего приходится думать о спасении домашних архивов…



Я лично знал Иисуса…

(первое эхо)

Почтовые архивы Эренбурга фактически начинаются с Отечественной войны, точнее после возвращения писателя в Москву из Куйбышева на рубеже 1941–1942 годов.

Славы Эренбурга времен войны, славы, можно сказать, международной (а в рядах Красной армии — совершенно беспрецедентной) — сегодня практически уже не представить. Чтобы составить о ней хоть какое-то представление, надо немало рыться в тогдашних письмах и документах (устные рассказы сегодняшних ветеранов не столь информативны — всё, кроме крови, в памяти не так отчетливо — подзабылось, перепуталось; сплошь и рядом говорят и думают готовыми клише…).

Людей, писавших Эренбургу за время Отечественной войны, не выстроить в один ряд: бойцы, офицеры, генералы и адмиралы, фронтовые советские и зарубежные корреспонденты, фронтовые же поэты, дипломаты, зарубежные деятели, эвакуированные москвичи, ленинградцы, киевляне, и, конечно, — друзья, коллеги по культуре, товарищи… Такие списки не придумаешь нарочно — слишком неправдоподобно: сержант Тришкин и маршал Рокоссовский, Анна Ахматова и будущий «автоматчик» Союза писателей Грибачев, не вернувшийся в Ленинград Шостакович и вернувшийся в строй из окружения Долматовский, генерал де Голль и боец-казах Асхар Лехеров, заброшенный эвакуацией в Пермь Натан Альтман и Вс. Вишневский из блокадного Ленинграда, советские послы в Англии, Швеции и Мексике, Ю.Тувим из Нью-Йорка и Ж.Р.Блок, мучившийся в Казани, Таиров, с Камерным театром эвакуированный в Барнаул, и руководитель Еврейского театра Михоэлс по дороге из США, Эйзенштейн с Алма-Атинской киностудии и Вас. Гроссман из фронтовой поездки… Даже знаменитостей нелегко перечислить, где уж всех…

Полторы тысячи статей, написанных Эренбургом за время войны, его радиовыступления и листовки, нужные как пули и воздух, заряжали армию страшным в своей необходимости лозунгом «Убей немца!» — иной задачи тогда не было. Так писать не мог никто, и, раскрывая газету, в ней первым делом искали Эренбурга. Таков фундамент не казенного, бесперебойного, почтово-железного потока, шедшего в Москву к писателю: одни погибали, тогда писали их товарищи (к концу войны мало кто из писавших в 1941-42-м остался в живых). И каждый получал короткий, как выстрел, ответ на машинке; некоторые успевали прочесть слова Эренбурга о себе в «Звездочке» или других газетах — центральных, фронтовых, армейских, дивизионных. Это было как орден.

Всего десяток писем отобран в эту книгу из многотысячного потока фронтовых приветов от совершенно незнакомых людей.

Люди писали разные, подчас неграмотные — они диктовали письма своим товарищам, те писали карандашом и посылали в Москву, без адреса. Все доходило. Изредка попадались письма от родственных душ, они находили силы написать в короткую передышку о литературе, искусстве — таковы мятые, запачканные тетрадные листки, убористо исписанные артиллеристом, а до войны актером А.Ф.Морозовым (его письма оборвались в начале 1944-го; они приводятся в книге, кажется, все), — он писал не только о том, как воюет сам и его бойцы, но и о том, каким мир должен стать после победы; картины будущего часто мучили его, он опасался: мало что у нас после войны изменится к лучшему, по крайней мере, в театре — эту жизнь он знал лучше всего. Как и многим другим, Эренбург слал Морозову на фронт свои книги; он считал, что статьи живут день-другой, а книжки статей устаревают, пока печатаются, иное дело стихи или роман. Морозов написал ему о томике «Война»: «Я не знаю ничего[3], кроме собственного чувства к Родине, что было бы действеннее и пламеннее Вашей книги. Это не фельетоны, а сгустки крови…»

Слава Эренбурга — первого публициста войны, началась еще в 1941-м. Она быстро и устойчиво росла. Почитайте письма, что писались Эренбургу одним и тем же человеком — день ото дня они становились откровеннее, горячее; так пишут своим. Верили и слову, и сердцу Эренбурга. Редактор красноармейской газеты «Уничтожим врага», потерявший на войне единственного сына, писал: «Вам не надо узнавать, что у меня — Вы знаете — что у Вас. И этого достаточно. Ваше сердце слушает и говорит, и Вы никогда не заглушаете его барабанным боем».

В 1944-м Сталин распорядился дать Эренбургу орден (надо думать, НКВД докладывал о недоумении, которое вызывало у армии и тыла невнимание власти к самому популярному писателю войны). Когда Эренбурга наградили, он получил ворохи поздравлений. Писатель Р.Фраерман, автор «Дикой собаки Динго», написал: «Я хочу только передать Вам слова одного солдата. Было это под М.Ярославцем зимой 1941 г. перед сражением у деревни Рыжково, которую так трудно было в то время взять. Я работал тогда в армейской газете, и, встретив меня на позициях, он сказал мне:

— Вот — вы писатель. Если бы в этом бою я получил орден, я бы отдал его Эренбургу».

Об этом думали тогда многие. Спустя двадцать лет, когда на старого Эренбурга набросился не выбиравший выражений Хрущев, Александр Яшин, автор «Рычагов» и «Вологодской свадьбы», написал: «Сейчас хочу сказать Вам, напомнить Вам еще раз, чтоб Вы знали, что во время войны, на фронте (я был на Ленинградском и Сталинградском) Ваша работа, Ваши статьи имели для всех нас — от рядового до любого генерала — исключительное, чрезвычайное значение. Нам было легче от того, что Вы жили с нами и работали на всех нас. Не примите за наивность, но тогда я как политработник все время ждал, что Вас наградят званием Героя Советского Союза, — ждал этого сам и не раз говорил об этом с моряками, с которыми служил вместе. Вы и дважды и трижды достойны этого звания — так я и сейчас считаю».

Славе Эренбурга завидовали (некоторые — люто), но о ней же и размышляли. Приведем еще одно письмо (это 1944-й год) редактора «Уничтожим врага» (до войны он был ортодоксальным марксистским критиком, и после войны ему было несладко): «Вчера в гвардейской части на собрании читали Вашу статью. Я сказал несколько слов о Вас… Вас так любят и чтят, что иногда даже неловко становится отвечать на вопрос: „А вы видели когда-нибудь Эренбурга? Какой он из себя? Гордый? Простой?“. Обычно отвечаешь: „видел его как-то“, т. к. уже раза два в глазах людей заметил (плохо спрятанное) недоверие, когда сказал: „Знаком“. Смешно про это так. Это похоже на то, что если б воскрес какой-нибудь Петр или Павел и сказал: „Я лично знал Иисуса и участвовал в небезызвестной трапезе, на той самой „тайной вечере““… Я уже говорил Вам как-то, что Вы давно окутаны мифологией (года два). Это первый (и, к сожалению, самый беспощадный!) признак почитания. которым Вы пользуетесь. Вы — конкретны, но конкретны как лозунг, как сказка. Плоть исчезает все более и более. Обидно, что люди „препарируют“ хороших людей (с их жизнью, с их собакой, с их любимым вином и сыром), превращая их в святых. Но такова, очевидно, логика массового почитания. Вы вошли в сонм святых и этого-то невзлюбили братья-писатели (но по другим, мелким причинам). Где-то на завалинках, в колхозе идет безрукий бригадир Иванов — кавалер орденов „Славы“ и мечтательно глядя на закат, говорит, закуривая козьеножку: помню, как читали мы перед атакой статью „товарища Эренбурга“… В этом — больше чем радость „знаменитости“. В этом счастье самой жизни».

Начав цитировать документы военных лет, трудно остановиться. Когда-то казалось, что это будут помнить всегда, но что осталось от той памяти? Писатель Евгений Ланн, вся семья которого погибла от рук гитлеровцев, писал Эренбургу о его выступлении в московском Клубе писателей в 1943-м: «Вы — единственный среди наших крупных писателей, кто понял острей, чем все остальные, необходимость в наши дни отрешиться от высокомерной уверенности, что еще одна хорошая „над схваткой“ более ценна, чем трудная, очень трудная работа, какую Вы избрали. Для этого необходимы не только большое мужество в преодолении честолюбия, но и самоотречение и большая душа… Слушая Вас, я почувствовал, что из всех писателей нашего страшного времени Вы — один — будете вправе смотреть прямо в глаза нашим детям и внукам. Боюсь, что все остальные будут что-то лепетать о „праве художника“ или о том, что должны, дескать, были заслониться от ужасов происходящего каким-нибудь щитом. Мне кажется, я имею право сказать Вам о своем восхищении Вами хотя бы потому, что сам принадлежу к числу тех, кто избрал именно такой заслон…»

Столь же недвусмысленные, хотя, конечно, не так прочувствованные, отклики шли из-за границы (всю войну Эренбург писал и для западных газет, и его имя было на Западе на слуху). Кинорежиссер Майльстоун сообщал, как понравилось Рахманинову «Падение Парижа», а Марк Шагал писал о том, что Эренбург стал действительно нужен России… Эрнест Хемингуэй, когда в 1946-м Эренбург приехал в Америку, написал ему с Кубы: «Я часто думал о тебе все эти годы после Испании и очень гордился той потрясающей работой, которую ты делал во время войны. Пожалуйста, приезжай, если можешь, и знай, как счастлив будет твой старый друг и товарищ увидеть тебя».

Эта неслыханная популярность Эренбурга, несомненно, внутренне раздражала Сталина (о чем ему только не докладывали!), и, получив донос на писателя от начальника Смерша, он продиктовал главе Агитпропа Александрову идею статьи «Товарищ Эренбург упрощает», после которой имя писателя враз исчезло с газетных полос…

Одни московские литераторы тут же надули щеки — мы-де работали не меньше, но при этом ничего не упрощали! Другие — прежней дружбы с Эренбургом заопасались. Теперь почта доставляла ему только письма и телеграммы фронтовиков — вот кто был куда смелее москвичей: дальше фронта не пошлют. Прочитав «Правду» со статьей Александрова, фронтовой поэт Семен Гудзенко написал Эренбургу: «Умирать в 1945 г. очень не хочется. Я и мои друзья просим Вас упрощать по-прежнему»… В этой книге читатель найдет не один прямодушный отклик фронтовиков на очевидную нормальным головам несправедливость.

В холодную войну. В оттепель

(второе эхо)

Война состарила Эренбурга, но военное время он всегда вспоминал с нежностью. Что говорить, было и не легко, и не просто, и работал Эренбург до изнеможения. Со временем ушли иллюзии, что Победа принесет всем справедливость и счастье. Сталин вернулся к жестким нападкам на писателей и деятелей культуры; расцвел государственный антисемитизм, поощряя в этой части местных чиновников и население. Сразу же после Сталинграда вновь расцвел культ вождя (увы, в воскрешении его Эренбург тоже принял участие — не так бесстыдно и топорно, как многие, но принял).

Уже очень скоро стали проглядывать очертания нового противостояния. Старавшиеся понять, как вовремя оказаться в струе, предчувствовали вызревающие перемены. Вс. Вишневский писал Эренбургу, вернувшемуся из поездки по США: «Думаю, что над страшной, трагической войной 1941-45 (и даже 1939-45) — Вы сумеете разглядеть, обозначить еще более реальную схватку. Мы с Вами были в американской зоне. Вы съездили к этим милым „бойс“, которые жуют резинку и прикидывают кое-какие планы, — о которых Гитлер даже не додумывался».

Предстояли тяжкие годы. Довольно быстро недавние союзники сменили немцев в потоке советской идеологической баланды. Гражданам СССР, ценой бесчисленных жертв победившим жесточайшего врага, давали понять, что передышки не будет и мира, видимо, тоже (его подменили «борьбой за мир»).

Если письма Эренбургу военных лет говорили о ненависти к врагу, о погибших товарищах и родных, о нетерпеливом ожидании победы, о том, как сражаются армия и тыл, о нелегком быте и тяготах эвакуации, о желании поскорее вернуться домой (горе и беды были общие), то в письмах 1946–1952 годов мы напрасно будем искать следы того, чем реально жила страна, следы грозного черного времени, ужас последних лет диктатора. Писем, попросту, старались не писать. А уж если приходилось, то писали о конкретных делах: литераторы о книгах, люди театра — о спектаклях; исключения — редкость.

Эренбурговскую «Бурю» (1947) сегодня не принято считать литературой. Но, говоря о ней, нельзя забывать, чем «Буря» была для современников событий: в ней чувствовали не фальшивую человечность, кроме того, откуда еще было тогда узнать от очевидца о политической жизни предвоенной Европы и как, скажем, забыть первую в нашей прозе картину убийств в Бабьем яру… Поздравления, которые получил Эренбург (Сталин, вопреки предложению Фадеева, неожиданно дал «Буре» премию не второй, а первой степени), — искренние. Советская литература была такой, какой была, и порядочные читатели радовались лучшему в ней, радовались премиям Некрасову и Казакевичу, Эренбургу и Пановой, Маршаку и Лозинскому… В те черные годы Сталинская премия хоть на время гарантировала авторов от проработок.

Подборки поздравлений, включенные в этот том, поздравления с премиями «Падению Парижа» и «Буре», или с юбилеями (круглыми и полукруглыми) — тоже зеркало эпохи: какие имена, какие слова…

Кошмары истории повторяются, разумеется, не буквально, по только понимание прошлого, а отнюдь не пренебрежение к нему, — путь к тому, чтобы достойно пережить собственное время.

Авторитет Ильи Эренбурга в послевоенную пору — в целом, конечно, уступал военному времени, но в кругах интеллигенции он был почти так же высок. Эммануил Казакевич за первую свою повесть «Звезда» получил Сталинскую премию, а следующую — «Двое в степи» — раздолбали в пух и прах. Эренбург ее поддержал, и Казакевич написал ему искренне: «Я взволнован Вашим вниманием и горд Вашей оценкой моей второй вещи. Не много осталось на свете судей, чье мнение для меня так важно, как Ваше» (таких писем немало).

Чем люди жили в советских городах той нетелевизионной еще эпохи: читали журналы и газеты, перечитывали книги, ходили в театры и кино. На сцене, на экране, в новых книгах речь часто шла о современной жизни, а узнавали ее с трудом, хотя обсуждали охотно. В этом потоке вранья неказенное человеческое слово чувствовали сразу. Изгнанный из университета Б.М.Эйхенбаум писал Эренбургу в 1951-м году: «Я просто хочу поблагодарить Вас за Вашу статью „Писатель и жизнь“. В ней сказано так много нужного, важного, забытого, и сказано так хорошо, что она должна иметь значение. Она продиктована Вам историей: в ней есть дыхание и правды, и искусства, и нашей эпохи. Я с особенным вниманием читал то место, где Вы говорите, что „описанию страстей должны предшествовать страсти“. Недавно я много думал над этим — в связи с дневниками Толстого и его юностью. И думал в том же направлении. Это очень важно. Отсюда надо будет начинать восстановление нужного искусства. Такого, как „У стен Малапаги“, а не такого, как „Мусоргский“». Эйхенбаум понимал, в каком состоянии пребывает советское искусство, и надеялся, что подъем его из руин — неминуем.

В пустом и беспросветном 1951-м Эренбургу исполнилось 60. Было много приветствий, большей частью формальных. Речь, конечно, не идет о дифирамбах, которые публично пели одни бездари другим, но читать этот поток, не представляя реалий времени, сегодня непросто… «После Маяковского я не знаю никого, кто бы сумел поставить звание литератора так высоко, сообщив ему одновременно и достоинство независимости и гражданскую весомость, — писал едва ли не опальный Асеев. — Вы — один из очень немногих писателей, заставивших слушать себя весь мир». Последняя фраза относилась, конечно, лишь ко времени войны, когда мир и вправду слушал Эренбурга, но в 1951-м мир был расколот, и советскую литературу читали лишь в зонах влияния подконтрольных Сталину компартий. Борис Пастернак, которого теперь наивно представляют в последние сталинские годы писателем из подполья, выражался более витиевато, но о том же: «Большая радость, когда человеческий и гражданский долги, всё естественное и высокое объединяются в таком благородном и талантливом выражении». Бывший соратник и Асеева, и Пастернака Виктор Шкловский с всегдашней пылкостью обращался к юбиляру: «Приветствую человека, который продолжил дело Герцена, дело любви к будущему человечеству, дело веры в будущее мира… Я не желаю Вам счастья, не желаю Вам долголетья, потому что писателю надо желать бессмертья и победы»…

А Эренбург уже подумывал сесть за махину «Девятого вала», которого потом стыдился…

Последние месяцы сталинской диктатуры (никто еще не знал, что они последние) были самыми тяжкими. Лидин старался письмом развеселить Эренбурга в день рождения, Натан Альтман прислал телеграмму, Фадеев в больнице анализировал «Девятый вал» и вскоре отправил автору длинное хвалебное письмо. Среди этих немногочисленных предмартовских писем выделим одно — написанное 28 января 1953 г. генералом А.А.Игнатьевым: «Я был бесконечно счастлив принять участие, правда, только как зритель, в Вашем вчерашнем торжестве. Я вырезал, как образец современной политической речи, Ваши проникновенные слова. Тут ни парижского „bravo!“, ни московских рукоплесканий недостаточно, и хочется запечатлеть чувства восхищения старого друга еще I-й Мировой войны, хотя бы сиим скромно написанным словом! — лучше Вас не подумаешь, лучше и не скажешь. Живите же и нас „молодых“ переживайте, работайте по установленному Вами для себя правилу — неустанно на пользу человечества. Это не громкие, а искренние слова Вашего глубоко Вас уважающего Алексея Игнатьева».



Письмо не осознать без комментариев. 27 января, в день рождения Эренбурга, в Кремле ему вручили Международную Сталинскую премию «За укрепление мира между народами». Премия эта, по замыслу ее основателя, должна была камуфлировать кампанию животного антисемитизма в СССР, сопровождавшую дело кремлевских врачей — «убийц в белых халатах». В мемуарах «Люди, годы, жизнь» Эренбург рассказал, как от него добивались, чтоб в кремлевской речи он гневно осудил «врачей-убийц», от чего он наотрез отказался, а вместо того упомянул про «ночи тюрем» и мужество арестованных борцов (в газетах эти слова откорректировали). А.А.Игнатьев, как вспоминала присутствовавшая на той церемонии Л.Б.Либедииская, призывал в фойе не верить тогдашним обвинениям С.М.Михоэлса в шпионаже. Профессионально взвешенную речь Эренбурга, прозвучавшую в гробовой тишине, Игнатьев не мог не оценить высоко, как не мог не заметить и газетной ее правки — вот что стоит за его письмом.

История с важнейшим обращением Эренбурга к Сталину (3 февраля 1953) подробно обсуждается во втором томе писем Ильи Григорьевича; здесь, минуя февраль и 5 марта, перейдем к письму, отправленному Эренбургу 8 марта из Чили двумя его друзьями — Пабло Нерудой и Жоржи Амаду: «Илья, в связи со смертью Великого Капитана выражаем тебе соболезнование и хотим сказать, что мы с тобой всегда (в любой час или во все часы). Пабло, Жоржи». Авторы этого письмеца давно уже знали, что может случаться в Советском Союзе и, все еще не представляя себе своей жизни вне международного коммунистического движения, вели себя взвешенно, но не раболепно, и этим письмом дали понять своему московскому другу, что если с ним что-либо случится — постараются помочь. По счастью, новые времена начались скоро и вопрос о жизни и смерти для писателей уже не возникал.

О том, что пришла «оттепель», Эренбург понял раньше многих и, поняв, написал новую книгу. Времена изменились, но сделать перемены необратимой реальностью могло лишь само общество, и ему надо было усиленно помогать — процесс шел со скрипом.

Новая повесть Эренбурга родилась от ее названия: «Оттепель». И правда, название весомее и значительнее повести, более того — в определенном смысле повесть — это одно название; оно уже давно живет отдельно, общепринято и общеупотребительно, как позже жили «перестройка» и «гласность». Хрущев и особенно его аппарат словом «оттепель» были идеологически недовольны. Редакторы газет и журналов это почувствовали сразу: так возникла односторонняя критика повести. У «Оттепели» были, конечно, злобные «идейные» противники, но были и те, кто значение работы Эренбурга не осознал, поддавшись нехитрой критике ее художественных слабостей. Подобно Долматовскому, считавшему стихи Коржавина слабыми, а потому их автора не достойным Литинститута, К.Симонов счел повесть Эренбурга неосновательной, серьезно уступающей его послевоенным толстенным романам. Полемика Симонова и Эренбурга на страницах Лнтгазеты вызвала в стране немало откликов, но Литгазета отклики читателей фильтровала; в почте Эренбурга они были иными — и те давние суждения о статье Симонова современный читатель найдет в этой книге.

Оттаивание общества после длительной стужи было трудным, но заметным; видно его и по тому, как росла почта Эренбурга и как менялись сами письма к нему.

Среди корреспондентов Эренбурга не сразу, по появлялись реабилитированные — те, кто уцелел в тюрьмах и ссылках, и те, кто жил, укрываясь от больших дорог: вдовы Мандельштама и Маркиша, сестра и дочь Цветаевой, литераторы Юрий Домбровский, Варлам Шаламов, Александр Гладков, Евгения Гинзбург, Борис Чичибабин, литературовед Ю.Г.Оксман, журналист Е.А.Гнедин, дипломат И.М.Майский, вдова Н.И.Бухарина, друга юности Эренбурга. Более интенсивной стала и переписка с иностранцами.

Процесс «оттепели» оказался не ровным, со сбоями и заморозками. Весной 1956 года прошел XX съезд, разоблачивший некоторые преступления Сталина, но осенью подавили венгерское восстание, которое перепугало Кремль, и это вызвало угрозу срыва десталинизации в СССР. Эренбург, не принявший венгерского восстания (в нем проявились слишком неоднородные силы), опасался, что изоляция СССР после взятия Будапешта советскими войсками сорвет оттепель. Он все делал, чтобы многообразные и еще не крепкие связи с Европой не сорвались, в том числе из-за радикальности левых на Западе. Об этом его переписка с писателями К.Руа, Р.Вайяном, Веркором, д'Астье и другими. Клод Руа писал Эренбургу в декабре 1956 года: «Ласточка не делает весны, но две ласточки, это, может быть, уже что-то. Я желаю, чтобы появление в Москве Ива <Монтана> и Симоны <Синьоре>, которые вручат Вам это письмо, означало бы начало весны… А в данный момент мы — в самой тьме зимней ночи. Все эти ужасные недели мы не переставали думать о Вас. Мы знали, что все удары, которые обрушились на нас при чтении новостей, были для Вас не менее болезненными, чем для нас».

Внутрисоюзная читательская почта регистрировала отклики на новое качество литературной работы Эренбурга: он понял, что не все удастся сказать в лоб и обратился к более тонкому оружию: эзоповой речи. Его эссеистика 1956–1959 годов, его новые стихи читались интеллигенцией почти как зашифрованные прокламации. Отклики заполняли почтовый ящик: «Я написала Вам все это просто потому, что не могла не написать. Извините меня, если это неинтересно. Я не надеюсь получить от Вас ответ, потому что я ведь Вас ни о чем не спрашиваю. Вы мне уже на все ответили в своей прекрасной статье. Я очень признательна Вам за Вашу страстную любовь к искусству и за то, что Вы, один из немногих, умеете находить слова правды, произнося эти слова вслух, и не прибегая к той двуличности, которая для нас всех — современных советских обывателей-интеллигентов — стала второй натурой. Я думаю, что Ваша статья „Уроки Стендаля“ вернется к Вам не одним десятком благодарных писем». Это письмо Эренбурга взволновало, еще больше — подпись под ним: Светлана Сталина.

О новой роли Эренбурга в СССР писал ему и давний знакомый Е.А.Гнедин, освобожденный из длительных лагерей, куда попал еще в 1939-м: «Фактом является, что Вы сейчас единственный, кто считает возможным сказать главное о том, что стало действительно главным: о человеческой личности в советском обществе, о путях ее развития в свете прошлого опыта и больших надежд на будущее. Значение этой проблемы станет еще яснее и, может быть, грознее, именно в результате наших бесспорных материальных успехов». Бесспорных материальных успехов, как мы знаем, не случилось, а вот проблемы человеческой личности в России актуальны и поныне…

Всё подталкивало Эренбурга к новой большой работе, и вскоре его почта, почти вся, оказалась связанной именно с нею.

Люди, годы, жизнь

(третье эхо)

В непростых накатах и откатах хрущевской эпохи нелегко было выбрать момент, когда можно было бы с надеждой на успех предложить обществу мемуары о многом из пережитого — с разговором о массе практически запретных тем, имен, событий. Кто теперь вспомнит, чего только не запрещалось в сталинское время, как трудно шли разрешительные процессы после смерти отца народов. Хрущев ограничился реабилитацией большевиков-сталинцев и деятелей культуры, сердцем принявших Октябрьскую революцию (самые громкие тогда имена: Мейерхольд, Бабель, Маркиш, Кольцов, Б.Ясенский…). Одновременно стали издавать Есенина, Ильфа и Петрова; вышли книги Бунина, Олеши — но это уже с оговорками… В мемуарах «Люди, годы, жизнь» не знающая прошлого молодежь впервые прочла про Бальмонта, Волошина, Савинкова, Цветаеву, Мандельштама, Ремизова, Белого, Таирова, Фалька… Не говоря уже о запретных или полузапретных западных именах: Пикассо, Модильяни, Леже, Ривера, Паскин, Матисс, Аполлинер, Жакоб, Деснос, А.Жид, И.Рот, Толлер, Мачадо… Не будем продолжать, сегодня это вызывает лишь улыбку сочувствия к шестидесятникам.

Мемуары Эренбурга печатались в «Новом мире» Твардовского в 1960–1965 годах. Ряд глав еще до публикации автор давал прочесть тем, кто мог исправить возможные ошибки его памяти, в старости не безупречной; иной раз письма с поправками приходили сами собой. Пометы на рукописи Савича и Слуцкого, письма Инбер и Талова, А.Эфрон и Лундберга, Раскольниковой-Канивез и Добровольского, Эйснера и Батова, Т.Литвиновой и Шостаковича — уточняли текст.

Нельзя сказать, чтобы Твардовский был в восторге от книги «Люди, годы, жизнь» (Эренбурга он вообще, скорее, не любил — слишком многое их разделяло), но успех мемуаров поднял и тираж журнала, и его престиж. В одном, наиболее комплиментарном, пожалуй, письме Эренбургу Твардовский написал о «Люди, годы, жизнь» так: «Книга очевиднейшим образом вырастает в своем идейном и художественном значении. Могут сказать, что угол зрения повествователя не всегда совпадает с иными, может быть более точными, углами (они, эти „углы“, тем более правильны, чем дольше остаются вне применения), что сектор обзора у автора сужен особым пристрастием к судьбам искусства и людей искусства, — мало ли что могут сказать. Но этой Вашей книге, может быть, суждена куда большая долговечность, чем иным „эпохальным полотнам“ „чисто художественного жанра“. Первый признак настоящей большой книги — читательское ощущение необходимости появления ее на свет божий. Эту книгу Вы не могли не написать, а если бы не написали, то поступили бы плохо. Вот что главное и решающее. Это книга долга, книга совести, мужественного осознания своих заблуждений, готовности поступиться литературным престижем (порой, кажется, даже с излишком) ради более дорогих вещей на свете. Словом, покамест, Вы единственный из Вашего поколения писатель, переступивший некую запретную грань (в сущности, никто этого „запрета“ не накладывал, но наша лень и трусость перед самими собой так любят ссылаться на эти „запреты“). При всех возможных, мыслимых и реальных изъянах Вашей повести прожитых лет, Вам удалось сделать то, чего и пробовать не посмели другие».

Это, конечно, длинная цитата, но она стоит того, чтобы здесь стоять.

Всем ли всё понравилось в мемуарах Эренбурга? — нет, конечно, так и не бывает, замечания нашлись не у одного. Твардовского. Одни ругали автора за то, что он многое не умалчивает, другие — за то, что о слишком многом говорит. Читатели даже одного жизненного опыта (но разных человеческих достоинств) — высказывались о мемуарах Эренбурга несовпадающе — скажем, Шаламов и Солженицын.

С одной стороны, «Люди, годы, жизнь» — книга своего времени, и целью автора было повлиять на современников, просветить их, сделать лучше. С другой стороны, она книга — на все времена, поэтому сегодня ее читают и те, у кого с просвещением нет проблем. Конечно, без уступок цензуре дело бы не двинулось, ведь только в 1990-м удалось напечатать полный текст «Люди, годы, жизнь». Как всякая подцензурная книга, мемуары Эренбурга — плод компромиссов (замечу, что он был мастером многоплановой борьбы с цензурой и не раз добивался от нее своего).

В потоке откликов на свои мемуары Эренбурга интересовало не только то, как принимают его работу читатели старших поколений, но и мнение мало что знающей молодежи. Писем читательской молодежи нет в этом томе, но как раз значение и роль мемуаров Эренбурга в воспитании поколения шестидесятников сегодня широко осмыслено. Из писем же автору читателей старших поколений приведем несколько выдержек.

Елизавета Полонская (4 сентября 1960): «То, что ты написал, очень меня взволновало. Ты сумел так рассказать о тех днях и годах, что мне стало радостно и весело. Многое не знала я, о многом догадывалась. Но теперь, через много лет, я почувствовала гордость за нашу юность. Только теперь мне стало отчетливо ясно, как мы прорывались и так дороги стали ошибки, и любовь, и колебания. Ты написал прекрасно, искренне, чисто».

Юлиан Оксман (9 марта 1961): «В больницу принесли мне вторую книжку „Нового мира“. Ваши страницы о Мейерхольде поразительны по художественной смелости решений показа его живого и исторического образа во всей его диалектике. Менее Вам удался Пастернак — по причинам, впрочем, может быть, от Вас и не всегда зависевшим».

Мариэтта Шагинян (14 сентября 1961): «Книга Ваша великолепна (я успела прочесть только первую часть), это самое зрелое и самое человечное, что Вы написали после Хулио Хуренито».

Роман Кармен (20 октября 1961): «Читаю „Люди, годы, жизнь“. Читаю и перечитываю эту гениальную исповедь сердца. Так написать может только Эренбург! Нельзя без спазмы в горле читать главы о Тувиме, Бабеле…»

Софья Прегель (28 ноября 1961): «Лучше и правдивее Вас никто бы о Тувиме сказать не мог!»…

8 марта 1963 г. с нападками на мемуары Эренбурга сталинисты подзудили выступить в Кремле первое лицо страны. Стояла, однако, поздняя оттепель, и с Хрущевым согласились не все, не все даже помалкивали. Спорить вслух с властью еще было опасно, но не таить несогласия — уже решались. Вот что открыто написали Эренбургу в ответ на брань Хрущева три женщины, пережившие оскал сталинского времени.

Алиса Коонен:

«Шлю Вам свои самые добрые, самые нежные чувства и горячо желаю (как и все Ваши друзья, конечно), чтобы Вы поменьше обращали внимания на злые силы, которые неизбежно топчутся на пути каждого большого художника, и берегли бы свое здоровье и силы! Они Вам очень нужны для больших дел, не стоит их тратить на маленькие».

Надежда Мандельштам:

«Я много думаю о тебе (когда думают друзья, то у того, о ком думают, ничего не болит) и вот что я окончательно поняла. С точки зрения мелко-житейской плохо быть эпицентром землетрясения. Но в каком-то другом смысле это очень важно и нужно. Ты знаешь, что есть тенденция обвинять тебя в том, что ты не повернул реки, не изменил течение светил, не переломил луны и не накормил нас лунными коврижками. Иначе говоря, от тебя хотели, чтобы ты сделал невозможное, и сердились, что ты делал возможное. Теперь, после последних событий, видно, как ты много делал и делаешь для смягчения нравов, как велика твоя роль в нашей жизни и как мы должны быть тебе благодарны. Это сейчас понимают все. И я рада сказать тебе это и пожать тебе руку. Целую тебя крепко, хочу, чтобы ты был силен, как всегда».

Ариадна Эфрон:

«Трудно писать Вам, всё знающему загодя и без слов, знающему и то, сколько людей сейчас с Вами и за Вас. Вот и не пытаюсь что-то „выразить“, а просто говорю Вам спасибо за всё, сказанное Вами, сделанное Вами, написанное Вами, за воскрешение и воскрешенных Вами. Спасибо Вам за Людей, за Годы, за Жизнь. За доброту, бесстрашие, целеустремленность, мудрость и талант, с которыми Вы боролись за то, чтобы люди стали Людьми, а жизнь — Жизнью. И дай Бог за это сил и здоровья, а остальное приложится».

Жизнь писателя, отраженная эхом писем, не сводится к одной литературе

Не вся жизнь Эренбурга встает со страниц этой книги. Его заботы о делах и людях, выставках Пикассо и Сарьяна, о музеях Чехова и Дурова, о доме Цветаевой в Тарусе, об издании ее стихов, о книгах Мандельштама и погибших молодых поэтах, о серьезном Слуцком и непутевом Коржавине, попытки пробить в СССР переводы Камю и Хемингуэя, заботы о салате витлуф, который он выращивал у себя на огороде и тщетно пытался через Хрущева предложить колхозам и совхозам, его нескончаемые поездки на Запад и Восток и его ежедневные контакты с широкой публикой — все это есть в переписке Эренбурга, хотя и не все собралось под крышей этого тома. Не говорю уже о любимых им женщинах — о тех, что помнили его всю жизнь и лишь не хотели ему досаждать, и о тех, без кого он не мог считать себя счастливым.

Строчки его стихов, поставленные эпиграфом к этой вступительной статье, — точные: Эренбург, и правда, слышал всё. Одинаково уважительно говорил он с бойцами и с маршалами, одинаково серьезно читал жалобы деревенских старух и ответы столичных чиновников, письма советских заключенных и зарубежных сенаторов, думал над вопросами студентов и академиков.

В книге, возможно, получилось немало комплиментарного (помимо воли составителя), но комплиментарность эта — естественная в письмах старому, уважаемому писателю, и она не «замыливала» ему глаз, она лишь поддерживала Эренбурга в нередко тягостных обстоятельствах жизни и давала ему силы в них выстоять.

Жизнь Ильи Эренбурга никогда не сводилась только к литературе, поэтому-то, скажем, его любовь к Стендалю, считавшему, что описанию страстей должны предшествовать страсти, была глубоко прочувствованной. И все же, завершая вступление к этой книге писем, хочется привести здесь текст телеграммы, в которой речь идет как раз только о литературе. Телеграмма давно разыскана, опубликована, и с тех пор ее охотно цитируют: привлекает не столько даже имя автора, сколько выверенность каждого слова, точность формулы. 26 января 1961 года, когда Эренбургу стукнуло 70, Анна Андреевна Ахматова (она была чуть старше его) прислала юбиляру такое поздравление: «СТРОГОГО МЫСЛИТЕЛЯ ЗОРКОГО БЫТОПИСАТЕЛЯ ВСЕГДА ПОЭТА ПОЗДРАВЛЯЕТ СЕГОДНЯШНИМ ДНЕМ ЕГО СОВРЕМЕННИЦА = АННА АХМАТОВА».

Формулой про «всегда поэта» закончим разговор о его почте, давая возможность к чтению этой избранной почты приступить.

Борис Фрезинский

Для удобства читателей комментарии к каждому письму располагаются сразу после текста писем. Справки о встречающихся в письмах именах приводятся при их первом упоминании и могут быть легко отысканы по Именному указателю, в котором ссылки даны на номера писем.

В комментариях используются следующие обозначения:

П1 — Илья Эренбург. Дай оглянуться. Письма 1908–1930. М.: Аграф, 2004.

П2 — Илья Эренбург. На цоколе историй. Письма 1931–1967. М.: Аграф, 2004.

ФЭ — РГАЛИ. Ф.1204 (И.Г.Эренбурга). Оп. 2.

ЭВ — В.Попов. Эренбург на войне. СПб., 2001.

ДП — Диалог писателей.

КдВ — И.Эренбург. Книга для взрослых.

ЛГЖ — И.Эренбург. Люди, годы, жизнь.

ЛГЖ 1–3 (1990) — И.Эренбург. Люди, годы, жизнь. В 3-х т. М., 1990.

ЕАК — Еврейский Антифашистский комитет.

СС-8 (1991–2000) — И.Эренбург. Собрание сочинений в 8-ми т. М., 1991–2000; указываются номера томов и страниц.

ЛГ — Литературная газета.

НМ — Журнал «Новый мир».

ИЛ — Журнал «Иностранная литература».

1916

1. В.Я.Брюсов

5(18) июля 1916

На берегу Клязьмы[4]

<в Париж>

Дорогой поэт!

Уже более трех лет (кажется) я не участвую в редакции «Русской Мысли» и вообще никакого литературного журнала[5]. Иначе, конечно, много раз, за эти годы, просил бы у Вас стихов. Не обращайте внимания, что я не пишу Вам писем, — не благодарю, напр<имер>, за присылаемые книги[6], за кои всегда очень признателен. Как где-то говорит Пушкин: «любить Вас у меня есть время, писать к Вам — навряд»[7]. А я искренне люблю Вас, т. е. как поэта, ибо как человека не знаю.

Это, однако, не означает, что я люблю Ваши стихи. Напротив. Говорю так откровенно потому самому, что люблю в Вас поэта и не хочу оскорблять Вас условными вежливостями. Недавно я написал то, что думаю об Вас, сделал из этого рецензию (причем, разумеется, многим пришлось пожертвовать, оставить только мнения без доказательств, но, как я доказываю свои мысли, ведь Вы угадаете) и послал эту рецензию в «Русс<кие> Ведомости». К сожалению, я сижу безвыездно в деревне; поэтому судьбы моей рецензии не знаю. Думаю, что она будет помещена в газете завтра, в № от 6/19 июля[8]. Тогда пошлю ее Вам и хочу верить, что мои попреки будут Вам приятнее иных похвал: сужу по себе.

Мой вывод — тот, который применим ко всем «избранным», т. е. людям, предназначенным к поэзии: «Работайте!». Без работы не бывает Пушкиных, Гете, даже Верлэнов (ибо первую половину жизни будущий Pauvre Lelian[9] работал много, очень много), а ведь ниже Верлэна Вы быть не захотите, да и не стоит. Не соблазнят же Вас лавры какого-нибудь prince de poètes вроде Поль Фора![10]

Работайте! Вы можете достичь, хотя еще ничего не достигли. Впрочем, последнее — неправда, т. е. правда для других, не для Вас. Я-то (как и Вы сами) знаю, чего Вы достигли (и это уже не мало!), но другие еще это из Ваших стихов не могут почувствовать. Работайте и учитесь. И — личная просьба, не пренебрегайте музыкой стиха. Вы на футуристов не смотрите: они правее (более правы), когда пишут у-е-ы, чем когда рубят тупым топором все ритмы. Вся сущность поэзии — в сочетании звуков и ни в чем более. «Идея», «содержание», «чувство» etc — все вздор, все для публики, для Музы одно: «звуки сладкие», которые суть «молитвы». Вы скажете, пожав плечами, что я сообщаю Вам элементарности, как младенцу. Нет! Я передаю Вам здесь эсотерическую тайну, немногим ведомую и еще меньшим числом понятую (Бальмонт[11], напр<имер>, и знает, да не понимает). Если мне сейчас и не верите, все же слова мои запомните: когда-нибудь смысл их Вам откроется. Говорю так смело потому, что слова — не мои: они передаются в изустном предании от поэтов Атлантиды, через поэтов Египта, Греции, Рима, через Данте, Шекспира, Гете, Пушкина до наших дней. Поэзия есть искусство звуков, а не слов и, уж конечно, не понятий. А потом обнимаю Вас через тысячи верст и применяю к Вам, что Вячеслав Иванов писал мне:

«Тебе в Иакхе[12] целованье

И в Дионисе мой привет»[13].

Дружески Ваш Валерий Брюсов.

Впервые — «Валерий Брюсов и его корреспонденты». Кн. 2. Литературное наследство. Т.98. М., 1994. С.531. Публикация Б.Я.Фрезинского. Черновик письма — РГБ ОР. Ф.386. №73. Ед.хр.19. С поэтом Валерием Яковлевичем Брюсовым (1873–1924) ИЭ состоял в переписке с 1910 г.; 10 писем ИЭ к Брюсову вошли в П1; их личная встреча состоялась в Москве летом 1917 г. Брюсову посвящена 2-я глава 2-й книги ЛГЖ.

1917

2. М.А.Волошин

<Из Коктебеля в Москву,> 13(26) августа 1917

Дорогой Илья Григорьевич, долгое время я ничего и ни от кого не мог о тебе узнать и вот сразу стали приходить о тебе вести с разных сторон: художник Ракитский[14] сообщил, что ты вернулся через Германию, молодой Проппер[15] — что ты назначаешься правительственным комиссаром в какую-то армию, Марина Цветаева, что она с тобой познакомилась и сейчас же поругалась[16]. Изо всего этого я убедился, что ты действительно в России и все обстоит нормально. Но так как из всего мне сообщенного я все же не поверил ни одному слову, кроме того, что ты приехал и существуешь, то очень прошу тебя откликнись и напиши мне о себе.

Не сердись на меня, что я не ответил на твое письмо прошлым летом: у меня был паралич письмописания и больше это ничего не значило. Очень хотелось бы посмотреть на что ты похож вне Монпарнаса. Хотя теперь в сущности вся Россия перенасыщена той же влагой безумия и исступления, так что тебе где угодно можно «пасти стада угрюмых привидений». Российский Бэдлам безусловно нуждается в опытном дирижере и церемониймейстере. Не знаю, когда еще доведется увидеть тебя лично, потому что меня на днях призывают опять на военную службу, а если и не забреют, то все же едва ли этой зимой удастся куда-нибудь выбраться из Коктебеля, как по здоровью моей матери, так, может быть, и по невозможности железнодорожных передвижений.

Что с Маревной[17], где она? Я не могу ни от кого добиться сведений о ее судьбе. Не попадешь ли ты осенью в Крым? Очень хочется повидаться с тобой.

До свиданья, крепко целую тебя. Привет Изабелле Григорьевне[18].

Не удивляйся, что пишу тебе на машинке: правая рука отказывается служить и очень утомляется от писания.

Мах.

Впервые — Звезда, 1996, №2. С.191. Публикация Б.Я.Фрезинского. Авторская машинописная копия — Дом-музей Волошина (Коктебель). Сообщено В.П.Купченко. С поэтом, критиком и художником Максимилианом Александровичем Волошиным (1877–1932) ИЭ познакомился в Париже осенью 1911 г. Волошину посвящена 19-я глава 1-й книги ЛГЖ; письма ИЭ Волошину — см. П1.

3. М.А.Волошин

<Из Коктебеля в Москву, август 1917>

<…> очень обрадовался получить весть о тебе и тому, что ты будешь в Крыму. Только выезжать для встречи в Бахчисарай не имеет никакого смысла: ты должен приехать ко мне погостить: мне очень хочется, чтобы ты повидал Коктебель и побыл у меня, а то нас подарят Турции, и ты его так и не увидишь. Это вопрос одних суток, а я выеду тебя встретить в Феодосию.

Когда думаешь ты приехать в Крым? Мне очень хочется все же знать раньше о твоих общих планах, о настроении, о литературных замыслах, об отношении к текущему. Моя военная судьба решилась вчера: я снова признан совершенно не годным к военной службе из-за правой руки. Таким образом я остаюсь в Коктебеле на всю зиму, вероятно, и, быть может, только в январе, приеду на краткий срок в Москву.

Я не очень себе ясно представляю тебя в роли комиссара… но, может быть, я себе и роль комиссара не представляю.

Кого ты видел и видаешь из литературного мира и к кому почувствовал симпатию? Мне хотелось бы, чтобы ты познакомился с Ходасевичем[19], которого я очень полюбил за эти годы. Вообще, если тебе нужно в Москве знакомство и людей, то напиши, и я поставлю тебя в отношения с теми из моих друзей, кого ты выберешь. А их у меня в Москве очень много…

Но все же прежде всего хочу видать тебя в Коктебеле. Тогда ты все расскажешь подробно.

До скорого свидания.

Крепко обнимаю

Мах.

Впервые — Звезда, 1996, №2. С.192. Авторская машинописная копия (первый лист утрачен) — Дом-музей Волошина (Коктебель). Сообщено В.П.Купченко.

4. М.А.Волошин

Коктебель. 21/9 (4 октября) — 1917

Дорогой Илья Григорьевич, только что получил твое письмо из Ялты[20]. Видно, ты не получил моего письма, в котором я очень прошу тебя приехать ко мне погостить в Коктебель не на два дня, а недели на две. Что еще раз очень прошу тебя сделать это. Это сделать будет просто, так как время от времени в Феодосию из Ялты ходят транспорты. Так что это будет стоить пустяки, что-то около 3 рублей, и займет одну ночь переезда. Сложнее и дороже — это добраться от Феодосии до Коктебеля, так как извозчики теперь берут за это 25 рублей. Тебе надо будет зайти в кофейню «Алушта» (недалеко от фонтана Айвазовского вверх по улице, ведущей перпендикулярно к морю). Это постоялый двор, в котором останавливаются всегда Коктебельские подводы и линейки и с оказией тебя довезут рубля за три. В Коктебеле к твоим услугам будет моя мастерская. К сожалению, не смогу тебе только предложить обеда, так как мы готовим сами, то есть больше мама[21], которая этого занятия терпеть не может. Но тут еще функционируют несколько столовых. Вот тебе все практические сведения. И чем на более долгий срок ты приедешь, тем для меня будет приятнее, так как очень хочется с тобой повидаться и поподробнее.

В самом же Коктебеле ты найдешь меня сразу, так как на берегу только несколько дач и мой дом ты сейчас узнаешь по высоким окнам мастерской, по площадке наверху и потому, что он стоит к морю боком.

Ежели, приехавши, тебе случится провести в Феодосии несколько часов, то зайди от моего имени к Александре Михайловне Петровой[22] (Дурантевская ул., соб<ственный> дом, очень близко от пристани Русского общества). Это один из самых старых и близких мне друзей и, если ты с ней поговоришь об Апокалипсисе и Страшном Суде, то будешь доволен.

А затем жду тебя и поскорее и на подольше.


Впервые — Звезда, 1996, №2. С.193–194. Авторская машинописная копия — Дом-музей Волошина (Коктебель). Сообщено В.П.Купченко.

5. М.А.Волошин

27 ноября <10 декабря 1917>. Коктебель <в Москву>

Дорогой Илья Григорьевич,

Я, конечно, так и знал, что твой отъезд в одну из столиц без очередного припадка сумасшествия не обойдется[23], и потому, прочитав через неделю о Московских делах, не удивился нисколько. Твое присутствие невидимо сказалось. К новому году будет, конечно, захват власти красногвардейцами и анархистами, так ты, пожалуйста, уж не уезжай ни в какой большой центр.

Да, мы в аду — ты прав. С тою лишь разницей, что в настоящем — церковном аду гораздо больше порядка, логики и системы. Наш страшнее.

В Коктебеле пока тихо, но уж в Симферополе выбирают Хана, собираются присоединяться к Турции… так что я, может быть, скорее тебя окажусь за границей…

Похоже на то, что пред этим еще будет война между севером и югом.

Я написал за это время несколько стихотворений, которые тебе посылаю. Мне кажется, что некоторые тебе должны понравиться, хотя в такое время, когда подобает только каяться и молиться, писанье стихов не больше, чем дурная привычка. Я это сознавал пишучи их.

Мне хочется знать подробнее о тебе. Нашел ли ты какую-нибудь работу? Видал ли кого из моих друзей, с которыми должен был познакомиться?

Т.к. теперь никаких земских и городских союзов, очевидно, не будет, то я и не писал о тебе ни Жуковскому[24], ни Глотову[25]. Но если все же тебе нужно это, то напиши мне. Был ли ты у Оболенской?[26] Голдовских?[27]

Мама о тебе вспоминает с нежностью и восторгом и тебя все мне в пример ставит[28]. Но хотя я ее и привожу в отчаянье, я думаю, что все же она не обрадовалась бы, имея сыном тебя.

Обнимаю тебя.

Мах.

Впервые — Звезда, 1996, №2. С.196. Авторская машинописная копия — Дом-музей Волошина (Коктебель). Сообщено В.П.Купченко.

1920

6. М.А.Волошин

<Коктебель, июнь 1920>

Дорогой Илья Григорьевич, твое пребывание в Коктебеле кончилось тем, чего я ожидал: ссорой со мной. С начала года я почувствовал, что раздражаю тебя всем строем своей души, понимал опасность и старался реже видеться. С летними жарами и с северо-востоком твое раздражение должно было разразиться. Предлог — совершенно случаен, потому что ни в замысле, ни в исполнении маминой мистификации[29] я участия не принимал. Следовательно виновен только в сочувствии и недонесении (что, правда, по нын<ешним> времен<ам> карается смертной казнью).

Я тебя в свое время принял и полюбил со всеми колючими, резкими и нетерпимыми сторонами твоего характера. Не раз при мне они обращались на других. Из-за того, что сейчас они обращены на меня, я, конечно, не изменю моих отношений к тебе. Моя дружба далека стороны сантимент<альной>, в кот<орой> мы глубоко чужды друг другу. По отношению к тебе она выражалась только реальными действиями и услугами, когда ты в них нуждался[30]. Никакой причины изменить мое отношение к тебе я не вижу. Когда тепер<ешнее> наваждение пройдет, ты всегда найдешь во мне прежнюю действенную любовь. Что оно со временем пройдет я не сомневаюсь, но, зная тебя, думаю, что не скоро, только после того как ты покинешь Коктебель и Крым. До свиданья. Крепко обнимаю тебя.

М.Волошин

Полностью впервые. Карандашный правленый черновик и машинописная копия — ИРЛИ РО. Ф.562. Оп. З. Ед.хр.137. Л.7,8.

В Коктебеле у Волошина ИЭ (с ним приехали Л.М.Козинцева-Эренбург и Я.И.Соммер) жил с декабря 1919 по сентябрь 1920; этому посвящена 13-я глава 2-й книги ЛГЖ. Причина ссоры ИЭ с Волошиными была сугубо бытовой (см. №71 и комментарий к №70 в П1).

1921

7. М.И.Цветаева

Москва, 21-го р<усского> Октября <2 ноября> 1921 г.

Мой дорогой Илья Григорьевич!

Передо мной Ваши два письма: от 5-го сентября и от 20-го октября. Получила их сегодня от Изабеллы Григорьевны <Эренбург>. Там больной мальчик[31], уныние и безумный беспорядок: немножко лучше, чем у меня!

Если Вам хочется их видеть, зовите сильнее: впечатление подавленной воли[32].

Писала Вам недавно (письмо С<ереже>[33] помечено двенадцатым №), дела мои, кажется (суеверна!) хороши[34], но сегодня я от Ю.К.[35] узнала, что до Риги — с ожиданием там визы включительно — нужно 10 миллионов. Для меня это все равно что: везите с собой Храм Христа Спасителя. — Продав С<ережи>ну шубу (моя ничего не стоит), старинную люстру, красное дерево и 2 книги (сборничек «Версты» и «Феникс» (Конец Казановы)[36] — с трудом наскребу 4 миллиона, — да и то навряд ли: в моих руках и золото — жесть, и мука — опилки. Вы должны меня понять правильно: не голода, не холода, не [пропуск в рукописи] я боюсь, а — зависимости. Чует мое сердце, что там на Западе люди жестче. Здесь рваная обувь — беда или доблесть, там — позор. (Вспоминаю, кстати, один Алин[37] стих, написанный в 1919 г.:

Не стыдись, страна Россия!

Ангелы всегда босые…

Сапоги сам Черт унес.

Нынче страшен кто не бос!)

Примут за нищую и погонят обратно. — Тогда я удавлюсь. —

Но поехать я все-таки поеду, хоть бы у меня денег хватило ровно на билет.

Документы свои я, очевидно, получу скоро. К<оммуни>ст, к<отор>ый снимал у меня комнату (самую ужасную — проходную — из принципа!) уехал и не возвращается[38]. Увез мой миллион и одиннадцать чужих. Был мне очень предан, но когда нужно было колоть дрова, у него каждый раз болел живот. У меня было впечатление, что я совершенно случайно вышла замуж за дворника: на каждое мое слово отвечал: «ничего подобного» и заезжал рукой в лицо. Я все терпела, потому что все надеялась, что увезет: увез только деньги. — Ваших я не трогала, оставляю их на последнюю крайность!

Аля сопутствует меня [так в рукописи] повсюду и утешает меня юмористическими наблюдениями, это мой единственный советчик.


Если уеду, не имея ни одного адр<еса>, пойду в Риге к Вашему знакомому[39], на к<отор>ого раньше отправляла письма, у меня есть несколько золотых вещей, может быть поможет продать.

В доме холодно, дымно — и мертво, потому, что уже не живешь. Вещи враждебны. Все это, с первой минуты моего решения, похоже на сон, крышка которого — потолок.

Единственная радость — стихи. Пишу как пьют, — и не вино, а воду. Тогда я счастливая, уверенная [пропуск в рукописи].

Стихи о каторге[40] Вами у меня предвосхищены, это до того мое [пропуск в рукописи].

Вот Вам в ответ стих, написанный, кажется, в марте, и не об этом, — но об этом:

На што мне облака и степи

И вся подсолнечная ширь!

Я — раб, свои взлюбивший цепи,

Благославляющий Сибирь!

Эй вы, обратные по трахту!

Поклон великим городам.

Свою застенчивую шахту

За всю свободу не продам!

Привет тебе, град Божий — Киев!

Поклон, престольная Москва!

Поклон, мои дела мирские!

Я сын, не помнящий родства.

Не встанет любоваться рожью

Покойник, возлюбивший гроб.

Заворожил от света Божья

Меня верховный рудокоп[41].

Просьба: не пишите С<ереже>, что мне так трудно, и поддерживайте в нем уверенность, что мы приедем. Вам я пишу, потому что мне некому все это сказать и потому, что я знаю, что для вас это только иллюстрация к револ<юционному> быту Москвы 1921 года.

— На Арбате 54 гастр<ономических> магазина, — считали: Аля справа, я слева.

— Спасибо за все. — Целую.

М.

[Приписка на полях:]

Письмо за №12 отослано по старому адр<есу>:

Chaussée de Waterloo 1385 (?)[42]

Теперь буду писать часто. Там я писала о «Лике войны»[43]. — Прекрасная книга.


Впервые — Звезда, 1992, №10. С.16–17. Публикация Е.И.Лубянниковой. Подлинник — РГАЛИ. Ф.1204. Оп.1. Ед.хр.105. Л.1–2.

С М.И.Цветаевой ИЭ познакомился лично в Москве летом 1917 г. (стихи ее знал с 1910 г.). Пять писем ИЭ Цветаевой (1922) — см. в П1. Цветаевой посвящена 3-я глава 2-й книги ЛГЖ.

1922

8. М.И.Цветаева

Москва, 11/24-го февраля 1922 г.

Мой дорогой!

Эти дни у меня под Вашим знаком, столько надо сказать Вам, что руки опускаются!

Или же — правая к перу! — Стихотворному, — ибо не одним пером пишешь письмо и стихи.

И весомость слов — иная.

Хочется сказать нелепость: стихотворное слово столь весомо, что уже не весит, по таким векселям не дано платить в жизни: монеты такой нет.

А многое из того, что мне НАДО сказать Вам, уже переросло разговорную речь.

Не: пытаюсь писать Вам стихи[44], а: пытаюсь Вам стихов не писать. (Сейчас увидите, почему.)

Знаете, раньше было так: иногда — толчком в грудь:

Свинья! Ни одного стиха человеку, который — человеку, которому…

И внимательное (прослушав) — «Не могу. Не ясно». — И сразу забывала.


Стихи к Вам надо мной как сонм[45]. Хочется иногда поднять обе руки и распростать дорогу лбу. — Стерегущий сонм. — И весьма разномастный. (Что это — птицы — я знаю, но не просто: орлы, сокола, ястреба, — пожалуй, что из тех:

Птицы райские поют,

В рай войти нам не дают…[46]

— Лютые птицы!)

И вот, денно и нощно, чаще всего с Алей рядом, поздними часами одна — переплеск этих сумасшедших крыльев над головой — целые бои! — ибо и та хочет, и та хочет, и та хочет, и ни одна дьяволица (птица!) не уступает и вместо одного стиха — три сразу (больше!!!) и ни одно не дописано. Чувство: СОВЛАДАТЬ!

Чтоб самоё унесли!


Мой родной!


Отъезд таков: срок моего паспорта истекает 7-го Вашего[47] марта, нынче 24-ое (Ваше) февраля, Ю.К.<Балтрушайтис> приезжает 2-го В<ашего> марта, если 3-го поставит длительную литовскую визу и до 7-го будет дипл<оматический> вагон — дело выиграно. Но если Ю.К. задержится, если между 3-ьим и 7-ым дипл<оматический> вагон не пойдет — придется возобновить визу ЧК, а это грозит месячным ожиданием. Кроме того, <…>


Впервые — Звезда, 1992, №10. С.18. Первый листок подлинника — собрание составителя; второй — утрачен.

9. М.И.Цветаева

Москва, 7-го нов<ого> марта 1922 г.

Мой дорогой!

Сегодня у меня блаженный день: никуда не ходила, шила тетрадку для Егорушки[48] (безумно-любимая вещь, к которой рвусь уж скоро год) и писала стихи. И теперь, написав С<ереже>, пишу Вам. — Все счастье сразу! — Как когда слушаешь музыку. (Там — все реки сразу.) Писала стихи Масляница[49], трепаные как она сама.

Сегодня за моим столом — там, где я сейчас сижу, сидел Чабров[50]. Я смотрела на него сверху: на череп, плечо, пишущую руку — и думала: так я буду стоять над пишущим Э<ренбур>гом и тоже буду думать свое.

Чабров мой приятель: умный, острый, впивающийся в комический бок вещей (особенно мировых катастроф!) прекрасно понимающий стихи, очень причудливый, любящий всегда самое неожиданное — и всегда до страсти! — лучший друг покойного Скрябина.

Захожу к нему обычно после 12 ч. ночи, он как раз топит печку, пьем кофе, взаимоиздеваемся над нашими отъездами (— Ну, как Ваш? — А Ваш — как?), никогда не говорим всерьез, оба до задыхания ненавидим русскую интеллигенцию. Но он — дворянин умеющий при необходимости жить изнеженной жизнью, а я? кто я?? даже не богема.

У него памятное лицо: глаза как дыры (гиэна и шакал), голодные и горячие, но не тем (мужским) — бесовским! жаром, отливающий лоб и оскал островитянина. При изумительном — как говорят — сложении (С<ережа> видел его в Покрывале Пьеретты — Арлекином, говорил — гениален (пантомима), при изумительной выразительности тела одет изо дня в день в ту же коричневую куцую куртку, не от безденежья, а от безнадежности. Мы с ним друг друга отлично понимаем: à quoi bon?[51]


Впервые — М. Цветаева. Неизданное: Сводные тетради. М., 1997. С.81–82. Запись письма в сводной тетради — РГАЛИ. Ф.1190. Оп. З. Ед.хр.З.

Запись открывается словами: «Заложенное в тетрадку начало письма к Э<ренбур>гу», заканчивается словами: «Письмо не кончено».

10. М.И.Цветаева

<Берлин, не позднее 21 мая 1922>

Тогда, в 1918 г. Вы отметали моих Дон-Жуанов[52] («плащ», не прикрывающий и не открывающий), теперь, в 1922 г. — моих Царь-Девиц[53] и Егорушек (Русь во мне, то есть вторичное).

И тогда и теперь Вы хотели от меня одного: меня, т. е. костяка, вне плащей и вне кафтанов, лучше всего — ободранную.

Замысел, фигуры, выявление через, всё для Вас было более или менее бутафорией.

Вы хотели от меня главного, без чего я — не я.

Сегодня Вы говорили мне о ПОРОДЕ стихов, это внешнее, без этого Вы не могли, по-настоящему Вы, сами того не ведая[54], говорили о моей душе и жизни, и Вы говорили мне, т. е. я это слышала: «Я люблю Вас только в большие часы, перед лицом смерти, перед лицом — да второго „перед лицом“ и нет».

Я Вас ни разу не сбила (себя — постоянно — и буду), Вы оказались зорче меня.

Тогда, в 1918 г., и теперь, в 1922 г., Вы были жестоки: — ни одной прихоти! (даже в этом!).

Стало быть — надо убить.

Вы правы.

Блуд (прихоть) в стихах ничуть не лучше блуда (прихоти, своеволия) в жизни. Другие — впрочем, два разряда — одни, блюстители порядка: — «В стихах — что угодно, только ведите себя хорошо в жизни», вторые (эстеты): — «Всё, что угодно в жизни — только пишите хорошие стихи». И Вы один: — «Не блудите ни в стихах, ни в жизни. Этого вам не нужно».

Вы правы, потому что я к этому молча иду[55].


В какой-то области я вам даже Вы не говорю, Вы у меня без местоимения. Вы что-то — нечто — сила — движение — я по дороге — удар — не в меня — но принят мной.


В другой — духовно-душевной, что ли? — Вы собеседник, тот не только от кого идет, но и к кому идет. Спор (согласие) двух голосов.

Но есть еще третье: там где Вы — Э<ренбур>г, который — и названия Ваших книг, и отрывочные рассказы из Вашей жизни (постепенное обрастание Вас одеждами) — рассказы кого-то о Вас.

И — внезапно: что — последнее, основное? Костяк — не рассасывающееся — или пустота, <пропуск одного слова>. То, обо что разбиваешься, — или то, в чем пропадаешь? Имянное (то, что создает имя: то именно) или безымянное? Это я не о Вас, это я закона ищу.

Я думала — три, но есть еще Вы: с трубкой, т. е. только трубка. Когда я думаю о том, кто курит трубку и любит дождь (а м.б. приписываю?), мне кажется, что с таким хорошо путешествовать и не расставаться.

Но этот уже книг не пишет, и с ним именно и придется расстаться, п.ч. всё остальное: безымянную силу, голос, книги (написанные и ненаписанные) я унесу с собой — не жестом захвата — Но об этом я уже писала.


Впервые — М.Цветаева. Неизданное: Сводные тетради. М., 1997. С.86–87. «Запись письма к Э<ренбур>гу» — РГАЛИ. Ф.1190. Оп. З. Ед.хр.З.

1924

11. Вс.Э.Мейерхольд

<Москва,> 18 марта 1924

Гражданин И.Эренбург.

Я не понимаю, на каком основании обращаетесь Вы ко мне с просьбой «отказаться от постановки» пьесы т. Подгаецкого?[56] На основании нашей беседы в Берлине? Но ведь эта беседа в достаточной мере выяснила, что, если бы даже Вы и взялись за переделку Вашего романа «История гибели Европы»[57], Вы сделали бы пьесу так, что она могла бы быть представлена в любом из городов Антанты, но в моем театре, который служит и будет служить делу Революции, нужны пьесы тенденциозные, такие пьесы, которые имеют в виду одну только цель: служить делу Революции.

Напоминаю: от проведения коммунистических тенденций Вы решительно отказались, указывая на Ваше в отношении социальной революции безверие и на Ваш природный пессимизм.

В течение всего этого сезона Вы не предлагали мне Вашей пьесы, да и в этом письме Вашем от 5 марта Вы не говорите о том, что для моего театра готовите переработку Вашей книги.

Пьеса Подгаецкого, которая была принята мною в ноябре 1923 г., так использовала материал Келлермана, Синклера, Ампа[58], И.Эренбурга, что в ней основным стержнем является ее оригинальное агитационное устремление и ее оригинальная драматургическая схема.

Адрес т. Подгаецкого: Владимир (Губернский), Знаменский пер., №4, кв. Герасимовой.


Впервые — Новый зритель, 1924, №18. С.16–17; вошло в книгу: В.Э.Мейерхольд. Переписка. М., Искусство, 1976. С.231–232. Машинописная копия с пометами Мейерхольда — РГАЛИ. Ф.998. Оп.1. Ед.хр.857. Л.1.

С режиссером Всеволодом Эмильевичем Мейерхольдом (1874–1940, расстрелян) ИЭ познакомился в Москве зимой 1920–1921 гг., когда работал в руководимом им Театральном отделе Наркомпроса. Письма ИЭ Мейерхольду — см. П1 и П2. В посвященной Мейерхольду 19-й главе 2-й книги ЛГЖ историю, связанную с этим письмом, ИЭ описал так: «Летом 1923 года я жил в Берлине; туда приехал Мейерхольд. Мы встретились. Всеволод Эмильевич предложил мне переделать мой роман „Трест Д.Е.“ для его театра, говорил, что пьеса должна быть смесью циркового представления с агитационным апофеозом. Переделывать роман мне не хотелось; я начинал охладевать и к цирковым представлениям, и к конструктивизму, зачитывался Диккенсом и писал сентиментальный роман со сложной интригой — „Любовь Жанны Ней“. Я знал, однако, что Мейерхольду трудно перечить, и ответил, что подумаю… Приехав в Советский Союз, я прочитал, что Мейерхольд готовит пьесу „Трест Д.Е.“, написанную неким Подгаецким „по романам Эренбурга и Келлермана“. Я понял, что единственный довод, который может остановить Мейерхольда, — сказать, что я хочу сам инсценировать роман для театра или для кино. В марте 1924 года я написал ему… Ответ был страшен, в нем сказалось неистовство Мейерхольда…» (7, 120–121).

1930

12. Вс.Э.Мейерхольд

<Виши,> 27 августа 1930

Милый Эренбург,

Вчера только, после долгих усилий, узнал я Ваш адрес. Сегодня спешу установить с Вами контакт. Дело у меня к Вам.

Необходимо, дорогой друг, чтобы Вы, не откладывая этого дела в долгий ящик, вот сейчас же, как только получите это мое письмо, засели за письменный стол и написали «корреспонденцию» в Литературную газету о наших парижских гастролях, а главное, о том, что в результате блестящего успеха наш театр получил приглашение в Сев. Америку[59]. Все это спешно надо рассказать москвичам потому, что чиновники из Главискусства опять, как перед парижскими гастролями и как в 1928 году, когда во главе Комиссариата по делам искусства стоял Свидерский[60], — стремятся не пустить труппу в Америку. Я думал, что справлюсь с этим делом один, но вижу, что без Вашей помощи мне не удастся отстоять право на показ «культурных наших достижений» еще и в Америке.

Поймите, милый, — важно еще и вот что: изобретателю новых сценических форм необходимо побывать в стране с высоко развитой техникой в инженерии, в индустрии, — вожаку театра, отказавшемуся от малеванных декораций в пользу так называемых «конструкций».

А актерам, которые воспитываются музыкантами, разве не надо посмотреть негритянские спектакли, богатые контрастными ритмами.

Если Вы не хотите писать в «Литерат. газете» как И.Эренбург, придумайте псевдоним, но, умоляю Вас, напишите. Вы должны вместе со мной спасать театр.

Если мы не настоим на этом отпуске, театр может погибнуть. Враги не дремлют. Много есть в Москве людей, которым театр Мейерхольда бельмо на глазу. Ох, долго и скучно об этом рассказывать.

Пишите в Москву par avion. Все это важно проделать именно теперь, вот в эти дни, когда будет решаться судьба моего театра.

Нам сообщите тотчас: «отправлено». Тогда мы напишем редактору газеты некоему Ольховому[61], чтобы немедленно и эффектно подал эту статью.

Мы живем 3 недели в Vichy перед этим в Hendaye Plage. Мы уезжаем отсюда 30/VIII. Наш парижский адрес тот же: 11 rue Chernoviz (chez madame Agray), Paris 16.

Зинаида Николаевна[62] шлет сердечный привет Вашей жене и Вам.

В.Мейерхольд.

Полностью впервые. Копия, сделанная под копирку, — РГАЛИ. Ф.998. Оп.1. Ед.хр.857. Л.2–4.

1933

13. Р.Роллан

<Вильнёв, в Париж> 31 августа 1933

Дорогой Илья Эренбург!

Только что прочитал Ваш «День второй»[63]. Это самая прекрасная, самая содержательная, самая свободная из книг, прочитанных мною о новом советском человеке-созидателе. В ней чувствуется редкий ум — живой, — который проникает в сущность каждого человека, схватывает разнообразие явлений в жизни людей и затем любуется тем, что дал «День сотворения мира». Я давно ждал эту книгу, надеялся, что она будет. И вот она появилась. Поздравляю Вас. Я очень рад. Будет полезно, если она выйдет и по эту сторону Горнила. Она рассеет немало недоразумений, как у нас, так и у вас. Эта книга содействует делу Революции, помогает многим открыть глаза на Революцию, а также и ей самой глаза на себя.

Я не буду сейчас говорить о больших литературных достоинствах Вашей книги. Меня восторгает Ваша непринужденность в обращении с таким насыщенным материалом и Ваше умение внести в него ясность.

Дружески жму Вам руку.

Ромен Роллан.

Впервые: В.Попов, Б.Фрезинский. Илья Эренбург в 1932–1935 годы. СПб., 2001. С.79–80. Перевод И.И.Эренбург. Машинописная копия, полученная ИЭ из архива Роллана от М.П.Кудашевой-Роллан в 1950-е гг. — собрание составителя. Ромен Роллан (1866–1944) — французский писатель, сторонник социализма и СССР.

1934

14. Н.И.Бухарин

Москва <в Париж> 3/Х-34

Дорогой Илья Григорьевич,

Вы не удивляйтесь моему молчанию. Коротко говоря <иностранное слово или выражение, не вписанное в копию> таковы: Ваше письмо получило полное одобрение[64], товарищ[65] сказал также, что Ваша речь была наилучшей на съезде[66]. Что касается статьи, то я получил ответ: «Делай как хочешь» (без прочтения, за занятостью другими вещами)[67]. Т. о. вопрос висит в воздухе, если принять во внимание все соображения, коими мы делились. Не возьмете ли Вы на себя главенство в предлагаемом Вами (в письме) учреждении (писательском)?[68] Такой вопрос о Вас мне был задан. Разумеется, за Вас я ответа дать не мог. Таковы факты. Сейчас все мы кружимся в дальнейших фазах и оборотах исторического процесса и чувствуем себя как бодрый молодняк.

Горячо жму Вашу руку. Жаль, что не удалось Вас повидать, я задержался в газете.

Еще раз привет.

Ваш Н.Бухарин

Впервые. Копия — Архив редакции газеты «Известия». Оп.1. Д.16. Л.38.

Предоставлено А.М.Данилевичем. На копии помета: «Исх. №200. Отправлено диппочтой 4/Х-34. Париж, Эренбургу». Николай Иванович Бухарин (1888–1938, расстрелян) — политический деятель, в 1934 г. редактор газеты «Известия»; гимназический товарищ ИЭ, вовлекший его в 1906 г. в большевистскую подпольную организацию. Письма ИЭ Бухарину — см. П1 и П2.

1935

14a. Н.И.Бухарин

<Москва, в Париж> 14 марта 1935

Дорогой Илья Григорьевич, не ругайтесь, что долго не писал: perculum in mora[69] ведь не было, а без такой погонялки у нас люди эпистолярным искусством подолгу не занимаются. Потом была добавочная причина: я не прочел Ваш роман[70]. Сегодня ночью[71] я его прочел до самого конца. Поэтому, ожидая сейчас шофера, пишу Вам предварительно несколько строк — может, потом напишу подробнее, если успею.

Pro:

тематически

Очень хорошо, что роман ориентирован на человека; что разобраны «сантименты» (в хорошем смысле); что подняты здесь большие проблемы (личного и общественного); что занята правильная, на мой взгляд, позиция.

«формально»

Что литературно прекрасно написано, что выразительность отдельных глав исключительно превосходна, да и весь роман, что диалектика логики и чувства и их переходов здорово «дана».

Summa summarum[72] — что роман сугубо интересен.

Vert![73]

Contra: полярно-однообразна, быть может, сфера вращения всего: производство versus[74] любовь.[75]

Это я карикатурно[76] — не берите особо всерьез: я только говорю о некой тенденции полярного раздвоения жизни у Вас (на самом деле у Вас и актриса и художник etq.[77]).

Но мне, казалось бы, сейчас нужно еще решительнее набивать все трехмерное пространство романа многосложностью типов и бытовых, общественных, групповых, государственных etc.[78] образований.

Разная деревенская интеллигенция — агрономы, трактористы, комбайнеры, доктора; колхозники, единоличники, кулаки, раскулаченные, красноармейцы, краскомы; обездоленные (не поднявшиеся до «сознательности»); отживающие группы вроде попов и т. д. — если речь идет о деревне; то же mutates mutandis[79] — о городе. У нас город в его многообразном лице не давался. Вы очень здорово взяли и основу сближения между городом и деревней, но и здесь главное перемычки: производство + любовь.

С общефилософской точки зрения здесь есть raison d’être[80], в такой постановке вопроса, но больше[81] опосредствований!

Может быть, я и ошибаюсь, но беглое — ночное чтение тому виной. Однако я без комплиментов должен сказать, что роман мне чрезвычайно[82] понравился и я кричу «браво». (Так примерно сказал бы Плеханов, а Ильич: «Прекрасно написано. — Это, помните, тот, Илья Лохматый[83]…»)

Ну, жму руку. Вы видите, что мы печатаем Вас изо всех сил и впредь тоже будем давать, а Вы давайте свое: тем ведь уйма:

1) Фашизм и женщина.

2) Шелковые чулки и война (о производстве искусственного шелка и «порохов»).

3) О фокстротной «культуре».

4) Религия в Третьей Империи.

5) (Idem[84]) Валгалла и авиация.

6) Что делается в колониальном мире. (Что, если опросить парижских джаз-негров из Америки или Африки и узнать их curriculum vitae[85], не делая из них непременно Айш[86]?) и т. д.

Вы сами лучше всех других придумаете что-либо мастерское.

Привет.

Крепко жму руку.

Ваш Н.Бухарин.

Впервые — Б.Фрезинский. Илья Эренбург и Николай Бухарин / Вопросы литературы. 1999, №1. С.310–312. Копия — РГАСПИ. Ф.329. Оп.2. Ед.хр.4. Л.168–170.

15. Ж.-Р.Блок

Париж, 10 августа <19>35

Дорогой друг, какие у Вас планы? Можно ли рассчитывать, что Вы посетите нас в ближайшее время?

Как нелепа эта смерть Дивильковского![87] Она меня потрясла!

С горячим приветом

Ж.-Р.Блок.

Впервые. Перевод М.Сальмон. Копия — собрание составителя. Жан-Ришар Блок (1884–1947) — франц. писатель; ИЭ познакомился с ним в Париже в 1920-е гг.; ему посвящена 19-я глава 5-й книги ЛГЖ.

16. А.С.Щербаков

Москва <в Париж> 16/8 1935

Уважаемый Илья Григорьевич!

Памятуя наш с Вами разговор, я прошу Вас, представляющего в вновь созданной организации[88] интересы советской литературы, — наметить и прислать свои предложения (по возможности подробнее) о ближайших мероприятиях и о том, что необходимо для осуществления этих мероприятий.

Очень прошу Вас также информировать о внутреннем состоянии организации, о направлениях наших друзей, в частности о том, когда приедут в Москву Жид[89] и Мальро[90], кто еще собирается приехать и когда.

До меня дошли сведения, что Вы еще раз высказали опасения о возможности Вашей плодотворной работы в организации[91].

Со своей стороны я должен еще раз повторить то, о чем я Вам говорил уже в Париже[92], а именно — Ваша работа по подготовке конгресса была высоко полезна; Ваше активное участие в дальнейшей работе крайне необходимо. Мы сделаем все для того, чтобы обстановка для Вашей деятельности была нормальная, об этом я буду писать Арагону[93]. Надеюсь также, что Вы сделаете все для того, чтобы обеспечить должную работу организации. Всякое ваше полезное предложение или мероприятие — найдет с моей стороны поддержку.

У нас гостят Дюртен[94] и Вильдрак[95]. Встретили их очень хорошо. В данное время они выехали в большое путешествие по СССР.

Интерес к конгрессу исключительный в самых широких кругах советской интеллигенции и рабочих.

В Москве состоялось несколько собраний с докладами о конгрессе. Запросы из областей и краев таковы, что удовлетворить их полностью невозможно.

Следите ли Вы за дискуссией, которая развернулась вокруг «Не переводя дыхания»? Появилось большое количество статей, в основном оценка романа весьма положительная[96].

Прошу не задерживать ответ.

Жму Вашу руку,

А.Щербаков.

Прошу передать привет А.Жиду и Мальро.


Впервые — Б.Фрезинский. Великая иллюзия — Париж, 1935 // Минувшее, №24. СПб., 1998. С.227–228. Копия — РГАСПИ. Ф.88. Оп.1. Ед.хр.508. Л.1,2. Александр Сергеевич Щербаков (1901–1945) — партработник, тогда — руководитель Союза писателей СССР, впоследствии секретарь ЦК ВКП(б) по идеологии. На это письмо ИЭ не ответил, он обсудил его с Щербаковым в Москве.

1936

17. А.К.Тарасенков, С.И.Вашенцев

Москва, <в Париж> 13/III 36

Дорогой Илья Григорьевич!

Ну вот и кончили читать Вашу замечательную книгу[97]. Хочется от всего сердца сказать, что, на наш взгляд, это лучшая Ваша книга. В ней достигнута та естественность и непосредственность изображения и повествования, о которой, вероятно, каждый по-своему мечтает. То, как переплелись в этой книге судьбы реальных людей (Маяковский[98], Пастернак, Мейерхольд, Эренбург) с жизнью людей, созданных автором, придает ей удивительную лирическую убедительность[99]. Трудно найти точные слова, в которых надо было бы выразить все те мысли, которые Ваша книга вызвала. Вообще-то мы поздравляем и Вас и себя с подлинной художественной удачей.

Теперь о мелочах и деловой стороне вопроса. У нас есть несколько незначительных замечаний, хотелось бы, чтобы Вы их учли.

1) неудачно, на наш взгляд, выражение похороны Баумана[100] были праздником (стр.40).

2) Необходимо, на наш взгляд, более точно сказать о том, печать какой именно военной организации была найдена у автора[101] (стр.47).

3) Непонятно употребление слова «страна» в качестве реплики автора на стр.77.

4) Действительно ли нигде в мире нет заводов синтетического каучука? Разве их нет в Германии?[102] (стр.87).

5) Нам кажется, что Вами преувеличено значение Хлебникова для нашей поэзии[103] (конец первого абзаца на стр.150).

Вот и все, что можно было заметить в первом чтении.

Очень хотим Вашу вещь пустить в №5 (майский)[104]. Открыть ею весну. Сможете ли Вы нам сдать ее в окончательном виде в пределах этого месяца? Очень жалеем, что не удалось встретиться и поговорить с Мальро[105] (Тарасенков обменялся с ним лишь несколькими фразами при случайной встрече) — он тут, в Москве, был занят буквально по горло. Передайте ему, пожалуйста, при встрече наш самый горячий привет и скажите, что мы ждем его новую вещь, которая, надеемся, будет печататься опять у нас. Делимся с Вами большой радостью: в №4 у нас идет цикл новых стихов Пастернака[106].

Крепко-крепко жмем руку

Привет!

Ан.Тарасенков, С.Вашенцев.

Полностью впервые. Копия — РГАЛИ. Ф.618. Оп.2. Ед.хр.1086. Л.85–86. Анатолий Кузьмич Тарасенков (1909–1956) — критик, сотрудник редакции журнала «Знамя», собиратель и описатель фундаментальной библиотеки русской поэзии XX века. Сергей Иванович Вашенцев (1897–1970) — прозаик и драматург, ответственный секретарь редакции «Знамени».

18. С.Б.Рейзин

<Москва, в Париж> 20/III-36

Дорогой Илья![107]

Залпом прочел Вашу книгу[108], затем несколько раз перечитывал некоторые автобиографические главы. Книга меня настолько взволновала, что решил — вопреки моим правилам — написать Вам несколько строк.

Книга эта — у меня нет никаких сомнений — написана кровью Вашего сердца. Она самая искренняя, самая взволнованная, самая душевная из всех Ваших книг, которые мне довелось читать. В книге есть та естественность, которая всегда отличает произведение искусства от ремесленничества. Книга умная — и содержательная — Вам есть что сказать читателю.

Я бы хотел назвать книгу Вашей исповедью, в которой Вы сводите суровые и окончательные счеты с Вашим прошлым — и все это наверняка для того, чтобы следующую Вашу книгу — я надеюсь, о дне четвертом или пятом нашей жизни — Вы могли написать на большом дыхании без оглядки назад.

Книга Ваша глубоко оптимистична. Это факт. Но я не могу вот уже несколько дней отделаться от мысли — что, несмотря на весь оптимизм книги, — в ней много грусти, точнее я бы сказал, какой-то грустной иронии. Не потому ли эта грусть, что Вам пришлось блуждать по тропинкам, которые не помечены ни на одной, даже самой подробной, карте? Что Ваш послужной список — как Вы сами пишете — это список заблуждений? Или потому — эта ироническая грусть — что хотели бы Вы писать книгу о дне четвертом[109], — а надо писать о себе, без этого новых книг, более высоких, чем прежде — не вышло бы?!

Но я вспоминаю, что тут же рядом — Вы заявляете, что, несмотря ни на что, Ваш путь кажется Вам прямой линией, хотя его легко принять за круг. Что нужны были не только удачи, но и потери, вывихи, годы немоты.

Так ли это? не может ли это быть понято так, что лишь люди, прошедшие путь суровый, могут по-настоящему понять весь великий смысл нашей жизни, всю ее прелесть, что лишь они могут эту жизнь по-настоящему любить.

Вы говорите, что Вас привлекают трудные судьбы людей. Я понимаю — Вы этих людей лучше знаете. Но с другой стороны, не может ли быть это понято так, что в людей, у которых судьба надломлена (Кроль, Шестов, Наташа, Васса[110]), Вы больше верите, чем в девушек, которым еще не приходилось плакать?

Я боюсь показаться назойливым — я ставлю вопросы — и не даю на них ответа. Но это потому, что в книге я не нашел полнокровного ответа на эти вопросы. Есть только намеки. В книге много горя и мало радости. Конечно, Вы, может быть, правы — в радости надо быть еще стыдливей, чем в горе, — но Вы сами знаете, как крепко читатель наш тоскует по книгам радостным — в хорошем и глубоком смысле этого слова (без ходульности, риторики, сантиментализма и других суррогатов).

Несколько слов о композиции книги. Я знаю, что Вы привыкли ценить форму. Хотя Вы сами признаетесь, что из-за формы Вы зачастую забываете содержание. В этой книге содержание, конечно, господствует. Но все-таки должен Вам сказать, что композиционное строение книги (по композиции она напоминает мне «Новую пищу» А.Жида[111]), все-таки затрудняет ее доходчивость до широкого читателя.

Я не знаю — в курсе ли Вы тех острых дискуссий о формализме и натурализме, которые сейчас после статей «Правды» захватили весь фронт искусства[112]. Я не скажу, что все, что говорится и пишется в этой дискуссии, стоит, так сказать, на уровне. Но требования — за простоту, народность, естественность литературы и искусства против трюкачества, сумбура, равнодушия — выявились совершенно отчетливо.

В этой связи я бы на Вашем месте выбросил ссылки на Хлебникова[113].

Возражение у меня вызывает также глава 17 (<19>19-й и <19>20-й годы). Я понимаю весь иронический стиль этой главы. Но нельзя все же ограничиваться бытовой стороной при описании климата страны в эти неповторимые годы[114]. Затем я бы снял имена Бухарина, Карахана[115].

Вот и все. Может быть, Вы сумеете учесть кое-что из того, что я нацарапал (хотя я знаю, как это трудно, когда книга уже написана).

А засим крепко Вас обнимаю, дорогой друг.

Желаю Вам много бодрости.

Ждем книгу для пятого номера «Знамени».

Привет от всей редакции.


Полностью впервые. Копия — РГАЛИ. Ф.618. Оп.2. Ед.хр.1086. Л.68–69 (подпись автора отсутствует в копии). Семен Борисович Рейзин (1899—?) — тогда зам. ответственного редактора «Знамени». Ответ ИЭ на это письмо — см. П2, №168.

19. А.С.Щербаков

Москва <в Париж> 23 III 1936

Дорогой Илья Григорьевич!

Я на 12 дней выбыл из строя (болел), поэтому отвечаю на Ваше письмо[116] с опозданием, за что прошу извинения.

Первый вопрос, какой мне задал в Москве Мальро, был такой: «Я прошу от своего имени и от имени А.Жида объяснить мне — какие крупные разногласия разделяют советских писателей и Эренбурга». На этот вопрос я ответил: «„Разногласий“, которые бы разделяли советских писателей и Эренбурга — нет, ибо Эренбург сам советский писатель. Речь может идти о творческих разногласиях у ряда советских писателей с писателем Эренбургом. Эти разногласия были и есть, происходят они в рамках советской литературы». Так ответил я Мальро.

Признаться, я не понял сначала вопроса Мальро. Стал он мне понятен через несколько дней, когда я получил Ваше письмо.

Вы зря ставите так вопрос: «с величайшей охотой буду впредь воздерживаться от каких-либо литературно-общественных выступлений и в Союзе, и на Западе».

Известно, что Ваши литературно-общественные выступления никем не навязаны, что они являются результатом внутреннего вашего убеждения. Почему же отказываться от выступлений, которые продиктованы внутренним убеждением.

Вообще метод «отставки», как Вы знаете, сочувствия обычно не встречает.

Что касается главного — отношения к Вам, я могу только повторить то, о чем я Вам неоднократно писал и говорил.

Вы имеете свою оценку творчества Пастернака, с которой иные могут соглашаться или не соглашаться[117].

Разрешите этим людям о несогласии с Вами писать и говорить.

Делать же отсюда какие-либо выводы об отношении к Вам товарищей — не основательно.

В Москве у писателей началась дискуссия о статьях «Правды»[118]. Первые собрания прошли плохо, уровень обсуждения не высокий, думаю, на следующих собраниях выправим.

Мальро Вам, вероятно, расскажет о его пребывании в СССР. Я его видел на другой день приезда, вторично видеть не удалось, т. к. я заболел и только сегодня приступил к работе.


Впервые — Минувшее, №24. С.233–234. Копия — РГАСПИ. Ф.88. Оп.1. Ед.хр.509. Л.1, второй лист в деле отсутствует.

1939

20. Вс.В.Вишневский

<Москва, в Париж> май, 1939

Привет, дорогой Эренбург.

Утром в выходной день принесли пакет: Ваше письмо от 15 мая и Вашу поэму «Испанские стихи»[119].

Пусть вечно живет родная наша Испания — часть нашей жизни, нашей судьбы! Как хотел бы сейчас, немедля показать Вам свою «Испанию»[120] — и бешеный бег по раскаленному шоссе Валенсия-Мадрид, и печального Сервантеса, и окопы Карабанчеля, и все, все — что до гроба осталось в памяти, в сердце… Да здравствует народная Испания! Кончаю фильм неистребимой верой в то, что народ испанский не сдастся поработителям никогда.

За письмо спасибо…

Уединился и залпом прочел Вашу поэму об Испании. Первые (1, 2, 3, 4-я) части ее читаешь как-то настороженно, вслушиваешься в слова, интонации, манеру, критически улавливаешь то, что «было», «встречалось», «уже знакомо». Отсчитываешь привычные эпитеты, образы. Стихотворение пятое[121] сразу берет за руку, живое ощущение пробегает по коже, по нервам. Здесь начинает звучать исповедная тема, а не просто «стихи». Это ощущение временами затихает, — вчитываешься в новые части поэмы, понимаешь форму, рисунок, видишь замысел, иногда форма несколько приглушает Ваши признания, но все еще слышишь вырвавшиеся в пятом стихотворении слова; ими живет вещь, и ты ждешь, идешь дальше. И вот опять в восьмом стихотворении звенит, кричит человеческая боль, недоумения. (Где-то здесь мы встретились с Вами, на теме Мадрида. Я ее решил как огромный убийственно-траурный кусок, — город в пламени, черном дыме, морги, трупы, и медленно приходит утро, и все-таки жизнь побеждает, и люди воспряли, кирки бьют каменистую почву и Мадрид опоясывается окопами.)

И здесь я буду спорить с Вами о том, что «зря придумана заря, что не придут сюда моря, ни корабли, ни поезда»[122]. Придут! Мы еще только при первых страницах борьбы, которая перевернет и изменит мир, а с ней и Испанию.

Все крепче голос поэмы, жесток, напряжен, все более патетичен и вместе с тем — и это понятно, просто, как-то верно — задумчив, вопрошающе-печален. «Я много жил и ничего не понял…»[123] Бывают такие мгновения, минуты… Перечитывали ли Вы последние дневники Льва Толстого, его последние признания, строки, этот страшный том 1910 года?

Местами вторгаются в Вашу поэму какие-то мешающие образы… На секунду стало холоднее, скучнее, когда начали Вы о статуях и пр. Но оборвали неожиданно превосходно: мать, кормящая младенца среди развалин, — и «что ей ваятели?!»[124] Все больше живой, великой и простой жизни. Все дальше от былых эстетских выдумок («мы обольщались вздором»[125], — пишете Вы).

«Разведка боем» (двенадцатое стихотворение) хорошо… В тринадцатом[126] звучит яростная испанская клятва, проклятия врагу, доходящие до предела! И тут опять вскипает кровь. И у Вас прорывается опять тема утренней зари… Да, Эренбург, к чему-то мы пробьемся, не «зря придумана заря»! Хорошо, спорьте с самим собой.

Мне нравится вплетение русской темы (Чапаев[127]' и др.). Поэма движется все свободнее; смешение тем, настроений, мыслей — естественно…

Не обращаешь внимания на странное, парадоксальное несоответствие: вся поэма — крик, слова, шепот и иногда даже жест, которым дополняете Вы свои признания, мысли. Все звучит, непрестанно пульсирует… А восемнадцатое стихотворение[128] говорит о том, что мир бьется молча… Впрочем, вероятно, это просто желание паузы, желание дать перед финалом некоторое замедление, еще углубить напряжение, заставить почувствовать силу и ярость молчаливого удара (один из наиболее страшных видов атаки).

Это так… последние стихотворения как будто торопятся, они кричат, хотят неистово жить, и эти чувства, этот напор сильнее печали, горьких раздумий поэмы.

Очень сильны двадцать второе[129] и двадцать третье[130] финальные стихотворения. Исход народа и взгляд в будущее…

Да, это вечная и неистребимая, одинаковая и у простых людей, и у поэтов тема: все-таки, несмотря ни на что, вперед!.. В этом смысл философии всей…

Я пишу торопливо, еще заглядывая — второй раз — в Вашу рукопись. Даю ее целиком в набор для №7 «Знамени»[131]. Шлю привет. Скажите испанцам — тем, кто продолжает борьбу, — что мы с ними. Скажите им, что мы еще не раз будем плечом к плечу там, где поставит нас судьба…

О всяких литературных дискуссиях и прочем — не хочется мне писать в этом письме. Пусть оно будет целиком отдано только Испании, только этому участку мирового фронта, который временно потерян и который будет возвращен народом.

Жму руку.

Вс.Вишневский.

Впервые — В.Вишневский. Собр. соч. Т.6. М., 1961. С.512–514. Копия — РГАЛИ. Ф.1038. Оп.1. Ед.хр.2488. Л.1–2. Ответ ИЭ см.: П2, №231. С драматургом, редактором журнала «Знамя» Всеволодом Витальевичем Вишневским (1900–1951) ИЭ познакомился в 1930-е гг.; выразительный портрет Вишневского ИЭ набросал в 26-й главе 4-й книги ЛГЖ.

1941

21. Ю.Тувим

<США, сентябрь 1941>

Пишу Вам только несколько слов, — но Вы, писатель и чуткий человек, услышите в них голос моих чувств: что я с вами, всем сердцем, всеми мыслями, всем моим существом — с вами, т. е. с русскими писателями и героическим советским народом, борющимся за дело всего человечества, против фашистских мерзавцев. Я счастлив, что польский и русский народы вступили на общую дорогу против проклятого врага. Передайте мой сердечный привет вашим поэтам, с которыми, надеюсь, мы встретимся в победоносной Москве, а потом в свободной от германских шакалов Варшаве. Жму Вашу руку! Ваш Юлиан Тувим.


Впервые — КП, 16 сентября 1941. Местонахождение подлинника неизвестно. Юлиан Тувим (1894–1953) — польский поэт; ИЭ познакомился и подружился с ним в Берлине в 1922 г.; Тувиму посвящена 3-я глава 3-й книги ЛГЖ.

22. Ф.Голуб

Действующая армия; 21 октября 1941

Москва, писателю Илье Эренбургу

Наш родной товарищ!

Письмо пишу. Статьи Ваши читаем и ценим, как бомбы, они помогают нам громить врагов. Многое хотелось написать Вам — да времени не хватает. Немца бить надо. Скоро-скоро он почувствует всю силу нашего советского удара. Если останусь в живых, при встрече с Вами расскажу о том, как мы лупим немцев — ой и достается им… Привет мужественным москвичам. Родная Москва, мы с тобой, мы не ослабим своих ударов по врагу, не посрамим славы русского оружия.

Младший воентехник Федор Голуб.

Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.2539. Л.3.

Первая открытка, пришедшая к ИЭ с фронта; других писем Ф.Голуба в ФЭ нет.

23. Ж.-Р.Блок

Казань <в Куйбышев>, Союз писателей. 31 окт. <19>41

Дорогие друзья, вот уже десять дней как мы здесь. Благодаря беспрерывной заботе Аплетина[132], который ни на минуту не забывает нас, наше горькое положение отчасти смягчено. Даже наша поездка сюда, если не думать о многом крайне тяжелом, неожиданно приобрела романтический характер. Часть пути[133] мы проделали в специальных военных поездах, где генералы и полковники оказывали дружеское внимание французскому писателю, его жене и их попутчикам.

Очень печально, что в такое время редакции иностранного радиовещания разбросаны по разным городам, а этого, наверное, можно было избежать. В связи с этим я мог бы рассказать вам несколько интересных случаев. А пока что все, кто мог бы выступать от своего имени (Бредель, Вайнерт, Джерманетто[134], я и др.) находятся в 500 километрах от радиовещания и без всякой надежды, что оно нас вызовет в ближайшее время.

За последние две недели я увидел и узнал многое, что с ужасом мне напомнило другую недавнюю эвакуацию[135]. Жду третью. Без философских размышлений.

У Маргариты[136] ангина. Я ужасно простужен и у меня приступ желчного пузыря. И мы ведь еще среди самых привилегированных. Жилье сносное, но вот помыться или… В университетской библиотеке я даже нашел французские книги. Я снова принялся за работу. Столица Татарии непроходимое болото. Но настроение[137] остается хорошим. Кстати, стоит прислушаться ко всем пораженческим и паническим разговорам наших уважаемых литераторов разных национальностей, чтобы из чувства противоречия сразу собраться.

В случае чуда, если инорадио восстановится и меня вызовут в Куйбышев, можно ли рассчитывать на жилье?

Напишите нам.

Какие известия о Лапине?[138]

Дружески Ж.Р.Б.


Полностью впервые; в сокращении — в 1990 г. в коммент. к ЛГЖ, т.2, с.437. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1296. Л.6–7.

24. В.С.Гроссман

<Из Воронежа в Куйбышев, конец ноября 1941 г.>

Дорогой Илья Григорьевич!

Пользуюсь оказией, чтобы написать Вам несколько слов. Приехал позавчера с фронта. Люди точно стати иными — живыми, инициативными, смелыми. Дороги усеяны сотнями немецких машин, брошенными пушками, тучи штабных бумаг и писем носит ветром по степи, всюду валяются трупы немцев. Это, конечно, еще не отступление наполеоновских войск, но симптомы, возможности этого отступления чувствуются. Это чудо, прекрасное чудо. Население освобожденных деревень кипит ненавистью к немцам. Я говорил с десятками, сотнями крестьян, стариков, старух. Они готовы погибнуть сами, сжечь свои дома лишь бы погибли немцы. Произошел огромный перелом — народ словно вдруг проснулся. Новая тактика наших войск, видимо, свойственна природе русского человека — настолько быстро, легко, хорошо она подхвачена, усвоена командованием, командирами, бойцами. Но все же, конечно, это не конец, это начало конца. Хочу думать, что так. И есть много оснований так думать.

Несколько раз с болью и презрением — вспоминал антисемитскую клевету Шолохова[139]. Здесь на Юго-Западном фронте тысячи, десятки тысяч евреев. Они идут с автоматами в снежную метель, врываются в занятые немцами деревни, гибнут в боях. Все это я видел. Видел и прославленного командира 1-ой Гвардейской дивизии Когана, и танкистов, и разведчиков. Если Шолохов в Куйбышеве, не откажите передать ему, что товарищи с фронта знают о его высказываниях. Пусть ему будет стыдно.

Ну вот.

Я усердно расспрашиваю о Лапине и Хацревине[140]. К сожалению, пока ничего не узнал. Едва узнаю хоть что-нибудь, тотчас сообщу, конечно. Здесь Долматовский[141], он дважды был в плену, сейчас едет работать в армию. Масса людей возвращается теперь из окружения, даже самого далекого. Возвращаются также многие пленные. Если Ирина[142] не получила для меня письма и будет возможность послать их с оказией (теперь связь самолетная лучше стала), большая просьба послать их мне по адресу: Воронеж, редакция «Красная Армия», помещение музыкального училища, рядом с гостиницей «Бристоль», спецкору «Красной Звезды». Без оказии посылать не стоит — почта уж очень плоха. Был бы очень рад получить от Вас несколько слов. Часто с благодарностью вспоминаю милое гостеприимство Любовь Михайловны[143] и Ваше.

Крепко жму Вашу руку

искренне любящий Вас

Вас.Гроссман.

Сердечный привет Любовь Мих<айловне> и Ирине.

Кланяйтесь милым Савичам[144] и Вале Мильман[145] от меня.

Здесь уйма курева, питья и еды. Условия жизни хорошие.


Полностью впервые; в сокращении — в коммент. к 2-й главе 7-й книги ЛГЖ (М., 1990, т. З, с.403). Подлинник — собрание составителя.

1942

25. И.Л.Альтман

Действующая армия; 2 января 1942

Дорогой Илья Григорьевич!

Посылаю Вам новогодний номер газеты[146], в котором помещена Ваша статья — приветствие бойцам. Не приходится говорить о том, что статья произвела большое впечатление и всем нам очень понравилась. Военный Совет просил передать вам благодарность.

31 декабря была встреча военного Совета с лучшими бойцами армии. Присутствовали наиболее выдающиеся снайперы, артиллеристы, минометчики, стрелки и т. д. Многие награждены, в частности те, которых вы приветствовали в статье. Абдуллы Сефербекова не было: накануне он уехал в штаб Запфронта для получения ордена Монгольской Народной Республики. Снайпер Ильмуратов награжден орденом Красной. Звезды.

Бойцы и командиры просят передать Вам сердечный привет и поздравления с Новом годом. Коллектив редакции и я безмерно благодарны Вам за эту помощь, которую вы оказываете в нашей работе.

Поздравляю Вас и Любовь Михайловну с Новым годом, желаю Вам здоровья и счастья, а главное — чтобы следующий год Вы встретили в мирной обстановке, в своей квартире на Лаврушенском[147] или в освобожденном Париже.

Ирина Ильинична окружена здесь заботой и лаской. Она беседовала 31 декабря с лучшими людьми армии. То, за чем она приехала, она безусловно сделает[148].

Сердечный привет!

Ваш И.Альтман.

Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1205. Л.1. На бланке редакции красноармейской газеты «Уничтожим врага». Иоганн Львович Альтман (1900–1955) — литературовед, театральный критик; в годы войны гЛ.редактор газеты 5-й армии «Уничтожим врага».

26. М.А.Соболь

<из Подмосковья в Москву>; 4/1 1942

Уважаемый т. Эренбург!

Я начинаю с места в карьер: у меня к Вам глубочайшая просьба — помогите мне быть в рядах Действующей Красной Армии. Не удивляйтесь подобной просьбе — дальше я детально все объясню, если только у Вас хватит терпения дочитать до конца.

Меня зовут Марк Соболь, я — сын Андрея Михайловича Соболя[149], и, судя по рассказам моей матери[150], Вы даже знали меня в «нежном возрасте». Это, собственно, и дало мне повод вообразить, что я имею право обратиться именно к Вам в трудную минуту за помощью. Честно говоря, мне немного неловко, но… но если бы Вы были на моем месте, поступили бы так же.

Коротко о себе: начал с литературы. Печатались стихи в «Пионерской правде» и «Смене». Затем — увлечение театром. 15-летним поступил в Москве в ГИТИС на режиссерский факультет, а 16-летним… был арестован и осужден по ст.58 п.10 к 2 годам лагеря. В заключении работал в основном руководителем центральной агитбригады лагеря и освободился за отличную работу и удачно поставленную, написанную мной и показанную замнаркома музыкальную комедию за 3,5 м<еся>ца до конца срока. После лагеря — сначала внештатным литсотрудником в газетах города Вязьмы и Мариуполя. В Мариуполе же одновременно стал руководить организованным мной Театром рабочей молодежи «Азовстали», и с осени 1937 г. — в театре, режиссером и актером. С 1937 г. и вплоть до войны. Одновременно сотрудничал в газетах тех городов, где работал: сезон 1937-38 и 1938-39 — гор. Великий Устюг (если не ошибаюсь, хорошо Вам знакомый. Помните газету «Советская мысль»?). Сезон 1939-40 — гор. Самарканд и 1940-41 — г. Кимры.

Кстати, местком В-Устюгского театра послал ходатайство в Верх. Совет СССР о снятии с меня судимости, но я — неудачник, и письмо где-то затерялось. Между прочим, таково мое еврейское счастье всегда, хоть бы на этот раз случилось иначе.

Началась война. Я сразу, проводив на фронт маму (она ушла в 1-й день мобилизации — военврач, и 3 месяца от нее уже нет вестей), подал заявление о добровольном вступлении в ряды РККА. Это заявление долго не удовлетворяли и в конце концов я так надоел военкому, что он сунул меня за компанию с мобилизованными актерами нашего театра в нестроевой рабочий батальон, занимающийся рытьем укреплений и расчисткой дорог: в отдалении от фронта. Правда, теперь мы — 816-й саперный батальон, но это дела не меняет.

Шестой месяц я уже служу здесь, среди стариков и нытиков (я — 1918 года рождения) и — ни одного товарища, даже поговорить не с кем.

Работаю руководителем агитбригады, обслуживающей только нашу часть и… не понимаю — кому это нужно — я говорю об агитбригаде. Пишу ночами материал, днем репетирую — раз в 7 дней новая программа, и часто: «Эй, бездельники — за лопату!». 2 дня копаю: «Эй, вы, артисты, а культработа? Бросайте лопаты!» — и начинается спешка. Обидно — написал более 40 стихов, 12 скетчей, 21 агитмонтаж — один на 40–45 минут — «Присяга Родине», массу мелочи — и знаю, что есть неплохое, и все могло быть лучше, если б не спешка и человеческое отношение — и никто даже «спасибо» не сказал.

Я подавал десятки заявлений о переводе в строевую часть — вплоть до наркома обороны, но и НКО ответили, что мое ходатайство может удовлетворить командир части, а командир части не хочет терять руководителя агитбригады. Итак, 6-й месяц я делаю малонужное дело, а все мои друзья, все родные — вплоть до матери — дерутся на фронтах. Вы поймите, как тяжело быть мне — молодому, здоровому каким-то заштатным получиновником в такие дни.

К чему сводится моя просьба?

Корреспондентом, работником фронтовой газеты, фронтовой агитбригады, рядовым бойцом — кем угодно, но — на фронт, туда, к друзьям, на передовую.

Я прошу Вас помочь мне в этом, прошу понять мое положение. Мне хочется надеяться, что даже если Вы почему-либо не захотите или не сможете этого сделать для, собственно, незнакомого Вам человека, Вы все-таки ответите мне на это письмо.

Я — красноармеец 1-й роты 816-го саперного батальона 32-й саперной бригады Марк Андреевич Соболь. Нахожусь в дер. Новоселки Истринского р<айо>на Моск<овской> обл<асти>. Почтовый адрес: Дедовское п/о Моск. обл., п/я №4. Не знаю только, долго ли мы здесь будем.

Я горячо надеюсь на получение от Вас ответа, на то, что Вы извините меня за назойливость и беспокойство, за довольно наглое приставание к очень занятому человеку. Не могу иначе, не могу, не могу быть в стороне в такие дни.

Еще раз, простите меня.

Уважающий Вас Марк Соболь.

P.S. Сегодня — мой день рождения. 24 года! Уже так много, а ничего путного еще не сделал.


Полностью впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.3034. Л.1–2. М.А.Соболь (1918–1999) — поэт.

В письме 29 июня 1944 г. (Л.3) М.Соболь, вспоминая встречу с ИЭ в Москве, писал о своей работе на фронте и просил разрешения поместить статью ИЭ «Чернорабочие победы» в качестве предисловия к книге по истории его части; из этого же письма ясно, что ИЭ по просьбе М.Соболя принимал участие в делах его матери военврача Р.С.Соболь. Сохранилась также копия письма М.Соболю В.А.Мильман от 17 мая 1943 г. (по поручению ИЭ) о том, что ИЭ передал присланные ему Соболем стихи в редакцию «Знамени».

27. А.И.Безыменский

<Из действующей армии в Москву;> 18 февраля 1942

Дорогой Илья Григорьевич!

Не знаю, попадет ли Вам это письмо ко дню Красной Армии, но именно в этот день хочется мне выразить Вам свое искреннее восхищение Вашей великолепной работой.

Передайте привет Вашей жене. Передайте привет товарищам — не только боевым, а и лахудрам из Союза писателей.

Мы еще попиршествуем с Вами в испанском ресторане в свободном Париже! Не так ли?

Во имя хотя бы такого невоенного дела и во имя всего, что мы с Вами чувствуем, — снова и снова за работу!

Крепко обнимаю Вас

А.Безыменский.

Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1265. Л.1. Александр Ильич Безыменский (1898–1973) — комсомольский поэт; в 1930-е гг. до испанской войны относился к ИЭ крайне отрицательно (см.: Б.Фрезинский. За кулисами триумфа // Русская мысль. Париж, 1997, №№4194, 4195).

28. Вс.В.Вишневский

<Из Ленинграда в Москву;> 27 февраля 1942

Привет, дорогой Илья Григорьевич!

Из письма т. Поспелова[151] узнал о совещании писателей в «Правде»; вчера пришли письма от В.Ставского[152], А.Фадеева[153] и в свежих №№ «Правды» прочел о лит. вечере в ЦККА[154], - где были и Вы. Пахнуло московским ветром.

Ленинград продолжает своё дело. Порой вспоминаю Мадрид 37 г. Но он кажется домом отдыха.

Очень много видел и вижу.

В кратком письме не рассказать об этом. М.б., статистика неск<олько> поможет?

В осаде 7-ой месяц. Балтфлот за время борьбы с противником на море уничтожил 512 мор. единиц (немец<ких> и белофинских). Морская артиллерия под Ленинградом провела до 3000 боев; отбито уже 200 немецких пехотных атак; разбито 55 танковых и мотоколонн; истреблено несколько дивизий немцев, — в частности критская и т. п. выбиты на 80 процентов. Немцы обстреливают нас: по некоторым районам выпущено более 12 000 тяжелых снарядов; по Кировскому заводу 1800. Но людей Ленинграда это — и ничто другое — не сломает. Воздушные тревоги длились 275 часов и в последние дни начинаются опять. Бомб сброшено на Ленинград, — полагаю я, — до 100 000 всякого вида (от зажигалок до элект. в одну тонну).

Пишите с оказиями через «Красную звезду». Читаю Ваши статьи в «Красной звезде», — они остры, целеустремленны. Методический огонь…

Привет друзьям. Получил привет (из Казани) от Жан-Ришара Блока. Передайте ему мой горячий привет. Рассчитываю повидать его в Париже.

Жму руку

Вс.Вишневский.

Полностью впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1384. Л.1–2. На бланке Политуправления Балтийского флота.

Из поздравительных телеграмм и приветствий в связи с присуждением 11 апреля 1942 г. Советом Народных Комиссаров СССР Сталинской премии 1-й степени за роман «Падение „Парижа“»

(Подлинники — ФЭ. Ед.хр.24(30):

29. Г.М.Козинцев, С.З.Магарилл, Л.3.Трауберг, Ф.М.Эрмлер

Алма-Ата, 12 апреля 1942

ГОРЯЧО ПОЗДРАВЛЯЕМ = ГРИША МАКС[155] ТРАУБЕРГ ЭРМЛЕР


Л.14. Кинорежиссеры Григорий Михайлович Козинцев (1905–1973) — брат Л.М.Козинцевой-Эренбург и двоюродный племянник ИЭ по матери; Софья Зиновьевна Магарилл (1900–1943) — киноактриса, жена Г.М.Козинцева; Леонид Захарович Трауберг (1902–1990) и Фридрих Маркович Эрмлер (1898–1967).

30. Э.И.Шуб

Алма-Ата, 13 апреля 1942

ПОЗДРАВЛЯЮ ШЛЮ ГОРЯЧИЙ ПРИВЕТ ВАМ ЛЮБОВЬ МИХАЙЛОВНЕ ИРИНЕ = ШУБ


Л.12. Эсфирь Ильинична Шуб (1894–1959) — кинорежиссер-документалист.

31. Р.Л.Кармен

Ленинград, 13 апреля 1942

ПОЗДРАВЛЯЮ ВАС ТЧК ЖЕЛАЮ ЗДОРОВЬЯ УСПЕХОВ ПОБЕДЫ = ВАШ КАРМЕН


Л.13. Роман Лазаревич Кармен (1906–1978) — кинорежиссер-докуметалист.

32. Т.М.Литвинова, И.Л.Слоним

Куйбышев, апрель 1942

СЕРДЕЧНО ПОЗДРАВЛЯЕМ БОЛЬШОЙ ПРИВЕТ ЛЮБОВЬ МИХАЙЛОВНЕ ИРИНЕ СКУЧАЕМ БЕЗ ВАС = ЛИТВИНОВА СЛОНИМ


Л.16. Татьяна Максимовна Литвинова (р. 1918) — художница, дочь М.М.Литвинова. Илья Львович Слоним (1906–1973) — скульптор, муж Т.М.Литвиновой.

33. И.С.Фефер

Уфа, 15 апреля 1942

РАЗДЕЛЯЮ ВАШУ РАДОСТЬ СЕРДЕЧНО ПОЗДРАВЛЯЮ = ИЦИК ФЕФЕР


Л.52. Ицик (Исаак Соломонович) Фефер (1900–1952) — еврейский поэт, деятель Еврейского антифашистского комитета (ЕАК).

34. Н.И.Альтман

Молотов, 16 апреля 1942

ПОЗДРАВЛЯЮ ОБНИМАЮ ВАС ЛЮБУ ОЧЕНЬ РАД ВАШЕМУ УСПЕХУ НАПИШИТЕ СЕБЕ БЛИЗКИХ МОЛОТОВ ОБЛАСТНОЙ ГОРЬКОГО ПЯТНАДЦАТЬ ПРИМ КВАРТИРА ШЕСТЬ = АЛЬТМАНЫ


Л.10. Натан Исаевич Альтман (1889–1970) — художник, приятель ИЭ с 1910-х гг. Телеграмма подписана также от имени последней жены Альтмана И.В.Щеголевой.

35. Вс.В. и Т.В.Ивановы

Ташкент, 17 апреля 1942

С ГЛУБОКОЙ РАДОСТЬЮ УЗНАЛИ О ВЫСОКОЙ И ВПОЛНЕ ВАС ДОСТОЙНОЙ НАГРАДЕ ПОЗДРАВЛЯЕМ = ТАМАРА ВСЕВОЛОД ИВАНОВЫ


Л.6. Всеволод Вячеславович Иванов (1895–1963) — писатель; Тамара Владимировна Иванова (1900–1995) — жена В.В.Иванова.

36. Д.Ибаррури

Уфа, 18 апреля 1942

ПОЗДРАВЛЯЮ ВЕЛИКОЙ НАГРАДОЙ = ДОЛОРЕС ИБАРРУРИ


Л.2. Долорес Ибаррури (1895–1989) — глава Испанской компартии, с которой ИЭ был знаком с 1936 г.

37. Л.А.Говоров

<Из действующей армии в Москву;> 16/IV <19>42

Эренбургу Илье Григорьевичу

Приветствую лауреата Сталинской премии.

Вас, выдающегося мастера слова, бойцы и командиры давно уже считают своим боевым соратником.

Желаю сил и здоровья в Вашей большой работе помощи Красной Армии в борьбе с фашистскими оккупантами.

Генерал-лейтенант артиллерии Говоров.


Л.463. Леонид Александрович Говоров (1897–1955) — командующий Ленинградским фронтом, с 1944 г. — маршал Советского Союза.

38. А.И.Безыменский

<Из действующей армии в Москву;> 16 апреля 1942

Приехал с передовых и застал ваше письмо. Был очень обрадован.

А сегодня=вчера новая радость и новая возможность приветствовать вас всё по тому же поводу.

Обнимаю вас от всего сердца. Заказываю роман «Возрождение Парижа». Чтение первой главы в ресторане «Барселона». Вино французское, кушанья испанские, роман русский. А бычьи непристойности, которые в 1935-м году в этом ресторане вкушал Луговской[156], отошлем товарищу Фадееву.

Боже-ж мой! Наконец-то сей мальчик осчастливил нас сообщением о своем мнении насчет вашего романа! Если зрение мне не изменило, он пишет, что роман Эренбурга блестящий. Как приятно это узнать от столь высокопоставленного лица. Довольно долго «оно» скрывало свой отзыв. Какая честь для вас, для всей Руси! Вчерашний РАПП, наместник, зять зубровки…

Нет, Илья Григорьевич!

Пожалуйста, не огорчайтесь. Есть люди, которые говорят искренне, честно, прямо. Вы сами знаете, что они существуют и вам от этого сознания будет легче перенести хвалу чиновного рецензента, написанную, возможно, на пресловутой даче в Переделкине, волею «судеб» принадлежащей ныне Валентину Катаеву[157].

Могу сказать, что ваше имя в списке новых лауреатов вызвало общий восторг всех фронтовых товарищей. Все эти люди — лейтенанты, политруки, майоры, писатели, журналисты, генералы и красноармейцы — за роман «Падение Парижа». Это ясно вам — и доставит посему особо взволнованную радость. Она заслужена вами.

Продолжайте в том же духе. Жму вашу руку. Привет вашей жене. Желаю всего самого прекрасного.

А.Безыменский.

Впервые. Подлинник — собрание составителя.

39. А.А.Игнатьев

<Из Куйбышева в Москву;> 18 апреля 1942

гост. Националь, ком. 405.

Дорогие Илья Григорьевич и Любовь Михайловна!

Примите наши искренние и сердечные поздравления. Вы вероятно получаете таковые со всех сторон, но мы с Наташей[158] — старые парижане — скромные советские граждане, воображаем, что никто лучше нас не может оценить Ваших великих заслуг в эти грозные для нашей Родины года.

Талантом можно восхищаться, им можно завидовать, а о таком крупном, как Ваш, Илья Григорьевич, говорить даже не приходится. Но вот о работе, о трудоспособности Вашей, нам обоим, немало в жизни потрудившимся, слово сказать разрешено. Сам в настоящее время пописывающий, я ежедневно, ежечасно только ахаю и охаю. Сколько же надо умственного труда, сколько напряжения всех душевных сил, чтобы неустанно находить мысли, нужные слова. «Что пишет Эренбург, мы постоянно с удовольствием читаем», — слышал я не раз от наших простых людей — героев, раненых, для которых делаю доклады по госпиталям. Вот это лучшая для Вас награда. Вы делаете большое дело и заслуженная Вами высокая награда вызовет чувство не зависти, а радости у всех Ваших читателей.

Выполняя наказ, продолжаю работу над своей книгой. Сдал в «Новый мир» первые 3 главы 4-й книги[159] (3-я уже напечатана). Справился с «Марной»[160] — пигмеем по сравнению с Москвой. Это уже те годы, когда и Вы были свидетелем французского героизма. Как много прожито!

Не забывайте Ваших далеких старых друзей.

Ваш А.Игнатьев.

Впервые (без комментариев) — ЭВ. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1612. Л.1. Алексей Алексеевич Игнатьев (1877–1954) — генерал, дипломат, писатель; ИЭ познакомился с ним в Париже в 1920-е гг. Ответ ИЭ см. П2, №262.

40. С.П.Бобров

<Из Ферганы в Куйбышев;> 22 апреля 1942

Дорогой Илья Григорьевич!

Из газет мы с женой узнали о Вашей высокой награде[161] и спешим поздравить Вас ото всей души. И Вы и Ваша повесть с ее горестной правдой и скупой тоской, конечно, оценены по заслугам и этому можно радоваться.

Пишу Вам на Куйбышев, на Информбюро в надежде, что эти строки как-нибудь до Вас доберутся. Мы здесь в Средней Азии в Фергане по эвак<уации> с Союз<ом> писат<елей>. Бедуем уже шестой месяц. Работаю в школе, получаю 200 р. в месяц, а картошка здесь 20 р. кило, за все время литературный заработок 20 руб.; читал лекцию о Ломоносове, почти никого не было, получил 50 р. Жена служит в библиотеке и это, в сущности, единственный источник нашего существования. Живем в длинной, проходной комнате (в передней), жена прихварывает, а я также все время болею. Недавно из Ташкента от литфонда получил 500 р. (не все еще, п.ч. получить перевод здесь очень трудно). Мыкаем горе изо дня в день, измучились ужасно. Ничего ни о ком не знаем — что Боря Лапин? Как Пастернак?[162] Асеев?[163] да и Вы сами? Мечтаем — совершенно беспочвенно — когда-нибудь выбраться из Азии, со слезами вспоминаем дорогую Москву. Если будет у Вас случай, вспомните о нас, горемычных литературных тружениках — в общем, не знаешь, о чем и просить-то, ну уж Вы сами подумайте. Может быть, когда-нибудь мир, сотворивший Гете и Сервантеса, вспомнит и о нас несчастных. Еще раз поздравляем, крепко жмем руку. Привет супруге Вашей и всем, кто нас вспомнит!

С. Бобров.

Впервые — Русская литература, 1997, №4, С.167–168. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1301. Л.1–2. Сергей Павлович Бобров (1889–1971) — писатель.

41. А.М.Коллонтай

<Из Стокгольма в Москву; 4 мая 1942>

JDEM S NETERPENIEM VASHIH STATEI GAZETY NE DAIUT NAM POKOIU TELEGRAFTE DENJ VYSYLKI = POSLANNIK SSSR KOLLONTAJ


Впервые — в коммент. к ЛГЖ, т.2, с.431. Подлинник — собрание составителя. Александра Михайловна Коллонтай (1872–1952) — дипломат, посол СССР в Швеции; ей посвящена 11-я глава 5-й книги ЛГЖ. Во время войны ИЭ регулярно писал статьи для шведской печати.

42. А.Э.Мандельштам

<Из Нижнего Тагила в Москву;> 17/V 1942

Уважаемый Илья Григорьевич!

Шлю Вам привет из Н. Тагила. Здесь я уже 5 месяцев. Заведую книжным магазином. Семья в Самарканде. После долгого колебания решился обратиться к Вам с большой просьбой. В Москве осталась моя бывшая сослуживица Е.О.Шацкина. Человек погибает. Е.О. больна бронхиальной астмой в очень тяжелой форме. Не может работать и часто не может двигаться. Е.О. человек, которому стоит помочь. Это квалифицированный книжный работник, по-настоящему любящий литературу. Ей всего 28 лет. Она исключительно скромна и вероятно категорически откажется от помощи, которую я прошу Вас ей оказать. В дни лучшего самочувствия она может писать на машинке. Работу выполняет прекрасно самую трудную. Она в Москве совершенно одинока. Я ей помочь ничем, к сожалению, не могу. Небольшая материальная помощь может ее спасти. Есть ли у Вас какие-нибудь известия о Надежде Яковлевне[164] и Евгении Яковлевиче?[165]

Шлю Вам и Л<юбови> М<ихайловне> сердечный привет. Мечтаю о возвращении в Москву. Хлопочу об этом.

А.Мандельштам.

Впервые (с ошибкой и без комментариев) — ЭВ. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1865. Л.1. Александр Эмильевич Мандельштам (1893–1942) — брат поэта О.Э.Мандельштама; ИЭ познакомился с ним в Крыму в начале 1920 г.

43. А.А.Игнатьев

<Из Куйбышева в Москву; середина июня 1942>

Дорогой Илья Григорьевич!

Позавчера мне положили на стол драгоценный для меня подарок — Вашу книгу[166]. Бесконечно мы были тронуты, что Вы вспомнили про старых парижан. Совершая преступление и откладывая работу — принялись за чтение (когда меня книга интересует — то читаю с карандашом в руках, подчеркиваю, делаю неизвестно для кого свои заметки на полях, как будто я редактор или рецензент!) — очень сожалею, что читал книгу отрывками: только теперь могу по достоинству оценить ее. Пикар — для меня Гуро?[167] Виляр пока характерная собирательная личность. Хочу найти предателя Жуо. По дружбе, между нами, расшифруйте, дорогой, кой-кого.

Полотно громадное и мой Париж, т. е. тот, что я вспоминаю в своей 3-й и 4-й книге[168], кажется пигмеем перед Вашим. Правда, я не писатель, а главное — не одарен тем талантом наблюдателя, как Вы. Утешаю себя только мыслью, что моя писанина может пополнить кой-какими деталями те уголки французской жизни, куда не могло проникнуть даже Ваше «всевидящее око». Читаю с упоением, переживаю то, что пережил, и постигаю то, чего не переживал, как Вы. Я спокоен. Никто не мог бы и не сможет объяснить, как Вы, не только гибель Франции, и что еще важнее, истинную тяжелую подоплеку настоящего. Тяжелую потому, что такому идеалисту и пессимисту, как я, открылась картина гнусного разложения, низости и грязи современного человечества. Побеждает свет — а свет с востока, и правда — наша, великая русская правда, воплощенная в советский героизм, только и может спасти мир! Этой верой живу, и раскрывая и бичуя в своей 4 книге старый мир, тщусь открыть глаза последним слепым.

Затруднений много; бюрократы рецензенты находят несогласованность моих глав о мировой войне с официальной историей. Хочется, чтобы они прочли предисловие Anatole France к «L’ole des Pingouins»[169], но, простите, у кого болит…

Еще раз сердечно Вас благодарим и просим внести нас в список не только Ваших друзей, но и поклонников.

Mes hommage a madame Ehrenbourg[170].

A vous deux de tout coeur[171].

A.Ignatieff.

P.S. Боюсь, что некоторые сокращения в слоге, пахнущие галлицизмами, не дойдут до всех. Это мое единственное замечание.


Полностью впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.2460. Л.517–518.

44. А.Батурин

Москва, 22/VI 1942

Тов. Илья

Читаю с удовольствием Ваши статьи в «Красной звезде» и вспоминаю давно прошедшие времена.

Париж — эмиграция.

Илья снял маленькую комнатку на первом этаже, здесь же помещается редакция «Тихого семейства»[172].

Илья главный редактор «Тихого семейства», а Александр знаменитый печатник на гектографе.

Поездка за город, прошли пешком и сели не на тот поезд. В Париже при выходе со станции Илья собирается объясниться с ажаном, но контроль не обратил внимания на наши билеты и Илья огорчен, что не пришлось давать объяснения.

Люксембургский парк, весна, на Илью нашло вдохновение, и он пишет на ходу стихи и злится, что Александр ему мешает.

Латинский квартал, где-то в переулке я снимаю на седьмом этаже мансарду, имеющую восемнадцать углов.

Илья остается у меня ночевать, мансарда до смешного мала. Илья располагается на полу, головой под стол, а ноги упираются в дверь.

1942. Наши головы покрылись сединой. Илья лауреат Сталинской премии, беспощадно бичующий зверский фашизм.

Пожелаю здравствовать долгие годы.

А.Батурин.

Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.2453. Л.2. Иной информацией об авторе письма не располагаем.

45. А.Я.Таиров

<Из Барнаула в Москву;> 28 июня 1942

Дорогой Илья Григорьевич!

Много раз Вам телеграфировали, поздравляли, спрашивали о самочувствии. Ответа нет.

По-видимому, это шалости телеграфа. Хорошо, что за Вас говорят Ваши статьи в «Правде», а то бы мы всерьез беспокоились. Сейчас мы в Барнауле. Почти два с половиной месяца. Работаем много. И бесконечно тоскуем по Москве. Некоторой отдушиной была для нас постановка новой пьесы Мдивани[173] «Небо Москвы», которую мы выпустили в день годовщины сначала войны> 22/VI. Пьеса отнюдь не совершенная, но Москва!.. Работали мы с упоением, и спектакль, как будто, получился заразительный. Здесь принимают его с энтузиазмом, но боже мой, как хочется настоящей пьесы! Так же, как полгода на соленом Балхаше хотелось живительной пресной воды. Примечание: слово — пресной — к пьесе не относится. Как часто мы с Алисой вспоминаем наши военные предвечерние встречи в Москве. Как не хватает нам их. Как не хватает нам Вас! Нас заверяют, что к октябрю мы будем в Москве. Этим живем. Напишите нам. Я знаю, что это несколько жестоко, т. к. и без писем Ваша машинка, очевидно, не знает отдыха. Но все же напишите, хотя бы от руки.

Где Любовь Михайловна, дочь? Куда адресовать это письмо, чтобы оно непременно дошло? Попробую на «Красную Звезду».

Да, забыл написать. В качестве пролога к «Небу Москвы» Алиса[174] читает — в гимнастерке и пилотке — поэму С.Васильева[175] «Москва за нами» (в сжатом виде). Читает великолепно, и в ней хоть немного изливает свои чувства и состояние. Как тяжело, что нет пьесы, нет роли, в которой она могла бы сейчас совсем по-новому себя раскрыть! Горячо обнимаю Вас и, не посетуйте на сентиментальность, люблю

Ваш А.Таиров.

Сообщите Ваш адрес.


Впервые (без комментариев) — ЭВ. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.2208. Л.1. Александр Яковлевич Таиров (1885–1950) — режиссер, художественный руководитель и основатель Камерного театра. Таирову посвящена 24-я глава 2-й книги ЛГЖ.

46. А.А.Исбах

<Из действующей армии в Москву;> 23/VII <19>42

Дорогой Илья Григорьевич!

На днях редакция «Знамени» прислал мне номер 3–4, и я наконец прочел 3-ю часть «Падения Парижа». Сразу захотелось Вам написать. Прочел с большим волнением и интересом. Все-таки замечательно, что Вы при такой большой ежедневной нагрузке сумели закончить роман. Без всяких анализов просто крепко жму Вашу руку. Хочу Вам сказать, что на нашем фронте Вы самый любимый писатель. Всюду и в самые трудные и сложные часы спрашивают про Вас, и я всегда рад рассказать подробно о Ваших книгах и делах.

С большой скорбью узнал о гибели Жени Петрова[176]. Это был настоящий острый большой и умный человек с хорошей душой и зорким взглядом.

Мы работаем много. Хочется написать большое, настоящее. Но очень много времени уходит на текущую, фронтовую работу. Думаю, после войны встретимся в «Знамени» — будет о чем поговорить и порассказать.

Крепко, крепко жму Вашу руку. Если будет время, черкните пару строк.

Ал.Исбах.

Полностью впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.2460. Л.570–571. Александр Абрамович Исбах (1904–1977) — писатель; ИЭ писал о нем в 15-й главе 7-й книги ЛГЖ.

47. Асхар Лехеров

Действующая армия; 28 июля 1942

т. Эренбург!

Ваше маленькое письмо мне обрадовало так — как душевное письмо любимого друга и близкого товарища. В дальнейшем Вас считаю как родного любимого брата.

Я знаю тов. Эренбург ваш каждый минут дорого…

За подарку — маленькую книжку большое спасибо — по-казахски рахмет! Буду читат и буду хранит…

Чего я подарю вам т. Эренбург, у меня нечего. Но даю вам большевистское слово что буду храбрым бойцом за счастье народа, за родину, за любимого друга и за вас, буду бить врага так, как вашего острого, умелого перо.

Вы верь мне тов. Эренбург, большевистское слово это есть крепкое слово…

Когда мы получили газету «Красная звезда» за 18 июля, все интересно читали вашего статья «Сильнее смерти»[177], с оживлением обсуждали бойцы. Все поднимали меня вверх. Даже майор Борис Голембо из штаба пишут мне письмо, что т. Лекеров вы читали или нет, Эренбург о вас пишут, ты должен оправдать. Комиссар Картышенко говорит, что «маленький казах оказывается ты большой казах, ты должен быть в истине еще больше».

Красноармеец Рябов в дружеской беседы мне говорит, что о нас не забывают друзья, о нас пишут, о нас заботятся. Пусть попробуют немецкие фрицы (солдаты) писать истину своего сердца своему фурерам, они на месте теплого ответа получил бы пулю. Это тоже правда.

Вы простите тов. Эренбург, опять я оторвал ваш напряженную работу. Пока хош. Жму руку.

С ком. приветом Асхар Лехеров.


Впервые. Печатается с сохранением орфографии и пунктуации подлинника. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.2544. Л.61–64. Одно письмо бойца казаха из села Батбах А.Лехерова ИЭ процитировал в 9-й главе 5-й книги ЛГЖ.

Главный редактор «Красной звезды» вспоминал: «В нашу редакцию на имя Эренбурга каждый день приходили с фронта пачки писем, и к ним часто прилагались трофейные документы…» (Д.Ортенберг «1942» (М., 1988. С.356).

48. А.Федулов

Действующая армия, 5 августа 1942

Получил Вашу книгу «Война»[178], а также письмо. Оно сильно взволновало меня. Я не ожидал от Вас получить письмо. Здесь многие удивлены, щупают книгу, смотрят на письмо, качают головой. Один разведчик Зюряев говорит: — «Гляди-ко, раньше бы разве такой человек прислал бы книгу али письмо. А энтот в газетах пишет рассказы, да еще письма пишет нашему брату. Это, брат, великое дело».

Большое спасибо Вам, товарищ Илья. Вы, великий писатель, находите время давать ответы. Я этого не забуду. Ваш портрет в профиль с трубкой я ношу в красноармейской книжке. В трудные минуты он помогает. Я часто вспоминаю слова одного бойца: Когда мы будем судить Гитлера, прокурором назначим Эренбурга: этот его расчихвостит.

Любящий Вас Андрей Федулов.


Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.2544. Л.105. Письмо А.Федулова, как и большинство фронтовых писем, прислано на адрес «Красной звезды».

49. А.Н.Толстой

Ташкент <в Москву;> 6-го сент. 1942

Дорогой Илья.

Этой запиской я знакомлю тебя с моим другом Виктором Михайловичем Шестопатом, инженером-металлургом и профессором всяческих полезных наук. У него в чемодане бутылка спирта, которую ты можешь выпить один или с ним.

Завтра, 7-го, мы с Людмилой[179] едем в Алма-Ата, где будем отдыхать в горах две недели и затем в Москву.

Привет от нас обоих Любови Михайловне.

Твой А.Толстой.

Впервые — ЭВ. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.2232. Л.1. С писателем Алексеем Николаевичем Толстым (1882–1945) ИЭ познакомился в Париже в 1911 г. А.Н.Толстому посвящена 20-я глава 1-й книги ЛГЖ.

50. А.Ф.Морозов

Действующая армия; 10–15 сентября 1942

Дорогой тов. Эренбург!

Простите, что пишу Вам на драной и грязной бумаге. Бумаги у нас давно нет. Пользуемся утилем, но писать Вам страшно хочется. Чувство неловкости от своей писанины пересиливает жгучая потребность. Потребность беседы с Вами хотя бы на бумаге. Вы для меня стали ближе родного. Родным по духу, по мыслям, страстной целеустремленности. Я еще не дочитал «Падения Парижа»[180] — читаю урывками. Больно читать эту книгу. Злорадное чувство, что «умиротворители»[181] получили по заслугам, сковывает чувство боли за людей, которых предали и продали. Война и раньше была для меня не только защитой моей Родины, но сейчас, после страниц Вашей книги, рамки войны для меня безгранично расширились. Защищая мою Родину, я защищаю тех моих «родных», что остались преданными и проданными во Франции, Чехословакии, Норвегии. Я мщу за Испанию, за тысячи убитых в фашистской Германии. Для меня сейчас дни почти лишены личных, физических ощущений. Я почти не замечаю ни суровой красоты леса, ни яркой зелени большой, ни звездного ночного неба, ни зловещей красоты пожарищ. Везде и во всем война. Читаю сводки с юга и чувствую, как отрывают от меня мое живое тело. Читаю, что оставлены несколько населенных пунктов и презираю тех бойцов и командиров, которые оставили эти пункты. Лучше бы умерли на месте, взяв за свою смерть <1 слово нрзб>. Перехватывает горло от чувства горечи. Читая, что оставлены тот или иной город, а у немца, как у собаки кость, легко не вырвешь ими захваченное. Иногда в минуты горечи проклинаю судьбу, сделавшую меня артиллеристом. Думается, что лучше бы ты был автоматчиком и втыкал бы свои штыки в проклятые головы фашистской сволочи. Я буквально задыхаюсь от ожидания второго фронта. Неужели предадут? Неужели все их сладкие разговоры о дружбе и нашем геройстве лишь благодарственное сюсюканье за то, что мы умираем, давая им возможность запасаться храбростью своих машин, а не людей? Неужели жизнь ничему их не научила кроме осторожной мудрости лавочников и торгашей? Неужели они плюют в лицо истории, человечеству, исходя благодарностью к нам под теплыми перинами своих уютных спален? Могут ли они понять как мы воюем? Если бы им рассказать, как зимой наши бойцы, одетые тепло, лежали по три-четыре дня в снегу и полушубки становились ледяным коробом, а ноги замерзали в валенках промерзших и твердых, как дерево. Лежали, мерзли, пошли. Пойдем и сейчас. Как бы ни было трудно нам, плакать мы не будем. Мы, как сказала Пассионария, «жить на коленях не будем»[182]. Но какую ненависть родят они за предательство. Если сейчас нет слова постыднее — немец — то тогда будут в ряду с этим вонючим и ненавистным словом и другие. Не дай бог, чтоб это случилось. Так окрыляла надежда, что наконец-то Европа поняла, что такое фашизм и что такое мы! Что в будущем мы сможем своим примером показать человечеству, как надо жить. Сейчас с тошнотворным чувством замолкаем, когда идет упоминание о Втором фронте. В душе мы боимся, что он откроется лишь тогда, когда Гитлер будет громить Англию и Америку. Неужели англичане тоже ожирели как французы перед войной? И потом, зачем так много было крика о Втором фронте? Чтобы сдержать наступление на нас немцев, потому что Англия и Америка еще не готовы? Что ж — они выступят тогда, когда немцы будут уже обескровлены и они смогут взять их голыми руками? Хороши будут вояки! Вселяет в сердце надежду лишь то, что наш Сталин это все знает и при встрече с Черчиллем[183] и Гарриманом[184] на снимке дружески им улыбался. Может быть, это высшая стратегия, обусловленная причинами, которые станут для нас ясными после окончания войны. Но нельзя сидеть равнодушными и ждать лишь судьбы. Фашизм не наша религия. Некоторые говорят: «Как надоела война», «Скорей бы она кончилась» — нет, для меня и многих не существует таких мыслей и желаний. Если бы снова пришлось воевать сначала — мы пошли бы. Лишь бы покончить с фашизмом. Конечно, стали бы воевать по-другому. Многое бы пересмотрели и предусмотрели. Сейчас горькое ощущение внутри от всех этих песен: «Мы мирные люди, но наш бронепоезд стоит на запасном пути»[185]. Не очень ли долго мы простояли на запасном пути? И эта «скромность» сознания своей силы нас успокоила. Но об этом будут разговоры лишь после войны. Сейчас бить и бить немцев. Досадно, что мы часто помногу сидим в обороне и не всегда умело пользуемся возможностями уничтожения немцев. Сил у нас много, а умения и посейчас недостаточно. Где-то внутри живет ничем не уничтоженная уверенность в скорой победе. Живешь, воюешь и ждешь, ждешь. Придет, придет уже не 6 декабря[186], а 1 января нового года жизни человечества. Я не могу жить спокойно в своей стране, зная, что где-то в другой, такие же, как я, борются против зверей, против зла и также спрашивают Историю, есть ли разум человечества? Неужели не существует справедливость суровая, не склоняемая и не резиновая?

Хочу сказать Вам несколько слов о себе. Может быть, Вам интересно будет узнать подробности об одном из своих корреспондентов. Я в прошлом артист Московского театра Революции. Перед войной играл в театре Ленсовета. Родился в 1905 г. С 1920 по 30 г. член ВЛКСМ, потом беспартийный, т. к. партдискуссия закрыла вначале прием в партию, потом не захотел вступать в театральную парторганизацию, чтобы не упрекнули в карьеризме. Искусство и свою работу страстно люблю. На эту войну пошел добровольцем, т. к. искусством заниматься, когда требуются здоровые и сильные люди на фронте, считаю преступлением. Когда пошел на фронт, окружающие подозревали, что устроюсь в артистические бригады. Подозревали в крике, в фальши. Сейчас я замкомандира батареи, член партии. Вступил в октябре 1941 г., когда некоторые так называемые коммунисты поеживались в недостатке веры в силу своей страны. Я горжусь тем, что постучался в двери партии, когда Родине было неизмеримо тяжело. В войне потерял любимого брата, молодого талантливого авиа-инженера. Тоже ушел добровольцем. Моя семья кержацкая. Старообрядцы. Мать 63 года и отец 66 лет живы. Религиозны. Старикам не все нравилось в нашем советском строе. Часто спорили с ними. Ворчали. Но я не знал своих стариков. Вот выдержка из последнего письма моей матери, которое я ношу вместе с партбилетом на груди: «Где-то вы, мои два сокола, и скоро ли истребите злого врага, супостата, антихриста, сколько принес он горя и зла нашим людям, никогда не забудем. Даже во сне не забудем…. Милые мои, если бы можно было, я бы пошла туда к вам помочь, хоть сиделкой. День и ночь болею о вас, моих бойцах Красной Армии. Я душу вам отдала бы, только помочь вам чем могу. Шура, сейчас много пишут о русских. Никогда не забывай, что ты русский, и если погибнешь, умри честно, как русский человек, а я буду молиться Богу за вас и ваши жизни. Молитва матери доходчива…»

Это пишет безграмотная старая русская мать. Патриотка! Сколько их, таких матерей, будут молиться за своих сыновей, отдавших свои жизни за счастье Родины! И разве это похоже на осторожную «мудрую» политику наших друзей — англичан и американцев? Матери отдают родине самое дорогое, что у них есть — жизни своих детей. Лишь бы Родина победила. А они наращивают количество своих машин, оплачивая это жизнями сыновей нашей родины. Не хочется верить, что «друзья» повторяют старую игру с Испанией.

Несколько слов еще о Вашей книге. Сколько грусти в ней. Грусти и горечи. Как необычно читать эту книгу, привыкнув к примитивному небогатому языку многих наших писателей, пользующихся туманной образностью, захламляющей стержневые мысли книги. Я вновь, читая Вашу книгу, переживаю боль раскрывающихся душевных ран за слезы и кровь Испании. Настроение книги сливается с моими сегодняшними переживаниями. Иногда начинаешь гадать, что чувствуют и как действуют теперь герои книги? Я так рад Вашему подарку. Для меня это большой запас образов и мыслей, над которыми в свободные минуты я провожу свой досуг. Богатство, для меня, этой духовной книги неисчерпаемо и охватывает широчайший масштаб мыслей и рассуждений, поднятых настоящей войной. У меня сейчас такое лихорадочное ощущение момента, когда, несмотря на некоторое продвижение вперед немца, на его успехи, на странное промедление открытия Второго фронта, — растет ощущение приближающейся победы. Может, это и не будет так скоро, как хочется, но будет.

Мой дорогой товарищ Эренбург! Сейчас ухожу на передовую на несколько дней. Буду воевать и техникой, и своими мыслями. Крепко жму Вам руку.

Ваш — душой и мыслями

гвардии ст. лейтенант A.Морозов.


Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.2545. Л.102–104. Переписка ИЭ с Александром Федоровичем Морозовым продолжалась в 1942–1943 гг. Письмо ИЭ Морозову см. П2, №275.

51. О.М.Губер (Гроссман)

Чистополь <в Москву;> 24 сентября 1942

Илья Григорьевич!

Пишу Вам, зная, что Вы хорошо относитесь к Василию Семеновичу. После потери сына у меня очень тяжелое душевное состояние и я боюсь, что это может плохо кончиться. Очень бы просила Вас, если возможно, поговорить с редактором об ускорении творческого отпуска Василию Семеновичу[187], т. к. только Вася сможет спасти меня.

Всего доброго

О.М.Гроссман.

Впервые. Подлинник — собрание составителя. Ольга Михайловна Губер (1898–1988) — во втором браке жена писателя В.С.Гроссмана (1905–1964), как и другие жены многих московских писателей, находилась в эвакуации в Чистополе.

52. Г.Я.Кобыльник

Действующая армия; 25 сентября 1942

Я на фронте с 22.6.41 г. с самого первого дня войны и все время на передовых позициях. Я испытал на своей спине и своем сердце горечь отступления. Я много видел страданий и боев и все-таки я верил в нашу победу. Я верил в победу, когда отходил на 40–50 километров в сутки, а наутро должен был драться с немцами не на жизнь, а на смерть (я отходил из Литвы). И вот я пришел под Ленинград. Здесь мы стояли 4 месяца, я говорил: хорошо, здесь мы стоим без смены уже год, а за это время развернулись бои на юге. Я надеялся, что немцу не отдадут Ростова на Дону, но бои идут уже под Сталинградом. Волга в опасности и превеликой опасности. И вот я задаю вопрос: что же это значит? Или мы не в силах были остановить немца далеко от Сталинграда или я ничего не понимаю в вопросах войны. Я потерял мать, жену, сына, не плачу, т. к. я видел больше горя, чем есть у меня слез. Но мы потеряли всю Украину, Кубань и Северный Кавказ — вот от чего у меня сжимается сердце, а враг еще вдобавок и у Сталинграда и лезет вперед.

Я читаю ваши статьи и там много примеров, но эти примеры у меня на глазах, я вижу, как дерутся русские воины, и сказать, что они дерутся плохо, нельзя. Они идут в атаку, гибнут, но идут и идут. Но нам не хватает, не хватает как воздух, самолетов и танков. 10–15 танков и очень мало самолетов, когда идет немец, он пускает сотни самолетов и до 50–60 танков. И все-таки успеха не добивается. Разве плохо мы воюем? Вот я и спрашиваю, когда же мы будем пускать столько, сколько нам нужно и танков и самолетов, чтобы гнать немца и бить его? Вы скажете: когда он не будет иметь танки и самолеты, когда он растворится в наших просторах. Но это будет ли, т. к. на него работает вся Европа, а мы должны эвакуировать заводы и терять нефть?

Вы скажете: я пессимист, нет, я реалист и, несмотря на все наши неудачи, я не теряю сознания и долга, что я русский и Россия в превеликой опасности. Вы спросите, как я воюю, а вот как. Когда наступление, я с пехотой в ее боевых порядках помогаю ей, так как знаю: это гибнут люди и им надо помочь, когда оборона, я с пехотой и помогаю строить оборону своим артогнем. Как свистят пули, я знаю, и как отряхиваться от засыпавшей тебя земли от разорвавшегося рядом снаряда — умею. Как отбить контратаки немцев знаю — отбивал, и как подорвать немецкий танк — подрывал.

Я не герой, не орденоносец, я простой русский солдат, и боль моя за Родину мучает меня.

Скажи, Илюша, когда мы погоним немца, как били его наши предки при Гросс-Эггерсдорфе, Куперсдорфе[188], и будут ли мои земляки, казаки с Дона, опять в Берлине? Я знаю: будут, будут. Сталин сделает так, что будут, но надо драться и скорее, иначе будет поздно, народ перестанет верить в победу. Надо поспешать. Ведь мы еще не дали сражения народа, сражения России.

Ну, пока, друг. Хотя я тебя не видел, но знаю, что душа у тебя хорошая. Русская. Хорошая у тебя душа. Пиши, если можешь.

Адрес мой: Действующая Красная Армия полевая почта 939. 854-й артиллерийский полк.

Кобыльник Георгий Яковлевич.

P.S. Работал я зам. командира 2-го дивизиона. Лет отроду 24. Старший лейтенант. Пишу в окопе.


Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.2546. Л.50–52. См. также №146 (письмо Г.Кобыльника от апреля 1945).

53. А.М.Коллонтай

<Из Стокгольма в Москву; 12 октября 1942>

PROSIM SROCZNO DOSLATJ CZETVERTUIU TELEGRAMMU VASZEI STATJI V KRASNOI ZVESDE MY NE DOPOLUCZILI[189] = POSLANNIK KOLLONTAY


Впервые. Подлинник — собрание составителя.

54. С.А.Лозовский

г. Куйбышев <в Москву;> 23/Х 1942

Уважаемый Илья Григорьевич!

Ряд видных антифашистских писателей, Эгон Эрвин Киш, Людвиг Ренн, Пауль Меркер, Александр Муш, Анна Зегерс[190] и др. при участии президента Мексики Камачо[191], готовят к печати сборник на испанском языке о нацистском терроре и о сопротивлении народных масс оккупированных стран Европы.

Редакция сборника обратилась в Совинформбюро с письмом, в котором выражает большую заинтересованность в Вашем участии в сборнике.

Прошу Вас (не позднее 5-го ноября с.г.) написать статью или очерк о фашистских зверствах в оккупированных немцами районах советского Союза размером 5–7 страниц. Материал прошу послать в Куйбышев для отправки в Мексику.

А.Лозовский

Впервые (без комментариев) — ЭВ. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1827. Л.1. Соломон Абрамович Лозовский (1878–1952, расстрелян) — начальник Совинформбюро, председатель Еврейского антифашистского комитета; ИЭ познакомился с ним в 1909 г. в Париже.

55. А.Ф.Морозов

Действующая армия; 30 октября 1942[192]

Мой дорогой тов. Эренбург!

Я прочитал Вашу книгу «Падение Парижа» и книгу стихов[193]. Я не буду вдаваться в критику Вашего творчества. О моей критике Ваших произведений, об их художественной ценности для меня Вам, может быть, скажут строки этого письма, которыми мне так хочется передать все мое великое уважение к Вам, мою большую сознательную любовь к человеку, так остро, чутко, верно и красочно воспитывающему ею окружающее и так много и глубоко в нем разбирающемуся. У Вас большая, чуткая и так много чувствующая душа. Я не знал, что у Вас есть стихи. С жадным чувством я читал их. В стихах, как и в глазах, видна душа человека! Меня поразила болезненная исступленность многих стихотворений. Поймите меня верно. В них много грусти, боли и тоски! Но через все это, как лейтмотив души, а не политического кредо, — рвется настойчивый взывающий крик: «Так не должно! Так не будет!». Стихи об Испании покрыты нежностью воспоминаний, грустных, ярких и дорогих сердцу. Вы об Испании пишете, как о любимой женщине, которую отняли, взяли от Вас и которая, Вы знаете это, живет в страдании и нужде. Я понимаю это. Я никогда не был в Испании и вернее всего никогда и не буду. Но я любил эту любимую 3 долгих года — я любил ее не счастливую судьбой, не довольной и спокойной, в силе своей красоты, а ожесточенную, охваченную первыми взрывами фашистских бомб, залитую кровью и слезами. Она ничего не отдала мне эта, наша общая любимая, ничего кроме муки за нее, напряжения 3-х лет. Но любовь, может быть, от этого стала только сильней. А я полюбил-то ее из<-за> того, что Вы рассказывали в своих письмах в газеты. Я полюбил ее из<-за> статей М.Кольцова[194] (Где он? Я до сих пор недоумеваю, но я не спрашиваю Вас). Я знаю наизусть некоторые из Ваших стихов. Они пленяют меня — раздумчивые «Не торопясь внимательный биолог», «Январь 1939» и грустные недоумевающие «Над крышами Парижа весна не зашумит», гневные «Мадрид» и «1940», тяжелые, как капли ртути, «Бродят Рахили». Музыкой поют строки «На Рамбле возле птичьих лавок». Какой нежностью дышат стихи «Говорит Москва» и как победные фанфары в оркестре «Друзьям». Я пленен силой чувств, вложенных Вами в стихи. Пленен их недосказанностью до конца. Многие стихи звучат как песни без слов. Хотя и есть слова, но они зовут и рассказывают не прямыми призывами, а чувством и красками окружающего. В стихах, почти в каждой строке, заключены глубокие мысли, сравнения, дающие образный материал для размышлений и своим стихотворным певучим ритмом и вызывающие большую настроенность. Я Вам очень благодарен за этот подарок. И он для меня еще тем ценнее, что я здесь на фронте размышляю и копаюсь в своих мыслях, раскапывая многие вопросы, о которых не болела голова в довоенное время.

Я прочел «Падение Парижа». Читать здесь нечего. Я хочу перечитать еще раз и не могу решиться. Так тяжело было болеть и исходить отвращением и любовью к героям романа. Ваш роман читает сейчас по очереди весь полк, и ко мне обращаются за разъяснением многих возникающих при чтении вопросов. Спрашивают, были в действительности Тесса, Виар, Дессер? Я не слышал раньше таких имен, да мне кажется, что это не фотопортреты, а образы политиканов буржуазной Франции. Мне кажется, что в Тесса много черт от Даладье[195], хотя он описан, вернее упоминается, самостоятельно. В Виаре я узнаю Блюма[196] и многих социал-капитулянтов. Дессер! Это, пожалуй, после Горького один из лучших образов умного капиталиста. Умного и честного. Это очень обаятельная фигура, и она только подчеркивает исключительность и нежизнеспособность таких людей в буржуазной старой Франции. Резко контрастирует с другими столпами капитала. Жаль его гибели, но видишь, что это для него выход. Очень обаятелен и теплый образ Мишо. Трогателен Пьер. Радостно видеть, что положительные фигуры романа выписаны так же ярко, как и отрицательные. Живешь вместе с ними и до конца им веришь. Но что мне жаль — это гибели Люсьена. Вы много отдали этому образу и, я думаю, не напрасно. Люсьен, образ молодого человека послевоенной Франции, талантливого, сильно чувствующего, но опустошенного альковой, ресторанной <жизнью>, живущей подножным моментом сытой Франции.

Так хотелось, чтобы он был сейчас в рядах наших союзников. Может быть, они не были бы тогда так флегматичны и раздумчивы. Конечно, я говорю не об одном Люсьене. Ваш роман отвечает на вопрос, который висит сейчас в воздухе у наших людей: «Не было ли ошибкой заключение договора с Германией о ненападении и дружбе?» С этой Францией, Францией Тесса, Бретейля и Виара вместе идти было нельзя. Я чересчур сильно ненавидел и ненавижу немцев, чтобы душой принять нужность этого договора. Но голова подсказывает логичность этого хода нашей дипломатии. Во всяком случае, «Падение Парижа» раскрывает сейчас нам картину подлости и лицемерия, трусости и недееспособности руководителей Франции 1939-40 годов. Настойчивым языком произведение показывает причины развала и гибели государства. И великая роль Вашей книги для наших людей. Читаешь и задаешься вопросом: Читают ли ее в Англии, в Америке? Так ли она берет за душу народы Америки, Англии, как берет нас, советских людей? Я только что получил Ваше письмо со словами уверенности в выступлении наших союзников. Все-таки, простите мне эту резкость, но наши союзники омерзительны в своей «трезвости» расчетов и военных ходов. «Рассчитывать», когда нужно действовать, — омерзительно. Я понимаю Ваше положение и не жду от Вас никаких высказываний в письмах с разъяснением обстановки и мотивов такого поведения «друзей». Но друзья они плохие, скверные. И мало чему научила их жизнь. Я думаю, что таким поведением они роют себе яму. Народы Америки и Англии преисполнятся чувством неполноценности своих руководителей. У многих явятся мысли в правоте слов фашистской пропаганды о том, что им не страшны Америка и Англия, что Англия умеет воевать лишь чужими штыками. А выбей у нее чужие штыки, и она будет без силы. А зачем они так слепы в своей недейственной мудрости? И что они оставят у нашего народа после победы над врагом? Чувство неуважения к ним и недоверия. Нам страшно трудно, но все равно нас не победить немцу. Плюнет им история в глаза — за трусость и «расчеты». С большим удовлетворением я прочел гневное письмо Сталина корреспонденту американской газеты[197]. Он прав! Опять эти «друзья» выпустили победу из рук. Опять навалили на наши плечи всю тяжесть борьбы. Они хотят победить только храбростью своих машин, техники. Черт с ними! Мы уже так научились переживать позор своих «друзей», что больше о втором фронте не говорим. Мы переиначили русскую пословицу «На союзников надейся, но врага добей».

Я хочу еще несколько слов посвятить нашим военным делам. В газетах, особенно «Красной звезде», много уделяется вопросам умения воевать, «воевать не числом, а умением». Много говорят у нас в частях о военной хитрости, о скрытности, внезапности, — но нашему полку в сентябре месяце пришлось поддерживать одну крупную операцию против врага. Кричали о тайне, внезапности, а на участок предполагаемых действий три дня подряд подтягивали войска, запрудив все дороги и дав полную возможность вражеским самолетам видеть переброску. Перебросив людей и технику (достаточно крупную), 2 дня прощупывали оборону противника, а в день наступления, выдав водку пехоте, концентрировали ударную группу в 15 метрах от обороны противника, не позаботившись о скрытности и внезапности. Многие пехотинцы «клюкнули» и стали громко отыскивать свои подразделения, чем враг и воспользовался. Обнаружив такую громкую «внезапность», будучи уже подготовлен, он массированным огнем минометов и батарей совершенно расстрелял этот батальон. А когда пошли в наступление танки, они были в большинстве своем подбиты незамеченными противотанковыми орудиями врага, а пехота прижата к земле массированным огнем минометов. Батареи наши не могли оказать действенной помощи, т. к. карточки огня, розданные командирам батарей, не отвечали настоящим целям. В результате батареи наши, погремев для услады себя, неприятельских огневых точек не подавили, танки не могли пройти, а пехота, оказавшись накрытой, понесла тяжелые потери. Вся операция кончилась ничем на 3-й день, и, несмотря на то что мы имели превосходство в силах и технике, на этом участке наши действия ни к чему не привели, кроме как к потерям. Выяснилось, что части, несколько месяцев стоящие на этом рубеже, противника и обороны не изучили, а подобная «внезапность» не дает возможности добиться эффекта даже превосходством сил. Эта так называемая «операция» говорит лишь о том, что мы еще много говорим, а действовать умело не все руководители способны. А разбить врага — можно хитростью, внезапностью, необычным маневром, на который он не сразу сможет ответить. Не умеем мы еще использовать первоначальный успех. Не хватает стремительности, умения наращивать наступление, как произошло в наступлении у нас, первый удар бывает самый сильный, а потом идет вниз, выдыхаясь, и закрепиться не умеем как следует. А люди у нас в бою действуют замечательно.

Это уже не то, что было в 1941 году. Подобные «операции» лишь подрывают веру бойцов в успех своих действий. Обжегшись на молоке, он будет дуть и на воду. Меня почему-то раздражают песенки вроде той, что поет киноартист Крючков[198]: «Воевать мы мастера и сегодня как вчера». Подобное любование и самовосхваление себя пользы не приносит. Доказательством этого служит начало войны с немцем. Мы часто наряду со «скромными» глазами, внутри себя, чересчур уж восхищены сами собой. Это наше качество, русское, бросаться в крайности. А в этой войне мы от этого много теряем. Только что прочли сообщение в газетах о дебатах в английском парламенте по поводу высказывания т. Сталина американскому корреспонденту. Противны они — в своих словопрениях. Я замираю — в душе, думая о величайшем счастье, которого, возможно, добьется моя Родина, разбив фашизм под Сталинградом. Как всполошились бы друзья, увидя эту победу без их участия. Так жалко, что наша часть не бьется под этим славным городом. Но мы все, участники оборонительных боев, ждем того счастливого момента, когда нам будет приказано «Вперед». А биться мы умеем лучше немцев. За год враг нигде не мог продвинуться ни на шаг на нашем фронте. Жаль лишь, что мы его еще не ковырнули как нужно.

Дорогой тов. Эренбург. Мой адрес изменился. По условиям сохранения военной тайны запрещено упоминать часть, особенность ее, подразделение и мое воинское звание, а просто 1592 полевая почта часть №112 Александру Федоровичу Морозову.

Матери своей передал Ваши теплые слова от всего сердца — благодарит Вас за них. И старушка моя будет вам благодарна за них, хотя, может быть, и не знает Вас.

А.Морозов.

Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.2545. Л.67–69.

56. О.Е.Эрберг

Ташкент <в Москву;> 12/XII <19>42

Уважаемый Илья Григорьевич,

просьба, с которой я беру на себя смелость обратиться к Вам, заключается в следующем:

После нескольких месяцев пребывания в Ташкенте, куда я был эвакуирован из Москвы вместе с группой писателей, мне удалось наконец попасть на фронт. Я побывал под Сталинградом в качестве военного корреспондента Узбекского Телеграфного Агентства. Но, к сожалению, моя должность вскоре была упразднена, и я был откомандирован обратно в Ташкент. Глубокий тыл не по мне, и поэтому свое возвращение сюда я воспринял так, как если бы меня сослали за тягчайшее преступление.

Вот почему я обращаюсь к Вам с горячей просьбой помочь мне снова выехать на фронт для работы в армейской печати. Быть корреспондентом «Красной звезды» я и не мечтаю, но, может быть, Вы найдете возможным порекомендовать меня какой-нибудь газете или журналу с тем, чтобы я смог выезжать на фронт. В этом случае я приложу удвоенные старания, чтобы полностью оправдать Вашу рекомендацию.

Если же почему-либо это будет невозможно, то я очень просил бы Вас что-нибудь сделать для того, чтобы вызвать меня в Москву. Тогда, по приезде, я буду самостоятельно добиваться намеченной цели.

(Только при условии вызова я смогу получить нужный пропуск.)

В том или ином случае я буду Вам бесконечно признателен и обязан.

Отлично сознавая Вашу чрезмерную загруженность работой, я все же буду надеяться получить от Вас ответ. (Мой адрес: Ташкент, Лермонтовская улица, 15, Эрберг Олег Ефремович.)

Пользуюсь случаем передать Вам, что во время моего пребывания на фронте мне не раз приходилось слышать от бойцов и командиров замечательные отзывы о ваших статьях, фельетонах и памфлетах, напечатанных в «Красной звезде» и «Правде». А в одной армейской газете я прочел письмо за подписью многих бойцов, в котором они пишут, что всякий раз, когда к ним в руки попадает номер «Красной звезды», они прежде всего ищут в нем Вашу статью.

Лично я целиком присоединяюсь к их мнению.

Уважающий Вас

Олег Эрберг.

Полностью впервые; в сокращении и без комментариев — ЭВ. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.2425. Л.1. О.Е.Эрберг (1898–1956) — писатель. Сохранилась подаренная О.Эрбергом ИЭ книга «Путь к Наубехару» (М., 1941) с надписью: «Уважаемому Илье Григорьевичу Эренбургу, замечательному мастеру прозы, автору превосходнейших новелл о „тринадцати трубках“, тончайшему поэту, с благодарностью за внимание, оказанное мне в дни войны. О.Эрберг. 25 апреля 1947 г.». 16 мая 1947 г. ИЭ выступил в ЦДЛ на обсуждении книги афганских рассказов О.Эрберга, решительно поддержав ее и назвав «очень хорошей книгой».

57. Т.И.Тришкин

Действующая армия; 16 декабря 1942

Здравствуй, мой дорогой отец и друг и учитель и как брат по крови и одна у нас с вами цель, Илья Эренбург.

Разрешите вас отблагодарить за вашу мне помощь, моей жене и ребенку. Илья Эренбург, разреши передать вам свой наилучший сердечный фронтовой привет и пожелаю вам наилучших успехов вашей работы.

Илья Эренбург, ваша статья была в «Правде» «Высокое дело» 16/Х 42[199]. Я был очень доволен и рад. После этого я получил письмо от жены. Жена мне писала большое тебе спасибо Тиша, после этой статьи мне сразу дали продуктовые карточки и кое-что помогли, а этих барсуков сразу сняли с работы и отдали под суд. Был суд, одному дали 2 года заключения, а второму 3 года заключения. Это очень хорошо, чтоб они понесли бюрократы…

Илья Эренбург, я клянусь вам: еще буду драться. Лучше, до последней капли крови, до полного разгрома Гитлера.

Илья Эренбург, если я жив останусь, то я вас никогда не забуду до смерти и буду вас благодарить за все. И буду вам сообщать все безобразия, которые будут мешать на дороге.

С приветом старший сержант Тришкин.


Впервые. Подлинник — РГАЛИ. Ф.1204. Оп.2. Ед.хр.2548. Л.95. Орфография письма сохранена.

58. А.Г.Коонен

Барнаул, 26 декабря 1942

Дорогая Любовь Михайловна, дорогой Горошек[200], очень давно не имеем никаких сведений о вас — мы дважды телеграфировали вам, я отправила вам, уже давно это было, коротенькое письмецо — но ни ответа, ни привета от вас не пришло. Может быть, вы уже переехали в Лаврушенский?

Статьи и стихи Горошка свидетельствуют о том, что, по-видимому, все у вас в порядке. Но все же хотелось бы очень что-нибудь о вас узнать более осязаемо.

У нас, к сожалению, не все благополучно. Уже 11/2 месяца болен Ал<ександр> Як<овлевич Таиров> воспалением печени и желчных путей. 3 недели пролежал в госпитале. Сейчас лежит дома и ужасно обижается и сердится на свою печенку, на каши и кисели, и на упущенное время в разгаре работы. Как раз сейчас мы работаем над интересным материалом — пьеса Паустовского, написанная специально для нашего театра и для меня лично в качестве героини пьесы[201], — и, увы, сейчас работа прервана на самом гребне — и сбит весь план и выпуска спектакля, и нашей поездки на фронт (мы должны были выехать с Таировым после премьеры на 10 дней на фронт) и всех дальнейших планов…

Все перевернулось и сбилось в комок.

Стараемся тем не менее не унывать и верить в хорошее и даже очень хорошее будущее.

Театр работает хорошо. Спектакли идут строго «столично» без всяких скидок на эвако-условия, что, короче говоря, требует огромнейших усилий. Публика нас очень любит, местные организации очень заботятся, морозы, правда, мало любезны и меньше 40° бывает редко… но сейчас мы переехали в квартиру — топим печи и, когда нет буранов, — живем уютно…. но… конечно, — мечтаем о Москве, и ведем серьезные переговоры по этому вопросу, т. к. помимо всего — климат Балхаша и Барнаула прямо противопоказан бедному Таирову, и он здесь, как и на Балхаше, — сильно задыхается от морозов. Черкните нам, милые друзья, мы часто очень вас вспоминаем. Если Таиров сможет скоро приступить к репетициям, — возможно, к концу января он выпустит премьеру Паустовского[202], и тогда возможно в феврале мы увидимся в Москве.

Дорогая Любовь Михайловна, большая к вам просьба — если не затруднит — вышлите мне почтой книжечку стихов Эренбурга (им — мне подаренная — застряла в Москве[203]). Мне очень хочется почитать его в концертах. А если есть что-либо у Горошка, что он сам считал бы подходящим для меня, — вышлите также. Здесь ничего нельзя достать.

Горошек, милый, неужели вам совсем не хочется подумать о пьесе? А вот мы с Таировым — думая о пьесах — неизменно думаем о вас. И как это могло бы выйти хорошо. И как «скандально»! ведь форма материала для спектакля (я понимаю, что вам было бы скучновато думать о традиционных «пьесах») может быть — любая…

И ведь — ваше время сейчас поговорить со сцены!

Не согласны?

Вижу вашу усмешку, и рукой махнули, конечно: — «ох, уж эти театральные люди!» — не обижаюсь — а все же подумайте, Горошек!!!

Мы вас крепко обнимаем обоих, сердечный привет Ирине от нас.

Напишите.

Ваша А.Коонен.

Впервые — Б.Фрезинский. Алиса Георгиевна и Душистый Горошек // Экран и сцена. М., 29 июня—6 июля 1995. С.14. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1708. Л.1–5. На бланках Камерного театра.

59. А.И.Гитович

<Из действующей армии в Москву; 1942>

Уважаемый Илья Григорьевич!

Мне несколько совестно отнимать у Вас время, но я все-таки решился написать это письмо. Возможно, моя фамилия Вам знакома: меня очень много ругали до войны за лирику. Ругали и моих друзей — молодых ленинградских поэтов, объединенных вокруг журнала «Литературный современник». Теперь большинство тех, кто нас ругал, живут кто в Алма-Ате, кто в Молотове, кто в Омске. А трое из нас, «лириков», — погибли в боях за Ленинград — один был штурманом подводной лодки, другой минометчиком, третий сапером. И все были добровольцами, впрочем, как и остальные, оставшиеся в живых.

Это я пишу Вам не для того, чтобы сводить с кем-то старые литературные счеты, а просто так — во имя правды.

В той армии, где я работаю сейчас, меня довольно хорошо знают. Поэтому красноармейцы и командиры, встречаясь со мной, всегда спрашивают, знаком ли я с Вами. Когда я отвечаю, что нет, не знаком — они говорят: все-таки у Вас больше шансов увидеть товарища Эренбурга, так что если увидите, то передайте ему наш привет и благодарность.

Конечно, мне очень хотелось бы исполнить их просьбу, но так как война есть война, то на всякий случай я решил написать это в письме. Я хотел бы еще присоединить от себя и от своих друзей глубокую благодарность Вам, написавшему самые правдивые, самые горькие и ободряющие слова из всех написанных кем-либо во время войны.

Мне, уважаемый Илья Григорьевич, никогда раньше не приходило в голову, что я еврей, — я и говорить-то по-еврейски не умею. Сейчас — дело иное. Мне очень совестно, если кто-либо из евреев трусит. А трусов, к сожалению, больше, чем полагалось бы на такой войне. И когда я читаю списки награжденных, я всегда ищу нет ли там еврейской фамилии, и мне очень приятно, что один, еврей по национальности, награжден медалью «За отвагу», причем не только за стихи, а за то, что убил немца, и бомбил немцев с самолета, и причинил им еще кое-какие неприятности. Все это я пишу потому, что знаю — Вы не сочтете это хвастовством.

Если Вы найдете время ответить мне — я буду Вам очень благодарен.

Ваш Ал.Гитович.

Впервые — ВЛ, 1993, №1. С.272 (публикация Б.Фрезинского). Подлинник — собрание составителя. За годы войны поэт Александр Ильич Гитович (1909–1966) отправил ИЭ несколько писем.

Отвечая Гитовичу, ИЭ написал: «Прекрасно помню стихи Ваши, Шефнера и еще одного поэта, если угодно, архаика (забыл его фамилию, стихи помню). Судьба поэтов и „критиков“ закономерна. Дополню: об одном писателе говорили, что он „оторвался“, „чужой“, „гнилой парижанин“ и т. д. Нужно ли говорить, где хулители?» (см.: Д.Хренков. «Александр Гитович». Л., 1969. С.95).

1943

60. И.М.Майский

Лондон, 20 января 1943

Тов. Эренбургу

Дорогой тов. Эренбург, посылаю Вам

1) Пять экземпляров английского издания Вашего романа[204].

2) Ряд выдержек из писем ко мне по поводу Вашей книги. В объяснение я должен сказать, что я разослал около сотни экземпляров первого издания книги различным моим знакомым — членам правительства, депутатам, писателям, артистам и т. д. В ответ я получил письма, которые полностью или частично были посвящены оценке Вашей книги[205].

3) Ряд вырезок из газет и журналов с отзывами о Вашей книге.

Поскольку могу судить, общая реакция на Вашу книгу хорошая. Это не значит, конечно, что все рецензии или отзывы благоприятные. Конечно, нет. Да иначе и не может быть: слишком многие из англичан увидали себя (хотя бы частично) в нарисованной Вами французской картине. В частности, Ваша книга не поправилась Г.Уэллсу[206]. Весьма характерно также, что наиболее отрицательный отзыв о книге дан на страницах «социалистического» еженедельника «Нью Стейтсмен». Но во всяком случае не подлежит сомнению одно: книга читается и жадно читается и около нее идет много споров и дискуссий. Об успехе книги свидетельствует также тот факт, что первое издание в количестве 25 тыс<яч> экземпляров разошлось за два дня.

Кстати, согласно контракту, Вам полагается за первое издание около 21/2 тыс<яч> фунтов. Royalties. Что с этими деньгами делать?

Я с большим интересом и сочувствием слежу за всеми Вашими писаниями, поскольку они доходят до меня.

Всего лучшего. Всяких Вам успехов. Крепко жму Вашу руку.

Посол СССР в Великобритании И.Майский.


Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1857. Л.1. На бланке посольства СССР в Великобритании. Дипломат и историк Иван Михайлович Майский (1884–1975) был знаком с ИЭ с 1924 г.; в пору оттепели их отношения стали особенно дружественными.

61. П.Н.Лукницкий

Москва, 21 марта 1943

Уважаемый Илья Григорьевич!

Вот уже месяц я живу в номере гостиницы, расположенном прямо против Вашего номера.

Всю войну я пробыл в Ленинграде и на Ленинградском фронте. Я — писатель, которого Вы, должно быть, не знаете, но у которого есть двадцатилетний стаж литературной работы.

Обращаюсь к вам, как к человеку больших дум и большой нравственной чистоты. Мне нужно поделиться с Вами моими мыслями, моими сомнениями. Мне хотелось бы беседовать с Вами наедине[207].

Я дам Вам прочитать четыре страницы моего дневника. Прочитав их, Вы сами решите, нужно ли Вам со мной побеседовать или не нужно.

Не без больших колебаний я решаюсь просить Вас помочь мне советом. Ибо не уверен, что могу рассчитывать на Ваше искреннее внимание.

Если Вы захотите оказать мне его, — позвоните мне по номеру К-2024-08. Это телефон моей — 408-й — комнаты.

П.Лукницкий.

Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1840. Л.1. Павел Николаевич Лукницкий (1900–1973) — писатель, собиратель материалов о поэте Н.Гумилеве.

62. П.В.Митурич

<Москва, 22 марта 1943>

Уважаемый Илья Григорьевич,

Всекохудожник[208] предлагал мне заключить договор на выполнение Вашего портрета.

А так как я могу это сделать только с натуры, то очень просил бы Вас позировать мне 5–6 сеансов.

Буде Ваше на то согласие, то сообщите мне, когда это можно будет осуществить и в какое время дня? (лучше утром).

П.Митурич.

Впервые (без комментариев и с ошибкой) — ЭВ. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1917. Л.1. Петр Васильевич Митурич (1887–1956) — художник-график. Продолжение сюжета см. №67.

63. Вс.В.Вишневский

Ленинград 3/IV 1943

Привет!

Благодарю за книгу «Стихи о войне». Читал ее с внимательной душой… Испанские стихи чем-то свежее, раскрытее («Как жизнь не дожита! Добро какое!.. Расцеловать бы всех!»), чеканнее… Потом через Парижский цикл к циклу 1941-1942-го все горше, сумрачнее — при внутреннем единстве книги.

Солнце Арагона меркнет. Светят только ракеты или коптилки в землянках — в снегах России… И верно, — и досадно…

Книга прямая, горькая. Душевная.

Что написать Вам о Ленинграде?

Ограничусь символической заметкой. В госпиталь на днях доставили раненную осколками молодую женщину. Она на последнем месяце беременности. Тяжелые повреждения ног и боль в животе. Проникающая ранка. Сделали операцию. Больная тут же родила. У новорожденного из крестца был извлечен осколок бомбы.

Готовимся к летним делам. Братски встретили сталинградцев[209]. У нас много тем, встреч. Глядим вперед!

Напишите, если будет желание и время. Порой этого хочется.

Ваш Вс.Вишневский.

Мои и С.К.[210] приветы Любе и т. Мильман.


Впервые — Вс. Вишневский. Собр. соч. Т.6. М., 1961. С.514–515. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1384. Л.3. На бланке Политуправления Балтийского флота.

64. С.А.Лозовский

<Москва;> 12 апреля 1943

Дорогой товарищ Эренбург.

Направляю выписку из письма, полученного мною из Стокгольма.

Как только я получу враждебные отклики на Ваши статьи, я Вам перешлю, а Вы разделаете этих шведских гужеедов, чтобы им не повадно было лезть в драку.

С приветом

А.Лозовский.

Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1827. Л.2. Речь идет об откликах на публикации в Швеции антифашистских статей ИЭ.

65. А.К.Тарасенков

<Из Ленинграда в Москву;> 6. V. 1943

Милый Илья Григорьевич!

Вчера пришли первомайские газеты, и я прочитал Ваш «Париж» в «Комсомольской правде» и «Прозерпину». И еще раньше «Судьбу Европы»[211]. Мне захотелось написать Вам несколько слов об этих вещах, которые мне страшно близки и дороги. Я так остро почувствовал в этих вещах Вас — европейца, человека русского до мозга костей и именно потому европейца в подлинном и большом смысле слова.

Очень, очень хорош «Париж». Все эти строчки о каштанах, о деревьях Франции, о деревне — Парижа, букинистах, Ронсаре[212] и эриниях[213] — они настоящие, любовные — и потому так остра ненависть к немцам в этой вещи. Я всегда ощущал Францию как глубоко родную, я весь воспитан на Бальзаке, Стендале, Франсе, Верлене, Мопассане[214], может быть, поэтому чувствую вместе с Вами все эти вещи так близко, так горячо.

Спасибо Вам за то, что Вы написали весь этот цикл превосходных вещей.

Весь жму Вашу руку, пожалуйста, передайте мой привет Любови Михайловне и Ирине. Жаль, что я так и не повидал ее в декабре, когда был в Москве.

Грустно, что не повезло мне с кн<игой> стихов, в издательстве «Советский писатель» ее не приняли. Ну, это преходяще. Все равно я много пишу и хочу писать хорошо. Гл<авным> образом, все о Ленинграде. Кажется, об этом можно писать всю жизнь.

Крепко жму Вашу руку.

Ан.Тарасенков.

Какие нескладные фразы (три раза «все»!)

Простите. Это впопыхах.


Полностью впервые. Подлинник — РГАЛИ. ФЭ. Ед.хр.2213. Л.7–8. С А.К.Тарасенковым ИЭ познакомился в 1930-е гг., когда тот работал в редакции «Знамени».

66. Вс.В.Вишневский

<Из Ленинграда в Москву;> 11 мая 1943

Привет, Илья Григорьевич.

Спасибо за письмо и «Париж»[215].

Дел всё больше. Это хорошо. Лето надо отработать с максимальным напряжением. Но сапоги, теплую шапку, свитер и пр. я старательно отложил на зиму 1943/44.

Дела ССП. «Дискуссия». Изречение Асеева и пр. не имеют никакого значения ни для войны, ни, следовательно, для литературы. Надо быть в войне. Напрасно Маяковский обронил о нем несколько слов. Долг перед Красной армией и перед бродвейской ламплонией (она старается сейчас) не выплачен. Ни гроша не внесено Асеевым.

А чего стоит мычание всех этих эмигрантов из Чистополя и др!?. Все этих беглецов из Ленинграда!

20 мая кончаю пьесу об осени 1941 г., о днях кризиса, о Ленинграде, о моряках. Я думаю, что сумею о них рассказать.

Пишу — с наслаждением — листовки к немцам: о том, как бомбят Германию и что надо им, немцам, по сему поводу делать, пишу листовки к испанской дивизии; для эльзасцев (тут у нас их тысячи две — на Ладожском участке) и т. д.

Выступаю по радио; это стало необходимостью, традицией с сентября 1941 г.

Чувствую отрыв от Москвы, от ее «трибун», газет и пр., но надо делать дело на месте прежде всего.

Мои и С.К. приветы Любовь Михайловне и тов. Миль-ман.

Пишите.

Обнимаю Вас.

Вс.Вишневский.

Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1384. Л.4–5. На бланке Политуправления Балтийского флота.

67. П.В.Митурич

<Москва,> 28/VI 1943

Илья Григорьевич, я получил Ваше любезное согласие позировать для портрета и жду теперь, когда назначите время.

Июнь месяц почти весь хворал и не мог работать, теперь с обновленными силами готов взяться за работу. Жду Вашего ответа.

С большой охотой, со страстностью застоявшегося коня, взялся бы за кисть.

Ваш П.Митурич.

Впервые — ЭВ. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1917. Л.2. Был ли Митуричем выполнен портрет ИЭ _ неизвестно.

68. А.Я.Таиров

Барнаул <в Москву;> 11/VIII <19>43

Дорогие друзья,

спасибо за «Знамя»[216]. Пишу наспех в театре, чтобы успеть отослать Заславскому[217] пьесу Блока[218]. В ней есть своя занятность, но без русского <1 слово нрзб> боюсь высказывать окончательное мнение. Будьте добрыми, передайте Блоку, что я очень хочу ознакомиться с переводом и тогда — снестись с ним. Алиса шлет вам обоим горячие приветы. Она, бедняжка, больна, лежит — грипп. Надоело здесь до чёртиков. Живем надеждой на скорое возвращение в Москву. Поэма Горошка[219] нам очень понравилась. Верим в скорую встречу. Я пока держусь. Приступов нет. Обнимаю Вас крепко.

Ваш Таиров.

Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.2208. Л.2.

69. А.А.Ахматова

15 августа 1943

Милый Илья Григорьевич,

Посылаю Вам стихи Ксении Александровны Некрасовой[220]. Мне они кажутся замечательным явлением, и я полагаю, что нужно всячески поддержать автора.

Стихи Некрасовой уже появлялись в журналах до войны. По эвакуации она попала в горы, на рудники. Потеряла ребенка. Муж сошел с ума и терроризирует её. Сама она на границе всяких бед.

Не знаю, что можно для нея <так! — БФ> сделать, может быть, вызвать ее в Москву, может быть, снестись с Фрунзе[221] (она в Киргизии), чтобы ее вызвали в центр и снабдили всем необходимым[222].

Конечно, самое лучшее было бы напечатать стихи Некрасовой в журнале или газете — Вам виднее.

Пожалуйста, передайте мой привет Любови Михайловне.

Надюша[223] целует вас обоих.

Ахматова.

Адрес Некрасовой: Сюлюкта, К.С.С.Р. Ошская обл. Советская уЛ.№102 кв.20 Кс.Ал.Высоцкая.

Мой адр<ес>. Ташкент ул.Жуковского, 54.


Впервые с купюрой — Встречи с прошлым, №5. М., 1984. С.348. Публикация М.А.Рашковской; полностью — Б.Фрезинский. Эренбург и Ахматова // Вопросы литературы. 2002, №2. С.257–258. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1243. Л.1. Анне Андреевне Ахматовой (1889–1966) ИЭ предполагал посвятить 32-ю главу 7-й книги ЛГЖ, написать которую не успел.

70. В.Г.Лидин

<Из действующей армии в Москву;> 21/VIII 1943

Дорогой друг!

Дожидаясь на пыльном перекрестке попутной машины, я сел в кабину к шоферу, который в прошлом работал в Интуристе, возил как-то под Курском Эренбурга и обедал раз в клубе писателей с Панферовым[224]. Это напомнило мне мое прошлое, и мне захотелось написать Вам, автору прекрасной книги о падении Парижа.

Живу на хуторе, Украина, подсолнухи, ночью обломок луны над <1 слово нрзб>. Был в Харькове. Напишите мне по адресу: Действ, армия. Полевая почта 92861 П, и это будет добрым поступком. Я со своей стороны постараюсь посылать Вам материалы, которые Вы сможете использовать для статей. Кланяйтесь, пожалуйста, Розе[225], которая наверное нарисовала бы букет, стоящий в вазе у меня на столе. Может быть, она нарисовала бы и меня, и если бы я оказался похожим, например, на Альтмана[226], я бы ей все простил, лишь бы она меня рисовала. В свое время я это не ценил и не позировал ей.

Привет Кривицкому[227] и всем, кто меня помнит.

Редактор мне понравился.

Ваш В.Лидин.

Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1812. Л.1. С писателем Владимиром Германовичем Лидиным (1894–1979) ИЭ познакомился в Москве в 1917 г., с 1920-х гг. их связывала тесная дружба. В.Г.Лидин сохранил более ста писем ИЭ (см. П1 и П2).

71. Е.Г.Полонская

Молотов <в Москву;> 5/IX 1943

Дорогой Илья.

Поздравляю тебя с победами нашими, в которых есть доля твоей души. Иной раз вечером или на рассвете слушаешь радио и вдруг от радости заплачешь.

Мне очень понравилась твоя статья в еврейской газете, особенно заключительные слова о месте за судебным столом[228]. К сожалению, кроме самого страшного есть еще и менее страшные — фашистские плевелы, залетевшие в нашу вселенную. Как их судить? Они пускают ростки где-нибудь на глухой пермской улице, в душе каких-нибудь курносых и белобрысых подростков, и что может выжечь их души?

Очень хочу тебя видеть. Чагин[229], кажется, собирается послать мне вызов — это будет кстати, мне хочется привезти в Москву книгу и попытаться наладить жизнь с большим КПД, чем это происходит у меня сейчас.

Посылаю тебе одно стихотворение, не знаю, понравится ли оно тебе. Кажется, оно всего лучше выражает <1 слово нрзб> жизнь. Напиши мне два слова с Гринберг, она скоро поедет обратно, попроси ее зайти за письмом, или может быть с Козаковым[230]. Надеюсь, в ноябре приеду сама.

«Прагу»[231] читала. Она сокращена была? Впечатление такое, точно из нее что-то вынуто. Французского юношу я чувствую лучше, ближе.

Крепко тебя целую. Будь здоров, береги себя.

Твоя Лиза.

Полностью впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.2055. Л.1. Елизавета Григорьевна Полонская (1890–1969) — один из самых преданных и близких друзей ИЭ (они познакомились в Париже в 1909 г.). Письма ИЭ к Полонской см. в П1 и П2. См. также главу «История одной любви» в книге: Борис Фрезинский. Судьбы Серапионов. СПб., 2003.

72. С.П.Гудзенко

<Из Сталинграда в Москву;> 21/IX 1943

Уважаемый Илья Григорьевич!

Посылаю Вам книжку стихов[232]. Это то, что писалось в Сталинграде. Вы это все знаете, но все-таки книжку решил Вам послать.

Собираюсь на Украину. Киев не дает покоя[233]. О тыле больше писать здесь не могу. Снова пишу о фронте. Что получится??

За статью Вам спасибо от молодых сталинградцев, от редакции[234]. Газету я Вам выслал. Если есть желание и время, напишите еще для Сталинграда.

Вот все. Большой привет Люб<ови> Михайловне.

Семен Гудзенко.

Впервые — ВЛ, 1993, №1. Публикация Б.Фрезинского. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1479. Л.1. Семен Петрович Гудзенко (1922–1953) — поэт; ему посвящена 7-я глава 5-й книги ЛГЖ.

73. Е.А.Долматовский

Действующая армия, 30 сентября 1943

Дорогой Илья Григорьевич

С июля месяца — с начала ихнего, а потом наконец нашего наступления, был все время я у людей, вспоминающих Вас — Батова (тов. «Фриц»)[235], Пухова[236] и Черняховского[237], с которыми Вы были в районе Курска[238].

У Черняховского Вас ждут и говорят, что Вы, как киевлянин, дали слово приехать под Киев[239]. Войска Черняховского самые счастливые, пожалуй, из всей армии — они без поражения прошли: Воронеж, Курск, Льгов, Рыльск, Глухов, Путивль, Конотоп, Бахмач, Нежин.

Очень бы хотелось, чтобы вы приехали к нам — мне из соображений дружеских, а начальству — из начальственных.

Пока что наша газета, числящая Вас своим постоянным сотрудником, жаждет получить статью (завидущие глаза редактора[240] хотят увидеть не одну статью, а десять) — обязательно статью о Киеве — обращение к нашему бойцу, идущему на Киев. Мы используем уже Вашу статью о Киеве 1941 года[241], но новая статья просто необходима. Пришлите ее нам по телеграфу — «Центральный фронт, редакция газеты „Красная армия“», на два дня раньше, чем дадите ее в «Красную звезду».

Очень хочется встретиться, поговорить, почитать стихи. Я почти не вылажу с передовой (правда, у журналистов передовая немного дальше переднего края), пишу стихи на колене. Недавно у меня случилось очередное несчастье: сгорела машина со всем моим архивом — стихами, записями, письмами за всю войну. Всегда в таких случаях кажется, что сгоревшие стихи были прекрасны.

И я, и редакция ждем Вашего послания.

С приветом Евг.Долматовский.

Полевая почта 4825-А.


Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1522. Л.2. Евгений Аронович Долматовский (1915–1994) — поэт; ИЭ познакомился с Долматовским перед войной (сохранилась надпись Долматовского на его книге «Стихи»: «Илье Эренбургу, которым я увлекался в детстве, которым зачитывался в юности, которому завидовал в 1937 году, которого люблю, как поэта и человека всегда. Февр. 1941. Евг. Долматовский» — Л.1), наиболее тесное общение с ним было во время войны, после 1953 г. эти отношения расстроились, поскольку ИЭ не принимал антиоттепельной позиции Долматовского.

74. А.Ф.Морозов

<Действующая армия; сентябрь 1943[242]>

Дорогой мой т. И.Эренбург!

Я получил давно уже Ваше письмо и книжечку поэм «Свобода»[243]. Но писать Вам для меня сложное и не всегда выполнимое занятие. Я воевал все лето. Иногда в усталом мозгу закувыркается мысль и думаешь «надо обязательно написать Эренбургу», но я должен в письме к Вам отдаться весь, оградить себя от вторжения всего, что рассеивает горение сердца. Иначе не могу писать. Голова только — не люблю, да и всегда плохо выходит. В душе я много написал Вам писем, но все они не отправлены. Так много вопросов, о которых хочется сказать, пусть даже не услышать на них ответ, лишь бы знать, что услышан.

С величайшим наслаждением прочел поэмы. Не говорю комплиментов, но они действительно прекрасны. Прекрасны для меня. Почему для меня? Есть много людей у нас, непонимающих поэзии, ищущих в ней лишь балакающие ритмы и скулежную лирику для полового истекания или злободневную актуальность. Мне очень понравилась в Ваших стихах именно лирика, чудесная лирика. Не тоскующая, щекочущая «под мышкой», а лирика образов и ритма. Образность Ваших стихов меня и раньше грела. Но в поэмах, особенно в «Париже» и в «Варе», они просто выпуклы на ощупь пальцев, ярки для глаза. «Зачем свечу зажег ты чужеземцу?», «Вдоль стен сидят скрипучие скелеты и т. д.»…«Европа, зеленая печальная звезда»… «Распустятся большие георгины». Да разве приведешь строки, которые так нравятся, так врезаны в память. Ваши стихи не для всех! Их нервный трепет, сложное богатство образов быстро утомят примитивного читателя, воспитанного на «поэзии Лебедева-Кумача[244]». Само построение стиха, в котором Вы, идя к главному, жадно хватаете из глубин справа и слева брызжущие вспомогательные образы и мысли, — для многих трудно. О нет, нет! Ни в коем случае я не считаю это их недостатком. Меня давно тошнит от примитивизма, от конформизма стихотворного лексикона многих наших поэтов. Обидно, что с тобой говорят, снисходительно прощая тебе бедность знаний и понятий словесного человеческого багажа. А в Ваших стихах, читая, находишь это богатство, которое далеко от словесной казуистики (если так можно выразиться). У меня есть сержант, до войны геолог, любитель поэзии и сам пишущий и, надо сказать, очень неплохие стихи. Я его в этом очень поддерживаю. Так мы с ним прочли и детально разобрали поэмы и пришли к заключению, что они очень хороши. И хороши именно своей лирикой, которая не «вышибает слезу», а зажигает сердце. Надо сказать о некоторых недостатках. Это заключается в том, что при восприятии сюжета произведения натыкаешься на куски, уводящие тебя от него, правда, в очень хорошие по образности и ритмике, но в рассеивающие твою настроенность. Например, в «Париже» кусок «Бывает так сухой белесый день, не дрогнет лист на дереве»… и т. д. После немца трудно воспринять, как в общем, этот кусок. Понимаете ли! Уходит время на раздумье «О чем это? Для чего это написано?» И это раздумье выбивает меня из ритма, вынимает из жаровни огонь. Иногда вплетается адский барабанный ритм стиха. И я заметил, что это там, где начинает прорываться у Вас публицист. Я пишу Вам эти свои неуклюжие замечания для того, чтобы полнее представить Вам восприятие Ваших стихов. Я знаю, что на свете много различных мнений, как раз различившего автору всегда интереснее слышать.

Очень благодарен Вам за этот подарок. Вы спрашиваете в письме, почему у меня грустный тон? Не знаю, дорогой мой, начинать <ли> объяснение причины этого. Первая причина — неудовлетворение. Каждый день я путешествую по карте родной страны, и завидки берут к тем, которые движутся. Мы воевали под Мгой. Бросились в бой со всей страстью, отстоявшейся за два года. Но у нас продвижения очень и очень небольшие. Проклятые болота засосали нас. Потерял я несколько друзей, но усилилась злоба. Немцев ненавижу уже до тошноты. Раньше еще сдерживалась ненависть надеждой на то, что проснутся же они когда-нибудь? Сами расправятся с Гитлером. Но они люди наизнанку. Держатся крепко, как будто каждый из них кровно ненавидит нас. За что? Страшусь только всяких случаев, могущих отвести от них мою, нашу месть! Я не боюсь и не ищу другого слова. Если бы у меня жена была немкой, я забыл бы ее. Д.К.А.[245] фронта зовет меня к себе работать. В Ленинграде организуют с согласия Жданова[246] новый театр, зовут тоже, говорят, что Жданов отпустит, но я дрожу при мысли, что меня могут вынуть с линии боя. Не так давно (с месяц) я лежал на поле не как карась на сковородке, а немец бил по этой поляне фугасными 155[247]. Шесть снарядов разорвались от меня не дальше 5 метров. Когда я вылез из-под насыпавшейся на меня земли, я лежал на чудом уцелевшем от прямого попадания пятачке не больше 3 метров в диаметре — так все кругом было вскопано. Я лежал ничком, жевал стебель травы и думал. В чем дело? Почему я, человек архимирной профессии — артист — так осатанел? Боюсь ли я сейчас смерти? Хочу ли убежать? Нет. Смерти не хочу и убежать не могу не потому, что боюсь, а потому, что жду того, ради чего шел на войну. Разбить проклятую Германию — бандита человечества, гнездовье скорпионов в течение уже столетия. Сейчас война у нас кончилась. Мы ждем зимы. И в мороз опять пойдем вперед. Опять будут сопливые фрицы с красными носами пялить «как будто» человеческие глаза.

20.9.<1943>.

Много прошло времени, прежде чем я смог снова приняться за письмо Вам. Эти дни принесли много новых побед и возможность для нас снова броситься в бой. Это несколько улучшило мое настроение. У меня сейчас такое самочувствие, как будто война уже заканчивается. И это вопреки нашептыванию разума. Приходят мысли о театре, о предстоящей якобы работе. И надо признаться, что все эти мысли не приносят мне особой радости. Нет, нет — я страстно люблю искусство и никогда по своей воле ни на что его не променяю. Но я пережил такую ломку оценок происходившего и происходящего в искусстве, столько передумал и перещупал в себе — нашел новые фундаменты чувствований и восприятий жизни, страстно полюбил ее. И могу ли я, как прежде, вернуться работать в старый дом, где все осталось по-старому. Война, поднятые ее вихрем новые требования не затронули, как я (по письмам) вижу, моего гнезда. Все те же размеренные и однообразные шаги искусства. Сладкие воспоминания о заслугах и горделивые ссылки на трррадиции. Нудный, однообразный поток «благополучных» учреждений «регулировщика» искусств Храпченко[248], его солидные покрикивания «давай не будем». Как все это скучно. И я боюсь, что после победы Храпченко только утвердится в мнении, что их методы правильные и лишь нуждаются в укреплении[249]. Я не хочу работать в театре, где нет исканий, а только «развитие», где люди зачехлены в мантии деятелей заслуженных, либо пробивающихся. Для меня искусство — это горение, вдохновение, громкий голос. Мне скажут: «Да кто же против этого?», но ужас в том, что никто не опровергает, а Храпченки делать не дают. До омерзения тошно от поэзии, похожей одна на другую, где одни мысли, а чувства нет. И это за малым исключением. От изобразительного искусства, идущего по стопам Бродского[250], от спектаклей по стопам МХАТа. В жизни прекрасны достижения. А какие же достижения, если нового чураются как черт ладана. Ваш сборник озаглавлен «Свобода». Я хочу ее везде, подчиненную лишь служению человеку, а не это. Простите меня за этот скулеж. Но так больно еще воспоминание о прошлой жизни в искусстве. Меня очень тянет к писательству. И все время борюсь с тенденцией писать «как надо» и «что надо», за то, «как хочется» и что горит в душе. Собираю материал к роману на основе войны, моей войны. Отвращение от фашизма настолько сильно, что всё, что тянет человека к оскудению, к казуистическому лозунгу «скромного» человечка, — вызывает чувство глубокого протеста. Я — смешной, видимо, человечек. Может, еще убьют, и я живу будущим. Мечты о том, как прекрасна должна быть у нас жизнь и человек, — советский, не дают мне покоя. Никак не могу замкнуться в личное удовлетворение, что я сделал всё, что мог, и этого достаточно.

Очень поругал жену, что мало описала мне в письме впечатление и восприятие от Вас. Вы мне очень стали близким, и лишь мысль, что таких, как я, для вас много, сдерживает мои чувства в письме. Как хочется видеть Вашу новую большую работу. Сколько должно быть у Вас материала. Сделайте ее оптимистическую, жизнелюбивую. Людям это так надо.

Дорогой мой, не пишите мне писем, ибо я с каждым Вашим, даже в несколько строк — письмом ко мне, чувствую себя вором. Простите за небогатое по содержанию письмо. Я сейчас в новой должности и освоение ее отнимает много времени, загружая голову мыслями о боевых буднях. Думал приехать в Москву, когда начнутся дожди, но сейчас это, видимо, отпадает. Передышки не будет. И не надо. Крепко жму Вашу руку и благодарю еще раз за поэмы.

Ваш А.Ф.Морозов.

Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.2549. Л.53–56.

75. Е.Л.Ланн

Москва, 27 окт. <1>943

Дорогой товарищ Эренбург.

Вчера я слушал Вас в клубе ССП. Мне пришлось уйти до конца Вашей беседы, ибо совсем недавно — недели две назад — я получил из Харькова точные сведения о гибели всей моей семьи в декабре 1941 года, и не по силам было слушать Ваши простые и строгие слова о том, что Вы видели на Украине. Если случайно Вы заметили мой уход, не обессудьте.

Придя домой и вспоминая Вашу беседу, хочу Вам сказать, что я очень ясно почувствовал ту огромную общественную ценность Вашей работы, какую Вы взяли на себя и с таким достоинством несете в течение двух с лишним лет. Вы — единственный среди наших крупных писателей, кто понял острей, чем все остальные, необходимость в наши дни отрешиться от высокомерной уверенности, что еще одна хорошая «над схваткой» более ценна, чем трудная, очень трудная работа, какую Вы избрали. Для этого необходимы не только большое мужество в преодолении честолюбия, но и самоотречение и большая душа…

Слушая Вас, я почувствовал, что из всех писателей нашего страшного времени Вы — один — будете вправе смотреть прямо в глаза нашим детям и внукам. Боюсь, что все остальные будут что-то лепетать о «праве художника» или о том, что должны, дескать, были заслониться от ужасов происходящего каким-нибудь щитом.

Мне кажется, я имею право сказать Вам о своем восхищении Вами хотя бы потому, что сам принадлежу к числу тех, кто избрал именно такой заслон…

Благодарный Вам и уважающий Вас

Евгений Ланн.


Впервые. Подлинник — собрание составителя. Евгений Львович Ланн (1896–1958, покончил с собой) — писатель.

76. Л.Майльстоун

Из Беверли Хиллс (США) в Москву; 6 ноября 1943

Милый Эренбург,

Только что прочел в газетах радостное известие, что советские войска взяли Киев. Мне невольно захотелось в связи с этим написать Вам несколько слов, выразить в Вашем лице мое восхищение героизмом русского народа и сказать, что я мечтаю о том времени, когда война закончится победоносно для нас и я смогу поехать на более продолжительный срок в Советский Союз.

От времени до времени читаю Ваши корреспонденции с фронта; кое-что из них попадает в наши американские газеты.

Недавно закончил большую картину «Северная звезда»[251], посвященную событиям в Советской Украине во время нашествия туда немцев. Ее видели местный советский консул и представитель Советской кинематографии, и оба нашли, что все изображено правдиво. Думаю, что рано или поздно, но увидите эту картину, потому что экземпляр ее послан в Москву.

Сейчас я работаю над постановкой очень интересного фильма на сюжет полета американских летчиков в Японию и их там казни по приговору Японского суда. Вещь высоко драматичная и выделяющаяся из разряда заурядных американских картин. Среди актеров нет ни одной «звезды» и поэтому работать с ними гораздо более интересно, чем со «знаменитостями». Все роли японцев исполняются китайцами, среди которых есть несколько талантливых и интересных людей.

Ваш последний роман, посвященный гибели Парижа, я прочел с громадным интересом. Между прочим, Бертенсон[252], который по моей просьбе перепечатывает это письмо на машинке, виделся незадолго до смерти у Рахманинова[253] с ним и он говорил ему, с каким интересом он читал Вашу книгу. Я решил, что Вам приятно будет об этом услышать.

Был бы очень рад получить когда-нибудь от Вас известие. Мой адрес такой:

1103 Sen Ysidro Drive

Beverly Hills, Calif.

Шлю Вам самый искренний привет от себя и Бертенсона.

Крепко жму Вашу руку

Ваш Майльстон.

Впервые. Подлинник (на бланке «20 centure Fox») — ФЭ. Ед.хр.1856. Л.1. С американским кинорежиссером Льюисом Майльстоуном (Лев Мильштейн, в ЛГЖ — Леонид Мильштейн; 1895–1980) ИЭ познакомился и подружился в 1933 г. (см. ЛГЖ 1-я глава 4-й книги).

77. С.М.Михоэлс, И.С.Фефер

<Из Лондона в Москву; 7 ноября 1943>

ЛЮБИМЫМ ИЛЬЕ ГРИГОРЬЕВИЧУ ЛЮБОВИ МИХАЙЛОВНЕ ГОРЯЧИЕ ПОЗДРАВЛЕНИЯ С ПРАЗДНИКОМ ВЕЛИКОГО ОКТЯБРЯ СЧАСТЛИВЫ ЧТО НАШ ПРАЗДНИК СОВПАДАЕТ С ИСТОРИЧЕСКИМИ ПОБЕДАМИ ГЕРОИЧЕСКОЙ КРАСНОЙ АРМИИ СКОРО УВИДИМСЯ = ВАШИ МИХОЭЛС ФЕФЕР


Впервые. Подлинник — собрание составителя. Телеграмма отправлена (по-английски) по пути из США в Москву председателем Еврейского антифашистского комитета СССР художественным руководителем Государственного Еврейского театра Соломоном Михайловичем Михоэлсом (1890–1948) и сопровождавшим его И.Фефером.

78. Д.Д.Шостакович

<Москва;> 9/XI 1943

Дорогой Илья Григорьевич

Если Вы будете свободны 10-го ноября, то выполните пожалуйста, мою большую просьбу: сходите в большой зал Консерватории и послушайте мою 8-ую симфонию[254].

Д.Шостакович.

Впервые — Борис Фрезинский. Эренбург и Шостакович. Нева, 1989, №8. С.206. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.2391. Л.1. На обороте этой записки: И.Г.Эренбургу от Д.Шостаковича. С композитором Дмитрием Дмитриевичем Шостаковичем (1906–1975) общение ИЭ стало более-менее регулярным с октября 1941 г., когда они 5 дней ехали в одном отсеке пригородного поезда из Москвы в Куйбышев.

79. А.Ф.Морозов

Действующая армия; 10 ноября 1943

Дорогой, бесконечно дорогой мне товарищ И.Эренбург.

Я получил Ваше письмо и книгу «Война»[255], прочел еще не всю. И время еще не позволило, да и книга не такова, что ее читать спеша не хочется. Почти после каждого фельетона хочется, и я это делаю, покопаться в его красотах, настроениях, мысли. Вы не правы, когда говорите, что книга устарела[256]. Она живет каждой своей страницей, каждым словом. Она ярчайшая история этой великой войны. Читая ее, я на каждом фельетоне оставляю воспоминания, связанные с моим участием в войне. Я узнаю фельетоны, читанные мною при отступлении, окружении в моменты, когда щемило сердце от горя за потери и разгром. Вспоминаю, как они буравили мне душу, кипятили кровь, проясняя яростью и страстью своей мои надежды, убеждения, уверенность. Нет! Я не знаю ничего, кроме собственного чувства к Родине, что было бы действеннее и пламеннее Вашей книги. Это не фельетоны, а сгустки крови, чувства и страстных убеждений и призывов. Не напиши Вы более ничего, и все равно Ваше имя пламенного трибуна человечества останется в веках, как набата, будившего боевую страсть у нас, солдат.

Я чересчур хорошо знаю русских людей для того, чтобы сказать, что на всех она производит такое же впечатление, как на меня. Для некоторых она чересчур яростна, обнажена и беспокойна. Я говорю о тех пуританских «старых девах», которые желают «облагородить» и всё и вся. Их много среди наших литераторов, поэтов, среди тех, кто еще не почувствовал, что такое ненависть, не чувствовал ее у себя в глазах, в висках и в пальцах. Кто говорит о «святой ненависти» с благородным дражементом в голосе. Словом, лжет, подделывается — под ногу. К таким я отношу А.Толстого и других. Может быть, они и не виноваты в том, что этого не чувствуют. Они не потеряли любимых, не били врага, видя его лицо, его дела творимые им на твоих глазах. Видеть зверства врага еще не значит уметь его яростно ненавидеть.


Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.2556. Л.80. Сохранился только 1-й лист этого письма.

80. М.Н.Левина (Киреева)

<Кисловодск, 1943>

Илья,

Я вынуждена обратиться к Вам, т. к. никто другой не сможет мне помочь. Я парижская «Наташа», подруга юных лет Лизы Полонской. Теперь Левина Мария Николаевна. Жила в Харькове[257], была доцентом педагогического института иностранных языков и кандидатом педагогических наук. При наступлении немцев по причинам личного характера не успела эвакуироваться, т. к. наш институт планово не эвакуировался, а мой муж не имел возможности взять меня с собой. Я осталась одна в оккупированном городе[258]. Из-за еврейской фамилии и полуеврейского происхождения я, конечно, не могла рассчитывать на «спокойную» жизнь. Но действительность превзошла все ожидания. Кроме того, меня знали в городе как автора антифашистских статей и выступлений. То, что я пережила за это время, не поддается описанию. Меня выбросили из квартиры, лишили имущества, я скрывалась от доносчиков. К лету <1942> я решила бежать из Харькова, перейти фронт и попасть к своим. Я пешком прошла Донбасс и весь Северный Кавказ. Но мое путешествие совпало с наступлением немцев. Фронт отодвинулся далеко. Я пришла только в Кисловодск, где у меня жили родные, и осталась тут. Здесь я продолжала скрываться и дождалась прихода Красной Армии[259]. Теперь я получила работу, но это меня не удовлетворяет. Все пережитое слишком огромно, чтобы о нем молчать. Я стара, больна, низведена до положения нищей. Мне скоро надо умереть. Но я не хочу умирать, не рассказав людям обо всем пережитом. Нет лучшей антифашистской агитации, чем правдивый рассказ очевидца. Я хочу говорить о «новом порядке»[260], который я видела воочию, хочу говорить о потрясающей человеческой подлости тех, кого мы называли раньше «советскими людьми», хочу говорить об исключительном благородстве и мужестве тех, кого мы по праву должны называть советским человеком. Весь остаток жизни я хочу отдать этой агитации против фашизма, против зверства[261].

Помогите мне в этом. Здесь нет возможности ни писать, ни выступать. Я не могу даже ничего написать. Вот эти клочки бумаги у меня последние. У меня нет даже места, где писать, нет возможности сосредоточиться. Помогите мне переехать в Москву, хотя бы на время, пока я смогу привести в порядок и изложить свои мысли и факты, касающиеся моего пребывания в Харькове и почти 1500 километрового пути пешком.

Если Вы можете и хотите мне помочь в этом — напишите мне сюда и пришлите вызов хотя бы для временного въезда в Москву. У меня там есть родственники, я устроюсь сама.

Я живу в Кисловодске — ул.Шаумяна, 25.

Мария Николаевна Левина.

Помогите, Илья, очень прошу Вас об этом.


Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1676. Л.1–2.

Мария Николаевна Левина (по второму мужу Киреева; 1889–1973) — участница русского социал-демократического движения (партийная кличка Наташа); с ИЭ познакомилась в Париже в 1909 г. (ее написанные в 1960-х гг. воспоминания об ИЭ см. ВЛ, 1982, №9, С.144–157; публикация Б.Фрезинского); после войны жила в Подмосковье.

1944

81. Н.Я.Мандельштам

<Ташкент,> 22/III 1944

Дорогой Илья Григорьевич!

Можешь ли ты сделать мне большую человеческую услугу? Этот мальчик сделан из чудесного материала. Я очень хочу, чтобы он остался живым, чтобы он стал человеком. За годы эвакуации мы его очень полюбили. Он сын партизана. Ему было очень плохо. Наркомпрос Узбекистана сделал очень много для одаренных детей, а Валю Берестова[262] буквально спас. Нужно, чтобы и Москва ему помогла.

Ему нужно немного: позвонить в Наркомпрос или в Гороно и попросить, чтобы его, как очень одаренного подростка, взяли в Московский детдом[263]. А дальше за него нечего бояться: он найдет себе дорогу и в школу, и в библиотеки, и в университет.

Если ты никого не знаешь в Наркомпросе — это неважно. Они тебя знают. Даже я делала такие вещи пачками и уверена, что ты сделаешь это для меня. Я очень об этом прошу.

Как Люба? я была бы очень рада, если б она мне написала. Ау, Люба! Помните, как мы встречались на Бессарабке[264]?

Я преподаю в Ташкентском университете английский язык. Живу с Анной Андреевной <Ахматовой>. Она скоро уезжает, а я, может, здесь останусь.

Если будете пить вино, выпейте за живых и мертвых и пришлите о том телеграфное извещение.

А мы выпьем за вас.

Любушка, целую.

И Илью целую.

Ваша Надежда Мандельштам.

Ташкент, Жуковского, 54.


Впервые. Подлинник — собрание составителя.

82. Л.Н.Мартынов

Омск <в Москву;> 26/III 1944

Уважаемый Илья Григорьевич!

На днях я прочел Вашу статью «Наш гуманизм»[265]. Прекрасная статья, но читая ее я испытывал чувство горечи. И вот почему: эту зиму я, сидя в библиотеке того учебного заведения, в котором нахожусь, написал книгу очерков по истории этого уч<ебного> заведения. Там, наряду с другими главами, есть глава «О гуманизме», написанная, вероятно, во много-много раз хуже, чем ваша прекрасная статья, но имеющая тот же смысл, такой же вывод. Только она построена на местном материале — на материале 1920–1939 годов и на письмах фронтовиков Отечественной Войны, питомцев училища. Итак, там, в книге, наряду с другими главами есть и такая глава, но книга лежит без движения, и я лишен возможности предлагать ее главы для опубликования в журналах. Там есть глава на печатный лист о генерал-майоре Гуртьеве[266], его деятельности в Сибири и на фронте, глава, построенная на новых материалах, добытых мною у вдовы и сына генерал-майора. Там есть главы о героях Советского Союза — сибиряках. Там есть глава о Куйбышеве и о делах столетней давности…

Все это лежит пока без движения; во всяком случае, я не могу публиковать. Это раз. Второе: если Вы услышите, что я здоров и бодр, это — неверно. Я болен, едва ковыляю. Ноги пухнут и болят.

Третье: я бы очень хотел, чтоб «Знамя» попросило мою книгу, или, если не «Знамя», то «Красная звезда», или Вы бы сами ее почитали, а я бы оказался в Москве и имел возможность говорить с Вами.

Впрочем, о моих делах Вы информированы.

Был бы счастлив получить от Вас подтверждение получения этого письма.

Уважающий Вас

Леонид Мартынов.

Впервые — Б.Фрезинский. Леонид Мартынов и Илья Эренбург/ Складчина, №2. Омск, 1996. С.535 (исправлена описка Мартынова: вместо 1944 г. он написал: 1943-й). Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1883. Л.1–2. С поэтом Леонидом Николаевичем Мартыновым (1905–1980) ИЭ лично познакомился в Москве в апреле 1941 г. и высоко оценил его поэзию (об этом рассказывается в 40-й главе 4-й книги ЛГЖ).

83. Н.М.Грибачев

<Из действующей армии в Москву;> 26 марта 1944

Уважаемый товарищ Эренбург!

Писать фронтовику в тыл по вопросам литературы — дело не только хлопотливое, но чаще всего и бесполезное, как бросание камешков в омут. Ведь не ответят, а если и ответят, так с неохотой, словно выплюнут жвачку! Мне довелось, например, быть на двух совещаниях писателей двух Украинских фронтов, и хотя до литературной Москвы было не более тысячи километров, чувствовали все себя как заброшенные на Луну, притом без близкой перспективы установить связь с соседними планетами или хотя бы спутниками. Правда, последнее совещание союз почтил телеграммой о выезде представителя, но, видать, по дороге его «разбомбили» сомнения и трудности пути — не доехал. Так и прошло по-сиротски, без отчего благословения.

Не буду говорить, что такое отношение является обидным — мы знали синяки покрепче и научились не очень носиться с личными чувствами. Хуже другое: вред, который таким образом наносится общелитературному делу. Беру на себя смелость заявить, что между литераторами-фронтовиками и оборонной секцией союза нет ни контакта, ни взаимопонимания, а единственная форма влияния союза на фронтовиков через журналы и прочее чаще всего приводит к порочной продукции. Чего, например, стоят все эти стишки о том, как солдат идет в бой, распевая песню о любимой или что-либо в этом роде? Чего стоят бесконечные варианты «Синего платочка»! Неужели так и не подымется смелый и авторитетный голос в защиту русской поэзии против пошлости, с которой, как с грязью на солдатских сапогах, мы рискуем дойти до самой победы? Но пошлость, хоть и плавает на поверхности, с ней легче воевать, а что делать с бесконечным потоком стихов пустых, трескучих и бездумных, в которых при титаническом труде не обнаружишь и тени собственной оригинальной мысли? Ими, такими стихами, забиты сплошь и рядом журналы.

Чорт знает, наваждение какое-то!

Но я увлекся и уклонился от причины, которая заставила меня обратиться к Вам. И тут я сразу попадаю в идиотское противоречие с самим собой — обращаюсь-то я к Вам по личному вопросу с просьбой прочесть вторую главу поэмы «Россия», которую прилагаю, и, если найдется время — а я знаю, что у Вас его немного, — хоть в паре строк сообщить Ваше мнение. Почему именно к Вам? Говорю без лести, под честное слово — потому, что всегда, в том числе в самые трудные минуты, Ваш голос был с нами, потому, что Вы пользуетесь доверием фронтовиков. Кроме того, Ваш авторитет и любовь к русской литературе гарантируют прямоту и резкость суждений — наилучшие качества в критике.

Я не графоман и лучше, чем мои читатели-фронтовики, принявшие поэму с весьма лестной для меня оценкой, понимаю слабость моего пера. Приятно получать из окопов письма с благодарностью, приятно слышать похвалы генералов, но стихи испытывает время и суд авторитетов, а перед этим судом я чувствую себя учеником, пусть и усердным, но с минимальным багажом.

Возможно, я даже при этих условиях не решился бы беспокоить Вас, если бы не два дополнительных обстоятельства. В декабре месяце я собрал ряд стихов и первую главу поэмы и направил в оборонную секцию ССП в качестве доклада, что еще жив, что пишу, что прошу хоть в двух словах откликнуться на мою работу. Ответа нет. В конце декабря в связи с успехом первой главы «России» и перепечатками ее различными фронтовыми газетами ко мне зашел сотрудник «Красной звезды» и попросил экземпляр для посылки в редакцию. Я дал, но ответа так никакого не получил. Осталось два выхода — забыть, что существует еще где-то литература и печать и довольствоваться фронтом или обратиться лично к кому-нибудь из авторитетов. Я избрал последний.

Мою просьбу к Вам я уже изложил — если найдете время, прочтите и хоть в нескольких словах сообщите Ваше суждение.

О себе.

До войны работал в Смоленске. До октября 1941 г. был командиром взвода саперов на Центральном фронте, позже участвовал в боях под Москвой. После того как потерял часть, прибыл в НКО, там сказали, что газетной и литературной работы нет, на выбор: резерв или командирская работа. Принял последнюю. С 28 февраля 42 г. — командир саперного батальона, форсировал дважды Дон, дважды — Донец, позже — инженер гвардейской дивизии, с мая 43 г. по приказу свыше переведен в армейскую газету. Дом мой погиб, дом отца сожжен, два брата убиты, сестра одна — на фронте, вторая — на Урале, отец и мать в разных местах. Вот и вся моя биография. Писал, где и как приходилось, воевал, где приказывали, награжден двумя орденами.

Впрочем, последнее к поэзии отношения не имеет, а на Ваш суд я прихожу в качестве поэта.

С приветом Н.Грибачев.

Так как в Н. я нахожусь проездом с фронта на фронт, пишите по адресу 43163-А, полевая почта, Н.Грибачев.


Впервые (в 7-й главе 5-й книги ЛГЖ автор полемически цитировал это письмо). Подлинник — собрание составителя. Литератор Николай Матвеевич Грибачев (1910–1994) после войны стал одним из активных функционеров Союза писателей, выполняя самые недостойные поручения властей (такова, например, была его роль во время откровенно антисемитской кампании по борьбе с «космополитами»). Впрочем, уже стилистика этого письма Эренбургу позволяет увидеть в авторе будущего чиновника от литературы.

84. А.М.Коллонтай

Стокгольм, 15 апреля 1944 года

Дорогой товарищ Эренбург, сердечное спасибо Вам за Ваши книжечки и за теплые слова. Вы ведь знаете, как в Швеции Вас ценят и любят как большого писателя. Я бы очень хотела снова повидать Вас здесь и оказать Вам теплое гостеприимство. Мы Вам так благодарны за теплые статьи, которые брали в шведскую прессу. Работаю я очень много, и дела большие, но сердцем и мыслью, конечно, у себя на дорогой Родине. Надеюсь, что уже скоро можно будет самолетом прилететь в Москву. Тогда повидаемся. А пока тепло жму Вашу руку, желаю всяческих успехов в работе и всего Вам хорошего. Посол А.Коллонтай.


Впервые — Б.Фрезинский. А.М.Коллонтай и И.Г.Эренбург // Всемирное слово, 2002, №15. С.31. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1698. Л.1.

Из поздравительных телеграмм и приветствий в связи с награждением 30 апреля 1944 орденом Ленина

(Для подлинников, хранящихся в ФЭ. Ед.хр.2461, указываются только номера листов.)

85. Д.И.Ортенберг

Действующая армия, 1 мая 1944

ДОРОГОЙ ИЛЬЯ ГРИГОРЬЕВИЧ ОТ ДУШИ ПОЗДРАВЛЯЮ С ВЫСОКОЙ ДАВНО ЗАСЛУЖЕННОЙ НАГРАДОЙ ТЧК НЕТ В НАШЕЙ КРАСНОЙ АРМИИ НИ ОДНОГО ЧЕЛОВЕКА КОТОРЫЙ БЫ НЕ РАДОВАЛСЯ СЕГОДНЯ ЗА ВАС ТЧК А Я ОСОБЕННО РАД ЖЕЛАЮ ВАМ НОВЫХ УСПЕХОВ И ЗДОРОВЬЯ = ОРТЕНБЕРГ


Л.128. Давид Иосифович Ортенберг (генерал Вадимов; 1904–1998) — главный редактор «Красной звезды» (1941–1943).

86. В.П.Катаев

Москва, 1 мая 1944

ПРИВЕТСТВУЮ = КАТАЕВ


Л.141.

87. П.Д.Маркиш, И.М.Нусинов

Москва, 1 мая 1944

СЛОВО ВЕЛИКОГО МАСТЕРА НАШЕГО НАРОДА ПОЛУЧИЛО СПРАВЕДЛИВУЮ ОЦЕНКУ ИСКРЕННЕ ПОЗДРАВЛЯЕМ ВАС ДОРОГОЙ ИЛЬЯ ГРИГОРЬЕВИЧ = МАРКИШ НУСИНОВ


Л.158. Перец Давидович Маркиш (1895–1952, расстрелян) — еврейский поэт; ему посвящена 13-я глава 3-й книги ЛГЖ. Исаак Маркович Нусинов (1889–1950, репрессирован) — литературовед; ортодоксально классовые суждения его о литературе, несомненно, раздражали ИЭ (в 30-й главе 3-й книги ЛГЖ он привел 2 цитаты из его статей как пример тогдашних «тщательных упрощений», не назвав имени автора цитат).

88. Вс.В. и Т.В.Ивановы

Москва, 1 мая 1944

ОТ ВСЕГО СЕРДЦА ПОЗДРАВЛЯЕМ ВЫСОКОЙ НАГРАДОЙ ВАС ЛЮБОВЬ МИХАЙЛОВНУ ПРИВЕТСТВУЕМ = ТАМАРА ВСЕВОЛОД ИВАНОВЫ


Л.171.

89. И.Л.Сельвинский

Москва, 1 мая 1944

ГОРЯЧО ПОЗДРАВЛЯЮ ОРДЕНОМ ЛЕНИНА ЖЕЛАЮ ЗДОРОВЬЯ И ВДОХНОВЕНИЯ ОБНИМАЮ ВАС = ИЛЬЯ СЕЛЬВИНСКИЙ


Л.172. Илья Львович Сельвинский (1899–1968) — поэт.

90. И.Д.Черняховский

3-й Белорусский фронт, 2 мая 1944

ИЛЬЯ ГРИГОРЬЕВИЧ ОТ ВСЕЙ ДУШИ ПОЗДРАВЛЯЮ С ПРАВИТЕЛЬСТВЕННОЙ НАГРАДОЙ ЖЕЛАЮ КРЕПКОГО ЗДОРОВЬЯ СИЛ И НАИЛУЧШИХ УСПЕХОВ В ВАШЕЙ БЛАГОРОДНОЙ БОЛЬШОЙ РАБОТЕ = ЧЕРНЯХОВСКИЙ


Л.125.

91. Л.М.Квитко

Москва, 2 мая 1944

ПОЗДРАВЛЯЮ ВАС ДОРОГОЙ ИЛЬЯ ГРИГОРЬЕВИЧ ВЫСОКОЙ НАГРАДОЙ ЖЕЛАЮ ЗДОРОВЬЯ МНОГО ЛЕТ ТВОРЧЕСКОЙ РАБОТЫ = КВИТКО


Л.142. Лев Моисеевич Квитко (1890–1952, расстрелян) — еврейский поэт.

92. И.А. и Т.К.Груздевы

Ленинград, 2 мая 1944

БЕЗГРАНИЧНО РАДЫ НАГРАЖДЕНИЮ ПОЗДРАВЛЯЕМ ДОРОГОГО ИЛЬЮ ГРИГОРЬЕВИЧА ЛЮБОВЬ МИХАЙЛОВНУ ВСЮ СЕМЬЮ ПОЗДРАВЛЯЕМ С ПЕРВЫМ МАЯ = ГРУЗДЕВЫ


Л.145. Илья Александрович Груздев (1892–1960) — критик, литературовед; Татьяна Кирилловна Груздева (1898–1966) — его жена; ИЭ был знаком с Груздевыми с 1920-х гг.

93. А.И.Дейч

Москва, 2 мая 1944

ПРИМИТЕ ГОРЯЧИЕ ПОЗДРАВЛЕНИЯ СТАРОГО ДРУГА ЛЮБИВШЕГО ВСЕГДА ВАШЕ СЕРДЦЕ И ВАШ ТАЛАНТ = АЛЕКСАНДР ДЕЙЧ


Л.143. Александр Иосифович Дейч (1893–1972) — писатель, литературовед, переводчик; ИЭ познакомился с ним в Киеве в 1919 г.

94. В.М.Инбер, И.Д.Страшун

Ленинград, 2 мая 1944

РАДУЕМСЯ ЗАСЛУЖЕННОЙ ОЦЕНКЕ ВАШЕГО ТРУДА ВЫ СЛУЖИТЕ ОБРАЗЦОМ ДЛЯ МНОГИХ = ИНБЕР СТРАШУН


Л.165. Вера Михайловна Инбер (1890–1972) — поэтесса, с которой ИЭ познакомился в Париже в 1911 г.; Илья Давыдович Страшун (ум. 1966) директор 1-го мединститута в Ленинграде, муж В.Инбер.

95. М.В.Исаковский

Москва, 2 мая 1944

ИСКРЕННЕ ПОЗДРАВЛЯЮ ВАС ПОЛУЧЕНИЕМ ВЫСОКОЙ НАГРАДЫ ОРДЕНА ЛЕНИНА ЖЕЛАЮ ВАМ ДАЛЬНЕЙШИХ УСПЕХОВ РАБОТЕ = ИСАКОВСКИЙ


Л.168. Михаил Васильевич Исаковский (1900–1973) — поэт, песенник.

96. В.Я.Шишков

Москва, 2 мая 1944

ГОРЯЧО ПОЗДРАВЛЯЮ ДОРОГОГО ИЛЬЮ ГРИГОРЬЕВИЧА ВЫСОКОЙ ВПОЛНЕ ЗАСЛУЖЕННОЙ НАГРАДОЙ = ВЯЧЕСЛАВ ШИШКОВ


Л.177. Вячеслав Яковлевич Шишков (1873–1945) — писатель.

97. И.С.Исаков

2 мая 1944

Дорогой Илья Григорьевич!

Привет! Самые сердечные поздравления. Салют флота.

И.Исаков

ФЭ. Ед.хр.1626. Л.1. Иван Степанович Исаков (1894–1967) — адмирал флота СССР; о встречах с ним в годы войны ИЭ упоминает в ЛГЖ.

98. С.С.Прокофьев

Архангельск, 3 мая 1944

ОТ ДУШИ ПОЗДРАВЛЯЮ ВЫСОКОЙ НАГРАДОЙ = ПРОКОФЬЕВ


Л.155. Сергей Сергеевич Прокофьев (1891–1953) — композитор; ИЭ поддерживал дружеские отношения с ним с 1920-х гг.

99. С.П.Гудзенко

Киев, 3 мая 1944

ПОЗДРАВЛЯЮ ОТ ВСЕЙ ДУШИ = ГУДЗЕНКО


Л.156.

100. Л.Н.Свердлин

Москва, 3 мая 1944

ДОРОГОЙ ИЛЬЯ ГРИГОРЬЕВИЧ СЧАСТЛИВ ПОЗДРАВИТЬ ВАС ВЫСОКОЙ НАГРАДОЙ ЖЕЛАЮ ВАМ ЗДОРОВЬЯ ДАЛЬНЕЙШИХ УСПЕХОВ = ЛЕВ СВЕРДЛИН


Л.170. Лев Наумович Свердлин (1901–1969) — актер театра и кино; в 1920-е гг. играл в театре Вс. Мейерхольда.

100а. Б.А.Букиник

<Ташкент,> 3 V <19>44

Здравствуй дорогой Илья!

Пришло время, когда мы подводим итоги живых и мертвых. Я порывалась тебе давно дать знать о себе, по так мне плохо жилось, что не решалась. Теперь хочется тебя от души поздравить с получением ордена.

Я еще не унываю, несмотря на ужасные потери, матери, отца и единственной сестры, погибшей в Харькове от рук немцев, но самое главное в моей жизни — сын жив[267], и это меня держит на земле с сознанием, что я счастливая мать. Он — лейтенант, сейчас находится в Белой Церкви — педагог, читает артиллерийский <1 слово нрзб> командному составу.

Умерла и моя Катя[268] в Москве недавно, в этом году. Муж[269] ушел на фронт 11/2 года тому назад — вестей не имею.

Очутилась в Ташкенте после 2-х эвакуаций. Лечилась, работала не по специальности, сейчас положение улучшилось, работаю пианисткой.

О тебе никогда не забываю, надеюсь еще и увидимся. Здесь одна, но в Харьков не могу ехать, так кроме родных все погибло, буду ждать сына, чтобы устроиться со временем в другом городе.

Если ответишь[270] — буду очень благодарна, а нет — не обижусь, ты ведь так занят. Хорошо, что о тебе всегда знаешь. Будь здоров и счастлив.

Потеря Кати как-то меня огорчает еще в связи с тем, что с нею связана моя жизнь, когда я узнала тебя.

Теперь и в Москву не к кому приехать.

Ну, до свидания.

Преданная тебе, всегда твоя

Бетти Букиник.

Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.2461. Л.348. Бетти Александровна Букиник (1895–1977?) — пианистка, подруга ИЭ в Киеве 1918–1919 гг. Ответное письмо ИЭ см. П2, №282.

101. В.К.Кетлинская

Ленинград, 4 мая 1944

СЕРДЕЧНО ПОЗДРАВЛЯЮ ЗАСЛУЖЕННОЙ НАГРАДОЙ ВСЕХ ЛУЧШЕ И ДОЛЬШЕ ДЕЛАЛИ САМУЮ БОЕВУЮ НУЖНУЮ ПИСАТЕЛЬСКУЮ РАБОТУ = ВЕРА КЕТЛИНСКАЯ


Л.174. Вера Казимировна Кетлинская (1906–1976) — писательница.

102. Е.Г.Полонская

Молотов, 4 мая 1944

ДОРОГОЙ ИЛЬЯ СЕРДЕЧНО ПОЗДРАВЛЯЮ ОРДЕНОМ ЖЕЛАЮ ЗДОРОВЬЯ СИЛ НЕОБХОДИМЫХ ТВОЕЙ БОЛЬШОЙ ПРЕКРАСНОЙ РАБОТЕ НА ПОЛЬЗУ РОДИНЕ НАРОДУ = ЛИЗА


Л.195.

103. Н.И.Альтман

Молотов, 5 мая 1944

ПОЗДРАВЛЯЮ ОБНИМАЮ = НАТАН


Л.148.

104. МХАТ

Москва, 5 мая 1944

МОСКОВСКИЙ ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ТЕАТР СЕРДЕЧНО ПОЗДРАВЛЯЕТ ВАС ДОРОГОЙ ИЛЬЯ ГРИГОРЬЕВИЧ ВЫСОКОЙ ПРАВИТЕЛЬСТВЕННОЙ НАГРАДОЙ СТОЛЬ ЗАСЛУЖЕННОЙ ВАШИМ ТАЛАНТОМ ЦЕЛИКОМ ОТДАННЫМ ВЕЛИКОМУ НАРОДНОМУ ДЕЛУ = МОСКВИН ХМЕЛЕВ МЕСХОТЕЛИ ПРУДКИН НЕЖНЫЙ


Л.173. Телеграмму подписали: актеры МХАТ Иван Михайлович Москвин (1874–1946), Николай Павлович Хмелев (1901–1945), Марк Исаакович Прудкин (1898–1994), директор театра Владимир Евгеньевич Месхетели и администратор Игорь Владимирович Нежный.

105. С.М.Эйзенштейн

Алма-Ата, 5 мая 1944

ГОРЯЧО ВСЕГО СЕРДЦА ПОЗДРАВЛЯЮ ВЫСОКОЙ НАГРАДОЙ ЖЕЛАЮ УСПЕХА = ЭЙЗЕНШТЕЙН


Л.194. Сергей Михайлович Эйзенштейн (1898–1948) — кинорежиссер; ИЭ был знаком с ним с 1920-х гг.

106. А.Зегерс

Мехико-сити, 6 мая 1944

Дорогой Илья Эренбург,

Мои дети и я только что закончили Ваш роман «Падение Парижа». Он произвел на меня столь сильное впечатление, что я немедленно пишу Вам, давно собиралась это сделать. Больше всего меня поразила в Вашей книге вторая часть: «смешное в войне» и падение Парижа. Различные типажи в книге выбраны очень хорошо.

После нашей последней встречи в Париже на улице Гренель[271] у меня было очень много трудных дней. (Кстати, здесь в Мексике у меня до сих пор целы туфли, которые я купила в день нашей последней встречи в Париже на деньги, что Вы мне одолжили.) Гестапо меня разыскивало в Париже. Им было известно, что я мать с двумя детьми, мы ночевали каждую ночь по очереди у троих моих друзей, которые поздравляли меня с тем, что у меня не пять детей. После нескольких очень тяжких месяцев одна французская знакомая помогла нам перебраться в неоккупированную зону, где я разыскала своего мужа в концлагере Вернэ (Vernet). Наши визы пришли, когда мы уже были на пути в Мексику. Я всем сердцем надеюсь теперь на нашу скорейшую встречу. По иронии судьбы я чуть было не погибла здесь в результате автомобильной аварии. К счастью, теперь я уже почти поправилась и могу работать. Мы страстно проглатываем всё Вами написанное, всё — что здесь находим.

Посылаю Вам с этим письмом свою книгу «Седьмой крест». Она имела очень большой успех в Штатах; продано почти 500.000 экземпляров. Компания «Metro-Goldwyn-Mayer» сделала по ней фильм.

Спасибо Вам за все, что Вы написали, обнимаю Вас

Ваша Анна.

P.S. Моя бедная мать (она все еще жива) — в концлагере Пиаски, около Люблина.

P.P.S. Я прочитала сегодня в газетах о Вашем награждении орденом Ленина. Я Вас поздравляю от всего сердца.


Впервые. Перевод И.В.Щипачевой. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1586. Л.1. С немецкой писательницей Анной Зегерс ИЭ был знаком с 1930-х гг.

107. П.Г.Тычина

Киев, 7 мая 1944

ОТ ВСЕГО СЕРДЦА ПОЗДРАВЛЯЮ ВАС ДОРОГОЙ ИЛЬЯ ГРИГОРЬЕВИЧ ВЫСОКОЙ НАГРАДОЙ ТЧК РАДУЮСЬ ВАШИМ УСПЕХАМ ТЧК ЖЕЛАЮ СЧАСТЬЯ ЗДОРОВЬЯ И ЕЩЕ РАЗ ЗДОРОВЬЯ = ПАВЛО ТЫЧИНА


Л.160. С украинским поэтом Павло Григорьевичем Тычиной (1891–1967) ИЭ познакомился в Киеве в 1919 г.

108. М.С.Шагинян

Тбилиси, 10 мая 1944

ГОРЯЧО ПОЗДРАВЛЯЕМ ДОРОГОГО ЭРЕНБУРГА ЗАСЛУЖЕННОЙ ВЫСОКОЙ НАГРАДОЙ КРЕПКО ЖМЕМ РУКУ = МАРИЕТТА ШАГИНЯН


Л.138. Мариэтта Сергеевна Шагинян (1888–1982) — писательница.

109. Ш. де Голль

Алжир, 10 мая 1944

ГОСПОДИНУ ИЛЬЕ ЭРЕНБУРГУ МОСКВА ПОЗДРАВЛЯЮ БОЛЬШОГО ПИСАТЕЛЯ И ВЕРНОГО ДРУГА ФРАНЦИИ = ГЕНЕРАЛ ДЕ ГОЛЛЬ


Л.73. Шарль де Голль (1890–1970) — франц. генерал, возглавивший Сопротивление Франции гитлеровцам; премьер-министр Франции в 1944 — янв. 1946. В связи с телеграммой де Голля представитель де Голля в Москве генерал Катру приветствовал ИЭ по московскому радио.

110. И.М.Майский

<Лондон,> 15.5. <19>44

Дорогой Илья Григорьевич, посылаю Вам, как обещал, первый вариант моей статьи о книге «Война», который не пошел по известным Вам причинам. Пригодится для Вашего архива.

Кстати, просматривая на днях свои книги, я убедился, что у меня нет «Падения Парижа» с авторской надписью. Вам это понятно?

Хотелось бы получить, если у Вас еще есть, экземпляр на Крайнем Севере[272].

Жму руку. Привет Л<юбови> М<ихайловпе>.

И.Майский.

Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1857. Л.15.

111. Н.А.Шифрин

<Москва; май 1944>

ВСЕМ СЕРДЦЕМ ПОЗДРАВЛЯЕМ ДОРОГОГО ИЛЬЮ ГРИГОРЬЕВИЧА ОРДЕНОМ ЛЕНИНА ЖЕЛАЕМ ДОЛГИХ ЛЕТ СИЛ ТВОРЧЕСКИХ УСПЕХОВ = ТРОЕ ШИФРИНЫХ


Л.144. Ниссон Абрамович Шифрин (1892–1961) — театральный художник, в 1918–1919 гг. учился в Киеве у А.А.Экстер вместе с Л.М.Козинцевой; именно тогда познакомился с ИЭ.

112. Р.И.Фраерман

Москва, 6 мая 1944

Дорогой Илья Григорьевич!

Это пишет Вам писатель Р.Фраерман. Не знаю, приходилось ли Вам встречать мое имя. Я хочу только передать Вам слова одного солдата.

Было это под М.Ярославцем зимой 1941 г. перед сражением у деревни Рыжково, которую так трудно было в то время взять.

Я работал тогда в армейской газете, и, встретив меня на позициях, он сказал мне:

— Вот — вы писатель. Если бы в этом бою я получил орден, я бы отдал его Эренбургу.

В этом бою он погиб. Желания погибших для меня святы.

И теперь, когда оно исполнилось[273], родной мой, примите его слова от меня, оставшегося в живых. Это был человек моего поколения, лет под сорок пять, и желания у нас были общие.

Сегодня я прочел Вашу статью в «Правде» о тех, кто своим словом служил и служит победе в этой поистине священной войне[274]. Я нашел среди них имена моих друзей. Трудно передать Вам, как это дорого сердцу. Мне хочется Вас обнять, поздравить, пожелать Вам счастья, сказать Вам: «Милый, дорогой Эренбург, служите нам нашей памятью и нашей совестью и нашей надеждой, бог дал Вам на это много таланта и силы».

С глубоким уважением и любовью

Р.Фраерман.

Впервые — Встречи с прошлым. Вып.5. М., 1984. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.2304. Л.1. Р.И.Фраерман (1891–1972) — автор повести «Дикая собака Динго». ИЭ ответил Фраерману: «15 мая 44. Дорогой Рувим Исаевич, хочется от души поблагодарить Вас за дружеское письмо и сказать, что меня тронули слова Вашего покойного товарища, которые Вы привели. Жму руку. Ваш И.Эренбург» (Копия — собрание составителя).

113. А.А.Игнатьев

Москва, 29 V 44

Милый друг!

Пишу Вам от полноты чувств, нахлынувших при чтении Вашей статьи и сегодняшней «Правде»[275]. Пишу не по-французски, а по-русски, так как подобные «мысли о будущем» может иметь только такой русский человек, как Вы, а изложить их с такой логичной ясностью по плечу лишь великому мастеру слова и пера. Эта статья «дойдет».

Как «пехотинец» одного с Вами взвода, я могу лишь гордиться Вами, учиться у Вас и желать Вам сил и здоровья для написания еще таких же глубоких и горячих статей. Исполать Вам, наш дорогой Илья Григорьевич.

Ваш А.Игнатьев.

Впервые (с ошибкой в тексте) — ЭВ. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1612. Л.2.

114. А.А.Ахматова

<Из Ташкента в Москву;> 30 мая 1944

Дорогой Илья Григорьевич!

Вот те точные сведения, которые я не могла сообщить Вам вчера.

В начале 1942 г. майор Виктор Ефимович Ардов[276] работал во фронтовой газете Северо-Кавказского фронта, которым командовал генерал армии Петров[277], высоко ценивший Ардова как газетного работника. За свою работу Ардов был награжден орденом Красной Звезды. В то же время у Ардова были личные столкновения с редактором газеты полковником Березиным[278], который дал ПУР’у[279] чрезвычайно пристрастный отчет о деятельности Ардова.

Можно предполагать, что вследствие этого Ардов, вместо того чтобы получить назначение — (ему обещанное) во фронтовую эстраду, был назначен репортером дивизионной газеты, где продолжает прозябать и по сей день. Таким образом Виктор Ефимович лишен возможности работать в области тех жанров, в которой имеет определенную литературную репутацию.

В настоящее время Виктор Ефимович находится на Первом Прибалтийском фронте: командующий генерал Баграмян[280], начальник политуправления фронта генерал майор Дребендев. Полевая почта 01632-В.

Еще раз благодарю Вас за готовность сделать добро и за Ваше отношение ко мне

Анна Ахматова.

Впервые — Б.Фрезинский. Эренбург и Ахматова // Вопросы литературы 2002. №2. С.259. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1243. Л.2.

115. И.Л.Альтман

<Москва,> 8/VI <19>44

Дорогой мой Илья Григорьевич!

Я был несколько дней в отъезде — пришлось сразу просмотреть газеты за неделю. Праздник — читать Вас в «Правде» и в «Красной Звезде» — сразу несколько вещей. «Рим»[281] — превосходен. Но я был очень взволнован «Мыслями о будущем» («Правда» от 29 мая). Как будто Вы заглянули каждому из нас в душу. «Философия Отечественной войны». «Философия современной истории». Credo. И снова — пророчество. Не одержимый Иезекиль — о нет! Не обреченный Иеремия — о нет! а глаз честный и беспощадный и голос нашего сердца, взгляд в будущее, сила интеллекта (души, сердца, мозга).

И снова — апостольство. Не предтеча: Иоанн Креститель и не один из 12 последователей. И то, и другое. Апостольство, как приказ души, веление совести. Это и есть литература.

Аналогии с библией и евангелием были бы излишни, если б не аналог в современной литературе или философии. Не вижу сегодня этого человека в нашей литературе. Вы — единственный и неповторимый, с большим, вероятно, немного уставшим сердцем. С зарубками. Таким я Вас люблю навсегда.

(Простите. Нельзя в наши годы объясняться в любви. Но любовь сильнее лет. Моложе и старше лет.)

В «Мыслях» не только все понимаю и «принимаю». Это мое, наше, выстраданное, много раз обдуманное. В «Мыслях» много недосказанного. Но и сказанного — достаточно. Sapienti sat![282] «Мысли» — это не «козеръ»[283], а кровь. В том месте, где Вы касаетесь духовного нашего превосходства, объясняя «подступы» к войне, напоминаете: «…но наши юноши не мечтали о войне». Вы напоминаете о беседах в рабочих клубах или на студенческих вечеринках «лицо человека, увлеченного наукой или вдохновленного любовью, далекого от мыслей о крови».

Мне тяжело вспоминать, но Вам — сказать можно. Когда я говорил сыну, Володе: «Милый, ты слушаешь лекции по философии в Университете — это хорошо; ты много читаешь — это хорошо; но не этим тебе придется как солдату драться с фашистами, почаще — в тир, побольше гимнастики — идет война», он умно смотрел на меня, не возражал ни мне, ни Аре Еф<имовне>[284], но про себя, вероятно, думал: «Старомодный папа! Ему мерещится новая война. Он еще не остыл за 20 лет от гражданской…». Он воспитывал себя морально, идейно, интеллектуально… И я вспоминаю Ваши слова, обращенные к Володе и его товарищам и подругам — помните? — под утро 1 января 1941 г. в 4 часа, когда Вы и Любовь Михайловна, я и Ара Еф<имовна>, Вишневский и София Кас<ьяновна>[285] все откуда-то пришли, а дома у нас царила молодежь… удивленно спрашивала она Вас, Всеволода <Вишневского>, меня, и как далеки были от них слова о том, что война будет, что именно в 41 г. немцы нападут на нас. Вероятно, некоторые думали, что мы преувеличиваем опасность! Вы правы: «Мы не оказались застигнутыми врасплох», но наше юношество не оказалось достаточно подготовленным. И поэтому — много было лишних жертв. Хотя — некоторая неизбежность… Не мы нападали. Со светлой душой пошли наши юноши добровольцами — защищать свою землю. «Папа, — сказал Володя, — я не хуже тебя». Ему и товарищам было по 17 лет. На днях нашему Володе минуло (бы) 20 лет… Мы с Арой Ефимовной почти не говорим об этом (как с Ириной о Лапине). Рана. Невозможно. Антокольский написал «Сын»[286], сказал хорошо, честно. Но лучше еще помолчать немного… И за эти строки о юношах — земной поклон Вам. Мне казалось, вы коснулись теплой ладонью мягких волос сына: он любил, мыслил страдал (а сейчас ходит к нам чудесная девушка Наташа — она потеряла Володю и брата).

«Выросло ощущение личной ответственности, роли каждого и роли государства». Слава богу, что так. И финал: «Мы будем отважнее, чище, добрее, может быть, строже, но добрее»… И я вспоминаю 1-й день войны, наш обед с кавказцами, Ваши предсказания о войне и мой тост за Иосифа Виссарионовича, за победу и за дружбу, дружбу и честь наших людей. Многое, о чем мы говорили тогда в 1941 г., сбылось. Но откуда, дорогой мой Учитель, Вы узнали, что именно эти фразы (из «Мыслей») я написал 3 месяца назад товарищам, жене и именно об этом я говорю уже год? Вам не надо узнавать, что у меня — Вы знаете — что у Вас. И этого достаточно. Ваше сердце слушает и говорит, и Вы никогда не заглушаете его барабанным боем.

Самая большая награда Ваша — это не 1 мая[287], а то, что мы Вас очень любим. А любим потому, что чувствуем и понимаем. Хотим понимать и хотим Вас слушать, Ваше сердце и душу. Вы хороший человек, Илья Григорьевич! Верьте: это больше, чем «выдающийся, талантливый писатель». О Вас я не боюсь сказать редко произносимые 2 слова «Ессе homo!»[288]

Целую Вас

Иоганн.

Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.2563. Л.35–36.

116. Ю.Тувим

<Нью-Йорк, 24 июля 1944>

ТРИ ГОДА НАЗАД В САМЫЕ МРАЧНЫЕ ЧАСЫ ГЕРОИЧЕСКОЙ БИТВЫ СОВЕТСКОГО НАРОДА Я НАПРАВИЛ ВАМ И РУССКИМ ПИСАТЕЛЯМ СЛОВА ПОЛНЫЕ ВЕРЫ В ГРЯДУЩУЮ ПОБЕДУ НАД ТЕВТОНСКИМИ ВАРВАРАМИ[289] ТОЧКА СЕГОДНЯ В СВЕТЛЫЙ ЧАС ЕЕ ОСУЩЕСТВЛЕНИЯ КОГДА НЕУКРОТИМАЯ КРАСНАЯ АРМИЯ ПРИБЛИЖАЕТСЯ К САМОМУ СЕРДЦУ ПОЛЬШИ И НЕСЕТ СВОБОДУ МОЕМУ НАРОДУ Я РАЗДЕЛЯЮ С ВАМИ ОГРОМНУЮ РАДОСТЬ ОТТОГО ЧТО СПРАВЕДЛИВОСТЬ ОДЕРЖИВАЕТ ТРИУМФАЛЬНУЮ ПОБЕДУ НАД ЗЛОМ ТОЧКА ДРУЖЕСКИ ЮЛИАН ТУВИМ


Впервые по-русски в 1991 г. в коммент. к главе о Тувиме (ЛГЖ, 1, 616). Подлинник — собрание составителя. Ответ ИЭ от 31 июля 1944 см. П2, №285.

117. Л.Стоу

<Нью-Йорк,> 31 июля 1944

Дорогой друг Эренбург,

Мой товарищ Leigh White завтра уезжает в Москву, в качестве нового корреспондента Чикаго Дейли Ньюс. Это настоящий журналист, а также «verdadero»[290], бывший волонтером в Испании. Я хочу, чтобы Вы познакомились друг с другом. Я был бы очень рад, если бы мог вновь увидеть Вас в эти дни — в особенности для того, чтобы выпить за советских солдат в Варшаве — а вскоре в Jannenberg и еще дальше. То, что вы сделали — и продолжаете делать — действительно великолепно. Мне очень хочется увидеть праздничную Москву — но если я не смогу этого сделать завтра, то обещаю Вам возвратиться, чтобы сделать это когда-нибудь. Сейчас я работаю в T.S.F.[291], пытаясь показать правду, скрытую за сражениями. Я не могу уехать до осени — и поэтому, может быть, приеду, чтобы просто увидеть падение фашистов — но еще будет на что посмотреть. Меня попросили написать рецензию на Вашу последнюю книгу[292] — я ее напишу, как только прочту книгу — но я знаю, что рецензия будет хорошей.

Надеюсь, что у Вас все в порядке и у г-жи Эренбург также, и у маленького Bougi[293]. Если я буду в Париже (или Берлине) в октябре или ноябре, может быть, мы увидимся? Если это возможно, напишите мне сюда, прошу Вас — я Вас там буду искать, где бы то ни было. Как знать? Все возможно.

Я рекомендовал в Чикаго Ньюс. послать Leigh White, потому что он умный и много работал на Балканах. Он не из тех мальчиков-путешественников — Вам будет приятно с ним поговорить время от времени.

Уже давно у меня нет никаких вестей от Juanita[294], но я знаю, что она рядом с Карагандой — когда она сможет въехать в Москву, как Вы думаете? Если Вы можете что-нибудь сделать — даже отправить ей записку от меня, — я Вам буду вечно признателен, Эренбург. Мне грустно думать, что она далеко и совсем одна, — а моя привязанность к ней остается такой же сильной. Больше я не говорю — но Вы должны знать. Я думаю, что, может быть, Вы можете отправить ей записку. Я знаю, что это сделает ее очень счастливой, — а здесь я ничего не могу сделать.

Это лето отличается от <19>42 года, теперь мы видим конец этих монстров — т. е. можно начинать думать о завтра и начинать представлять себе его. Оно не будет простым — но оно должно быть более человечным и умным.

Мое почтение Вашей супруге — и мои наилучшие пожелания Вам и ей. А теперь Zhelaiu udachi! И Dosvydanya!

Леланд Стоу.

Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.2195. Л.1,2. Леланд Стоу (1899–1994) — американский корреспондент в СССР во время войны; ИЭ был дружен с ним, в 1942 г. они совершили совместную поездку на фронт в районе Ржева, о чем ИЭ рассказал в 10-й главе 5-й книги ЛГЖ

118. М.Мамуд

Одесса, 10 августа 1944

Дорогой тов. Эренбург!

Прочел Вашу статью в газете «Правда» за 7 число сего месяца — «Накануне»[295]. Меня это так тронуло, что я все время читал со слезами на глазах. Прошу Вас, если Вы будете писать об Одессе, напишите, какой кровавый ужас был в городе. 22 октября 1941 года был объявлен кровавый террор на семь дней, фашисты днем и ночью вешали по всему городу случайных встречных или насильственно изгнанных из домов людей, не разбирая национальности. В городе висели сотни трупов. В ноябре-декабре 1941 года и в январе 1942-го начали систематическое уничтожение еврейского населения. Часть людей согнали на артиллерийские склады, там их закрыли и подожгли. Других грузили в железнодорожные вагоны и обливали водой. Паровоз завозил вагоны в тупик, там люди замерзали по дороге из Одессы в местечки Яновка, Березовка и Доманевский район. Кто не в состоянии был ходить пешком, того по дороге убивали прикладами автоматов. Вообще, немцы, румыны, русские полицейские и немцы-колонисты замечали, если у кого хорошие вещи с собой или же хорошо одеты, то их убивали по дороге и забирали их вещи. Устраивали по дороге костры и бросали вместо дров живых людей, а фашисты стояли у этих костров с усмешкой, грелись. Так погибали сотни тысяч людей.

Я очень пострадал от этих проклятых фашистов и не знаю, дождусь ли я, но хотелось бы мне дожить и услышать, что фашистам предъявили суровый счет в Берлине за их злодеяния в Одессе.

Я три года был в эвакуации, недавно вернулся в родной город. Вещи и мебель в моей квартире разграбили, квартиру заняли. У меня два сына-офицера защищают родину, а я семь дней валялся в парадном, пока сосед не пожалел и не впустил меня в свою квартиру. Все это пустяки по сравнению с тем, что немцы делали, а потому нужно мстить, никакой пощады нельзя им давать.

С товарищеским приветом

М.Мамуд.

Одесса, ул.Карла Маркса, д. 85, кв.20.


Впервые — «Советские евреи пишут Илье Эренбургу. 1943–1966». Иерусалим, 1993. С.147–148. Подлинник — в архиве института «Яд-Вашем», Иерусалим.

119. Дениз Шаналь (Монробер)

Аниеси; 16 августа <1944>

Дорогой Tchort,

сегодня вечером — мир.

То не многое в крови, что передала мне бабушка[296], ликует во мне. Что касается меня, то я тоже довольна и сегодня вечером смотрела на танцы. Все жители пришли к мэрии и все моряки, и все рыбаки. И лучший юморист края очень развлекался у микрофона и смешил всех, высмеивая коммерсантов в пародии на рекламу, которую он разыгрывал, когда под пластинки танцевали одни женщины, а мужчины разучились, слишком давно не танцевали.

Я живу в маленьком порту под Сабль д’олоп, который находится под городом Ля Рошель.

Я привезла с собой мальчика, которому нужен йод, потому что он болел лимфогрануломатозом. Мы живем среди грохота взрывов, т. к. это сумасшедшая работа — разминировать берега. Все новые и новые мины обнаруживают, а в воскресенье в газете можно прочесть, что посмертно наградили медалями рабочих из отрядов разминирования.

Предателей-лавочников предают анафеме, на их лавках гудроном малюют откровенно все, что о них думают. Лодки называют «Тоскливая судьба», «Колыбель», «Пролетарий», «Игрушка волн».

Я все это тебе рассказываю, потому что ты увидел бы это сразу, если б оказался на моем месте.

Я получила твою телеграмму только на днях, т. к. почта в Аннеси работала неповоротливо, во всяком случае, я не получила ее в июле, когда уехала оттуда 10 числа. Я тебе благодарна.

Ребенок, о котором я говорила, — ему было 18 лет — внезапно умер 3 месяца спустя.

Ты знаешь также, что Робер Деснос не вернулся[297].

Я тебе пишу, потому что ты любишь получать письма с новостями.

Я думаю, что тебе не скучно все, что я пишу. Хотя я все та же ужасная мещанка. Вот уже несколько лет моя личная жизнь стоит многих усилий и <1 слово нрзб>, которые ты предсказывал раньше, они обрушились на мою голову.

У меня есть ребенок, который мое богатство и моя жизнь. Ты не представляешь себе, какую радость я испытала, когда примерно 8 месяцев назад я увидела твою хорошую фотокарточку в швейцарской газете, где она иллюстрировала хвалебную статью о «Падении Парижа».

Хотя ты презирал меня очень, надеюсь, в тебе еще достаточно дружеских чувств по отношению ко мне и ты ответишь на письмо открыточкой сам или — скажи Любе, Але[298] или Ирине (поцелуй их за меня) — написать мне.

Дениз Шаналь, 11, улица Реву, Аннеси.

До свиданья, Tchort, я очень дружески жму тебе руку

Дениз.

Впервые. Перевод И.И.Эренбург. Подлинник — собрание составителя.

Дениз Шаналь (урожд. Монробер, по первому браку — Лекаш; 1905–1975?) — французская актриса, парижская подруга ИЭ 1930-х годов, звавшая ИЭ по-русски чертом — видимо, узнав, что именно так он прозвал Пикассо; о Дениз ИЭ не раз писал в ЛГЖ (о встречах в 1930-е гг. ~ в 30 гл. 3-й кн. и 16 гл. 4-й кн., о встречах в 1946 и в 1950 гг. — в 11 и 22 гл. 6-й кн.). «Портрет» Дениз остался в черновиках ЛГЖ: «Я часто встречался с Дениз… она жила в мире, знакомом мне по „Стихам о канунах“: ненавидя существующий распорядок, она находила утешение в неистовстве искусства, в мечтах, в дереве и в облаке, в плотных деталях жизни; дружила с Десносом, работала в одном из левых театров, где было много фантазии и мало денег. Иногда она спрашивала, что я думаю о будущем искусства. Я не знал, что ответить» (7, 802–803 — коммент.). Образ одной из героинь «Падения Парижа» (Жаннет) ИЭ, по его собственному признанию, написал с Дениз.

120. П.Г.Тычина

<Из Киева в Москву;> 30/IX <19>44

Дорогой Илья Григорьевич!

Сразу же по получении от Вас первого письма — я послал в Ташкент т. Поляк Г.В. телеграфный вызов о срочном выезде ее на постоянную работу. Кроме того, т. Поляк Г.В. 16-го августа в почтовом пакете пошел вызов подкрепительный с подписями, на бланке, а также копия вызова пошла в ташкентскую милицию.

М.Лещинская на приеме у меня была. Я расспросил ее подробно обо всем.

Эда Халифман[299] — после нашей пригласительной телеграммы к ней — 25 сентября прислала нам ответ, в котором она выразила желание еще на год остаться в Москве.

И, наконец, относительно писем капитана Сегаля. 30 сентября мы его жену (учительницу) отозвали в распоряжение киевского горнаробраза.

Это я уже второе письмо пишу Вам, Илья Григорьевич, первое — пролежало у меня недельки полторы без движения: ждал я т. Ильского — да так и не дождался, хотя и обещал он, что зайдет, а мне почему-то хотелось именно «через руки» передать Вам письмо, а не по почте.

Як приiедете до Киева — будь ласка, не минайте моеi хати (Чудиновського №5, кв.7, тел 4-32-6)

Всього доброго

П.Тичина.

Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.2249. Л.1. Поэт П.Г.Тычина в 1943–1948 гг. был министром просвещения Украины; по проблемам преподавателей-евреев, возвращавшихся на Украину из эвакуации, ИЭ обращался к Тычине.

121. И.Л.Альтман

<Из действующей армии в Москву,> 30/IX <19>44

Дорогие Илья Григорьевич и Любовь Михайловна!

Поздравляю вас с новосельем и желаю большего счастья, чем Вы имели в доме 17/19[300]. Вы заслужили это настоящее (и не только квартирное) счастье.

С радостью прочел статью «Тому порукой наш народ»[301]. Это — программа, это — платформа. Лозунг. За это еще будем драться. Мы все подписываемся под статьей, так же как под статьями «Париж» и «Сестра Словакия»[302]. Я вижу в них кровь благородного сердца.

Вчера в гвардейской части на собрании читали эту статью. Я сказал несколько слов о Вас, И.Г., Вас так любят и чтят, что иногда даже неловко становится отвечать на вопрос: «А вы видели когда-нибудь Эренбурга? Какой он из себя? Гордый? Простой?». Обычно отвечаешь: «видел его как-то», т. к. уже раза два в глазах людей заметил (плохо спрятанное) недоверие, когда сказал: «Знаком». Смешно про это так. Это похоже на то, что если б воскрес какой-нибудь Петр или Павел и сказал: «Я лично знал Иисуса и участвовал в небезызвестной трапезе, на той самой „тайной вечере“»… Я уже говорил Вам как-то, что Вы давно окутаны мифологией (года два). Это первый (и, к сожалению, самый беспощадный!) признак почитания, которым Вы пользуетесь. Вы — конкретны, но конкретны как лозунг, как сказка. Плоть исчезает все более и более. Обидно, что люди «препарируют» хороших людей (с их жизнью, с Бузу[303], с их любимым вином и сыром), превращая их в святых. Но такова, очевидно, логика массового почитания. Вы вошли в сонм святых и этого-то невзлюбили братья-писатели (но по другим, мелким причинам). Где-то на завалинках, в колхозе идет безрукий бригадир Иванов — кавалер орденов «Славы» и, мечтательно глядя на закат, говорит, закуривая козьеножку: помню, как читали мы перед атакой статью «товарища Эренбурга»…

В этом — больше чем радость «знаменитости». В этом счастье самой жизни. Сражаться вместе с народом — за жизнь, за детей, за будущее.

У нас все хорошо. Можете судить по сводкам. Надеюсь, что пока письмо дойдет до Москвы, мы очистим последний вершок нашей земли от немцев. Осталось немного. Норд-вест доносит соленый запах моря.

Пора уж! пора нам кончать! устал народ, много работает, терпит, заждались бабы своих мужей, матери — сыновей.

Надеюсь, что Новый год встретим в преддверии мира (хотя бы в Европе). Но надо смотреть дальше (Азия). В этом — источник силы.

А немец-сука сопротивляется. Издыхает, а сопротивляется. И каждый новый метр к Западу это — кровь, кровь и кровь.

Будьте здоровы и счастливы, дорогие.

Целую

Иоганн.

P.S. Мне писали, что Ирина собирается к нам, но ее здесь нет. Где она?

И.А.

Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.2453. Л.8–9.

122. К.А.Федин

<Москва;> 2 ноября 1944

Дорогой Илья Григорьевич, я надеялся Вас увидеть на вечере памяти Афиногенова[304] и поговорить по поводу присланных мне от Вашего имени материалов для «Черной книги».

Опросы трех пострадавших — Фрайберга, Вайнберг и Поврозника[305] — содержат сами по себе ужасающие факты и, на мой взгляд, не требуют каких-либо добавлений. Я убежден, что вообще не следует документы, имеющие значение первоисточников, комментировать литературными узорами. Лично я не мог бы найти такого тона, который усилил бы рассказанное самими жертвами Собибура. В наших газетах чересчур много <места> уделяется междометиям и восклицательным знакам, а такой стиль порождает только сомнения в достаточности, в убедительности фактов, давших повод для восклицаний. Названные опросы, если они дойдут до читателя в неразжиженном комментариями виде, произведут сильное впечатление. У них, пожалуй, только один недостаток: все они написаны рукой следователя, нивелированным языком, и нет разницы между речью 16-летнего мальчика и — мужчины 33-х лет. Но дело тут, конечно, не в стилистике.

Что касается тетради Печерского под названием «Тайна Собоборовского лагеря», то попытка автора передать факты «беллетристически» лишила их документальности: трудно установить, в каком месте здесь кончается факт и начинается домысел, что именно автор рисует как свидетель и что явилось результатом его усилий написать нечто «художественное».

Использовать эту тетрадь мне представляется невозможным, если речь идет не о беллетристике, а о таком предприятии, как «Черная книга», в которую — на мой взгляд — могут войти только документы.

Крепко жму руку и желаю всего доброго. И — до свиданья, которое должно же когда-нибудь состояться, надеюсь — еще до окончания войны[306].

Ваш Конст. Федин

Впервые. Подлинник — собрание составителя. С писателем Константином Александровичем Фединым (1892–1977) ИЭ был знаком с 1920-х гг.; ИЭ привлек Федина к участию в работе над «Черной книгой», посвященной уничтожению гитлеровцами еврейского населения СССР.

123. С.К.Апт

<Москва,> 16 ноября <19>44

Дорогой Илья Григорьевич!

Благодарен Вам очень за Ваше письмо по поводу моих сонетов и за книжку стихов, которую Вы мне прислали.

Я покинул Томск и переехал сюда две недели тому назад. Вчера вечером я был в числе Ваших слушателей в Доме Союзов[307]. Пытался передать Вам записку, по, кажется, неудачно.

Меня обрадовала Ваша готовность посодействовать мне в напечатании моих опусов. У меня есть немало прозы, и я бы с удовольствием принес это Вам. Мне кажется, это подойдет для печати.

Если будут настроение и время, пожалуйста, известите меня по адресу: Москва 6, Каляевская, 5, кв. 105.

Большое спасибо

С приветом

С.Апт.

Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1223. Л.1. Соломон Константинович Апт (р. 1921) — переводчик и литературовед; в 1947 г. закончил филологический факультет МГУ; 4 июня 1958 г. Апт писал ИЭ: «Лет пятнадцать назад я докучал Вам своими сонетами. Мне и сейчас приятно вспомнить Ваше письмо, являвшееся доброжелательным ответом на эту докуку. Вся Ваша деятельность всегда внушала мне признательность и уважение… Я стал переводчиком стихов и прозы. Сейчас перевожу „Доктора Фаустуса“ Томаса Манна, а переводил уже Аристофана, Катулла, Генриха Манна, Брехта, Фейхтвангера и других…» (Л.2).

124. Е.А.Долматовский

Действующая армия, 21/XI <1944>

Дорогой Илья Григорьевич, спасибо за книгу[308]. Я прочел ее снова, всю вместе — и захотелось писать Вам после каждой книги, соответствовавшей моему поколению. Но я знаю, что вам сейчас ни к чему слова, и просто говорю Вам — спасибо. После книг о Сафонове[309], о других, я писал Вам тоже, но потом клал себе в ящик письма, как дневник. Мне кажется, что в тех книгах Вы писали о нас, а теперь написали для нас. Вы гораздо старше, чем хотели бы и Вы и я, но это и есть Ваша молодость. «Падение Парижа» вызывает лишь одну параллель — мы никогда не будем Францией, хотя нам пришлось перенести очень много горя. Если бы я просто продиктовал стенографистке прошлый свой год подробно, получилась бы книга. Но сейчас я сражаюсь за счастливый конец, когда добьюсь его, тогда напишу.

Маленький несчастный Крикун[310] был у Вас, говорит, что рассказывал обо мне. Не знаю, что он рассказывал, но самого главного он не знает — я пишу стихи все время, кажется наконец оправился от прошлогоднего удара[311]. Мне кажется, что я — певец, долгое время ходивший охрипшим. Теперь голос ко мне вернулся. Когда приеду в Москву, замучаю Вас стихами.

Крепко жму Вашу руку

Евг.Долматовский.

Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1522. Л.4.

125. А.М.Коллонтай

Стокгольм, 25 ноября 1944

Дорогой товарищ Эренбург, самое теплое спасибо Вам за Вашу память обо мне и за книжечку «Война», которая дает возможность еще раз перечитать Ваши интересные мысли и картины о пережитых годах Отечественной войны. Очень хотела бы Вас повидать. Найду Вас, как только прямые самолеты начнут регулярно летать из Стокгольма в Москву. Все Ваши книги с большим интересом читаются в Швеции, и Ваше имя близко всем северным народам. Самый теплый Вам привет и пожелания успехов в работе.

А.Коллонтай.

Впервые — Всемирное слово. 2002. №15. С.31. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1698. Л.2.

126. К.А.Уманский

Мехико <в Москву>; 28/ХI<19>44

Дорогой Илья Григорьевич.

Рад возможности представить Вам нашего искреннего друга и, бесспорно, самого выдающегося прогрессивного лидера Мексики Нарциссо Бассольса[312]. Не сомневаюсь, что беседы с ним на латино-американские, испанские, европейские и прочие темы доставят Вам то же истинное удовольствие, какое они означали для меня за год с лишним пребывания на очаровательной родине Вашего Хулио Хуренито. Излишне говорить, что г.Бассольс, как и все передовые люди Мексики и полушария, является Вашим восторженным поклонником и я знаю, что Вы очень легко найдете с ним общий язык.

Г.Бассольс расскажет Вам о моей здешней работе, не легкой, но небезуспешной. От себя добавлю, что пережитое мною горе меня основательно подкосила, P.M.[313] — инвалид, и состояние наше намного хуже, чем в тот день, когда я с Вами прощался. Как всегда, Вы были умницей и дали мне некоторые правильные советы, которых я — увы — не послушался.

Недавно узнал, что, не спросив меня, нью-йоркское представительство «Литературного Агентства» продало здешнему изд<ательст>ву «Либро Либре» права на издание «Падения Парижа» на испанском языке для всей Лат. Америки. Это — непростительная глупость. Литературное качество перевода и оформление будут в порядке, но это — возьмите себя в руки! — изд-во здешних «антифашистских» фрицев (Людвиг Рейн, Э.Э.Киш и пр.), которые ведут себя отвратительно, считают чтение Ваших статей криминалом и издают Вашу книгу в порядке лицемернейшего камуфляжа. Это препротивная банда, к которой из пишущих на немецком языке писателей не принадлежит лишь Ваш и наш добрый друг Анна Зегерс. За солидарность с Вашей линией по отношению к фрицам и их будущему она предана остракизму со стороны Реннов и других «антифашистов». Невероятно досадно, что именно эти люди издадут Вашу книгу, но сделано это было за моей спиной, т. к. Ренны знали, что, узнав, я сорву это дело вовремя. А теперь уже поздно.

На днях будет оказия написать Вам подробно. Спасибо за Ваши приветы, за книги, за все, дорогой И.Г.

Целую Вас, Л.М., Бузу

Ваш К.Уманский.

Полностью впервые; цитировалось в 13-й главе 5-й книги ЛГЖ и в комментариях к ней. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.2256. Л.6. На бланке посольства СССР в Мексике.

Константин Александрович Уманский (1902–1945, погиб в авиакатастрофе) — дипломат; ему посвящена 13-я глава 5-й книги ЛГЖ.

127. Р.Л.Кармен

<Из действующей армии, 6/XII 1944>

Дорогой Илья Григорьевич!

Несколько дней провел в Москве после четырехмесячного пребывания на фронте, и хотя очень хотел повидаться с Вами — не смог. С утра до ночи мотался по городу.

Самое радостное событие, совпавшее с моим приездом в Москву, произошло в «Известиях». Помню, как Вы возмущались хамским отношением ко мне Ровинского[314], и вот спешу Вам сообщить, что сразу все изменилось и я уже, не успев приехать на фронт, начал получать телеграммы редакции с требованием писать.

Это очень приятно.

И еще одно событие: вчера мне вручили орден Красного Знамени, которым меня наградил Воен<ный> Совет нашего фронта.

Пока тишина… Вот мы сидим с Женей Долматовским, вспоминаем далекую Москву, решили Вам написать.

Сердечный привет Любовь Михайловне. Очень был бы рад получить от Вас несколько строк (пол<евая> почта 48251).

Будьте здоровы. Крепко жму Вашу руку

Ваш Р.Кармен.

Впервые. Подлинник ФЭ. Ед.хр.1657. Л.1.

128. Е.А.Долматовский

<Из действующей армии;> 6/XII <19>44

Дорогой Илья Григорьевич,

представьте себе добропорядочную квартиру колбасника[315], скучную стрельбу зениток, абсолютно счастливого Кармена и еще более абсолютно мрачного Долматовского. Мы все-таки сходимся на одном — на неотвязной тоске по родине и на необходимости 3 раза в день ездить на виллисе в столовую.

От этой самой тоски я лечусь стихами, кажется, дней через 10 закончу книгу[316] и, может быть, удастся самому отвезти ее в Москву. Кое-что из этой книги Вы уже знаете, сейчас идет новая волна.

Давайте условимся так — я приезжаю, встречаю новый год в длинных брюках и с галстуком (символ 45 года), а потом мы с Вами едем сюда — ведь ехать Вам будет надо именно сюда!

Завтра у нас банкет по поводу Римки[317]. Водки не достали, одно шампанское и перловая крупа. То-то весело будет.

Любовь Михайловне и Ирине передайте наши поклоны. Да, приехал инфант Безыменский[318]. Сегодня рассказывал о Москве и о Вас.

Крепко жму Вашу руку. Надеюсь на скорую встречу — так или иначе.

Ваш Евг. Долматовский.

Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1657. Л.2.

129. С.С.Наровчатов

<Из действующей армии в Москву;> 7/XII <19>44

Дорогой Илья Григорьевич!

С тех пор, как я уехал из Москвы, я сменил много стран, дорог и наречий. Эстонский поход я начал у стен старого университетского города и окончил на берегах Рижского залива. Потом я прошел через Неман, где толмачем мне служили то Райнис, то Гира, то Купала, то Мицкевич[319]. Сейчас я в стране, к которой многие относятся с предубеждением, возникшим еще во времена Паскевича и Каткова[320]. Однако то, что произошло и происходит в Польше, возбуждает к ее народу совершенно иное отношение, чем то, которому учила нас скверная традиция. Это народ мятущийся, смелый и вольнолюбивый до фанатичности. В польском характере, действительно, много женского, но эта женщина на баррикадах похожа была на Жанну д’Арк на костре. По контрасту с эстонцами — народа хуторян, без истории и самолюбия — поляки вызывали во мне хорошие чувства, хотя и не могу скинуть со счетов их извечные недостатки. Но как бы то ни было, это недостатки близкого человека, т. к. китайская стена взаимного недоверия разрушается все основательнее с каждым днем войны. Здесь сейчас у всех на памяти Варшавское восстание, отрывочные сведения о котором промелькнули и в наших газетах. Это одна из самых больших трагедий этой войны и она еще найдет своего поэта. Восстание было поголовным — ткачи и богословы, наборщики и адвокаты, слесаря и студенты бились рука об руку. Женщины и дети шли с гранатами на танки. Из канализационных катакомб вышли евреи, полтора года спасавшиеся там после гибели гетто в 43 г., и встали на баррикады рядом с поляками. Немцы повели правильную осаду города с крепостной артиллерией, танками и авиацией. Исход Вам известен — лондонцы[321] капитулировали, людовы[322] и коммунисты отдельными группами перешли на этот берег реки. Сейчас Варшава, по словам очевидцев, пустует. Старое място, которое для варшавян то же, что Кремль для москвичей, — сметено с лица земли. Разрушен Бельведер и дворец Радзивиллов. О восстании в гетто, о котором мельком упомянул, можно тоже рассказывать без конца. Полтора месяца продолжалась эта отчаянная борьба, где не было побежденных, а были лишь убитые. Оставшаяся в живых часть населения ушла в канализационные катакомбы, где заранее были созданы необходимые запасы. Там они скрывались полтора года и вышли из них лишь для того, чтобы погибнуть на баррикадах. Я не знаю, интересно ли Вам то, что я сейчас рассказываю, — скорее всего все это Вам уже известно и в значительно полной мере, чем даже мне — полуочевидцу. Польская интеллигенция, с которой приходится сталкиваться, националистически настроена, но это национализм ущемленных, а не национализм завоевателей; между этими двумя разновидностями одного понятия, на мой взгляд, существует разница. Насколько античеловечен и отвратительней последний, настолько понятен, хоть и тоже мало приемлем для меня первый. Они чаще нас склонны обращаться к прошлому — тени Пястов и Ягеллонов[323] они ощущают живее, чем мы своих пращуров — видимо, они долгое время служили им единственной поддержкой. Приверженность к исторической мишуре иногда бывает наивна до ребячества, иногда же будит раздражение — так глядишь на женщину, которая рядится в старинное платье, думая, что это ей к лицу. Язык я понимаю сравнительно хорошо, когда-то я изучал старославянский и это облегчает понимание всех братских наречий. Читаю сейчас в подлиннике Словацкого — право, хороший поэт, а я его, к стыду своему, первый раз раскрываю, даже не знаю, переводился ли он когда-нибудь у нас.

Нашу литературу они знают довольно хорошо. На Маяковском здесь воспитано почти все новое поколение поэтов. Видел я здесь и Ваши книги — в 1928 году было издано полное собрание Ваших сочинений[324], переиздавалось оно и после. Второй раз я встретил Ваше имя в запретительном списке, составленном немцами для библиотек. Перед Вами — Дюамель[325], после Вас — Франс[326]. Я заканчиваю свое письмо. Оно получилось громоздким, но мне хотелось поделиться с Вами виденным и слышанным. Я редко пишу письма, да и не всякому адресату интересно то, о чем я говорил в этом письме. Вам оно тоже может быть нелюбопытно, но по другой причине — вероятно все это уже Вам известно. Так или иначе, не судите меня за длинноты. В остальном — я жив, здоров, работаю по-прежнему в газете, пишу стихи. Посылаю Вам из последнего — Письмо о восьми землях и три стиха из славянского цикла. Если Вы их одобрите и у Вас найдется время — передайте их в один из московских журналов, я буду Вам сердечно обязан[327]. Но во всех случаях — напишите мне. Дайте оценку стихам, скажите, что Вы о них думаете. Невдалеке от меня находится Д.Кауфман[328], которого Вы, верно, помните. Он тоже продолжает писать. То, что он присылал мне в письмах — более чем хорошо. Это один из тех, которые будут делать настоящую поэзию после войны.

Буду ждать Вашего письма.

Счастья вам и здоровья!

Ваш Сергей Наровчатов.

Мой адрес: полевая почта 57872-А.


Впервые — ВЛ, 1993, №1. С.276–278. Публикация Б.Фрезинского. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1957. Л.1–2. Сергей Сергеевич Наровчатов (1919–1981) — поэт, автор воспоминаний об ИЭ, который писал Наровчатову в ответ на это письмо: «Наспех среди газетных дел хочу Вас поблагодарить за Ваше исключительно интересное письмо. Спасибо и за хорошие стихи. Я пересылаю их в „Новый мир“» (Новый мир, 1983, №5. С.193).

130. Г.С.Померанц

<Действующая армия; конец 1944 г.>

Уважаемый товарищ Эренбург!

В одной из Ваших статей я нашел мысль о том, что нужно было испытание войны, чтобы сталинская конституция обнаружила все свое значение. Это позволило мне надеяться, что Вы разделите мои взгляды, которые я мог сформулировать благодаря временной праздности в Ч.Л.Р после экскурсии в «логово зверя». Если Вы захотите ответить, оставляю московский адрес тети, с которой переписываюсь — ул.25 Октября (Никольская), 8, кв.240, С.С.Письменной. Полевая почта моей старой части 28204, но возможно, что мой пост в батальоне занят.

Ваш Г.Померанц.

Война приближается к концу. Уместно поставить вопрос, что нового она принесла для развития советского строя. Ибо сила и действенность советского строя сказалась как раз в том, что он сумел ответить чем-то новым на вопросы, резко поставленные ростом фашистской опасности (и этот ответ убил ее).

Нам кажется, что в период войны определилась наконец общественная надстройка социализма, расстановка новых классовых сил, возникших в результате политических и экономических переворотов в нашей стране.

Тов. Сталин еще до войны говорил о том, что у нас возникли новый рабочий класс, новое крестьянство, новая интеллигенция. Но эти новые силы находились еще в становлении. Неясность контуров особенно остро ощущалась мастерами искусств. Не видя вокруг себя резко определившихся пластических черт, они не могли создать тех титанических воплощений, которых требовало нуждавшееся в этом общество. Довоенные годы не создали ничего равного хотя бы напечатанным уже отрывкам из романа Шолохова «Они сражались за родину», в которых выведены, очевидно, только второстепенные персонажи будущего замечательного произведения.

Но если в надстройке социалистического общества объективно не было законченности, то общественное сознание, в свою очередь, отстало от жизни. Революция — период великой инициативы масс, когда каждая кухарка могла возвыситься до управления государством, — породила взгляд, что и возникшее новое общество, не имея угнетательских классов, не будет иметь также общественной иерархии, что народ может почти непосредственно собой управлять, импровизируя руководителей, когда это бывает нужно. Сравнительно недавно М.И.Калинин[329] столкнулся с предрассудком одного комсомольского работника, сожалевшего, что «не все комсомольцы вожаки». Достаточно, указал т. Калинин, если будет 1–2 вожака, а остальные им доверяют и следуют за ними. Все не смогут быть вожаками (этот призыв, однако, имел революционизирующее значение, был истиной в 1919 г., но не для 1944!).

Практические мероприятия партии и правительства систематически разрушали устарелый предрассудок, настойчиво выделяли из общей массы наиболее способных вожаков. Так появились «знатные люди» города и деревни. Это был уже материал, из которого можно было лепить руководителей, хотя еще не они сами (так! — Б.Ф.). Самородки обогатили собой советскую интеллигенцию, в которую они явочным путем вступили, но зато еще больше испестрили ее, прививая с собой много обреченных на ломку привычек и навыков.

Наступил период, когда дальнейший качественный рост советского руководящего слоя, советской интеллигенции стал невозможен без известного сужения тех дверей, которые вели в нее (когда даже малоспособные люди, с помощью государственных стипендий, могли докорабкиваться до диплома и «чистой» профессии). Важнейшими мероприятиями в этом отношении были введение воинских званий в армии и оплата за высшее обучение (вместе с сужением стипендий).

Чтобы наши руководители во всех областях управления, производства, знания, культуры — поднялись на высоту всех современных требований, надо было создать слой руководителей, обладающий известными традициями и преемственностью. Известно, что с детства усвоенные начатки культуры и знания помогают достигнуть вершины их. Для средних людей — это половина дороги. Необходимо было поднять руководящий слой социал<истического> общества до вершины современной культуры, не дожидаясь, пока медленное, несмотря на всю стремительность наших темпов, общее развитие народа поспеет туда же. Иначе мы были бы побеждены в прикладных областях знания и культуры, имеющих военное значение.

Перед войной подобный поворот только намечался, и были факторы, действовавшие в противоположном направлении.

Но вот началась война. На место неуловимого, ускользавшего от ударов, трудно искоренимого врага, какими были вредители, и отвлеченных, не всеми понятных врагов, как недисциплинированность и беспечность, встал очевидный, угрожающий и ненавистный каждому враг. Морально-политическое единство советского народа еще больше окрепло. Дело государства стало больше чем когда-нибудь делом народа.

Затем суровые уроки войны произвели серьезный отбор среди наших руководителей, горловых, живших прошлой славой, и выдвинуть на их место действительно талантливых огневых[330]. А огневы, став во главе наспех обученных полков, сумели отбить те области, которые горловы не смогли даже защитить, командуя кадровыми солдатами.

Немцы, хвалившиеся, что их искусство и техника способны творить чудеса, были побиты в первую очередь качеством, а затем уже количеством техники прежде искусством стратегии и тактики, а затем уже энергией удара многомиллионных масс, развязанной этим искусством. Количественный перевес решил дело во Франции, но под Москвой и Сталинградом его не было. Решающим здесь был технический и особенно организационный гений, создавший катюшу и 34-ку[331], план битвы и его осуществление.

Советские интеллигенты, одетые в мундиры, сумели в самом искусстве войны победить потомственных немецких мастеров. Этим они заслужили офицерские и генеральские погоны. И глубоко не случайно т. Сталин говорил о руководящей помощи интеллигенции народу. Заслуженный авторитет и признание интеллигенции народом, как своего руководящего слоя, был внешне выражен введением различных знаков, отражающих общественную иерархию, и в невоенных областях государственного строительства. Т. о., руководящий слой нашего общества превращается в слой руководителей, связанных ежели не всегда честью мундира, то зато возникшей уже в жизни поговоркой «образование не позволяет», аналогичной noblesse oblige[332].

На заре большевизма сложилась обстановка, которую Ленин охарактеризовал так: чем уже будет круг руководителей-подпольщиков, тем шире будет масса, которую они за собой поведут (нужна цитата). В современной исторической обстановке существует сходное противоречие. Чем выше мы подымем над народом вышедшего из него офицера, интеллигента, учителя, тем быстрее он сумеет стать достойным своего положения, и тем быстрее наш народ, имея перед собой живой пример и правильно направляемый, сам приблизится к его уровню и в конечном счете подымется до него. Именно таким путем, через диалектический спор, через развитие сохраняющихся при социализме противоречий между физическим и умственным трудом, городом и деревней — эти противоречия будут устранены, и мы придем к коммунистическому обществу.

Осталось сделать бесконечно много, но перспектива ясна, и она вдохновляет советских людей.

Гв<ардии> м<ладший> л<ейтенант> Г.Померанц.


Впервые — Б.Фрезинский. Как это было // ВЛ, 1995, №5. С.ЗЗЗ-335. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.2060. Л.1–4. Григорий Соломонович Померанц (р. 1918) — литератор; в его книге «Записки гадкого утенка» говорится, что именно рост армейского антисемитизма, травмировавший автора, послужил толчком к написанию статьи и письма к ИЭ: «Править должны те, кто возвышается над национальными предрассудками… Я горел своей идеей просвещенной и просвещающей диктатуры и написал в этом духе целый трактат, который непременно нужно было кому-нибудь послать, хоть на деревню дедушке. Подходящим адресатом показался Эренбург… Эренбург не ответил на мое письмо».

1945

131. И.М.Меттер

<Из Ленинграда в Москву;> 7 января 1945

Многоуважаемый Илья Григорьевич!

Я рискую обратиться к Вам с назойливой просьбой, несмотря на то что Вы крайне загружены работой.

Наверное, Вы помните, что когда-то — давно, давно, до войны — Вами было обронено чрезвычайно для меня значительное слово о моей книжечке «Разлука»[333].

Может быть, это и не повод для обращения к Вам. Настоящий повод заключается в следующем: нет в Советском Союзе писателя, мнение которого было бы для меня дороже, чем Ваше[334].

Если бы Вы смогли найти время для того, чтобы прочитать два моих рассказа и написать мне хотя бы открытку о них, я был бы бесконечно Вам благодарен.

Ради бога простите меня за беспокойство

Ваш И. Меттер.

Рассказы отправляю заказной бандеролью


Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1910. Л1. Израиль Моисеевич Меттер (1909–1996) — прозаик.

132. А.И.Безыменский

<Из действующей армии в Москву;> 9/1 1945

Дорогой Илья Григорьевич!

Я не извиняюсь в том, что только сегодня пишу Вам, хотя Ваша статья[335] напечатана еще 30-го декабря. Вы сами будете рады узнать, что эти дни наполнены у нас такой деятельностью, которая исключает возможность сесть за стол во имя письма… даже письма Эренбургу.

От всего сердца благодарю Вас за статью! Мало того, что ее командующий дважды читал вслух (до ее напечатания), решая с Военным советом, когда и как, поместить. Статью прочитали во всех экипажах и частях, на всех партийных собраниях, о ней и сейчас не перестают говорить.

Мало того, прочитав Вашу статью, десятки офицеров и бойцов стали выписываться из госпиталей, удирать из домов отдыха. Я четырежды присутствовал при том, как тот или иной офицер докладывал своему командиру, по какой причине он вернулся до срока:

— Сам Эренбург написал нам «в добрый час, герои» — значит скоро пойдем. Уж он-то зря не напишет, уж мы-то понимаем, что к чему, образованные…

Ваша статья явилась для танковых двигателей и для людских сердец аккумулятором чудовищной силы. Слава Вам, золотой наш боец и товарищ!

До Берлина — пятьсот километров и еще два шага. Победа может оказаться в меньшем количестве километров, но эти «два шага» надо для нес обязательно сделать. Бензину хватит, силы тоже.

Танкисты не подведут!

Обнимаю Вас

А. Безыменский.

Любови Михайловне — миллион приветов.


Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1265. Л.2–3.

133. А.А.Исбах

<Из действующей армии в Москву;> 24/I 1945

Дорогой Илья Григорьевич!

Огромное Вам спасибо за книгу и привет. У нас сейчас дни самые горячие. Пришлось уже побывать в ряде немецких городов и сел. И здесь, на походе, на привалах очень часто вспоминаем Вас с офицерами и солдатами. Особенно здесь! На днях у меня произошла знаменательная встреча с группой французских солдат, которых мы освободили из немецкого плена. Были здесь солдаты из Парижа, Марселя, Бордо… Они были счастливы, услышав французскую речь из уст русского офицера. Поговорили мы с ними о многом. Был среди них и один еврей-француз, парижанин. Будучи в Москве, зайду к Вам и подробно обо всем расскажу. Записные книжки и дневники все пахнут. Сейчас очень много оперативной работы. А сколько нужно будет написать после войны!..

Еще раз шлю самые искренние приветы и крепко, крепко жму Вашу руку.

Ваш А.Исбах.

Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1628. Л.5.

134. Правление Ленинградской организации Союза советских писателей

Ленинград; 6 февраля 1945

Дорогой Илья Григорьевич!

Приглашаем Вас в Ленинград. Ленинградцы знают Вас и любят, и в эти дни, когда город полон радостного труда, полон массового творчества, ибо мы восстанавливаем Ленинград, делая его еще величественнее, могущественнее и краше, чем тот, каким его знали, — в эти дни нам особенно хотелось бы видеть Вас у себя.

Мы покажем Вам наших людей, которые столь же страстно и героически восстанавливают город, как героически они под его стенами дрались; Вы увидите плоды всего только годичного послеблокадного труда ленинградцев, — но их надо видеть.

Мы же, со своей стороны, хотим встретиться с Вами в своем писательском доме и поговорить с Вами по-писательски.

Необходим будет и ряд Ваших публичных вечеров, на что Вы, мы не сомневаемся, дадите согласие.

Итак, ждем Вашей телеграммы, заблаговременной, чтобы был срок на организационную сторону дела. Если бы Вас устроил конец февраля — март — было бы отлично.

Правление ЛО ССП А.Прокофьев, М.Комиссарова, Вл.Орлов, В.Саянов, Ив. Кратт

Ольга Форш

А.Ахматова

парторг П.Журба


Впервые — Б.Фрезинский. Эренбург и Ахматова // ВЛ, 2002, №2. С.281. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.3159. Л.2. Написано на бланке ЛО ССП. Письмо подписали писатели Александр Андреевич Прокофьев (1890–1971), Мария Ивановна Комиссарова (1904–1988), Владимир Николаевич Орлов (1908–1985), Виссарион Михайлович Саянов (1903–1959), Иван Федорович Кратт (1899–1950), Ольга Дмитриевна Форш (1873–1961), Павел Журба (1895–1976). Побывать в Ленинграде до апреля 1945 г. ИЭ не смог, а после дезавуирующей его работу статьи «Правды» (14 апреля 1945) приглашение ему возобновлено не было.

135. С.П.Гудзенко

<Из Будапешта в Москву;> 24/И 1945

Дорогой Илья Григорьевич!

Вот уже четвертый месяц я на 2-ом Украинском. Был в Румынии и через Трансильванию проехал к Будапешту. Под Будапештом с начала боев. В город входили поквартально, узнавая его по частям, а сейчас, вот уже парку недель, стал будапештским аборигеном. На Дунае сейчас весна, лед весь растаял и между Будой и Пештом ходят катера и моторные баркасы. Все это пейзажи, но я здесь становлюсь лириком (правда, пока в стихах этого еще нет). Я задержался здесь во фронтовой газете. Пишу все, и даже юмор. Выходит пока плохо, но уехавшего в отпуск Ивана Молчанова[336] заменить не очень трудно.

Илья Григорьевич, посылаю Вам 5 стихотворений — печатных и непечатных[337]. Пишу вообще много, записные книжки полны[338], но что из этого получится, бог знает. Простите, что беспокою Вас своими письмами. Если что из стихов можно напечатать, будет хорошо. Может, в «Лит<ературной> газете» или где-нибудь в журнале[339]. А то я сейчас стал провинциальным поэтом — ведь живу в Будапеште и до всех редакций далеко. Если будет время, отпишите мне — о себе, о стихах, о Москве.

Жму Вашу руку

Семен Гудзенко.

P.S. Большой привет Любови Михайловне и всему Вашему дому.

Адрес мой пока такой: Полевая почта 92861 — П.

В стихах черными даны печатные варианты. Я ведь обучен цензурой с первого стиха.


Впервые — ВЛ.1993, №1. С.274–275. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1479. Л.2

136. И.Эйхенбаум

Действующая армия, 3 марта 1945

Многоуважаемый Илья Григорьевич.

Поздравляю Вас от себя и от имени летчиков полка «Нормандия» с наградой — орденом Почетного легиона[340]. Мы все рады, сознавая особенно Вашу заслугу в деле освобождения двух великих народов России и Франции.

Мы знаем Вашу любовь и внимание к французскому народу и гордимся Вашими усилиями и помощью в восстановлении Франции после фашистской заразы.

Желаем Вам искренне, сердечные, наилучшие пожелания.

С боевым приветом

лейтенант Эйхенбаум И.

Впервые — ЭВ. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.2461. Л.292.

Игорь Эйхенбаум — французский летчик из полка «Нормандия-Неман», сражавшегося с немцами на территории СССР; племянник Б.М.Эйхенбаума.

137. С.А.Лозовский

<Москва;> 5 марта 1945

Дорогой Илья Григорьевич!

Я просмотрел материал для «Черной книги» под Вашей редакцией и материал, направленный для «Черной книги» Антифашистским Еврейским Комитетом.

Кроме того, я поручил комиссии в составе 5 человек тщательно перечитать все материалы и дать свое заключение. Заключение комиссии я Вам посылаю и хочу со своей стороны сделать несколько замечаний.

То, что обработано нашими писателями (Гроссман, Инбер, Шкапская, Лидин, Ильенков[341] и др.), даст читателю потрясающую картину немецкого садизма, хамства и зверства. Такая книга, составленная группой крупных советских писателей, не только послужит делу возмездия, но и явится орудием борьбы для выкорчевывания фашистской политики и фашистской идеологии во всем мире. Но при всей политической важности этой книги это все-таки литературная обработка материалов. Кроме литературной обработки материалов, необходима книга документов и свидетельских показаний с фотографиями убийц, копиями приказов, факсимиле показаний, а также и заключение экспертов и прочее. Эти две книги могут быть изданы параллельно, причем они будут подкреплять одна другую. Да и вообще и двух книг мало. Надо издать сотни книг для того, чтобы десятки миллионов людей знали, что несет фашизм человечеству. Книга, написанная группой советских писателей, имеет все шансы пойти широко в массы. Она будет издана на всех языках. Книга документов будет иметь более узкий круг читателей (депутаты парламентов, юристы, комиссии по расследованию зверств, библиотеки и т. д.). Такие книги абсолютно необходимы.

Вот почему я предлагаю:

1. Продолжайте Вашу работу по составлению книги при участии группы советских писателей. Эту книгу мы издадим на всех языках мира.

2. Одновременно с этим Антифашистский Еврейский Комитет будет подбирать материалы для официальной «Черной книги» (документы, дневники, показания и пр.).

Такие две книги будут лучше одной, потому что наши враги в США и Англии (а они, как Вам известно, издают газеты, заседают в парламентах и проч.) будут пытаться обесценить книгу советских писателей указанием на то, что это литературная обработка материалов, а не документы. Если одновременно появятся и книги документов, это будет только лишь на пользу дела.

С приветом А.Лозовский.

Впервые (в сокращении) — в коммент. составителя к ЛГЖ (т.2, 1990, с.440). Полностью — «Еврейский Антифашистский комитет в СССР 1941–1948». М., 1996. С.255–256. Подлинник — Архив Национального института «Яд Вашем», Иерусалим (письмо передано И.И.Эренбург с частью еврейских материалов архива ИЭ). Ф.Р21/III — 49. Письмо связано с конфликтом между ИЭ и ЕАК вокруг подготовки «Черной книги» (об уничтожении гитлеровцами еврейского населения СССР). Материалы о немецких зверствах поступали к ИЭ и в ЕАК независимо; замысел такой книги возник у ИЭ в начале 1943 г., а ЕАК получил предложение из США принять участие в международном проекте «Черной книги» в конце 1942 г. и в 1943 г. обратился в ЦК ВКП(б) с просьбой разрешить такую работу. Главной целью ИЭ, имея в виду заметный рост антисемитизма в стране, было издание книги в СССР на русском языке. Для практической работы над «Черной книгой» ИЭ создал Литературную комиссию, в которую вошли многие писатели; эта комиссия работала одновременно и независимо от соответствующей работы ЕАК. Функционеры ЕАК фактически потворствовали негласному намерению властей ограничить распространение информации о Холокосте зарубежным рынком, т. е. издать «Черную книгу» только за рубежом (на иностранных языках). Когда осенью 1944 г. ЕАК, не поставив в известность Литературную комиссию ИЭ, отправил в США не только собранные самостоятельно материалы, но и материалы Литературной комиссии, ИЭ понял, что русское издание «Черной книги» торпедируется, и, заявив решительный протест, потребовал приостановления публикации материалов в США, в противном случае пригрозил отставкой (см. П2, №288). Для урегулирования этого конфликта Лозовский создал комиссию из 5 человек во главе с членом президиума ЕАК С.Л.Брегманом. Получив ее отчет, Лозовский принял сторону ЕАК, о чем в деликатных выражениях и сообщает ИЭ данное письмо. Оно показало ИЭ окончательно, что русского издания в СССР не допустят, и он, распустив Литературную комиссию (см. П2, №289), отказался от сотрудничества с ЕАК. В 1947 г. издание «Черной книги» в СССР было запрещено официально, а 20 ноября 1948 г. Политбюро ЦК ВКП(б) приняло постановление о закрытии ЕАК, кончавшееся многообещающе: «Пока никого не арестовывать»… Все собранные для «Черной книги» материалы ИЭ сохранил, и впоследствии И.И.Эренбург смогла передать их в «Яд-Вашем»; полное издание «Черной книги» при ее участии вышло по-русски в Вильнюсе в 1993 г.

138. В.А.Уманская

Париж <в Москву;> 5 марта 1945

Товарищ Эренбург,

я сестра Константина Уманского и живу в Париже.

В эту тяжелую минуту, когда я так убита внезапной смертью моего брата[342], я прочла Вашу дивную статью в «Nouvelles Sovietiques» и обращаюсь к Вам как к близкому другу Коти.

Я Котю очень любила и не видела его с тех пор, как он работал в Agence Tass в Париже. Судьба и обстоятельства разбросали нас в разные концы света и только из газет, урывками, я узнавала о его жизни, когда он был послом в Америке, а потом в Мексике.

После войны нам, наверное, удастся увидеться, надеялась я. И вот так внезапно, так неожиданно случилось это ужасное несчастье, и я до сих пор не могу примириться с мыслью, что он и его жена погибли, что их больше нет.

Какая жестокость судьбы! умереть молодым да еще в такой момент, когда советская Россия празднует свои блестящие победы. И он так любил жизнь, и это большая несправедливость судьбы, что ему не было суждено дожить до самого радостного дня, т. е. до поражения Германии и конца фашистов.

Читая Вашу статью, я вижу перед собой Котю: Котю маленьким мальчиком, когда он писал стихи и увлекался искусством, Котю гимназистом, когда во время революции он принимал участие в тогдашних кружках русской молодежи, Котю писателем, когда он издал свою первую книгу о футуризме[343], Котю за границей, когда он начал свою политическую деятельность, Котю нежным папашей и, наконец, Котю дипломатом!

Я плачу о нем, как о любимом брате, как о гениальном, талантливом человеке, который всю жизнь боролся за идею.

Но и горжусь им! Вы правы, он умер как солдат и исполнил свой долг для этой великой блестящей русской победы.

Я обращаюсь к Вам и очень прошу Вас сообщить мне, как случилось это ужасное несчастье. Наверное, вы имеете более подробные сведения. Что стало с моей племянницей Ниночкой[344], где она? Могли ли бы Вы переслать мне какие-либо фотографии Коти, его жены и девочки. (Пожалуйста, извините за мою смелость и беспокойство.)

У меня есть еще другой брат в Москве, Дмитрий Уманский[345]. Я давно не имела от него никаких известий. Жив ли он еще? Знаете ли Вы его случайно? Могли бы Вы сообщить мне его адрес и передать ему мой?

Буду вам бесконечно благодарна, если сообщите все, что знаете.

Вы можете писать в советское посольство, мне обещали переслать.

Жму Вашу руку и еще раз большое спасибо за Ваши дивные теплые слова о Коте, которые были моим единственным утешением в эту безумно тяжелую и грустную минуту.

Валентина Александровна Уманская.

27 rue Lecluse, Paris XVII


Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.2255.

139. И.Л.Альтман

<Из действующей армии в Москву;> 7/III <19>45

Дорогой Илья Григорьевич!

Жму Вашу руку и сердечно поздравляю Вас с получением офицерского ордена Почетного легиона[346]. Вы его давно заслужили. Я очень рад, что во Франции наконец поняли, что Вы в 10 000 раз более настоящий комбатант[347] «Сражающейся Франции», чем многие из тех, кто «кое-что» делал, а теперь кричит в первых рядах.

Мы, друзья Ваши, знаем, понимаем, что для Вас Франция. И помним Ваши статьи о Франции сражающейся и о Франции <18>71 года[348], о Франции новых, мужественных, честных людей.

Вы еще будете там.

И я тоже буду там. Не сомневаюсь. После России для меня Франция — самое близкое. Будьте здоровы и счастливы. Сердечный привет Любови Михайловне.

Ваш Иог.Альтман.

Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.2461. Л.285.

140. А.А.Исбах

<Из действующей армии в Москву;> 12/III <19>45

Дорогой Илья Григорьевич!

С большой радостью прочел в газетах о Вашем награждении орденом Почетного Легиона. Вы заслужили это орден больше, чем кто-либо из французских писателей.

Сейчас на путях к Берлину встречаю много освобожденных нами из плена французов. Вся Франция: Париж, Нант, Руан, Гавр, Марсель. Мило беседую с ними. Многие знают Вас и говорят о большом друге французского народа. Вы были в Эльбинге[349], совсем неподалеку от меня. Очень жалел, что не удалось повидаться.

Недавно в одном из крупных городов мы провели с М.Матусовским[350] большой лит. вечер для гарнизона. Много было вопросов о Вашей работе, Ваших творческих планах.

Хочу поделиться с Вами и своей радостью. Вчера мне вручили орден Красного Знамени.

Крепко, крепко жму Вашу руку

А.Исбах.

Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1628. Л.7.

141. П.И.Батов

Действующая армия <в Москву;> 15 марта 1945

Уважаемый Илья Григорьевич!

Из газет узнал о получении тобою офицерского ордена «Почетного легиона».

От души рад и сердечно поздравляю тебя с такой большой наградой за твои труды, сыгравшие большую роль в деле разгрома и уничтожения немецко-фашистских войск на нашей советской земле.

Желаю тебе здоровья и дальнейших успехов в твоей полезной работе, которая так необходима теперь, когда час возмездия над германским народом и его шайкой главарей наступил.

Победа близка и справедливость восторжествует. Уважающий тебя

Батов.

Впервые (в сокращении) — ЭВ. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1262. Л.1.

142. Р.И.Мелетинская

<Москва,> 22/III 1945

Глубокоуважаемый Илья Григорьевич!

Бесконечно тронута Вашим активным участием, желанием помочь спасти сына[351]. Он находится в настоящее время еще в более тяжелом нервном больном состоянии.

Узнал, что защитить свою диссертацию (получившую очень высокую оценку самого крупного в СССР специалиста по западной литературе) он до снятия с него судимости не сможет, и, следовательно, продолжать научную работу невозможно.

Я хочу дополнительно сообщить лично Вам, что сын писал о следствии по его делу в первом, несколько более подробном заявлении, которое было подано в Президиум Верховного Совета 20 января 1944 года: «Допрос велся „с пристрастием“: меня раздетого держали в сырой яме, вырытой в земле, где я коченел от дождя и голода, получая 200 гр. хлеба в день, непрерывно угрожали расстрелом и однажды даже „инсценировали“ расстрел. За это несет ответственность следователь Госбезопасности т. Громаденко (на суде я заявил об этом). Под влиянием длительных физических мук и моральной депрессии, а также угроз, я кое-что из составленных следователем „ответов“ подписал. Армейскому следователю я на первом допросе сказал, что подтверждаю свои показания, попросил бумаги и обратился с подробным письмом, в котором проанализировал все дело, все показания свидетелей, доказывая свою невиновность. На суде я также отказался признать себя виновным и рассказал, как Громаденко вел следствие по моему делу. Я просил суд вызвать свидетелей обвинения, а также ряд лиц, знавших меня на фронте или бывших со мной в окружении…». Дальнейшее Вам известно из второго заявления. Сообщаю эти подробности, т. к. Вам, возможно, нужно их знать.

Горячо Вас приветствую!

Счастлива, что следовала своему внутреннему побуждению и обратилась к Вам.

Крепко жму Вам руку!

Глубоко признательная

Раиса Мелетинская.

P.S. Муж был болен и, к сожалению, не мог раньше отнести Вам бумаги.


Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1897. Л.1–2. Раиса Иосифовна Мелетинская (1892–1956).

143. С.С.Наровчатов

<Из действующей армии в Москву;> 3/IV <19>45

Дорогой Илья Григорьевич!

Прошло полтора месяца с тех пор, как судьба свела нас под Эльбингом[352]. Все эти недели не стихали бои. Мне тогда уже успела опротиветь Пруссия, перевернутые повозки на дорогах, летящий пух перин, стадо очумевших от страха немцев. И когда мы снова пошли по Польше — полегчало на сердце. Нас встретила нищета и голь, но последняя крестьянская хата на поморьи была ближе и понятней, чем набитые всесветным барахлом бурги[353] пруссаков. Нас снова встречали как освободителей, и я снова начал писать стихи о милых моему сердцу любви и свободе, какие, мне думается, я никогда бы не смог писать на неметчине. Мне кажется, я сумею привезти с фронта интересный сборник стихов. То, что я говорил Вам тогда об идее — идее человеческого братства, было еще недостаточно оформлено и достаточно расплывчато. Сейчас этот замысел приобрел более четкие очертания. Я хочу сделать книгу о заграничном походе, но походе не завоевательном, а освободительном. Об этом у нас еще не писали стихов, а если и пробовали, то получалось узко и несправедливо. Россия не выходила в Европу со времен Суворова и 1812 года. У нас любят вспоминать эти походы, в особенности суворовский, но забывают, что они носили совершенно иной характер. Я помню кинофильм «Суворов»[354], и когда я видел полководца империи, шагавшего по склоненным знаменам французской революции, мне было мучительно стыдно за тупость сценариста и бесстыдного режиссера. Суворов — одна из вершин русского военного гения, и память его будет жить в наших воинских традициях. Но очень мало общего в его походах с нашими, разве лишь в искусстве военноначальников и в храбрости солдат… И поэтому то, что происходит сейчас, нельзя засорять памятью дальнего прошлого, как это делают десятки поэтов, и писателей, и газетчиков. Мы идем сейчас походом свободы, о котором мы мечтали еще в 1918-20 гг., но тогда это были еще наивные мечты страны-подростка, представлявшей мир лучше и моложе, чем он был на самом деле. Мы представляли себе свободу пожаром, который охватит мир и которому мы лишь выйдем навстречу. Но получилось иначе — поднялся пожар ненависти, и мы скорее похожи сейчас на поток, который должен успокоить обугленную и исстрадавшуюся землю. Вот что я думаю обо всем этом, и вот что помогает мне глядеть на мир иными глазами, чем глядел я на него год назад, а иные глядят и доныне.

И еще одно важное замечание. Наша поэзия до сих пор носит оборонительный и узконациональный характер. До сих пор я читаю стихи о землянках и окопах, обо всем, что давно уже стало участью немцев, а не нас. У поэзии нет ощущения похода и широты его. Это относится ко многим крупным поэтам, проникшимся ощущением войны на ее первой фазе. С этим смыкается и другая беда, которая у молодежи сейчас стала наиболее заметна в стихах Гудзенко, человека бесспорно талантливого и поэтому наиболее ярко болеющего ею, эта беда или линия, назовите ее как угодно, линия узкой солдатскости и не только стихов, но и мышления. Дело в том, что нам вообще не нужно никакого Киплинга, и даже своего, и даже совершенно нового и индивидуального поэта на его амплуа. «Иные мы и об ином душа тоскует»[355]. И характер войны иной. М.б., на короткое время, на год-два прошло через нас это ощущение, но вот вышли войска на простор и оказалось, что дело-то совсем не в том — не в грязи, не в ужасах войны, не в умении свыкнуться с лишениями и даже бахвалиться ими, не во всех пресловутых солдатских качествах — что в них? — пройдет война и они лишь воспоминаниями останутся — а дело в человечности, смелости и яркости душевной, в умении весь мир обнять, не похвалиться перед ним своими горестями, а наоборот, его пожалеть за меньшее, может быть (это, конечно, к немцам не относится, мы их в свой мир не включаем). Да Вы-то понимаете, в чем дело, — Вы же сами писали о рыцарстве свободы[356]. А солдат сейчас полон мир, от Бельгии до Ново-Зеландии — все в шинелях. Нужно иные качества искать, они важнее и навечнее, и они у нас есть. Вот почему я говорю о солдатскости как о беде — года два назад это было своевременно и даже свежо, а сейчас это уже старомодно и узко.

Но я, верно, утомил Вас своими рассуждениями. Кроме того, я в прозе никогда не мог, да и не смогу, наверное, выработать у себя лаконичности фразы, и это тоже утомляет. Но я незаметно для себя изложил чуть ли не духовное свое credo, и, м.б., оно Вам покажется небезынтересным.

Я хотел бы Вам сказать еще об одной вещи. В Москву поехал сейчас мой товарищ — поэт Михаил Луконин[357]. Он танкист, и мы не виделись три года, встретился я с ним под Данцигом. Он повез в Москву поэму, будет ее читать в ССП. Я советую Вам сходить на его вечер, Вы не пожалеете об этом. Это настоящая вещь большого размаха и сердца, вещь поколения. Вам, одному из последних писателей истинной человечности, будет интересно узнать одного из людей, который сможет нести дальше эту грустную, но бессмертную эстафету. В поэме много шероховатостей, но они не затемнят ни ее лучших строк, ни ее хорошего смысла.

Я посылаю Вам в этом письме два стихотворения, которые написал недавно[358]. Если они заинтересуют и понравятся Вам, попробуйте их передать в печать.

Я буду ждать Ваших писем — адрес мой прежний — п.п. 57872-А.

Сердечно жму руку и желаю Вам счастья.

Ваш Сергей Наровчатов.

Впервые — ВЛ, 1993, №1. С.279–281. Подлинник — РГАЛИ. Ф.1204. Оп.2. Ед.хр.1957. Л.5–7.

144. Р.И.Мелетинская

<Москва,> 8/IV 1945

Глубокоуважаемый Илья Григорьевич!

Я хочу сообщить Вам о том, что, как меня известили, председатель Верховного суда в связи с Вашим письмом отдал распоряжение затребовать дело сына. Предварительно ко мне приходили из Верховного суда для получения сведений, где и кто судил сына, кем освобожден и посоветовали также написать дополнительно от моего имени заявление председателю Голякову, которое захватили с собой вместе со всеми бывшими у меня сведениями. Хотели, как мне сказали, для всего этого вызвать меня, но из нашего заявления, посланного Вами с письмом, узнали, что я прикована к постели, и пришли ко мне домой, что меня очень тронуло. Как Вы хорошо понимаете, это было сделано «не ради прекрасных глаз моих», а из большого уважения к писателю и человеку — Илье Эренбургу, чье имя очень много говорит каждому советскому гражданину.

Не умею выразить всей глубины моих чувств безграничной благодарности Вам. Благословляю Вашу доброту, Ваши высокие душевные качества настоящего большого человека (свойственные очень не многим людям), в которых убедилась лично.

Крепко жму Вашу руку!

Глубоко уважающая Вас и бесконечно признательная.

Раиса Мелетинская.

Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1897. Л.3–4.

145. С.П.Гудзенко

<Из действующей армии в Москву; не раньше середины апреля 1945>

Дорогой Илья Григорьевич!

Письмо Ваше получил. Благодарю. После Будапешта я побывал под и в Братиславе, Вене и Брно. В Вене встретил французов, которые видели и читали Вас в Париже. Война на нашем участке еще настоящая. Все повторяется. Недавно попал под сильную бомбежку у переправы через Мораву. Собрался писать очерки «В кустах Австрии». Лежал там долго и томительно. Умирать в 1945 году очень не хочется. Я и мои друзья просим Вас упрощать по-прежнему[359]. Газеты ежедневно переворачиваются в поисках Ваших статей[360]. Мечтаю после Австрии и Германии попасть во Францию. В Будапеште вышли Ваши статьи на мадьярском[361]. Я сейчас почти не пишу. Много хожу, езжу, смотрю, разговариваю.

Привет Люб<ови> Мих<айловне> и всем Вашим домочадцам.

Крепко жму руку

Семен Гудзенко.

P.S. Спасибо, что стихи в журнал отдали[362].


Впервые — ВЛ.1993, №1. С.275–276. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1479. Л.5.

146. Г.Я.Кобыльник

Волховский фронт; середина апреля 1945

Товарищ Эренбург,

прочитали мы на фронте статью Александрова «Товарищ Эренбург упрощает». Прочитали и удивились. Неужели т. Александров только и делает, что слушает немецкое радио и делает из него выводы?

Пусть лучше послушает наш фронтовой разговор с немцами снарядами и танками. Вы пишете правильно, что Германия есть одна огромная шайка[363]. Надо дать запомнить всем немцам и вообще всем, чтобы со страхом 100 лет смотрели на Восток.

Я Вам писал в 1942 году[364]. Сейчас еще пишу.

Победа близка.

В 1942 я был лейтенант.

В 1945 я майор.

Сижу под деревом и под хмурым небом немецким я, простой человек, выдержавший испытания 41 и 42 года.

С приветом к Вам майор Кобыльник

п. п. 06743.


Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.2581. Л.81.

147. Н.Г.Канищев

Действующая армия; 26 апреля 1944

Тов. Эренбург!

Читал все Ваши статьи. Читал и «Хватит». Причем не только сам, но и товарищи. Читал статью т. Александрова «Товарищ Эренбург упрощает». Разумеется, т. Александров говорит от имени ЦК и отражает линию партии, однако мой голос и голос моих товарищей с Вами.

С комсомольским приветом

Н.Г.Канищев.

П.П. 11944 — А.


Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.2581. Л.133.

148. Летчики соединения генерал-майора Слюсарева

Берлин, 3 мая 1945

РЕДАКЦИЯ ГАЗЕТЫ КРАСНАЯ ЗВЕЗДА ИГ ЭРЕНБУРГУ ДОРОГОЙ ИЛЬЮША СЕГОДНЯ 3/5-45 МЫ ЛЕТЧИКИ ИМЕЛИ УДОВОЛЬСТВИЕ НАХОДИТЬСЯ В БЕРЛИНЕ В РАЙОНЕ РЕЙХСТАГА НА КОТОРОМ ВОДРУЖЕНО ЗНАМЯ ПОБЕДЫ И ГДЕ МЫ ЧЕСТНО ПОРАБОТАЛИ И ОТМЕЧЕНЫ В ПРИКАЗЕ ВЕРХОВНОГО ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО ТЧК ОЧЕНЬ УДИВЛЕНЫ ПОЧЕМУ НЕ СЛЫШНО ВАШЕГО ГОЛОСА КТО ТЕБЯ ОБИДЕЛ МЫ ЛЕТЧИКИ СОЕДИНЕНИЯ ГЕНЕРАЛ-МАЙОРА СЛЮСАРЕВА ЧИТАЯ ВАШИ ПРИЗЫВЫ НАЧИНАЯ С ПЕРВОГО ДНЯ ВОЙНЫ МОБИЛИЗОВАЛИ НАС РАБОТАТЬ С ПОЛНОЙ ОТДАЧЕЙ ЛЮБИМОЙ РОДИНЕ НЕНАВИДИМ ВРАГА НЕ УНЫВАЙ ДОРОГОЙ ДРУГ ШУРУЙ ТАК КАК ТЫ НАЧАЛ = СЛЮСАРЕВ НАЗАРОВ


Впервые — в 1990 г. в коммент. к 25-й главе 5-й книги ЛГЖ (т.2, 1990. С.443). Подлинник — собрание составителя.

Сидор Васильевич Слюсарев (1906–1981) — генерал-майор авиации.

149. Ж.-Р.Блок

Париж, 6 мая 1945

ВОСТОРГОМ ПОЗДРАВЛЯЮ СО ВЗЯТИЕМ БЕРЛИНА КОТОРОМУ ВЫ СПОСОБСТВОВАЛИ ВАШИМ ПЕРОМ-ПУШКОЙ <ТЧК> ФРАНЦУЗСКИЙ НАРОД ЛЮБИТ СОВЕТСКИЙ НАРОД И КРАСНУЮ АРМИЮ<ТЧК> ВЕРНУЛСЯ ИЗ НЕСКОЛЬКИХ ПОЕЗДОК ВНОВЬ РЕДАКТОР СЕ СУАР[365] <ТЧК> ПОШЛЮ СТАТЬИ КРАСНУЮ ЗВЕЗДУ <ТЧК> ВЫ ПОЛУЧИЛИ ПИСЬМА И ТАБАК ГОРЯЧИЙ ПРИВЕТ = ЖАН РИШАР БЛОК


Впервые. Перевод М.Сальман. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1296. Л.6.

150. Э.Эррио

Тегеран, 14 мая 1945

Мой дорогой Эренбург,

Ваш табак я получил в Тегеране. По моим расчетам, его хватит до конца моей жизни. Спасибо.

Я очень сожалею, что пришлось уехать, не простившись с Вами, что не удалось провести вместе исторический День Победы, не удалось провести должно пребывание в Москве. Но в десять часов вечера мне сказали, что я должен вылететь в четыре часа утра[366].

Читаю Вашу книгу о Париже[367]. Она превосходна. Могу упрекнуть Вас только в одном: я никогда не был франкмасоном[368] (это для статистики).

Сердечно Э.Эррио.

Впервые (в сокращении) — в 26-й главе 5-й книги ЛГЖ; перевод ИЭ. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.2429. Л.2.

Эдуар Эррио (1872–1957) — франц. политический и общественный деятель, историк, литератор. Депутат Национального собрания в 1919–1940; во время гитлеровской оккупации Франции арестован, депортирован в Германию, освобожден из плена Советской Армией и доставлен в Москву; в 1947–1954 гг. — председатель Национального собрания Франции; ИЭ познакомился с ним в середине 1920-х гг. в Париже; Эррио посвящена 26-я глава 5-й книги ЛГЖ.

151. В.А.Галюз

Действующая армия, 1945

Здравствуйте, дорогой Илья Эренбург!

Я обращаюсь к Вам как к самому лучшему и умнейшему представителю нашего вечнострадательного еврейского народа. За годы Великой Отечественной войны русского народа против немецких поработителей Вы, дорогой Илья Эренбург, своими теплыми словами заслужили всемирную славу и всеобщую любовь. Вся шкура трясется на немцах, когда они вспоминают Ваше имя. Ведь недаром почти во всех листовках, которые я нахожу на передовой, есть Ваше имя. Они знают, что скоро Вы предъявите им самый грозный обвинительный акт за убийство шести с половиной миллионов ни в чем не повинных людей.

Эти кровожадные бандиты расстреляли из моей семьи 44 человека, в том числе сестер моих, родителей, а семью моего брата закопали живьем. Я ищу ответ, за что они их истребили, и не могу найти. У меня болит сердце не за убитых моих родных, а за шесть с половиной миллионов. Вот я проехал почти всю Эстонию, Литву и Польшу и нигде не встретил ни одного еврея, только домики в городах и местечках как будто бы плачут по своим обитателям.

Недавно мы заняли наблюдательный пункт на чердаке одного дома в польском городке, который мы недавно освободили. И вот на чердаке я нашел много еврейских книг, которые как будто тоже плачут по своим хозяевам. Здесь евреи были расстреляны еще в 1940 году. Я не религиозный, но когда я поднял «Агада шел Пейсах» и начал читать, так невольно слезы как из ручья полились из моих глаз.

Дорогой Илья Эренбург! Наш народ видит в Вашем лице человека, подобного Мойсею в древнее время. И именно поэтому я решил обратиться к Вам и излить перед Вами свою наболевшую душу. Горькая участь постигла наш несчастный народ. Порой я спрашиваю себя: за что нас везде преследуют? Почему мы вечно гонимы и почему о нас говорят, что мы ни к чему не способны? Почему нас бьют все, кому не лень? Неужели мы хуже других народов? Скажите, пожалуйста, взойдет ли когда-нибудь звезда пленительного счастья и над нами? Я долго не решался обратиться к Вам из-за своей малограмотности. До свиданья, крепко жму Вашу руку.

С уважением к Вам

Галюз Вениамин Абрамович.

Жду с нетерпением ответа на мои вопросы.

Полевая почта ORO56E.


Впервые — «Советские евреи пишут Илье Эренбургу. 1943–1966». Иерусалим, 1993. С.202–203. Подлинник — архив музея «Яд-Вашем», Иерусалим.

152. И.Л.Сельвинский

<Москва,> 20/VI <19>45

Дорогой Илья Григорьевич!

Семья инженера Полотовского очутилась в тяжелом положении: ее сняли с поезда в связи с какими-то неисправностями в командировочном удостоверении, и вот уже две недели как она сидит на станции ж<елезной>/д<ороги>.

Лично я бессилен чем-нибудь помочь товарищу. Если у Вас имеются связи в Моссовете (а только это может в данном случае помочь) — не откажите нажать соответствующую кнопку. Т.Полотовский мой старый товарищ по университету, честный, настоящий человек. Очень хотелось бы выручить его.

Крепко жму Вашу руку

Илья Сельвинский.

Впервые. Подлинник — собрание составителя.

С поэтом И.Л.Сельвинским ИЭ был знаком с 1920-х гг, но их отношения никогда не были сколько-нибудь близкими. В 1944 г. Сельвинский подарил ИЭ свою книгу «Военная лирика» с исправленными цензурными вымарками и с надписью: «Дорогому Илье Григорьевичу с уважением коллеги и восхищением фронтовика Илья Сельвинский 20/II 1944». О дальнейшей судьбе семьи студенческого товарища Сельвинского нам ничего неизвестно.

153. М.3.Шагал

Нью-Йорк, 30 апреля 1945

New-York, 42. Riverside dr.

Дорогой Илья Эренбург.

Я пользуюсь случаем и пишу Вам эти неск<олько> слов, слова, которые, читая Вас, я хотел Вам давно и так часто сказать. Слова радости за Вас… и поверьте — за себя. Ведь ваша «биография» мне кажется — это же частично и моя. Разве мы не жили когда-то и воспитывались в том Париже и, работая на чужбине, вздыхали в Искусстве каждый по-своему — о родине.

Ну вот не в пример мне — Вы таки вздохнули полной грудью и воздухом и духом величия страны. Стали ей так полезны, что полезны! Вы принесли ей активную, большую пользу в этой отчаянной, навязанной войне, войне, поднявшей, однако, родину на невероятную высоту и спасшую мир.

Позвольте мне одновременно с этим приветом Вам — передать через Вас мой сердечный привет родине с моей любовью к ней и всегдашней преданностью.

Марк Шагал.

Впервые — Встречи с прошлым. Вып.5. М., 1984. С.343–344. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.2364. Л.1. С художником Марком Захаровичем Шагалом ИЭ познакомился в Париже в 1910-е гг. (см. Б.Фрезинский Илья Эренбург и Марк Шагал // Диаспора. Вып. III. Париж — СПб., 2002. С.411–431). Шагалу посвящена 22-я глава 7-й книги ЛГЖ. Письмо несомненно является откликом на обсуждавшееся в американской печати несправедливое дезавуирование публицистики ИЭ в СССР.

154. Д.Я.Дар

<Из Молотова в Москву;> 16/VII 1945

Уважаемый Илья Григорьевич!

Прошу прощения за то, что отнимаю у Вас время. Обращаюсь к Вам с большой просьбой — не будете ли Вы столь любезны, чтобы разрешить мне прислать Вам несколько сказок, из числа тех, которые составили законченную мою книгу маленьких и, как мне кажется, смешных и поучительных еврейских сказок (на русском языке).

Вы могли бы оказать мне очень большую помощь, просмотрев присланные сказки и вынеся суждение: представляют ли они интерес с общественной и художественной точек зрения и, следовательно, стоит ли мне предпринимать трудные и, по всей вероятности, безуспешные попытки издать их, или же они лишены общественного и художественного значения.

Я — немолодой ленинградский литератор (из числа неудачников), автор повести «Господин Горрилиус» (Ленинград, 1941, издательство «Советский писатель»). С начала войны и по настоящее время нахожусь в рядах Красной Армии, в отдалении от больших городов и поэтому только позволяю себе обременять Вас своей просьбой.

Если Вы будете настолько любезны, что согласитесь просмотреть рукопись, то прошу сообщить мне об этом, а также и адрес, по которому можно рукопись выслать.

С уважением Д.Дар.


Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1495. Л.1. Давид Яковлевич Дар (1910–1980) — писатель.

1946

155. Е.Г.Полонская

Ленинград, 21/I — <19>46

Дорогой Илья.

Спасибо за письмо и открытку Т<аламини>[369]. Не думала, что он в живых да еще и работает. Он из поколения фантастов, международное издание девятисотых годов. Мы тогда примыкали к этой серии, с некоторыми изменениями. Очень слежу за твоей работой. Твоя статья о Нюрнберге[370] — превосходна. У меня такое чувство, что из этого города сделали «уголок Фемиды», отгородив его ширмой, а за ширмой, по другую ее сторону, расположились все прочие боги, включая Вотана.

Скончалась моя мама[371]. Очень грустно и пусто стало. Даже недвижимая и без языка, борющаяся со смертью, она была источником тепла и жизни. Единственный друг, который не предаст. Я хотела написать тебе сразу, как получила твое письмо, но не могла.

Не соберешься ли в Ленинград? Если хочешь, это, мне кажется, можно сделать через того же Левика[372]. Напиши.

Целую тебя.

Твоя Лиза.

Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.2055. Л.2.

156. Л.Стоу

Бьемонт, Техас, 11 апреля 1946

Дорогой друг,

На днях, когда я уезжал из Нью-Йорка, мне попалось на глаза сообщение, что Вы собираетесь в Вашингтон[373].

Отличная новость. Мне только жаль, что сейчас я еду в Мексику и не вернусь до 30 апреля. Но Вы, конечно, еще останетесь в Америке на несколько недель и вернетесь в Нью-Йорк в начале мая. Я был бы очень рад повидаться с Вами, Вы придете ко мне или мы отпразднуем Ваш приезд так, как Вам захочется[374].

Пожалуйста, напишите мне или позвоните, чтобы я знал, где Вас найти. Мой адрес — в конце письма.

Я намерен вернуться во Францию в июне. Затем — после Берлина и Праги — рассчитываю побывать в Москве. Жаль, что я смогу провести там лишь несколько недель, но, как бы то ни было, я очень хочу увидеть СССР без войны, в процессе восстановления. Поговорим об этом при встрече.

Я надеюсь, что Вы пробудете здесь некоторое время и что госпожа Эренбург приехала вместе с Вами.

Итак, до скорой встречи. С искренним приветом -

Стоу.

Впервые. Перевод М.Сальман. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.2195. Л.2.

157. С.Ю.Прегель

Нью-Йорк, 17 апреля 1946

Дорогой Илья Григорьевич, от имени редакции «Новоселья» приветствую писателя, всей силой своего таланта самоотверженно служившего делу освобождения нашей Родины от фашистских захватчиков.

Посылаем Вам 4 номера «Новоселья». Журнал наш ставил себе с самого начала своего существованья ту же цель, которую преследует Ваш теперешний приезд: сближение между Россией и прогрессивной Америкой. Мы были бы рады Вашему отклику.

С искренним приветом

Софья Прегель.


Впервые — Б.Фрезинский. Софья Прегель и Илья Эренбург // «Русская мысль». Париж, 1995. №4094. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.2071. Л.1. На бланке журнала «Новоселье», главным редактором которого с 1942 г. была С.Ю.Прегель; письмо направлено на имя ИЭ в советское посольство в США. Прегель Софья Юльевна (1894–1972) — поэтесса.

158. Ю.Тувим

<Нью-Йорк, 22 апреля 1946>

Дорогой Эренбург! Если Вы не забыли Вашего старого и любящего Вас друга — и если хотите с ним видеться — отзовитесь (Трафальгар 7.0956). Я понимаю, что Вы очень заняты, но надеюсь, что найдете для меня хоть полчаса времени[375].

Жму Вашу руку.

Преданный Вам Юлиан Тувим (дряхлый старик).


Впервые — Tuwim J. Listy doprzjaciyi-pisarzy. Warzava, 1979. S.270. Подлинник (по-русски) — ФЭ. Ед.хр.2243. Л.1.

159. О.И.Дымов

Нью-Йорк, 22. IV<19>46

Уважаемый Илья Григорьевич,

помимо желания пожать Вашу руку, хочу узнать, могу ли я чем-либо быть полезен Вам и Вашим коллегам[376].

Буду рад, если откликнетесь.

С приветом

Осип Дымов.

(Осип Исидорович Дымов, писатель.)


Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1542. Л.1.

С писателем О.И.Дымовым (Иосиф Исидорович Перельман; 1878–1959), жившим с 1913 г. в США и лишь наездами бывавшим в Европе в 1920-е гг., ИЭ, скорей всего, лично знаком не был.

160. М. и И. Шагал

<Нью-Йорк, 25 апреля 1946>

ИЛЬЕ ЭРЕНБУРГУ ОТЕЛЬ УОЛДОРФ-АСТОРИЯ

ГОДЫ ВЫ БЫЛИ БЛИЗКИ МНЕ В ПАРИЖЕ ТЕПЕРЬ Я ЛЮБЛЮ ВАС КАК ЧАСТЬ МОЕЙ ОТЧИЗНЫ САМЫЕ СЕРДЕЧНЫЕ ПОЖЕЛАНИЯ = МАРК ШАГАЛ И ИДА


Впервые — «Шагал. Возвращение мастера». М., 1988. С.326 (где ошибочно датировано 25 декабря 1949 г.). Подлинник — ГМИИ. Ф.41. Оп.1. Ед.хр.79. Ида Марковна Шагал (1916–1994) — дочь художника, парижская подруга И.И.Эренбург. Встречу с Шагалом в Нью-Йорке ИЭ упоминает в 22-й главе 7-й книги ЛГЖ.

161. А.Калдер

Нью-Йорк, 28 апреля 1946

Мой дорогой Эренбург, я очень сожалею, что не повидался с Вами тем вечером. Но я ждал письма от Херасси[377], я даже позвонил в гостиницу «St. James», но никаких сведений. Теперь я вернулся сюда, в деревню в 90 милях от Нью-Йорка и думаю, что снова приеду через несколько недель. Но я бы очень желал Вас повидать. Если хотите, приезжайте ко мне. Есть поезд в 8 часов утра на Нью-Милфорд Конн<ектикут>. который отходит от Центрального вокзала. Поезд идет 2 часа, я встречу Вас на машине, так что Вы можете вернуться во второй половине дня или вечером на автобусе. Позвоните мне, хотите ли Вы приехать. Все это слишком сложно, скажите мне, когда я смогу Вас увидеть.

Дружески

Калдер.

Впервые. Подлинник — ГМИИ. Ф.41. Оп.1. Ед.хр.25.

С американским скульптором Александром Калдером (1898–1976) ИЭ познакомился в Париже в 1926 г.; в 18-й главе 3-й книги ЛГЖ ИЭ вспоминал: «Я подружился с американским скульптором Кальдером, огромным, веселым парнем; он был большим затейником, работал над жестью, над проволокой. Он сделал из проволоки портрет моего любимца, шотландского терьера Бузу».

162. Э.Хемингуэй

Сан-Франсиско-де-Паула (Куба), 16 мая 1946

Finca Vigia San Francosco de Paula Cuba[378].

Пишу, чтобы сказать тебе, как я был бы счастлив снова видеть тебя и предложить тебе остановиться в моем доме, если ты пожелаешь. Я часто думал о тебе все эти годы после Испании и очень гордился той потрясающей работой, которую ты делал во время войны. Пожалуйста, приезжай, если можешь, и знай, как счастлив будет твой старый друг и товарищ увидеть тебя.

Всегда твой

Эрнест Хемингуэй.

Впервые (в другом переводе) — Встречи с прошлым. Вып.4. М., 1982. С.285–286. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.2325. Л.1.

ИЭ познакомился с американским писателем Эрнестом Хемингуэем (1899–1961) в Испании в 1937 г. Хемингуэю посвящена 23-я глава 4-й книги ЛГЖ (судя по этой главе, писатели были «на ты»), в которой упоминается это письмо. Повидаться с Хемингуэем ИЭ не удалось.

163. Ле Корбюзье

Нью-Йорк, 22 мая 1946.

Дорогой Эренбург,

я бы очень хотел Вас повидать. Если Вы не возражаете, позвоните мне утром до 9.30 в гостиницу комната 1687.

Поверьте в мои наилучшие чувства

Ле Корбюзье.

Впервые. Перевод И.И.Эренбург. Подлинник (на бланке нью-йоркской гостиницы «The Roosevelt») — собрание составителя. На письме приписка по-английски: «Ланч завтра или послезавтра». Со знаменитым французским зодчим Ле Корбюзье (Шарль Эдуар Жаннере; 1887–1965) ИЭ познакомился в Париже в 1925 г.; его имя встречается в ЛГЖ всякий раз, когда речь заходит об архитектуре; в 6-й главе 6-й книги ЛГЖ есть рассказ о встрече и беседе ИЭ с Ле Корбюзье в Нью-Йорке.

164. С.С.Дубнова

Нью-Йорк, 27/V <19>46

Многоуважаемый Илья Григорьевич, в свое время Вы включили в сборник, вышедший под Вашей редакцией, мое стихотворение[379]. Мне хочется теперь послать Вам цикл стихотворений, написанных за последние годы (большинство из них напечатано в журнале «Новоселье»[380]). Если у Вас будет желание откликнуться, буду очень рада.

С искренним уважением

Софья Дубнова.

Мой адрес: S.Dubnow 61W 106 St. Ар.6А New-York.


Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.2453. Л.28. Софья Семеновна Дубнова (по мужу Эрлих, 1885–1986) — поэтесса, дочь историка еврейства С.М.Дубнова, с 1942 г. жила в США.

165. М.Моравская

Майами, 29 мая 1946

Дорогой Поэт!

Много лет тому назад Вы посвятили мне поэму[381]. Я, Мария Моравская, была поэтом в России, а теперь почти разучилась говорить по-русски. Пишу исключительно по-английски.

Вы теперь славный политический деятель, но я все о Вас думаю как о молодом поэте в Париже.

Сердечный привет

Мария Моравская.

Впервые — в статье В.В.Попова о Моравской (Русская литература, 1998, №3. С.216). Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1313. Л.1. Поэтесса Мария Людвиговна Моравская (1889–1947) сразу после революции 1917 г. уехала в США. ИЭ писал о ее стихах в статье «Новые поэтессы» (Гелиос, Париж, 1913, №2).

166. Ле Корбюзье

Нью-Йорк, 30 мая 1946

Мой дорогой Эренбург,

пока я не забыл:

Меня потрясло Ваше повествование о разрушениях[382]. Сегодня я написал в Париж, чтобы там в посольстве Вам передали книжечку: «Постройки Мюрондена»[383], подаренную молодежи Франции в октябре 1940 года, на которую они отчаянно не обратили внимания…

Я дружески дарю Вам это техническое открытие, которое в некоторых местах могло бы оказать большую помощь.


Сообщаю Вам о существовании золотого правила, которое я изобрел и которое покупатели патента объявили чудесным (мне все равно). Но когда-нибудь Ваши эксперты могли бы с пользой обсудить его со мной (с ним связана вся проблема стандартизации) с точки зрения соразмерности.

Здание Центросоюза[384]. Будет достаточно установить спереди «Солнцезащитный козырек» — это сложнее, чем в Рио де Жанейро, из-за московского снега.

В тропиках выход найден. Нужно искать его у Вас. Я готов Вам помочь.

Дружески,

Ле Корбюзье.

Впервые. Подлинник — собрание составителя. Подлинник ошибочно датирован 1930-м годом.

167. П.П.Сувчинский

Париж, 8 июля 1946

Дорогой Илья Григорьевич, мне ужасно хочется с Вами повидаться, поговорить о многом и в частности выяснить целый ряд вопросов относительно советской музыки и музыковедения. Я нахожусь в переписке с С.С.Прокофьевым и Г.М.Шнеерсоном[385] из ВОКС’а, но в письмах очень трудно обо всем договориться, т. к. ответы приходят несколько месяцев спустя, с большим запозданием.

Очень прошу Вас, не откажите назначить мне день и час, когда мы могли бы спокойно обо всем этом поговорить.

Искренне преданный Вам

П.Сувчинский.

15, rue St. Saëns.


Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.2203. Л.1. Помета ИЭ на письме: «то ли „поговорить“, то ли?».

Петр Петрович Сувчинский (1892–1985) — музыковед, философ, публицист; ИЭ встречался с ним в Киеве в 1919 г., а затем в Париже в 1920-е гг., когда Сувчинский вместе с С.Я.Эфроном был увлечен идеей евразийства.

168. В.Эллена

Париж, 16 июля 1946

Дорогой Илья!

С Вашим именем крепко связаны мои воспоминания о первых днях моей жизни в Париже почти 40 лет тому назад (1908–1909).

Может быть, и Вы не забыли товарища Ефима из большевистской партийной группы и семинара философии нашего незабвенного Ильича[386]. Я часто вспоминаю наши прогулки после занятий в семинаре, когда мы кружили вокруг Бельфорского Льва и говорили о поэзии. Помню Ваш бархатный костюм и широкополую шляпу и Ваш первый печатный труд «Одуванчики»[387].

Много воды утекло с тех пор, много событий (и каких!) произошло на земном шаре, но они не изгладили из памяти следа тех наших встреч.

Радуюсь искренне, что Вы нашли свой путь, столь ценный для Родины и принесший много пользы в борьбе против фашизма.

Очень хотелось бы встретиться с Вами, но не смею просить Вас об этом. Ваша работа и официальные приемы, конечно, не оставляют Вам ни минуты свободной.

Поэтому ограничусь просьбой, если, конечно, Вы меня вспомнили, черкнуть мне пару слов.

Теперь я работаю садовником в парке Cite Universitaire de Paris[388] и все свободное время отдаю партии (ФКП) и работе.

С товарищеским и коммунистическим приветом и чувством восхищения перед Вашим талантом

Василий Эллена, он же Ефим.

Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.2453. Л.30.

169. Ле Корбюзье

<Париж,> 24 июля <19>46

Дорогой Эренбург.

Я несколько дней тому назад вернулся в Париж и прочел очаровательное письмо, которое моя секретарша* послала Вам. Как видите, мы флиртуем с СССР! Моя секретарша очень ортодоксальна, это я пишу, чтобы Вас позабавить. В конце этого месяца она меняет квартиру, широту и хозяина!

Пусть это послужит уроком для всех тех, кто вынужден рассчитывать на преданность окружающих…

Надеюсь, что Вы посмеялись.

Если у Вас есть время посмотреть живопись, я буду рад Вашему приходу.

Сердечно Ваш

Ле Корбюзье.

* Я ее просил послать Вам «Les constructions „Murondins“»[389] — глинобитные бараки и деревянные постройки, которые, может быть, пригодились бы некоторым из оставшихся у вас без крова.

Вот дура!


Впервые. Подлинник (на именном бланке) — собрание составителя.

170. М.3.Шагал

Paris, 27/7 1946

Дорогой Эренбург.

Когда у Вас будет минута свободная — может быть, тогда дадите знать: когда и где можем встретиться (а м.б., пообедать или поужинать вместе).

Я в Париже до 20-го авг<уста>. Но в апреле — мае <1947> приеду обратно. К тому времени здешний французский музей Modern[390] решил устроить мою ретроспективную выставку и приблизительно такую, какая была в музее New-York и которая с ноября откроется в музее Чикаго[391].

Пока до свидания

Ваш преданный

Марк Шагал.

Tel. Pas 52-30


Впервые — Б.Фрезинский. Илья Эренбург и Марк Шагал // Диаспора. Вып. III. СПб., 2002. С.420. Подлинник — ГМИИ. Ф.41. Оп.1. Ед.хр.74.

171. Д.Гамсараган

<Париж, июль 1946>

Вторник

Дорогой Илья,

Боюсь, меня примут за ненормальную, если позвоню в третий раз. Но я не могу <два слова нрзб>, что среда или понедельник — это так нескоро после семилетней разлуки[392], и что Вы, как и я, были бы рады увидеться наедине на полчасика и поболтать о вещах, о которых мы так мало и плохо поговорили в самой гуще толпы, суетившейся вокруг Вас[393].

Если я права, позвоните мне, и мы встретимся за рюмочкой аперитива, ликера или за чашечкой чаю там и тогда, когда Вы захотите.

Я свободна сегодня во второй половине дня, в четверг и всю пятницу.

Целую Вас, мой милый Илья, ну, до среды — в крайнем случае.

Дашенька.

Надо спросить мадам Воллуа <четыре слова нрзб> проще всего меня застать <одно слово нрзб> утром около десяти часов. Обеденный перерыв с часу до трех.


Впервые. Перевод М.Сальман. Подлинник — собрание составителя. Скульптор Дарья Гамсараган (египетская армянка, жившая и работавшая в Париже) ~ приятельница ИЭ с 1930-х гг.; автор бронзовой медали памяти ИЭ, выпущенной в 1968 г. Парижским монетным двором.

172. Ж.-Р. Блок

Париж, 3 августа 1946

Мой дорогой друг,

Не знаю, смогу ли повидать Вас, так как, если ничего не помешает, я проведу выходные дни в «Ля Меригот».

Я хотел бы поговорить с Вами о гонораре за Ваши статьи в «Се суар». Наш «министр финансов», то есть наш административный директор, Гастон Бенсан, спросил меня о Ваших условиях. Я ответил, что Вы деликатно не упомянули о них. Итак, Бенсан предлагает Вам на выбор два решения. Первое: газета берет на себя оплату Вашего отдыха в августе. Второе: газета платит Вам гонорар из расчёта пять тысяч франков за статью, или шестьдесят тысяч франков за двенадцать условленных статей.

Осталось лишь справиться о Ваших собственных пожеланиях. Вот цель этой записки.

С самыми горячими чувствами

Ваш Ж.-Р. Блок.

Впервые. Перевод М.Сальман. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1296. Л.8. На бланке «Се soir».

173. М.3.Шагал.

Paris, 15/8 1946

Дорогой Эренбург.

Жаль, что Вас не увижу. Уезжаю, как писал, в Америку около 20–22. Вернусь обратно к весне — моменту устраиваемой Музеем Modern Art в Париже моей ретроспективной (1908–1947) выставки. Скажу к Вашему сведению — что на все просьбы телеграфные и прочие директора Музея of Modern Art N.Y. об одолжении моих нек<оторых> старых (других нет) картин с родины — не было ответа. Таким образом, моя родина не фигурирует в каталоге ни Музея of Modern Art New-York’a, ни теперь в Музее Чикаго (ноябрь-январь). Я не знаю, ответят ли таким же молчанием на ближайшие запросы директоров Музея Парижа об одолжении упомянутых картин (о чем Вас и предупреждаю, если замолвите слово где надо), обратится, наверно, Jean Cassou[394].

Кстати — к началу войны — я подарил картину для русско-американской помощи, а года 2 назад подарил еще 2 картины (эпохи «война») через друзей Михоэлса и Фефера[395], когда они были в N.Y., и консула Е.Киселева[396] они были посланы в Москву. Я не получил никакого ответа и ничего о судьбе их.

Я послал в свое время письмо в «Комитет по делам Искусств» и др. и наконец на имя Председателя[397], в котором я выразил желание в свое время (сейчас мое здоровье слабее) съездить поработать «по-новому» и это выставить здесь и там после выставок ретроспективных — я не получил ответа. Вот почему, несмотря на мою всегдашнюю любовь и преданность, я считаю себя незаслуженно обиженным.

Обнимаю Вас крепко. Сердечный привет Вашей жене.

Марк Шагал.

Впервые — «Шагал. Возвращение мастера». М., 1988. С.324; с исправлением неточностей — Диаспора. Вып. III. СПб., 2002. С.420–421. Подлинник — ГМИИ. Ф.41. Оп.1. Ед.хр.71.

1947

174. К.М.Симонов

Москва, 21/1 1947

Дорогой Илья Григорьевич!

Я так и не выбрался к Вам до отъезда, а время не терпит и приходится не говорить, а писать до возвращения.

Эту записку Вам передаст Лидия Корнеевна Чуковская, мой заведующий отделом поэзии[398]. Я делаю в №2 — моментальную фотографию с сегодняшнего дня нашей лирической поэзии, стараюсь представить этот день как смогу лучше. Что выйдет — увидим.

К Вам просьба — дайте несколько стихотворений[399]. Вот собственно и все, но все собирался к Вам сам и так и не добрался — простите великодушно.

Большой привет Любовь Михайловне и Ирине.

Ветер я в журнале уже сею — когда пожну «Бурю»?[400]

Крепко жму руку

Ваш Константин Симонов.

Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.2162. Л.2. С писателем Константином Михайловичем Симоновым (1915–1979) ИЭ был близко знаком со времен Отечественной войны.

175. С.Е.Голованивский

Киев, 2 февраля 1947

Дорогой Илья Григорьевич!

Случилось так, что я вынужден был уехать скоропостижно — вечером 27/I — 47 г. Это произошло так неожиданно, что я не успел даже позвонить Вам. Таким образом могло случиться, что Вы меня ждали согласно нашему условию 28/I.

Если так, то простите, пожалуйста.

Мне очень хотелось повидать Вас, поговорить и о некоторых вещах посоветоваться с Вами. Буду ждать следующего случая в надежде на Вашу любезность.

Получили ли Вы через Антокольского[401] альбомы нашего киевского художника 3.Толкачева?[402] Мне очень хочется склонить Вас к мысли написать об этих вещах. Они кажутся мне потрясающими со всех точек зрения. Но, к сожалению, у нас в Киеве благодаря предрассудкам определенного характера отношение к этому выдающемуся художнику преступное. Достаточно сказать, что картины его лежат в подвале музея и их стараются скрыть от общественности, несмотря на то что они известны за границей широко и по характеру своему значительны.

Мне кажется, что они стоят того, чтобы о них узнали и в Советском Союзе. Хорошо бы, если б Вы о них написали.

Горячий привет Любовь Михайловне.

Желаю Вам успехов и здоровья.

Савва Голованивский.

Киев, Ленина 68 кв.55.


Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1451. Л.1–2. Савва Евсеевич Голованивский (1910–1989) — украинский поэт, друживший с ИЭ в послевоенные годы (об одной из встреч с ним ИЭ написал в 34-й главе 6-й книги ЛГЖ).

176. Вс.В.Вишневский

Москва, 24.III <19>47

Добрый день.

Сегодня Вы читаете у нас в Клубе главы своего нового романа о войне[403]. Только официальная необходимость быть на просмотре у Берсенева[404] (спектакль об американских журналистах и пр.) — мешает мне быть в Клубе.

Желаю Вам удачи. Думаю, что над страшной, трагической войной 1941-45 (и даже 1939-45) — Вы сумеете разглядеть, обозначить еще более реальную схватку. Мы с Вами были в американской зоне. Вы съездили к этим милым «бойс»[405], которые жуют резинку и прикидывают кое-какие планы, — о которых Гитлер даже не додумывался.

Остро подумал о Вас в минуту, когда сообщили о Жан-Ришаре Блоке[406]. Мы правильно говорили с ним в канун войны. Это был вечер Вашего 50-летия[407].

Жан-Ришара в последний раз я видел в поезде Белград-Триест-Париж. Он много говорил о России, о славянстве, о «черной» американо-европейской литературе. Он говорил также о всемирном конгрессе писателей[408], где он рассчитывал увидеться с советскими друзьями.

Жму руку.

Вс. Вишневский.

Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.2490. Л.11. На бланке журнала «Знамя».

177. К.М.Симонов

Рига, 9/VII 1947

Дорогой Илья Григорьевич!

Дочел роман[409]. Чем дальше к концу, тем больше меня волновало. Тревог нет. По-моему, все в порядке.

Прошу не сердиться на категоричность или резкость замечаний на полях. Писал кратко, по-деловому — стараясь выразить суть возражений.

Поздравляю от души с окончанием большой, трудной и благородной работы.

Ваш Константин Симонов.

Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.2162. Л.4.

178. С.М.Эйзенштейн

Москва, 29/XI <19>47

Дорогой Илья Григорьевич!

Я считаю, что Вы должны быть убиты наповал моей честностью: Voici Miller![410] Должен сознаться в полном разочаровании этим автором… Вот у нас в гимназии!..

С сердечным приветом Любовь Михайловне и Григ<орию> Михайловичу Козинцеву>

Ваш С.Эйзенштейн.

Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.2407. Л.1. Записка С.М.Эйзенштейна, сопровождавшая возвращенную им книгу, — возможно, привезенную ИЭ из США какую-либо скандально-эротическую книгу американского писателя Генри Миллера (1891–1980).

179. К.М.Симонов

Москва, 9 декабря 1947

Дорогой Илья Григорьевич!

Я звонил Вам сегодня, но не застал Вас, сейчас уезжаю на два дня на дачу и боюсь, что Вы примите решение, не выслушав моего мнения. Потому рискую изложить его в письменном виде.

Я два раза подряд прочел Вашу пьесу[411]. Хотя я, как редактор, нахожусь в невыгодном положении человека, у которого есть конкуренты, но как Ваш друг, которым Вы позволили мне себя считать, я, может быть, даже вопреки своим редакторским интересам, хочу выразить с полной прямотой некоторые свои соображения о Вашей пьесе.

Мне правится пьеса, и в первых своих четырех актах она вызывает у меня только несколько частных возражений. Сначала о них. Во-первых, мне кажется, термин «декаденты», с которым Лоу обрушивается на французов, может у нас звучать двусмысленно и поэтому это мне кажется неприемлемым[412].

Во-вторых, мне думается, что Лоу у Вас охарактеризован как представитель вообще Америки. Между тем как по своему существу и по своим качествам он является только зеркалом реакционной тупой Америки. Мне кажется, было бы неверным переносить его свойства на всех американцев, а именно так могут это воспринять читатели и зрители, если в пьесе не будет на этот счет никаких оговорок[413].

Это две мои претензии к первым четырем актам. При редактуре могут, разумеется, появиться и другие мелкие претензии, но они не будут иметь, как мне кажется, принципиального значения.

Перехожу к пятому акту. Я не могу еще высказать каких-то конструктивных соображений, по негативно, мне кажется, что пятый акт не получился. Не получился он по нескольким причинам. Мне не нравится в нем, во-первых, то, что обличительницей американца является проститутка Бубуль. Если уж необходимо его обличать до конца, то, пожалуй, лучше было бы передать эту функцию кому-то другому. Дальше, мне не нравится то, как Лоу раскрывает самого себя, будучи изобличенным. Это и в смысле драматургическом ниже самой пьесы, и вообще, звучит примитивно, плакатно. «Я американский жулик», например. Это делает из него, действительно, из ряда вон выходящего жулика, а не типичного представителя низшего разряда реакционной Америки.

Мне не нравится и сама концовка акта, заявление рабочих, патетика, разговор о Мари-Лу. Мне кажется, что это не может сосуществовать с тем фарсом, который развернут в первых четырех и в начале пятого акта, это не сочетается. Настоящая жизнь должна быть за стеной, за пределами сцены, ее должны бояться негодяи, действующие на сцене. Они вынуждены с ней считаться, она вмешивается в их расчеты и планы, но рядом с ними она не может появиться на сцене.

В связи со всем этим мне хочется сказать Вам вот что: вторая, настоящая Франция, как мне думается, должна быть все время за сценой, но не появляться никогда на сцене. При этих условиях, может быть, каменный Лев и не должен быть отдан, но не в результате появления Бубуль, а в результате того, что в городе происходят за сценой настоящие события, вмешивающиеся в действия «отцов города».

Вот те мои соображения, которые явились после того, как я два раза прочитал пьесу. В данном случае я рассуждаю меньше всего как редактор. Мне просто кажется, что при всех обстоятельствах Вам стоит подумать над этими моими соображениями.

Еще раз прошу извинения за то, что излагаю все это письменно, но через полчаса уезжаю и буду в Москве только в пятницу, поэтому приходится торопиться. Давайте созвонимся в пятницу. Мне бы очень хотелось видеть Вашу вещь, напечатанной в «Новом мире»[414].

Крепко жму Вашу руку.

Ваш Константин Симонов.

Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.2162. Л.5–7.

180. Н.П.Акимов

Ленинград, 28 декабря 1947

Глубокоуважаемый Илья Григорьевич!

Ленинградский государственный Театр Комедии включил в свой репертуарный план Вашу пьесу «Лев на площади».

Очень просим Вас сообщить, является ли имеющийся у нас экземпляр окончательным или Вы предполагаете произвести в нем те или иные доработки, сокращения и т. д.

Будем признательны, если Вы не замедлите с ответом. С глубоким уважением

Художественный Руководитель Театра Н.Акимов.


Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.3692. Л.12. Николай Павлович Акимов (1901–1968) — режиссер и художник, основатель Театра Комедии. Спектакль по пьесе ИЭ «Лев на площади» Акимовым в итоге поставлен не был. В ФЭ хранятся две телеграммы, относящиеся к этому сюжету: 1) телеграмма Н.П.Акимову от 2 января 1948 г. секретаря ИЭ В.А.Мильман: «Окончательный вариант „Льва на площади“ вышлю в ближайшие дни. Привет = Мильман» и 2) телеграмма Н.П.Акимова 7 февраля 1948 г. Мильман: «Номера Огонька Львом на площади получили благодарим = Акимов».

1948

181. А.Матисс

Ванс, 2 января 1948

МОСКВА ЭРЕНБУРГУ

СПАСИБО ПРИМИТЕ МОИ НАИЛУЧШИЕ ПОЖЕЛАНИЯ = АНРИ МАТИСС


Впервые. Подлинник — ГМИИ. Ф.41. Оп.1. Л.34. Ответ французского художника Анри Матисса (1869–1954) на поздравление с Новым годом; в 1946 г. в Париже ИЭ трижды позировал Матиссу, исполнившему несколько графических портретов писателя. Секретарь Матисса Л.Н.Делекторская вспоминала: «И.Э. пришел просто познакомиться с Матиссом. Его лицо очень заинтересовало Матисса, и он попросил Эренбурга позировать для него 3–4 сеанса», затем она подробно описала эти сеансы (Л.Делекторская. А.Матисс. Взгляд из Москвы. М., 2002. С.329, 331). Матиссу посвящена 12-я глава 6-й книги ЛГЖ.

182. Л.Новомеский

Братислава, 3 января 1948

Дорогой Илья Григорьевич!

Искренне благодарю Вас за Ваше внимание по случаю поздравления нас с Новым годом. Гораздо милее и более приятно было бы для нас, если бы… Вы смогли передать нам свое поздравление лично. Надеемся, что еще на этом году будем иметь счастье поблагодарить Вас за Ваше милое поздравление.

Подобно Вам и мы желаем счастливого и, главным образом, мирного Нового года, чтобы была Вам дана возможность и дальше писать книги, стихотворения и, как мы узнали, драмы[415].

Пожалуйста, передайте наш поклон Любови Козинцевой.

Пламенный привет шлет

Вам преданный Л.Новомеский.


Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1979. Л.1. Лацо Новомеский (1904–1976) — словацкий поэт; ИЭ был дружен с ним с 1920-х гг.; два письма ИЭ Новомескому см. в П2, №19, 579.

183. В.Незвал

Прага, 8 января 1948

ДОРОГОЙ ДРУГ ПРИМИТЕ ПОЖАЛУЙСТА МОЮ БЛАГОДАРНОСТЬ ЗА ВАШЕ ПОЗДРАВЛЕНИЕ ЖЕЛАЮ ВАМ ВАШЕЙ СУПРУГЕ И ВСЕМ ВАШИМ ДРУЗЬЯМ ТАКЖЕ ИСКРЕННО МНОГО СЧАСТЬЯ И УСПЕХА В НОВОМ ГОДУ = ВАШ ВИТЕЗСЛАВ НЕЗВАЛ


Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1958. Л.1. С чешским поэтом В.Незвалом (1900–1958) ИЭ был дружен с 1920-х гг.; Незвалу посвящена 8-я глава 3-й книги ЛГЖ.

Поздравления с присуждением роману «Буря» Сталинской премии первой степени.

(Для телеграмм и писем, хранящихся в ФЭ (Ед.хр.2462), приводятся только номера листов).

184. Н.А.Шифрин

Москва, 2 апреля 1948

ВСЕМ СЕРДЦЕМ РАДОСТЬЮ ПОЗДРАВЛЯЕМ ДОРОГОГО ИЛЬЮ ГРИГОРЬЕВИЧА СТАЛИНСКОЙ ПРЕМИЕЙ ЖЕЛАЕМ ДОЛГОЙ ЖИЗНИ ЗДОРОВЬЯ ДАЛЬНЕЙШИХ УСПЕХОВ = ШИФРИНЫ


Л.29.

185. О.Е.Эрберг

Москва, 2 апреля 1948

ИСКРЕННЕ РАДУЮСЬ ДОРОГОЙ ИЛЬЯ ГРИГОРЬЕВИЧ ЧТО ВАШ БЛЕСТЯЩИЙ РОМАН БУРЯ ПОЛУЧИЛ САМОЕ ВЫСШЕЕ ПРИЗНАНИЕ = ВАШ НЕИЗМЕННЫЙ ПОЧИТАТЕЛЬ ОЛЕГ ЭРБЕРГ


Л.12.

185а. И.М.Нусинов

<Москва,> 2 IV 1948

Дорогой Илья Григорьевич

Сердечно поздравляю. Рад, что было внесено существенное исправление в проект Комитета[416], как Вы и предугадали.

Я вспомнил по этому поводу Ваши слова о свободе выбора.

Эти исправления внесли люди — обладающие свободой выбора, и они не могут не признать, что это единственная книга[417] мирового значения.

Крепко жму руку

Ваш И.Нусинов.

Л.168.

185b. Руководство Союза писателей СССР

<Москва,> 3.4.<19>48

ГОРЯЧО ПОЗДРАВЛЯЕМ ВЫСОКОЙ ОЦЕНКОЙ ВАШЕГО ТВОРЧЕСКОГО ТРУДА ПРИСУЖДЕНИЕМ СТАЛИНСКОЙ ПРЕМИИ ТЧК ЖЕЛАЕМ ДАЛЬНЕЙШИХ ТВОРЧЕСКИХ УСПЕХОВ = ФАДЕЕВ СИМОНОВ ТИХОНОВ ВИШНЕВСКИЙ ГОРБАТОВ ЛЕОНОВ


Л.7–8. Леонид Максимович Леонов (1899–1994).

185с. С.В.Образцов

<Москва,> 3.4.<19>48

ПОЗДРАВЛЯЕМ ДОРОГОГО ИЛЬЮ ГРИГОРЬЕВИЧА РАДУЕМСЯ = ОБРАЗЦОВЫ


Л.32. Сергей Владимирович Образцов (1901–1992) — актер и режиссер, основатель Кукольного театра. Телеграмма послана также от имени жены С.В.Образцова.

186. Ю.И.Палецкис

Вильнюс, 3 апреля 1948

ПРИМИТЕ ОТ ВСЕЙ НАШЕЙ СЕМЬИ ИСКРЕННИЕ ПОЗДРАВЛЕНИЯ С ПРЕМИЕЙ НОВЫМ ВЗЛЕТОМ БУРИ ТЧК ВМЕСТЕ С ВАШИМИ МНОГИМИ ЛИТОВСКИМИ ДРУЗЬЯМИ РАДУЕМСЯ И ЖЕЛАЕМ НОВЫХ НЕМИНУЕМЫХ УСПЕХОВ = ПАЛЕЦКИС


Л.3. Юстас Иозович Палецкис (1899–1980) — писатель, председатель Президиума Верховного Совета Литвы (1940–1967); летом 1947 г. ИЭ путешествовал по Литве и общался с Палецкисом, которого знал с 1941 г.

186а. А.Венцлова

Вена, 4.IV.1948

Вместе с миллионами Ваших читателей с большой радостью я узнал о присуждении Сталинской премии за Ваш замечательный роман «Буря». Разрешите и мне присоединиться к многочисленным сердечным поздравлениям и пожелать Вам долгих лет труда и энергии на благо нашей советской литературы.

Литовский народ и литовские писатели всегда будут помнить о Вас, как о верном своем друге, как о близком и дорогом человеке.

Ваш А.Венцлова

Л.123. Антанас Венцлова (1906–1971) — литовский поэт и общественный деятель.

186b. Еврейский музей в Вильнюсе

Вильнюс, 3.4.1948

ДОРОГОЙ ИЛЬЯ ГРИГОРЬЕВИЧ МЫ РАДЫ ПОЗДРАВИТЬ ВАС С ПРИСУЖДЕНИЕМ ВАМ СТАЛИНСКОЙ ПРЕМИИ ПЕРВОЙ СТЕПЕНИ = ЕВРЕЙСКИЙ МУЗЕЙ В ВИЛЬНЮСЕ


Л.66–67. В 1947 г. ИЭ передал еврейскому музею в Вильнюсе две больших папки собранных им за годы войны материалов о геноциде еврейского народа; в 1949 г. после роспуска ЕАК музей был закрыт, и его директор успел вернуть ИЭ эти материалы (теперь они находятся в музее Яд-Вашем в Иерусалиме).

187. П.Д.Маркиш

Москва, 4 апреля 1948

ПОЗДРАВЛЯЮ ВАС ВТОРЫМ ВСЕНАРОДНЫМ ПРИЗНАНИЕМ[418] = МАРКИШ


Л.25.

188. С.С.Прокофьев

Успенское, Московской обл., 6 апреля 1948

ГОРЯЧО ПОЗДРАВЛЯЮ ШЛЮ ЗАПОЗДАЛУЮ БЛАГОДАРНОСТЬ ЗА БУРЮ ОБНИМАЮ = ПРОКОФЬЕВ


Л.33–34.

189. Н.И.Альтман

Ленинград, 16 апреля 1948

РАД УСПЕХУ БУРИ ПОЗДРАВЛЯЮ = НАТАН


ГМИИ им. Пушкина. Ф.41. Оп.1. Д.1. Л.2.

190. А.А.Ахматова

Ленинград, 19 апреля 1948

ПОЗДРАВЛЯЮ ПРЕМИЕЙ РАДУЮСЬ БОЛЬШОМУ УСПЕХУ БУРИ = АХМАТОВА

191. Вс.В.Вишневский

Москва, 30 июня 1948

Дорогой Илья Григорьевич!

По поводу нашего дела[419]. Вчера я был у Председателя Комитета по делам искусств т. Лебедева[420]. Поднял весь вопрос. Лебедев мне сказал: «Всеволод Витальевич, я Вам расскажу подробно — в чем препятствия и попрошу вашей помощи, сейчас я должен ехать на Совет Министров, а там не опаздывают».

Вечером я был еще в двух местах, беседовал на эту же тему, считаю, что выступить, написать письмо нам нужно опираясь на все данные, — кроме чувства дружбы и стремления к справедливости.

Я сообщу Вам в ближайшее время о своей новой подробной беседе с т. Лебедевым — и затем мы…

Я лечу сегодня в Таллин — на две недели. Слышал, что и Вы с супругой будете там. Значит — до встречи.

Сердечный привет!

Ваш Вс. Вишневский.

P.S. Любовь Михайловне мой привет.

В.

Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1384. Л.9. На бланке Московского Камерного театра.

192. Э.Г.Казакевич

<Москва,> 3.VII.<19>48

Дорогой Илья Григорьевич!

Я взволнован Вашим вниманием и горд Вашей оценкой моей второй вещи[421]. Не много осталось на свете судей, чье мнение для меня так важно, как Ваше.

Что касается Се soir[422] — я безмерно польщен таким успехом «Звезды» среди французов. Некоторые слова т. Арагона могли бы мне основательно вскружить голову, но я многое отношу за счет его любви к Советскому Союзу, и немножко — за счет необходимой рекламы в газете, не имеющей государственной дотации.

Спасибо Илья Григорьевич. Легче жить на свете, имея Ваше благоволение.

С глубоким уважением

Эм. Казакевич.

Впервые — Э.Казакевич. Слушая время. М., 1900. С.304. Цитировалось в 13-й главе 6-й книги ЛГЖ и в комментариях к ней. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1639. Л.1. ИЭ познакомился с писателем Эммануилом Генриховичем Казакевичем (1913–1962) после войны; Казакевичу посвящена часть 13-й главы 6-й книги ЛГЖ.

193. П.П. и О.В.Кончаловские

Ессентуки, 1.10.1948

Привет вам, дорогие наши друзья Любовь Михайловна и Илья Григорьевич. Мы с Петром Петровичем <Кончаловским> живем в Ессентуках, пьем водичку. Здесь чудесная осень, так красиво, что П.П. делает акварели. Как мы все вас ждали в Буграх и не дождались. По приезде я вам позвоню, может, поедем вместе в Бугры. Всегда о вас думаем, всегда вспоминаем.

Ваши Кончаловские.

Впервые. Подлинник — ГМИИ им. Пушкина. Ф.41. Оп.1. Д.1. Л.28. Петр Петрович Кончаловский (1876–1956) — художник, Ольга Васильевна Кончаловская (1878–1958) — его жена. Кончаловскому посвящена 22-я глава 5-й книги ЛГЖ.

194. Р.Гуттузо

Рим, 1 декабря 1948

Мой дорогой Эренбург, я обрадовался Вашему письму из Москвы. Оно оживило воспоминания о дружбе, которая меня с Вами связывает.

Не синие туристы на краю горы у замка польского короля — «фельтуччини и хорошее фраскати сладким римским вечером»[423] — но менее романтично.

Вы знаете, что я надеялся Вас увидеть в Риме. Ассоциация «Италия — СССР» Вас и <А.А.> Фадеева пригласила для докладов на конференции по случаю месячника дружбы с СССР. Я также сделал доклад по случаю открытия выставки советских рисунков, и мои друзья из посольства оценили мои усилия, потому что рисунки не были хорошо подобраны. Я нарисовал также Ваш портрет для еженедельника ассоциации «Италия-СССР». Все, кто Вас знают, уверяют, что это похоже. Но рисунок, который я сделал в Кракове на фоне цветов — лучше. Мне хотелось бы получить фотографию, сделанную в тот день. Фотокорреспонденты всегда забывают, они никогда не присылают снимков, оставляя в нас лишь воспоминания и надежду.

Надо придумать как можно раньше какую-нибудь интеллектуальную встречу с тем, чтобы нам повидаться. Может быть, мне повезет и я поеду в Советский Союз. Мне бы хотелось достичь в моей работе такой награды — поездки в СССР. Я знаю, что Вы говорили обо мне с симпатией. Я благодарю Вас; я хотел бы сказать Вам, что я чувствую себя богаче с тех пор, как стал Вашим другом.

Я прочитал Вашу книжку об Америке, которой я не знал раньше. Когда я читал Вашу книжку, мне казалось, что я слышу Ваш голос. Я хотел бы рассказать Вам о своей работе и то, что я думаю о живописи, но настолько трудно говорить мне по-французски, что я понимаю страдания Вашего уха от моего ужасного французского языка.

Моя подружка Вас любит, как будто она Вас знает, и шлет свой привет.

Я Вам пошлю белое кьянти, чтоб Вы встретили хорошо 1949 год.

Я Вас обнимаю.

Ваш Ренато Гуттузо.

Впервые. Перевод с французского И.И.Эренбург. Подлинник — ГМИИ. Ф.41. Оп.1. Ед.хр.1–3. Ренато Гуттузо (1912–1987) — итальянский художник; ИЭ подружился с ним во время Вроцлавского конгресса деятелей культуры в августе 1948 г.

1949

195. И.Л.Сельвинский

Москва, 5 февраля 1949

СОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ ИЛЬЕ ЭРЕНБУРГУ ПРИВЕТСТВУЮ МУДРОГО ХУДОЖНИКА НЕ ОТРЫВАЮЩЕГО ИСКУССТВА ОТ ЖИЗНИ И ЖИЗНИ ОТ ИСКУССТВА ТЧК ПРЕЗРЕННО ЗОЛОТО КОГДА ОНО МОНЕТА НО СЛАВЕН ЗВОН ЕГО В СКУПЫХ СЛОВАХ ПОЭТА ТЧК ОБНИМАЮ ВАС ДРУЖЕСКИ = ИЛЬЯ СЕЛЬВИНСКИЙ


Впервые. Подлинник — собрание составителя.

Телеграмма направлена по случаю вечера ИЭ «40 лет работы» в Клубе писателей; на этом вечере Сельвинский не смог присутствовать. ЦК ВКП(б) не рекомендовал проведение этого вечера в разгар кампании по «борьбе с космополитизмом», но К.М.Симонов добился его проведения.

196. В.А.Дарьевская

<Пос. Сельмаш Пензенской обл.,> 25/VI <19>49

Дорогой Илья Григорьевич!

Сегодня получила Ваши книги, очень Вам благодарна. Меня до слез трогает Ваше внимание ко мне. Боюсь, что я его не заслужила. Вдвойне благодарна за «Любовь Жанны Ней» и другие Ваши книги. Читать Ваши книги для меня удовольствие, да еще какое. У меня уже на них очередь.

В первых числах июля буду в Москве. Вероятно, 3 июля будем в Москве, а может быть, 2 или 1 июля. Хочется увидеть Вас, говорить с Вами, а больше всего молчать и слушать Вас. Я так за неделю[424] к Вам привыкла, что сейчас мне чего-то недостает.

До скорого свидания в Москве.

Шлю привет. Вера Дарьевская.

Ждала Вашего письма.


Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1496. Л.1. Вера Анатольевна Дарьевская (1924—?) — учительница литературы сельской школы, с которой ИЭ познакомился во время поездки в июне 1948 г. с делегацией Союза писателей в Пензенскую обЛ.в связи со 100-летием В.Г.Белинского, о чем ИЭ рассказал в 13-й главе 6-й книги ЛГЖ. В ФЭ сохранилось 23 письма и телеграммы к нему В.А.Дарьевской; письмо ИЭ к Дарьевской — см. П2, №501.

197. С.Г.Писахов

Архангельск, 24/VIII 1949

Дорогой Илья Григорьевич!

Владимир Германович <Лидин> обрадовал меня вестью, что Вы помните меня, даже больше, предполагаете подтолкнуть, помочь подтолкнуть в издание мои сказки. Весть эта очень согрела, дала весеннее настроение, давно уже скверное.

«Надежды юношей питают».

Сказки могут появиться к моему совершеннолетию[425], пусть позже, а все-таки в связи с оным.

Шлю Вам книжечку, включающую девять сказок[426]. Рисунки к сказкам сделаны моим учеником. Теперь Юрий Данилов сотрудник Академии Художеств в Ленинграде.

Большое спасибо за память.

Крепко жму Вашу руку.

Ст.Писахов.

Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.2043. Л.1. С писателем и художником Степаном Григорьевичем Писаховым (1879–1960) ИЭ познакомился в 1934 г. в Архангельске.

198. А.Гоффмейстер

Париж, 13 сентября 1949

Дорогой друг!

Я переслал книгу моих карикатур нашему послу в Москве товарищу Богумилу Лаштовичка. Эта книга является результатом всех моих предыдущих работ. Будучи очень занят в настоящее время, я не имею возможности продолжать этот труд.

Предисловие к изданию, появившееся в издательстве «Крокодил» в 1935 году, было написано товарищем Ефимовым[427]. В настоящее время министр информации Вацлав Копецкий[428] постановил, что пражские издательства опубликуют эту книгу на русском, испанском, французском и английском языках.

Я почел бы большой честью для себя, если бы Вы не отказали мне в одной странице предисловия. Вы знаете меня лично, а также и мой труд лучше, чем кто бы то ни был, я могу заверить Вас в том, что в этой книге Вы будете окружены достойными друзьями. Французское предисловие будет написано Арагоном, испанское — Пабло Неруда[429], а английское напишет Лилиан Гельман[430].

Я просил об английском предисловии одну из моих первых жертв карикатуры — Бернарда Шоу, но не знаю, сделает ли он это и ответит ли он мне вообще.

Прага намерена начать печатание этой книги в ноябре текущего года.

Будьте любезны ответить мне при посредстве нашего посла Лаштовичка, согласны ли Вы написать эту страницу предисловия[431]. Я надеюсь, что Вы удовлетворите мою просьбу и сердечно приветствую Вас.

Гоффмейстер.

P.S. Портреты персонажей, которые по причине их политических взглядов были бы неуместны в интернациональном издании, будут из книги изъяты.

А.

Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1466. Л.5–6. На бланке Чехословацкого посольства в Париже. С чешским художником и литератором Адольфом Гоффмейстером (1902–1973) ИЭ был знаком начиная с 1920-х гг. Гоффмейстер неоднократно рисовал ИЭ и иллюстрировал его книги. После 1945 г. Гоффмейстер стал послом Чехословакии во Франции.

199. Р.Гуттузо

<Прага, 1949>

Очень дорогой друг, я уехал из Москвы в весьма грустном состоянии оттого, что я не смог Вас обнять, поблагодарить Вас за дружбу, которую Вы проявили ко мне, за подарки. Я счастлив, что съездил, посмотрел Москву и вошел в контакт с этим новым миром, каким является Советский Союз.

Надеюсь, что мне представится возможность как можно скорее вернуться туда снова. Надеюсь Вас повидать в Италии до этого — траттории Вас ждут и хорошее вино со складов Фраскати, если верить экспертам.

Я нашел здесь номер «Униты», в котором напечатан отзыв о «Буре», посылаю его Вам. По-моему, написано не очень хорошо.

Я очень буду рад, если Вы мне напишете и пошлете что-нибудь из Ваших книг по-французски. Я буду работать в Италии. Я б хотел, чтоб Вы знали, чего я хочу достичь в живописи. Эта поездка к вам возбудила во мне много идей и надежд. Я очень неохотно говорю обычно о своей работе, но, как Вы знаете, я думаю всегда о ней, и это играет очень большую роль в моей жизни. Многое надо сделать, т. к. до сих пор ваша современная культура — для нас белое пятно. Мы знаем о вас только запреты и дефекты. Впереди бесконечность и огромное белое пятно, которое надо закрасить — и это смогут сделать нужные люди, такие, как мы — товарищи по борьбе и по надеждам. Партия и рабочий класс смогут помочь в этом в том смысле, как об этом думает мой друг Серени[432].

Я очень доволен, что Вас повидал. Я чувствую, что я Ваш друг и очень этому рад. Извините за мой французский и передайте мадам Эренбург мои лучшие дружеские чувства и благодарность.

Я Вас по-братски целую.

Ренато Гуттузо.

Впервые. Подлинник — ГМИИ. Ф.41 Оп.1 Ед.хр.9. На бланке пражского отеля «Narodni Podnik».

200. Н.Г.Петрова

Ленинград, 1949

Глубокоуважаемый Илья Григорьевич!

Я обращаюсь к Вам потому, что считаю Вас единственным человеком, который не может не откликнуться на мой вопрос, и еще потому, что Вы когда-то знали нашу семью в 1918 году в Харькове[433], семью Наташи Петровой. Она погибла в гестапо в 41-м, там же, в Харькове.

Илья Григорьевич, знаете ли Вы, во что сейчас превратилась волна антисемитизма, которая после фашистского нашествия чувствуется все сильнее. Ведь это же не разговоры, не слухи. Это непрерывные факты, которые стеной обступают нас каждый день. Я знаю их много, я столкнулась с ними сама.

Мои дети — евреи по мужу. У меня сын 26 лет. Он математик, и талантливый математик, что признают все знающие его, и он сам доказал это. После войны он вернулся в университет, окончил его блестяще, пошел в аспирантуру Академии педагогических наук, за семь месяцев закончил ее и защитил диссертацию. Это было полтора года назад. За это время он написал несколько серьезных работ и много работал над современной физикой, желая именно в этой области работать дальше.

Вот уже год, как он ищет себе работу. Везде непроходимая стена, везде безнадежность. В некоторых местах, как, например, в Ленинградском университете, несмотря на просьбу его руководителя, отказано, почти без стеснения с указанием причины; в других местах вопрос решается с мая месяца и до сих пор ответа нет. Говорят, евреев не берут на засекреченную работу. Если до сих пор никакие невзгоды и трудности нашей жизни не могли принизить ощущение бодрости и счастья от сознания возвышенности всего, что есть в нашей стране, то сейчас это сознание убивается: ведь гибнет единственное и самое дорогое, что есть у нас!

Илья Григорьевич, можно ли быть спокойной? Ведь это же позор и ужас, подумайте, как это влияет на сознание еврейских юношей и девушек, которые до сих пор росли как советские люди.

Чтобы Вам стало это еще яснее, поговорите с моим сыном, поговорите сами. Пусть он Вам скажет, каково ему, когда сил у него непочатый край и родина не хочет дать ему работать!

Мне кажется, что Вы что-то можете сделать, Вы не должны молчать.

Я хочу верить, что Вы не оставите меня без ответа. Я так глубоко чувствую, что все, что Вы пишете, — это истинная правда.

Н.Петрова.

P.S. Если Любовь Михайловна помнит нас, передайте ей привет. Наташа осталась в Харькове в подполье и погибла.

Мой адрес: Ленинград, Чернышев пер., 9.

Петрова Нина Григорьевна.

Мой сын Гольфанд Юрий Абрамович, Москва, Зацепа, 2-а.


Впервые — «Советские евреи пишут Илье Эренбургу 1943–1967». Иерусалим, 1993. С.297–298. Подлинник — Институт «Яд-Вашем», Израиль.

1950

201. Ю.Тувим

<Варшава, 1 января 1950>

СПАСИБО МОЙ ДОРОГОЙ ЗА ПАМЯТЬ И ПОЖЕЛАНИЯ СТЕФА[434] Я И ЕВА[435] ЖЕЛАЕМ ВАМ ВСЕХ ЗЕМНЫХ РАДОСТЕЙ ТЧК Я ЗДОРОВ И МНОГО РАБОТАЮ ТЧК НОВЫЙ ГОД ПОЛУЧИЛ ЛИТЕРАТУРНУЮ ПРЕМИЮ ГОРОДЕ ЛОДЗИ[436] ТЧК КЛАНЯЮСЬ МАРШАКУ[437] ТАИРОВУ ОБРАЗЦОВЫМ[438] И ВСЕМ ДРУЗЬЯМ = ВАШ ТУВИМ


Впервые — Tuwim J. Listy… W., 1979. S.271. Подлинник (русский текст латиницей) — ФЭ. Ед.хр.2243. Л.3

202. Маревна (М.Б.Воробьева-Стебельская)

<Франция,> 5 февраля 1950

Дорогой Илья,

давно собираюсь тебе написать о том, что у Марики[439] родился мальчик — ему сейчас 7 месяцев и его назвали Илья, надеемся, что это имя ему принесет счастье. Вспоминаем о тебе очень часто, и жалею, что не видела тебя в Париже[440]. Я работаю — готовлю выставку в Париже[441] — к весне. Быть может, ты сможешь приехать еще. Сделала голову Diego[442] и Максима из глины и написала книгу. Надеюсь, что в скором времени выйдут Воспоминания о детстве и той эпохе, когда мы все жили на Монпарнасе. Марика и Rodney[443] тебе шлют свой привет, а я тебя целую и Любови[444] и Мышку[445] от всего сердца.

Пиши несколько строк.

Маревна.

Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1393. Л.2. Художница Мария Брониславовна Воробьева-Стебельская (Маревна; 1892–1984) — парижская приятельница ИЭ с 1910-х гг.

203. П.П.Кончаловский

Москва, 23 февраля 1950

Дорогие Любовь Михайловна и Илья Григорьевич,

сердечное вам спасибо за подарок, он не только развеселил меня, но доставил мне истинное наслаждение.

Любящий вас Петр Кончаловский.


Впервые. Подлинник — ГМИИ им. Пушкина. Ф.41. Оп.1. Д.1 Л.29.

204. П.Пикассо

Валорис, 11 мая 1950

Мой дорогой друг, я бы хотел тебя повидать, ты это знаешь. Пожалуй, я смогу устроить дело с керамикой, которую ты просил меня прислать. <2 слова нрзб> просит к 27-му.

Я хотел бы послать тебе тарелки, сделанные собственноручно, и думаю, ты сможешь сам отправить их в советское посольство, если я пошлю их непосредственно тебе[446].

Сообщи, устроит ли это тебя.

Я тебя целую.

Твой Пикассо.

Впервые — Б.Я.Фрезинский. Илья Эренбург и Пабло Пикассо // Памятники культуры. Новые открытия 1996. М., 1998. С.77. Подлинник — ГМИИ им. Пушкина. Ф.41. Оп.1 Д.1. Л.40. С художником Пабло Пикассо (1881–1973) ИЭ познакомился и подружился еще в 1910-е годы в Париже.

204а. Ю.А. Жуков

Париж, 25 января 1951 года[447]

Дорогой Илья Григорьевич!

Не без заднего умысла вручаю я это письмо в руки нашей тихоходной почты, — она доставит его вам, когда литавры и бубны юбилея[448] уже стихнут и у вас, быть может, найдется время его прочесть. Воображаю, сколько работы задали почте и телеграфу ваши многочисленные друзья в эти дни!

Мне хочется сказать вам, во-первых, то, что вам уже хорошо известно, — в Париже вас чествовали столь же тепло, как в Москве: были статьи в газетах (разумеется, французских, — <про>американские, вроде «Орор», предпочли промолчать); вас тепло вспоминали при встречах: «Вот бы сейчас Илью сюда, — он так нужен…»

Мне хочется сказать вам, во-вторых, что все мы здесь смертельно завидуем вашей работоспособности, вашему умению всегда оставаться страстным, горячим, глубоко-искренним солдатом мира, вашей способности находить такие слова, которые выворачивают душу и зажигают людей, вашей удивительной манере убеждать.

Мне хочется сказать вам, в-третьих, что все здесь с нетерпением ждут ваш новый роман[449]

Это — так сказать, рациональная часть письма. А кроме того, есть еще много такого, что чувствуешь сердцем, но что становится сухим и бледным, когда пытаешься написать, как хорошо было бы вместо того, чтобы стучать сейчас на машинке, побродить с вами по закоулкам латинского квартала; заглянуть в простенок «Кота, который удил рыбу»[450]; посидеть под ивой на мысу, что против моста искусств; помолчать у камней Сен-Жюльен де повр[451]; заглянуть вместе с вами в «Барселону»[452], темпераментный хозяин которой до сих пор вспоминает о встрече с вами в Пиринеях в трагический час исхода из Испании.

Сейчас это, к сожалению, невозможно[453]. Но я верю, что придет день, когда мы с вами еще приедем в Париж, в другой и в то же время — тот самый: и мы побродим тогда по его улицам (хорошо бы, если бы атомные бомбы все-таки не очень его попортили), и поговорим, и помолчим, и подышим свежим воздухом с Сены.

Когда я думаю о вас, я всегда вспоминаю не только о светлых, но и о темных днях. Мне запомнилось ваше замечание о том, каким мучительным орудием пытки может стать телефон — и тогда, когда он не умолкает, требуя новых и новых статей, и тогда, когда он немеет. В сущности, мы с вами мало знакомы «в личном плане», как сказал бы редактор-чиновник. Но я никогда не забуду тот день сорокового года, когда в редакцию «Нового мира», где я тогда работал в скромной роли заведующего отделом «молодых авторов», вошел ссутулившийся человек в «сильно заграничном» желтом пальто с растрепанной папкой. На его лице лежал тот тяжкий, каменный отпечаток, который мы год спустя увидели на тысячах лиц: след знакомства с наци. Мне шепнули: «Эренбург, он написал роман „Падение Парижа“»…

Вы не забыли, конечно, об этом визите: редактор[454] вежливо объяснил вам, что роман не может быть опубликован. Вы ушли медленной, тяжелой походкой, и сотрудники опускали глаза, встречая ваш взгляд. Но, к счастью, потом состоялся знаменитый телефонный разговор[455], и роман пошел в «Знамени», и в «Новом мире» кусали локти, и были бравурные рецензии, и ваш телефон, наверное, опять излечился от немоты, и были заказы на статьи, и все прочее.

Я вспомнил об этом потому, что в тот день я понял, что тяжкая школа Испании сделала из вас большого человека, который приобрел веру и силу. Потом я вспомнил о фронте, о зачитанных номерах «Красной звезды» — в блиндажах, солдатские разговоры об Эренбурге и «смертные записки» в простреленных комсомольских билетах, на которых были выписаны цитаты из ваших статей, продуманные и пережитые, как собственная дума солдата. Потом был Париж 1946 года, когда еще сохранялись многие иллюзии, когда не верилось, что нацистские генералы вот так, просто и непринужденно, явятся опять сюда и начнут диктовать свои приказы Роберу Шуману[456], которого в 1946 году, кстати сказать, почти никто не знал, и будут находиться под охраной Кея, на которого в 1946 году все плевали, как на петеновца, не подозревая, что два года спустя он станет персоной грата[457].

И потом был Париж Конгресса мира[458], когда ваш горячий голос прозвучал с трибуны зала Плейель, и вы прощались с Францией, как в 1940 году, и мы бродили по Елисейским полям[459], где уже появились в изобилии сменившие вермахт молодчики в куцых куртках и штанах, обтягивающих ягодицы, со значками «Ю-сей»[460] в петлицах…

Это очень досадно, что вас здесь нет в эти дни. Никто, как вы, не смог бы описать второе падение Парижа. Иногда мне хочется реветь от досады и боли, когда я перечитываю свои стереотипные корреспонденции, написанные в дикой спешке, иногда продиктованные прямо из блокнота. Я часто вспоминаю ваши отлитые из стали письма из Испании, особенно периода исхода; вы тоже работали как журналист и тоже писали каждый день, но каждое ваше письмо было человеческим документом, и люди плакали над ними.

Впрочем, я, кажется, стал болтлив. Надо знать меру и посему спешу поставить точку. Хочу от всего сердца пожелать вам и впредь сражаться за наше правое дело столь же блистательно, как вы это делали до сих пор. Хочу выразить надежду на то, что мы еще когда-нибудь встретимся и, быть может, поговорим тогда не столь сумбурно, как сейчас. Ежели нуждаетесь в каких-либо книжных новинках, справках и т. п. — черкните, обязательно сделаю все, что будет нужно.

Большой привет вашей семье.

Ю.Жуков.

Впервые. Подлинник — собрание составителя. Юрий Александрович Жуков (1908–1990) — журналист, собственный корреспондент «Правды», а впоследствии ее обозреватель, участник Движения сторонников мира; ИЭ был знаком с ним с 1940-х гг.

1951

205. Л.Н.Сейфуллина

Москва, 26 января 1951

БОЛЕЗНЬ ЛИШИЛА МЕНЯ ВОЗМОЖНОСТИ ЛИЧНО ПОЗДРАВИТЬ ВАС В ДЕНЬ СЛАВНОГО ВАШЕГО ШЕСТИДЕСЯТИЛЕТИЯ ТОЧКА НО ЭТОТ ДЕНЬ ДУШОЙ Я ПРАЗДНУЮ ТОЧКА ЖИВИТЕ ДОЛГО И БЛАГОПОЛУЧНО МУЖЕСТВЕННЫЙ ТАЛАНТЛИВЫЙ ДОРОГОЙ СОВЕТСКИЙ ЧЕЛОВЕК = ЛИДИЯ СЕЙФУЛЛИНА


Собрание составителя. С писательницей Лидией Николаевной Сейфуллиной (1889–1954) ИЭ познакомился в 1926 г.; прочувствованные строки посвящены ей в 4-й главе 5-й книги ЛГЖ.

206. Б.Л.Пастернак

Москва, 26.1.1951

ОТ ДУШИ ПОЗДРАВЛЯЮ С ДНЕМ ШЕСТИДЕСЯТИЛЕТИЯ ЖЕЛАЮ ДОЛГИХ ЛЕТ СЧАСТЛИВОЙ ПРОИЗВОДИТЕЛЬНОСТИ ДУШЕВНОЙ ЯСНОСТИ И ЗДОРОВЬЯ БОЛЬШАЯ РАДОСТЬ КОГДА ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ И ГРАЖДАНСКИЙ ДОЛГИ ВСЕ ЕСТЕСТВЕННОЕ И ВЫСОКОЕ ОБЪЕДИНЯЮТСЯ В ТАКОМ БЛАГОРОДНОМ И ТАЛАНТЛИВОМ ВЫРАЖЕНИИ = БОРИС ПАСТЕРНАК


Ед.хр.2027. Л.1. С поэтом Борисом Леонидовичем Пастернаком ИЭ познакомился в Москве в 1917 г.; Пастернаку посвящена 5-я глава 2-й книги ЛГЖ. Практически вся переписка ИЭ с Пастернаком не сохранилась. В 40-й главе 4-й книги ЛГЖ приводится фрагмент поздравления Пастернака с 50-летием ИЭ: «Нам было столько лет, когда мы встретились, сколько с тех пор прошло. Сбережем, что осталось из растраченных сил!» (это письмо исчезло из архива ИЭ после его смерти).

207. Н.Н.Асеев

<Москва,> 26 января 1951

Уважаемый Илья Григорьевич.

После Маяковского я не знаю никого, кто бы сумел поставить звание литератора так высоко, сообщив ему одновременно и достоинство независимости и гражданскую весомость. Вы — один из очень немногих писателей, заставивших слушать себя весь мир.

Мне кажется, что вкус — необходимейшее из всех свойств, присущих таланту. Без вкуса всякий, даже очень одаренный писатель не защищен от пошлости и подражательности.

Вы любите искусство большой любовью. Для Вас Пикассо — человек, не только нарисовавший голубку мира, хотя и этот его рисунок гениален. Но для того, чтобы придать ему незабываемую выразительность, нужны были долгие годы мастерства и исканий. И «Королева Изабо», и «Скрипка» и «Дама после бала»[461] — подготовили его триумф в поколениях.

Вы не отказались от своего вкуса, не отказались от Ренуара, Сезанна, Гогена, Ван-Гога[462]. Не знаю, назовут ли Вас сегодня гениальным, по то, что Вы не тривиальны, — спору не подлежит.

А этого совсем не мало и, во всяком случае, достаточно, чтобы обладать званием поэта.

Позвольте же мне в день вашего шестидесятилетия сказать эти несколько добрых слов, лишенных всякой напыщенности и фальши.

Ник. Асеев.

Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1234. Л.1. Николай Николаевич Асеев (1889–1963) — поэт; ИЭ с Асеевым познакомил в 1926 г. Б.Пастернак.

208. А.А.Ахматова

27 января 1951

ДОРОГОЙ ИЛЬЯ ГРИГОРЬЕВИЧ ПРИМИТЕ САМОЕ ИСКРЕННЕЕ ПОЗДРАВЛЕНИЕ ОТ СОВРЕМЕННИЦЫ И ЧИТАТЕЛЬНИЦЫ = АННА АХМАТОВА


Впервые — ВЛ, 2002, №2 С.265. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1243. Л.З.

209. С.Я. и С.М.Маршаки

Москва, 27.1.1951

ДОРОГОЙ ИЛЬЯ ГРИГОРЬЕВИЧ МНОГО ЛЮДЕЙ В НАШЕЙ СОВЕТСКОЙ СТРАНЕ И ЗА ЕЕ РУБЕЖАМИ РАДУЮТСЯ ВАШЕМУ ПРАВДИВОМУ И СВЕЖЕМУ СЛОВУ ТЧК ВМЕСТЕ СО ВСЕМИ ВАШИМИ ЧИТАТЕЛЯМИ И ПОЧИТАТЕЛЯМИ ЖЕЛАЕМ ВАМ ДОЛГИХ ЛЕТ СЧАСТЛИВОГО ТРУДА ЖАЛЕЕМ ЧТО НЕ МОЖЕМ БЫТЬ СЕГОДНЯ НА ВАШЕМ ПРАЗДНИКЕ КРЕПКО ЖМЕМ РУКУ = МАРШАКИ


ФЭ. Ед.хр.1884. Л.1. Софья Михайловна Маршак (Мильвидская; ум. 1953) — жена С.Я.Маршака с 1912 г.

210. Вс.В.Иванов

Москва, 27. I <19>51

В ДЕНЬ ВАШЕГО ЗАМЕЧАТЕЛЬНОГО ШЕСТИДЕСЯТИЛЕТИЯ ОТ ВСЕГО СЕРДЦА ПОЗДРАВЛЯЮ ВАС ИЛЬЯ ГРИГОРЬЕВИЧ ВАША ВЕЛИКОЛЕПНАЯ РАБОТА ПРОЗАИКА ПОЭТА И ПУБЛИЦИСТА ОБРАЗЕЦ РАБОТ СОВЕТСКОГО ПИСАТЕЛЯ ОБЕСПЕЧИВАЮЩЕГО УСПЕХИ ЛАГЕРЯ МИРА СОЦИАЛИЗМА И ДЕМОКРАТИИ ТЧК ИЗ-ЗА БОЛЕЗНИ НЕ МОГУ ЛИЧНО ПОЗДРАВИТЬ ВАС ЖЕЛАЮ ВАМ ЗДОРОВЬЯ И СЧАСТЬЯ ТЧК ПОЗДРАВЛЯЮ И ПРИВЕТСТВУЮ ЛЮБОВЬ МИХАЙЛОВНУ = ВСЕВОЛОД ИВАНОВ ТАМАРА ВЛАДИМИРОВНА ПРИСОЕДИНЯЕТ СВОИ ПОЗДРАВЛЕНИЯ


ФЭ. Ед.хр.1605. Л.1.

211. В.М.Инбер

Москва, 27 января 1951

Дорогой Илья Григорьевич, наше очень давнишнее знакомство дает мне право с особой теплотой поздравить Вас с Вашим славным юбилеем.

Важно не то, что человек прожил 60 лет: важно — как он их прожил. Вы это доказали в полной мере. От души желаю Вам много сил для работы, так радующей нас, ваших бесчисленных читателей.

Пользуюсь случаем, чтобы прибавить несколько строк, не имеющих отношения к вашему празднику, но для меня важных.

Мне давно уже известно, что Вы в частной беседе осудили одно мое публичное выступление[463]. Так вот, я должна Вам сказать, что я сама осудила себя гораздо раньше и гораздо более сурово, чем кто-либо.

Конечно, дела это не меняет. Что сказано — то сказано. Но просто я хочу, чтобы Вы узнали об этом[464].

Еще раз желаю Вам всего самого хорошего.

Вера Инбер.

Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1618. Л.4.

212. Л.А.Кассиль

Москва, 27.I.1951

Дорогой Илья Григорьевич!

Болезнь не дает мне возможности быть сегодня вместе со всеми, кто Вас любит, и хоть издали кивнуть Вам в день Вашего славного юбилея. Так как лицо я не официальное и не вхожу в список имен, кои перечисляются на юбилейных вечерах, когда читаются приветствия «первоприсутствующих», но отсутствующих, то шлю Вам свои поздравления на дом.

Вы — один из тех немногих сегодняшних писателей, имя которых для моего поколения было взято на знамя борьбы за большую революционную культуру с момента, когда нашего брата стали учить уму-разуму. Для меня лично знакомство с Вашими книгами было, может быть, одним из первых ранних толчков, разбудивших во мне — хорошо это или плохо — дремавшего литературного зверя… Я радовался потом, видя, что Маяковский и Вы — люди одного дела, одного непреклонного движения — через высоко организованное слово к человеку, и его высокой правде. И несколько скупых Ваших похвал, которые я когда-то слышал от Вас[465], хранил в самом почетном уголке своей памяти.

У меня есть одна, вероятно, очень наивная мерка, по которой я проверяю часто свои дела, поступки и мысли: я спрашиваю себя, похож ли я в том или ином случае на того писателя, каким я себе в детстве представлял вообще видного, хорошего, настоящего писателя… Мне думается, что надо быть всегда и во всем, каким представляет себе нас, писателей, молодой доверчивый читатель. И вот, я знаю, что Вы именно такой, что в Вас он не ошибся, дорогой Илья Григорьевич, замечательный писатель и лучший публицист во всем мире, человек чистой совести и великолепного мужества.

Живите долго и так, как живете!

Лев Кассиль.

Постскриптум.

Мне сейчас позвонил из г.Энгельса по телефону мой отец, старый доктор, заслуженный врач Республики, 50 лет работающий в городе, где я родился. С огромной радостью сообщил он мне, что Вы — кандидат в Верховный Совет РСФСР от их города, известно ли, мол, мне это?

Так вот, Илья Григорьевич, если поедете к своим избирателям, то не забудьте, как сказано у Гоголя, что в городе Энгельсе проживал доктор Абрам Григорьевич Кассиль, Ваш горячий почитатель. Если Вам удастся как-нибудь передать ему мой привет, то старик будет совершенно осчастливлен, узнав, что Вам известно о его существовании от меня.

Л.К.

Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1662. Л.1. С писателем Л.А.Кассилем (1905–1970) ИЭ познакомился в 1930-е гг.

213. А.П.Межиров

Москва, 27.I.1951

СЕРДЕЧНО ПОЗДРАВЛЯЮ СЛАВНЫМ ШЕСТИДЕСЯТИЛЕТИЕМ ЖЕЛАЮ МНОГИХ ЛЕТ ЗДОРОВЬЯ СЧАСТЬЯ ТВОРЧЕСТВА = МЕЖИРОВ


ФЭ. Ед.хр.2464. Л.90. Поэт Александр Петрович Межиров (р. 1923) дарил ИЭ все свои сборники стихов; на книге «Новые встречи» (М., 1949) написано: «Глубокоуважаемому Илье Григорьевичу Эренбургу, каждая новая встреча с которым — радость для меня. А.Межиров. 12.9.49 г. Москва»; на сборнике «Ветровое стекло» (М., 1961) — «Илье Григорьевичу Эренбургу с чувством восхищения и глубочайшего уважения. А.Межиров. 20. XI. 61. Москва»…

214. Д.И.Ортенберг

Москва, 27.I.1951

РОДНОЙ ИЛЬЯ ГРИГОРЬЕВИЧ ОТ ВСЕЙ ДУШИ ПОЗДРАВЛЯЮ ЖЕЛАЮ НОВЫХ УСПЕХОВ ЗДОРОВЬЯ БЕСКОНЕЧНЫХ ЛЕТ ЖИЗНИ ТЧК ВАШ ИСКРЕННИЙ ДРУГ КОТОРЫЙ НИКОГДА НЕ ЗВОНИТ НО НИКОГДА НЕ ЗАБЫВАЕТ И ГОРЯЧО ЛЮБИТ = ОРТЕНБЕРГ


ФЭ. Ед.хр.2464. Л.136.

214а Д.Д.Шостакович

Москва, 27.I.1951

Дорогой Илья Григорьевич!

Примите мои сердечные поздравления со днем рождения. Желаю Вам быть всегда здоровым и счастливым.

Крепко жму руку.

Ваш Д.Шостакович.

ФЭ. Ед.хр.2391. Л.2.

215. С.С.Прокофьев

Москва, 28.I.1951

ДОРОГОЙ ИЛЬЯ ГРИГОРЬЕВИЧ ПРИМИТЕ САМЫЕ СЕРДЕЧНЫЕ ПОЗДРАВЛЕНИЯ ОТ ДАВНЕГО ПОКЛОННИКА ВАШЕГО ЗАМЕЧАТЕЛЬНОГО ТАЛАНТА = СЕРГЕЙ ПРОКОФЬЕВ


ФЭ. Ед.хр.2075. Л.1.

216. В.В.Вишневский, С.К.Вишневецкая

Москва, 28.I.1951

ГОРЯЧО ПОЗДРАВЛЯЕМ ЮБИЛЯРА СОЖАЛЕЕМ НЕВОЗМОЖНОСТИ ЛИЧНО ПОЗДРАВИТЬ ЖЕЛАЕМ ДАЛЬНЕЙШИХ ТВОРЧЕСКИХ УСПЕХОВ А ГЛАВНОЕ ЗДОРОВЬЯ = ВИШНЕВСКИЙ ВИШНЕВЕЦКАЯ


ФЭ. Ед.хр.2464. Л.80.

217. В.Б.Шкловский

<Москва,> 30 января 1951

Дорогой Илья Григорьевич!

Ваш телефон, вероятно, весь в никелированном мыле. Лестница, ведущая к Вам, стерта. Почтальон сбился с ног. Поэтому я переждал и поздравляю Вас, пропустивши поток, потому, что потоки воды срывают краны гидравлическим ударом, а потоки приветствий, вероятно, растапливают трубы.

Милый друг, я приветствую Вашу борьбу за дорогую нам обоим Родину и Европу.

Приветствую человека, который продолжил дело Герцена, дело любви к будущему человечеству, дело веры в будущее мира.

Мы знакомы тридцать три года. Они прожиты Вами превосходно.

У Вас хорошая жизнь, все расширяющаяся.

Я не желаю Вам счастья, не желаю Вам долголетья, потому что писателю надо желать бессмертья и победы.

Побеждайте и, побеждая, не грустите.

Виктор Шкловский.

Впервые — П2, №322, коммент. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.2385. Л.1. Виктор Борисович Шкловский (1893–1984) — литературовед и писатель; ИЭ писал о нем во 2-й главе 3-й книги ЛГЖ. Ответ на это письмо см. П2, №322.

218. К.Л.Зелинский

<Москва,> 1 февр. 1951

Дорогой Илья Григорьевич!

Вижу на Вашем столе ворох поздравлений и приветственных телеграмм. И как ни велик он — этот приятный ворох, — прошу присоединить к нему и мое приветствие, пусть немного и опоздавшее.

Вероятно, Вы того не знаете, но в моей жизни Вы как писатель, наделенный острым чувством современности, сыграли немалую роль. Издали я всегда следил за Вами и внимательно читал Вас. Меня всегда привлекала у Вас любовь к человеку и культуре. Я слышал ее за всем, что Вы писали. В этом Вы перекликались с Горьким, что почему-то никогда не отмечалось. Вы хорошо умели сказать, что человек, как существо теплокровное, имеет право на долю тепла на земле и на уважение своего человеческого достоинства. Вы заразительно умеете передать свое восхищение поэта и художника созданиями искусства и культуры. А не в этом ли царстве — наибольше самого Человека, его красоты и свободы?

Это было у Вас всегда и в те давние времена первых лет революции, когда Вы еще не умели соединить воедино интересы человека и государства, хотя бы даже и социалистического. Страждущее сердце человеческое тогда — в «тех» романах — оставалось одиноким, открытое и подставленное неумолимым бурям нашего века.

Впрочем, не мне напоминать Вам искания прошлого. Интеллигенция Вашего поколения (а к нему принадлежу и я) прошла сложный и нелегкий путь. Знаете, как в русской сказке: мы окунались из котла в котел, чтобы духовно молодеть и хорошеть подобно Иванушке-дурачку. Багрицкий был прав, сказав: «Побоями нас нянчила страна»[466]. Что ж, это закон классовой борьбы, закон революционного перехода одной общественной формации в другую. «Узнаю тебя, жизнь, принимаю и приветствую звоном щита»[467].

И на этом трудном пути века я всегда уважал в Вас то, что Вы умели сохранить свое достоинство художника и человека, не растратить и не развеять поспешно и попусту — в угоду ложно понятым интересам различных общественных ситуаций — главного: нравственной основы работы писателя.

И вот, к Вам сегодня пришла громадная, поистине мировая слава. Все относительно. И важна не слава сама по себе. Важно, что она пришла, как человеческое вознаграждение за верность Человеку. Пришла в ответ на простые слова, сказанные — впрочем, очень талантливо и политически точно, — что человек имеет право быть не убитым, не оскорбленным, не изнасилованным, не лишенным элементарных прав: трудиться, выращивать детей, уважать стариков, читать книги, создавать картины.

В моей памяти почему-то сохранился такой эпизод: Киев, лето 1919 года. Я иду по Крещатику с товарищем. Он мне показывает кафе, славившееся черным кофе — это позади быв<шей> городской Думы. — «Вот здесь сиживал Илья Эренбург. Он тоже бывал здесь». И мысль тогда унеслась вослед Вам, поэту, которого я уже в Киеве не застал[468], но который владел тогда моими думами. Мы познакомились лишь несколькими годами позже и ближе встретились в Париже в 1926 году.

Я был в те ранние годы гражданской войны молодым журналистом, который прямо со студенческой скамьи, полный романтических надежд и настроений ринулся в революцию. Мне не нужно было выбирать на чью сторону стать. Я вышел из среды той трудовой, демократической интеллигенции, где меня с детства учили знать адрес правды. Я привык думать правдой народа, что крестьяне, рабочие, ломовики, грузчики, мастеровые, это и есть те, кого следует уважать и любить, а что домовладельцы, фабриканты, помещики — это тунеядцы и захребетники рода человеческого. И потому я пошел «за большевиков» и на гражданскую войну со своим пером одного из первых советских журналистов. В то же время мне всегда было близко чувство культуры, понимания значения ее ценностей. Мне импонировало «культуртрегерство» Горького. Но оно у меня не было поставлено на твердую марксистскую основу, а наоборот, было искажено теми идеалистическими теориями, которые я вынес из философского факультета московского университета, где я учился. Это было одной из причин моего «конструктивистского грехопадения» последующих лет — 1927-29 гг. Впрочем, политическое значение моих тогдашних увлечений на тему «А все-таки она вертится»[469] было в РАПП’е искусственно раздуто. Даже до сих пор меня нет-нет — да пытаются удушить веревкой из этого старого материала.

Прошло много лет. Стала другая страна. Пришли другие люди. Я работал. Работал честно и много. Но вероятно не достало не столько воли, сколько таланта создать такие произведения, которые бы принудили своим шумным успехом — как у Вас — забыть какое-то там «грехопадение». Во всяком случае, не тыкать в него носом при всяком изменении погоды. Но годы шли — 10-20-30 лет, и я привык жить — а человек ко всему привыкает — без всякого тепла, без всякого признания. Я привык в критических откликах на свои писания находить только одни зуботычины.

И вот наступил Ваш праздник с его горячей волной признаний и приветствий. И она — эта волна, — прихлынувшая к Вам, странным образом отозвалась и во мне. Она всколыхнула в душе такое, что заставило мыслью обежать и свою жизнь от дней ее юности, потому что она судьбами нашего поколения связана с Вами, как вероятно и у многих других людей. И рядом с искренней радостью за Вас, что этот праздник пришел к Вам, чувство печали ожило в душе, а может, и боль неосуществленных надежд, с которыми я входил в жизнь. И на Вашем пиру мне вдруг стало бесконечно грустно. Да, Вы правы: человек все же не может жить совсем без тепла, хотя бы он и уверял себя в обратном. Но, скажите, откуда его взять это необходимое, когда человек не сумел его завоевать, добыть? И не гордость ли человеческая повелевает искать силы в себе самом, обходиться лишь тем, что ты сам заработал в жизни?

Тут вступает в действие закон докоммунистического общества — что побеждает сила в любой форме. В данном случае в форме таланта. Не находите ли Вы, что в таланте есть не только выигрыш обществу, но и нечто недемократическое. Ведь всякий талант — «от бога». В нашей стране есть многое множество людей, которые работали также много и страстно, особенно в это последнее десятилетие, но труд которых оказался расцененным по маленькому тарифу. Это естественно. Мы ценим труд по его первоочередной государственной надобности, а не по объему вложенных человеком усилий, хотя бы и во имя общих целей коммунизма. Результат — «на бочку». Это закономерно в обстановке приближающихся решительных битв с капитализмом. И в нынешней — в общем, совершенно военной — обстановке умение ударить и пригвоздить словом так же важно и ценимо, как и труд военного изобретателя, автора нового вида оружия.

Однако в Вашей исключительно яркой и имевшей такой всенародный резонанс публицистике в борьбе за мир и против поджигателей войны есть не просто умелое применение таланта для решения задачи, с которой связаны судьбы сотен миллионов людей. В Вашем писательстве государственное сливается с общечеловеческим. И это потому, что во всех видах и жанрах Вашего труда на поприще литературы и общественной деятельности, и вчера и сегодня был внутри Человек. И вот это мне близко в Вас. Я верую в пушкинское: «Оставь герою сердце — что же он будет без него тиран». Самый Ваш талант развился из любви к человеку и потому в нем так много и лиризма и, наоборот, памфлетного огня против низкого. И потому Ваш талант пророс в коммунизм. В его счастливой судьбе для меня так много радостного, словно в нем осуществилось то, о чем мне мечталось в жизни. Вот почему с особым чувством я сегодня крепко жму Вашу руку.

Людям нашего поколения на нашем веку пришлось видеть много всякого: и высокого, и грязного. И спасибо Вам за то, что Вы делаете и сделали для победы Человека, для понимания его самого и укрепления в него веры и особенно в те исторические часы, когда стоит вопрос и о судьбах самого человечества.

К.Зелинский.

Впервые. Подлинник — собрание составителя. Корнелий Люцианович Зелинский (1896–1970) — критик, наряду с Э.Багрицким один из организаторов литературного центра конструктивистов; ИЭ ответил ему 5 февраля 1951: «Дорогой Корнелий Люцианович, спасибо за Ваше хорошее и очень умное письмо. Думаю, что мы с Вами уже переросли школьный возраст. Желаю, чтобы Вас больше не нянчили и шлю Вам сердечный привет» (РГАЛИ. Ф.1604. Oп.1. Ед хр.927. Л.2).

219. А.М.Кричевский

Харьков, 3 февраля 1951

ДОРОГИЕ ИЛЬЯ ГРИГОРЬЕВИЧ ЛЮБА ИРИНА НЕ СОМНЕВАЮСЬ МОЯ ЗАПОЗДАЛАЯ ПОЗДРАВИТЕЛЬНАЯ ТЕЛЕГРАММА ЗАВЕРШАЕТ ПОТОК ПРИВЕТСТВИЙ РОДНЫХ ЗНАКОМЫХ И ДРУЗЕЙ ТЧК ВМЕСТЕ С ЧУВСТВОМ НЕЛОВКОСТИ ИСПЫТЫВАЮ ВСЕ ЖЕ НЕКОТОРУЮ РАДОСТЬ ПРИ МЫСЛИ ЧТО МОЙ ПОЦЕЛУЙ ЗАПЕЧАТЛЕННЫЙ НА ВАШИХ ЛАНИТАХ ПОСЛЕДНИМ БУДЕТ БОЛЕЕ ПРИМЕЧЕН ЧЕМ ТЫСЯЧИ ДРУГИХ СПЕШИВШИХ НАПЕРЕГОНКИ ТЧК ОТ ВСЕГО СЕРДЦА ЖЕЛАЮ ДОЛГИХ ЛЕТ ТВОРЧЕСКОЙ БОЛЬШОЙ ЖИЗНИ = ВАШ САША


Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.2464. Л.174. Александр Моисеевич Кричевский (1896–1956) — профессор-дерматолог; двоюродный племянник ИЭ со стороны матери; в 1920-е гг. ИЭ останавливался у него в Харькове (см. П1, №465, 466).

220. М.С.Сарьян

Ереван, 5.2.1951

ДОРОГОМУ ИЛЬЕ ГРИГОРЬЕВИЧУ ПЛАМЕННОМУ ТРИБУНУ ЧЬИ СЛОВА ВЫРАЖАЛИ И ВЫРАЖАЮТ ГНЕВ МНОГОМИЛЛИОННОГО СОВЕТСКОГО НАРОДА К НЕМЕЦКИМ ЗАХВАТЧИКАМ И АНГЛО-АМЕРИКАНСКИМ АГРЕССОРАМ ЧЕЙ ГОЛОС СЕГОДНЯ РАЗДАЕТСЯ В ЗАЩИТУ МИРА И ЧЬИ ВЫСОКОТАЛАНТЛИВЫЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ ВХОДЯТ В ЗОЛОТОЙ ФОНД СОВЕТСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ В ДЕНЬ ВАШЕГО ШЕСТИДЕСЯТИЛЕТИЯ ШЛЮ ГОРЯЧИЙ СОЛНЕЧНЫЙ ПРИВЕТ С ДАЛЕКОЙ АРАРАТСКОЙ ДОЛИНЫ = МАРТИРОС САРЬЯН


Впервые. Подлинник — ГМИИ им. Пушкина. Ф.41. Оп.1. Д.1. Л.50. Мартирос Сергеевич Сарьян (1880–1972) — армянский художник; ИЭ не раз писал о нем (например: «Неистовый Сарьян» — ЛГ, 5 марта 1960).

221. К.Н.Редько

Москва, 10.2.1951

Глубокоуважаемый Илья Григорьевич!

Сердечно поздравляю Вас (хотя поздравление немного опоздало) и очень радуюсь, что Вы еще молоды, и полагаю, что Ваша темпераментная натура послужит еще долгие годы нашей родине во славу мира и коммунизма.

Вас, дорогой Илья Григорьевич, знаю с конца 1918 года. Мои лучшие юношеские воспоминания роднятся с Вашей неослабеваемой, окрыленной деятельностью писателя, поэта, трибуна и чуткого друга художников.

Неоднократно посещая Ваш дом, я пользовался гостеприимством и Вашим чутким вниманием, а также моего товарища по искусству Любовь Михайловны, красота которой пленяла мое воображение в юности и мы сравнивали ее с «Джиокондой».

Прошу передать привет Любовь Михайловне и поздравления с юбиляром.

Давно Вас обоих не встречал, очень хотелось бы повидаться.

Поднимаю полную чару вина и пью за Ваше здоровье!!

К.Редько.

Впервые. Подлинник — ГМИИ им. Пушкина. Ф.41. Оп.1. Д.1 Л.44. Климент Николаевич Редько (1897–1956); в Дневниках Редько есть записи о встречах с ИЭ в Париже в 1920-1930-е гг. (см.: К.Редько. Дневники, воспоминания, встречи. М., 1974. С.75, 90, 112).

222. Б.М.Эйхенбаум

<Ленинград,> 15 III 1951

Дорогой Илья Григорьевич!

Я просто хочу поблагодарить Вас за Вашу статью «Писатель и жизнь»[470]. В ней сказано так много нужного, важного, забытого, и сказано так хорошо, что она должна иметь значение. Она продиктована Вам историей: в ней есть дыхание и правды, и искусства, и нашей эпохи.

Я с особенным вниманием читал то место, где Вы говорите, что «описанию страстей должны предшествовать страсти». Недавно я много думал над этим — в связи с дневниками Толстого и его юностью. И думал в том же направлении. Это очень важно. Отсюда надо будет начинать восстановление нужного искусства. Такого, как «У степ Малапаги»[471], а не такого, как «Мусоргский»[472].

Будьте здоровы! Я крепко жму Вашу руку

Б.Эйхенбаум.

Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.2411. Л.1. Борис Михайлович Эйхенбаум (1886–1959) — литературовед, чьи работы ИЭ высоко ценил.

222а. Т.М.Литвинова

<Москва,> 15 III < 19>51

Дорогой Илья Григорьевич!

Какую Вы чудную статью напечатали в «Литературной газете»[473]! окно, долгое время стоявшее замазанным, так что замазка присохла и растрескалась, вы взяли и раскрыли — а на дворе весна.

Такое чувство у нас всех (в семье), после вашей статьи.

На днях мама[474], проезжая по улице Горького[475], видела из окна Бузу[476]. Спокойное достоинство, с каким он нес свои седины так ее растрогало, что она хотела позвонить Любовь Михайловне. Но я ей не дала, потому что она тогда бы заодно выразила наши чувства по поводу Вашей статьи, а мне не хотелось «заодно», а хотелось специально.

Вот уже третий день, как я прочла статью, а все еще счастлива ею.

И дуракам полезно, и нам хорошо!

Получилось, что я очень высокого мнения о Вашей покорной слуге

Т.Литвиновой.

P.S. Но это нечаянно получилось.


Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1820. Л.1–2.

223. Ю.Тувим

Варшава, 20.XII.1951

Дорогой Илья Григорьевич!

Утешаюсь мыслью, что я довольно редко надоедаю тебе моими просьбами, обращаюсь к тебе по очень важному для меня делу. Позвони, пожалуйста, кому следует, в Госиздат, а также А.Суркову[477], и узнай, какой суммой денег я располагаю в Москве. Навести эту справку через наше посольство очень трудно. Если окажется достаточное количество рублей, я смогу купить за них «Победу». Покупкой займешься, конечно, не ты, а наш торговый представитель в Москве. Все, <что> очень я тебя прошу, это — узнать цифру и сообщить мне ее телеграммой. Моя машина (citroen) уже неизлечима, а я без автомобиля — как калека без костылей.

Я очень много работаю, м<ежду> пр<очим>, кончаю перевод «Кому на Руси жить хорошо»[478]. Труднейшее предприятие!

Сердечный привет тебе и Любови Михайловне от меня и Стефании.

Твой Юлиан Тувим.

Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.2243. Л.5.

1952

224. К.Руа

Москва, 3 июня 1952

Дорогой Эренбург,

Я нахожу в Москве только один недостаток: Ваше отсутствие. В Китае все еще слышны отголоски Вашего визита[479]. Переводчики, в частности девушка, которая работала с Вами в Шанхае, передает вам обоим через нас тысячу приветов. Продавцы книжных магазинов Лоу Ли Сонга вспоминают о Вас и Неруде со слезами на глазах.

Свитер оказал мне большую услугу. В Монголии был ледяной холод! Потом я взял его с собой в Корею[480]. Еще раз спасибо.

Я прочел одну часть «Девятого вала» в «Советской литературе»[481], и у меня появилось нетерпеливое желание прочитать все. В Китае я обнаружил, что Вы — самый известный в Китае французский романист. Я признателен Вам не только за Ваш талант, но и за то, что он служит любви к Франции во всем мире.

Жена присоединяется к моим дружеским словам восхищения Вами.

Клод Руа.

Впервые — ДП, с.650. Подлинник ФЭ. Ед.хр.21 24. Л.1. Клод Руа (1915–1997) — франц. писатель, в 1943–1956 гг. член ФКП. ИЭ и К.Руа связывали приятельские отношения, имя Руа не раз встречается в 6-й и 7-й книгах ЛГЖ.

225. И.М.Майский

Подмосковье, 21 декабря 1952

Дорогой Илья Григорьевич,

Сегодня, на даче, по радио узнал о присвоении Вам Сталинской премии мира. Немного найдется людей на земле, которые так заслужили бы эту большую честь, как Вы. От всего сердца поздравляем. Не только потому, что мы оба[482] являемся давними поклонниками вашей литературной и общественной деятельности, но также потому, что введение Вас в качестве представителя СССР в славную семью международных лауреатов мира имеет крупное политическое значение[483].

От души желаем Вам еще многих, многих лет здоровья и творческой энергии, еще многих, многих лет успехов в великом деле борьбы за мир.

Крепко жму Вашу руку

И.Майский.

П.С. невольно вспоминаю сейчас, как в трудные дни войны с диппочтой в Лондон пришла верстка «Падения Парижа» для перевода на английский язык, я просидел над ней всю ночь и наутро понял, какой большой писатель-гражданин создал этот значительный роман. Много воды утекло с тех пор, но писатель-гражданин не обманул моих тогдашних ожиданий: он вырос в международную фигуру борца за мир и против реакции. Несколько лет назад в одной статье я назвал Вас «маршалом пера». Редактор вычеркнул это сравнение. Но сейчас я более, чем когда либо, убежден, что вы являетесь «маршалом пера» на службе великому делу мира.

И.Майский.

Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.167. Л.17.

226. А.А.Осмеркин

Москва, 21.12.1952

С РАДОСТЬЮ ПРОЧЕЛ ЧТО ВАШЕ СЛОВО СТАВИТ ВАС В РЯДЫ БОРЦОВ ЛУЧШИХ ИЗ ЛУЧШИХ ПРОТИВ МРАКОБЕСИЯ МЫСЛИ НАСИЛИЯ СМЕРТИ ПОБЕДА БЕССПОРНА ТАК ЖЕ КАК ЛОЖНАЯ МУДРОСТЬ МЕРЦАЕТ И ТЛЕЕТ ПРЕД СОЛНЦЕМ БЕССМЕРТНЫМ УМА ДА ЗДРАВСТВУЕТ СОЛНЦЕ ДА СКРОЕТСЯ ТЬМА = ЖИВОПИСЕЦ ОСМЕРКИН


Впервые. Подлинник — ГМИИ им. Пушкина. Ф.41. Оп.1. Д.1. Л.35. Александр Александрович Осмеркин (1892–1953) — художник; ИЭ написал предисловие к каталогу его посмертной выставки в Москве (М., 1959).

227. А.А.Ахматова

Ленинград, 22 декабря 1952

ПРИМИТЕ МОИ ПОЗДРАВЛЕНИЯ И ПОЖЕЛАНИЯ ЗДОРОВЬЯ И СИЛ ДЛЯ ВАШЕЙ ПРЕКРАСНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ В БОРЬБЕ ЗА МИР СЕРДЕЧНЫЙ ПРИВЕТ = АХМАТОВА


Впервые — ВЛ, 2002, №2. С.265. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1243. Л.4. Телеграмма, направленная не лично ИЭ, а в Союз советских писателей.

228. М.С.Сарьян

Москва, 22 декабря 1952

СЕРДЕЧНО ПОЗДРАВЛЯЮ ДОРОГОГО ДРУГА БЛЕСТЯЩЕГО ПИСАТЕЛЯ ЗАМЕЧАТЕЛЬНОГО ПУБЛИЦИСТА НЕУТОМИМОГО БОРЦА ЗА МИР С ПОЛУЧЕНИЕМ ВЫСОКОЙ НАГРАДЫ СТАЛИНСКОЙ ПРЕМИИ МИРА ЖЕЛАЮ ВАМ ЗДОРОВЬЯ БОЛЬШИХ ТВОРЧЕСКИХ УСПЕХОВ = МАРТИРОС САРЬЯН


Впервые. Подлинник — ГМИИ им. Пушкина. Ф.41. Оп.1. Д.1. Л.51.

229. С.С.Прокофьев

Москва, 23.12.1952

СЕРДЕЧНО ГОРЯЧО ПОЗДРАВЛЯЮ КРЕПКО ОБНИМАЮ = СЕРГЕЙ ПРОКОФЬЕВ


ФЭ. Ед.хр.2075. Л.2.

230. А.А.Фадеев

<Москва,> 28. XII <19>52

Дорогой Илья Григорьевич!

Ангелина Осиповна[484] сказала о Вашем звонке — я очень благодарен Вам за внимание и память[485]. Пользуюсь случаем от души поздравить Вас — и с премией[486] и с большим конгрессом[487], где, очевидно, Вам пришлось изрядно помучиться, но дело, судя по всему, сделано исключительно важное с точки зрения дальнейшего развития.

Я, увы, все еще болен и, должно быть, еще недели три пробуду в больнице. Если человек со стороны взглянет на Вас и на меня, то он, конечно, скажет, что я исключительно здоров, а вы больны. На деле Вы оказались человеком железного здоровья. Однако поберегите его! Это ведь все на нервах и все до поры до времени. Вы какого не привыкли отдыхать, а Вы попробуйте.

Передайте мой сердечный привет Любови Михайловне. Поздравляю вас с новым годом!

Крепко жму руку Вашу и желаю Вам всего доброго.

Ваш А.Фадеев.

Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.2265. Л.6. Цитировалось в 18-й главе 6-й книги ЛГЖ, посвященной Фадееву. С А.А.Фадеевым ИЭ связывали непростые отношения, ставшие более близкими в послевоенные годы.

231. А.Матисс

Ванс, 30 декабря 1952

МОСКВА ИЛЬЕ ЭРЕНБУРГУ ЭЛЬЗЕ ТРИОЛЕ АРАГОНУ ОЧЕНЬ ТРОНУТ И БЛАГОДАРЮ НАИЛУЧШИЕ ПОЖЕЛАНИЯ = АНРИ МАТИСС


Впервые. Подлинник — ГМИИ. Ф.41. Оп.1. Л.33.

Ответ на поздравления с Новым годом; Э.Триоле и Л.Арагон находились тогда в Москве.

1953

232. Н.И.Альтман

<Ленинград,> 27.I.1953

ДОРОГОЙ ИЛЬЯ ЖЕЛАЮ МНОГО ЛЕТ ЗДОРОВЬЯ И ПРЕКРАСНЫХ ВОЛНУЮЩИХ СЕРДЦА ЛЮДЕЙ РАБОТ ОБНИМАЮ = НАТАН


Впервые. Подлинник — ГМИИ им. Пушкина. Ф.41. Оп.1. Д.1. Л.3.

233. В.Г.Лидин

Москва, 27.1.1953

Шер ами,

эта трубка приобретена у правнучки генерала Бухвостова, участника Отечественной войны 1812 года; трубка эта была с ним в походах; под Бородином Бухвостову оторвало руку. Отец Бухвостова Сергей Леонтьевич записался в потешные к 11-летнему Петру, почему прозвался «первый российский солдатик» (см. энциклопедию Брокгауза).

Обращенная в трубку мира[488], она сможет ныне со своим историческим паспортом занять место в Вашей коллекции.

Поздравляю Вас со днем Вашего тезоименитства.

Votre V.L.[489]

Впервые. Подлинник — РГАЛИ. Ф.3102. Оп.1. Ед.хр.255. Л.1. Шуточное послание к дню рождения ИЭ.

234. А.А.Игнатьев

<Москва,> 28.I.1953

Дорогой Илья Григорьевич, я был бесконечно счастлив принять участие, правда, только как зритель, в Вашем вчерашнем торжестве[490]. Я вырезал, как образец современной политической речи, Ваши проникновенные слова. Тут ни парижского «bravo!», ни московских рукоплесканий недостаточно, и хочется запечатлеть чувства восхищения старого друга еще I-й мировой войны, хотя бы сиим скромно написанным словом! — лучше Вас не подумаешь, лучше и не скажешь.

Живите же и нас «молодых» переживайте, работайте по установленному Вами для себя правилу — неустанно на пользу человечества. Это не громкие, а искренние слова Вашего глубоко Вас уважающего

Алексея Игнатьева.

Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1612. Л.4–5. 10 февраля 1953 г. ИЭ написал Игнатьеву: «Я видел Вас в зале, хотел пожать руку, но не смог подойти. Рад был получить Ваше письмо, рад буду встретиться с Вами…».

235. А.А.Фадеев

Москва, 1 февраля 1953

Дорогой Илья Григорьевич!

Рад был Вашему письму. Передайте мой сердечный привет Любови Михайловне. Федин, навещавший свою жену в больнице, заходил ко мне, рассказывал, что в Вашу честь закатили хороший банкет или прием и что все было хорошо, тепло[491]. Пожалел я, что не смог выпить за ваше здоровье, но кажется, это уже будет невозможно до конца дней моих, — из-за печени!

Выпустят меня из больницы где-то около 20-го февраля, но выпустят не на работу, а в санаторий. Отсюда я заключаю, что на узкую встречу[492] мне, очевидно, не удастся поехать, о чем я прошу предупредить В.Г. и В.П.[493] На сессию я уже безусловно поеду[494].

Только здесь мне удалось дочитать четвертый и пятый номера «Знамени» за прошлый год и составить представление о Вашем романе[495] в целом, тем более что на досуге я смог просмотреть и возобновить в памяти все предыдущее.

Вот что мне хочется сказать вам о романе. То, что это значительное литературное явление и очень нужное сейчас, Вы сами знаете. По внутренней, «химической» структуре отдельных образов и целого Вы продолжаете в этом романе, как и в «Буре» и в «Падении Парижа», ту линию русского художественно-публицистического романа, где главным «героем» является авторская мысль, — особенности этого вида художественной прозы хорошо очерчены Белинским в сопоставлении «Кто виноват?» Герцена с «Обыкновенной историей» Гончарова. Но герои Ваши все же более объективированы, живут помимо Вас (правда, не все и не всегда). Кроме того, Вы по-своему переработали характерную для западноевропейской и североамериканской литературы последних десятилетий манеру параллельного движения и развития столь многих и столь разных судеб, что линии их жизни и деятельности часто не пересекаются, — их объединяет, организует все та же генеральная авторская мысль. Если учесть, что эти две особенности Вашего письма дают Вам возможность совершенно отбросить те из бытовых подробностей, описаний наружности и обстановки, которые Вы не считаете необходимыми (без которых, например, не может обойтись бытовое реалистическое произведение), — этот роман Ваш, как и два предыдущих, обладает исключительной емкостью, и в этом безусловно его достоинство и преимущество. На таком плацдарме решить такую тему в иной манере и невозможно.

Вместе с тем на последней трети или четверти романа отрицательно сказалась спешка. Как говорится, у автора уже не было времени на то, чтобы сказать все поточнее, покороче, поорганизованнее.

Сказалось это прежде всего в фабульном строении последней трети книги. Ваш опыт всегда прекрасно подсказывает Вам, как при таком параллельном развитии многих судеб найти в каждой из них (или в сочетании, переплетении некоторых из них) свою занимательность. И большей частью Вы ее находите. Один Ваш «козырь» — переход с мотива общественно-политического на мотив любовный — довольно долго действует безотказно. Но во второй половине однообразие приема уже становится заметным. Кроме того, в области политики Вам и во второй половине есть что сказать, а в сфере любви Вы уже более или менее выговорились, и здесь к концу романа появляются — скороговорка, даже штамп, повторение самого себя.

Разумеется, не только упомянутый «козырь» служит в отдельных звеньях романа пружиной фабульной: Ваше мастерство сказалось в том, как вы возбуждаете читательский интерес судьбой негра, судьбой адвоката, судьбой Минаева, всей историей с «Трансоком», связавшей людей двух континентов (в смысле развития сюжета). Через историю Саблона и Минаева Вы связали фабульно уже два мира! Кроме этих концентрированных «узлов занимательности» много второстепенных линий — история с Рене и его любовью, путь Нивеля, судьба архитектора Рихтера, история «пограничного» немецкого жителя Карла Бреннера и т. д., — в них есть и своя движущая пружина («что с ним, что с ней будет»), с другой стороны, они как бы перекидывают мостик от одного «узла занимательности» к другому.

Однако Вы обратите внимание на то, что с провалом «Трансока» и с возвращением Минаева на родину и его отъездом на Восток Вам уже трудно держать читателя в напряжении, отдельные судьбы (их становится все больше и больше!) уже калейдоскопически чередуют друг друга, фабульные нити, связывающие их, носят все больше частный, локальный, а поэтому действующий на короткие дистанции характер, и внимание читателя местами ослабляется, особенно в части азиатской. Исключение составляют, например, главы стокгольмские, варшавские, связанные с движением за мир, — это интересно по самой фактуре, а также потому, что там большая «нагрузка» на такие фигуры, как Дюма, Саблон, — они так хорошо вылеплены, что все, связанное с ними, занимательно само по себе.

У Вас немало больших удач в лепке характеров, социальных типов: почти все американцы и американки, особенно Лоу и его дети, Робертс, Смидл, профессор Адамс, Билл Костер и Виктория, это портной Маккорн и др.; французы — кроме уже упомянутых (Дюма, Саблона, Нивеля) еще и Самба, и этот министр Бедье с его женой и любовницами; из наших — старик врач, мать Сергея, Минаев и его мать, Ольга (с этим ее неожиданным поступком!), Шебаршин, Наташа, Вера; из немцев — Рихтер и баба его и другие.

К сожалению, — я объясняю это только спешкой, — такие образы, как Лежан, Мадо (столь чудно показанная в «Буре»), Рене после его «истории», Шебаршин в Стокгольме и Варшаве, Минаев, когда он уже на Востоке, — выполняют слишком общие «правильные» функции, говорится о них уже как-то скороговоркой и индивидуальность их вдруг теряется.

Главы — особенно китайские и отчасти корейские — читаются иногда без напряжения, — там, где построены на деталях не точных, приблизительных. Почти все, что происходит в Ницце, в Ларошели, тоже дано слишком суммарно, недостаточно точно отработано на деталях. Особенно бросается в глаза читателю, полюбившему образы «Бури», отсутствие какой-либо индивидуальной изюминки, которая бы снова и снова выделяла любимых героев среди многих лиц в этих массовых действиях: Мадо, например, действует в характере ее, но вызываемого ею в прошлом читательского обожания она больше снискать не может, нет каких-то милых, ясных, точных, только ей присущих жестов, слов, душевных движений. От этого страдает и столь важная, ответственная сцена, как встреча Мадо с матерью Сергея.

Там, где дело касается строительства (в Минске) или производственной деятельности Кранца, бросаются в глаза необязательные, приблизительные производственные детали и характеристики, создающие недоверие к автору (лучше уж совсем без них). В этом смысле, например, детали лесопосадок выгодно отличаются своей зримостью, конкретностью, — веришь, что это так и есть и было.

Обращаю ваше внимание и на то, что чем ближе к концу романа и чем больше появляется необходимых для осуществления вашего замысла новых эпизодических лиц (которых Вы, однако, скорее вынуждены показать, а подлинного аппетита художника к ним не имеете), тем чаще вы прибегаете к языку почти телеграфному, фраза неестественно укорачивается, подробностей уже слишком мало и они — выхваченные то оттуда, то отсюда — скачут перед глазами. Это бывает редко в первой половине, вернее, двух третях книги и все чаще в последней трети. (Разумеется, и в этой третьей части книги, включая последние ее главы, многое написано отлично; такие хорошие находки, сцены, отдельные запоминающиеся места и положения имеются, конечно, и в главах, которые я подверг здесь критике; но я сознательно развиваю в письме критическую часть в надежде, что некоторые мои замечания падут на благодетельную почву вашего собственного недовольства тем или иным местом и Вы еще тронете его рукой мастера к отдельному изданию.)

Подводя итоги, я нахожу, что роман нуждается, с одной стороны, в некоторой «чистке» и в сокращениях, а с другой — в узорной, филигранной работе в отдельных местах.

В целом же он мощен, гуманистичен, в нем клокотание народных сил, людской поток, грязь старого мира и борьба и становление нового человечества[496].

Написал Вам все это из добрых чувств и побуждений и прошу извинить меня, если где-нибудь неловко выразился. Учтите также, что я вижу в романе более достоинств, чем нашел времени для того, чтобы сказать вам о них.

Есть у меня к вам одна просьба. Не помните ли Вы целиком ту испанскую песню (с припевом «Ай, Кармела»), которую пела жена Неруды[497]? Мне эта песня до зарезу понадобилась в новом моем романе[498]. Если помните, не могли бы Вы переписать ее для меня по-испански и сделать подстрочник по-русски? Если не помните, не посоветуете ли, к кому мне можно с этим обратиться, кто может знать эту песню?

Все это можно передать или сообщить мне в больницу через Ангелину Иосифовну <Степанову>.

Кстати, в газетах промелькнуло было известие о тяжелом положении жены Неруды после автомобильной катастрофы. Как ее дела нынче?

Желаю Вам всего доброго и крепко жму Вашу руку.

А.Фадеев.

Впервые (с купюрами) — ЛГ, 29 декабря 1976. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.2265. Л.7-12. Ответное письмо ИЭ см. П2, №336.

235а. П.Неруда, Ж.Амаду

Исла-Негра[499], 8 марта <1953>

Илья,

В связи со смертью Великого Капитана[500] выражаем тебе соболезнование и хотим сказать, что мы с тобой всегда[501] (в любой час или во все часы).

Пабло, Жоржи.

Статья для <К.М.> Симонова будет послана через неделю[502].


Впервые. Перевод с исп. Э.В.Брагинской. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1967. Л.8. Жоржи Амаду (1912–2001) — бразильский писатель; ИЭ, посвятивший ему статью «Наш друг Жоржи» (1962), является одним из героев книги мемуаров Амаду «Каботажное плавание». Оба автора письма были в ту пору активными участниками коммунистического движения, не видевшими своей жизни вне его рядов; наивно веря в коммунистическую доктрину, они, однако, не были ортодоксальными догматиками и многое в СССР, в оккупированных им странах и в подчиненном ему международном коммунистическом движении, вызывало у них безусловную горечь.

236. Е.А.Долматовский

<Москва,> 2 сентября <19>53

Уважаемый Илья Григорьевич, я не мог написать раньше, так как в день нашего разговора по телефону стихи Манделя[503] еще не были доставлены от Вас в институт. Сегодня я перечитал те, что читал раньше (газетную подшивку), а также впервые прочитал стихи «Влажный снег» и главы «Отчизны»[504], которые мне не были показаны, не знаю, по какой причине.

Газетные стихи Манделя плохи, в них нет ничего, кроме стихосложения. В институте я видел протокол, где сказано, что я дал на эти стихи отрицательную рецензию. Это неточно. Я отказался давать рецензию, т. к. считал, что дело не в оценке стихов: когда человека реабилитируют, его восстанавливают на работе (в данном случае — на учебе). Я заявил, что приемная комиссия, в которую я входил, здесь ни при чем, решать о восстановлении должна администрация.

Теперь несколько слов хочу сказать Вам о Манделе. Я не знаю, каков он сейчас, но последние впечатления о нем (правда, давнишние) — самые неприятные. Это был худший вид литературного мальчика, уродствующего (так! — Б.Ф.) и кривляющегося. Гудзенко, на которого Вы ссылаетесь, говорил о Манделе всегда иронически.

В рукописных вещах, которые я прочитал сегодня, есть хорошее, но они то и дело забиваются чужими голосами, литературщиной.

Что касается тона и стиля Вашего разговора со мной, то он меня глубоко возмутил и оскорбил, но не смог убить чувства любви и уважения к Вам, выработавшегося за долгие годы. По-видимому, у Вас так много искренних друзей, что Вы легко можете себе позволить плевать в лицо одному из них.

Евг.Долматовский.

Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1522. Л.11.

237. В.Г.Лидин

Москва, 21 сентября 1953

Милостивый государь Илья Григорьевич,

рассеянная жизнь, которую Вы ведете, и Ваше длительное пребывание в созданной Вами новой Ясной Поляне[505] лишают меня удовольствия разумных и впечатляющих бесед с Вами на всевозможные темы, преимущественно нравственные. Тем не менее, пользуясь оказией, посылаю Вам это письмо с изложением моих неизменных чувств к Вам и надеждой все-таки повидать Вас в текущем году. Равным образом, напоминаю Вам, что последнего Вашего произведения нет в моей библиотеке[506], что отражается на полноте представленных в ней сочинений Ваших.

Весьма возможно, что этой осенью я буду охотиться в волоколамских лесах и тогда заверну к Вам с дичью или, скорее всего, без дичи, так как егеря повезут ее прямо в Москву.

Прошу передать Вашей уважаемой супруге мое глубокое почтение.

Остаюсь преданный Вам

Гр. Нулин.

Сентября 21, 1953 года.


Впервые. Копия — РГАЛИ. Ф.3102. Оп.1. Ед.хр.255. Л.2. Фамилия Лидин упоминается в поэме Пушкина «Граф Нулин» — отсюда и подпись под письмом.

238. Г.Фаст

Нью-Йорк, 24 декабря 1953

Дорогой мой Эренбург,

Думаю, что Вы, как писатель, легко можете представить себе, чем были для меня последние несколько дней[507]. После многих лет все той же борьбы здесь, в Соединенных Штатах, непрерывно испытывая трудности, терпя поражение в одном сражении за другим, у меня едва хватило сил перенести это мощное рукопожатие мира и дружбы из-за огромного океана и эту величайшую честь. Столько сразу пришлось сделать, столько всего написать и столько передумать! И все-таки хватаюсь за первую же возможность, чтобы передать Вам привет и благодарность за Вашу телеграмму, а через Вас многим другим людям, которых Вы знаете и с которыми часто встречаетесь. Передайте им, пожалуйста, мою признательность и привет.

Уже больше четырех лет прошло с тех пор, как мы сидели вместе в Париже и говорили о многом[508]. Должен сказать Вам, что это был очень значительный момент в моей жизни, и я вспоминаю его еще и еще, всякий раз, как мне нужны новые силы. С нетерпением жду новой встречи с Вами, старый друг, чтобы обнять Вас и потолковать с Вами так же славно, как мы говорили в те дни.

Искренне Ваш

Говард Фаст.

Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.2274. Л.2. Говард Фаст (1914–2003) — американский писатель; участник просоветского Движения сторонников мира, порвавший с ним после 1956 г.

1954

239. Н.Я.Мандельштам

<1953–1954>

Илья Григорьевич!

Я поняла про твой портрет на плакате[509]. Это то, что увидел Пикассо, это то, что понимал Ося[510] в тебе, а следовательно и я. Доказательство у тебя было — если б не это представление, он не назвал бы тебя перед смертью[511]. Портрет удивительный — в пятьдесят бабы сантиментальны; я не могла его забыть. Целую тебя — старого друга.

Надя.

Впервые. Подлинник — собрание составителя.

240. М.П.Кудашева-Роллан

<Париж,> четверг 20 мая 1954

Дорогой Илья Григорьевич,

Не зайдете ли Вы ко мне этот раз? Несколько лет тому назад Вы хотели это сделать, но не успели[512]… — Вы, вероятно, бываете на этом Монпарнасе, который Вам был всегда дорог. Мой дом в десяти шагах от La Coupole[513], около церкви N<otre>-D<ame> des Champs, на углу ул. Montparnasse и бульвара. А квартира на 1-м этаже[514] (entresol) как раз над рестораном Le Surcouf (face à l’escalier[515]).

Я еду в Везеле[516], на 24 часа, вернусь в пятницу, в три часа пополудни. Буду в субботу. В воскресенье только вечером, после 7-ми. В понедельник, вторник и среду весь день. Но лучше всего, если Вы решите зайти, сговориться по телефону.

Я была бы рада повидать Вас, после стольких лет. И хотела бы показать Вам Архив Р.Р<оллана> и попросить Вас — еще раз — помочь мне пополнить его в его «русской» части.

De tout coeur[517]

Майя.

Впервые — ДП. С.657. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.2115. Л.1. Мария Павловна Кудашева-Роллан (урожд. Кювелье; 1896–1985) с 1931 г. — жена франц. писателя Ромена Роллана (1866–1944); ИЭ познакомился с ней в Коктебеле у М.А.Волошина в 1919 г., отсвет тогдашней ее влюбленности в ИЭ окрасил их последующие взаимоотношения.

241. Л.Фейхтвангер

США, 12 июля 1954

Милый Илья Эренбург,

Ваше пожелание счастья было для меня особой радостью. Я с большим участием следил за Вашими действиями и за Вашим творчеством. И меня особенно удовлетворяет то, что именно Вы помните обо мне.

С самыми добрыми приветствиями и пожеланиями

Ваш Лион Фейхтвангер.

Впервые. Подлинник ФЭ. Ед.хр.2280. Л.1. Отношение ИЭ к немецкому писателю Л.Фейхтвангеру (1884–1958) после выхода его книги «Москва 1937» было преимущественно негативным, тем не менее он послал ему поздравление с 70-летием.

242. Г.М.Козинцев

<Ленинград,> 21. 7. 1954

Дорогой Илья Григорьевич, прочитал статью Симонова[518] и очень огорчился. Нельзя отказать ему в знании дела.

Удачно найдена интонация. Хорошо стилизовано под литературный спор.

Очень захотелось, чтобы Вы ему ответили, м.б., даже не статьей, а коротким письмом в редакцию[519]. Ведь все его теоретические позиции очень шатки.

1. Он пишет как бы о романе, а Вы написали повесть. Изящное смещение этих жанров и является основным приемом, с помощью которого он зовет милицию.

2. То же самое использовано и в изложении судеб двух художников, как картин всего искусства.

Даже самые лихие критики не упрекали Островского за то, что в «Лесе» он исказил все состояние русского театрального искусства, в котором были тогда и Щепкин, и Мартынов, и Садовский[520] и еще множество людей, может быть, и менее пьяных нежели Ливанов[521], но не менее талантливых. И самое бойкое казенное перо не рискнуло бы задать вопрос Островскому — к кому он себя причислял: к Несчастливцеву или к Аркашке, а ведь других деятелей театра в пьесе не было.

3. Почему так тщательно перечисляя буквально все фразы, посвященные искусству, — он забывает не фразу, но сцену читательской конференции — явления, которое может возникнуть только на определенном уровне искусства.

4. Писатель пишет различные вещи. И по масштабу, и по значению. Нельзя путать «Медного всадника» и «Домик в Коломне», возмущаться тем, что не все кухарки бреются, и вымерять, где был шаг вперед, а где назад.

5. Нельзя противопоставлять изображенных героев жизненному фону, утверждать, что герои показаны, как исключение. Их достаточно много для того, чтобы такое количество исключений превратилось в правило, а исключительное стало обычным.

Я звонил к Вам домой, хотел поговорить с Любой[522]. Мне ответил какой-то новый голос, судя по произношению мне показалось, что это Коптяева[523]. Этот голос сообщил, что не то 25-го, не то 27-го вы уезжаете.

Тогда пожелаю Вам счастливого путешествия.

Привет и самые лучшие пожелания

Гриша.

Привет Любе, мы[524] ей как-то писали. Получила ли она письмо?


Впервые — Звезда, 1995, №3. С.112. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1689. Л.1–2. Кинорежиссер Григорий Михайлович Козинцев (1905–1973) был родным братом Л.М.Козинцевой-Эренбург и двоюродным племянником ИЭ по матери.

243. М.Флаксер

Нью-Йорк, 20 августа 1954

Дорогой товарищ Эренбург!

Думаю, что Вы еще помните Вашего еврейского переводчика. Из газет я узнал, что Вы находитесь в Южной Америке[525]. Жаль, что не в Северной, <а> то мы бы повидались с Вами.

Годы войны я провел в Китае, и туда доходили <до> меня Ваши пламенные слова против гитлеровских варваров. Но от этого времени не имел возможности читать какие-нибудь из Ваших произведений. Если это не трудно Вам, пришлите мне кое-какие, и я постараюсь их как-нибудь использовать.

Жду Вашего скорого ответа. Примите сердечный привет.

Ваш М.Флаксер.

P.S. Меня очень интересует судьба моих товарищей: Маркиша, Фефера, Бергельсона[526]. Можете ли Вы мне что-нибудь сказать про них?

М.Ф.

Впервые. Подлинник — собрание составителя. Переводчик книг ИЭ на идиш в Польше в 1920-е гг. Менахем Флаксер (1898–1978) писал ИЭ из Нью-Йорка и в 1961 г., вновь затрагивая судьбу уничтоженных в СССР еврейских писателей, которые были реабилитированы в ноябре 1955 г. (ответ ИЭ см.: П2, №481), в 1960-е гг. Флаксер встречался с ИЭ.

244. В.Ф.Панова

Комарово, 27 XII <19>54

Глубокоуважаемый Илья Григорьевич!

Поздравляю с Новым годом, всей душой желаю Вам здоровья и новых побед в Вашей многосторонней и такой нам всем нужной деятельности. И — для всех нас — желаю, чтобы и у нас, в нашем ремесле, наконец наступила бы оттепель.

Спасибо Вам за все. Пусть у Вас все будет очень хорошо.

Ваша старинная почитательница

В.Панова.

Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.2017. Л.1. Писательница Вера Федоровна Панова (1905–1973), как и ИЭ, была подвергнута резкой критике на 2-м съезде советских писателей.

1955

245. Р.Вайян

Париж, 10 марта 1955

Дорогой мой Эренбург,

Я очень рад, что Вам понравился мой роман «Бомаск»[527]. И очень рад, что его перевод скоро появится в «Иностранной литературе»[528].

Я согласен на некоторые сокращения. Я полностью доверяю Вам, надеясь, что они не нарушат ни общего замысла романа, ни его драматургическую композицию, которой я придавал особое значение.

«Бомаск» (это в известном роде галлицизм, понимаю, что по-русски такое название не подходит. А вот имя героини (Пьеретта Амабль) вполне соответствует основному смыслу романа. «Закалка Пьеретты Амабль», по-французски сказать совершенно невозможно из-за второго, арготического значения слова «закалка»[529]. Но может быть, по-русски это звучит лучше? Оставляю решение на Ваше усмотрение.

Спасибо, дорогой Илья, за эту публикацию. Ничто не может мне доставить большее удовольствие, чем знать, что советский читатель познакомится наконец с одним из моих значительных произведений.

Мы тоже бережно храним самые теплые воспоминания о дне, проведенном с Вами в Мейонансе[530]. Элизабет[531] и я, мы обнимаем и Вас, и Любу.

Роже Вайян.

Впервые — ДП. С.667. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1347. Л.7. Роже Вайян (1907–1965) — франц. писатель; ему посвящена 7-я глава 7-й книги ЛГЖ.

246. И.Трнка

<Прага,> 23.3.1955.

Уважаемый господин Эренбург, я достал для Вас все, что мне удалось. Такие игрушки изготовлялись у нас уже сто пятьдесят лет тому назад, однако в течение последних 30 лет их уже очень трудно найти, по крайней мере в неповрежденном состоянии.

Я вспоминаю о времени, проведенном у Вас и мне очень хотелось бы, чтобы такое взаимное понимание между людьми царило во всем мире.

Уважающий Вас

Трнка.

Впервые. Подлинник — ГМИИ им. Пушкина. Ф.41. Оп.1. Д.1. Л.65. Иржи Трнка (1912–1969) — чешский мультипликатор. ИЭ в 8-й главе 3-й книги ЛГЖ вспоминал, как вместе с В.Незвалом восхищался фильмами Трнки.

247. Н.Я.Мандельштам

25 марта <1955>

Дорогой Илья Григорьевич!

Очень хотелось бы тебя видеть. Рада тебе сказать, что я много слышу о тебе добрых и теплых слов.

Знаешь, что самое главное? Спокойно работать. Мне бы, конечно, хотелось, чтобы это была книжка о поэзии. Я верю в нее. Любопытно, что всех интересует вопрос, о чем будет твоя следующая книга, и очень часто предполагают, что это будет либо стихи, либо книга о стихах. Целую тебя крепко.

Надя.

Любочка, улыбнитесь — я вас целую.


Впервые. Подлинник — собрание составителя.

248. Э.Эррио

Лион, 11 мая 1955

Дорогой мой Эренбург.

Я так был рад снова увидеть Вас[532]. Как и Вы, я уверен, что без Ассамблеи в Хельсинки[533] ситуация не прояснится. Я со своей стороны готов искать решения, которые помогли бы дипломатам выйти из тупика. Мое дружеское отношение к русскому народу неизменно; оно окрепло еще в те годы, когда в ситуации, более сложной, чем сегодняшняя, я установил отношения между нашими странами[534].

Думаю, я дал новое подтверждение этой моей позиции, вернув орден Почетного легиона, когда этой награды удостоились французские офицеры, воевавшие в антирусском легионе[535]. Долгие годы я делал все от меня зависящее, чтобы оттянуть ратификацию парижских соглашений[536]. Мое поражение в этом вопросе не меняет моих намерений и надеюсь, оно не меняет отношения к Франции со стороны русского народа. Вместе мы должны продолжать трудиться во имя безопасности в Европе.

Верьте, дорогой мой Эренбург, моему глубочайшему и искреннему чувству дружбы.

Мэр Лиона,

почетный председатель Национального собрания

Э.Эррио.

Впервые — ДП. С.629. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.2370. Л.З.

249. А.С.Эфрон

<Москва,> 28 августа 1955

Дорогой друг Илья Григорьевич! Нежно и бережно передаю Вам эти письма[537], сбереженные мамой через всю жизнь — и всю смерть! Сами подлинники хранятся где-то там — где? она не успела сказать мне, а я тогда не успела спросить толком, как всегда думая, что всё — впереди. Я не могу отдать Вам их, переписанные ее рукой, т. к. в той тетрадочке[538] еще несколько писем не Ваших — очень немногих и не очень верных друзей.

И вот возвращается в Ваши руки кусочек той жизни и той дружбы, то бывшее в движении и теперь окаменевшее — не знаю, то ли я говорю, но у меня такое чувство, что уцелевшее письмо — та же Самофракийская победа, сохранившая в складках своей одежды то стремление и тот ветер — и во всей каменности своей и сохранности такая же беззащитная, как эти письма на бумаге.

Почему всё прошлое, сбывшееся — всё равно беззащитно перед будущим?

Оттого-то в моей памяти весь тот Берлин[539] пропах апельсинами, и всю жизнь этот грустный запах воскрешает всё то не-грустное, всех вас, молодых и сильных творчеством, — и через все войны — весь строгий город, залитый солнцем.

И еще: с тех пор я Вас всю жизнь помню поэтом — не писателем, не публицистом и не несомненным борцом за гадательный мир — только поэтом!

Спасибо Вам большое за то, что так отозвались на мою просьбу — сейчас иду к Вам за машинкой, а в субботу буду Вам звонить.

Целую Вас и Любу.

Ваша Аля.

Впервые (с неверным указанием источника всех писем к ИЭ) — А.Эфрон. Письма 1942–1975. Воспоминания. М., 1996. С.127. (Далее: А.Эфрон с указанием страниц). Все письма А.С.Эфрон здесь печатаются по подлинникам. Подлинник — собрание составителя.

250. А.С.Эфрон

<Москва,> 4 октября 1955

Дорогой Илья Григорьевич! Не знаю, вернулись ли Вы, а звонить — стесняюсь, т. к. звонки всегда мешают.

Посылаю Вам (из маминой записной книжки) два письма к Вам[540], первое из которых Вы, наверное, впервые получите только сейчас, тридцать три года спустя. Знали ли Вы Чаброва[541], о котором рассказывает мама? Мы видели его в последний раз в Париже, в тридцатых с чем-то годах, ожиревшего, в засаленной рясе, с тонзурой. Принял католичество, сделался священником, получил нищий приход где-то на Корсике. Только глаза у него оставались лукавыми, но всё равно мы все себя с ним чувствовали очень неловко. Чабров — кюре! Какой-то последний маскарад. Ужасно! Что это за человеческие судьбы? Что ни судьба — то чертовщина какая-то.

Насчет второго письма — а как, всё же, отмелись сами мамины Дон-Жуаны и плащи[542]. Я как раз перепечатывала стихи тех лет и так многое мне там «против шерсти». Театральность была не по ней — т. е. образ в образе — уже однажды придуманный Дон-Жуан — прошедший через литературу, театр, музыку, пришедший к ней уже истасканным так, как может быть только Дон-Жуан, — и плащ такой же! и из вот этой истасканности и выжатости и изжитости что она могла сделать? Жест, поза, магия самого стиха, т. е. стихотворного приема, больше и нет ничего. Ее самой нет. А вот насчет Царь-Девиц, Егорушек[543] и Руси — не знаю. Нет, это, конечно, не второстепенное. «Егорушку» Вы знаете?

Еще посылаю выписки из той же книжки, стихи («явно после ряда бесед с Э-гом»[544]). Как там хорошо про глиняный сосуд (Адам, созданный из глины!) и про остатки звериной крови в нем, в него! И еще стихи, написанные Вам вслед («Вестнику»)[545]. Есть ли у Вас (наверное, есть!) стихи, тоже Вам посвященные, тоже 1921 г., там, где «Вашего имени „р“»[546] — и помните ли, по какому случаю они были написаны?

Илья Григорьевич, я подобрала и перепечатала лирику, к<отор>ая, думается мне, пошла бы для книги. Могли ли бы Вы прочесть и сказать, что Вы думаете, одним словом — посоветовать? Если да, то когда можно будет занести (или прислать) Вам стихи?

Я видела Тарасенкова, у него есть проза, к<отор>ой у меня нет (вообще у меня прозы сохранилось мало) и много книг, к<отор>ых у меня тоже нет — он думает, что надо готовить настоящее посмертное издание — и с поэмами, и с пьесами, и с прозой — а мне что-то страшно так размахиваться. Уж если сейчас не пропустят книгу, так это будет очень надолго, мне думается, что лирика сама по себе лучше пройдет? Вообще же ничего толком не знаю. А главное, как Иван-дурак на распутье, так и не могу решить, к кому идти с рукописью? Все мне одинаково страшны, неприятны (мало сказать!) и так непорядочны! Где найти чистые руки, в которые вложить эти стихи? О Боже мой, кому повем печаль свою?

Целую Вас и Л<юбовь> М<ихайловну>.

Ваша Аля.

Впервые — А.Эфрон, С.128–129. Подлинник — собрание составителя.

251. М.3.Шагал

<Париж, октябрь 1955>

Дорогой Илья Григорьевич, я Вам звонил сегодня утром, но Вас уже не было. Позвоните мне, если можете, комната 106[547]. Я бы очень хотел Вас еще раз повидать. Марк Шагал.


Впервые — Диаспора. Вып. III, Париж-СПб., 2002. С.424. Подлинник — ГМИИ им. Пушкина. Ф.41. Оп.1 Ед.хр.1. Л.76. В те встречи 1955 г. ИЭ рассказал Шагалу, что Л.М.Козинцева-Эренбург приобрела в Москве его ранний автопортрет, что Шагала заинтересовало.

252. М.3.Шагал

<Париж,> Octob. 1955

Дорогой Илья Григорьевич.

Спасибо большое за фото[548]. Да это мой автопортрет, я думаю, 1914–1915 годов[549], когда я был в Витебске после Парижа. 2-ая «сестра» тоже. Я еще здесь. Я был рад Вас видеть.

Ваш преданный Марк Шагал.


Впервые — Диаспора. Вып. III. Париж-СПб., 2002. С.425. Подлинник — ГМИИ им. Пушкина. Ф.41. Оп.1 Ед.хр.1. Л.72.

253. С.М.Алянский

Москва, 20 XII 1955

Многоуважаемый Илья Григорьевич,

Это письмо пишет вам бывший руководитель издательства «Алконост» (1918–1922) Алянский Самуил Миронович. Давно собираюсь сообщить Вам следующее:

Не помню точно, когда это было, в 1919 г. или в 1920 г. В одной из бесед с поэтом Александром Блоком я задал ему вопрос: кого из молодых поэтов он считает наиболее талантливым? Александр Александрович подумал и сказал, что из тех поэтов, которых он знает, наиболее талантливым ему кажется поэт Илья Эренбург.

Эти слова Александра Блока мне хорошо запомнились потому, что они тогда удивили меня.

Вы вправе осудить меня за то, что столько лет я таил от Вас драгоценные слова Блока.

Извините меня и, поверьте, что много раз мне хотелось рассказать Вам об этом разговоре, но почему-то хотелось это сделать лично, при встрече, но вот за 35 лет не нашлось случая познакомиться с Вами.

Кто знает, быть может, узнай Вы об этих словах Блока в 1920 г., они могли бы повлиять на Вашу писательскую судьбу.

Думаю, что и сегодня эти слова А.А.Блока доставят Вам нечаянную радость.

Пользуюсь случаем сказать Вам читательское спасибо за Ваш великий писательский и общественный труд. Особенно хочется пожать Вам руку за искреннюю и правдивую повесть «Оттепель», которую еще больше оценил после статьи лихача К.Симонова[550].

Поздравляю Вас с наступающим новым годом и от души желаю здоровья и славных писательских дел.

Уважающий Вас

С.Алянский.

Полностью впервые. Подлинник — собрание составителя. С.М.Алянский (1891–1974) — издатель, автор воспоминаний о Блоке.

253а. В.Н.Плучек

<Москва,> 30 декабря 1955

Дорогой Илья Григорьевич!

Коллектив спектакля «Только правда»[551] поздравляет Вас с Новым годом, желает доброго здоровья и успеха второй части «Оттепели», а также во всех других Ваших творческих делах. Мы продолжаем с большим увлечением трудиться над пьесой Сартра и до сих пор испытываем сожаление, что Вы не смотрели «Клопа»[552].

Всегда рады будем видеть Вас в нашем театре.

По поручению коллектива участников

режиссер В.Плучек.

Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1762. Л.1. Валентин Николаевич Плучек (1909–2002) — режиссер (с 1950), главный режиссер (с 1957) Московского Театра сатиры, ученик Вс. Мейерхольда.

254. А.И.Гитович

<Ленинград; не позже 1955 г.>

Дорогой Илья Григорьевич!

Примерно в декабре 1943 года, когда я лежал в госпитале — это было на Волховском фронте, — мне пришло в голову: а что если бы Люсьен из «Падения Парижа» остался жив, Люсьен, для которого «мир хорошел, люди становились милыми», который стал думать о товарище: «хороший человек».

В госпитале было время для размышлений, и я выдумал тогда французского поэта Анри Лякоста, соединив имя одного знаменитого теннисиста с фамилией другого. Я выдумал биографию этого поэта, выдумал его книгу «Горожане», а затем его стихи — солдата Армии Сопротивления. Грешным делом я включил в его второй цикл ранее написанное мной стихотворение «Европа».

Самое забавное, а может быть, и самое прекрасное заключается в том, что все мне поверили — от солдат до весьма известных литературоведов. Я читал стихи своего француза, говорил: «вот если б у нас писали так о любви и родине».

Сейчас как будто собираются печатать некоторые стихи Лякоста, разумеется, вторую часть.

Посылая Вам все это, я прошу о следующем: если стихи понравятся Вам, не разрешите ли Вы мне посвятить их Илье Григорьевичу Эренбургу, без которого этих стихов не могло бы быть на свете, и тем самым выразить ему свое самое глубокое уважение и самую сердечную благодарность[553].

Всегда Ваш Ал.Гитович.


Впервые — ВЛ, 1993, №1. С.273. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1435. Л.2.

1956

254а. М.А.Шолохов

Москва, 25.2.<19>56

ДОРОГОЙ ИЛЬЯ ГРИГОРЬЕВИЧ В ДЕНЬ ТВОЕГО 65 ЛЕТИЯ ПРИМИ ОТ МЕНЯ ГОРЯЧИЙ ПРИВЕТ И САМЫЕ ДРУЖЕСКИЕ ПОЖЕЛАНИЯ ТЧК НАШИ ТВОРЧЕСКИЕ РАЗНОГЛАСИЯ НЕ МОГУТ УБАВИТЬ ВЫСОКОЙ МУЖСКОЙ ЛЮБВИ К ТЕБЕ КАК ХУДОЖНИКУ СЛОВА ТЧК КРЕПКО ОБНИМАЮ ТЕБЯ И ЦЕЛУЮ ТЕБЯ ЗПТ ДОРОГОЙ ИЛЬЯ ГРИГОРЬЕВИЧ ЗПТ И ЖЕЛАЮ ЧТОБЫ ТВОЕ ПЕРО БОЛЬШОГО ПИСАТЕЛЯ НАШЕЙ ЭПОХИ ЕЩЕ ДОЛГО СЛУЖИЛО НА СЛАВУ НАШЕЙ РОДИНЫ = ТВОЙ ШОЛОХОВ


Полностью впервые; цитировалось в статье А.Рубашкина «Виза времени» (1961). Подлинник — ФЭ. Ед.хр.2390. Л.1. По свидетельству сотрудника Литмузея П.Л.Вайншенкер, встретившись в феврале 1956 г. по делам музея с М.Шолоховым в Москве, она сказала ему, что музей собирается 27 февраля отметить 65-летие ИЭ, и, заметив, что ходят-де слухи о его ссоре с ИЭ, спросила: так ли это. В ответ Шолохов сказал, что он с ИЭ не ссорился, и, получив от Вайншенкер приглашение в музей на вечер ИЭ, направил на адрес музея эту телеграмму. Ссора ИЭ с Шолоховым произошла в Куйбышеве в ноябре 1941 г. на почве антисемитских высказываний Шолохова (отголоски этого см. в №24); в дальнейшем Шолохов неоднократно позволял себе публичные нападки на ИЭ, вплоть до мая 1967 г. на съезде писателей (подробнее см. 2-ю главу 7-й книги ЛГЖ и комментарии к ней).

255. А.С.Эфрон

Москва, 27 февраля 1956

ПУСТЬ ДОЛГО И ЖАРКО БЬЕТСЯ ЗОЛОТОЕ СЕРДЦЕ ЭРЕНБУРГА = АЛЯ


Впервые. Собрание составителя. Телеграмма, отправленная по случаю празднования 65-летия ИЭ (оно прошло с опозданием ровно на месяц из-за его поездки в Индию в январе); в этот день в Литературном музее был вечер ИЭ.

256. Д.Д.Шостакович

Москва, 28 II 1956

Дорогой Илья Григорьевич!

Горячо поздравляю Вас с 65-летием. Желаю Вам много сил и здоровья, больших творческих успехов. Крепко жму руку.

Д. Шостакович.

Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.2391. Л.3.

257. Р.Л.Кармен

Нью-Дели, 14 апреля 1956

Милый, дорогой Илья Григорьевич!

Привет Вам и Любови Михайловне из прекрасной Индии, которая после вашего отъезда[554] превратилась в такое пекло, что в сравнении с этим дни, проведенные Вами здесь, были арктической экспедицией.

Очень много работаем. Шаг за шагом снимаем страну. Много красивого, много интересного. Очень широко захватываем все области жизни, быта, труда людей, снимаем прелестные памятники индийской культуры, снимаем красивых, мужественных, гордых и трудолюбивых людей, снимаем восходы солнца над Эверестом, Гангом, океаном, снимаем писателей и художников, металлургов и рыбаков, ученых и школьников, охотников за дикими слонами и красавиц Индии с огромными мечтательными глазами. Снимаем охоту на тигров и крокодилов, Аджанту[555] и Эллору[556], древние обсерватории и врачей, извлекающих яд из зуба кобры в Тропическом Институте… Я напоминаю Вам, Илья Григорьевич, как обратился я к Вам с просьбой написать текст к фильму Вьетнам. Вы отказались потому, что не были во Вьетнаме. В Индии Вы были. Сейчас Вы можете сказать, что были недолго. А я скажу, что иной два года, десять лет проведет в Индии и не познает, не прочувствует ее так, как поняли, прочувствовали эту страну Вы. Я уже не говорю о том, что так, как Вы, могли бы написать… Одним словом, Вы уже, очевидно, начинаете догадываться, о чем я прошу Вас. Илья Григорьевич, не откажите мне в этой просьбе! Возьмитесь написать текст к моему фильму. И, зная Вас, я прошу не только о тексте. Посмотрите материал, который мы снимаем, посоветуйте, пусть после просмотра стенографистка запишет ваши замечания, мысли, колючие реплики, и может быть, и похвалу. Я знаю, как не любите Вы, как принципиально порицаете Вы практику приглашения писателя писать текст на готовый материал. В данном случае у Вас полная возможность, просмотрев сырой материал, продиктовать нам свое отношение к материалу, помочь нам увидеть материал в таком ракурсе, который будет соответствовать Вашему отношению к этой стране, к ее народу.

Очень прошу Вас согласиться. Во имя нашей старой дружбы, которая возникла тогда, когда мы с Вами сделали тот маленький фильм об Испании, который был Вами смонтирован в Париже зимой 1936 года!

А если согласитесь, дайте мне телеграмму в Дели в посольство. Только одно слово: «СОГЛАСЕН».

Обнимаю Вас! Сердечный привет Любови Михайловне.

Ваш Рима.

Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1657. Л.3. Р.Л.Кармена близкие друзья звали Рима; о дальнейших контактах Кармена с ИЭ по поводу фильма об Индии см. №262.

258. А.С.Эфрон

<Москва,> 22 апреля 1956

Милый друг Илья Григорьевич, — вот заявление той женщины, о которой я Вас просила[557]. Я знаю её 8 лет — речь о помощи могла идти раньше, когда мы все в ней нуждались, сейчас же речь идет просто о спасении человека qui n’en peut plus[558]. Дорогой спаситель утопающих, еще раз помогите еще одному очень хорошему, очень несгибаемому в те кривые времена и значит — очень измученному человеку, кроме того — отличнейшему специалисту в своей области. Если бы Вы могли ходатайствовать о направлении её на работу в какой-н<и>б<удь> определенный педвуз (любой в средней полосе!) — где есть нужда в хороших преподавателях английского, а то ведь они ответят, что она может обращаться по конкурсным объявлениям, — чем она занимается не первый год! — и опять у неё ничего не получится.

Простите за все эти просьбы, но кому же повем печаль свою! у меня тоже никого больше нет.

Целую Вас и Любовь Михайловну.

Ваша Аля.

Сейчас купила «Знамя» с «Оттепелью»[559]. Отдельной книгой выйдет? Журнал совсем не то. Только что перевела очень интересного Арагона о фр<анцузской> литературе — письмо по поводу нашей статьи[560].


Впервые — А.Эфрон, с.137. Подлинник — собрание составителя.

259. А.С.Эфрон

<Москва,> 22 мая 1956

Дорогой друг Илья Григорьевич! Гослитиздат должен был направить Вам рукопись маминой книги. Они, т. е. она, редакторша книги, Сергиевская[561], конечно, хочет выбросить несколько хороших стихов под самыми разными предлогами. И сама-то я уже, по-моему, достаточно исковеркала книгу, придав ей наибольшую, такую не свойственную маме обтекаемость, но когда туда же и рак с клешней, тогда делается совсем нестерпимо. В общем, я ей сказала, что ни с её мнением, ни с мнением редактора редакции, ни с мнением вообще каких бы то ни было редакционных работников я считаться не могу, не считая их достаточно сведущими в вопросах поэзии, и что прелагаю им обратиться с этими спорными стихами к Вам — как Вы скажете, так пусть и будет. Я не уверена, что они направили Вам и эти, спорные по их мнению — стихи, поэтому переписала некоторые из них на Ваш суд.

Стихи «Писала я на аспидной доске» они считают непонятными — особенно последнее четверостишие. Они не понимают, что имя написано внутри обручального кольца, что оно может жалить сердце, что оно могло остаться непроданным вместе с золотым кольцом в те годы, когда загонялось всё ради куска сомнительного хлеба, одним словом, они ничего не понимают. А я считаю этот стих вообще одним из лучших.

«Занавес» они считают непонятным.

«Напрасно глазом — как гвоздем» — тоже считают непонятным. Как это мол умерший может остаться «в нас», т. е. в памяти нашей, и вместе с тем «совсем уйти, со всем уйти»?

Кстати, этот стих печатался в «Современных записках», и тогда редакция выкинула без маминого ведома 5-ое четверостишие, про попов — а здесь вовсе не хотят печатать.

И теперь «Германии».

Эта дура (редакторша!) считает, что стихотворение направлено против Германии как таковой, а не против фашистской Германии, т. к. в нём ни разу не сказано слово «фашизм». Будь, мол, оно озаглавлено «Фашистской Германии»… и т. д. По-моему, это просто возмутительно! Весь стих говорит именно о фашизме, именно о войне — а у них и войны как ни бывало, и фашизма как ни бывало, и той Германии, с которой мы сражались, тоже как ни бывало.

Стихотворение из того же цикла «Взяли» («Брали скоро и брали щедро») они тоже не хотят брать, ни скоро, ни щедро, т. к. там в эпиграфе сказано «Чехи подходили к немцам и плевали». Потому что в эпиграфе не сказано, на каких немцев они плевали? Ибо ведь бывают всякие немцы — а вдруг чехи плевали на хороших, на симпатичных немцев? А это некультурно, и, кроме того, мы сейчас стараемся урегулировать свои отношения с немцами. Вот если бы в эпиграфе было сказано, что они плевали именно, скажем, на гестаповцев…

Почему это у нас, уж если бьют (немцев, французов и прочих шведов), так уж до смерти, а если лижут — так до беспамятства?

Я не хочу калечить этот цикл, и, думаю, Вы тоже не захотите.

И еще кое-какие стихи они хотят выбросить, но я с переполоху сейчас даже не могу припомнить, какие. Я запомнила то, с чем более всего несогласна.

Кроме того, посылаю Вам мамин ответ на анкету, видимо, 1926 г., к<отор>ая, м.б., пригодится Вам для предисловия, из-за биографических данных. Библиографические же данные там далёко не полные. Среди сборников тех лет не упомянуты «Стихи к Блоку», «Стихи к Ахматовой», «Разлука», и вообще многое упущено.

Ах, Боже мой, как я счастлива, что Вы будете писать предисловие![562] Вы единственный, который может это сделать — и сердцем, и умом, и знанием её творчества, и чистыми руками! А у остальных — если сердце есть, так в голове не хватает, умишко есть, так сердца недостает, а о чистых руках и говорить не приходится. Чаще же всего совсем ничего «не дадено». И я злею с каждым днем. Очень хочется Вас увидеть. Когда будет минутка свободная — позовите меня, я очень Вас люблю!

Ваша Аля.

Ради Бога, сообщите мне, когда и если будет какой-нибудь ответ насчет моей приятельницы. Это такой груз на моей душе!

И из прокуратуры ни ответа, ни привета уже третий год. «Пересматривается» и всё тут. Всё же нестерпимые сроки — для ещё живых людей!

В конце этого месяца должно быть заключение прокуратуры по папиному делу, видимо, посмертно — благополучное[563].

Целую Вас и Л<юбовь> М<ихайловну>.


Впервые — А.Эфрон, С.140–141. Подлинник — собрание составителя.

260. Б.Н.Полевой

Москва, 31 мая 1956

Дорогой Илья Григорьевич!

Вчера я обедал с Моравиа[564], он с большой теплотой рассказывал о том, как гостил у Вас, и очень встревожил меня, заявив, что Вы были не то нездоровы, не то, по его словам, «очень грустны». Что с Вами? Может быть, чем-нибудь можно помочь? Во всяком случае, слова этого хорошего итальянца очень меня взволновали и, если действительно я что-нибудь могу сделать для Вас, я это с удовольствием сделаю.

Теперь о Николасе Гильене[565]. Вы знаете наши порядки. План приезда у нас в этом году был сокращен ровно вдвое, и все связано с самой жесткой сметой. Гильен же у нас бывал неоднократно, и в последний раз сравнительно недавно. Хотя желание его хорошее и доброе, сделать что-нибудь для его осуществления я сейчас бессилен. Может быть, Вы, как вице-президент Всемирного Совета мира, имеющий большой авторитет среди «мирошников»[566], сможете помочь ему в этом направлении. Я, со своей стороны, позвоню Будаеву.

Привет Вам сердечный, поклон супруге.

Ваш Б.Полевой.

Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.2051. Л.2. Борис Николаевич Полевой (1908–1981) — журналист и писатель, деятель Союза писателей.

261. А.С.Эфрон

<Москва,> 2 июня 1956

Милый друг Илья Григорьевич,

«После России»[567] есть только в Ленинской библ<иотеке>, у Тарасенковой[568], говорят, у Симонова, и у Вас была[569]. Так что мне пришлось взять у Тарасенковой оглавление сборника и восстановить книгу по рукописям. Простите, что от руки, иначе не успела бы, но я думаю Вы все разберете, т. к. стихи знакомы Вам. В рукописях (маминых) есть небольшие пробелы, видимо, места, к<отор>ые она хотела менять, но уже сличать с тарасенковским экземпляром не смогла, если понадобится Вам, то сделаю это.

Целую Вас, золотое сердце, и Любу.

Ваша Аля.

Впервые. Подлинник — собрание составителя.

262. Р.Л.Кармен

Нью-Дели, 11 июня 1956

Дорогой Илья Григорьевич!

Я был счастлив, получив Ваше согласие писать текст для «Индии»[570]. Прочтя Вашу статью[571], я еще раз убедился, что кроме Вас никто не должен и не мог бы писать текст. Никому не под силу было бы высказать с экрана глубокие, мудрые мысли о прошлом, настоящем и будущем этой замечательной страны.

Беру на себя смелость сказать, что одинаково с Вами вижу страну и думаю о своем будущем фильме. В Вашей статье я нашел все, что мне мучительно захотелось рассказать о стране и народе Индии. Не хочу делать прилизанный фильм, отражающий в лобовом плане только положительное, позитивное. Мне именно хотелось найти возможность показа и темных сторон — бедности, примитивности трудовых процессов, показать это, не обидев индийцев.

Очень мне понравилось в Вашей статье острое видение деталей жизни, быта, одежды, все этих существенных «мелочей», которые я все время умоляю своих операторов снимать: пища, одежда, облик людей, дети, улица, торговля, растения, цветы и пр. и пр. Таких репортажных зарисовок, очевидно, у нас набралось уже немало. Много снято в Аджанте — Эллоре. Думаю, что материал в общем Вам понравится. Есть и трудность: индийцы просят не заострять тему британского колониализма, не пережимать в эту сторону, не ругать прямо англичан. Полагаю, что мы сумеем найти нужную форму, разумеется, не умолчав о временах колониального гнета и о национально-освободительной борьбе. Для этого я сейчас приступаю к раскопкам фильмотеки. Найду исторические кинодокументы (ничего, что они черно-белые), выступления Ганди, молодой Неру, провозглашение независимости, демонстрации анти-английские и пр.

Буду в Москве около 1 июля. Около 10 июля покажу вам вчерне подобранный материал.

Был в Бомбее, когда получил Вашу телеграмму. Аббас[572] тут же на приеме рассказал всем, что Эренбург будет писать текст к фильму «Индия» и, как видите, уже индийцы обрадованно подхватили эту весть. В интервью, которое я Вам посылаю, я не обмолвился и словом об этом, памятуя Ваши оговорки, но они эту новость подхватили и даже тиснули в заголовок.

Очень Вы оставили хороший след здесь в Индии. Имя Ваше здесь очень популярно, вспоминают Ваши выступления. Статью Вашу я дал в посольство, думаю Вы не будете возражать, если они ее переведут здесь и обнародуют. Если по каким-либо соображениям возражаете, дайте телеграмму. Если не будет телеграммы от Вас, значит согласны.

Мы с Ниной идем по Вашим пятам — строим дачку и мечтаем о хорошем саде, о плодах, цветах. Поделитесь с ней опытом. Мне Любовь Михайловна говорила, что Вы добились больших успехов. Она рассказывала, что Вам удалось уже снизить себестоимость парникового огурчика до 900 рублей за штуку!..

Жму крепко Вашу руку! Привет сердечный Любови Михайловне.

Ваш Р.Кармен.

Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1657. Л.5.

263. Р.Вайян

Париж, 28 июня 1956

Мой дорогой Илья!

Гонорар за «Пьеретту Амабль» пришел; я уверен, что этим обязан в большой мере Вашей верной дружбе и Вашим хлопотам, от души Вас благодарю.

Это тем более кстати, что я, после переживаний этого года[573], я все еще не пришел в себя: не могу писать и опаздываю с договорами.

Мы с Элизабет избороздили Италию в погоне за теплом. Во Франции в этом году холодно. Кроме того, мы решили пожить некоторое время вне политики. В конце концов, мы нашли маленький домик на берегу Адриатического моря, в глуши Пуи, среди африканского пейзажа. Мы жаримся на солнце, просаливаемся и перечитываем Плутарха и Светония, что невольно возвращает нас к сегодняшнему дню.

Привет от нас Любе

Привет от нас Ирине.

Ваш верный и любящий

Роже Вайян.

Впервые — ДП. С.671. Здесь — в переводе И.И.Эренбург. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1347. Л.13.

264. Бельгийская королева Елизавета

Лакенпалэ, 29 июля 1956

Глубоко тронута Вашей сердечной телеграммой и добрыми пожеланиями. От всего сердца благодарю Вас и всех подписавших сторонников мира Советского Союза.

До свидания

Елизавета.

Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1552. Л.1. Елизавета (1876–1965) — королева Бельгии, вдова короля Альберта; ИЭ писал о встречах с ней в 22-й главе 6-й книги ЛГЖ. Ответное письмо на поздравление с 80-летием.

265. А.С.Эфрон

<Москва,> 4 августа 1956

Дорогой Илья Григорьевич! Я как благодарная лошадь из немецкой книжки, помните, ветеринар ее вылечил, а она из благодарности приводила к нему все еще и еще больных лошадей. Теперь речь идет о старшей маминой сестре Валерии Ивановне Цветаевой[574], которую Вы не знаете, и с которой я сама познакомилась впервые в жизни в этом году. Несколько дней тому назад я приехала к ней в Тарусу, чтобы записать с ее слов все, что она помнит (ей 73 года) о Цветаевых, и зарисовать то, что в Тарусе еще сохранилось от времен маминого детства и ранней юности, проведенных здесь. Таруса — настоящее цветаевское гнездо. В двух шагах от участка, о котором пишет Вам Валерия Ивановна, находится бывший дом моего деда, Ивана Владимировича Цветаева[575], создателя первого в России Музея изящных искусств. Теперь там (не в музее, конечно, а в тарусском доме и вокруг него) — дом отдыха. Через улицу — дом Тарусских хлыстовок (мама много о них писала, да, впрочем, они сейчас к делу не относятся, да и осталось от них, от их Христа и Богородицы, одна только постройка!). В Тарусе похоронены моя прабабка и бабушка по материнской линии, городской бульвар с огромными липами был более полувека тому назад — куда больше полувека! — засажен этими самыми липами моим двоюродным дедом, одним словом, связь Цветаевых с Тарусой более чем вековая связь!

Сад, о котором Вам пишет Валерия Ивановна, — настоящее чудо на берегу Оки, настоящее чудо человеческих рук, души и вкуса. А теперь по нему каждый день шатаются какие-то претенденты на строительство, какие-то окололитераторы и околокинематографисты со средствами, достаточными для того, чтобы скупить оптом и в розницу всю Тарусу вместе с ее райисполкомом. Как я Вам писала, Валерии Ивановне 73 года, ее мужу, преподавателю древних языков и доценту этой кафедры в институте иностранных языков С.И.Шевлягину — 77 лет. Он до сих пор преподает и работает над составлением латинского словаря. Ужасно будет, если под самый конец жизни старики останутся на чужих задворках, если отнимут и испортят выращенный ими питомник. А я думаю, что если Вы за них заступитесь, за них и за их сад, перед этим самым райисполкомом, то это возымеет действие и от них отстанут.

Жалко роз, лилий, амурского винограда, каприжолий, сирени, жасмина, маминой бузины, флоксов всех цветов радуги, молодых кустарников и тенистых деревьев, жалко и людей, отдающих им неумирающую человеческую любовь к этой, с каждой весной возрождающейся красоте. А сверх того жалко мне хорошего, чистодушевного цветаевского рода, который кончится в больших и малых, всегда незаслуженных обидах — от маминой, ничем не смываемой обиды, до цветочной обиды старшей ее сестры. Если можете, еще раз помогите, золотое сердце Эренбурга!

Спасибо Вам за все на свете. Привезла я сюда и свою реабилитированную приятельницу, которой Вы так помогли[576], и она здесь постепенно отходит от бескрайнего Крайнего Севера.

Целую Вас и Л<юбовь> М<ихайловну>.

Ваша Аля.

Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.2433. Л.1.

266. Е.Г.Полонская

Эльва, 19 VIII <19>56

Дорогой Илья,

не писала тебе давно, а ты мне еще дольше. Но я читаю газеты, или, точнее говоря, просматриваю их, а потому кое-что о тебе знаю. В этом году мне не удалось побывать в Москве, не захотелось. Провожу лето под Тарту, в эстонском городке. Эти места я люблю. Посылаю тебе стихотворение, которое написала здесь. Не потому, что ты похвалил Слуцкого — надо же, чтобы немолодого поэта хоть старый поэт оценил, пусть ценою маленькой неприятности[577]. А просто потому, что я в этом году все вспоминаю твои строки:

«Жалко в жизни мне еще дождя

Тихий, он по камушкам попрыгивал».

Прости, если цитирую неточно. Так давно читала эти стихи, листочки корректуры где-то лежат у меня дома[578]. Хорошие стихи!

До свиданья, дорогой.

Лиза.

Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.2055. Л.8.

267. А.С.Эфрон

<Москва,> 2 сентября 1956

Дорогой Илья Григорьевич! Очень большое спасибо Вам за Валерию Ивановну <Цветаеву> — Ваше письмо в Тарусский горсовет помогло, она получила от них бумажку, в которой говорится, что они не посягают на ее владения — и слава Богу. Уж очень хороши там цветы и хорош простор и покой, в котором старятся эти странные и милые люди — он над составлением латинского словаря, она — над разведением парковых роз и какой-то французской ремонтантной малины. Спасибо Вам за то, что Вы помогли им сохранить все эти богатства. Валерия Ивановна — дочь моего деда от первого брака, и через всю жизнь она пронесла — с юной силой и непосредственностью — ненависть к мачехе (матери моей мамы) и желание не походить на сестер от второго брака. Так, она абсолютно не понимает стихов, и считает, что мама моя всю жизнь занималась ерундой, в то время как могла бы делать что-нибудь полезное. Свое отличие от Цветаевых она подчеркивает, скажем, тем, что «держит» козу, на что, конечно, никто из наших не был бы способен. Коза отвратительная, бодучая, молока с нее, как с козла, и все с ней aux petits soins[579], но зато она — живая реальность, скотина, ничего общего не имеющая с поэзией и прочими цветаевскими фантазиями.

Что это за сукин сын, который написал свои соображения (свои ли?) по поводу Вашей статьи о Слуцком[580]? Для простого преподавателя физики, или химии, или Бог знает чего там еще, он удивительно хорошо владеет всем нашим (советским) (не-советским!) критическим оружием — т. е. подтасовками, извращениями чужих мыслей, искажением цитат, намеками, ложными выводами и выпадами. Кто стоит за его спиной?

А всё-таки хорошо! Не удивляйтесь такому выводу — мне думается, хорошо то, что истинные авторы подобных статей уже не смеют ставить под ними свои имена, ибо царству их приходит конец, они прячутся по темным углам и занимаются подстрекательством, но оружие, которым они так мастерски владели, уже выбито у них из рук. И вот они пытаются всучить его разным так называемым «простым людям», тем самым «простым людям», той категории их, которой каждый из нас имеет право сказать: «сапожник, не суди превыше сапога!».

Ну, ладно.

Мамина книга тихо продвигается по гослитовским дорожкам, оформление уже готово, видимо, скоро сдадут в печать. 31-го августа было 15 лет со дня маминой смерти. Этот день, верно, помним только мы с Асей[581] (кстати, она переехала в г. Салават, к сыну Андрею[582], к<отор>ый недавно освободился). В альманахе московских поэтов, к<отор>ый должен выйти в сентябре, тоже будут мамины стихи[583], к сожалению с тарасенковским очень плохим введением, или как его назвать.

Целую Вас и Л<юбовь> М<ихайловну>.

Ваша Аля.

Впервые — А.Эфрон, С.146–147. Подлинник — собрание составителя.

268. Р.Вайян

Париж, 5 сентября 1956

Дорогой Илья,

Издательство Корса, которое находится в 1-ом ряду издательских домов второго ранга, просит меня свести их с Вами. Они хотели бы Вас попросить написать для них о Ленине. Пожалуйста, скажите мне, что я должен им ответить[584].

Чаковский[585] просит у меня для Иностранной литературы короткий этюд (исследование) о Вашем творчестве. Очень пространный сюжет для «короткого исследования». Я предлагаю сконцентрировать исследование на теме «Эренбург — французский писатель»[586]. Согласны ли Вы?

Мы возвращаемся, Элизабет и я, из длинного путешествия по южной Италии, откуда появится будущий роман. Потому что ускоренная эволюция «исторических событий»[587] заставила отказаться от всех текущих проектов.

Закончила ли Ирина перевод «325 000 франков»?[588] У меня нет ее адреса. Мне бы очень хотелось получить вести о ней.

Привет Любе.

Очень сердечно

Роже.

Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1347. Л.7.

269. Веркор

Париж, 13 сентября 1956

Мой дорогой друг,

Вот закончился отпуск, издатели распахивают вновь свои двери, и я готов начать действовать для нашей выставки[589].

Однако, прежде чем браться за это, мне бы хотелось получить некоторые известия. Сначала, конечно, узнать, сохраняет ли силу этот проект? Затем, если это так, получить несколько уточнений материального и финансового порядка: допускаете ли Вы получение небольшой суммы для покупки репродукций, которые я не смогу получить бесплатно? Или же я должен буду удовлетвориться тем, что мне смогут предложить? Могу ли я считать, что мне помогут? Я думаю о молодом художнике, который был бы, я это знаю, очень заинтересован этой работой и для которого приглашение в Москву (для участия в презентации произведений) чудесным образом заменило бы денежное вознаграждение… Я Вам это говорю запросто. Вы мне ответьте так же[590].

Если надо сделать все без денег, я устроюсь. Это будет немного дольше и, конечно, не столь полно. Но не сомневаюсь, что в любом случае результат будет таким, как мы и хотим.

Итак, жду Вашего ответа, а пока что Рита[591] и я шлем Вам и Любе наш самый дружеский привет.

Веркор.

Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1364. Л.1. Веркор (Жан Брюллер; 1902–1991) — франц. писатель, с которым ИЭ познакомился после Отечественной войны, в 1940-х гг.

270. Р.Веркор

Париж, 14 сентября 1956

Дорогой друг,

я присоединяю эти несколько слов к письму Жана[592], адресованному Вам, чтобы написать о существовании фильма по искусству, который он сделал и о котором я Вам говорила в свое время.

Речь идет о короткометражном фильме под названием «Трагический поиск совершенства — Леонардо да Винчи», исполненном во французской и английской версиях, где мы сотрудничали с продюсером мадам Теодорой Олембер. Нам кажется, что предполагаемая Выставка будет служить отличным случаем показать этот фильм в Москве (и в других местах) в присутствии моего мужа.

Наш друг мадам Олембер будет вполне расположена, я это знаю, послать фильм туда, где пожелают иметь копии, если все необходимые меры принять заблаговременно. Я ее просила послать Вам непосредственно проспект, в котором найдете все подробности о фильме.

Если это предложение кажется Вам интересным, предлагаю Вам связаться с мадам Т.Олембер[593].

Сердечно

Рита Веркор.

P.S. Мы получили добрые вести от Фаржетт[594], которая погружена во Внешнюю Монголию.


Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед. хр.1365. Л.2. Рита Веркор — жена писателя Веркора.

271. Е.Л.Шварц

<Ленинград,> 23 X <19>56

Дорогой Илья Григорьевич!

Спасибо от всей души за поздравление[595]. Я с давних пор привык Вам верить, поэтому добрые слова показались мне особенно приятными.

Простите за почерк[596]. Не думайте, что это от того, что мне шестьдесят. Всегда так было.

Низкий поклон Любови Михайловне.

Ваш Е.Шварц.

Впервые — в коммент. к П2 (с.413–414). Подлинник — ФЭ. Ед.хр.2377. Л.1. Евгений Львович Шварц (1896–1958) — драматург, ему посвящена 14-я глава 7-й книги ЛГЖ.

272. К.Морган

<Париж,> 15 ноября 1956

Дорогой Илья,

Я решил написать Вам, чтобы Вы абсолютно ясно представляли себе мою позицию.

Я был в Венгрии в сентябре и хорошо знаю, что это восстание всего народа, который не мог больше переносить страдания и нищету[597]. Отрицать это абсурдно. Столь же абсурдно было бы отрицать, что фашистские элементы присоединились к этому восстанию. Выступление советской армии против восставшего народа (а народ не прекращал сопротивления до конца, потому что именно рабочие кварталы пришлось усмирять последними орудийными залпами прямо по домам), это выступление советской армии я, вместе со многими другими, ощутил как кровавую рану.

Красная армия — это армия-освободительница, она не имеет права — не опрокидывая чудовищным образом основных моральных ценностей — делать то, что другие армии, например, французская армия в Алжире. Невозможно защищать право народа распоряжаться своей судьбой, говоря о Египте или Алжире, и отрицать это право народа в Будапеште.

Я, конечно, удержался бы от публичного выступления, если бы Французская коммунистическая партия — в каком-то глупом рабском рвении, единственная из братских партий — не сочла бы за благо поддержать действия советской армии в Венгрии.

Можно было бы сказать: не было иного выхода, и оплакать жертвы. Но посылать поздравления невозможно, не обесчестив себя. Вот почему я вместе с Роже Вайяном и Клодом Руа подписал Декларацию протеста, составленную Веркором[598].

Сообщая Вам это, я уверен, что в ближайшее время мы будем исключены из партии: во-первых, потому что позиция руководства партии в данный момент ужесточилась после нападения фашистских элементов на здание партии (нападения, кстати, против которого ничего не было предусмотрено, хотя о нем было объявлено в листовках, расклеенных по всему Парижу); а во-вторых, потому что оппозиционное движение среди интеллигенции нарастает неумолимо.

Что будет с журналом?[599]

Пьер[600], с которым мы вчера ужинали, кажется, весьма обеспокоен предположением, что я уйду из журнала. Я объяснил ему, что это зависит не от меня. Во всяком случае, пока я здесь, я буду продолжать с Пьером вести линию, которой всегда придерживался и наш журнал, и наше движение: сосуществование и переговоры. Что же касается моих личных чувств, думаю, мне не надо повторять Вам, что я все тот же, и выступая против использования советской армии для подавления венгерского восстания, я питаю по-прежнему к моим советским друзьям, и к Вам в частности, дружеские чувства.

Я хотел лично пояснить Вам все это. Левые силы здесь полностью расколоты, партия в такой изоляции, в какой она никогда еще не была, — и в нынешней ситуации это ее единственный удел. Я хочу сказать, что она изолирована не только от других, более или менее левых партий, но отрезана от массы простых людей без всяких политических предрассудков, потому что она оскорбила и чувства, и здравый смысл народа.

Я искренне считаю, что ошибка, допущенная в Венгрии, того же масштаба, что и разрыв с Тито[601]. Лучше было бы потерять одну страну — а она все равно потеряна, — чем потерять миллионы сердец, для которых чувство человечности выше идеологий, а значит, подорвать возможность рабочего единства на долгое, очевидно, время.

С самыми горячими чувствами.

Ваш друг Клод Морган.

Впервые — ДП. С.645–646; печатается по его тексту. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1934. Л.40–41. Клод Морган (1898–1980) — писатель, журналист, член ФКП с 1937 г., участник Сопротивления в годы мировой войны; в 1951–1958 главный редактор международного журнала «В защиту мира» (с 1957 г. назывался «Горизонты»). ИЭ сотрудничал с Морганом, будучи членом редколлегии этого журнала.

273. И.Л.Сельвинский

<Москва,> 25 XI <19>56

Дорогой Илья Григорьевич!

Только сегодня возвратился из Трусковца и нашел среди почты Ваше письмо, датированное 25 октября — извините за независящую от меня задержку с ответом.

В своей статье[602] я коснулся нескольких вопросов, которые считаю значительными, сложными и даже больными. Увидев на конверте Ваше имя, я решил, что Вы будете спорить со мной о моем решении этих вопросов. Возможно, что тема «народного героя» решена мной слишком лапидарно; возможно, что проблема народности в искусстве нуждается в более гибких формулировках — в этом смысле Ваше пусть даже отрицательное отношение к этим вещам в моей статье было бы для меня очень полезно. К сожалению, я был глубоко разочарован прочитав, что мой гражданский долг заключался в том, чтобы посвятить свою статью разбору статьи Вербицкого[603] и уже самим фактом такого разбора придать ей вес и значение, каких она не имеет и не может иметь. Неужели Вы, «стопроцентно умный Эренбург», не понимаете, что от таких субчиков, как Вербицкий, нужно отмахиваться где-нибудь в придаточном предложении? Я выключил его из полемики и тем вернул в первобытное состояние. Именно так этот абзац и понят читателем.

Что касается Вашей статьи, Илья Григорьевич, то полемика моя с Вами вызвана обстоятельствами, которые Вам едва ли известны. Сами того не подозревая, вы сыграли на руку одной очень реакционной и очень сильной группе в нашей поэзии. Остановлюсь на этом подробно.

Великодержавные славянофилы всеми правдами и неправдами добиваются того, чтобы провести в нашей общественности мысль, будто в советской поэзии существует только одна народная линия — это линия Твардовского, всё остальное — интеллигентщина и космополитизм. Исходя из этого, реакционные силы в нашей критике упорно, упрямо, не считаясь с логикой и самой простой очевидностью, фабрикуют из Василия Теркина[604] литературного героя, якобы представляющего собой подлинный слепок с облика русского народа. Этот «герой» на протяжении всех 5 тысяч строк поэмы ни разу не проявил себя, как человек советский: дружба народов, рабочий класс, Ленин, партия, коммунизм — все эти понятия вне Тёркина. Как и сама поэма, Тёркин не заметил Октябрьской революции. Именно поэтому шовинисты везде и всюду объявляют поэму образцом правды, не поясняя, конечно, что именно они имеют в виду. Дело же сводится к тому, что русский народ, по их мнению, оказался «коммуноупорен»: мировоззрение революции его в сущности и не коснулось! Таким образом, поэма о Тёркине это троянский конь: народная внешность при антикоммунистической сердцевине. (Вот уже добрых 10 лет, как я нигде не могу опубликовать своей статьи на эту тему.) Для того чтобы парализовать влияние Тёркина, необходимо в противовес ему создать обаятельный образ большевика, человека, который так же, как Тёркин, вышел из народа, но в противоположность Тёркину обладает революционным, коммунистическим взглядом на действительность. Такой образ еще не создан нашими поэтами: и это понятно — ленинец в частушку не влезет. Нужны иные масштабы. Но до того как будет создан такой образ — в поэзии царствует Тёркин. Поэтому шовинистам очень важно, чтобы сегодня, сейчас было утверждено мнение, будто в советском искусстве возможно народное и ненародное искусство: в этом случае в поэзии народным будет объявлено только течение Тёркина.

В своей статье, объявляя народным Бориса Слуцкого[605], Вы как бы признаете, что есть и ненародные советские поэты. Это именно то, чего так жаждут шовинисты и чего они из осторожности не смели сказать вслух. Из Вашей статьи они вырезали бы то, что им выгодно, а Слуцкого при их огромных связях в печати выплюнули бы за борт через правый зуб. Известно ли Вам, кстати, что в портфеле «Литературки» имеется статья, в которой автор, полемизируя с Вами, пишет: «в поэзии, чтобы она стала народной, важно не только что[606] написано, не только как написано, но и кем написано произведение». Ясно? Своей статьей, в которой я доказываю невозможность в нашем искусстве разделения на народные и ненародные советские течения, я предотвратил пока что опасность, созданную вашей статьей. Вы этого, к сожалению, не поняли, потому что были раздосадованы статьей Вербицого. Так лев, отмахиваясь от собак, не видит приближения охотника с ружьем, который бьет его прямо в ухо.

Не Слуцкого противопоставлять стилю «рюсс», а коммунистическое антикоммунистическому — вот в чем сейчас задача критики, иначе вся наша культура неотвратимо поползет назад. Какие бы чудовищные преступления ни совершал Сталин, какие бы грубые ошибки ни делала наша партия — коммунизм остается священной идеей человеческой истории. Однако есть в русском народе одна черта: русский верует в бога, пока верует поп. Разоблачение Сталина на XX Съезде, само по себе ярко-революционное и освобождающее, потрясло душу народа — вера его в коммунизм дала трещину. Это — самое страшное, что произошло в мире за последнее время, страшнее Будапешта и Порт-Саида[607]. Нужно сделать все возможное, чтобы эту трещину заделать, иначе в нее хлынут все консервативные, реакционные и контрреволюционные силы черной Руси, а их еще у нас много. Не мне, конечно, по плечу такая работа. Но на своем участке я именно это и пытаюсь делать. В этом я вижу свой гражданский долг, дорогой Илья Григорьевич.

Любящий Вас

Илья Сельвинский.

P.S.

Снова перечитал Ваше письмо. Вы ссылаетесь на статьи Паустовского и группы молодых поэтов, резко протестовавших против статьи Вербицкого. Но где же эти статьи? Каким образом читатель может прочитать их и составить себе какое-либо мнение о статье Вербицкого? Не кажется ли Вам, что своим абзацем, благодаря факту его опубликования, я оказал услугу не только «Л.Г.», которая эту «Услугу» проглотила, икая и давясь, но и кой-кому еще? Ну, хотя бы… Борису Слуцкому?


Впервые. Подлинник — собрание составителя.

274. Веркор

<Париж,> 4 декабря 1956

Дорогой Илья Эренбург,

Замечали ли Вы, как в самой тьме бури пробиваются проблески солнца? Связи французских и советских писателей только что пережили серьезное потрясение[608], но вот мы можем надеяться, что они не разорваны, а начинают завязываться, еще крепче, чем когда бы то ни было.

Потому что никогда еще раньше писатели не демонстрировали столь ясно взаимное желание показать, как важно им то, что они думают по поводу тяжких исторических испытаний.

Истина трудна. Иногда она прячется так глубоко, что в течение долгого времени так и не знаешь, нашел ли ее. А для писателя вообще гораздо важнее, может быть, не столько найти ее, сколько искать. Тот, кто искренне ищет истину, уже принадлежит истине.

Советские и французские писатели обменялись письмами, они высказали то, что считают правильным; конечно, невозможно убедить друг друга раньше, чем произойдет встреча, раньше, чем сопоставлены факты и точки зрения, касающиеся венгерской драмы. Но что можно увидеть уже сейчас и это главное — никто из нас ни на минуту не усомнился в искренности другого, и разве я не прав, полагая, что наше взаимное уважение окрепнет, выйдя из этого кризиса?

Разве это не удивительно и не прекрасно, что первые шаги поистине искренних и крепких отношений сделаны из самого центра наших противоречий? Но разве, в конце концов, не этому учит нас диалектика?

Разве не удивительно и не прекрасно, что венгерский писатель, уверенный, как и Вы, что французские друзья ошибаются, уверенный, что венгерская революция была спасена, а не раздавлена Красной армией, тем не менее обращается к нам со словами, полными достоинства: «Мы много страдали и многому научились, прежде всего тому, чтобы не видеть бандита в каждом, кто не разделяет пашу точку зрения. Мы хотели бы, чтобы представители французской интеллигенции поняли, с каким глубочайшим чувством дружбы мы ожидаем их помощи».

Думаю, эти слова долго будут звучать в сердцах многих французских писателей, они заставят их, я уверен, тайно искать более убедительные аргументы. Больше всего сближает доверие. Мы, борцы за мир, видели это, когда Национальный совет мира, начав субботнее заседание в атмосфере вражды и раскола, в воскресенье завершился с ощущением единства и энтузиазма, хотя ни один из присутствовавших не отказался от своей точки зрения.

И знаете, дорогой Илья Эренбург, взаимное доверие обладает такой силой, что — сегодня я могу сказать вам то, что еще несколько дней назад мне казалось совершенно невозможным раньше, чем пройдут многие недели и месяцы; я искренне полагал, что ту выставку французского искусства, организовать которую Вы просили меня задолго до этих трагических событий, под девизом общества «Друзья Франции», придется отложить надолго. Отправиться в Москву, когда чувства моих советских и французских друзей так столкнулись, мне казалось невозможным отголоском прошлого. И вдруг я почувствовал — нет, не так, и вот уже это путешествие представляется мне возможным без того, чтобы быть неверно истолкованным той и другой стороной. Не отказываясь ни от одной из оценок трагических событий, противопоставивших нас друг другу, мы можем претворить наши разногласия в новую форму мужественной дружбы, закалившейся в испытаниях. Так, по крайней мере, я ощущаю данный момент. Услышав Вас и прочитав, что пишет Бела Иллеш[609], я кажется, уловил в этом эхе звук надежды.

Веркор.

Впервые по-франц. — «Либерасьон» (6 декабря 1956, по-русски (с купюрами) — ЛГ (18 декабря 1956), полностью — ДП. С.695–696. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1364. Л.4–6. Ответ на «Письмо в редакцию», напечатанное ИЭ в ЛГ 1 декабря 1956 г., Веркор отправил свое «открытое письмо» ИЭ, сопроводив его запиской: «Дорогой мой друг. Я посылаю Вам в этом же конверте „Открытое письмо“, которое я только что написал в ответ на Вашу статью, излагаемую французской прессой. Я подумал, что надо „ковать железо, пока горячо“. Думаю, что мое письмо будет здесь опубликовано раньше, чем Вы получите это послание. С нежностью к Вам и Любе. Веркор» (Л.3).

275. К.Руа

<Париж,> 12 декабря 1956

Ласточка не делает весны, но две ласточки, это, может быть, уже что-то. Я желаю, чтобы появление в Москве Ива и Симоны[610], которые вручат Вам это письмо, означало бы начало весны… А в данный момент мы — в самой тьме зимней ночи[611].

Все эти ужасные недели мы не переставали думать о Вас. Мы знали, что все удары, которые обрушились на нас при чтении новостей, были для Вас не менее болезненными, чем для нас.

Ив и Симона поведают Вам о тех днях и ночах, когда мы только и делали, что обсуждали — поворачивая то так, то этак — факты, думали о наших советских друзьях, пытались разглядеть на горизонте хоть проблеск надежды.

Я знаю, что отчаиваться нельзя, и дружба помогает мне. Это не просто сентиментальное чувство. Я знаю — благодаря Вам! — неисчерпаемые ресурсы Вашего народа, и я не забываю того, что Вы мне не раз повторяли: начавшееся движение необратимо, ход событий не остановится. Подлый нынешний момент — возможно, не более чем контрудар или зигзаг на долгом пути. Верьте, мы не покинем Вас в дороге. Дружба сильна, и мы будем держаться ради Вас, вместе с Вами. До скорой встречи, надеюсь, в Париже или в Москве!

Клэр[612] и я обнимаем вас обоих.

Клод.

Впервые — ДП. С.656. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.2124. Л.8–9.

276. Э. д’Астье де ла Вижери

<Париж, декабрь 1956>

Дорогой друг,

я знаю, что Вы не любите писать, но в трудный момент[613] я хотел бы получить от Вас известия.

Здесь активно комментируют Декларацию Пикассо и других представителей интеллигенции[614]. Мне она не кажется неудачной, тем более что негативных исторических обобщений в ней не содержится.

В Хельсинки я забыл Вам передать бумаги, которые мне дал для Вас Веркор. Прилагаю его статью из «Обсерватер»[615]. Оп шлет Вам дружеский привет. Он хотел бы, чтобы его выставка[616] — если возможно — состоялась в январе или феврале. Люба[617] обожает цветы. Она благодарит Любу[618].

Дружески

д’Астье.

Впервые — ДП. С.681. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1239. Л.16. Эммануэль д'Астье де ла Вижери (1900–1969) — франц. литератор и общественный деятель; ИЭ писал о нем в 24-й главе 6-й книги ЛГЖ. Ответное письмо ИЭ — см. П2, №384.

1957

277. Веркор

Париж, 21 января 1957

Дорогой друг,

Советское посольство теперь получило все эстампы для выставки. Остается упаковать оттиски в рамы… Примерно пятьдесят и отправить их с прочими. Вы получите — не считая репродукций малого формата и открыток — около 200 оттисков большого формата. Это значительно больше, чем нужно, но мне показалось, что лучше отобрать нужные на месте — в зависимости от вида предоставленных помещений и их площади, нежели это сделать здесь, по существу вслепую. Мне сообщили несколько дней назад о существовании репродукции в размере оригинала (2 м х 1,2 м) ренуаровской «Мулен де ла Галет», которая имеется в нескольких экземплярах. Она была заказана Мальро[619] в бытность его министром, когда он задумал создать «мнимую» коллекцию для провинциальных музеев. Но когда ее изготовили, Мальро уже не был министром. Я еще не знаю, смогут ли мне предоставить один из этих экземпляров. Совершенно очевидно, что для выставки это будет пик интереса. Во всяком случае учтите меры, которые потребуются для ее размещения; если я не получу эту репродукцию, мы еще успеем чем-то закрыть возникшую дыру в экспозиции.

Мы едем в Лондон в начале февраля, а оттуда в Москву.

Итак, до скорой встречи.

Дружески к вам обоим

Веркор.

Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1364. Л.8.

278. П. Цветеремич

Рим, 27 февр. 1957

Дорогой и уважаемый Илья Григорьевич!

Я Вам никогда не писал до сих пор, но должен сказать, что память о Вас всегда была во мне очень жива, и как могло бы быть иначе, когда я постоянно, в моей ежедневной работе, слежу за советской культурою, в чьем последнем развитии Вы занимаете такое место, и когда я имел счастье лично с Вами познакомиться? К тому же я должен прибавить, что память о Вашей личности, о Вашей компании, о Вас как друге, безусловно не может так быстро стереться во мне. Ваша телеграмма с новогодним приветом мне принесла огромную радость; могу искренне сказать, что я был ею просто тронут, что Вы помните обо мне, и сожалел, что до этого я Вам послал только открытку из Алласио. Должен сказать, что во мне всегда какое-то стеснение в сношениях с людьми, чью личность я больше ценю.

Я давно хотел Вам писать, и по простой привязанности и уважения, и по делам, но не решался. Теперь пишу, и будет, кончено, с нерешительностью. Прежде всего надо сказать, что сейчас после Вашего отъезда из Рима, мне предложили совершить путешествие в СССР с группой деятелей культуры и работников Общества Италия-СССР; при этом меня уверяли, что я смогу заняться только вопросами, которые меня профессионально интересуют, не теряя ценного времени короткого посещения в туристическом визите. Так я очень охотно принял предложение, тем более что, как Вы знаете, я никогда не был в СССР, что, сказал бы, не просто пробел, а настоящий гротеск в моем случае, т. е. в случае человека, который годами занимается «советсковедением», если можно так выражаться, написал книгу, десятки статей, перевел тысячи страниц и читал десятки лекций об этих темах, и вообще признан в этой области. Ну, короче говоря, я собрался ехать в СССР и так думал там вас снова встретить и, тоже с вашей помощью, заняться между прочим собиранием материала для той маленькой хрестоматии советской поэзии 1955-56 гг. на итальянском языке, о которой, м.б., помните, я Вам сказал уже в Риме. По этой причине я тогда Вам не писал, что думал Вас скоро встретить. Но, говорит итальянская пословица, «ил дьяволо чи метте семире ле корна», черт всегда наложит свой рог, и путешествие не состоялось. Это из-за венгерских происшествий, вследствие которых итальянские власти позволили отказать визу на СССР. Они не прямо отказали, но ввиду «беспорядков в восточной Европе», «советовали» ожидать и таким образом сорвали путешествие группы. Потом пошли горячие времена. Наше внимание, наш ум и сердце были прикованы событиями, как несомненно и с вами случилось. Кроме того, у нас состоялся съезд компартии. При все этом трудно было заняться своими личными делами.

Недавно я читал Вашу интереснейшую статью на «Литературной газете»[620]. В сокращенном виде на днях она появится на «Контемпоранео»; читал тоже Вашу блестящую статью о Франсуа Вийоне[621] и Ваш теплый и проникновенный профиль Марины Цветаевой[622]. Именно это я думаю переводить и печатать в нашем журнале «Рассенья Совиетика», где мы уже опубликовали (№5, 1956) Ваш венецианский доклад для ЕОК. В этом же номере мы дали несколько страниц стихов Берггольца, Евтушенко, Заболотского[623], Мартынова, Пастернака, Слуцкого. Номер имел большой успех. В №6 (1956) мы дети отрывки «Трудной весны» Овечкина[624] вместе с другим интересным материалом, как умная статья Штута[625] (из «Нового мира») о «белых пятнах» в истории советской литературы и статья о советском театре (из «Вопросов философии»); в №1 (1957) будут, между прочим, «Литературные заметки» К.Симонова, неизданные статьи Эйзенштейна и испанский дневник Кольцова. Кроме того, мы опубликовали статьи Грабаря[626] о живописи и Борисовского об архитектуре. Я Вам послал эти номера и вместе с редакцией сильно прошу высказать Ваше мнение и советовать, что будет уместно печатать в нашем журнале, так как, может быть, много интересного выпадает из нашего поля зрения. Некоторый отклик вызвал у нас в Италии роман В.Дудинцева[627]. Я перевел несколько отрывков его для еженедельника коммунистической молодежи и написал очень сокращенный вариант (по американскому обычаю, упаси меня бог от автора!) для массового иллюстрированного журнала «Вие Нуове». На «Контемпоранео» я написал заметку о романе и дискуссии о нем в Доме литераторов в Москве.

А наконец я к Вам обращаюсь с прямой просьбою. Это насчет сборника советских поэтов. План такой: маленький сборник (приблизительно 4.000 стихов), который покажет расцвет русской советской поэзии в последних порах, а не настоящая хрестоматия, претендующая дать полную картину советской поэзии. В ней таким образом будут только поэты, отличившиеся продукцией 1955-56-57 гг., а напротив, нет таких, и, м.б., знаменитых, которые не дали ничего важного в последнем периоде. Сборник, в моей идее, должен быть живой документ текущего интереснейшего момента русской советской поэзии, в этом его культурная ценность. Особое внимание хочется уделять молодым поэтам и тем поэтам, которые в прошлом были изгнаны от фактической литературной жизни, а теперь сильно участвуют в поэтической жизни. По-моему сегодня у русской поэзии некоторые крупные личности интернационального масштаба, которые нельзя игнорировать, такие, как Мартынов, Ахматова, Пастернак, Заболотский, и м.б., Слуцкий. В сборнике я намерен поместить следующих поэтов: О.Берггольц, Б.Пастернак, А.Ахматова, Л.Мартынов, Б.Слуцкий, Н.Заболотский, Луговской, Р.Рождественский, Смеляков, Кирсанов, Евтушенко, Алигер[628]; у меня есть еще сомнения насчет Прокофьева, Ваншенкина, Михалькова[629], Асеева, Маршака. Очень желал бы узнать ваше мнение о выборе, вследствие чего, конечно, буду готов внести какие-либо изменения в списке имен. А какие именно стихи вышеназванных поэтов? спрашиваете Вы. Вот: вообще стихи, опубликованные в литературных журналах («Новый мир», «Знамя», «Звезда», «Октябрь», «Нева», «Юность», которых у меня полный комплект), в альманахе «Литературная Москва 1956», в «Молодой гвардии» и в сборнике «День поэзии». Этих двух последних, кажется, очень важных изданий у меня еще нет. Так точно нет еще у меня «Стихов» Мартынова, нет поэмы «Строгая любовь» Смелякова, нет двух книг Р.Рождественского («Моя любовь» и «Флаг весны»). Я надеюсь их скоро получить через издателя Фельтринелли[630], который будет изда<ва>ть этот сборник и у которого есть свой человек в Москве в лице Д’Анджело, итальянского работника радио. Через наше общество я тоже спрашивал те же книги и издания у М.Аплетина[631] из иностранной комиссии СП СССР, который нам писал, спрося какие произведения нам желательно получить. В крайнем случае я позволю себе прибегнуть к Вашей любезности, но, пока нет надобности, предпочитаю Вам не мешать с этими мелкими запросами. У Вас я просил бы другое: не могли бы Вы писать для сборника <стихов 1955–1956 гг. советских поэтов> предисловие, обращенное к итальянским читателям? Издатель, конечно, был бы очень рад, и с моей стороны я думаю, что предисловие Эренбурга представляло бы для итальянского читателя самым лучшим ознакомлением с этим поэтическим явлением. Кроме того, вместо заметки о каждом поэте, помещенном в сборнике, как обычно делается, я хотел бы поступить иначе, т. е. я желаю, чтобы каждый поэт написал короткое (м.б., только страничку) заявление о себе, о своем творчестве. Что вы думаете, можно будет добиваться этого? Если не ото всех, по крайней мере от большинства их, и это будет интереснее и это больше приблизит иностранного читателя. <…> М.б., Вы узнали, что когда развивались венгерские события, Карло Леви[632] написал открытое письмо на газету «Аванти», предлагая встречу итальянских, советских и венгерских писателей в Москве, чтобы вместе судить о наболевших вопросах. Теперь наше общество <дружбы Италия-СССР> официально поддерживает такое предложение и думает послать в Москву Леви и некоторых других писателей, которые могли бы толковать с вами, советскими писателями, если не о Венгрии, то о разных проблемах, устанавливая положительную связь Что Вы думаете об этом?

Илья Григорьевич! Я больше вас не задерживаю, это страшно злоупотреблять Вашим терпением. Можете мне написать в Общество <«Италия-СССР»> или прямо мне на личный адрес. Примите мой сердечный почтительный привет, пожелание от всей души успехов в Вашей деятельности, привет и от моей жены и от всех друзей, и пожелания здоровья и радостей для Вас и Вашей семьи.

Пьетро Цветеремич.

Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.2341. Л.9. Написано по-русски; все особенности текста сохранены; печатается в сокращении. На подлиннике помета секретаря ИЭ Н.И.Столяровой: «ИГ ответил лично 20 марта». Переводчик с русского на итальянский, тогда коммунист, писатель Пьетро Цветеремич (ум. 1993) переписывался с ИЭ с апреля 1953 г., перевел ряд произведений ИЭ. Письма ИЭ к Цветеремичу см. П2, №537, 554.

279. Э. д’Астье де ла Вижери

Париж, 7 марта 1957

Дорогой друг,

Трудности теперь повсюду. «Леттр франсез»[633] отказалась публиковать, даже в отрывках, Вашу статью из «Литературной газеты»[634]. Мотивируют это тем, что в «Обсервер» появились достаточно пространные фрагменты, а кроме того, Ваша статья обращена скорее к советским писателям, чем к французским.

С «Либерасьон» по-прежнему плохо, но мы с Клодом Руа (несмотря на его собственные сложности) посмотрим, что можно сделать… Согласитесь ли Вы, в случае необходимости, провести «диалог» на эту тему на страницах «Тан модерн»? Если да, я поговорю с Сартром[635].

Мы увидимся с вами в Берлине 30 марта, я очень рад этому, но мне надо было бы самому ненадолго приехать в Москву сразу после Бюро <Всемирного Совета мира>, чтобы обсудить все серьезно.

Здесь я объяснил такую необходимость. Можете Вы со своей стороны поддержать эту идею?

Хочется надеяться, что по крайней мере у Вас уже, как и у нас, ранняя весна, которая сможет компенсировать другие холода.

Эм. д'Астье.

Спасибо за поддержку д’Астье — литератора[636].


Впервые — ДП. С.687. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1239. Л.5. Ответ на письмо ИЭ от 27 февраля 1957 г. (см. П2, №386).

280. О.Д.Форш

<Ленинград,> 26 III 1957

Дорогой Илья Григорьевич

Здравствуйте! Так давно с Вами не было переписки, что боюсь, сразу подумаете — просьба…

И вот нет. Никакой как есть просьбы. Я давно хочу написать Вам. Недавно была совсем больна при конце и выбралась! Переживаю вторую молодость, такая облегченность души и тела и вот пользуюсь «отпуском», чтобы сказать милым людям, с которыми все дни шла и идет моя жизнь, ласковое слово. Вас и Любу очень хорошо вспоминаю. К Вам лично чувствую неизменную благодарность и восхищение за Ваши статьи во время войны. Они давали людям силу и утешение. Недавно порадовалась, что Вы написали про Пикассо[637] и надеюсь, что много еще скажете о живописи вообще — недавно разбирала архив мой и нашла часть рисунков Любы на «Под куполом»[638]. Хочет ли она, чтобы я ей их прислала? Они пером и приятные по светотени. Знаю, что вы хорошо знакомы с <В.С.>Гроссманом, передайте ему мой сердечный привет и уважение за его прекрасные книги. Жду от него большое. Если будете в Ленинграде, загляните к нам.

Будьте оба здоровы, счастливы, удачливы.

Ольга Форш.

Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.2302. Л.1. С писательницей Ольгой Дмитриевной Форш (1873–1961) ИЭ подружился в Париже в 1927 г. Сохранился экземпляр романа Форш «Ворон» (Л., 1934) с надписью: «Дорогому Эренбургу Илье Григорьевичу с большой надеждой на особое завершение его даров (хоть он уже не стажёр, а отличный писатель) Привет! Ольга Форш. 15 VI 1934».

280а. С.И.Сталина (Аллилуева)

Москва, 7.VIII. 1957

Дорогой и уважаемый Илья Григорьевич!

Когда я прочитала Вашу статью о Стендале в «Иностранной литературе»[639], моей первой мыслью было писать к Вам. Не знаю, о чем именно — о себе, о книгах, об искусстве вообще, о нашей молодежи, о «Красном и черном», о любви, о людях, которых я знаю, — словом, мне захотелось непременно с Вами говорить. Два дня я ходила с этой неотвязной мыслью — и вот, в результате Вы должны будете прочитать еще одно несуразное письмо из числа тех сотен, которые Вы получаете. Но я знаю, что Ваша профессия — «наблюдать человеческие сердца» и поэтому, может быть, Вам будет любопытно, что думает о жизни молодой советский литературовед, женщина, и притом человек не совсем обыкновенной судьбы.

Вот, профессия моя — литературоведение. Я, конечно, плохой литературовед; у меня нет статей, монографий. Но я очень люблю литературу, с детства; процесс оформления чувства и мысли в слова всегда представлялся мне чудом, а Жан Кристоф и Аннет Ривьер[640] — мои друзья, без которых я скучаю, когда их долго нет. Мои друзья со школьной скамьи, мои однокурсники по университету, мои сегодняшние товарищи по работе (я работаю в Институте Мировой Литературы им. Горького) — все мы любим литературу со всей страстью сердца. Но вот беда: у каждого из нас да и у других наших коллег, есть десятки интересных мыслей об искусстве, но мы никогда их не произносим вслух в те моменты, когда нам представляется трибуна научной конференции и страницы журнала. Там мы пережевываем жвачку известных всем высушенных догм. И это не от нашего лицемерия, это какая-то болезнь века, в этой двойственности даже никто не видит порока, это стало единственной формой мышления интеллигенции (я говорю о своей среде, которую знаю).

В 1954 году я защитила диссертацию на тему «Развитие передовых традиций русского реализма в советском романе». Когда я сейчас ее перечитываю — мне смешно, но процесс работы, пристальный анализ были для меня колоссальной школой, вернее, первыми ее ступенями, потому что диссертация была окончена, а думать над этой самой темой я продолжаю все время. И вот что мне страшно, вот что со мной произошло. Что такое реализм, реалистическая литература, ее методы, принципы, традиции, что такое наш сегодняшний реализм — всему этому меня учили в школе (я окончила десятилетку в 1943 году), учили в Университете, и в аспирантуре по всем известным традиционным нашим сводам и канонам. Не скажу, что они казались мне несправедливыми; нет. Но они были узки, они были испорчены и обескровлены дешевой популяризацией и, наконец, они были совершенно оторваны от развития современного искусства и литературы, от века, от чувств эпохи, от современного человека. Я была обыкновенной советской студенткой, такой — как и мои сверстницы, и мне — всем нам — для полного выражения наших чувств были совершенно необходимы и Маяковский, и Пушкин, и Пастернак, и Ахматова, и Р.Тагор, которым мы увлекались на первом курсе; мы бегали на концерты в Консерваторию и на вечера испанского певца Фернандо Кардона, ходили в Третьяковку и читали стихи Сельвинского, нам очень нравились стихи Симонова, но мы читали по ночам с карандашом в руках и «Войну и мир». Моим любимым из чеховских рассказов был и всегда будет «Архиерей», может быть, самый трагический из всего, что он написал; с юности я люблю точность слов у Ахматовой («настоящую нежность не спутаешь ни с чем, и она тиха…»[641] — как можно сказать точнее?!), я рыдала над «Молодой Гвардией» Фадеева, я готова снова перечитывать «Сердце друга» моего самого любимого советского писателя Казакевича — и я никогда, держа в руках хорошую книгу, не находила, не чувствовала разницы «реализмов», той самой разницы, о которой мне пришлось писать целую диссертацию в 300 страниц. Диссертация ведь пишется по известным научным формам. Когда я выбрала эту тему, мне объяснили: «А, это у вас проблема традиций и новаторства, очень, очень интересно. Раскройте традиции, раскройте новаторский характер советской литературы, установите преемственность и т. д.». Так я села за работу. А когда окончила ее — мне было ясно, что я не нахожу этого всего в литературе, что для меня есть реализм, есть искусство большое и настоящее и что я никак не могу «сделать выводы», которые мне подсказывает мой научный руководитель. Так мою работу и охарактеризовали: «Интересный художественный анализ, много тонких наблюдений, но выводы недостаточно точны». А умный и тонкий человек Г.А.Недошивин[642], которому я дала прочитать работу перед защитой, чуть не плача заявив ему, что уже сама в ней ничего не понимаю, сказал: «Вы как-то теряетесь пред самым существом Вашей проблемы — в чем же сущность новаторского характера социалистического реализма в самом процессе типизации?». Да, я терялась, ибо я никак не могла эту сущность найти, исписав 300 страниц… Но назавтра была защита, пришло много народу и все было прекрасно. Все недостающие слова были хором произнесены, и все стало на свои места. Я стала кандидатом филологических наук и обрела право учить молодежь — Чему? Я не берусь сказать это и сегодня. Учить догмам я не стану.

Ваша статья о Стендале привлекательна для меня больше всего позицией: искусство, литература, слово о человеке, о его жизни в обществе вечны тогда, когда они шире и глубже тенденции дня. Любовь, честолюбие, революцию, страсти и чувства эпохи можно охватить только с каких-то очень широких и общегуманистических и общедемократических позиций; тогда Жюльен Сорель[643] и Анна Каренина становятся вечными характерами. Этой широты мышления и видения нет ни в нашем искусстве, ни в литературе, ни в литературоведении, потому что в этом видят не достоинство, а порок. Молодой талантливый литературовед А.Д.Синявский[644] написал небольшую монографию о Пастернаке для 3-х томной истории Советской литературы, готовящейся в нашем институте[645]. Эта великолепная работа написана именно с таких широких позиций гуманистического и жизнеутверждающего слова, как только и можно писать о Пастернаке. Ее очень хвалили, но, увы, в 3-х томник она очевидно не войдет, потому что работа отходит от прямых норм и форм узкой классификации, в которые никак не втиснешь Пастернака. И вот таким образом из Истории советской литературы этот поэт — крупнейший художник — «выпадает», ибо с этих узких позиций поставить его рядом с Горьким никак нельзя. А с точки зрения большого настоящего искусства, служащего народу, человечеству, прогрессу — это можно и должно, и необходимо было сделать! И с точки зрения большого, передового гуманного искусства прекрасно стали бы рядом и Горький и Маяковский и Пастернак и Ахматова и Фадеев и Казакевич, потому что они все-все — нужны советскому человеку в разные моменты его жизни, для выражения различных состояний его сложной духовной жизни. Я не ломлюсь в открытую дверь, не я, к сожалению, декларирую все это перед глухой стеной.

Вот «Красное и черное», вот юный Жюльен Сорель, пылкий, искренний, в чем-то добрейший, в чем-то хитрейший молодой человек. Он — дитя революции, революция сделала его судьбу сюжетом для Истории. Разве этот молодой человек незнаком нам сегодня? Разве у нас честолюбие перестало быть двигателем душ? и разве колесо Истории не раздавило сотни таких горячих голов, выбитых из захолустной жизни и устремившихся по незнакомым орбитам куда-то вдаль и ввысь? А сколько трагических любовных историй разыгрывается в нашей жизни, в каждой из которых запечатлевается история нашего общества!

Когда мне было 17 лет и я училась в 10-м классе школы, я познакомилась с А.Я.Каплером[646], и мы полюбили друг друга. Это был очень короткий роман, напугавший и возмутивший всех ханжей, это были чистейшие и прекраснейшие чувства тепла, уважения, привязанности, нежности друг к другу двух людей, разделенных возрастом, воспитанием, условиями жизни, всеми тысячами условностей пошлой традиционной жизни. Каплер поплатился за это десятью годами ссылки и лагерей, я — разочарованием в правоте и мудрости одного близкого мне человека[647], разочарованием во многом, что связано было для меня, до того, с абсолютностью его имени. Но прошло 12 лет, и вот, встретившись, мы посмотрели в глаза друг другу, и оказалось, что не забыто ни одно слово, сказанное друг другу тогда, что мы можем разговаривать, продолжая фразу, начатую 12 лет назад, понимая друг друга так же легко и свободно, как это было тогда. Чудо осталось живо и не исчезло до сегодняшнего дня, хотя новые условности и новые барьеры снова нас разделили и, должно быть, навсегда.

У меня была нянька, старуха, прожившая в нашем трудном доме 30 лет. Деревенской девчонкой 13 лет ее взяли работать в дом к помещику, потом перевезли в Петербург. Она была хорошенькой и очень смышленой девчонкой, все умела, любила читать книжки и работала в богатых, образованных и либеральных домах то экономкой, то поварихой, то нянькой. Довольно долго жила она в семье Н.Н.Евреинова[648], видела Лансере, Трубецких[649], как-то я показывала ей репродукции портретов Серова, она увидела «портрет фон Дервиз с ребенком» и сказала: «А, фон Дервиз, я помню ее, она бывала у моей буржуйки» (так она называла своих бывших хозяек). Вот эта Александра Андреевна, прекрасно знавшая русскую литературу оттого, что была любознательна, умевшая великолепно рассказывать русские сказки, попала в 1926 году в наш дом. За ней бегали толпами дети, жившие тогда в многолюдном Кремле, и, открыв рот, слушали ее прибаутки и песенки. Когда к нам в дом приехал как-то Горький, она смотрела на него в щелку двери; ее вытащили за руку в переднюю и представили писателю, который спросил, что же она читала из его книг. Она назвала ему: «Мать», «Детство», «В людях», а особенно ей понравился рассказ «Рождение человека». Горький был очень доволен. У нее был муж, фельдшер, бросивший ее с двумя сыновьями во время мировой войны. Один сын умер, другого она вырастила сама, он сейчас преподаватель Тимирязевской академии, работает над докторской диссертацией. Мальчишкой она привезла его в Москву из деревни и спросила у моего отца, куда его определить. Это были первые годы коллективизации, и естественно ей сказали, что «нам сейчас нужны люди в сельском хозяйстве». Так она определила судьбу своего сына. В 1955 году мы справляли ее 70-летний юбилей, и удивительно, сколько добрых слов было сказано ей, делавшей людям только добро всю жизнь. Для меня она была в течение всей моей жизни оплотом спокойствия, трудолюбия, тепла, какого-то эпического спокойствия, каратаевской «круглости» и неиссякаемого оптимизма. Она была толстуха, обожала вкусно готовить и кушать, болела грудной жабой и с ней делались припадки оттого, что она лазила с детьми под стол на четвереньках или кидалась ловить бабочек. А последний приступ случился с ней оттого, что она со всех ног побежала к телевизору посмотреть на приезд в Москву У Ну[650] и, споткнувшись, упала. Мы похоронили ее на Новодевичьем рядом с могилой нашей матери[651].

Вот два сюжета из нашей современной жизни, как видите. Два романа можно написать, если вспомнить всех окружающих людей, которых я знаю, если взять детали душевной жизни, если вспомнить, на фоне какой бурной и изменчивой истории развивались эти сюжеты — один любовный, другой просто история жизни одной женщины. Какие это великолепные могли бы быть «Картины общественной жизни», сколько поэзии в такой истории любви, сколько исторической закономерности в судьбе моей няньки! Должно быть, это был бы чистейший реализм. Но почему способы «его типизации» должны были бы быть «новаторскими» по сравнению, скажем, со «способами» Льва Толстого — я не понимаю, хотя за то, что должна понимаю, обязана понимать, мне платят ежемесячно 1800 рублей в моем институте!

Вот о чем можно написать автору статьи о Стендале, вот что такое «Красное и черное», вот почему искусство — настоящее искусство, как его ни называй, — объединяет очень многих людей, и даже, в какой-то степени, нас с Вами, дорогой Илья Григорьевич.

Я написала Вам все это просто потому, что не могла не написать. Извините меня, если это неинтересно. Я не надеюсь получить от Вас ответ, потому что я ведь Вас ни о чем не спрашиваю. Вы мне уже на все ответили в своей прекрасной статье. Я очень признательна Вам за Вашу страстную любовь к искусству и за то, что Вы, один из немногих, умеете находить слова правды, произнося эти слова вслух, и не прибегая к той двуличности, которая для нас всех — современных советских обывателей-интеллигентов — стала второй натурой. Я думаю, что Ваша статья «Уроки Стендаля» вернется к Вам не одним десятком благодарных писем.

Примите мои самые сердечные и искренние чувства.

Ваша Светлана Сталина.

Впервые — в «Письмо Светланы Сталиной Илье Эренбургу в контексте литературной кампании 1957 года». Вступительная статья и публикация Б.Фрезинского (ВЛ, 1995, №3. С.293–304). Подлинник — собрание составителя. На письме помета секретаря ИЭ Н.И.Столяровой: «И.Г. ответил сам, август 1957»; поэтому копии ответа в архиве ИЭ нет. Светлана Иосифовна Сталина (Аллилуева; р. 1926) — дочь И.В.Сталина.

281. Б.Липшиц

<Париж,> 24 VIII <19>57

Эренбург, дорогой, будьте другом, помогите Андрюше[652], объясните кому что нужно — Вы знаете это все с давних лет. Знаете, что Горький и Роллан были за то, чтобы его мне вернули Сейчас я тоже хлопочу об этом и надеюсь, что ему разрешат вернуться к старой матери, тем более, что он сам, так сказать, сейчас вроде как инвалид — туберкулез, ревматизм и т. д. и т. п. — но Вас сейчас прошу просто помочь ему остаться пока что в Москве. Вы сейчас член Правительства и сможете объяснить все как да что кому следует. Андрюша сможет дать сам Вам все необходимые для этого детали. Лишь бы он нашел Вас сейчас в Москве! Самый что ни на есть сердечный привет Любови Михайловне.

Жму дружески руку

Berthe Lipchitz.

Впервые (в сокращении) — в комментариях к ЛГЖ (т. З, М., 1990. С.387). Подлинник — ФЭ. Ед.хр.2454. Л.19–20. Поэтесса, родившаяся в Белоруссии, Берта Китроссер (жена русского литератора-эмигранта С.Шимкевича, во втором браке — жена франц. скульптора Жака Липшица, вместе с которым она изображена на знаменитом портрете 1917 г. работы Модильяни); ИЭ познакомился с ней в 1913 г. в Париже.

282. Б.Н.Полевой

Москва, 13 сентября 1957

Дорогой Илья Григорьевич!

Извините великодушно за то, что я с таким свинским опозданием отвечаю на Ваше письмо. Дело в том, что я удрал на родину, в Калинин, «…вдали от шума городского» сочинять роман. Сижу у деда на огороде и пишу. Вот поэтому-то письмо Ваше только ко мне сегодня и попало. Но одному из этих крамольников я уже на эту тему отвечал. Посоветовал обжаловать само решение в ЦК Украины, а потом и в ЦК ВЛКСМ. С Шелепиным[653] я говорил лично. Он обещал помочь. Полагаю, что крамольники уже воспользовались этим советом.

Чушь какая! Просто питекантропы какие-то там в Одессе. А не вызвано ли письмо к Вам желанием получить Ваш автограф? Ребята народ хитрый и иногда на такие <1 слово нрзб> пускаются.

Ну, сердечный привет Вам и Вашей супруге. Ради бога, извините за запоздалый ответ.

Ваш Б. Полевой.

P.S. Цюрихские сеянцы не взошли. Цветок же Ваш растет не по дням, а по часам. Приехал вот, глядь — он на одну треть вымахал.


Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.2051. Л.5. Речь идет о деле четырех студентов Одесского политехнического института, которых исключили из комсомола за доклады о французской живописи (импрессионисты, Сезанн и т. д.), и они обратились за помощью к И.Э. (президенту Общества СССР-Франция). ИЭ обратился за содействием к Б.Полевому (см. П2, №387), который добился отмены этого решения; в июле 1957 г. ИЭ обратился к Полевому с вопросом, как студентам добиться отмены выговора, которым им заменили исключение из комсомола. Ответом на новое обращение ИЭ и является это письмо.

283. Д.Ривера

Мехико, 25 сентября 1957

Дорогой Илья, я посылаю это письмо с моим другом Юрием Папоровым[654], который многое расскажет тебе о Мексике. М.б., ты сможешь завернуть к нам? Юрий сделал проекты балета Sol Quanajuis de la Cruz, он проявлял большой интерес к искусству и культурным связям твоей большой и моей маленькой страны в реализации этого балета. Я тебя поздравляю от всего сердца с выставкой Пикассо[655] и твоими большими статьями. Советская культура спешно нуждается в свободе выражения и поисков в мире социалистического искусства. Эмма[656] тебе посылает семена мексиканских растений, чтоб их попробовать вырастить в теплице на твоей даче.

Дружеские пожелания от Эммы и меня Любе и тебе

Saludos carinos![657]

Диего Ривера.

Впервые. Подлинник — ГМИИ. Ф.41. Оп.1. Ед.хр.47.

284. А.Б.Чаковский

Москва, 3 октября 1957

Уважаемый Илья Григорьевич!

В нашей беседе, довольно короткой, имея в виду важность вопроса, а также и то обстоятельство, что редколлегия еще не успела ознакомиться с «Размышлениями в Греции» и продумать все связанные с Вашим очерком вопросы, я не имел возможности в целом и в частностях изложить все соображения редакции. Думаю, что Вы не возразите против того, что современная Греция занимает в очерке мало места, между тем, имея в виду послевоенные события в этой стране и ее нынешнее положение это больше всего интересует читателей. Размышления о древней Греции, о Византии занимают большую часть очерка, они имеют познавательный интерес, но некоторые Ваши соображения вызывают серьезные сомнения в смысле принципиальном, они могут привести к двусмысленному и просто неверному толкованию, противоречащему марксистскому пониманию исторического процесса. В частности, например, скептицизм автора, его пессимистические рассуждения о том, что «стало ли человечество взрослым». Письмо было бы очень пространным, если бы указали все места в «Размышлении», вызывающие сомнительные аналогии и ассоциации. Разумеется, это впечатление трудно исправить одним сокращением, потребуется еще работа и, главным образом, в отношении освещения политической жизни современной Греции. Время для этого, мне думается, есть.

В связи с октябрьским юбилейным номером журнала, «Размышление в Греции» могут быть опубликованы не ранее январского или февральского номеров журнала. Желательно было бы знать Ваши соображения по всем этим вопросам.

С уважением и приветом

А.Чаковский.

Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.2346. Л.9. В 1955 г. ИЭ был введен в редколлегию журнала «Иностранная литература», однако вышел из нее после отказа Чаковского печатать повесть Хемингуэя «Старик и море» по конъюнктурным соображениям (см. 2-ю главу 7-й книги ЛГЖ). В 1956–1957 гг. ИЭ напечатал в «Иностранной литературе» эссе «Индийские впечатления», «К рисункам Пабло Пикассо», «Поэзия Франсуа Вийона», «Уроки Стендаля», «Японские заметки», вызвавшие резкое недовольство ЦК КПСС. Именно этим объясняется нежелание Чаковского печатать новое эссе ИЭ, который «критики» Чаковского не принял; 12 октября Чаковский уведомил ИЭ: «К сожалению, констатирую, что мы разошлись во взглядах на Вашу статью о Греции». Эту статью под названием «Размышления на Крите» напечатал в №9-10 журнал «Культура и жизнь». Сотрудничество с «Иностранной литературой» ИЭ возобновил только в 1963 г. после ухода из нее Чаковского.

285. П.Цветеремич

<Рим,> 30.Х.1957

Дорогой и уважаемый Илья Григорьевич!

Прежде всего разрешите Вас поблагодарить за теплую, искреннюю встречу при недавнем пребывании моем в Москве. Я надолго сохраню в памяти гостеприимство Ваше и Вашей жены. Те часы, которые я провел с Вами, составляют для меня ценное и взволнованное воспоминание, одно из лучших в моей поездке в СССР, где я имел случай встретиться с такими прекрасными людьми. Я хотел было Вам раньше писать все это, но как только я вернулся в Италию, разные деловые обстоятельства овладели мною; кроме того, именно в те дни состоялась встреча поэтов[658], которая совсем меня проглотила. Я уже не был хозяином моих дней, потому что, после встречи, мне предстояло провожать по Италии одну группу советских поэтов. Можно сказать, что вообще встреча оказалась успешной, главным образом в том смысле, что она показала и открыла возможность новых дальнейших встреч, настоящего диалога между итальянской и советской литературами. У меня такое впечатление, что и большинство советских поэтов, участвовавших во встрече, было довольно своей поездкой и видит во встрече полезное дело с перспективой. Они сами Вам расскажут обо всем.

«Контемпорашка»[659] Вам очень благодарен за предоставление Вашего очерка о Бабеле[660], который появится в будущем номере, посвященном годовщине Октябрьской революции. Я его перевел целиком. К сожалению не будет рассказа Бабеля; к моей просьбе в ССП ответили, что на днях выйдет книга <Бабеля> и лучше ждать ее выхода.

На днях здесь в Италии появится роман Пастернака (к концу текущего месяца). Противно мне в этой печальной истории, что из-за того, что книга не выйдет в СССР, реакционные круги будут пытаться пользоваться ею на антисоветские цели. Я эту книгу перевел после того, что с советской стороны было заявлено о ее издании и когда не было мотива предположить обратное намерение. Во всяком случае она с полным правом принадлежит советской литературе, поскольку эта последняя является русской литературой. в современных условиях. Я думаю, что сегодня советское общество, советские читатели довольно зрелы, чтобы понять и различить и ценные и несостоятельные стороны таких произведений; если вычеркнуть из советской литературы неопубликованием, они просто приобретут фальшивую славу. Сейчас уже дело разумной и умной критики показать несостоятельные стороны и концепции таких книг; когда они все-таки живы в силу своей поэтической ценности, просто игнорировать и отрицать их не решает вопроса…

Я сейчас работаю, между прочим, над подготовлением того сборника современных советских поэтов, который Вы уже знаете. Очень полезны и ценны были мне по этому поводу Ваши советы, как и советы Мартынова и Слуцкого, с которыми я советовался, когда они были здесь. Кроме того, Общество «Италия — СССР» решило выпустить книгу, содержащую главные выступления на встрече поэтов и несколько стихотворений советских поэтов, в ней участвовавших, редакцией книги занимаюсь я.

Дорогой Илья Григорьевич! Здесь в Италии очень понравилась Ваша недавняя статья об октябрьской революции, которую опубликовала «Унита». Прошу Вас принять мой сердечный привет и искренний привет со стороны моей жены и прошу передать привет Вашей жене.

Пьетро Цветеремич.

Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.2341. Л.11.

286. С.Н.Мотовилова

Киев, 14 XII <19>57

Многоуважаемый Илья Григорьевич.

Не знаю, в Москве ли Вы и застанет ли Вас мое письмо. Я пишу приблизительно так, как бросают бутылку в море. Может быть, из этого что-нибудь выйдет.

Вероятно, во время фестиваля[661] Вы познакомились с итальянским переводчиком Виктором Страдой?[662] Он когда-то мне писал, что Вы дали хороший отзыв о его статьях по русской литературе в «Contemporaneo» и был очень горд этим. В прошлом году он окончил философский факультет Миланского университета и хотел приехать дальше учиться к нам. Его приняли в аспирантуру Московского университета. Хлопотали о нем профессор Банфи, бывший председатель общества СССР-Италия, итальянский сенатор. К сожалению, Банфи умер. Наше московское университетское начальство советовало Страде после фестиваля остаться в Москве. Но он поехал домой проститься с родителями и вот застрял там. 11/2 месяца ему не выдавали итальянской визы, а теперь 2 месяца не выдают нашей визы. Все у нас говорят о контактах, об обмене студентами, а как доходит до дела до выдачи визы, так вот начинается такая волокита. Я знаю, что за ужас получение заграничного паспорта в нашем иностотделе. Моя мать 3 раза ездила за границу при советской власти. Я думала, что теперь это лучше. И главное, человек уже зачислен в аспирантуру и из-за какой-то волокиты застрял.

Не мог ли ректор Московского университета запросить наше посольство в Риме, почему задерживают эту визу. Вы так часто бываете за границей, что что-то понимаете в этих делах с визами.

Вкладываю письмо Страды мне, которое получила на днях.

Страду, вероятно, знают многие наши писатели. Мне говорили, что он здесь подружился со Слуцким во время фестиваля. Затем он их видел там всех (т. е. наших, посланных в Италию поэтов[663]). Неужели никто не может ему помочь поскорее приехать в Москву?

Извините за беспокойство.

С.Мотовилова.

Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1942. Л.1–2. Софья Николаевна Мотовилова (1881–1966) — литератор, сестра матери писателя В.П.Некрасова.

1958

287. Л.Арагон

Париж, 7 января 1958

Дорогой Друг,

Если «Леттр франсез» идут до Вас не слишком долго, то Вы уже видели, какое применение я нашел фотографии одной из страниц Стендаля, обнаруженных госпожой Кочетковой.

Думаю, что факт публикации фотографии в «Леттр франсез», а также идентификация и комментирование страницы самым крупным французским специалистом по Стендалю господином Мартино[664] способны оказать нашей корреспондентке моральную поддержку, в которой она нуждалась.

Мне же эта публикация принесла письма двух основных стендалеведов: одно — господина В. дель Литто, профессора филологического факультета в Гренобле и библиографа Стендаля, другое — господина Ива Дюпарка, из Лиона, автора «В русле Стендаля» и исследования «Синьор Лизимако, заведующий канцелярией Стендаля»; он также «прочитал» драгоценный экземпляр «Записок туриста», одного из первых изданий этого произведения и т. д. и т. п.; оба — специалисты, наиболее сведущие в чтении рукописей Стендаля. Оба попросили у меня копии этой страницы, чтобы попытаться прочитать ее еще лучше, чем это сделал господин Мартино. (Замечания господина Ива Дюпарка, приславшего мне два письма, показались мне очень любопытными.)

С другой стороны, господин Мартино любезно предложил прочитать для госпожи Кочетковой весь текст, если она согласна прислать ему все фотографии (самые лучшие отпечатки, если возможно) с ее расшифровкой, а также подтвердить ей, что такого рода работа и помощь со стороны такого человека, как Мартино, представляют собой любезность (не лишенную любопытства), и можно не сомневаться, что никакого использования этой расшифровки и в целом открытия госпожи Кочетковой не предполагается. С его стороны это чисто дружеское предложение, и что очень ценно для нее, он пришлет ей свое прочтение текста. Действительно, я не думаю, что госпожа Кочеткова, да и никто другой в мире, смог бы прочитать полноценно автограф Стендаля, не сравнивая свое прочтение с чтением других стендалеведов, особенно из-за иноязычных слов, используемых Стенадлем в тексте, из-за фантастической орфографии и аллюзий, требующих не только досконального знания произведений Стендаля и его эпохи, но также всего богатства, большей частью не опубликованных заметок на полях и записей, по изучению которых стендалеведами проделана огромная работа, но даже и они не могут быть полностью уверены в результатах своего чтения.

Скажите госпоже Кочетковой, что работа останется в тайне до момента публикации, в первую очередь ею самой, и что ей нечего опасаться в этом смысле; предложение ей сделано только из желания помочь и с радостной мыслью, что Стендаль в СССР является объектом подобных исследований.

Думаю, дорогой друг, что времена меняются и впечатление, которое произвела на Вас, а также на меня статья «Точки над i»[665], превзойдено в настоящий момент самой жизнью. Признаюсь Вам, я действительно все меньше читаю «Литгазету», она, кажется мне, к тому же плохо делается, если оставаться в рамках вежливости. Мне нечего больше добавить о моей несчастной любви к Советскому Союзу. Может быть, скоро увидимся.

Тысяча и один дружеский привет вам обоим от Эльзы[666] и меня.

Луи.

Впервые — ДП. С.676, 678. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1224. Л.2–3. Но протяжении десятилетий отношения ИЭ и Арагона имели разные оттенки, наиболее близкими они стали в послесталинское время. Ответ на письмо ИЭ от 15 ноября 1957 г. (см. П2, №399), связанное с обнаружением Т.В.Кочетковой в Национальной Библиотеке Литвы рукописи Стендаля.

288. А. Моравиа

<Рим,> 13 февраля 1958 via della’Oca 27 Roma

Дорогой Эренбург, я не знал ничего о переводе моего романа в СССР и я очень рад, что он выйдет с Вашим предисловием[667]. Это хорошие новости.

Я понимаю Ваше недоумение по поводу интервью в «Контемпоранео»[668]. Вы правы: роман прежде всего описание насилия, которое испытал итальянский народ во время последней войны. Но, когда я сказал, что мой роман посвящен Сопротивлению, я хотел подчеркнуть, что эта книга является объективным рассказом о страданиях и нищете, породивших Сопротивление. Другими словами, сопротивление в Италии и других странах родилось как реакция на насилие. В этом романе я не мог описать сопротивление этой части Италии точно, потому что в этой части Италии «маки» не успел образоваться. Он описывает страдания итальянского народа во время фашистского и нацистского давления. Вот почему я считаю, что эта книга отражает сопротивление итальянского народа.

Во всяком случае, не считайтесь с интервью и напишите, что хотите.

Надеюсь увидеть Вас скоро, потому что я хотел бы снова приехать в СССР — в Ленинград, который я плохо видел и в Среднюю Азию.

Во всех случаях спасибо за предисловие. Я хотел бы его прочитать. Пришлите мне перевод — буду Вам очень благодарен.

Дружески Ваш Альберто Моравиа.


Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1930. Л.1–2. Альберто Моравиа (1907–1990) — итальянский писатель.

289. А.С.Эфрон

<Москва,> 3 июля 1958

Дорогой Илья Григорьевич! Опять прошу Вашего совета: ЦК ответил… по прямому проводу в Тарусу, через ошеломленного секретаря райкома, что: помещать письмо протеста в газете считают нецелесообразным, т. к. это придаст слишком большое значение выходу этой книги там[669]; рекомендуют мне протестовать лично, написать в Базель (где часть маминого архива) и в мюнхенское издательство. Причем в разговоре с секретарем выяснилось, что неплохо бы попытаться получить Базельский архив сюда. Вот я и не знаю, как, собственно говоря, протестовать? Нужно найти какой-то правильный тон по отношению к Базелю, где хранятся рукописи: разозлишь их, так они и всю обойму выпустят, к<отор>ая находится у них на хранении! Архив они вряд ли отдадут, но попытаться, по-моему, можно и нужно. Главное, чего не знаю: это: распространяются ли мои наследственные права на заграницу? Если да, то разговор простой, и всё это можно поручить юристу, а если нет, то, пожалуй, протестовать нужно с осторожностью.

Теперь относительно Мюнхена, т. е. издательства, выпустившего «Лебединый стан»: издательства, как такового, видимо, нет, а писать нужно составителям книги; в Калифорнию. Тут уж можно, по-моему, ругаться. Мне думается так: в Базель послать запрос

1) На каких условиях был оставлен Цветаевой на хранение базельской универс<итетской> библиотеке этот самый архив?

2) Есть ли личные указания Цветаевой о том, что библиотека имеет право издавать находящиеся там ее рукописи, и поручать это посторонним, не имеющим отношения к Цветаевой лицам?

3) На каком основании базельский университет нарушил принципиальную волю Цветаевой, никогда не хотевшей обнародовать «Лебединый стан»?

4) На каком основании унив<ерси>тет поручил или разрешил обнародование «Лебединого стана» именно г. Иваску[670], проявившему поразительную наглость и развязность в выборе выдержек из маминых писем, опубликованных им в Гарвардском «Русском Архиве» и поразительное невежество в своих к ним комментариях?

И закончить тем, что я, дочь Цветаевой и единственная наследница, протестую против того, что, вопреки воле моей матери, стихи ее используются как оружие политической борьбы, в то время как хранение своего архива она доверила Швейцарии, как нейтральной державе в уже развязавшейся тогда второй мировой войне, именно во избежание того, чтобы произведения ее, носящие определенную окраску, не были бы использованы кем-н<и>б<удь> во зло.

Также нужно будет спросить, чту именно оставлено мамой там на хранение.

Вести же разговор о передаче мне архива можно будет только тогда, когда я выясню, распространяются ли мои наследственные права на заграницу? Если, по всему вероятию, нет, то так просто они не отдадут. Если бы еще я имела возможность поехать туда сама, то «укалякала» бы, м.б.! Но такой возможности нет.

Насчет же Мюнхена или Калифорнии, то тут, по-моему, можно написать и издателю и составителю письмо протеста, в к<отор>ом, в частности, указать и на все погрешности и на все невежество комментариев и статьи Иваска, помимо самой сути дела.

И, собственно говоря, все это вместе взятое ничего не даст, кроме того, что Иваск и К° узнают, что книга попала в СССР, что им, собственно, и требуется.

Так ли я собираюсь действовать, или не так? У Вас будет <Б.А.>Слуцкий, Вы ему скажите, что Вы думаете по этому поводу, а он мне передаст через Наташу[671], т. к. я сегодня уезжаю опять в Тарусу.

Главное, что Наташа не нашла «Лебед<иный> стан», и у меня нет ни имен, ни адресов!

Милый Илья Григорьевич, если Вы поедете куда-нибудь, где эту книжку можно купить в магазине, купите ее для меня, пожалуйста. У меня нет этих стихов, за исключением 2–3. Вадиму Морковину[672], к<отор>ый писал Вам, чтобы разыскать меня и что-то сообщить насчет маминого лит. наследия, я написала и надеюсь с ним встретиться. Ведь мама оставляла какой-то свой архив и в Чехословакии, м.б., хоть это удастся выцарапать?

Простите, что время от времени время у Вас отрываю, но — кому повем?

Роман Пастернака вышел у Галлимара[673]. Я придумала штуку, к<отор>ая мне самой кажется смешной — не знаю, рассмешит ли Вас? «Эренбург, Цветаева, Слуцкий и примкнувший к ним Стендаль»[674].

А впрочем это, пожалуй, не смешно, но зато в духе времени.

Крепко обнимаю Вас и за все благодарю. Целую Любовь Михайловну.

Ваша Аля.

Впервые. Подлинник — собрание составителя.

290. А.Моравиа

<Рим,> 5 июля <1958>

Мой дорогой Эренбург, я получил Ваше письмо по поводу Бабеля[675]. Я бы хотел написать об этом крупном русском писателе, но, к сожалению, у меня нет времени прочитать его книги. Я читал Бабеля 30 лет назад и совершенно все забыл.

Кроме этого, не все книжки перевели на итальянский и французский языки.

И, наконец, по поводу Бабеля надо написать длинное выступление о литературе времен Сталина, но это было бы слишком длинно.

Заранее прошу прощения и надеюсь Вас скоро увидеть.

Дружески Ваш Альберто Моравиа.

Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1930. Л.3.

290а. Дж. Неру

Нью-Дели, 31 августа 1958

Дорогой мистер Эренбург,

Это было очень хорошо с Вашей стороны написать мне и прислать отчет о Вашей речи на Стокгольмском конгрессе[676]. Я прочел эту речь, и, если можно так сказать, я согласен с Вашим подходом к этому вопросу. Я особенно рад отметить, что Вы подчеркнули: споры и взаимные обвинения не служат делу мира.

Я сохраняю живое и милое воспоминание о беседе, которую мы имели, когда Вы так любезно нанесли к нам визит[677].

С самыми добрыми пожеланиями

Искренне Ваш

Джавахарлал Неру.

Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1964. Л.1. Джавахарлал Неру (1889–1964) — первый премьер-министр Индии; воспоминания ИЭ о Неру написаны для сборника «Наследство Неру (дань памяти)» (см. «The legasy of Nehru». N.Y. 1965. P. 53–56), по-русски не публиковались.

291. Н.А.Удальцова

Москва, 3.10.1958

Глубокоуважаемые Любовь Михайловна и Илья Григорьевич,

чрезвычайно жалею, что до сих пор не побывала у Вас. Вот уже вторая неделя как навалилась новая беда — серьезно разболелась больная нога и еле брожу. 5 октября открывается наша групповая выставка[678] и ничего не знаю, сколько работ взято и все ли, какие я просила выставить, повешены. На мое счастье мой сын проявил достойную энергию и по слухам, кажется, неплохо. Обидно, что на открытии я не могу быть. Билеты я не получила, но на московский Ваш адрес они послали.

Я дней десять тому назад посылала к вам домработницу, но она испугалась собаки, надеюсь новый посланный будет храбрей.

Я представляю себе горе Ильи Григорьевича и его волнение в связи с событиями во Франции[679].

Примите мое глубокое уважение

Н.Удальцова.

Впервые. Подлинник — ГМИИ им. Пушкина. Ф.41. Оп.1. Д.1. Л.68. Надежда Андреевна Удальцова (1886–1961) — художница.

292. Е.Г.Полонская

Ленинград, 26 XII <19>58

Дорогой Илья,

Очень рада твоей книге[680], рада втройне. Потому что она вышла в свет, потому, что получила ее от тебя и теперь буду читать. С удовольствием перечла некоторые твои переводы Дю Белле[681], которые давно знаю и люблю «Счастлив, кто уподобясь Одиссею».

Странно, что в течение всего декабря я порывалась написать тебе, придравшись хотя бы к дате твоего рождения. Но не могла, не хватило сил, болею, превратилась в долгоиграющую пластинку.

Желаю тебе, дорогой, доброго здоровья, здорового сна и только приятных встреч. Видишь, какое новогодне-елочное пожелание.

Когда прочту книгу, напишу. Между прочим, в связи с «Уроками Стендаля»[682] расскажу, если встретимся, любопытный эпизод.

Не собираешься ли ты в Ленинград? Знаю, что его не любишь, но все же это не Лажечников «Ледяной дом»[683], где тебя возьмут да усыпят на шутихе. Не читала с детских лет, а теперь почему-то вспомнила. Прочла только Эльзу Триоле «Незваные гости». Неправильно передано заглавие, но повесть неожиданно интересна. Она многому у тебя научилась, умная женщина. А про любовь она и сама умела. Прости меня за болтовню. Это я по болезни. Напиши о своем здоровье.

Твоя Лиза.

Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.2055. Л.11-12.

1959

293. М.Шагал

Париж, 12 января 1959

Любезный Илья Григорьевич — надеюсь Вы здоровы. Вы и Ваша семья. Я позволяю себе Вам написать. Вы мне однажды сказали и даже послали снимок картины «автопортрет» мой находящийся в Вашей коллекции. Директора музеев Гамбурга, Мюнхена и «Musee des arts decoratif's» (в Pavil<l>ion Marsak в Лувре), которые устраивают мои выставки, ищут мои старые картины для этих выставок. Эти выставки устраиваются под эгидой «Unesco» вероятно, в связи с моим возрастом и 50-летием работы с 1908. Я Вас хотел бы просить, если можете одолжить Вашу картину для этих выставок или хотя бы для Paris. Если Вы согласитесь — директора Вам пришлют официальное письмо и все гарантии. Я кстати сам тоже буду рад его (портрет) увидеть, чтобы решить его дату (до 1911 или после 1914)… Между прочим, один московский частный коллекционер[684] получил разрешение послать и выставить свою коллекцию м